# Инженер фон Сатанас

Брайан Майкл Стэблфорд

Содержание


Титульный лист


Содержание


Введение


Альберт Робида: Война в двадцатом веке (1883)


Альберт Робида: Война в двадцатом веке (1887)


Альберт Робида: ИНЖЕНЕР ФОН САТАНАС


Часть первая: Война наук


Часть вторая: Эпоха Берроуза


Адриан Бертран: Дождь, который застал Кандида врасплох в его саду


Луи Бодри де Сонье: Как Париж был разрушен за шесть часов в Пасхальное воскресенье, 20 апреля 1924 года


Примечания


Коллекция французской научной фантастики и фэнтези


Авторские права


Инженер фон Сатанас


автор :


Альберт Робида


переведено, прокомментировано и представлено


Брайан Стейблфорд


Книга для прессы в Черном пальто


Содержание


Введение 4


Альберт Робида: Война в двадцатом веке (1883) 15


Альберт Робида: Война в двадцатом веке (1887) 31


Альберт Робида: ИНЖЕНЕР ФОН САТАНАС 50


Часть первая: Научная война 61


Часть вторая: Эпоха Берроуза 139


Adrien Bertrand: Дождь, который застал Кандида врасплох в его Саду 225


Louis Baudry de Saunier: Как Париж был разрушен за шесть часов в Пасхальное воскресенье, 20 апреля 1924 года 280


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ 329


Введение


"Инженер фон Сатанас" Альберта Робиды (1848-1926), переведенный здесь как "Инженер фон Сатанас", был первоначально опубликован в Париже издательством La Renaissance du Livre с датой авторского права 1919 года. В каком-то смысле это радикальный разрыв с серией романистических образов 20-го века, которые автор публиковал ранее, но есть и другой смысл, в котором это завершает своеобразную трилогию, представленную двумя самыми короткими статьями из предыдущей серии, обе озаглавлены “La Guerre au vingtième siècle”, и обе переведены здесь, в качестве введения к настоящему тексту, как “Война в двадцатом веке”.


Первая из двух версий “Войны во время войны”, опубликованная Робидой, появилась в номере журнала, который он редактировал, La Caricature от 27 октября 1883 года. Вторая версия, сопровождавшаяся другим набором иллюстраций, была опубликована в виде книги Жоржа Деко в 1887 году; факсимиле этого издания было выпущено в 1991 году Жюлем Талландье, который унаследовал адрес, по которому работал Деко. Включение этих двух историй сюда в качестве предисловия к Инженер фон Сатанас иллюстрирует происхождение некоторых идей, которые он переработал в последнем тексте, и то, каким образом, хотя детали его ожиданий были лишь слегка изменены, чтобы учесть инновации предыдущих тридцати лет, его отношение к рассматриваемым перспективам изменилось настолько, что тон ироничной черной комедии сменился тоном яростной критики.


Я также включил два рассказа, написанные другими руками, в качестве приложений к роману Робиды, оба из которых иллюстрируют схожие реакции воображения на Великую войну и которые имеют заметное сходство с работами Робиды, несмотря на очень значительные различия в методе повествования. первый из них, “О дожде, который превзошел Кандида в саду и приключениях среди людей” поэта Адриана Бертрана (1888-1917), переведенный здесь как “Дождь, который застал Кандида врасплох в его саду” [опуская “и беседу, которую он имел с разными людьми”], появился в сборнике из четырех рассказов, все написанных при смерти автора, под названием "Оранжерея в саду Кандида, философские романы". [Буря над садом Кандида; философские романы], опубликованная Кальман-Леви в 1917 году. Второй, Комментарий Paris a été détruit en six heures от 20 авриля 1924 г. журналиста Луи Бодри де Сонье (1865-1938), переведенный здесь как “Как Париж был разрушен за шесть часов” [опуская “в пасхальное воскресенье, 24 апреля 1924 г.”], первоначально был опубликован Эрнестом Фламмарионом в виде брошюры в 1924 году.


Истории 1883 и 1887 годов о войне 20 века были не первыми подобными изображениями, созданными Альбертом Робидой. In the course of his long chronicle of the Voyages très extraordinaires de Saturnin Farandoul dans les 5 ou 6 parties du monde et dans tous les pays connus et meme inconnus de M. Jules Verne (1879)1, каждая из пяти частей которого начинается с того места, где закончился один из романов Жюля Верна, в интересах пародийного преувеличения, Сатурнин Фарандул и Филеас Фогг оказываются по разные стороны баррикад в ожесточенной войне, которая ведется в Америке между Севером и Югом разобщенных штатов Никарагуа, в которой тяжелобронированные “локомотивы войны” (т.е., гигантские танки) устанавливают устрашающие заряды, гигантские пушки запускают беспрецедентно мощные снаряды, “подводная кавалерия” совершает дерзкий рейд с целью захвата трансатлантического кабеля, а бомбы с хлороформом играют решающую роль, прежде чем произойдет кульминационная битва между двумя флотами боевых аэростатов.


Многие из этих образов снова появляются в версии “Войны во время второй мировой” 1883 года, действие которой в основном происходит в Африке, отчасти как шутка о потенциальном будущем колоний, которые станут независимыми “молодыми нациями”, а отчасти для того, чтобы дистанцироваться от кровавой бойни в Европе. Действие происходит в 1875 году, через двадцать пять лет после основного действия, которое Робида развил в своем масштабном сатирическом рассказе о Победном сикле (1883), который был опубликован, когда рассказ в Карикатура была опубликована и широко рекламировалась в последующих выпусках периодического издания, поэтому она не могла нарушить воображаемую историю романа, но, тем не менее, оставляет описанное в нем общество нетронутым. Цифры потерь, приведенные в рассказе, ужасны, но ни в коем случае не разрушительны для мира и затрагивают только “молодые” нации — кору, а не сердцевину предполагаемой мировой цивилизации.


К сожалению, отчет об австрало-мозамбикской войне 1975 года является неполным из-за очень строгих ограничений по объему Карикатуры, в которой только четыре страницы могли быть посвящены в основном тексту, и даже на каждой из них было по две-три иллюстрации в дополнение к тем, которые включены в специальный раздел с иллюстрациями. Более поздние этапы рассказа радикально сокращены, либо вырезаны из более длинного текста, чтобы уместить его по размеру, либо, что более вероятно, написаны во время набора текста, под огромным давлением быстро сокращающегося доступного пространства. Эта история, несомненно, была бы лучше, если бы у Робиды было больше возможностей для ее разработки, и, возможно, в ней было бы еще больше спекулятивных материалов. Однако четыре года спустя, когда появилась вторая версия "Войны во время второй мировой" в формате, который был гораздо более щедрым с точки зрения доступного пространства, автор решил заполнить дополнительное пространство более продуманными иллюстрациями; текст всего на тысячу слов длиннее текста предыдущего рассказа, хотя он занимает сорок две страницы, а заключение лишь немного менее сокращено.


Действие второй версии происходит в основном в Европе и конкретно датировано 1945 годом, на пять лет раньше основного действия "Королевской ночи", но в ней также стараются не нарушать историю непрерывного прогресса, изложенную в окончательном романе. Все изображения механической и химической войны, представленные в более ранней версии, снова задействованы, но есть также ключевое дополнение в виде "Наступательного медицинского корпуса”, посвященного биологической войне, а также менее удачное добавление военных медиумов, использующих месмерическую “жидкость".” Однако, как и все другие устройства, Наступательный медицинский корпус используется в фарсовом духе, несмотря на приписываемые ему разрушительно смертоносные эффекты, и список болезней, разработанных в качестве оружия Наступательным медицинским корпусом из рассказа, интересно контрастирует с более отвратительным списком, приписываемым Наступательному медицинскому корпусу из рассказа. L’Ingénieur von Satanas. Рассказ 1887 года также изменяет повествовательную стратегию версии 1883 года, сокращая повествовательную дистанцию между рассказчиком и читателем за счет того, что его повествовательная точка зрения более близка сознанию героя.


Наступательный медицинский корпус снова появился, в второстепенной роли, в сиквеле Робиды "Победный час, электрическая жизнь" (1892)2, герой которого - резервист химической артиллерии, призванный по ходу сюжета для участия в сложных учебных маневрах, имитирующих гипотетическое вторжение, в то время как его отец - промышленник, фабрика которого работает над новыми разработками в области вооружения болезней. В описании гипотетической битвы, представленной в сюжете, тактике развертывания химической и биологической войны уделяется гораздо больше внимания, чем в двух коротких рассказах, но тот факт, что битва и ее гипотетические цифры потерь нереальны, значительно приглушает воображаемый ужас и не мешает излишне суматошному комедийному сюжету, основными сатирическими объектами которого являются чрезмерно напряженный темп и чрезмерное усложнение технологической цивилизации.


Вражеская нация, с которой Франция вступает в войну, в версии 1887 года La Guerre au vingtième siècle тщательно не названа, хотя описание пересечения границы между ними не оставляет сомнений в том, что это Германия — дипломатия, которая сильно контрастирует с L'Ingénieur von Satanas, написанная сразу после четырех лет Великой войны и, по понятным причинам, изобилующая гневными антинемецкими тирадами. Однако принципиальное отличие более ранних текстов от более поздних заключается не во внезапном расцвете культуры обвинения, а в замене относительно легкого фарсового тона глубокой и искренне озлобленной мрачностью — сдвигу, которому в значительной степени способствует дальнейшее сокращение дистанции повествования, использование повествовательной стратегии, которая переносит читателя в сознание рассказчика от первого лица, чтобы подслушать его мысли и сны, а также следить за развитием его осознания ситуации, с которой он столкнулся в Европе в 1929 году., после пятнадцатилетнего отсутствия оказался в непосредственной близости от Северного полюса. Действительно, повествовательная дистанция становится настолько тесной, что временная точка зрения повествующего голоса часто путается.


Однако самое интересное в сдвиге между описаниями войн двадцатого века 1887 и 1919 годов заключается в том, что он не был вызван каким-либо новым осознанием военных возможностей; хотя в романе танк назван танком, а не “локомотивом войны“, и ”десантные коммандос" представлены летательными аппаратами тяжелее воздуха вместо миниатюрных дирижаблей повышенной проходимости, в военной технологии изображения войны 1929 года нет ничего такого, чего не было в более ранних изображениях войны автора в 1975 и 1945 годах. Что кардинально изменилось в результате опыта реальной войны 1914-18 годов, так это осознание Робидой того, что он был более точен в своих прогнозах, чем предполагал, и гораздо больше, чем хотел предполагать.


Теперь у нас есть привилегия оглянуться назад с точки зрения, значительно выходящей за рамки любой из дат, приведенных в отчетах Робиды о гипотетических войнах и цивилизации двадцатого века, и мы можем видеть, что в том, что касается событий, его оценка как пророка равна нулю, точно такая же, как у любого другого пророка на протяжении истории (за исключением, конечно, того, кто делал “пророчества” постфактум и фальсифицировал даты). Если, однако, мы рассмотрим тревоги, а не реальные события, мы увидим, что Робида действительно был очень замечательным и дальновидным пророком, не только потому, что он предвосхитил опасения по поводу химической и биологической войны в 1880-х годах, но и потому, что он предвосхитил в 1919 году опасения, которым суждено было стать центральными в британском научном романе 1930-х годов и важной подсхеме американской научной фантастики 1950-х годов. В этом отношении, Инженер фон Сатанас, который не очень любили в то время, потому что читать его было крайне неудобно в 1919 году, и который после этого был почти забыт, определенно является классикой футуристической фантастики, на десять или тридцать лет “опередившей свое время” — в зависимости от того, пользуемся ли мы британскими или американскими единицами измерения, — и чье “время” еще не закончилось, потому что угроза, которую он описывает, все еще существует и по-прежнему служит важным двигателем тревоги.


На самом деле, британские писатели не замедлили воспринять откровения Великой войны, и "Люди на руинах" Эдварда Шенкса (1920) и "Теодор Сэвидж" Сисели Гамильтон (1922) создали схожие образы в течение пары лет после написания текста Робидой. Затем на протяжении 1920-х годов постоянно появлялся поток подобных работ, пока бум подобных текстов в 1930-х годах не превратил рассматриваемую образность в доминирующую ноту научной романтики того десятилетия. Этот промежуточный период был вызван тем фактом, что ожидание Робидой возрождения немецкого милитаризма в реальном мире было отложено до тех пор, пока Адольф Гитлер не сделал угрозу болезненно очевидной. Однако, оглядываясь назад, мы можем видеть, что, хотя график Робиды был неточным, его убеждение в том, что перемирие 1918 года вообще не положило конец Великой войне, а лишь отложило ее возобновление, было в корне правильным.


Рассмотрение этого факта также помогает объяснить одно из фундаментальных различий между французским жанром roman scientifique, британским жанром научной романтики и американским жанром, первоначально называвшимся “scientifiction”, а впоследствии переименованным в научную фантастику. Долгое время США были невосприимчивы к тревогам, преобладающим в европейских разновидностях спекулятивной фантастики, потому что Атлантический и Тихий океаны, казалось, помещали их далеко за пределы досягаемости видов бомбардировки насыщением, которые могли уничтожить цивилизацию. Такого рода беспокойство вызвало лишь очень слабые отголоски в американской научной фантастике доминирующей ноты британской научной романтики 1930-х годов, тем самым раскрепостив научно-фантастическое воображение, позволившее видеть будущее в основном в терминах новой фазы американского колониализма, которая заменит некогда Дикий Запад, ныне полностью одомашненный, “последней границей” космоса.


По этой причине, в то время как апокалиптическая война будущего была доминирующей нотой британского научного романа в период между двумя мировыми войнами, она играла столь незначительную роль в американской научной фантастике, что даже когда США раскрыли супероружие, которое сделало их уязвимыми к уничтожению в 1945 году, тревогам, вызванным этим открытием, предстояло пройти такой долгий путь, что лишь постепенно, в течение следующих сорока лет, тревога взяла верх над безудержным оптимизмом в американской футуристической фантастике, которая тем временем превратилась в, колонизировал европейские литературные рынки настолько успешно, что французская и британская научная фантастика тем временем подавила, обогнала и вытеснила местные традиции, хотя всегда сохраняла гораздо более заметный паникерский оттенок.


В рамках этой исторической модели "Инженер фон Сатанас" является если не ключевой работой, то, по крайней мере, работой, которая вывесила очень важный флаг открытия, обозначив магнитный полюс, к которому должны были направиться многие будущие путешественники с богатым воображением. Поскольку он был первым, кто достиг этого полюса, в нем есть определенные элементы наивности, но он также показывает определенные элементы грубой боли, которую можно было притупить только повторением и повторным посещением. Они поразительны как с точки зрения подробного описания обстоятельств, в которых живут выжившие в холокосте, так и в заключении романа, не столько в характере бога из машины, который придает сюжету ощущение финала, сколько в истинной, незарегистрированной кульминации, которая тщательно оставлена за пределами конца текста. Это преднамеренное исключение, которое может показаться извращенным некоторым читателям, было отчасти рассчитано на то, чтобы сделать грандиозность “окончательного решения” проблемы “пруссачества” более заметной с помощью внушения, чем это могло бы быть с помощью иллюстрации, а отчасти для того, чтобы, несмотря на ужасающие цифры потерь, подразумеваемые в рассказе, фактически описанный в нем счет смертей оставался в высшей степени добросовестным и несколько надуманным нулем.


Как отмечалось выше, основная причина включения еще двух рассказов в настоящий том - проиллюстрировать другие реакции французских писателей на Великую войну с близкого расстояния, которые сочли художественную литературу подходящим средством для драматизации своих тревог. Адриан Бертран был одной из первых жертв войны, в которой он вызвался сражаться добровольцем, как только вторглись немцы, хотя он был убежденным пацифистом, который в течение нескольких лет активно продвигал это дело в качестве журналиста. Сразу после беглой начальной подготовки он отправился на передовую, где два месяца спустя, в октябре 1914 года, осколки разорвавшегося снаряда пробили ему грудную клетку и повредили легкие. Травма была смертельной, и не было никакой перспективы на выздоровление, но ее летальные последствия не были быстрыми, и ему потребовалось чуть больше трех лет, чтобы умереть, все это время будучи прикованным к постели. Как поэт и журналист по призванию, он, естественно, использовал этот период агонии, чтобы писать, и в 1916 году получил Гонкуровскую премию за свой единственный роман Аппель дю Соль, в котором описывается ужасный опыт группы солдат в первые месяцы войны. После этого он писал только короткие рассказы, вероятно, потому, что не был уверен, что сможет закончить какую-либо длительную работу, которую начал.


Рассказ, приведенный здесь, является самым длинным из четырех, которые он завершил, и, безусловно, самым масштабным по своему методу и амбициям. Философский конт в самом сердце вольтеровской традиции, он знакомит героя "Аппель дю Соль", воссозданного бессмертным после его смерти от ран, полученных в бою, с группой других бессмертных — архетипических литературных персонажей, а не реальных исторических личностей, — чтобы они могли обсудить значение войны для человечества в целом и Великой войны в частности. Если аргумент кажется немного слабоватым и местами сокращенным, это, безусловно, простительно и понятно, но история ни в коем случае не является произведением, замечательным только тем, что оно вообще было сделано; сделано хорошо, с большим количеством красного мяса для умственного питания, а его беседы дают интересное сюрреалистическое сравнение с образцовыми беседами на ту же тему, которые рассказчик Робиды ведет с доктором Робидой. Кристиансен и Джоллимей.


Как и Адриан Бертран, Луи Бодри де Сонье был журналистом, но в то время как Бертран был социалистом и пацифистом, чьи труды были в первую очередь политическими, хотя они ясно отражали тот факт, что он был еще и поэтом, карьера Бодри де Сонье была сформирована его страстью к велосипеду, и он стал плодовитым писателем о быстром развитии этой технологии и связанного с ней спорта в начале 1890-х годов. С этого момента был сделан очень короткий шаг к отслеживанию развития автомобильной техники и связанного с ней вида спорта, а с этого момента - к авиации и развитию полетов как новаторского и спортивного направления. Во время Великой войны он расширил свое увлечение артиллерийской техникой и беспроводными технологиями, а затем такими темами, как различные потенциальные применения электричества и алюминия, оставаясь таким образом одним из ведущих популяризаторов новых технологий своей эпохи. Он написал только одно художественное произведение, которое возникло, как Инженер фонСатанас, исходя из убеждения, что перемирие 1918 года на самом деле не положило конец войне, а просто отложило ее продолжение, аналогично с дополнительным убеждением, что когда оно возобновится, оно приведет к еще более разрушительным последствиям.


Однако самым интересным элементом истории Бодри де Сонье является не то, что у нее общего с историей Робиды, а разительный контраст в ее методе повествования, который далек от того, чтобы смотреть на “пруссачество” с ужасающей дистанции, а использует стратегию взгляда, не менее неодобрительного, на него изнутри. Как и Робида, Бодри де Сонье стремится создать поразительный образ символического “инженера фон Сатанас", но пытается сделать его еще более поразительным, позволив ему рассказать свою собственную историю в долгом дьявольском злорадстве. С точки зрения его национальности, конечно, эта цифра безнадежно устарела, но с точки зрения его профессии, он все еще очень жив как пугало, и такой же страшный, как всегда, в наши дни он “инженер-генетик”, прикрепленный к Наступательному Медицинскому корпусу, а не авиатор, каким его назначил Бодри де Сонье, но фундаментальный принцип остается тем же, и версиям доктора Кристиансена Робиды двадцатого века вообще не нужно изменять фундаментальный аргумент доброго доктора относительно “этой шлюшьей науки".


Конечно, в отличие от рассказчика Робиды, современные читатели вряд ли так легко согласятся с точкой зрения доктора Кристиансена; столетие, прошедшее после Великой войны, сделало нас, несмотря на наши тревоги, несколько более самодовольными, чем Робида или Бодри де Сонье считали нужным быть сразу после нее. Мы гораздо более склонны встать на сторону доблестных мертвых, но бессмертных героев истории Адриана Бертрана, преисполненных надежды, что жизнь может продолжаться и что символический сад Кандида может быть пересажен, если только мы все сможем внести свой вклад, подобно мистеру Пиквику, Фаусту и Ахиллесу. В конце концов, альтернативы нет. Однако, где бы мы ни находились в интеллектуальном плане, нет сомнений в сохраняющейся актуальности в двадцать первом веке пяти текстов этого тома. Их сопоставление синергетически повышает эту значимость. С точки зрения их тревог, они опередили свое время, но с точки зрения побуждения к размышлениям они стали только более актуальными.


Этот перевод L'Engénieur von Satanas был сделан с фотокопии издания Renaissance du Livre, сделанной Жан-Марком Лоффисье с копии книги, предоставленной Марком Мадуро. Я очень благодарен им обоим за то, что они позволили мне перевести чрезвычайно редкий текст, представляющий особый интерес.


Перевод “Войны во время второй мировой войны” 1883 года был сделан с копии номера La Caricature от 27 октября 1883 года, размещенной на веб-сайте Gallica Национальной библиотеки.


Перевод версии 1887 года был сделан с копии переиздания книги Талландье 1991 года. Перевод “О том, как превзойти Кандидата в саду для сыновей и дочерей” был сделан по копии издания Кальманн-Леви " Цветник в саду Кандида, философские романы", предоставленного Университетом Торонто в цифровую библиотеку интернет-архива по адресу: archive.org.


Перевод Comment Paris a été détruit en six heures от 20 авриля 1924 года (журнал о пикетах) был сделан с копии издания Фламмариона, воспроизведенного на галлике.


Брайан Стейблфорд


Альберт Робида: Война в двадцатом веке (1883)


Австрало-мозамбикский конфликт


События и химические операции войны


Наступила новая эра. Старый установленный порядок вещей рухнул одновременно с античной госпожой мира. Европа, опустошенная военной манией своего населения, позволила скипетру мира выскользнуть из ее дряхлых рук, и энергичные и здоровые народы молодых континентов готовятся подхватить его.


Борьба сегодня ведется между молодой Африкой, переполненной жизненными силами, буйной молодостью, и юной Австралией.


Америка, дочь Европы, как Европа была дочерью великой прародительницы Азии, стареет и с этого момента исключена из списков; будущее принадлежит нациям, образованным обширными территориями Австралии или почти девственными землями великой Африки, смеси сотен разнообразных рас, недавно переплавленной, так сказать, в горниле природы.


Африка и Австралия пришли, взявшись за руки, чтобы оспорить скипетр мира, в первом столкновении, которое всколыхнуло африканский континент от мыса Доброй Надежды до озер Ньянза и Танганьика, залив кровью берега Мозамбика, волны Индийского моря и облака, несущиеся над мозамбикскими и австралийскими равнинами.


Это точное изложение ужасных событий великой австрало-мозамбикской войны, которое мы собираемся сжать на нескольких страницах, сопроводив наш рассказ определенным количеством зарисовок, собранных на полях сражений на земле, в воздухе и на подводных лодках, как заслуживающими доверия очевидцами, так и мной, который имел честь участвовать во всей кампании в качестве добровольного адъютанта генерал-полковника Мозамбикского торпедного корпуса, и который в результате моего поведения упоминался в депешах шесть раз за три недели.


Причины войны


Все изменилось с тех пор, как в прошлом веке завершилась эпоха невежества и варварства. Когда-то у древних народов маленького уголка Земли, который на картах все еще назывался Европой, война велась только между соседними или не очень дальними соседями. Не было никаких точек соприкосновения, никаких мотивов для войны и, прежде всего, никаких средств вести ее более дистанционно, даже если бы кто-то захотел.


Наука, сокращая расстояния, устраняя препятствия, прорезая перешейки и прорезая горы, создала точки соприкосновения между самыми отдаленными народами и разрешила любое общение дружеским или иным образом. Огромный прогресс!


Больше никаких барьеров! Больше никаких разделений! Вместо этого коммерческие и финансовые отношения между народами порождают совершенно новые мотивы для войны. В наши дни народы сражаются уже не из легкомысленных, а иногда и рыцарских побуждений, таких как защита слабого союзника или принципов свободы, а по серьезным, веским причинам, чаще всего звучным, таким как выгодные коммерческие договоры, открытие рынков, выгодные таможенные пошлины, спекуляции на фондовой бирже и регулирование финансовых счетов.


Австрало-мозамбикская война имела не что иное, как грандиозный переворот на Фондовой бирже. Воспользовавшись временным затруднением великой африканской нации, вызванным большими расходами на завершение строительства ее железнодорожной сети, что сделало доступными для движения еще восемьсот тысяч километров, не говоря уже об огромном импульсе, приданном другим общественным работам, группа австралийских банкиров смогла с помощью искусных маневров вызвать панику на Мозамбикской фондовой бирже и купила колоссальное количество 2½% облигаций по 35,75. Когда операция была завершена, правительство Австралии, заинтересованное в схеме и действующее от имени синдиката, потребовало по дипломатическим каналам возмещения полной стоимости облигаций, что принесло бы чистую прибыль в размере восемнадцати с половиной миллиардов.


Требование Австралии вызвало законную волну возмущения по всей Африке. 15 апреля 1975 года президент Республики ответил официальным отказом и немедленно созвал парламент в Ливингстонии, политической столице великой Южно-Африканской Республики, занимающей выгодное положение на берегу озера Танганьика.


17 апреля 1975 г.. С этого дня события будут развиваться стремительно. Вторая австралийская записка.


Австралия повторяет свое требование о восемнадцати миллиардах и поднимает еще один вопрос. Парламент Мозамбика, несколько лет назад повысивший импортные пошлины на товары из Австралии, чтобы предотвратить разрушение африканских рынков, призван полностью отменить эти пошлины.


Австралия дает Мозамбику три дня на ответ и предупреждает, что отказ будет представлять собой казус войны.


18 апреля. Призываем к знамени всех мужчин, способных носить оружие. Налогоплательщикам Мозамбика предлагается уплатить налоги за три года вперед.


“Что такое Отечество?”


“Это место, где человек платит свои налоги”.


Лучшая Родина, должно быть, та, где платят меньше всего - деньгами или военной службой. К сожалению, чем больше человек прогрессирует, тем больше платят в обоих случаях. Мы опасаемся, что мужчины двадцать первого века будут подвергаться пыткам со стороны коллекционеров или вербовщиков отечества от отлучения от груди до семидесятилетнего возраста, возраста, в котором человека отправят в резерв.


Это небольшие неудобства цивилизации. В варварские века, во времена двадцатитысячных армий, оправдание обходилось гораздо дешевле. Все увеличивается, как потребление человеческой плоти, так и другие вклады.


Мозамбикцы не ропщут. Шесть месяцев назад, чтобы добиться небольшой свободы, которой препятствовало Министерство, они совершили Революцию. На этот раз, при первом же обращении, они, как один человек, направляются в налоговые, таможенные и акцизные управления, как по характеру, так и по набору персонала.


19 апреля. Смотр войск действующей армии в Ливингстонии. Призыв и мобилизация всех химиков на территории.


Смотр в Мозамбиковилле четырех дивизий торпедного корпуса.


20 апреля. Ответ Южно-Африканской Республики Австралийской Республике. Требования Австралии категорически отклоняются, а в пересмотре таможенных тарифов отказано.


Посол Австралии улетает на боевом воздушном шаре австралийской эскадрильи. Это война; остается только дождаться официального объявления.


Мозамбик энергично готовится к продолжению борьбы. Она полностью уверена в своих силах. Хорошо спланированная система торпед защищает ее побережья и Замбези, ее великую реку, от нападения австралийских подводных военно-морских сил. Для вражеских кораблей абсолютно невозможно осуществить высадку, не наткнувшись на три шеренги торпед, расположенных на небольшом расстоянии друг от друга.


Все готово для отражения атаки подводной лодки и затопления нападавших. К сожалению, воздушная атака имеет больше шансов на успех; все военные осознают, в какой степени неожиданность входит в схемы ведения воздушной войны. Как можно заранее предвидеть точное место спуска, и как, даже если бы это место было угадано, можно эффективно перебросить туда достаточное количество войск к месту спуска, не перебрасывая их из другого места, на которое противник мог бы направить свою летучую эскадрилью?


И в самом деле, австралийский воздушный флот в последнее время был поднят на высокую ступень могущества, и им командуют инженеры величайших заслуг.


Великий военный совет


Инженер-маршал Блик, главнокомандующий вооруженными силами Мозамбика, старый воин, закаленный шестидесятипятилетними исследованиями в своей лаборатории, встречается со всеми главнокомандующими сухопутных войск на борту воздушного шара "Адмирал" Раважер: генерал-инженер военных железных дорог, энергичный Балистер; доктор Клаксон, главнокомандующий воздушными эскадрильями; генерал Турпин, главнокомандующий сухопутной армией, старые усы которого побелели в сотнях сражений; инженер-полковник Барбариго, комендант перфораторов; инженер-генерал Колоквинтос, главнокомандующий линейными торпедоносцами, летающими, подземными и подводными лодками; и, наконец, инженер Юджин, командир мобилизованных химиков.


После трехчасового секретного обсуждения план обороны, давным-давно подготовленный великим инженером маршалом Бликом, был принят, за исключением небольших изменений деталей, и инженеры на максимальной скорости отбыли, чтобы занять свои посты во главе войск.


21 апреля. Легкая воздушная эскадрилья, усиленная всеми доступными воздушными разведчиками и диспетчерскими судами, вылетела на наблюдательную миссию. За океаном эскадрилья, состоящая из самых легких аэростатных разведчиков, должна достичь побережья Австралии, чтобы отследить приготовления противника.


Наибольшая активность царит в арсеналах. Мобилизация железнодорожных войск проводится с необычайной точностью; в 13 часов 45 минут все контингенты прибыли на свои посты вместе с офицерами, инженерами и электриками резерва в полном составе. Военные локомотивы принимают свои гарнизоны и заряжают свои электрические аккумуляторы. Локомотивы действующей армии мчатся по железным дорогам вглубь страны и вдоль побережья; огромные блокгаузы-локомотивы и крепости достигли важных стратегических пунктов.


22 апреля. Армия подводных лодок все еще стоит на якоре у берегов Мозамбика на борту подводных фрегатов, находящихся на поверхности. Она установила свои передовые посты в шести лигах от берега. У переднего выступа побережья, на глубине двенадцати метров, сильные патрули ведут разведку проходов, а катера-разведчики подводных лодок проводят разведку на расстоянии; по первому сигналу подводные силы смогут отправиться в угрожаемую точку.


23 апреля, 7 часов утра. Телеграмма приносит объявление войны Австралией.


7:50. Серия ужасающих взрывов раздается в море у Мозамбиковилля; струи воды взлетают на огромную высоту, четко обозначая три линии пожара. Это взрываются торпеды. Инженер-маршал Блик, возвращающийся из ночной воздушной разведки на своем аэростате "адмирал", на высоте трехсот метров едва не попадает под столб воды и скальных обломков.


Нападение Австралии последовало непосредственно за объявлением войны.


Мозамбикские инженеры были спокойны, диспетчерские службы воздушного наблюдения над побережьем Австралии просто объявили о концентрации войск в Мельбурне и нескольких портах.


Австралийское правительство, приняв решение о войне, очень тайно отправило сильную дивизию подводных лодок еще до отправки первой ноты. В тот самый момент, когда объявление войны достигло Мозамбиковилля, командир австралийского корпуса подводных лодок получил свои инструкции по специальному проводу, подключенному к первому международному телеграфному островку в Мозамбикском проливе.


Шесть добровольцев под командованием инженера-электрика Пиперманна проскользнули между вражескими постами в взрывателе для запуска торпед, уничтожив мозамбикский патруль с помощью электрического разряда, и подошли, чтобы прикрепить электропроводящий провод, соединяющий три береговые торпедные системы.


Немедленно сообщил, что австралийский адмирал, пожертвовав храбрецами с Предохранителем, чтобы не упустить счастливую возможность, привел в действие свою электрическую батарею. Все торпеды, разбросанные на расстоянии двадцати лиг, взорвались одновременно. Два фрегата и восемь курьерских катеров, застигнутые врасплох огромным пожаром, погибли вместе с сорока или пятьюдесятью торговыми судами, принадлежавшими по большей части нейтральным странам.


23 апреля. Осложнения на юге. Австралийская атлантическая эскадрилья, которая, как считалось, находилась в Америке, в нарушение прав человека и международных договоров высаживает десантный корпус на нейтральной территории Кафирии.


Порт-Натал был взят в результате ночной внезапной атаки. Кафрские войска оказали лишь слабое сопротивление, и король Нелуско III ограничился тем, что выразил протест посредством ноты, адресованной дипломатическому корпусу. Австралийцы, оспаривая связь происхождения между основателями бывшей английской колонии Порт-Натал и Австралией, провозгласили присоединение Кафирии к Австралии, одновременно объявив о намерении уважать права Нелуско III, если он откровенно смирится с признанием сюзеренитета могущественной Австралии.


Это внезапное завоевание Кафирии дает австралийцам отличную базу для операций и дает им ключ к железным дорогам Юго-Восточная Африка и Тимбукту-Конго-Кейп, а следовательно, и ко всей сети мозамбикских железных дорог.


Государственные деятели Мозамбика теперь видят опасность, существующую для их соседей, небольших нейтральных стран, слишком слабых, чтобы при необходимости заставить уважать свой нейтралитет чрезмерно могущественные и, прежде всего, недостаточно щепетильные нации.


24 апреля. Австралийцы уже получили подкрепление в Порт-Натале по маршруту подводных лодок. Кафрские военные локомотивы, заполненные австралийскими войсками, пересекли мозамбикскую границу и после ожесточенного боя овладели горными перевалами.


Шестьсот тысяч австралийцев покинули Мельбурн прошлой ночью морским, подводным и воздушным транспортом.


Инженер-маршал Блик собрал весь свой армейский корпус, чтобы противостоять врагу. Первоначальные неудачи отнюдь не уменьшили мужество мозамбикцев — напротив, подогрели боевой пыл инженеров и солдат.


25 апреля. Плохие новости с Юга. Австралийские локомотивы максимально используют свои преимущества, сокрушая своим количеством несколько мобильных крепостей, расположенных вдоль границы, из которых были выведены войска. Они достигли великих равнин и ускорили свое продвижение по дорогам и тропинкам к перевалам Мономотапа. Их цель - Зумбо на Замбези, где Тимбукту-Конго-мыс пересекается с основными линиями озер Мозамбика.


Инженер-маршал Блик выступил им навстречу с восемьюстами мобильными блокпостами, ста пятьюдесятью тысячами человек железнодорожной пехоты и сильной авиационной дивизией.


Со своей стороны, инженер-генерал Колоквинтос с превосходным корпусом подводных лодок направляется вверх по Замбези в составе флотилии подводных лодок, чтобы участвовать в обороне линий Замбези.


Битва при Зумбо3


26 апреля. Австралийцы, остановленные ночью ракетно-торпедными аппаратами воздушной эскадрильи, перешли в энергичное наступление в четыре часа утра. Огромная масса мобильных блокгаузов была брошена против мозамбикских мобильных крепостей, несмотря на ужасающий огонь, извергаемый шестьюстами железнодорожными артиллерийскими орудиями и двумя или тремя сотнями помповых пулеметов воздушной эскадрильи.


Менее чем за двадцать минут австралийский правый фланг был отброшен и почти стерт в порошок, но подразделение резервных блокпостов под командованием инженера-адъютанта Флэгхерста, ученого профессора Военного университета Мельбурна, заменило поврежденные локомотивы и начало энергичную атаку на запыхавшихся и сильно поврежденных мозамбикцев. Мозамбикцы, которые думали, что они уже одержали победу, были вынуждены отступить.


В пять часов утра, в тот момент, когда великий инженер-маршал Блик выдвинулся на своем адмиральском аэростате, чтобы очистить поврежденные мобильные крепости и выдвинуть из-под обломков неповрежденные блокгаузы и бронированные вагоны, австралийская железнодорожная артиллерия, распознав в дыму флаг Инженер-маршала, направила весь свой огонь на аэростат.


Инженер-маршал, чрезмерно пренебрегая опасностью, слишком сильно перегнулся через свою бронированную корму и был поражен прямо в корпус одним из супердинамитных снарядов, которые новые австралийские пушки выпускали простым двухграммовым патроном. Прославленный инженер-маршал был убит на месте; все, что было найдено от его останков, - это несколько пуговиц от мундира.


Беспорядки распространились по мозамбикским позициям. Один за другим были убиты четырнадцать генералов инженерных войск. Воздушная эскадрилья пожертвовала собой и решительно атаковала врага, чтобы дать железнодорожной артиллерии время на реорганизацию. Тем временем крепости отступили и снова построились перед огромными туннелями Зумбо. Две роты мозамбикских перфораторов, прибывшие в то же утро, пробили огромную насыпь Зумбо с помощью дюжины электрических бурильных машин, двигавшихся со скоростью два километра в час.


Мозамбикские перфораторы вскоре добрались до австралийцев и взорвали несколько блокпостов, но те были быстро выпотрошены и уничтожены глубинными торпедами. В тот момент, когда австралийцы ускорили свое продвижение, колонна их опытных блокпостов по заведомо непроходимым и неохраняемым тропам достигла вершины холмов, возвышающихся над туннелями и течением Замбези, и накрыла фланги мозамбикцев ураганом железа.


Мозамбикский инженер, опасаясь, что его могут отрезать, поспешно отступил, не имея возможности пустить в ход торпеды, установленные перед туннелем. 45 000 убитых и 490 разрушенных или захваченных мобильных крепостей были результатом той первой встречи.


Полдень. Перевалы Мономотапа и город Зумбо находятся во власти врага. Дивизия подводных лодок Замбези также потерпела поражение. Австралийский корпус, поднявшийся вверх по реке на предельной скорости на тридцати пяти катерах-футлярах с мощными электрическими двигателями, застал мозамбикские подводные лодки врасплох, когда они поднимались в воздух. Данные о потерях неизвестны. Австралийский корпус, усиленный двадцатью катерами-футлярами, доставленными аэростатами, отбыл к большому каналу Лоанга, чтобы воссоединиться с верховьями Замбези и достичь озер.


27 апреля. Вторая австралийская армия высадилась. Крупный порт Мозамбиковилль полностью блокирован с суши и моря. Австралийцы хотят завладеть им и прочно занять его, прежде чем двинуться вглубь страны.


Мозамбикская армия, потеряв линию Замбези, концентрируется в Мазаямбе, чтобы защитить озеро Ньянза от первой австралийской армии. Второй корпус формируется в Лусенде, на южной оконечности озера Танганьика.


30 апреля. Осада Мозамбиковилля продолжается с удвоенной энергией. Два пригорода были разрушены вражескими торпедами, но наши реактивные торпеды взорвали позицию на правом фланге осаждающих вместе с бронетанковой батареей. Вражеские перфораторы, начав бурение в двенадцати километрах от стен, уже достигли наших укреплений. Гарнизон Южного форта, застигнутый врасплох прошлой ночью, погиб полностью. Честь этим храбрым людям, раздавленным под своими бункерами!


Другим фортам, построенным на скале, нечего бояться перфораторов, но они сильно страдают от удушающих снарядов противника.


31 апреля. Перфораторам удалось обогнуть скалистый массив и проникнуть через слабый слой рыхлой местности в элегантный квартал Мозамбиковиль. Район горит у них над головами, но основная часть вражеских сил готовится к штурму.


Химик Юджин, губернатор Мозамбиковилля, рекомендовал жителям запереться в своих домах сегодня вечером и тщательно заделать все отверстия. Ожидается нечто новое.


Мощный магнитный поток, направленный на южный фронт, полностью парализовал защитников фортов и бастионов, австралийцы захватили эту часть стены без единого выстрела в десять часов вечера, взяв 18 000 пленных. Они собирались ворваться в город, когда губернатор нашел способ взорвать их резервуар с электричеством. Наши войска, которые немедленно начали атаку на холм, где находилось водохранилище, обнаружили, что вся занимавшая его дивизия стала жертвой сильнейшего приступа эпилепсии.


Сорок пять мобильных крепостей оказались в нашей власти; пушки были направлены на врага, но, поскольку удушающие снаряды обрушились на экспедиционные войска, а также на австралийцев-эпилептиков, мы были вынуждены отступить, забрав с собой наши трофеи и вновь заняв южные бастионы.


1 мая. Вся армия была вынуждена надевать шлемы, снабженные повязками на подбородке, и тампоны, пропитанные химическим раствором, закрывающие рот, чтобы не подвергаться вредным эманациям удушливого тумана, который преуспели в производстве губернатор и его генеральный штаб химиков. Австралийская канонада стала очень слабой, наши противотуманные ракеты сокрушают позиции противника.


2 мая. 35 000 жителей, не выполнивших указания губернатора относительно полной герметизации домов, очень больны и почти все обречены. Австралийцы подверглись суровому испытанию; их потери из-за тумана оцениваются в 40 000 человек. К сожалению, высадилось новое подкрепление, и комендант Клифтон снабдил все свои войска защитными химическими тампонами.


4 мая. Крупное воздушное и подводное сражение к югу от озера Ньянза.


Воздушная эскадрилья Мозамбика перешла в наступление. Горя желанием отомстить за неудачи Родины, она обрушилась на австралийскую армию в процессе сбора военных налогов с богатых городов Ньянза.


Австралийский воздушный флот, прикрывавший железнодорожную крепость, и пехота вступили в решительный бой. Численный перевес австралийцев был на их стороне, но гуттаперчевая броня мозамбикских аэростатов оказывала значительное сопротивление снарядам. Победа оставалась нерешительной; после трех часов ужасной канонады и бортовых залпов оба флота, израсходовав боеприпасы, отступили.


Во время боя в четырехстах метрах под воздушными шарами флотилии подводных лодок встретились под поверхностью. Мозамбикские подводные мониторы "Шарк" и "Силурус" потопили двенадцать вражеских судов подряд; к сожалению, "Силур", у которого торпедой был сломан электрический винт, был окружен четырьмя вражескими мониторами. Когда подводная лодка отказалась сдаваться, австралийцы отправили Silurus на дно и утопили ее героический экипаж.


5 мая. Разрушение австралийцами всех заводов в крупных производственных районах Ньянзы. Крупные промышленные города Австралии в восторге; они потребовали разрушений, чтобы уничтожить опасную конкуренцию.


6 мая. В современной войне нейтралы иногда имеют возможность стать свидетелями превосходных воздушных боев, когда они меньше всего этого ожидают. Таким образом, когда шесть мозамбикских аэростатов, преследуя австралийские аэростаты corsair, догнали их ночью над Севильей в Испании, битва была ожесточенной.


Наконец, благодаря ужасным мозамбикским ракетно-торпедам, воздушные шары "корсар" погибли со всем экипажем. Две церкви, двадцать пять домов и примерно триста жителей Севильи понесли серьезный ущерб в ходе сражения; компенсация, естественно, будет выплачена в конце войны.


7 мая. Мозамбиковилль взят австралийцами. Генеральный штаб Мозамбика был взорван вместе с частью укреплений, двумя сотнями мобильных блокпостов и тридцатью тысячами военнослужащих из-за некомпетентности офицера-химика в разгар химической операции при хранении смертоносного газа в баллонах, на что губернатор очень рассчитывал. Австралийцы завладели руинами.


8 мая. Нападение на укрепленный лагерь Мазаямба.


Величайшее сражение войны: 800 000 австралийцев против 625 000 мозамбикцев; наземная и железнодорожная пехота маневрировала глубокими и чрезвычайно мобильными массами против мозамбикских войск при поддержке солидных укреплений, открывавшихся через определенные промежутки времени, чтобы дать проход к железнодорожным крепостям. Ручные ружья мозамбикской пехоты накрыли местность бурей железа и свинца; австралийцы, охваченные этим пулеметным огнем, падали тысячами. К сожалению, их масса казалась более неисчерпаемой, чем запас ружей доблестных африканских солдат.


Австралийские инженеры творили чудеса. Им удалось провести свои опытные локомотивы и передвижные блокпосты, вооруженные огромными пушками, заряженными супердинамитом, сквозь пулеметный огонь и более тысячи препятствий. За передвижными блокгаузами пехота прорвала проход до самых позиций мозамбикцев.


Затем пуленепробиваемые винтовки и пулеметы австралийской железнодорожной пехоты продемонстрировали свое превосходство на короткой дистанции над любыми двигателями вообще.


В два часа дня мозамбикская армия, численность которой сократилась до 180 000 человек, начала отступление к укрепленным пунктам на озере Танганьика; воздушная эскадрилья и мобильные крепости, медленно отступая, великолепно прикрывали отступление.


9 мая. Иностранные державы предложили свое посредничество, посол Конго месье герцог де Бразза передал Ливингстонии ответ австралийцев.


Австралия выдвигает непомерные требования: компенсация в размере двадцати пяти миллиардов плюс обязательство мозамбикской нации поставлять исключительно в Австралию сырье, промышленные товары и предметы потребления, которые она не может производить сама, отмена всех пошлин на мозамбикские товары, экспортируемые в Австралию, и т.д.


Национальная ассамблея Мозамбика отклонила требования врага.


10 мая. Контрнаступление мозамбикцев. Австралийцы, уверенные в своей победе, не ожидавшие контакта с противником, были застигнуты врасплох посреди удушливого тумана и вытеснены с позиций, занятых двумя днями ранее. Победа, по сути, сдвинулась с мертвой точки. Бывшие победители потеряли 900 мобильных крепостей и 290 000 человек за четыре часа. "Блэкрифлы", мозамбикские негритянские полки, героически сражались бок о бок с белыми и мулатскими полками.


11 мая. Австралийцы начинают отступление. Корпус подводных лодок, поднявшийся вверх по Замбези, окруженный в одном из водохранилищ реки, пересохших с помощью шлюзовых ворот, был вынужден сдаться после ожесточенного боя.


12 мая. Мозамбикским торпедоносцам, переброшенным воздушной эскадрильей, удалось опередить отступающие колонны противника. В Топамбасе летающие торпеды и электрические ракеты уничтожили более трехсот военных локомотивов вместе с их экипажами.


19 мая. Австралийцы рассчитывают отвести войска в Мозамбиковилле и удерживать их до тех пор, пока не будет подписан мир или не прибудет подкрепление. Корпус из двухсот тысяч мозамбикцев отправился в Австралию на больших транспортных судах подводного флота и грузовых аэростатах.


30 мая. Бомбардировка и асфиксия Мельбурна. Австралийцы требуют мира. Подписание перемирия.


2 июня. Вот-вот соберется мирный конгресс для переговоров об условиях заключения мира.


Альберт Робида: Война в двадцатом веке (1887)


I. Мобилизация


Однако первая половина 1945 года была особенно спокойной. Если не считать обычной рутины, то есть небольшой трехмесячной гражданской войны в Дунайской империи, американской атаки на наше побережье, отраженной нашим подводным флотом, и китайской экспедиции, разбившейся о скалы Корсики, Европа жила в полнейшем спокойствии.


25 июня 1945 года мой друг Фабиус Молинас из Тулузы, очаровательный парень с приличным частным доходом, блаженно развалился с сигаретой в зубах, широко открыв окна, выходящие в сад, чтобы впустить аромат цветов и пиренейский бриз. Фабиус устал; в течение двух дней он паковал свои чемоданы для купального сезона, который намеревался провести на пляжах норвежского побережья.


Полностью поглощенный своими приготовлениями, Молинас едва успел прослушать телефонные новости, поэтому был удивлен, узнав двадцать пятого числа по телефону в полдень, что за два дня до этого возник казус белли и что достаточно розовый политический горизонт внезапно стал непроглядно черным.


Что казалось особенно серьезным, так это то, что конфликт носил чисто финансовый характер, вопрос таможенных пошлин, который быстро затронул все интересы. Бизнес есть бизнес; в наши дни среди цивилизованных людей коммерческие соглашения навязываются пушечным огнем.


Что ж, подумал Молинас, если это не помешает моему сезону на море!


Когда он докурил сигарету, заговорил телефонограф:


“Приказ о мобилизации". Месье Молинас, Фабиус, призван в качестве канонира второго класса в восемнадцатую территориальную аэронавтическую шестую эскадрилью. Сегодня в пять часов вечера он явится на дирижабль ”Эпервье", находящийся в трех тысячах двухстах метрах над Понтуазом."


“Проклятие!” - воскликнул Молинас, вскакивая на ноги. “Это займет час — у меня как раз есть время. В этом году я не пойду купаться!”


Привыкший к внезапным отъездам, Молинас быстро позвонил нескольким прощающимся и собрал различные бумаги; затем, открыв ящики стола, он обнаружил, что все его оборудование в порядке.


Сорок пять минут спустя Молинас, втиснутый в леггинсы и застегнутый на все пуговицы рефрижераторный пиджак, с перекинутым через плечо пальто, с револьвером непрерывного действия и саблей по бокам, с запасным кислородным баллоном, висящим на шее, прибыл в парижскую подземку в сопровождении многочисленных спутников.


Специальный поезд доставил их в Париж. В 4:10 он сошел, слегка ошеломленный, на Центральной станции метро. Воздушные корабли ждали войска, и ровно в пять часов эскадрилья воздухоплавателей, направлявшихся в Эпервье, ступила на платформу воздушного шара.


Комендант Эпервьера собрал своих людей и в нескольких словах, полных патриотизма, объявил им, что война будет объявлена ровно в полночь. Члены экипажа в спешке расселись по местам. Время от времени комендант доставал свои часы. Внезапно, по сигналу снизу, лейтенант нажал кнопку, электрический пропеллер пришел в действие, и Épervier рванулся вперед, унося моего друга Молинаса навстречу славе.


На рассвете тошнотворный запах разбудил Молинаса в его гамаке; он поднялся на палубу "Эпервье", который летел сквозь густой туман.


Эскадрилья проходила мимо подразделения летающих испарителей в процессе прикрытия границы густым туманом, призванным скрыть ход операций.


II. Передвижные блокпосты


Фабиус, высунувшись из караульного помещения Эпервьера, видел сон; все еще ошеломленный быстротой событий, он думал, что находится на пути к морскому курорту.


Я захватил с собой купальные костюмы? Проклятие! Только купальники, сшитые по мерке, обладают изяществом...


Канонадный выстрел рядом с его ухом грубо вернул его к реальности. Фабиус открыл глаза; в шестистах метрах от него показался корпус блокгаузов, остановленный на своем пути туманом. Свисток инженера вызвал людей Эпервье на их посты. Эскадрилья быстро рассредоточилась, мимо пронеслись аэростаты, собираясь зайти вражескому корпусу с фланга и тыла, поскольку, невзирая на риск, она включила свои электрические двигатели на полную мощность, чтобы форсировать проход. "Эпервье" и пять других дирижаблей вели ближний бой во главе.


Фабиус, второй подающий по левому борту, передавал патроны заряжающему, ничего не видя из боя. Внезапно пулеметная очередь, пробившая амбразуру, вывела из строя командира орудия вместе со всеми его помощниками, кроме Фабиуса. Без колебаний он подскочил к заряженному ружью, прицелился с величайшим хладнокровием и выстрелил.


За его пушечным выстрелом последовал мощный взрыв, и блокгауз, в который он целился, взорвался.


Туман постепенно рассеялся, и битва предстала во всем своем ужасе. Дюжина блокгаузов уже была разрушена, другие защищались более слабо - но дымящиеся обломки двух дирижаблей лежали на земле.


Получив серьезные повреждения, дирижабль Épervier совершил крутое падение на группу блокпостов, поредевшие экипажи которых были вынуждены сложить оружие.


Все кончено: лишь нескольким блокгаузам удалось сбежать и укрыться в лесу, где дирижабли вынуждены покинуть их. Экипажи Épervier и нескольких поврежденных дирижаблей распределяются по захваченным блокгаузам, которые выдвигаются вперед.


Фабиус, получивший повышение до младшего инженера в знак признания его хорошего поведения, получает командование головным блокгаузом.


Полный вперед!


В девять часов утра блокгауз, двигающийся так, словно его преследуют, без труда проникает в земляные укрепления укрепленной позиции, охраняемой женской бригадой вражеских территориалов, вызванной на смену армии первой и второй линий, состоящей из мужчин в возрасте от семнадцати до пятидесяти лет. Ужасный сюрприз для этих неопытных воинов! В мгновение ока они разоружены, а город захвачен.


Увы, оккупация города не будет длительной. Они не смогли вовремя перерезать телефонный провод; поднятый по тревоге враг готовился уничтожить дерзкий маленький отряд, который отважился зайти так далеко.


Посреди ночи вражеский батальон, возглавляемый блокгаузами, расположенными в нескольких километрах от города, незамеченным проник в один из его окраинных районов. Один за другим люди, одетые в форму химиков, с фартуками поверх туник и кожаными шлемами, закрывающими головы и шеи, скользили по улицам. Они молча начали устанавливать странные и загадочные инструменты на террасе в саду, привинчивая детали друг к другу и присоединяя трубки. В течение десяти минут была установлена батарея химической кампании; солдаты опустили подбородочные щитки своих шлемов, заняли свои боевые позиции и ждали, когда их командир отдаст приказ.


“Огонь!”


Одна за другой четыре удушающие бомбы описали в воздухе короткие параболы.


III. Удивленный город


Товарищи Фабиуса расположились лагерем вокруг бивуачных костров. Часовой, заметив подозрительные тени, собирался поднять тревогу, когда первая бомба поднялась в зеленоватом облаке. Громкий крик, облачко дыма...


Последовали еще три взрыва; затем наступила глубокая тишина.


Костры на бивуаках потухли; все были мертвы, включая несчастных жителей, все еще находившихся в городе, внезапно задохнувшихся в своих домах. Это была одна из случайностей войны, к которой со времен самых последних достижений науки привыкли все умы.


По воле провидения, в момент взрыва Фабиус, которого мучили голод и жажда, спустившись в подвалы, чтобы сделать реквизицию, только что зашел в подвал, который был тщательно запечатан и лишен какого-либо сообщения с внешним воздухом. Единственный из его компании, кто избежал удушения, он оставался без сознания тридцать шесть часов, ничего не пил и не ел.


Тем временем генерал, командующий своим армейским корпусом, узнал о взятии города противником и выпустил несколько воздушных торпед образца 1944 года дальнего действия.


Торпедисты, сидевшие в засаде в перистых и нимбообразных облаках на высоте трех тысяч метров, позволили первым вечерним теням опуститься над городом, а затем, приведя в действие свои пропеллеры, обрушились с высоты неба и, выйдя на удобную дистанцию, запустили свои ужасные торпеды.


Внезапно город, вырванный из своего основания, раздулся, треснул и взмыл в воздух.


К счастью, Молинас, все еще без сознания, пересек пространство вместе с определенным количеством мелких предметов достаточно быстро, чтобы избежать струи пламени, и внезапно вышел из своего обморока, слегка подрумяненный и, так сказать, увлекаемый столбом дыма.


Он лихорадочно вцепился в предмет, на который наткнулась его рука; это был флюгер, который подбросили в воздух вместе с ним.


Движение вверх прекратилось, и Молинас почувствовал, что начинает падать. Это был тревожный момент.


Тридцать секунд спустя его охватило внезапное ощущение холода.


IV. Наступательный медицинский корпус


Пробыв под водой несколько секунд и снова потеряв сознание, Молинас пришел в себя, все еще ошеломленный и сбитый с толку, в процессе плавания по поверхности реки. Он направился прямо к берегу, где мог спрятаться в зарослях тростника.


Вечером несколько вражеских химиков решили доставить себе удовольствие принять ванну. Молинас вышел из реки, надел форму одного из них и присоединился к патрулю, который возвращался в куполообразный форт. Младший офицер поставил его на караул в большом зале, в котором члены Наступательного медицинского корпуса, состоящего из инженеров-химиков, врачей и аптекарей, обсуждали последние меры, которые необходимо предпринять, чтобы заставить дюжину мин, заряженных концентрированными миазмами и микробами злокачественной лихорадки, сапа, дизентерии, кори, острой зубной боли и других болезней, взорваться под ногами французской армии.


Мины были подготовлены; кессоны готовились к транспортировке цинковых снарядов, наполненных необходимыми миазмами и контейнерами с микробами…


Но Фабиус, благодаря своему знанию языка, понял все. В его сердце горит возвышенная решимость, он посвящает себя спасению армии. Он быстро поднимает свою самозарядную винтовку и выпускает весь свой запас пуль в большой резервуар миазмов и химических продуктов...


Ужасный, устрашающий взрыв, последовавший за винтовочными выстрелами героического Молинаса!


Взрывается все: резервуар, кессоны, снаряды! Дефлаграция всех этих концентрированных и спрессованных миазмов происходит с огромной силой; толстые столбы клубящихся паров вырываются через все выходы, распространяясь по равнине и растворяясь в атмосфере, неся с собой невыразимые запахи и бесчисленные болезнетворные ферменты.


В конференц-зале все рухнуло. Генералы, офицеры, инженеры-химики, врачи и солдаты - все внезапно упали и корчатся на земле, став жертвами всех болезней, вызванных действиями Молинаса. Эпидемии обрушиваются на вражескую армию и разносят свои разрушения в радиусе трех лиг за три минуты.


Благодаря тампону в его химическом шлеме. Фабиус, решивший пожертвовать своей жизнью, отделался сильной зубной болью.


К счастью, французская армия избежала заражения. Инженер-микробиолог из Французского наступательного медицинского корпуса, несший караульную службу на крайних передовых постах, понял по отдаленному грохоту взрыва, что враг потерпел неудачу, и позвонил генералу, который выслал вперед все доступные химические батареи, чтобы покрыть фронт армии изолирующим туманом.


Таким образом, избавившись от врага, угрожавшего ему слева, генерал, прикрытый туманом, покинул зараженный район, резко развернувшись, и отступил к вражескому корпусу, маневрировавшему справа от него.


Молинас, все еще страдавший от сильной зубной боли, вернулся в армию и доложил генералу.


Осыпанный поздравлениями от генерала, обнятый всем генеральным штабом, награжденный и упомянутый в депешах, Молинас наконец почувствовал, что его скорбь успокаивается.


Тем не менее, у него сохранилась прискорбная склонность к одонталгии, и вскоре после этого ему пришлось установить целый набор вставных зубов.


Давайте сразу скажем, что вражеским госпиталям пришлось лечить 179 549 гражданских и военных жертв, и что из смеси всех миазмов родилась замечательная и абсолютно новая болезнь. Культивируемый врачами всей Европы, он теперь известен под названием молинозная лихорадка в честь своего изобретателя, и место, где он впервые появился, остается чрезвычайно нездоровым.


V. Осадные операции, Откачиватели и медиумы


В награду за свое замечательное поведение Фабиус Молинас был назначен младшим лейтенантом стрелков-пулеметчиков. Этот корпус недавнего формирования представляет собой разновидность чрезвычайно мобильной артиллерии, которую можно очень быстро перебросить в любое место и мгновенно накрыть яростным огнем позиции, недоступные обычной артиллерии.


Начнем с того, что в распоряжении Молинаса было четыре насоса, каждым из которых управляли пять человек. В первом сражении, вызвавшем ожесточенные споры, Молинас, укрывшийся со своими насосниками в развалинах дома, выдержал четыре последовательных атаки, его людей трижды сменяли; он один вышел невредимым с поля боя. В тот же вечер он был произведен в лейтенанты.


Регион, в котором действовала армия, был усеян линиями торпед, соединенных проводами, минами и искусно замаскированными куполообразными фортами. Они вышли с предосторожностями, электриками и медиумами на передний план только для того, чтобы обезвредить мины и взорвать вражеские торпеды. Авиационная дивизия была занята в другом месте, и не было возможности взорвать куполообразные форты динамитом сверху. Необходимо было продолжать регулярные осады.


Тяжелая артиллерия, благодаря серии удачных выстрелов, сумевшая разбить или заклинить механизм, приводивший в движение купола, выдвинула штурмовые колонны вперед и спустилась через проломы в куполе.


Взяв купола первой линии, армия готовилась к осаде большого укрепленного города. После имитации ложной атаки в другом месте генерал отправил вперед резервную эскадрилью медиумов под покровом темной ночи. Предоставленные в его распоряжение Министерством науки медиумы, о которых идет речь, — по мнению ученых, самые мощные магнетизеры и суггестивисты в Париже, — медленно продвигались к позициям противника, испуская потоки жидкости посредством энергетических пассов.


Момент ужасной тревоги! Собираются ли вражеские охранники открыть огонь или они, подчиненные жидкости, позволят медиумам пройти?


По-прежнему царит глубокая тишина; медиумы все еще идут вперед; они миновали рубежи. За ними следует колонна войск. Сначала колонна обнаруживает нескольких часовых и небольшие посты охраны в оцепенении, а затем весь гарнизон редута, лежащий на земле, оцепеневший от магнетического транса.


Генерал, проинформированный по телефону, перебрасывает свои войска, спеша занять завоеванный редут без единого выстрела.


Медиумы потеряли сознание, обессиленные; им абсолютно необходим двухчасовой отдых.


Серьезная опасность! Враг может затопить редут удушающим газом, прежде чем его удастся привести в оборонительное состояние, но у врага нет никаких подозрений, и пушки остаются беззвучными.


Наконец, с первыми лучами рассвета медиумы, восстановив свою энергию, возобновляют свои пассы. После страшных усилий воли и после того, как гипнотизеры перестали действовать из-за нарушений в мозге, главному медиуму удается посредством внушения заставить командующего южными укреплениями города капитулировать.


VI. Батарея бесстрашных химиков


Еще не все было закончено. Медиумы после заслуженного отдыха направили свои усилия на корпус, стоявший на позиции. Thy начали свои операции в тот же вечер; к сожалению, в спешке продвигаясь вперед, они забыли обезвредить торпеды, которыми оказалась засеяна местность, и вся эскадрилья была стерта в порошок взрывом мины, которую магнитные пассы заставили взорваться у них под ногами.


Необходимо было вернуться к обычным операциям. Ночью, под градом всевозможных снарядов, генерал установил большую химическую осадную батарею.


Зрелище невероятного ужаса: воздух полыхает красным, зеленым, фиолетовым, желтым и синим сиянием, прорезаемый внезапными вспышками и огромными струями пламени, пересеченный тысячами гильз, канистр и химических баллонов, из которых вырываются струи газа и дыма всех оттенков!


Вражеские химики тоже за работой; происходит эпическая дуэль между двумя корпусами. В тот же день они обнаруживают две батареи, которые обстреливают нашу парализующими газовыми бомбами. Наши люди, парализованные или пораженные смертельной каталепсией, падают на свои орудия. В ответ они получают миазматические снаряды, вызывающие ужасные приступы эпилепсии. Но на наши позиции градом сыплются удушающие снаряды, а также канистры с микробами химической чесотки - великолепная находка знаменитого вражеского ученого.


Наши химики ужасно страдали, когда один из наших инженеров наконец изобрел баллончики с едкой росой (награжден Медалью Академии наук за производство атмосферного купороса), которые уничтожали вражеские батареи за одну ночь.


Тем временем было обнаружено, что подводный флот противника готовится покинуть свой порт приписки в неизвестном направлении, либо с намерением разорить наши порты, либо произвести высадку в какой-то момент у наших берегов. Разведчик, который отважился проникнуть во вражеские воды, смог сосчитать великолепные подводные мониторы флота, бронированные быстроходные эсминцы и торпедные катера, рассекающие волны с поразительной скоростью.


Французский флот, также многочисленный и не менее красивый, находился в море, перевозя подводную пехоту вместе с десантным корпусом. План инженер-адмирала состоял в том, чтобы напасть на вражеский флот, когда он будет проходить, уничтожить его, а затем атаковать вражеские порты.


Фабиус Молинас получил приказ присоединиться к французскому флоту; из-за его блестящих заслуг он был прикомандирован к военно-морскому флоту в качестве инженера-торпедиста и настоятельно рекомендован адмиралу, который доверил ему командование Цианур де Калий, подводным торпедным катером совершенно новой модели.


Фабиус немедленно отправился в порт посадки и принял командование. "Цианур де калий", очень ограниченных размеров, на борту которого находилось всего шесть человек, был одним из тех маленьких и стройных рыбообразных торпедных катеров, предназначенных для быстрых ударов, а также для сложных исследований: один из ужасных морских мирмидонов, которые скользят прямо под поверхностью и всплывают снизу, чтобы всадить свои торпеды в корпуса огромных мониторов.


VII. Подводный торпедный катер Cyanure de


Калий


“Ты любитель суши”, - сказал адмирал Молинасу, когда доверил ему торпедный катер. “Покажи мне, что ты сохраняешь все свои качества в воде”.


“Проклятие! Вы увидите это, и враг тоже!” Молинас скромно ответил:


Почти брея морское дно, прячась среди камней, поросших водорослями, "Цианур де Калий" мчался вперед на полной скорости. Через два дня она достигла вражеских вод и чуть не врезалась носом в ряды торпед, защищавших побережье.


За семьдесят два часа, в течение которых его люди не имели ни минуты отдыха, Молинасу удалось отцепить торпеды трех капелл, каждая длиной более двадцати лиг. Стараясь не перерезать никаких проводов, чтобы противник думал, что защита осталась нетронутой, он без каких-либо происшествий разрядил все торпеды.


От торпед, стоявших на якоре на оконечности гавани, остался последний венок, когда вражеский флот заряжал свои электрические аккумуляторы. "Цианура де калий" удалось приблизиться незамеченным. На этот раз Молинас не убрал торпеды; у него был другой план. Он перерезал провода противника и снова подсоединил цепь торпед к своей электрической батарее. Затем, спрятавшись в отверстии в скалах, дыша через воздушную трубку, Цианур дождался момента, когда вражеский флот покажется на перевале, чтобы выйти в море.


“Вперед!” - сказал Молинас своему электрику.


Торпеды взорвались; семь мониторов были разнесены в клочья в воздухе с гигантской струей пены; пять или шесть других были выброшены на берег, сильно поврежденные.


Несколько мониторов авангарда прошли мимо; "Храбрый Цианур де Калий", покинув свое укрытие, рванулся вперед и выпустил торпеду во фланг огромной бомбарды.


Это был ее последний подвиг; носовая часть бомбарды, упав на Цианур, сломала ее торпедный аппарат и сильно повредила винты. В тот самый момент, когда Цианур был таким образом разоружен, Молинас увидел, что все вражеские разведчики и торпедные катера яростно несутся к нему.


Будем хитрить! Сказал себе Молинас — и вместо того, чтобы бежать в открытое море, он направился к побережью, чтобы поселиться там, спрятавшись среди скал.


"Цианур" врезался в скалы, ныряя в более широкие щели, но за ним, все время приближаясь, тоже ныряли вражеские торпедные катера. С наступлением темноты "Цианур" сел на мель недалеко от устья реки.


Два вражеских разведчика, двигавшихся слишком быстро, также сели на мель и получили повреждения. Воспользовавшись неразберихой, Молинас приказал своим людям надеть водолазные костюмы, чтобы попробовать последний ход. Он подоспел как раз вовремя — вражеские водолазы уже атаковали корпус Cyanure ударами топоров.


Это был полет по морскому дну в неизвестность. Вражеские водолазы, после минутного колебания, последовали за Молинасом и его людьми, которые скользили между вязкими камнями, время от времени останавливаясь, чтобы послать преследователям пулю из своих пневматических карабинов. Свернув в ручей, Молинасу удалось немного продвинуться по течению реки.


В течение девяти дней они маршировали таким образом, иногда по берегу, а иногда по реке, когда проходили через города, преследуемые кавалерией, пущенной по их следу, терялись и снова подбирались, когда однажды Молинас услышал приглушенный звук пушечной пальбы — вода хороший проводник звука. В двадцати пяти лигах отсюда должно было состояться сражение, так что они собирались снова встретиться с французской армией ”


“Вперед, черт возьми!”


Еще три дня форсированного марша. Они удвоили свою осмотрительность и без каких-либо трудностей прошли через несколько армейских корпусов противника. Наконец Молинас узнал форму, и в удачный момент перестрелки на берегу реки он и его водолазы предстали перед изумленными солдатами.


“Кто эти люди?” - спросил генерал, занятый отдачей телефонных распоряжений.


Когда Молинас объяснил свое присутствие, генерал сказал: “Браво! Но прежде чем вы отправитесь в полевой госпиталь, вы мне снова понадобитесь”.


“Я готов!” Ответил Молинас.


“Вам придется вернуться в воду!”


“Я пойду!” - сказал Молинас.


“Ты отправишься вниз по реке со своими людьми. В лиге отсюда ты увидишь первые линии противника. Прорвись через них! Дальше у врага на батарее стоят его большие локомотивы-блокпосты. Вы пройдете под их огнем ... и еще дальше вы найдете телефонные провода, поддерживающие связь между левым крылом противника, которое я скую с помощью силового отвода, и правым крылом, которое я намерен сокрушить. Перережьте эти провода, а затем возвращайтесь под огнем локомотивов и дайте мне отчет об экспедиции. Вперед!”


Молинас уже ушел.


VIII. Десантно-штурмовой отряд № 39


Успешно выполнив свою миссию, Молинас вернулся с еще двумя ранениями. Он немедленно отправился в полевой госпиталь, а вскоре после этого был эвакуирован во французский госпиталь. Три недели спустя, когда он заканчивал свое выздоровление, он получил приказ присоединиться к воздушной эскадрилье, чтобы принять командование воздушно-десантным отрядом № 39.


Следуя инструкциям, которые он получил от главного инженера, он отправился длинным обходным путем в северные провинции противника, совершая резкие вылазки то тут, то там, чтобы дезорганизовать службы, перерезать провода, обложить города военными налогами и взрывать динамитом вражеские крепости, где только мог.


Воздушно-десантный отряд № 39 по приказу Молины вызвал необычные беспорядки на вражеской территории своими быстрыми вторжениями, внезапными спусками и неожиданными атаками. Вражеские дирижабли тратили впустую свое время в бесполезных полетах к одному месту, в то время как он наносил разрушения в пятидесяти лигах дальше.


Наконец, враг, плюясь перьями, отправил в погоню за ним целый флот с множеством небольших независимых торпедных аппаратов. Опознанный разведчиком, десантный коммандос был настигнут и окружен бесчисленными торпедоносцами различных размеров, на которых находилось от двух до шести человек.


Молинас понимал, что только смелость может спасти его. Он атаковал сам, рискуя всем, бросившись прямо на торпедный аппарат, и продолжил движение прямо вперед, впереди эскадрильи.


“Проклятие!” - сказал он себе. “Если здесь больше нечего делать, я пойду удивлю их колонии!”


И, воспользовавшись штормом, он направился строго на юг, сопровождаемый лишь несколькими упрямыми торпедоносцами, пилоты которых разгадали его план и стремились увеличить скорость. Молинас не позволил им настичь себя или застать врасплох; проявив смекалку, ему удалось вывести из строя торпедные аппараты один за другим.


Однако в отчаянной схватке с последним из них коммандос № 39 был поражен в винт и сломан руль направления. Вражеские колонии были спасены.


Это повреждение вынудило Молинаса снизиться и приземлиться в лесистой местности на берегу реки, которая, определив направление, оказалась Белым Нилом, в нескольких сотнях лиг от Бельгийской Африки, Озерной империи, французского королевства Конго и американских колоний.


Молинас работал над ремонтом Коммандос № 39, когда внезапно появились дикие животные, привлеченные запахом свежего мяса, что доставило рабочим значительные неудобства. Неприятная встреча! Семейство львов, носорог и его супруга, несколько разнообразных змей и целое племя аллигаторов!


“Слишком много игры!” - воскликнул Молинас, отступая в тыл.


Пропеллер, временно демонтированный и больше не способный функционировать, Коммандос № 39 был обречен на неподвижность. И вторжение продолжалось, львы и крокодилы удвоили свою неосмотрительность.


“Выбирайте по вкусу — у вас затруднительный выбор!” - сказал Молинасу лейтенант, обладавший мрачным чувством юмора. “Вы бы предпочли желудок льва или брюхо крокодила?”


“Убирайтесь!” - закричал Молинас. “Как я уже сказал, все это не более чем игра! Разве у нас еще нет запасов серной кислоты? В бункеры!”


С большим трудом им удалось поднять на заднюю платформу канистру с кислотой, а также ручной насос, и оборона была организована. Молина начал с того, что дал тупому носорогу, который угрожал повредить Коммандос, попробовать торпеду. Мощная пастила разнесла его на пятьдесят кусков, что, по-видимому, чрезвычайно удивило его супругу.


“Не хотите ли и вы того же, моя дорогая мадам?” - любезно спросил Молинас.


Когда львы, змеи и крокодилы двинулись к убежищу Молинаса и его людей, в дело вступил насос. Струя серной кислоты, попадавшая иногда в морду величественного льва, а иногда в разинутую пасть аллигатора, производила значительный эффект на нападавших.


Какие прыжки! Какие повороты! Какой рев!


“Осторожно, насосчики!” - сказал Молинас. “Каждый получит немного!”


Хорошо управляемый насос продолжал орошение серной кислотой, в то время как двое мужчин спешно монтировали пропеллер...


И внезапно "Коммандос" со своим импровизированным рулем поднялся в воздух. Львы, змеи и крокодилы, обожженные, поджаренные и подрумяненные, прыгали за борт и разбирались о скалы.


IX. Воздушные сражения


Коммандос 39 присоединился к воздушному флоту над Средиземным морем. Поскольку время поджимало, инженер-адмирал, поздравив Молинаса, немедленно отправил его в авангард.


Согласно его инструкциям, авангард должен был подать сигнал вражескому флоту, не вступая с ним в бой. Тем не менее, на вторую ночь полета Коммандос, парящий на большой высоте в облаках, застал врасплох крупный вражеский бомбардировщик, обрушившись на него.


Доставив свой приз в воздушный арсенал в Антибе, Молинас снова отправился в путь на максимальной скорости. Вражеский флот был замечен, и вот-вот должно было начаться одно из величайших воздушных сражений века. Коммандос занял свое место в боевой линии на краю левого фланга, и Молинас, положив руку на "электрических ведьм", искал глазами врага, достойного его.


Какая битва! Какие столкновения! Какие разрушения! Какие падения с высот Небес в глубины моря! Какой героизм с обеих сторон!


Долгое время мы пребывали в нерешительности, победа склонялась в нашу сторону, когда небо, некоторое время остававшееся угрожающим, разразилось страшной бурей. Захваченные турбулентностью, два флота, все еще сражавшиеся, были в ярости унесены за Гибралтар, над Атлантикой.


В течение трех дней уцелевшие дирижабли несло на крыльях бури. Между двумя облаками мелькали проблески, раздавались выстрелы, и сражающиеся потеряли друг друга из виду.


Внезапно ветер стих, и недалеко между голубизной неба и зеленью моря показался берег Америки.


“Мексика!” - сказал Молинас, прикинув направление.


Он оглянулся. Все еще был виден только один вражеский самолет. Два дирижабля, сильно испытанные битвой и бурей, очень плохо управлялись. Обоим абсолютно необходимо было спуститься на землю, чтобы исправить свои повреждения, но до этого они оба хотели подраться.


Молинас сам прицелился из своего орудия, и удача послала первый снаряд прямо в корпус противника.


Пушки грохотали не переставая, два дирижабля вращались, отклонялись, поднимались вверх и снова ныряли, чтобы поймать друг друга на каком-нибудь ложном движении. Сражение привело их в большой город, жители которого с тревогой следили за взлетами и падениями конфликта. В город уже попало несколько снарядов; произошли серьезные несчастные случаи, достойные сожаления; взорваны три дома.


Наконец, лучше направленный снаряд прошел прямо сквозь вражеский дирижабль, который стал неуправляемым и медленно опустился вниз. Затем, отбросив все предосторожности, она послала дюжину снарядов один за другим в Коммандос 39. С земли донесся оглушительный крик ужаса; два дирижабля, вращаясь в облаке дыма, казалось, падали прямо на город.


Ужасное падение! Ужасный грохот! С оглушительным шумом вражеский дирижабль упал перпендикулярно памятнику и исчез под обломками, в то время как Коммандос, замедлив падение и описав кривую, относительно мягко проник носом вперед в квартал элегантных домов.


Все раскололось. Дырявая крыша открылась; нос Коммандос, пройдя сквозь три перекрытия и сломав все перегородки, наконец остановился на первом этаже прекрасного здания, в восхитительной квартире, на мебели, на которую Молинас, покрытый славой и ушибами, упал без сознания.


Хозяйка дома, очаровательная сеньорита из мексиканской аристократии, лежала в обмороке рядом с Молинасом, который был на грани смерти. Она первой пришла в сознание. Помощь была организована. Долорес, молодая мексиканка, не хотела передавать кому-либо еще дело героя, который ворвался в ее спальню ... и, вероятно, также в ее сердце.


Две недели спустя, когда Молинас, ставший львом города, почти выздоравливал, отец Долорес, одетый в черное пальто, пришел предложить Фабиусу войти в его семью, как он вошел в свой дом.


Командир коммандос 39 был свободен. Телефонограф возвестил шести континентам мира, что только что воцарился славный мир.


И вот так мой друг Фабиус Молинас, вылеченный и женившийся, вскоре после этого снова с триумфом отправился во Францию на Commando 39, отремонтированном, перепроверенном и радостно украшенном флагами.


Альберт Робида: ИНЖЕНЕР ФОН САТАНАС


Пролог


Все это произошло по вине достопочтенного аббата Готлиба, настоятеля монастыря августинцев во Фрайбурге-им-Брисгау в 13 году или около того.


Он был святым человеком, но он был стар - очень стар - нежен и робок, почти как ребенок, наполовину глух и на три четверти слеп.


Однажды его навестил молодой мошенник-студент, который заявил, что с него хватит лживой науки и ошибок общества, и он хочет стать монахом, чтобы больше не заниматься ничем, кроме спасения своей души посредством медитации и молитвы.


“Прими меня послушником в свой монастырь, отец”, - простонал он глухим, лицемерно плачущим голосом. “С тех пор мне многое нужно искупить. Только здесь, в убежище монастыря Августинцев, освященном твоими добродетелями, защищенном от всех искушений, я могу мечтать о надлежащем очищении своей души — с помощью твоих советов и твоего примера, отец.”


Увы, достопочтенный аббат не разглядел в физиономии мошенника ни по-настоящему тревожащей саркастической улыбки, ни его зеленых глаз, ни двух черных пятен на лбу, подчеркивающих два выступа, напоминающих приплюснутые рога.


Он ничего не видел! Он согласился принять новичка Шварца, и все было улажено. Старый мир закончился и начался новый.4


Во всяком случае, как только был представлен послушник Шварц, существование монастыря стало казаться необычайно беспокойным. Монахи-августинцы, такие кроткие и набожные, которые обеспечивали назидание городу, как они это делали во всех немецких бургграфствах, маркграфствах, герцогствах и великих герцогствах, внезапно стали встревоженными, нервными, восприимчивыми и скор на споры. Прекрасная часовня Августина больше не посещалась ежедневно во всех офисах. Праздные монахи прибывали медленно, по одному. Часто они даже оставляли отца Готлиба совсем одного в часовне, на его аббатской кафедре, и последнему часто приходилось самому звонить в колокол к заутрене.


Монастырь, по которому монахи когда-то прогуливались по двое, серьезно беседуя о назидательных вещах, оглашался спорами и криками, когда не было смеха и песен.


Только монах Шварц немного утешил бедного приора; в нем одном все еще проявлялись набожность и аскетизм и все добродетели, которыми некогда отличались добрые августинцы Фрейбурга. В часовне, когда другие монахи спали на своих скамьях, был слышен его голос, сопровождавший дрожание старого аббата: странный, звучный голос, с грохотом и перекатываниями, как у органа, и внезапными раскатами, от которых дрожали окна.


При звуке этого голоса спящие монахи проснулись, чтобы поссориться еще ожесточеннее. Шварц захихикал, старый аббат заплакал, и монастырь превратился в настоящий Ад.


Более того, ярость споров распространилась за стены монастыря, всплесками, когда голос Шварца, поющего в часовне, разразился ревом, от которого задрожало здание монастыря и заколебался шпиль. Домашние неурядицы, склоки между бюргерами и низшими классами, потасовки из—за всего - весь город и окрестности сошли с ума в вечной ярости сражений, а герцог, который губил себя доспехами и арбалетами, маршировал взад и вперед по своим землям, показывая зубы и ища ссоры со своими соседями.


В монастыре монах Шварц развернул грандиозную деятельность. Казалось, он был везде одновременно, кружил по коридорам и монастырю, всегда хихикая, издавая какой-то скрипучий звук, от которого торчали кончики его длинной рыжей бороды; и он пел в часовне, где одно его появление вызывало нечто похожее на дрожь страха, пробегавшую по старым колоннадам, и что-то вроде биения набата на колокольне.


Его неоднократно навещали лорды с благородными, вызывающими отвращение лицами, посланники с мрачными выражениями лиц и студенты голодного вида, и он проводил долгие часы дня и ночи в своей камере, занятый таинственными трудами.


Келья брата Шварца встревожила других монахов; они в ужасе убежали из нее. Из него постоянно вырывались сернистые пары и тошнотворные испарения, а иногда даже вспышки, подобные молнии, и длинные быстрые языки пламени — не говоря уже о приглушенном рычании, которое заставляло монахов разбегаться из соседних келий.


Внутри это был настоящий притон алхимии. На стенах не было распятия или святых изображений, но были всевозможные реторты и колбы, печи, тазы, ступки, бутылки, непонятные документы, прибитые к стене, старые книги и потрепанные пергаменты.


И Шварц работали, измельчали и месили, постоянно помешивая, суетясь и хихикая...


Визиты множились. Не наступил ли день, когда в монастырь прибыл сам герцог в сопровождении трех или четырех человек, лица которых были по самый нос закутаны в плащи?


Из кельи монаха Шварца повалил густой дым, клубясь по галереям и монастырю.


Лицо Шварца становилось все более и более тревожным; его глаза сверкали, борода танцевала и извивалась, когда хриплое и скрипучее хихиканье выходило из этого горла.


Наконец, однажды в окрестностях монастыря произошло массовое народное волнение и переворот в обители августинцев.


А вот и снова великий герцог с многочисленной свитой, с верховыми лордами, предводителями войск и капитанами, облаченными в блестящие доспехи. Они были вызваны монахом Шварцем для последнего эксперимента.


Монахи убеждены, что брат Шварц нашел способ, рискуя своей душой, производить золото, и предложил секрет герцогу в обмен на почести в дополнение к какому-нибудь солидному поместью.


Благородные лорды толпятся за принцем в коридорах монастыря, в то время как последний довольствуется тем, что высовывает голову из двери лабораторной камеры, чтобы окинуть ее подозрительным взглядом.


Странное зрелище - эта келья и то, что внутри! Эта большая бочка, тщательно закрытая, должно быть, полна продуктов монашеского труда, а бочки поменьше виднелись по обе стороны в дыму. Очевидно, что монах им не лгал. Это триумф!


Брат Шварц хихикает и потирает руки. Да, это триумф — вы увидите, благородные господа!


Он долго что-то шепчет на ухо герцогу, глаза которого расширяются и блестят от удовлетворения. Он дает каждому из лордов по листу пергамента, на котором он нацарапал свою формулу, вместе с бочонком, полным образца, который он просит их немедленно забрать домой и поместить в безопасное место.


Брат Шварц все еще хихикает и широкими шагами расхаживает по своей келье и коридору; с каждым шагом долговязый монах, кажется, расширяется и становится выше; в его глазах мелькают фосфоресцирующие отблески. Перед ним гордые бургграфы и лидеры наемников чувствуют, как маленькие фриссоны пробегают у них по телу.


Монах просит их отойти. Он собирается провести последний эксперимент; им будет достаточно хорошо видно с дальней стороны сада.


Теперь они немного встревоженно сгрудились под деревьями аббатства, задрав носы и глядя в сторону галереи, на которую выходят кельи.


Им не придется долго ждать...


Внезапно раздается зловещий грохот, струи пламени, ужасающий удушающий запах ... а затем раздается мощный взрыв, который в ужасе бросает их всех на землю. Язык пламени поднимается, танцуя, в небо, достигая высоты шпиля часовни, который колеблется и наклоняется, а из-под пламени вырываются вихри горького дыма...


Половина монастыря лежит на земле, толстые стены разрушены, своды разбиты, множество бедных монахов раздавлены и искалечены.


От монаха Шварца не было найдено ни малейшего следа, ни самого жалкого кусочка. Некоторые люди, у которых было хорошее зрение, утверждали, что ясно различили его в воздухе, в огненных языках взрыва, безумно прыгающего, неизмеримо выросшего и все еще хихикающего, с огромными рогами на лбу и длинным хвостом.


Герцог, благородные лорды и капитаны, невредимые, просто напуганные, быстро разбежались по домам, чтобы спрятать бочки с образцом, предложенным Шварцем, в безопасных местах вместе с формулой для возобновления запасов по желанию.


Чудесный дар, более ценный, чем питьевое золото! Вскоре в мире осознают, что открытие Шварца попало в руки нерадивых бездельников.


И это только начало, этот мелкий порох крупного помола, простой и удобоваримый в использовании — именно то, что было нужно во времена безвестности грубым и примитивным людям, привыкшим, прежде всего, наносить сильные удары в битвах. Кроткие исследователи и отличные химики впоследствии значительно улучшили бы его!


Второй Пролог


1909: Торжественное открытие Дворца мира в Гааге


5Конгрессов сменяют друг друга для торжественного открытия великолепного Дворца мира, возведенного на средства американского миллиардера Карнеги во славу современной цивилизации, торжествующей над мрачными идеями прошлого.


Проводится Конгресс ученых и философов-пацифистов, цветка всех Академий, всех прославленных, всех почитаемых или находящихся в процессе становления таковыми, и всех почитаемых, поборников мирного и плодотворного прогресса, который работает на благо народов, преобразуя мир, и вот-вот приведет к Эдемской эре, возрождающемуся Золотому веку для всех рас Земли.


И, наконец, есть дипломатический конгресс: министры и государственные деятели, украшенные всеми возможными орденами, возможно, менее почтенные на вид, но полные доброй воли, склоненные к великим и благородным пацифистским идеям, посланные своими правительствами разработать соответствующие международные конвенции, кодифицирующие новые права народов и вводящие обязательный арбитраж для мирного урегулирования всех вопросов, всех трудностей и всех различий, которые могут возникнуть между нациями в будущем...


Какая великолепная перспектива открывается перед умиротворенным человечеством — чудесное видение! Все старые ссоры исчезли, воцарились кротость и благожелательность! Триумф науки, господство человека над материей, приручение слепых сил природы, подчинение стихий, чтобы поставить их на службу творческому, искупительному и регенеративному Прогрессу! Благополучия, плодородия, расширения и счастья повсюду!


Вот что они говорили, эти доброжелательные ученые в очках, поздравляя друг друга и поздравляя нынешние поколения с тем, что они живут в такую прекрасную, нежную и славную эпоху! Слияние народов, всеобщее объятие!


И дипломаты кивнули в знак согласия, подписывая протоколы и конвенции.


Окончательно завершены эпохи жестокости и средневекового варварства! Все цепи пали, старые крепости рушатся, границы стираются, земля открывается и предлагает себя целиком человеческому гению. Современный человек занимается резьбой по континентам, отправляясь на поиски в глубинах земного шара скрытых богатств, которые дадут толчок развитию промышленности и принесут благополучие и изобилие повсюду. Он исследует бездны морей, улавливает и направляет природные энергии, исправляет потоки и выправляет пороги, использует небесные молнии для всевозможных задач — и теперь он взмывает в облака на своих самолетах и дирижаблях и летит на полной скорости сквозь необъятности лазури, в непосредственной близости от Бога!


Какая радость! Как сладко жить в такие прекрасные времена и, наконец, увидеть осуществление мечтаний всех искателей идеала, всех выдающихся мыслителей прошлого!


В течение шести недель каждый вечер эмоциональные речи философов и ученых и элегантные разглагольствования государственных деятелей, передаваемые по телеграфу и воспроизводимые на всех языках газетами всего мира, разносили повсюду хорошие новости.


Конгресс, завершив свою работу, проводит последнее заседание перед большим банкетом, который, естественно, ознаменует его закрытие перед разделением. Международная конвенция только что была подписана дипломатами и временными поверенными в делах всех держав. В этот торжественный день История вписывает на свои скрижали окончательную победу идей просвещения и прогресса над силами тьмы и насилия.


Отныне больше никаких войн, никаких завоеваний, никаких растоптанных народов, правота идет впереди силы — или, скорее, сила почтительно склоняется перед правдой. Человечество может вздохнуть свободно. Больше никаких вооруженных конфликтов между народами, между заблудшими братьями. Обязательный арбитраж! Торжественным соглашением, заключенным между всеми правительствами, согласовано, что все разногласия — если таковые еще могут возникнуть — будут передаваться на обязательный арбитраж.


Удачливый двадцатый век, которому суждено извлечь выгоду из сурового опыта предшествовавших ему лет!


Все улажено. Оно подписано. Общие поздравления на всех языках; члены Конгресса бросаются друг другу в объятия - и на скамьях, куда только что была допущена избранная публика, люди плачут от радости.


После заседания самые известные личности Конгресса, философы и ученые, юристы и дипломаты, остаются поболтать в большом салоне Президентства. Можно видеть, как они разделяются, унося с собой радостную уверенность в том, что открыли миру чудесную эру плодородного и цивилизующего мира.


Благословляю вас, Факелы Прогресса, светила Науки — вас, кто подготовил путь для вселенского объятия!


Все говорят одновременно; только один из членов Конгресса — высокий, тогда еще мужчина, чопорный и лысый — ничего не говорит, довольствуясь тем, что подкручивает свою рыжеватую бороду. Философ с длинными седыми волосами, очень тронутый великолепными перспективами, открывающимися перед таким розовым будущим, почти падает в его объятия, вытирая нежные слезы.


“Что ж, дорогой коллега по пацифистской философии, именно Науке человечество будет обязано этим счастьем, мирным завоеваниям Науки, ее открытиям, ее триумфу над материей! На заключительном банкете Конгресса мы выпьем за Науку, царицу мира, за прошлые открытия, за те, которые готовит и подарит нам завтрашний день, за возвышенные открытия, которые человеческий гений умножает с каждым днем!”


“Да здравствует наука!” - говорит коллега. “Послушайте, мой дорогой сэр, что касается открытий, то у меня здесь, в кармане, проект нового двигателя — великолепный, я гарантирую! Этот двигатель восхитителен, скажу вам по секрету, для подводной лодки! О, месье, подводная лодка — какой великолепный проводник прогресса! Этот двигатель также подошел бы для самолета, великолепной птицы, которая преодолевает все границы и объединяет людей. У меня тоже есть один из них, на этом листе бумаги — новая модель самолета, более крупного размера, даже бронированного ... эта модель обладает всеми необходимыми качествами для больших путешествий: быстротой, мощностью и возможностью перевозить значительный груз! Ценная машина, сэр, если бы кто-то захотел бомбардировать город или крепость…Я, естественно, шучу; мой самолет никогда не будет перевозить ничего, кроме супружеских пар в их медовый месяц...


“Это похоже на эти маленькие чертежи усовершенствованной торпеды. Восхищаюсь изобретательностью открытия, отныне совершенно бесполезного! Я сохраняю его как диковинку... О, это... это что-то другое — эскиз удушающего снаряда. Странно, не правда ли? Но интересно, как идея? Это прекрасно, наука, применяемая даже для поиска таких бесполезных вещей. У меня также есть небольшой план улучшенного цеппелина, чуда, которое я придумал, чтобы развлечь myself...it было бы очень приятно реализовать это и очень полезно для мирных кругосветных путешествий ... на благо людей, которые боятся морской болезни...


“Эти маленькие наброски предназначены для исследований другого рода. Этот - портативный газовый аппарат для использования в кампаниях, а этот - для рассеивания токсичных паров ... оригинальные идеи! Это напоминает мне, что в минуты досуга мне удавалось изолировать самые опасные микробы с максимальной вирулентностью ... и заметьте, сэр, что было бы достаточно сбросить на город одну маленькую бомбу — бомбетту, — снабженную этими крошечными существами, чтобы вызвать серьезную эпидемию. Это очень интересно...она уверена, что наши невежественные и варварские предки никогда бы не мечтала об этом...


“И у меня все еще есть ряд других милых маленьких изобретений, тщательно изученных и бережно отложенных в сторону из любви к науке ...”


Дипломаты Конгресса образовали кружок; они слушали, очень заинтересованные всеми этими хитроумными штуками, которые, очевидно, никогда не будут использованы.


“Кто же тогда этот джентльмен? Напомните мне его имя, прошу вас”, - попросил один из его коллег слегка встревоженного философа-пацифиста.


“Вы его не знаете? Это великий инженер Сатанас, мировая знаменитость, который искренне хочет поставить всю свою науку и весь свой гений искателя на службу нашим идеям, ради мира и счастья человечества ”.


“Восхитительно!”


Великий инженер Сатанас, провожавший их взглядом, все еще теребил бороду и дружелюбно улыбался им, давая несколько объяснений заинтересованным дипломатам.


Но мы знаем его, этого гениального инженера. Он не алхимик с лицом средневекового колдуна, он знаменитый ученый, очень современный и такой известный, прославленный и прославленный: инженер, изобретатель, конструктор, химик, физик, лауреат Нобелевской премии, член всех Институтов, корреспондент всех Академий наук мира. world...it любопытно, однако, насколько он похож на монаха Шварца из Фрейбурга-им-Брисгау!


Часть первая: Война наук


I. Разные странные подробности моего возвращения в Европу


и знаменательное прибытие в неизвестную страну.


В апреле 1914 года превосходно оснащенная экспедиция Хатчинстоуна отправилась в свое великое путешествие по полярным исследованиям. Я, Поль Жакмен, был натуралистом экспедиции. Мы были полны уверенности и надежды. Все известные ученые мира прислали нам лестные телеграммы. Они рассчитывали на нас, предвкушая открытия, представляющие огромный интерес. Великолепные перспективы...


К сожалению, наша лодка погибла, раздавленная обрушением ледяного покрова, в августе того же года, как раз когда мы входили в действительно интересную зону полярных регионов. Те из нас, кто не последовал за обломками корабля под проклятой ледяной шапкой, смогли после различных превратностей ступить на скалистый островок, почти постоянно окруженный льдом, посещаемый исключительно белыми медведями и пингвинами,6 и бедная экспедиция Хатчинстоуна была обречена прожить не знаю сколько лет в прискорбных условиях, отрезанная от всякой связи с остальным миром, потерянная, забытая и отчаявшаяся!


Однако несколько месяцев назад Океан, наш тюремщик, принес на нашу ледяную скалу обломки затонувших кораблей в большом количестве: необычайная удача, которой необходимо было воспользоваться. Мы быстро приступили к работе, настолько эффективно, что собрали наименее смещенные элементы из этого мусора.


Мы погрузили на борт запасы медвежатины и замороженной трески, а также запас яиц пингвинов; и, дрожа от радости, погрузились в наше затонувшее судно. Затем, соорудив импровизированные паруса, мы отправились в старую добрую Европу!


Это было трудное и опасное плавание, к тому же очень медленное. Наши матросы были старыми и инвалидами, у нас не было морских карт, да и вообще почти ничего другого.


Оказавшись в открытом море, мы ожидали, что нас быстро встретит и подберет какое-нибудь судно, ловящее треску или что-то еще, но, к нашему великому удивлению, мы не увидели в пустынном океане ничего, кроме многочисленных обломков в худшем состоянии, чем наше собственное, плавающих прямо под поверхностью. Что удивило нас еще больше, когда мы приблизились к тому, что, по нашим расчетам, было побережьем Скандинавии или севером Шотландии, так это то, что вдалеке не было маяков, которые указывали бы нам путь, — ни одного доброго огонька, который согрел бы наши сердца и указал на гостеприимный порт, прежде чем мы доели наши запасы медвежатины.


Мы плыли в поисках суши, нащупывая свой путь, если можно так выразиться, когда, не знаю как, посреди ночи, но при прекраснейшем лунном свете, когда я стоял на вахте, широко раскрытыми глазами осматривая горизонт, страшный взрыв отправил всех нас, пассажиров и корабль, на дно, разорвав на мелкие кусочки.


После шока, когда я вернулся на поверхность и пришел в сознание вместе с небольшим количеством сил, я обнаружил, что я был единственным выжившим из выживших участников экспедиции Хатчинстоуна, повисшим на обломке сломанной мачты лицом к лицу с молодым человеком, которого я не знал, который казался таким же напуганным, как и я.


Я никогда не видел его раньше; он не был участником экспедиции Хатчинстоуна. Откуда он взялся? Как он оказался здесь, верхом на моем обломке мачты? Это был поистине экстраординарный сюрприз.


“Как вы здесь оказались?” - Воскликнул я, как только смог говорить. “Я вас не знаю...”


“Я был здесь раньше вас”, - ответил он. “Эта мачта моя. Я видел, как взорвалась ваша лодка, и даже получил осколками по голове. Что касается меня, то позавчера я был взорван. Я плавал в этом плачевном состоянии сорок восемь часов.”


Мое изумление удвоилось.


Когда наши эмоции немного улеглись, мы представились. Я ехал с Северного полюса, он прибыл после долгого перехода с маленького острова в Тихом океане, и мы встретились между двумя взрывами в неизвестном море, не заметив ни одного парусника или парохода за все время нашего долгого путешествия.


Это уединение океанов и морей, посещаемых таким количеством кораблей, на пересечении стольких судоходных путей поразило меня. У меня даже мурашки побежали по спине — еще несколько мурашек, поскольку я уже дрожал от этой неожиданной полной ванны. Я вернулся к нашему несчастному случаю — или, скорее, к несчастным случаям, поскольку там был еще и несчастный случай с молодым моряком.


“Это совершенно непостижимо”, - сказал я ему. “Что взорвало нас? Плавающая мина? Торпеда?”


“Я не знаю”, - ответил молодой человек. “Но вокруг не так много движения. Несколько дней подряд я видел подозрительные объекты, плавающие среди обломков и остовов кораблей. Я стараюсь держать свою мачту подальше от них, опасаясь еще одного взрыва.”


“Что все это значит?”


“Я не знаю, но посмотрите вон туда, на что-то вроде буя, который ветер, кажется, толкает в нашу сторону. Берегитесь! Давайте попробуем осторожно оттолкнуть его, если он подойдет слишком близко. Я этому не верю!”


Легкая дрожь прошла по телу, и мои зубы начали стучать. “Вода холодная”, - сказал я, чтобы объяснить свое волнение.


“Да”, - сказал молодой человек. “Это худшая часть ситуации — я заморожен. Но, возможно, нам повезет увидеть землю до наступления темноты или наткнуться на обломки корабля, более удобные, чем наша часть мачты. Это вполне возможно, потому что с позавчерашнего утра я уже передал пустую бочку, рычаг управления и половину катера, которые мне пришлось отпустить, потому что было очевидно, что они вот-вот затонут. Однако этот катер был хорошей находкой, потому что я смог поднять этот ящик с едой, который вы видите вон там, прочно пришвартованный к этому обрывку марселя. Хочешь кусочек сосиски и глоток виски?”


Я с энтузиазмом согласился и поблагодарил предусмотрительного молодого человека. Затем, согретый виски, я подумал о моих бедных товарищах по экспедиции, которые в момент взрыва спали в каюте, мечтая о возвращении в старую Европу, о своих семьях и друзьях и о спокойной жизни, которая их там ждала. Где они сейчас? Увы, я не знаю, на сколько морских саженей их унесло волнами. Увы!


Чтобы отвлечься от этого видения, я возобновил свои вопросы.


“Но что все это значит? Мы должны были бы видеть на горизонте пятьдесят судов: пароходы, коммерческие трехмачтовые суда, большие траулеры, рыбацкие лодки ... но ничего! Ничего, кроме обломков. Или рудники, что еще хуже. Произошел ли какой-то катаклизм, какое-то потрясение в этом регионе к северу от Европы? Молодой человек, с 1914 года я не видел никого, ни одного человеческого существа, за исключением моих несчастных товарищей, которые только что утонули, и я не прочитал ни одной газеты. Это составляет пятнадцать лет, поскольку, если в моих расчетах нет ошибки, сейчас 1929 год...”


“Значит, вы ничего не знаете? Вы не знаете? Я сам лишь немного лучше информирован. Подождите, пока мы немного успокоимся, и я расскажу вам, что я знаю. На данный момент давайте остерегаться шквалов!”


Мы сблизились еще больше. Оба сидели на обломке нашей мачты, прикрепленном к топ-мачте мотком каната, раскачиваемого непрерывным движением, мы с тревогой осматривали горизонт, поднимаясь к гребням волн, чтобы затем снова спуститься в темно-зеленые впадины, зловещие долины океана, где, как мне показалось, я мельком увидел странные разобранные останки, бесформенные и вызывающие беспокойство массы, перекатывающиеся под поверхностью.


Он был прав, молодой человек; не раз в течение долгого и смертельно опасного дня нам приходилось избегать, и с большим трудом, буев зловещего вида, столкновение с которыми могло стереть нас в порошок, или обломков, которые на огромной скорости швыряли в нас жестокие и злобные волны.


Зыбь усилилась, море стало темнее и неспокойнее, и я в отчаянии закрыл глаза. Промокшие и наполовину утонувшие, оглушенные ударами волн, которые разбивались о наши головы, что будет с нами, когда наступит ночь?


Молодой человек снова передал мне виски.


“Взбодрись!” - крикнул он мне. “Подожди, посмотри туда! Там обломки лодки, которая, как мне кажется, в довольно хорошем состоянии. Он догоняет нас — если мы сможем ухватиться за него, когда он будет проходить мимо, то вскоре мы сможем почти высохнуть, и я думаю, что этой ночью мы сможем выспаться! ”


Он был ловким, этот молодой человек, и менее ревматичным, чем я. Он смог ухватиться за обломки, когда волны поднесли их ближе к нам, и ему удалось затащить меня на борт после того, как ящик с едой был надежно привязан в самой прочной части лодки.


Какое удовлетворение! Мы были почти сухими в этом затонувшем корабле, за исключением того момента, когда волна больше остальных обрушилась на нас.


Может наступить ночь; мы постараемся провести ее как можно менее болезненно.


“Прекрасный закат”, - сказал молодой человек.


Мне было наплевать на закат! Измученный, я больше ничего не мог сделать; я уже закрывал глаза, не различая ничего, кроме смутных красно-желтых отблесков в западном направлении.


“Довольно красиво”, - продолжал молодой человек. “Но никаких признаков ветра. Давайте держаться!”


Ночь была не так уж плоха. Мы ложились спать по очереди — или, скорее, когда подходила моя очередь дежурить, я довольствовался тем, что дремал, с трудом открывая глаз каждые полчаса, когда меня будил холод.


Соизволил появиться рассвет; пока я спал, наступил полный свет; голод вырвал меня из моих печальных снов, и молодой человек довершил мое пробуждение, дав мне толстый ломоть ветчины, почти запихнув его мне в рот.


“Мы прибыли?” - Спросил я.


“Пока нет, ” ответил он, “ но все равно давайте поедим”.


Мы поели. Земли не было видно. День прошел. Мы снова поели. Я с тревогой заметил, что запасы продовольствия заметно истощились.


Снова наступила ночь. На этот раз я наблюдал за заходом солнца.


“Прелестно!” - повторил молодой человек.


“Зловещий”, - сказал я. “Эти красные и черные полосы не предвещают мне ничего хорошего!” Действительно, вскоре чернильница выплеснулась в небо; погода решительно ухудшалась. В ту ночь не было и мысли о сне. Какие толчки! И какой скрип в каждой доске нашей лодки! Какие яростные удары наносили волны! Мы не раз думали, что настал наш последний момент.


Шквал налетел на нас сзади, и мы ускорились. Должно быть, мы преодолели большое расстояние! Всю ночь мы летели головокружительно, в вихре пены.


Ближе к утру, сами того не ожидая, не заметив в ужасной темноте ни берега, ни маяка, мы были выброшены на берег и упали на песок, к счастью, рыхлый, среди обломков нашего разбитого судна.


Я лежал, или, скорее, был закопан в песок, наполовину оглушенный, и я увидел, как мой молодой незнакомец потирает плечи и ощупывает свои конечности, в пятнадцати метрах от меня.


“Ничего не сломано?” Крикнул я, когда восстановил дыхание.


“Я так не думаю. Нет, со мной все в порядке, я могу встать. Ты?”


“Я тоже”, - сказал я, с трудом поднимаясь на ноги.


Уф! С нас капало, как с губки, мы были в синяках и замерзли; воздух был пронизывающим, рассвет едва бросал несколько тусклых отблесков на серый плоский ландшафт.


Где мы? Норвегия? Англия? Ни скалистых утесов, ни гор, обрамляющих наш пляж, так что это не Норвегия.


В любом случае, мы пойдем и посмотрим. Спасен! Наконец-то спасен! Какая радость!


Я мог бы поцеловать песок того пляжа, который собрал нас, в общем, довольно нежно, хотя нас могло раздавить о какой-нибудь камень.


“Давайте прогуляемся, чтобы согреться, и попробуем найти помощь в какой-нибудь деревне”.


И мы двинулись в путь, идя прямо вперед, на риск, поскольку ничего не могли разглядеть: ни одной колокольни, ни дома, ни фермы. Побережье представляло собой не что иное, как песчаные дюны, зеленые или желтые неровности, без каких-либо зарослей деревьев.


Мы шли больше часа. По-прежнему ничего и никого. Значит, на том берегу, чей желтый силуэт мы теперь могли различить при дневном свете на фоне мрачного моря, не было жителей?


А, вот и кое-что: следы человеческого труда, линии, вырытые в песке, с насыпями сбоку, удерживаемые креплениями. Он старый и наполовину разрушенный. Ой! Я наступаю на круглый железный предмет, зарытый в песок, и чуть не теряю равновесие.


Я разгребаю песок и пытаюсь поднять предмет. Черт! Это снаряд. Должно быть, где-то здесь проводились учения со стрельбой, значит, мы на цивилизованной земле.


Мы идем дальше. Теперь руины: масса красной черепицы в необычайном хаосе переплетенных деревянных конструкций, на кучах измельченного кирпича. Когда-то здесь были дома: группа жилых строений, своего рода деревушка.


Далее идет небольшая речушка ... или, скорее, канал, потому что местами видны остатки каменных берегов и железные обломки моста, а также еще больше куч кирпичей и деревянных балок.


Что же тогда? Что случилось? Землетрясение? Циклон? Это очень странно! Я роюсь в обломках в поисках подсказки. О! Вон там, в той группе домов, церковь! Здесь сохранились остатки алтаря, капитель и фрагмент готической балюстрады...


И все это разлетелось вдребезги. Несомненно, циклон, должно быть, опустошил этот уголок старой Европы. Но эти снаряды? Мы все еще ищем. Я подбираю причудливые фрагменты металла. Моя тревога и беспокойство возрастают. В свою очередь, мой спутник спотыкается о круглые предметы. Снаряд...два снаряда ... три целых снаряда ... а затем другие, много других, фрагменты разного размера.


Черт! Черт! Черт! Война прошла таким образом. Эти руины кажутся более свежими, чем первые. Нам не повезло!


Я тщетно вглядываюсь в горизонт; я ничего не вижу, кроме бугорков на земле тут и там, которые могут оказаться очередными руинами.


Никакого шума: вокруг нас гробовая тишина; нигде ни малейшего намека на движение.


Что все это означает? Этот ужасно пустынный пейзаж, это опустошение, эта тишина…что? Война? Революция?


Мы продолжаем идти, осторожно.


Внезапно, когда мы перелезаем через груды кирпичей в складчатом углублении местности, люди бросаются на нас, выкрикивая крики на неизвестном языке. Они сбивают нас с ног, несмотря на наше сопротивление, яростно прикладывая к нашим лицам тряпки, пропитанные не знаю чем.


Мы сопротивляемся и воем, но нам затыкают рты, толкают и бросают в темную дыру, один на один с жестокими мужчинами, которые спешат закрыть что-то вроде двери, сделанной из толстых досок, предварительно подожгв кучу соломы и веток, уже приготовленную внутри.


II. Разбойники или спасатели?


Удушающее облако.


Что это за банда разбойников, и чего они хотят от нас? Что они пытаются с нами сделать? Неудача преследует меня! У меня синяки по всему телу, а из-за кляпа мне очень трудно дышать.


Пока я борюсь, я замечаю, что у наших агрессоров тоже заткнуты рты — или, скорее, их лица закрыты чем-то вроде капюшона или маски с защитными очками, что придает им отталкивающий вид. У них два огромных круглых или квадратных глаза, что-то вроде морды и зверино-угрожающее выражение лица.


Я, должно быть, похож на них с этой маской, которую они нацепили мне на лицо. Внутри морды какой-то химический ингредиент, который душит меня. Я кашляю и кашляю!


Мой молодой товарищ делает то же самое. Несмотря на приступы кашля, он пинает людей, которые его держат.


Пытаясь, несмотря ни на что, вынуть кляп, я, наконец, различаю несколько слов в нечленораздельных криках, которые издают бандиты.


“Газ! Газ!” - кричат они. “Берегись, или ты покойник!”


Новые угрозы! Я кричу своему товарищу, чтобы он сдался, чтобы нас не убили.


Тем временем один из них хватает меня сзади и воет мне в ухо: “Оставь это включенным! Ты с ума сошел? Мы же говорили тебе, что там газ Бош. Разве вы не видели желтое облако, приближающееся к нам? Газ Боше!”


“Что это?”


“Откуда ты взялся, дурак? Хотя ты выглядишь как интеллигентный человек. Газ Бош! Удушающий газ!”


Ах! Я начинаю понимать и перестаю сопротивляться. Похоже, им не нужна моя жизнь — напротив, они спасли меня от неизвестной опасности. Но от чего? От какого газа?


“Объясни мне это”, - говорю я.


Я слышу себя в маске повсюду вокруг, различаю приглушенные голоса. Я улавливаю несколько слов на фламандском или голландском, а также английском, французском и даже итальянском. Мой собеседник говорит по-французски с сильным иностранным акцентом. Что за Вавилонская пещера! Тогда где же мы?


Теперь, когда я могу видеть лучше, их глаза за большими очками больше не кажутся такими злыми. Все эти люди одеты почти одинаково, в причудливые одежды, более или менее рваные и грязные, и мне кажется, что среди них есть несколько женщин.


Человек, который заговорил со мной первым, усаживает меня на обугленную деревянную балку и сам садится рядом со мной. Остальные образуют круг вокруг нас. Теперь я вижу, что выражения их лиц доброжелательны.


“Не волнуйся”, - говорит мне мужчина. Здесь ты почти в безопасности. С нашими масками и тем, что мы хорошо закутались в нашем убежище, здесь с нами ничего не случится — самое большее, мы почувствуем небольшую удушье, определенные трудности с дыханием. Это пройдет. Если бы не ты, это произошло как раз вовремя. Еще пять минут снаружи, и простыня прибыла бы, и ты был бы мертв. Слава Богу, что у нас были с собой запасные маски в качестве мудрой предосторожности!”


Мой страх постепенно рассеивается, но он уступает место глубокому изумлению. Я отказываюсь от попыток понять и опускаю руки. Я сбит с толку, сбит с толку. Это слишком, слишком много. Я бесконечно булькаю охами и ахами.


Мой собеседник теряет терпение.


“Да ладно, в твоем возрасте ты должен быть рациональным человеком. Как ты мог быть настолько неосторожен ... но сначала, кто ты? Мне кажется, ты француз”.


“Да, да, я француз ... Мирный человек науки, месье”, - отвечаю я, вздыхая. “Человек науки, выброшенный на этот берег после ужасных приключений, в результате последнего кораблекрушения, после...”


Мой собеседник вскакивает на ноги, внезапно придя в ярость.


“Человек науки!” - кричит он. “Ученый! ТСС! Не упоминай науку — ты рискуешь подвергнуться здесь плохому приему. Смотри, остальные уже рычат! Вы человек науки? Я, к сожалению, тоже. Я не делаю вам никаких комплиментов — о нет! Значит, мы коллеги; я, я бедный датский ученый. Доктор медицины и многих других наук... очень раскаявшийся и разочарованный, уверяю вас. О, эта Наука-шлюха! Шлюха! Шлюха!”


Мне кажется, что остальные вокруг меня враждебно смотрят на меня из-под своих масок с очками, издают приглушенные восклицания и сжимают кулаки.


“Наука о блуднице! Ужасная шлюха!” - повторяет датчанин.


“Но, пожалуйста”, - говорю я, пораженный. “Пожалуйста"…к чему это богохульство?”


“Эх! Значит, вы можете в этом сомневаться? Без нее мы были бы погребены в этих руинах, под угрозой смерти от удушающего газа, с другими опасностями, подстерегающими нас со всех сторон: превращение в кашу от мин, торпед, взрывов ... разрушения, обрушивающиеся с небес, от самолетов ... распространение эпидемических заболеваний посредством миазмов или гранат с высоковирулентными микробами ... и т.д., и т.п.…что я знаю? Не говоря уже, мой дорогой месье, об опасности умереть с голоду, если мы избежим насильственной и быстрой смерти — и эта опасность не из последних, поскольку я боюсь, что она неизбежна!”


“Что ты такое говоришь? Что за шутки ты бормочешь? Разве мы не в цивилизованной стране?”


“Да, если вы можете ясно видеть, так как он полон ракушек. Но вы, месье, будьте поосторожнее с тем, что говорите. say...to обвиняете нас в шутках! Вы высадились с Луны?”


Меня охватила дрожь; он казался искренним в своем негодовании.


“Где именно мы находимся?” Я спросил.


“В Голландии, недалеко от Гарлема, то есть недалеко от того места, где добрый город тюльпанов, пышный город Франца Халса, жил счастливо и безмятежно до переворота ...”


Я стремился понять.


“ Вы говорите, где был Гарлем? Но...Значит, Голландия воюет? Воюет против кого, сеньор?


“Вы снова упали с Луны?”


“Почти!” Воскликнул я. “Почти! Послушайте меня, мой дорогой коллега, позвольте мне сказать вам…Я прибыл с Северного полюса! Да, с полюса! Экспедиция Хатчинстоуна — вы, должно быть, слышали о ней. Экспедиция Хатчинстоуна, отбывшая в мае 1914 года, так и не вернулась! Пятнадцать лет в плену во льдах! Пятнадцать лет! Мы, наконец, возвращались, выжившие, когда два дня назад взрыв, причина которого неизвестна, уничтожил наше судно. Я последний ... единственный, кто уцелел! Все остальные ... поглощены!”


“Экспедиция Хатчинстоуна на Северный полюс! Я помню — когда-то об этом было много разговоров, еще до Всемирного потопа! Я помню...Я понимаю ... Значит, вы не знаете ... вы ничего не знаете! В таком случае, я должен рассказать вам ужасные, скорбные, невероятные вещи, мой бедный месье! Но я не могу рассказать тебе всего сразу once...no, твой мозг взорвался бы! Ты говоришь, единственный выживший? А твой спутник?”


“Я его не знаю. Наткнулся в море на обломок мачты, за который я цеплялся...”


“Вернулся из Полинезии”, - сказал молодой человек, который с тревогой следил за нашим разговором. “Марсель Блондо, примерно двадцати лет. У меня тоже печальные приключения; я расскажу вам о них вкратце. Давным-давно, примерно в 1914 году, когда мне было около четырех лет, мои родители возвращались со мной во Францию. Мы тоже были потоплены плавучей миной ... да, уже! Лишь немногие выжившие смогли добраться до суши, почти пустынной скалы. Я был спасен, но я был сиротой и воспитывался добрыми дикарями, едва ли грубоватыми, которые были каннибалами сорок или пятьдесят лет назад ...”


“Добрые и наивные каннибалы, - с горечью сказал доктор, - которые, я уверен, никогда бы всего этого не изобрели ... Но продолжайте!”


“И я возвращался с несколькими старыми потерпевшими кораблекрушение, движимый ностальгией по старой Европе, доброй старой Европе, такой красивой и такой милой! О, месье! Их истории, их воспоминания убаюкали мое детство на полинезийском острове. Мы возвращались, и нас снова подорвали, пять дней назад. Опять шальная мина! Что касается остального, то я знаю немного больше, чем месье, вернувшийся с Северного полюса, но не намного. Война ... нации, сражающиеся так долго, все это смутно и очень запутано в моей голове. Я возвращался; Я приносил свое оружие, чтобы послужить старой стране, если смогу ...”


“Молодой человек из Полинезии!” - сказал датчанин. “И бедный мсье с Северного полюса! Я расскажу вам все, как можно мягче, через некоторое время, когда закончится газ Боше.”


Приступ кашля прервал его. Я тоже начал кашлять, и вся компания сделала то же самое; атмосфера становилась невыносимой для дыхания; запах серы или брома — чего-то ужасного, я не знаю, чего именно — наполнил наш подвал. Мы с тревогой посмотрели друг на друга, ничего не говоря. Рядом со мной особа женского пола, мадди, как и мы, задыхалась и сжимала руками свою маску. Очевидно, это была женщина; это было очевидно, даже несмотря на то, что она была закутана в нечто вроде старой пехотной шинели, поношенной и рваной.


Мы боролись с удушьем в течение трех четвертей часа; затем наши страдания ослабли; приступы кашля стали более частыми и менее сильными.


“Вы сказали "газ Бош" — что означает "Бош"? Это новый научный термин?”


“Нет! Боши — ужасные боши, антропоморфные боши обрусевших германских племен, боши научного варварства, в общем! Я бы сказал "Новые гунны", если бы не был уверен, что, поступая так, я бы клеветал на Аттилу, у которого не было их лицемерной и ученой свирепости. Ну, эти удушающие газы - это Боши, это Боши из Дворца мира в Гааге, недалеко отсюда, которые посылают их нам ...”


“Почему?” Я глупо спросил.


Датчанин пожал плечами. “Нам неприятно! Да, да, вы вернулись с Полюса, это очевидно! Знаете, что траншеи Бошей находятся в пяти километрах отсюда. Дворец мира, вы помните, великий фонд Карнеги для тихоокеанских конференций?”


“Я знаю, я знаю...”


“Нет, ты не знаешь. Бывший Дворец Мира, преобразованный, является одновременно центральным оплотом позиций Бошей в этом направлении и их огромной фабрикой всевозможных снарядов, удушающих торпед, токсичных газов ...”


“Но как? Как? Объясни мне все это!”


“Дайте мне отдышаться...”


Бедный датчанин нуждался в передышке. Наше полуудушье, атмосфера нашего подвала, маски...вряд ли все это было рассчитано на то, чтобы облегчить ораторское искусство.


Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.


“О, великий Боже!” - Сказал я наконец, когда почувствовал, что в горле немного не так першит. “ Когда я буду в Париже? Когда я вернусь в свою уютную и спокойную квартиру на бульваре Монпарнас? Это, мой дорогой месье, было моей главной заботой в течение пятнадцатилетнего пребывания в Полярных регионах. При отъезде, предвидя, что обстоятельства могут вынудить экспедицию провести там несколько зим, я доверил заботу о своей квартире и своих коллекциях естественной истории — одна из которых, прежде всего, была особенно дорога моему сердцу, восхитительная коллекция бабочек, не имеющая себе равных ... не имеющая себе равных, месье! — моему единственному племяннику, очаровательному молодому человеку, спокойному и трудолюбивому, как и я в те дни. Я заставил его поклясться содержать все в порядке и ждать моего возвращения, независимо от того, когда, как бы долго ни задерживался... и это было пятнадцать лет назад! Вы понимаете, как я спешу попасть в Париж! Досадная заминка, эта война!”


“Париж!” - воскликнул датчанин.


“Париж!” - повторили остальные с каким-то смешком.


“Париж! Но прошло уже пять лет ... Да, чуть больше пяти лет с тех пор, как мы получали какие-либо известия об этом ... пять лет, в течение которых мы ничего не знали. До этого нам время от времени удавалось перехватить радиосообщение и уловить несколько фрагментов новостей ... но появился еще один негодяй-ученый из Боше, который открыл средство, позволяющее полностью и навсегда прервать беспроводной прием по всему миру, и все было кончено. Больше никакой связи, ничего больше!”


“Да, мы живем в абсолютной темноте”, - мрачно сказал другой. “Чернота в голове и в сердце, чернота повсюду”.


“Новости!” - хихикнул третий. “О да, именно этого нам не хватает так же сильно, как хлеба!”


“Газеты! Газета, какая мечта!”


“Семьи? Были ли у нас когда-нибудь семьи? Я, я больше ничего не знаю!”


“Дом, милая маленькая квартирка! Центральное отопление! Гагачьи пуховики...!”


III. Прекрасное собрание человеческих обломков


и обломки Старого Мира.


“Пять лет!” Воскликнул я, когда немного оправился от шока. “Пять лет! Эта война продолжается уже пять лет?”


“Пять лет, мой дорогой месье, с Северного полюса? Нет, не пять лет, гораздо больше. Как долго, увы, сколько лет длилась эта ужасная резня, которая опустошила мир и пожирает бедное человечество? Никто, или почти никто, больше не знает!” Он прервал себя приступом удушья, который заставил его сжать кулаки.


“Тише! Не сердись — это ни к чему хорошему не приведет”, - сказал один из его товарищей. “Ты прав, эта вторая война, увы, длится слишком долго. Давайте посмотрим, сейчас 1929 год, не так ли? Примерно восьмое или десятое июля, если я не ошибаюсь?”


“Десятый. На полюсе я отмечал каждый день в своей записной книжке, за неимением календаря”.


“Здесь, в наших норах, мы делаем зарубки на куске дерева каждое утро, за неимением календаря или записной книжки. Но, знаете, можно ошибиться...”


“Итак, ” продолжал датчанин, облегченно дыша, “ если сейчас десятое июля 1929 года, то с тех пор идет вторая война...”


“Второй!” Воскликнул я.


“Да, второй”.


“Первое, которое завершилось нашей победой, началось в августе 1914 года”, - сказал молодой человек из Полинезии, протягивая нам свою маску. “Я и сам это знал, там, на том диком острове, где я вырос. Я научился читать по старому сборнику депеш: французских, английских, американских, итальянских, сербских, румынских и т.д. Я бы сказал вам, месье, что на наших обломках, если бы мы могли обращать внимание на что угодно, кроме нашего спасения...


“Тогда, ” сказал я, - вторая война...”


“Это продолжается уже почти десять лет”.


“О!”


Это было похоже на удар кувалдой по затылку. Я чуть не упал навзничь и, в отчаянии, яростно сорвал с себя маску. Немедленно я был наказан настоящими приступами удушья.”


Датчанин бросился вперед и, несмотря на мои бессознательные усилия, снова надел аппарат мне на лицо.


“Продолжайте в том же духе! Продолжайте в том же духе еще по крайней мере час, или я не отвечу за вас! Вы были бы больны — очень больны — а у нас нет ничего, чем можно за вас ухаживать. Мой дорогой месье с Северного полюса, вам предстоит многому научиться. Не шевелись и больше не разговаривай! Сохраняй спокойствие — подражай своему юному другу из Полинезии. Он не шевелится...”


“Он уже кое-что знал, в то время как я узнаю все сразу! А моя бедная квартира на бульваре Монпарнас - вы можете мне сказать...?”


“Мы ничего не можем вам сказать по этому поводу, не так ли, господа?”


Все маски в кругу вокруг меня изобразили знаки отрицания.


“Извините за личные переживания, господа — я сейчас краснею из-за них. Я думал о своей коллекции бабочек, которых так давно не видел! Скажи мне, я буду сильным ... Давай посмотрим ... Но та первая война закончилась нашей победой?”


“Да, в результате неудачного заключения мира, с плохо продуманными условиями и плохо принятыми мерами... Усталость, бессилие, грандиозность вопросов, трудность нахождения хороших решений, пренебрежение необходимыми мерами предосторожности ... и прежде всего - прежде всего! - работа агентов Боша, невероятная глупость международных социалистических партий, распространяемая психической инфекцией под торжествующее хихиканье Социал-демократической кайзериэн…короче говоря, вместо того, чтобы радикально отрезать когти монстра и аккуратно сломать ему зубы, мы удовлетворились их небольшим разрушением, с мягкостью и деликатностью. Ложный капитал! Катастрофическая терпимость, от ужасных последствий которой сейчас страдает весь мир! Германия с лихорадочной поспешностью пополняла свои военные запасы, десятикратно увеличивая их совершенство...


“Ее когти быстро отрастали, зубы заострялись еще яростнее. Ее авиация, ее подводный флот, ее подвижные бомбардировщики, ее орды пулеметчиков, огнеметчиков и отравителей - весь организм резни — вскоре был готов снова функционировать, и разразилась вторая мировая война.7 Всеобщий взрыв, вселенский пожар, полное разрушение планеты. Тотальное, мой дорогой месье, тотальное!”


Он остановился, его голос застрял у него в горле.


“Послушайте, ” продолжил он после минутной паузы, “ вы мне не поверите, если я сразу не покажу вам картину ситуации: несколько человеческих останков, обломки старого мира, разбросанные чудовищным катаклизмом. Я представлю вас всем этим господам, товарищам, объединенным здесь солидарностью страданий и отчаянной борьбой за существование. К сожалению, у нас есть время, прежде чем мы сможем рискнуть выйти наружу ... ”


Круг сузился.


“Вот, сначала один из ваших соотечественников: месье Мирао, французский летчик”.


Один из мужчин, возможно, самый грязный и оборванный из всех, поклонился и на несколько секунд приподнял маску — как раз достаточно, чтобы я увидел бородатое лицо, которое пыталось улыбнуться.


“О, авиатор, долгое время не участвовавший в боевых действиях, - сказал он, - в этой войне кротов или роющих норы термитов я забыл об опьянении от подъема в открытое небо и охоты за вражескими самолетами от облака к облаку, пулеметных дуэлях на высоте трех тысяч метров ... все это так далеко”.


“Упавший со сломанными крыльями на это побережье несколько лет назад, месье Миро сейчас с нами”, - продолжал датчанин. “Он ползает, вместо того чтобы летать. Как вы можете видеть, у него отсутствует левая рука — это довольно неудобно.”


“Бах! К этому нужно привыкнуть”, - сказал бывший летчик.


“А вот и сеньор Эстебано Гомарес, испанский бизнесмен...”


“В распоряжении Устеда”, - сказал полный мужчина, слегка приподняв маску. “Я приехал из Барселоны в Амстердам по делам после первой войны. Неосторожность, сеньор, фатальная неосторожность! Вынужден остаться! Затем в борьбу, в свою очередь, вступила Испания...заключен в тюрьму бошами; затем отбит французами, затем брошен американцами, англичанами ... но всегда невозможно найти способ вернуться в Барселону, по суше, по морю, вообще любым способом! Роковая неосторожность — шесть лет с тех пор, как я слышал о Барселоне и упоминал о ней!”


“Месье Деметриус Маноли, бизнесмен, владелец нефтяных скважин в Румынии, многочисленных и когда-то изобильных. Обогатившийся и разорившийся два или три раза со времен первой войны, разоренный навсегда этой”.


Один из беженцев печально кивнул головой, но все, что я мог разглядеть, - это нижнюю сторону шлема из кроличьей шкуры, очевидно, его собственного изготовления.


“Не падайте духом, месье Маноли — вы разорены не больше, чем товарищи...”


“Месье Арбидиан, тоже бизнесмен, из Андринополя...”


“Турок?” - Спросил я.


“Армянин, месье!” - резко воскликнул высокий мужчина, чьи бархатные глаза и черную плюшевую бороду я смог разглядеть на мгновение. “Давайте различать, я прошу вас...


“Турции больше нет, ” вставил датчанин, “ но турки все еще есть, поскольку во Дворце Мира стоят два или три старых турецких полка с бошами — турки, давно проруссифицированные, которые могут молиться Аллаху только по-немецки!”


“Но как вы здесь оказались?”


“Я не знаю ... Дело в банковском деле; я занимался финансами, когда они еще существовали. Как бы то ни было, сегодня я по-прежнему единственный капиталист среди всех этих джентльменов, потому что у меня все еще есть английская монета с чеканкой, которую я храню как фетиш.” Из кармана жилета из упаковочного фетра, который, конечно же, вышел не из рук портного, он вытащил веревочку, на конце которой висела полпенни с изображением короля Георга.


“Настоящее любопытство и капитал для возобновления бизнеса, если всемирные мучения однажды так или иначе закончатся. Лично я, месье, был застигнут в Вене бурей и был загнан сюда, я не знаю как ... Солдат, насильно завербованный врагом, пленный, водитель грузовиков, взрывотехник, землекоп, подвергавшийся жестокому обращению, умирающий от голода, понемногу выслеживаемый повсюду, но всегда избегавший, по великой удаче, высшей катастрофы ”.


“Мистер Говард Гибсон, американский миллиардер, и мистер Боб Хэтфилд, майор американской пехоты”.


У майора, одетого в меховые шкуры, обе ноги были обмотаны старыми тряпками, но я видел, что у него не хватало глаза. Он рассмеялся надо мной, ничего не сказав, показав большую щель в челюсти и огромную рану на лице.


Американский миллиардер поклонился. Я мельком увидел вытянутое лицо дяди Сэма, который позволил своей бороде расти совершенно свободно. Миллиардер выглядел не очень бодро, и под старым потертым пальто я заметил деревянную ногу.


“Миллиардер?” - переспросил мистер Гибсон, пытаясь выдавить улыбку. “Это не мешает мне рыться во всех своих карманах, которые полны дыр, в поисках фетиша, подобного мистеру Арбидьяну”.


“Все-таки миллиардер в Америке, и это уже что-то...”


“Если бы я мог поехать туда! В любом случае, в каком штате я бы нашел ее, нашу Америку? Вы не знаете, и я тоже”.


“Но что вы здесь делаете?” Я спросил.


“Ах, ” сказал датчанин, “ это долгая история. Мистер Гибсон заработал свои миллиарды на производстве пушек, снарядов, танков и так далее в ходе первой войны. Желая с пользой использовать состояние, нажитое войной, он высадился в Европе, как только закончились военные действия, с намерением пристроить значительное крыло к Дворцу мира, построенному в 1908 году американцем Карнеги, и Музей ужасов войны. Все его планы были готовы, и его коллекции уже собраны...”


“Это была очень благородная идея!”


“Да, и мистер Гибсон переходил к его исполнению, когда разразилась вторая война. Он был в Гааге, чтобы ускорить ход работ и одновременно следить за заседаниями большого Международного пацифистского конгресса, организованного немецкими интеллектуалами и социал-демократами. Вы знаете ... но нет, я забываю, что вы не знаете, как началась вторая война...


“Вот как это произошло: боши, которые не были уничтожены достаточно полностью, чьи военные заводы не были полностью разрушены, а их машины, техника и вожди вывезены, внезапно одним мерзким утром напали на Голландию. Агрессия на море, на суше и по воздуху! В то же время были и другие нападения со стороны швейцарцев и в других местах ... но давайте не будем беспокоиться об этом и останемся в Гааге с мистером Гибсоном. Он был на Конгрессе мира. Интересное заседание; было объявлено о сенсационной речи известного немецкого философа, но в тот день наши немецкие интеллектуалы не присутствовали. Внезапно происходит театральный переворот, даже более сенсационный, чем рекламируемая речь: с неба падают бомбы, цеппелины, готы и фоккеры, дождь зажигательных, удушающих и слезоточивых снарядов...


“Конгресс сильно пострадал; сессионный зал рушится. В то же время мы узнаем о захвате Флессинге подводными лодками Боша, форсировании Хелдера, бомбардировке Гарлема, взятии Роттердама и т.д., и т.п. Лично мистер Гибсон потерял ногу. Он оказался в Гааге заложником немцев, которые смогли ампутировать ее, а заодно и значительную часть своего состояния. И мистер Гибсон сбежали из Гааги только в прошлом году, после множества невзгод.”


Мистер Гибсон вздохнул. Несчастье бедного миллиардера обеспокоило меня, но, не дав мне времени перевести дух, датчанин продолжил свое представление.


“Maître Saladin. Капитан пехоты, ранее нотариус в городке во Фландрии, увы, еще более разоренном, чем он!”


Из-за наклонившейся маски раздался приступ кашля. Я увидел человека, такого худого, что его одеяние, похожее на длинный жесткий мешок, почти напоминающий халат, казалось пустым, а под ним виднелась еще одна деревянная нога.


Странный капитан и еще более странный нотариус.


“Месье Бустаменте, лейтенант перуанской пехоты...”


“Перуанец!” Воскликнул я. “В этой войне есть перуанская пехота!”


“Но да, месье, после того, как мы помогли Бразилии вернуть провинцию Сан-Паулу, провозгласили Великое герцогство Германии в 1924 году и провели две кампании на границе с Панамой против мексиканских партизан Боше...”


“Что?”


“Да, и месье Бустаменте - один из редких офицеров храброго перуанского полка, подорвавшегося на минах при осаде Гамбурга в 1926 году... Что ж, если вы удивлены, увидев среди нас перуанца, что вы скажете, когда я представлю вас мистеру Арчибальду Фелтону, добровольцу новозеландских гренадер, раненному в горах skirmish...in Швейцария, во время обороны перевала в окрестностях Поррентруи! Мистер Фелтон попал в руки Бошей, смог сбежать из тюрьмы в Германии после трех лет самого жалкого существования...”


Онемев от изумления, я мог только смотреть на перуанца и новозеландца, издавая хриплые восклицания в глубине своей маски.


“Не трепыхайтесь”, - продолжил доктор. “Это Мохаммед Бамаку, родился на берегах Нигера, сержант сенегальских стрелков; месье Конанг. сын мандарина из Юэ, если вам угодно, офицер аннамитских стрелков; и, наконец, возвращаясь в Европу, месье Жоллиме, профессор Женевского университета, солдат гельветической горной артиллерии; и месье Вандермолен из Гарлема, судовладелец, чье последнее судно давным-давно затонуло, но больше всего он оплакивает разрушение своего родного города Гарлема и потерю своей коллекции тюльпанов.”


Последовательно представленные таким образом мужчины слегка приподнимали свои маски, и я смог различить их черты. Я мельком увидел новозеландца: парень лет тридцати, совсем не тот татуированный канак, которого я ожидал увидеть. Сенегальский стрелок был высоким парнем чистейшего черного цвета. Сын аннамитского мандарина, которого я принял за женщину из-за его роста, безбородого лица и маленьких азиатских глаз. Швейцарский артиллерист был костлявым парнем по меньшей мере сорока пяти лет, с длинными руками и ногами, тонкими чертами лица и доброжелательным и откровенным выражением лица.


“Это собрание самых разнообразных рас немного беспокоит вас; это должно позволить вам начать понимать, до какой степени всемирная катастрофа потрясла, смешала и стерла в порошок ее народы! Но я не закончил представления. Есть еще две дамы, которых я держал напоследок; они ваши соотечественницы.”


Действительно, у нас в норе оставались еще две спутницы. Я говорю "две спутницы", потому что я почти не видел разницы между этими дамами и другими беженками. Я упоминал, что одежда обоих полов больше не имела ни формы, ни цвета. Что касается масок, то все они были одинаковыми. Только высокий рост и определенная гибкость в их позах могли позволить смутно угадать их пол.


И их обувь! Этому действительно недоставало элегантности; эти дамы, как и их спутницы, были обуты в лоскутки кожи и холста, сшитые вместе нитками или полосками ткани, какие можно было увидеть на самых жалких циганках в самой жалкой стране Востока.


“Мадам Виталис и мадемуазель Виталис”, - продолжил датчанин. “Две парижанки, одна из которых, я полагаю, никогда не видела Парижа ... или очень мало! Их приключение стоит того, чтобы рассказать вам об этом в деталях, но я немного запыхался. Знаю только, что в девятнадцатом с чем-то году мадам Виталис, чей муж был молодым лейтенантом пехоты, отправилась со своей дочерью, родившейся в начале первой мировой войны, повидать своего мужа на бельгийском фронте и в то же время перевезти шерстяные носки и сандалии своим двенадцати крестникам в окопы....”


“Прошу прощения?”


“Дамы объяснят вам это позже8... Тогда знайте, что мадам Виталис прибыла, к сожалению, как раз в тот момент, когда по всему фронту началось гигантское наступление. Запутавшись в механизмах, она должна была следить за всеми передвижениями войск с помощью полевого госпиталя: наступление, отступление, прорывы, атаки и контратаки. Полностью отрезанная от Парижа, мадам Виталис в конце концов оказалась, все еще со своей дочерью, в деревне на бельгийском побережье, окруженная ранеными.


“Она оставалась там некоторое время, в то время как далекая битва унесла ее мужа, который стал капитаном, комендантом и полковником. Однако однажды она снова нашла его в полевом госпитале, раненого и почти умирающего. Она заботилась о нем, исцелила его и вскоре после этого снова потеряла, на этот раз навсегда, поскольку можно быть уверенным, что он погиб во время великой атаки на укрепленный лагерь Круппа недалеко от Эссена.


“Мадам Виталис и ее дочь после многих других невзгод в конце концов нашли убежище, как и мы, в пещерах Гарлема, куда мы отправимся через несколько минут, когда опасность действительно минует”.


Я был поражен и опустил маску, чтобы прижать лоб, опасаясь, что она может лопнуть. Кто-то сказал мне, что противогаз следует беречь, как чрезвычайно ценную вещь. Но как я мог остановить бешеный галоп моих мыслей в моей бедной голове? Как я мог снова овладеть своими нервами и вновь обрести силу задавать вопросы и рассуждать, чтобы попытаться понять? Сколько невероятных потрясений я смог увидеть благодаря тому странному собранию в норе под дюнами Голландии людей такого разного происхождения, представителей рас, столь мало связанных родством, охваченных ужасными мучениями!


IV. Доктор наносит мне несколько поясняющих ударов молотком по голове.


Мне потребовалось почти три четверти часа, чтобы немного оправиться от стольких последовательных потрясений; в результате я почувствовал настоящий психический коллапс.


Должно быть, я выглядел жалким, зажатый между датчанином и молодым человеком из Полинезии. Я склонил голову, но маска не смогла полностью заглушить мои вздохи. Я так долго безрассудно мечтал об опьянении от возвращения на европейскую землю, в цивилизованную страну!


Съежившись в своей норе, с закрытыми глазами, все те сны снова непроизвольно пронеслись перед моим мысленным взором. И я больше ничего не знал...


Давай! Давай посмотрим, я схожу с ума? Или я уже мертв?


Меня вернули к реальности, прежде всего, отдаленные взрывы, а затем боли в животе. Я был голоден, следовательно, я был жив.


“Во сколько здесь обедают?” Я резко спросил своего соседа, датчанина, сам толком не понимая, что говорю.


Датчанин казался ошеломленным. “ Обед? - спросил он. “ Ты голоден?


“Ну, мы ничего не ели со вчерашнего вечера, и, по-моему, сейчас должно быть два или три часа дня. Мы прошли через ужасные эмоции, которые опустошили...”


“Жаль, но нам нечего вам предложить. Совсем нет еды! Мы были в охотничьей экспедиции, пытались найти что-нибудь...”


“Никто больше не обедает и никто не ужинает”, - сказал профессор-артиллерист из Женевы. “Человек ест, когда может, когда ему посчастливилось заполучить в свои руки что-то, что может служить почти пищей ...”


“Это просто приобретаемая привычка”, - сказал перуанец.


Они были веселыми, радость возвращения! Я, конечно, скорчил ужасную гримасу под своей маской и издал вздох отчаяния, который закончился яростным рычанием.


Чтобы попытаться забыть о своем голоде, я снова начал допрашивать датчанина.


“Мой дорогой доктор, ” сказал я, “ вы меня представили; теперь, когда я знаю этих джентльменов и этих леди, я был бы рад также узнать, кому я обязан своей жизнью — потому что это определенно вы набросились на меня первым, чтобы загнать меня в эту нору, защищенную от газа ...”


“Я уже говорил вам, что я жалкий деятель науки, врач, доктор естественных наук, что-то вроде химика; меня зовут Эрик Кристиансен, из Копенгагена. Среди всех огромных несчастий, с которыми мы боремся вслепую, судьба обошлась со мной так же жестоко, как и с моими несчастными товарищами. Моя история не менее мрачна, чем их. В 1920 году я участвовал в кампании в звании майора датского кавалерийского полка, сначала в Ютландии — тяжелая кампания; затем, переправленный в Италию, я принимал участие в отвоевании Далмации у большевиков-бошей, марше на Вену и Богемской кампании. Я прошел через Румынию, а затем защищал Константинополь от турко-болгаро-австрийцев…Точно не знаю. После этого я оказался в Польше с португальским корпусом, а затем…Я больше ничего не знаю...


“Время шло; иногда мы останавливались, белая и замерзшая траншея против белой и замерзшей траншеи, в течение бесконечных зим. Наконец, один из них day...it был в Силезии ... Наполовину замороженный и наполовину обожженный взрывом в одном из наших подземных фортов, на три четверти оглушенный обрушением, я оказался в немецком плену. Затем был лагерь для военнопленных, принудительный труд, как и у всех заключенных, военных или гражданских, подобранных на землях, оккупированных врагом, или просто прошедших через них. Поскольку я был врачом, они, естественно, поручили мне изготовление боеприпасов ...”


“Что? Боеприпасы?”


“Да, химические и медицинские боеприпасы”.


“А? Что?”


“Химические боеприпасы — вы только что попробовали немного: слабый образец; ядовитые газы. Это уже старая игра, но медицинские боеприпасы…Я надеюсь, что вы не познакомитесь с ними, хотя избежать этого будет очень трудно. В любом случае, вы, вероятно, увидите, когда представится случай ... будем надеяться, что если это произойдет, то это будет благоприятно!”


“Спасибо вам”, - сказал я с некоторой тревогой.


“Итак, меня отправили на производство медицинского снаряжения в Химическом Эссене, подвеске к "Стальному Эссену", на огромном заводе, включающем добрых пятьсот бронированных лабораторий, защищенных электрифицированными баррикадами... о, хорошо защищен! При малейшей попытке выбраться из ограждения неминуема смерть от электрического тока! Не волнуйтесь, установка была очень тщательно организована. Двенадцать часов работы в день, питания ровно столько, чтобы не умереть окончательно, и самого сурового обращения при любом протесте или малейшем проявлении недоброжелательности. Ужасно опасная работа…Я видел несчастных, вынужденных иметь дело со всеми вирусами, падающих в обморок над своими бутылками, отравленных.


“Какая это была работа! Приготовление инфекционных культур, изучение ферментов и вирусов; разведение и измельчение в порошок всех микробов и бацилл, способных передавать наихудшие заболевания и вызывать вспышки эпидемий; дозирование продуктов из наших культурных отваров, достигших зрелости, с целью загрузки их в миазматические торпеды, бомбы, канистры, бутылки, тюбики, пастилки и т. Д…


“Эти медицинские боеприпасы, эти снаряды любой формы и природы, одни предназначены для использования артиллерией, другие, по-видимому, более невинные, кажутся произведенными в честной фармацевтической лаборатории, им суждено быть посеянными авиацией или разнесенными по рекам и ручьям для распространения тифа, туберкулеза, сапа, оспы, сибирской язвы, холеры, желтой лихорадки или неизвестных и загадочных эпидемий... В сумме весь медицинский словарь помещен во флаконы в соответствии с формулами, изученными и установленными Boche science!”


“Ужас из ужасов!”


“Жест дьявола в Германии!” - сказал Джоллимей, артиллерист, профессор истории Женевского университета.9 “Другого объяснения нет. О, Германия, которой мы наивно и глупо восхищались, позволяя обмануть себя ее фальшивым фасадом, так искусно замаскированным! Увы, какое унижение для нас вспоминать перед огромным монстром о не менее огромной откровенности, с которой мы попали в ловушку — впрочем, вместе со всем миром... Интеллектуальная Германия! Гретхен со светлыми волосами обрывает лепестки с маргаритки Науки! Для нас, кроме Гогенцоллернов в глубине Пруссии, кроме клана ястребов и милитаристски настроенных бисмарковцев, не было ничего, кроме интеллектуальной Германии, мягкой, дружелюбной и научной Германии! И мы не заметили, как он заряжал свои пушки за защитной завесой из учтивых поэтов и достойных ученых в очках, готовил свой сатанинский арсенал, накапливая средства агрессии, убийства и мародерства. Слепой! Слепой!


“Наука, как и война, была отраслью промышленности этой Германии Гогенцоллернов: милитаристская и милитаризирующая наука, организованная с целью интенсивного производства всего, что могло бы служить для убийства, крушения, резни прямо или косвенно... Приходите к нам, химия, физика, электричество, радиоактивность, бактериология и т.д., и т.д. ... и маршируйте вперед за короля Пруссии!”


“Увы, я врач”, - добавил датский врач. “Ну, теперь я могу заражать людей болезнями, но не могу их вылечить. Я больше не могу! А потом, вы помните, Джоллимей, когда запас медицинских боеприпасов показался достаточным, нас перевели на химические боеприпасы... Другие мерзости, не менее опасные манипуляции с карбонами серы, газовыми оболочками, фосфорными оболочками ... и различными взрывчатыми веществами! Тринитротолуол и панкластит, крезилит, бром, перекись азота.... и различные применения бензолов и керосинов, и отравленные туманы, и зажигательные туманы, и весь дьявольский эффект ранее неизвестных соединений, и весь адский научный словарь, весь сатанизм Cornu retorts,10 реквизированных и разлитых по миру Германией. Gesta diaboli per Germanos!”


“Пусть Бог сокрушит их, все инструменты этой проклятой науки!” - пробормотал Джоллимей.


“Он находится в процессе этого, ” мрачно сказал доктор, “ и все остальные вместе с ними: как палачи, так и жертвы, мы все идем одним и тем же путем. У меня было достаточно времени поразмыслить на эту тему во всех дырах, где мы мрачно прозябаем. Что ж, я верю, что Богу надоела эта планета, которая не делает ему чести, и из его рук вышло существо, которое явно пошло ко злу. Он решил довести дело до конца и ликвидировать провалившуюся операцию. Однажды, как уверяет нас Библия, он уничтожил свою работу вселенским потопом, но поскольку Бог ничего не делает дважды, он отказался от метода воды. На этот раз он действовал огнем, потоком железа и огня, и он доверил эту работу самим людям — людям, которые находят зверское удовлетворение в том, что используют всю свою свирепость, добросовестные и совершенные, против самих себя, совершая расовое и планетарное самоубийство! Теперь мы слишком хорошо знаем, что древо Науки было посажено сатаной, и Адам прибрал его к рукам в самый первый день!”


“Успокойтесь, доктор”, - сказал Джоллимей. “Вы больше не на фабрике Бош...”


“Нет, нет, к счастью, меня там больше нет, и тебя тоже, Джоллимей, поскольку мы выбрались оттуда одновременно, спаслись — Бог знает как - в тот день, когда три четверти фабрики взорвалось в результате дефлаграции тринитротолуола, который затем распространил слои отравленного тумана, смертельные волны разъедающего воздуха на радиус, который я не осмеливаюсь оценить! Мы были заперты в нашей подземной камере, но даже при угрозе или, скорее, уверенности в неминуемом обстреле...”


“Подозревается подрыв нескольких тонн нового взрывчатого вещества”, - сказал артиллерист Джоллимей.


“Оправданные подозрения, ” сказал доктор, смеясь под своей маской, - потому что мы довольно ловко вывели их из строя, их газовые баллоны ... и другие! Инфекционные бомбы, ферменты которых мы уничтожили заранее, бутылки с тщательно испорченными бациллами, очаровательные маленькие зверюшки, ставшие безобидными ...”


Я видел, как его маска некоторое время шевелилась и содрогалась от беззвучного смеха.


“Наша подземная камера спасла нас”, - продолжал он. “Нам оставалось только толкнуть дверь, сорванную взрывом, и предусмотрительно выйти наружу, когда нам показалось, что шум утих. Какие разрушения творятся на фабрике смерти! Но какая радость для нас! Нам было достаточно надеть куртки и шлемы, чтобы придать себе вид бошей, и ускользнуть в тумане в масках — никто не смог бы нас узнать!


“Шесть месяцев путешествия по неизвестной стране, разоренным землям ... Без карты или компаса, полагаясь на удачу, чтобы добраться до позиций союзников...и в итоге, после того, как нас развернули, мы пробовали всевозможные направления, всегда натыкались на препятствия, ложились плашмя в определенных местах, нас преследовали и выслеживали, и в конце концов оказались здесь, все вместе, наша группа несколько выросла по пути, пополнилась друзьями, которых вы видите собранными, такими же беглецами, как мы, встреченными в столь же плачевных состояниях, сбежавшими, как мы, из разных мест и выслеженными, как мы. Мы связали наши несчастья...”


“Чтобы попытаться когда-нибудь выбраться, я не знаю, когда и как”, - заявил Джоллимей. “Должен быть конец всему этому дьявольщине — должен быть!”


Доктор печально покачал головой. “Теперь нас стало двое”, - сказал он, протягивая руку мне и молодому человеку из Полинезии.


V. Четыре деревянные ножки и еще несколько коряг.


“Опасности больше нет — мы можем снять маски”, - сказал перуанский лейтенант, который отважился выйти из норы.


“Наконец-то!” Я воскликнул: “Помогите мне расстегнуть его — я задыхаюсь под ним от этого ужасного запаха не знаю чего”.


“Смесь гипосульфита, аммиака и различных других продуктов — она плохо пахнет, но без нее не обойтись. Вы привыкнете к ней, к маске — иногда приходится держать ее на лице целые дни”.


Все с видимым удовлетворением сняли маски, и мы, наконец, смогли по—настоящему познакомиться с людьми, которые спасли нам жизни - молодым человеком из Полинезии и мной. В течение трех или четырех часов в нашей норе мы сталкивались с кошмарными созданиями, призраками с лицами фантастических зверей. Как только мы избавились от наших отвратительных капюшонов, я увидел у всех них доброжелательные лица, очень печальные, но искренне сочувствующие, и я пожал всем руки.


Месье Бустаменте, перуанский лейтенант, был загорелым парнем лет тридцати пяти-сорока с уже начинающими седеть волосами; месье Гомарес, испанский бизнесмен, которого я считал очень полным, был, напротив, худым, с морщинистым лицом и шеей. Раньше он был тучным человеком, похудевшим из-за неприятной жизни, которую ему приходилось вести в берроузе в Голландии. Только различные мешки из грубой ткани, которые служили ему одеждой, придавали ему фальшивый объем.


Также страдавший ожирением, мэтр Саладин, капитан нотариуса, инвалид вдвойне, потерявший руку и ногу, казалось, сохранил, несмотря ни на что, некоторую жизнерадостность, поскольку, видя, что мой взгляд с тревогой скользит от его ноги к руке, он тихо прошептал мне на ухо: “Это не от рождения! Миномет 310-го калибра, несколько сломанных костей по выгодной цене и погребенных под обломками — но не волнуйся; вытащили через три часа после случившегося, как раз когда мне стало скучно...”


“Армянин Арбидян и румынский бизнесмен Маноли, оба загорелые, один кудрявый, как негр, другой с густыми локонами, затеняющими лоб, которые казались вырезанными из черного дерева, позволили тому же выражению страдания просочиться сквозь ресницы, что и у выходцев с Востока, дезориентированных под холодным небом Голландии, в то время как сенегальский стрелок казался совершенно спокойным и расслабленным. Что Мохаммед был настоящим негром; толстые румяные губы приоткрылись, обнажив внушительный ряд ярко-белых зубов, его широкая улыбка контрастировала с похоронным видом большинства остальных. Его глаза смотрели на датского доктора с выражением спокойной покорности, готовые сделать все, что угодно, по малейшему сигналу.


У аннамита не было возраста; я колебался между сорока пятью и пятьюдесятью годами. Определенные морщинки в уголках его лица заставили меня склониться к последней фигуре. Мне показалось, что он выглядел умным и выдающимся, с некоторым высокомерием. Переделывая вступление, доктор сказал мне, что он был сыном китайского мандарина и окончил Центральную школу Парижа в 1915 году.


Артиллерист-профессор Джоллимей, новозеландец Фелтон и авиатор Мирауд были очень худыми, как и голландский судовладелец Вандермолен, в отличие от обычных бургеров его расы. У всех в норе были впалые и усталые черты лица, но у этих больше всего.


Телосложение двух леди из Vitalis было не более пышным. У молодой женщины это могло сойти за стройность юности, но у ее матери это была случайная худоба, как у испанского купца, то есть противоречащая ее натуре, из-за плачевного существования, к которому их всех вынудили события.


Но где были мои глаза? В смятении, под ударами кувалды последовательных разоблачений я не заметил, что у мадам Виталис, как и у американского миллиардера, деревянная нога. Когда она отдавала честь головой и верхней частью туловища во время представления, соблюдая изысканные манеры давних времен, я услышал сухой щелчок и увидел, как деревянный столб слегка царапнул землю.


Это сделало три деревянные ноги в маленьком отряде. Это было уже много, но, в свою очередь, месье Жоллиме, профессор-артиллерист из Женевы, вытянул ногу причудливого вида. Четвертая опора! Присмотревшись повнимательнее, я заметил, что у сенегальского стрелка на конце правого рукава был железный крюк. С другой стороны, у летчика Мирауда не хватало руки...


Что еще? Я оглядел своих спутников вокруг. Испанский бизнесмен потерял глаз. Что это на самом деле такое?


Мадам Виталис, заметив, что мой взгляд упрямо возвращается, непроизвольно, к деревянному обрубку, торчащему из ее юбки — потертому и украшенному, если можно так выразиться, многочисленными кусками ткани самых разных оттенков, — втянула колонну обратно внутрь, покраснев.


Бедная леди! Все еще кокетничаешь в этом подвале под развалинами!


Доктор Кристиансен заметил это движение. “Моя дорогая мадам Виталис, - сказал он, “ не прячьте этот кусок дерева. Разве каждый из нас не несет на себе следы ярости дикого зверя?" Ваш был ранен разрывом снаряда в полевом госпитале, подвергшемся бомбардировке и подожженному. Боевое ранение — славное ранение!”


О да, все эти несчастные сохранили следы зубов и когтей дьявольского зверя!


Несомненно, я вернулся с Полюса в неудачное время и приземлился в неудачном месте.


Будем надеяться, что в дальнейшем мы найдем что-нибудь получше, и что, несмотря на дружелюбие этих добрых людей и их доброжелательное отношение к нам, мы останемся в этой опасной стране как можно дольше.


Самым опустошенным из всех, как с точки зрения физиологии, так и внешности, был бедный датчанин доктор Кристиансен, мой спаситель. Я не ожидал увидеть это траурное, опустошенное лицо с впалыми щеками и изможденными глазами, глубоко запавшими в орбиты: жалкое лицо, дополненное обвисшими усами и белой бородой, морщинистым лбом и черепом цвета пожелтевшей слоновой кости, полностью лишенным волос.


“Да, мы можем рискнуть выйти наружу”, - сказал он. “Слой газа сдуло ветром, и он будет унесен в море. Мы все голодны, и нам нужно найти какую-нибудь еду до наступления темноты. Мы вышли на поиски съестных припасов для дома месье, когда заметили вас. Наши припасы там закончились, и нам нужно что-нибудь забрать ...”


“Что?” Спросил я слегка встревоженно.


“Не волнуйтесь. Охота, рыбалка и садоводство, я надеюсь, обеспечат нас чем-нибудь, чем можно угостить вас сегодня на ужин. О, очень бережливо — заранее прошу вас извинить нас; наши ресурсы чрезвычайно малы...”


Мы вышли из убежища, и я заново открыл для себя пейзаж опустошения и руин, который вызвал у меня такое удивление после моих первых шагов по европейской земле: разрушенные дома, разбросанные грудами камней и кирпичей, вперемешку с обугленными балками и искореженным металлом; разрушенная местность, огромные трещины, происхождение которых я не мог объяснить.


“Давайте посмотрим, где именно мы находимся?”


“Я же говорил вам — в пригороде Гарлема”.


“Гарлем вон там, смотрите, направо”, - сказал мне голландский судовладелец на плохом французском, который он перемежал непонятными для меня фразами, “а вот здесь, вы видите, месье...” Он постучал по земле своей деревянной ногой. “Это был мой сад, где были мои поля тюльпанов, мои цветы... Если бы вы видели их, эти ряды цветов, оранжевых, фиолетовых, желтых, красных ... Великолепно, месье, великолепно! Я заплатил тысячи флоринов за некоторые редкие луковицы. И вы видите, это было здесь...


“Мне удалось спасти несколько ценных луковиц, которые я выращиваю в хорошо защищенных местах. Смотрите, я держу при себе четыре луковицы, чтобы быть уверенным, что не потеряю их; когда-то я не продал бы их и за десять тысяч флоринов, а теперь, какая печаль, в один прекрасный день нам придется варить из них суп, чтобы не потерять все! Смотрите, вот руины маленькой ветряной мельницы, которая качала воду для орошения. Яма, в которой мы только что были, была подвалом в доме моего садовника; она все еще прочная, я был прав, что не поскупился на ее сооружение. Это хорошее убежище, как вы могли судить...”


“Я не вижу Гарлема”, - сказал я.


“Потому что вы ищете памятники ... Они сровнены с землей, Грут Керке, Штадтхейс, Музей ... Все они! Это вон там, в направлении тех срубленных деревьев; да, это оно — там есть линии траншей, проделанных из обломков домов в отдаленных районах. За ними находится город ... несколько поврежденный ...”


“Мы скоро отправимся туда”, - сказал доктор. “Мы живем в одном из лучших домов и окажем вам гостеприимство. В настоящее время необходимо найти наш ужин...”


“Я беспокоюсь о наших овощах для салата”, - сказал сын мандарина из Хюэ.


Я посмотрел на растительность на берегу, причудливо увядшую и обесцвеченную. Раньше такого не было. А дикорастущие растения, которые вторглись на бывшие площади тюльпанного сада и повсюду покрывали своими мощными побегами щебень, потеряли свой цвет.


“Это газы, которые прошли над ними”, - безутешно сказал месье Вандермолен. “Все засохло”.


Пока наши спутники разбредались во все стороны, доктор повел дам, молодого человека из Полинезии и меня ко входу в траншею, которой, несомненно, было несколько лет. Внезапно мы оказались перед огромными расселинами, местами покрытыми растительностью. Некоторые из них были очень глубокими, и по их склонам тянулись тропинки, вплоть до глубин, заполненных желтыми лужами.


“Минные кратеры”, - ответил доктор на мой немой вопрос. “Шесть лет назад была осада, когда Гарлем отвоевали боши. Здесь были разбиты хорошо защищенные сады; это наше. Мы пытаемся выращивать там немного овощей. Увы, сегодняшний газ все испортил — наши бедные овощи для салата пропали! Вот, посмотрите на них ...”


Действительно, на одном из склонов виднелись пучки зелени, которые должны были быть листьями салата, но казались покрасневшими и подгоревшими.


Молодая женщина наткнулась на трещину в кратере. Там открылись остатки туннеля - черная шахта, в которую я бы добровольно не рискнул войти. Вскоре она вышла с большой плетеной корзиной, которую ее мать наполнила наименее приторными овощами для салата.


“Наш картофель выглядит многообещающе. Газ не причинил ему особого вреда. Через шесть недель, если ничего плохого не случится, мы сможем начать его выкапывать. Артишоки выглядят прекрасно — они драгоценны, артишоки; они растут где угодно!”


Мы вернулись наверх с нашим урожаем. Деревянная нога мадам Виталис постукивала по гальке кратера. Некоторое время мы шли, перелезая через кучи щебня, спотыкаясь в глубине и следуя по внутренностям траншей.


Молодая женщина заставила нас сделать крюк; она обнаружила два или три частично сломанных сливовых дерева, укрытых в яме, и хотела посмотреть, есть ли там спелые сливы. Мы сорвали дюжину штук, которые отправились в корзину к овощам.


VI. Встречи в дюнах.


Мы снова оказались в дюнах, которые образовывали настоящие холмы близ Гарлема, над которыми когда-то раскачивали листву величественные старые деревья на морском бризе. Бедные опустошенные леса! Величественные деревья теперь превратились в зазубренные пни или печальные изрезанные и раздробленные обломки, взывающие к небесам своими длинными оголенными руками.


Когда мы подошли к руинам ветряной мельницы, которая все еще стояла на фундаменте из камней, полуразрушенных балок, с двумя безвольно свисающими парусами, в маленьком окне появилась черная голова Мохаммеда.


“Удачной охоты!” - крикнул он. “Сегодня я поймал трех крыс, но все три большие и жирные!”


С этими словами он вытянул руку и заставил крыс, которых держал за хвост, танцевать.


“Жареные они неплохие”, - сказала мадемуазель Виталис.


“Вы едите крыс, мадемуазель?” - опечалился Марсель Блондо, выражение его лица было встревоженным.


“Конечно”, - сказала она совершенно естественно.


Пока доктор и молодая женщина совершали экскурсию по ветряной мельнице в поисках улиток в трещинах, мадам Виталис посвятила меня в свои тайны. Она рассказала мне о своем муже, полковнике, о своей юности в блестящем Париже прошлых лет. Она жила в том же квартале, что и я, недалеко от Нотр-Дам-де-Шан. Я рассказал ей о своей квартире; у нее были друзья в доме, возможно, она познакомилась с моим племянником! Она вздохнула, вспомнив дневные визиты к леди на втором этаже, чашки чая и приятные беседы! Грустные воспоминания, но полные нежности. Она еще сильнее вздохнула, думая о своей дочери, ребенке войны, выросшей в окопах и которая, бедняжка, ничего не знала об обществе и о том, что такое дамский послеобеденный чай в прежние счастливые дни! В восемнадцать лет она никогда не видела пианино — да, месье! — за исключением нескольких кусков розового дерева, из которых, увы, они готовили.


“Хорошо!” - сказала мадемуазель Виталис, возвращаясь вместе с доктором с урожаем улиток. “А вот и Maman, оплакивающая мою судьбу! Конечно, я ничего не смыслю в гаммах и пианино, это небольшой пробел, но я знаю, как отличить свист крупного снаряда от свиста траншейного миномета, канистры с удушающим веществом, шрапнели или воздушной торпеды, и это гораздо более необходимо. В любом случае, месье, мама, из скромности, не сказала бы вам, но она дала мне, уверяю вас, настолько тщательное образование, насколько это было возможно. Я умею читать, я могу писать, я могу шить, вязать, сшивать одежду из чего угодно, шить обувь и чинить ее, делать хворост и плетеные корзины — в общем, я обладаю всеми маленькими приятными талантами хорошо воспитанной молодой женщины нашей эпохи!”


Я сказал мадемуазель Виталис, что поздравляю ее с успешным развитием всех этих неторопливых искусств, которые сейчас так полезны, и уже собирался спросить ее, добавила ли она приготовление пищи в список, когда мать сказала мне, что она оставила приготовление пищи для себя, поскольку они жили группой в доме судовладельца из Гарлема.


“Деликатная задача! Не то чтобы эти джентльмены были трудными — сейчас неподходящие времена для гастрономии, — но потому что к незаменимому опыту необходимо добавить большую изобретательность, чтобы преуспеть в том, чтобы не жить полностью в лишениях, с блюдами, которые нелегко приготовить ... ”


Она старательно описывала несколько своих самых оригинальных блюд, когда нас окликнула голова, которая, казалось, появилась из-под земли на некотором расстоянии, вровень с травой дюн.


Мы остановились. Месье Вандермолен немедленно откликнулся на призыв.


“Что это?” - спросил доктор.


“Пойдемте”, - сказал месье Вандермолен. “Кто-то просит вас о консультации. Кажется, здесь пациент. Пойдемте посмотрим!”


Мы сделали крюк к голове, которая кое-что объяснила доктору. Это было волосатое лицо старого моряка с белой гривой под старой выцветшей матерчатой фуражкой. Когда мы подошли ближе, то увидели, что он находится в отверстии, похожем на вход в пещеру в дюне, по другую сторону песчаного холма, который скрывал море. Еще одна человеческая нора!


Когда мы прибыли, голова опустилась обратно в яму, и доктор последовал за ней. Из любопытства я спустился за ним, в то время как наши спутники нырнули в высокую траву.


Отверстие было узким и тщательно выложенным прочными деревянными балками. Нужно было спуститься по дюжине ступенек, и мы оказались в глубоком помещении, освещенном — если можно так выразиться — наклонными лучами, поднимающимися к дюне.


Когда я немного привык к полумраку, я увидел, что комната сильно напоминала корабельную каюту с двухъярусными кроватями по одну сторону. На большой зеленой доске, прикрепленной к одной из стен пещерной хижины, красными буквами была надпись: Гредель-Флиссинген.


“Да”, - сказал доктор, увидев мое изумление. “Они выловили каюту своей старой лодки и собрали ее здесь по частям ...”


“Кораблекрушение?”


“Затонул! За неимением дома, тоже разрушенного, здесь живет семья — по крайней мере, то, что осталось от семьи: одна пожилая женщина, один молодой человек, один старик и четверо детей. С каких пор? Я не знаю. Это достойные рыбаки из Флессингу, которых прибило сюда волной и которые вырыли эту нору ...”


Семья окружила нас; дети все еще были в масках, за исключением совсем маленького, который лежал в постели.


“Давайте посмотрим, что не так...”


Пожилая женщина, причудливо одетая в остатки зеландского костюма, объяснила врачу и месье Вендермолену, что ребенок, слишком маленький, чтобы понять необходимость маски, долго боролся, прежде чем позволил надеть ее на свое лицо, а затем снял ее слишком быстро и казался очень больным.


Врач осмотрел его, что-то бормоча.


“Мы потеряли много таких детей — они боятся маски, им это не нравится ... им невозможно объяснить необходимость ... поступает газ, и они умирают”.


“Отвратительно!”


“Я знал, как вызывать болезни, ” простонал доктор, “ почти все болезни, но я не могу, я не знаю, как их вылечить! Я говорю этим достойным людям, что они должны стараться ничего не подхватить, это самое лучшее. Никаких лекарств — вообще ничего! Я могу найти травы, но это все. Прошло много времени с тех пор, как я обыскивал руины аптек Гарлема ... там больше ничего нет. Давайте посмотрим, все, что я могу сделать ... давайте посмотрим…У меня еще осталось несколько старых корней алтея, что ж, он выпьет отвар, много отвара. Вот и весь мой рецепт. Давай, старина, налей малышу отвара и уверенности, уверенности! Я вернусь завтра.”


“Ребенок очень болен?” Я спросил доктора, когда мы снова вышли на дневной свет.


“Это довольно серьезно; он вдохнул немного газа; он проболеет по меньшей мере три недели. Отвар всегда благотворно влияет на бронхи. Зефир, огуречник, несколько трав — это все, что есть в моем фармацевтическом арсенале, чтобы бороться с любым недугом, и ... ну, гигиенические условия, в которых мы растем, не очень хорошие, как вы видели. Самое главное - не умереть с голоду…Я надеюсь, что мы поужинаем сегодня вечером. О, если бы вы приехали на прошлой неделе, вам пришлось бы, как и нам, забывать об одном приеме пищи из двух!”


Я не смог скрыть гримасу. Голод терзал меня уже два часа.


“Ага!” - продолжил доктор, когда мы поравнялись с нашими спутниками. “Там будет кролик! Наши охотники опустошили силки, расставленные в дюнах. Сколько их? Только два? Эти дюнные кролики стали очень осторожными — придется попробовать порыбачить...”


К нам присоединились перуанский лейтенант и голландец. Они с удовлетворением показали нам двух прекрасных кроликов, которых месье Вандермолен заставил меня потрогать и взвесить в руке. Был и третий, но он был испорчен газом.


“Хорошо питаются”, - сказал он. “В траве недостатка нет, но даже при этом они не очень упитанные. Это беспокойство, месье, огорчение, безысходность бедных созданий. О, дюнные кролики, которых я когда—то знал, были полны радости - можно было видеть их группами, целыми племенами, скачущими по высокой траве и фиолетовым цветам, греющимися на солнышке возле своих нор, наблюдающими за проплывающими мимо лодками и вдыхающими морской бриз! Тогда они были манипуляторами. Сегодня вы видите их лишь мельком; они рискуют собой только украдкой; они остаются под землей, дрожа от ужаса в глубинах своих нор...”


Он глубоко вздохнул.


“Бедные старые дюнные кролики! Канонады, которые разрушали города, превращали в пыль деревни и переворачивали всю природу с ног на голову, помутили их мозги. Они думали, что все это для них. ‘Люди стали очень мерзкими", - сказали они себе. ‘Когда-то они довольствовались тем, что время от времени досаждали нам хорошенькими ружьями, которые своими маленькими свинцовыми дробинками только жалили неосторожных, резвящихся у ног охотников. Теперь они атакуют нас большими пушками, обстреливают нас тяжелой артиллерией, бомбят нас с высоты с самолетов и посылают бронетанковые флоты, чтобы бомбардировать нас с моря. И все народы мира присоединяйтесь! Вместо стайки радостных детей, бегающих по высокой траве, и юных фризов или зеландцев, разодетых в кружева, с золотыми локонами на лбу и в коралловых ожерельях, болтающих со своими возлюбленными под прекрасными ветряными мельницами, которые ловили облака своими огромными руками, вращаясь там, в небе, повсюду происходят злые столкновения, люди всех цветов кожи, все вооруженные, все голодные, и все обрушиваются на нас! И адское пламя, которое они обрушивают на нас! И удушающие газы, которые они сбрасывают на нас. Какие мы несчастные! Как нам спастись? Мы копаем наши логова глубже, но тщетно; их машины разрушают все. Люди, без сомнения, поклялись истребить нашу расу! В конце концов, что мы такого сделали Небесам, чтобы заслужить эти несчастья, мы, бедные дюнные кролики? О, люди стали чрезвычайно мерзкими созданиями!”


“Да, ” сказал доктор, “ бедный кролик из дюн совершенно прав: самый отвратительный зверь в мире - это человек-зверь!”


“Супермен! Супербрут! Прусская супергорилла!” - воскликнул месье Вандермолен.


VII. Город в руинах.


Нора под обломками.


Некоторое время мы шли, опустив головы, внимательно следя за тем, чтобы не споткнуться о яму или не наступить на какую-нибудь гранату. Доктор что-то бормотал себе в бороду; я услышал, как он пробормотал сквозь сжатые губы: “Хоу! Развратная наука! Свирепое божество! Афина Паллада, богиня мрачного безумия!”


Солнце садилось, расчерчивая пейзаж длинными красными полосами на желтом фоне. Я заметил в том направлении странные холмы, очерченные черным на фоне кровавых полос, высохшие и искривленные деревья, далекий скелет большой убитой ветряной мельницы, которая, казалось, раскачивалась на ветру, и чьи руки шевелились в жестах отчаянного протеста.


“Мы здесь”, - сказал доктор, прерывая свой гневный монолог. “Это наш дом...”


Его рука указала на несколько куч щебня, немного возвышающихся над остальными: остатки виллы Вандермолен, уже заросшие ежевикой, крапивой и всевозможными сорняками.


“Я думал, ты везешь меня в Гарлем”.


“Мы на месте”.


“Что?”


“О, не в центре города — это немного дальше. Вы видите что-то вроде озера, из которого торчат островки руин; это"s...no, это была река…за ним is...no, это была железнодорожная станция ... ты go...no, ты пошел прямо мимо нее к Грут-Маркт, главной площади перед ратушей…однажды... Вот, это дом нашего друга Вандермолена, богатого судовладельца. Он расскажет вам, сколькими судами он владел; он сообщит вам их названия, их отдаленные маршруты и то, что он знает о трагической судьбе каждого из них... Но он по-прежнему самый богатый из нас, поскольку он наш домовладелец, и в своей щедрости он предоставляет нам жилье, не требуя никакой арендной платы ...”


“Тогда входите”, - сказал месье Вандермолен.


“Это было легко сказать, но в какую сторону? Присмотревшись повнимательнее, я увидел то, что осталось от одного из столбов ворот, где когда-то была роскошная решетка, потому что одна длинная стойка и несколько спиралей из кованого железа все еще свисали с петель.


Однако мы пошли другим путем. Месье Вандермолен заставил нас повернуть направо, за груду камней, расположенных как можно аккуратнее друг на друге, чтобы обрамлять — или, скорее, прикрывать — проем в низком склепе.


“Главный двор дома Вандермолена”, - сказал мне американский миллиардер. “До бомбардировок дом, должно быть, был довольно красивым. Сейчас мы живем в подвалах - и, как вы увидите, у нас одни из лучших удобств в городе.”


Прежде чем спуститься вниз, я огляделся по сторонам. Да, дом, должно быть, был большим и состоятельным, и даже благородной архитектуры, если судить по некоторым скульптурным обломкам, валяющимся у нас под ногами: старый городской дом шестнадцатого века, дата постройки указана по старинному гербу, почти нетронутому, с тяжелой скульптурой, все еще обрамленному несколькими кирпичами.


“Фамильный герб”, - сказал мне месье Вандермолен. “Мы живем здесь со времен Вильгельма Молчаливого!”11


Бедный старый несуществующий особняк! От фасада — или, скорее, от четырех стен — не осталось ничего, кроме фундамента первого этажа, неровно срезанного или демонтированного катастрофами, на который опустились балки крыши, расположенные наклонно, значительно смещенные, но все еще сохранившие несколько световых люков и прекрасный флюгер, меланхолично склонившийся набок.


Было очень много проломов в стенах и больших дыр в черепице крыши — больше дыр, чем черепицы, — но, тем не менее, все это создавало подобие укрытия для дома, наряду с огромным количеством вьющихся растений, связывающих чрезмерно фрагментированные секции вместе с их растительностью.


Я решил спуститься вниз. Мы оказались в старых подвалах дома, также изрядно потревоженных. В одной большой комнате, почти нетронутой, стояло что-то вроде печи, собранной из кусков ржавой трубы, скрепленных специальными слесарями-кухарками. Месье Вандермолен сказал мне, что это была общая комната, гостиная, кухня и столовая. Вся мебель, которую можно было увидеть, состояла из длинного залатанного стола, нескольких более или менее расшатанных стульев и ящиков из белого дерева, которые могли их заменить. Сервант, изготовленный из разрозненных кусков дерева доброжелательными плотниками, лишенными, должен сказать, какого-либо таланта, содержал тарелки и различную кухонную утварь.


Я почувствовал такую ужасную усталость, что позволил себе упасть на стул.


“Вы здесь как дома, но вам нужно осмотреть установку, пока еще достаточно светло”, - сказал мне месье Вандермолен, пытаясь поднять меня на ноги.


На самом деле наступала ночь, и дом был едва освещен сумерками, проникавшими через два сомнительных отверстия, которые скорее фильтровали потоки воздуха, чем давали свет.


Необходимо было совершить экскурсию по поместью, посетить различные “апартаменты” — как сказал доктор, уводя меня в неизвестность, — и восхититься изобретательностью размещения.


“Это моя спальня”, - сказал месье Вандермолен, показывая мне редут площадью не более шести квадратных футов, обставленный одним стулом и матрасом, положенным на студенческую железную кровать, расширенную в изножье двумя досками, положенными на бревна.


На Полюсе я, конечно, научился обходиться без роскоши и мог довольствоваться строго необходимым, но простота этой камеры, которая казалась сырой, заставила меня поморщиться. Итак, богатого месье Вандермолена поселили вот так!


Но подождите и увидите остальное...


Справа и слева от ложи, отведенной для хозяина дома, были еще две крошечные комнаты, одна для доктора, а другую делили перуанский лейтенант и артиллерист- профессор Джоллимей.


“У всех нас есть матрасы”, - сказал доктор. “У вас тоже будет матрас - это утонченный комфорт, который стало довольно трудно найти, но мы найдем его для вас. Это, несомненно, покажется немного жестковатым, плоским, как блин, но это все же лучше, чем доски или даже подстилка из хвороста.”


Матрас доктора был установлен на деревянном каркасе того же производства, что и буфет в столовой, но тот, который использовали перуанец и Джоллимей, опирался на руины старой кирпичной печи. Очевидно, мы находились на бывшей кухне дома Вандермоленов.


Далее — то есть за несколькими кучами камней — были обломки лестницы, которая больше ни к чему не вела, комната чуть большего размера служила спальней для нескольких наших спутников. Стрелок Мохаммед с гордостью показал нам что-то вроде полки в углу, на которой было сложено причудливое оружие.


“Я все это сделал”, - сказал он. “Поскольку винтовки сломаны, а патронов больше нет, нет ничего, кроме штыков!”


Он вложил мне в руки что-то вроде деревянной дубинки с тяжелым куском железа на конце. Я увидел полдюжины различных видов дубинок, искусно изготовленных, плюс две или три с более длинными древками, похожие на средневековые булавы, с наконечниками, ощетинившимися огромными гвоздями.


У Мохаммеда был только крюк вместо правой руки, но он держал это оружие в левой руке и ловко выполнял вращательные движения.


Пока я сгибался под их весом, негр протянул мне гораздо более легкое оружие.


“Для дам!” сказал он с широким смехом, обнажившим все его зубы. “Хорош для того, чтобы постучать по бокам, когда придет время”.


“Но это доисторические орудия труда”, - сказал я доктору Кристиансену.


“Ну, разве вам не кажется, что все здесь доисторическое? Разве мы не живем в своего рода пещерах, как люди древнейших времен?" Пещеры, созданные руками человека вместо естественных полостей — но это единственное отличие в том, что касается жилья. Что касается образа жизни, разве мы не ведем существование доисторических троглодитов? И все же, доисторические люди, за исключением редких неприятных моментов, безусловно, жили гораздо спокойнее, чем мы, постисторические люди, которых преследуют повсюду, всегда под угрозой огромных, странных и сложных опасностей, готовых обрушиться на наши бедные головы повсюду. О, как сравнение оборачивается в пользу первых людей! О, как бы им не хотелось жить с нами, храбрыми обитателями доисторических пещер, которым нечего было бояться, кроме медведей или нескольких других честных хищников, лишенных злобы, почти безобидных по сравнению с современными научными и культурными двуногими! Давайте изучим, если хотите, их реальное существование, с помощью достоверных данных, которые мы получили в результате раскопок, и давайте сравним...”


“Вот женская спальня на верхнем этаже”, - сказал голландец, прерывая докторскую диссертацию. “Естественно, здесь немного удобнее ...”


"Верхний этаж” находился всего в нескольких футах над землей, на вершине груды кирпичей, устроенной в виде лестницы. Что касается комфорта, то я широко раскрыл глаза, но не увидел ничего более роскошного, чем другие закутки. Впрочем, да — на стене висел осколок разбитого зеркала, на старом упаковочном ящике стояли цинковый кувшин для воды и таз для умывания. Женское кокетство никогда не теряет своих прав. Я также заметил цветочный горшок с букетом гвоздик, который добавлял яркую нотку в глубину своего рода вентиляционной шахты, через которую просачивалось немного света. Да, это был частный сад мадемуазель Виталис.


Я бросил любопытный взгляд на другой ящик, служащий рабочим столом. Давайте взглянем на “дело женских рук” в эти перевернутые с ног на голову времена. Нет, ни вышивки, ни вязания крючком, ни петит-пойнта на рабочем столе, но носки из грубой ткани, которые образуют лишь беспорядочное скопление лоскутков всех цветов и любой толщины, с укреплениями из кроличьей шкуры тут и там, рядом с галошей в процессе изготовления, а затем что-то вроде пальто из козьей шкуры, к которому бечевкой были прикреплены рукава старой куртки из грубой ткани.


“Это мех для меня”, - сказал мне доктор. “Дамы очень изобретательны и восхитительно умеют наилучшим образом использовать наши скудные ресурсы или находки, которые мы время от времени делаем среди руин. Таким образом, прошлой зимой у нас было слишком мало носков, что было особенно сурово, но когда однажды мы искали в аптеке лекарство от кашля, нам посчастливилось наткнуться на обломки шкафа, в котором все еще хранилась обувь целой семьи ... несколько поношенная, но не слишком сильно обожженная или поврежденная. Какая неожиданная удача! Это стоило столько же, сколько аптека для защиты от простуды! Мы уделяем большое внимание обуви, потому что она ужасно изнашивается, когда ходишь по всем этим камням! ”


Увы, я опустил взгляд на свою обувь, сшитую из тюленьей шкуры на Шесте. Мои меховые гетры все еще были немного изношены; на них я мог рассчитывать, но обувь была не очень.


Доктор понял, о чем я думал. “Ба!” - сказал он. “Вы можете пока найти мокасины, а мадемуазель Виталис с удобством заштопает ваши ботинки”. Он продолжал: “Ах, находки! Охота среди руин за вещами, которые когда-то вызывали презрение, но сегодня ценны, к которым прикладываешь руку! Они - наша великая радость, иногда смешанная с меланхолией, когда мы случайно натыкаемся на маленькие знакомые вещи, когда-то бывшие в повседневном употреблении, деликатесы старой жизни, забытые сегодня!”


“Сеньор, ” сказал испанец, следовавший за нами, “ я бы отдал десять years...no, давайте будем разумны, шесть месяцев ... моей жизни за плитку шоколада. Боже, шоколад! Oh, carràmba!”


“Возможно, однажды мы кого-нибудь найдем, разбирая завалы той большой бакалейной лавки на Рю де Нассау”.


“Все уже искали это снова и снова. Я усердно искал!”


“Кто может сказать? Разве мы не проводили еще одни плодотворные раскопки в прошлом месяце? Это была одна из находок, которая доставила мне наибольшее удовольствие ... даже больше, чем обувь! Бутылочка мармеладных шариков, совсем не испорченных, и целая банка с тринадцатью кусочками сахара! Можете попробовать один — там еще немного осталось. О, мне нужно это для маленького пациента — зефир с мармеладными шариками...”


“Я отнесу это ему, доктор”, - сказала мадемуазель Виталис.


“Это хорошо, дитя мое, ты бежишь как коза, ты так быстро. Прежде всего, не забудь надеть маску!”


VIII. Лавка бедствий и мерзостей.


В лагере моих новых друзей мне показали все. Теперь предстояло расселить нас, молодого полинезийца и меня, поскольку в течение неопределенного времени нам придется делить наше жилье.


Расчистив несколько балок, месье Вандермолен нашел нам небольшой уголок, где стояли две роскошные кровати, так как у каждого из нас было по матрасу, которые были не слишком жесткими. В наличии было только одно одеяло, предназначенное для меня, мужчины зрелых лет; молодому Марселю Блондо пришлось довольствоваться холщовым мешком, а его одежду заменить гагачьим пухом.


Я все еще был ошеломлен событиями дня, в течение которого мой разум, так сказать, был потрясен таким количеством потрясений и экстраординарных откровений. Мой мозг действительно кипел в голове.


Что? Я сплю? Или меня обманули, выставили на посмешище? Все это слишком неправдоподобно. Это недопустимо. Это невозможно... да, невозможно! Неужели мир был изменен, перевернут, разрушен до такой степени? Тогда как насчет цивилизации? Как насчет общего смягчения нравов? Братания рас, слияния народов? Это было все, о чем говорили люди, когда я уходил. А мыслители, ученые, лучезарное человечество? Нет, я не понимаю! Я заблудился. В какую пещеру я провалился? Эти люди сумасшедшие, им впору надевать смирительную рубашку! С другой стороны, эти руины, снаряды, ядовитые газы .... Давай, давай, необходимо прояснить все это сегодня вечером, или я тот, кто завтра утром окончательно сойдет с ума!


Я заметил доктора Кристиансена и месье Вандермолена, сидящих в углу общей комнаты лицом друг к другу на старых упаковочных ящиках, задумчиво смотревших друг на друга, не говоря ни слова.


Остальные были заняты разными делами: новозеландец и перуанский лейтенант освежевывали кроликов, пойманных в дюнах; стрелок Мохаммед нанизывал крыс на вертел, чтобы зажарить их; испанец заготавливал хворост для костра; мадам де Виталис готовила свои кастрюли. Что касается швейцарского артиллериста месье Жоллиме, то он уткнулся носом в маленькую книжечку. Когда я подошел к нему, он поднял глаза и протянул мне книгу.


“Это руководство для опытных садоводов - на голландском, но я начинаю понимать его. Вы что-нибудь знаете о садоводстве? Я всего лишь профессор истории, мало на что годный. Кое-где мы расчистили грядки, посадили картофель, но место еще осталось. Я бы хотел посеять фасоль. Время еще есть?”


“Я не знаю”, - сказал я, думая о чем-то другом.


Я взял стул и подошел к доктору и месье Вандермолену. Молодой человек из Полинезии, который казался таким же измученным, как и я, и ни на минуту не отходил от меня, продолжал внимательно стоять позади меня.


“Месье, ” сказал я, кладя руку на плечо доктора, “ теперь у нас есть время спокойно поговорить. Я очень хочу — ужасно хочу — наконец получить ясное и подробное объяснение всех мрачных откровений, которые вы мне обрисовали. С момента моей высадки сегодня утром я живу в кошмаре, ужасном кошмаре ... с тех пор, как вы спасли мне жизнь в разгар событий, непостижимых для меня .... ”


Доктор поднял голову, очевидно, глядя на меня, но не видя меня, как человек, полностью поглощенный своими мыслями.


“Но прежде всего, ” продолжал я, - пожалуйста, извините за живость протестов, которые я не могу не выразить. Как я могу спокойно пропускать мимо ушей ваши богохульства против науки? Вы видите меня шокированным и возмущенным. Я дрожу, чем больше думаю об этом. Что, вы — ученый, человек науки, медик, врачеватель, вы...”


“Человек науки... раскаявшийся!” - воскликнул доктор, приходя в себя.


“Раскаявшийся! Уходите!” В свою очередь воскликнул я. “Перестаньте, доктор, это еще одно богохульство!”


“Хотя на моей совести нет ни одного изобретения, которое в какой-либо степени породило или усугубило печаль и страдания человечества, я все равно вношу почетную компенсацию от имени других ... неосмотрительных, бессознательных, если хотите ... чьи работы и исследования, без какого-либо злого умысла, я признаю, тем не менее, за сотню наших коротких лет полностью взволновали мир и ввергли человечество в ужасный катаклизм, с которым мы боремся. Горе, горе повсюду! Поток ужасного зла, поток чудовищных бедствий, всеобщее уничтожение человечества! Автор зла? Проще говоря, то, что вы гордо называете прогрессом посредством науки! Проклятая наука, эта неряшливая наука!”


Достойный доктор оживился; его кустистые брови топорщились, длинная борода торчала вперед при каждом из этих отвратительных утверждений.


Я тоже увлекся. Ни поляк, ни возраст меня не охладили.


“Месье”, - сурово сказал я, схватив его за руку. “Будьте уверены, что я все еще полон благодарности к вам за то, что вы подобрали и спасли бедную жертву кораблекрушения, но здесь больше нет ничего, кроме двух ученых, которые спорят, оспаривают ... вежливо ...”


“Делай, как я, покайся! Так же, как и ты, я когда-то восхищался мастерами этой сатанинской науки и, увы, следовал за ними как ревностный ученик. Что ж, угрызения совести терзают меня! С энергией убеждения я протестую против этой проклятой науки; я официально обвиняю ее в том, что она является великим виновником, ужасным преступником ...”


“Вы продолжаете богохульствовать! Напротив, успокойтесь, присмотритесь внимательнее и узрите непрерывное движение человечества, направляемого к прогрессу благотворной наукой, это все более быстрое восхождение к сияющим вершинам ... Великолепное и возвышенное зрелище! Этот ход Прогресса таков, что ученые всех стран проводят свои жизни в лабораториях, упорно изучая силы природы, проясняя явления и законы природы, извлекая из природы все ее секреты, чтобы благодарные народы могли извлечь из них пользу ...”


“Раскаяние!” - сказал доктор. “Раскаяние!”


Бедный месье Вандермолен склонил голову с побежденным выражением лица, но молодой человек из Полинезии, стоявший позади него, казался даже более напуганным, чем оцепеневшим.


“... И открытия, непрерывно следующие одно за другим, множащиеся, все более важные, открытия, постоянно ведущие к новым открытиям. Давай, вместо того чтобы проклинать науку, расскажи мне о ее новых завоеваниях! С тех пор, как я покинул Европу, она продвинулась вперед, лучезарная наука, она, должно быть, продолжая свою великолепную работу, накапливала чудеса, реализуя все больше и больше новых мечтаний, открывая все более обширные горизонты... Я жду — говори, говори, рассказывай, введи меня в курс дела!”


“Действительно, действительно, она продвинулась дальше, больше и не так, как ты думаешь. Она побежала, шлюха! Тогда давай поговорим о ее чудесах! Давайте поговорим о том знаменитом ‘курсе прогресса’, которым напичкали наши мозги на студенческих скамьях, пичкая нас всякой опасной ерундой и заставляя глотать весь ассортимент Академических ядов! Вот увидите! Вы увидите!


“Прогресс - красивое слово, согласен, но прежде всего, в какой момент необходимо приостановить продвижение к земле обетованной? На каком горном плато необходимо остановиться? В какой момент удачный и плодотворный прогресс становится опасным и пагубным импульсом? В какой момент этот желанный и благословенный прогресс становится, с его сомнительными преимуществами, источником неизвестного зла и беспрецедентных страданий? Как человек воспринимает в опьянении открытиями те ужасы, которые эти открытия и чудесные изобретения вот-вот вызовут? Как распознать опасность, осознать непреднамеренные последствия, побочные эффекты наших чудес?


“Невозможно! Никто никогда can...no в любом случае, никто не думает об опасности! О, несчастные слепцы, вы этого не видите, вы не можете предугадать, но какое-то маленькое открытие, незначительное само по себе или даже приносящее определенные непосредственные реальные преимущества, которые радостно приветствуются, несет в себе, незаметно для всех, семя ужасных несчастий с неминуемым сроком! Вы должны плакать и трепетать ... Но тем временем Академии раздают короны, а ученые поздравляют друг друга...


“Однако я знаю, по крайней мере, одного, кто раскаялся: Нобеля, изобретателя взрывчатых веществ из благих побуждений, месье, за великие работы по преобразованию промышленности...благие побуждения! Да, они всегда ссылаются на благие мотивы! И через некоторое время выясняется, что человек работал в первую очередь на зло. Этот человек, виновный Нобель, пытался искупить свою вину, учредив премии во всех видах искусства, литературных и научных ... Да, опять же, научных, решительно, бедняга не до конца понял!”


Я пытался прервать, но его было нелегко остановить. “Я протестую!” - Воскликнул я. “Жди рассвета, который твои глаза еще не предвидят! Жди солнца! Будьте уверены, что из всех этих открытий вырвется новое просветление на благо человечества!”


Он хихикнул. “Последний пожар в мире. Мене Текел Упарсин! Мы на месте, мой добрый месье. Это ликвидация человечества! Люди много раз говорили о банкротстве науки, нетерпеливые к переменам, недовольные мелкими неудобствами... Банкротство? О, да будет угодно Небесам! Увы, безжалостные Небеса не захотели этого.”Он поднял свои длинные руки в воздух и повторил: “Банкротство? Банкротство? Да, банкротство ради реального благополучия несчастного человечества!”


Я попытался вставить несколько слов: “Благодаря ей достигнут огромный прогресс во всех сферах человеческой деятельности: передвижении, паре, электричестве, авиации, химии ...”


“Послужили только для того, чтобы снабдить людей новым и более свирепым оружием, с помощью которого они уничтожают друг друга, все более и более грозными средствами мгновенной и разрушительной агрессии. К позорному столбу вместе с наукой! Конечно, война была чем-то печальным и ужасным во все времена, но наша наука пришла, и она умножилась во сто крат…что я говорю?...стотысячные ужасы войны; она разработала, умножила и обобщила возможности и средства массового убийства на любом расстоянии и в самом широком диапазоне. Она настолько изменила и усугубила условия борьбы народов, так ужасно испортила, уродовала и отвратительно загрязнила ужасы войны, что войны прошлого кажутся не более чем простыми оживленными потасовками, сражения прошлого - игрой в жестокий героизм...


“Да, вот они, чудеса науки, преимущества науки, сюрпризы Науки! Ура! Цените и восхищайтесь, люди, раздавленные Ею! Случилось так, что в этом мире существовала хищная нация, свирепо алчная раса, которая угадала, которая поняла, какую выгоду можно получить от этих знаменитых чудес, и почему хитро собрала в кучу все оружие, объединив все новые, пока еще не применявшиеся средства, которые смогла предоставить эта проклятая наука ... и когда настал момент, орел-стервятник Пруссии захлопал крыльями, и вся раса, гордая своей непобедимостью, радостно бросилась на бойню, в грандиозную схватку за выживание. земля, собственность и богатства соседних народов, вожделенные веками”.


Его борода задрожала; он зашелся в приступе кашля. Джоллимей и остальные окружили его и одобрительно закивали головами.


“Прогресс передвижения, железных дорог, автомобиля, о чудеса! Очаровательные круговые путешествия в роскошных поездах! Очень приятный автомобиль с мягкой обивкой, который везет вас со скоростью восемьдесят километров в час по сельской местности. Все это восхитительно! Но именно это позволило собрать и быстро транспортировать эти миллионные армии солдат, с их огромным научным вооружением и превосходными машинами разрушения, доведенными до пика совершенства и грандиозности, баснословные запасы боеприпасов и необходимых запасов продовольствия, а также регулярную циркуляцию между военизированными заводами в тылу и вооруженными заводами на фронте, продовольствия для людей и пушек!


“Без этих современных средств передвижения все это было бы невозможно, и самые страшные войны по-прежнему были бы, как и в прошлом, ничем иным, как столкновением одной большой армии — огромной армии численностью не более двухсот-трехсот тысяч человек - и другой армии такой же силы, в результате чего после трех-четырех ожесточенных сражений решение было бы ясным и все было бы улажено. О старые добрые времена невинности!”


“Да, ” сказал Джоллимей, профессор, вновь появляющийся под артиллеристом, “ Мы все когда-то думали и говорили такие глупости, которые добросовестно проглатывали и заставляли других проглатывать ужасные ошибки! Где время средневековых армий из пятнадцати тысяч человек, бедного Средневековья, которое мы сделали таким Мрачным? О мягкое оклеветанное Средневековье, я вношу достойную компенсацию! Несомненно, эти пятнадцать тысяч человек могли опустошить страну, за которую они сражались. Конечно! Я полностью согласен — но у них не у всех было тридцать тысяч рук, и они опустошали только пятнадцать тысяч человек!


“Послушайте! В шестнадцатом веке один из капитанов вашего короля Франсуа I — я помню, что однажды читал об этом в журнале — предложил создать национальную армию, состоящую из одного человека на деревню ... да, представьте себе, призыв по одному человеку на деревню: доброволец должен служить три года и оставаться доступным для распоряжения, в обмен на определенные преимущества, у своего очага еще несколько лет. И этот хороший капитан был бы достаточно силен, имея по двадцать пять тысяч человек на каждой границе, чтобы сделать Францию неприступной! Что вы думаете? Те времена далеки, увы - тысячу раз увы!”


“Да, действительно! Да, действительно! Бедное средневековье, месье Жоллиме”, - сказал доктор. “Храбрые века и хорошие люди!”


На мгновение я потерял дар речи. Этот проклятый доктор обрушился на меня с такими аргументами, что я ослабел под таким количеством жестоких ударов. Однако я попытался взять себя в руки и выдвинуть несколько возражений против этой анафемы великой Науки, которая заставляла меня жестоко страдать.


“Но медицина, доктор, медицина — подумайте обо всем, к чему привели исследования ученых-физиологов, химиков и бактериологов за последние несколько десятилетий: гениальные открытия, переворачивающие старые идеи шарлатанов прошлого и чудесным образом помогающие людям в их борьбе с болезнями, которые когда-то были неизлечимы, и со всеми бедствиями, которые осаждали...”


“Давайте поговорим об этих открытиях! Намерения, без сомнения, прекрасные! Человек находит микроб, культивирует его, ослабляет и заставляет бороться с самим собой — это очень мило; он считается благодетелем человечества. Но от этих открытий другие врачи и химики получают преимущества совершенно с другой целью. Теперь они у нас есть, эти болезни и эти бедствия, им удалось противостоять, и в нашем распоряжении есть эти микробы и эти бациллы, но они также представляют собой грозный арсенал, и мы можем черпать из них новое вооружение для битвы!


“Мы можем поместить эти микробы в бутылки, предварительно сделав их максимально заразными, и смотрите! Создана новая артиллерия. Смотрите! Медицинский корпус больше не оборонительный, а наступательный, чтобы выступить против врага! Вы хотите, чтобы бичи опустошили город, вражескую столицу, провинцию? Уничтожить население желанного региона или подавить неудобную расу, целую популяцию мужчин, женщин и детей — даже животных, если хотите, поскольку у нас также есть бактерии с их намерением — разрушить и отравить целую расу, ее конституцию и физиологию, подавить ее будущее и очистить его? Если вам нужны снаряды, заряженные этими микробными пулеметами, ваши врачи-химики предоставят вам все, что есть лучшего и худшего!


“И вот что они сделали с благотворным открытием наивного исследователя, который думал только об излечении болезней бедных человеческих существ. Он едва ли подозревал, что худшая из всех наших болезней - это болезнь науки ... и именно от нее мы умираем ”.


“Ба!” - тихо сказал летчик Мирауд. “Ваша обременяющая и агрессивная наука, ваш прогресс, обращающий вспять спокойствие, сделали мир, этот бедный шар, таким уродливым, откровенно банальным или возмутительно отвратительным, что я почти чувствую утешение при мысли о его разрушении. Я ни о чем не жалею... Ни о чем, за исключением, возможно, моей руки...”


IX. Званый вечер в доме Вандермоленов.


“К столу!” - подала голос очаровательная мадемуазель Виталис. “К столу, господа, я уже шесть раз зову вас, но вы меня не слышите”.


Она просунула свою голову между моей и головой разъяренного доктора в тот момент, когда мы оба, поднявшись на ноги, с перекошенными лицами и горящими глазами, выглядели так, словно были готовы сожрать друг друга, он в ярости своих богохульных проклятий, а я в энергии протестов, которые он не позволял мне выразить и которые, как я чувствовала, буквально душили меня.


“Когда доктор в одном из своих мрачных настроений, - весело добавила молодая женщина, - даже ужин не может вывести его из этого состояния. Однако это хороший момент спокойствия после часто тяжелых дней, и если ужин хорош, как сегодня, человек расцветает ... Давайте, господа, расцвести необходимо!”


Доктор, казалось, с некоторым трудом проглотил поток проклятий, которые все еще хотели вырваться наружу. Он закрыл рот, посмотрел на молодую женщину безумными глазами, глубоко вздохнул и сказал: “О, да ... о, да ... но ... ну ... и маленькая пациентка в dunes...it необходимо взять его с собой...”


“Его лекарство? Оно у него есть; я только что отнесла его ему. Ему дадут зефир; он взял жвачку у меня на глазах. Его мать говорит, что ему намного лучше, только ваш визит снизил его температуру. Чтобы поблагодарить вас, отец дал мне двух мальков, которых он поймал вчера ... ”


“Это будет завтрашним блюдом”, - сказала мадам Виталис. “Пойдемте, господа, к столу!”


Мадам Виталис была права. Я должен был ужасно проголодаться; столько эмоций должно было опустошить меня до глубины души — и все же я больше не чувствовал аппетита, который терзал меня совсем недавно. Во всем виноват этот проклятый доктор Кристиансен. В любом случае, за стол все равно!


Все было накрыто на старинном раздвижном столе, опирающемся на три массивные скульптурные ножки, причем четвертая заслуживала большего доверия из простого белого дерева — стол, еще больше выдвинутый с одного конца за счет досок, установленных на козлы.


В доме нашего богатого судовладельца не было роскоши, на скатерти богатого коллекционера тюльпанов не было цветов — да и вообще никакой скатерти. А какой набор столовых приборов и посуды! Давайте не будем об этом говорить: в этой куче развалин все было бедным и ветхим.


В моем качестве незнакомца или гостя я обнаружил, что сижу между доктором и нашим хозяином, месье Вандермоленом. Моя юная спутница сидела лицом к нам, между двумя дамами ... и я увидел, как между ними завязался очень оживленный разговор, причем быстрый. Молодой человек из Полинезии, вместо того чтобы выказать малейшую депрессию, принял вид человека в салоне, не обремененного никакими заботами, и я видел, как он очень дружелюбно наклонялся к тому или иному из своих соседей, чтобы сказать что-нибудь любезное молодой женщине или что-нибудь вежливое пожилой женщине, как гость на буржуазном обеде в обычное время.


Мадам Виталис приготовила нам овощной суп, который был скорее сочным, чем обильным. Потом у нас было несколько улиток, тушеная баранина без мяса, а затем фрикасе из кролика без масла и салат, также без масла. Можно было наесться картошки, которую ели вместо хлеба.


Несколько гурманов, среди которых сенегальский стрелок месье Жоллиме и испанский бизнесмен, оказали должное внимание жареным крысам. Ко мне начал возвращаться аппетит. Я проглотил свою порцию. Доктор встревожился и заметил мне, что обед был настоящим пиршеством и что я не должен ожидать такого обильного питания каждый день.


Мы с вами так долго тосковали на Полюсе по белому хлебу и цивилизации! У нас на Полюсе не было хлеба, и во время нашего обратного путешествия я так много мечтал о хрустящих круассанах, нежных бриошах и т.д. и т.п...


Поскольку доктор оставался мрачным и безмолвным, я попытался разговорить месье Вандермолена и извлечь из него кое-какую информацию, чтобы подтвердить сказанное доктором, но это была пустая трата времени. Он рассказывал мне о своих судах: четыре больших парохода были торпедированы во Флессинге, еще два затонули на минах у Дюнкерка. Он описал свои тюльпанные поля в период их расцвета и перечислил названия особо редких тюльпанов — или кораблей, я не совсем уверен. Точно так же я не мог сказать, о чем он больше всего сожалел: о кораблях, тюльпанах или о своем фамильном поместье, в руинах которого мы сидели.


Пока я упорно выражал ему соболезнования, он показал мне висевшую на стене позади нас, напротив кухонной плиты, маленькую картину в грубой рамке из белых кусочков карниза.


“Не более того, - сказал он, - в утешение кораблям, дому и тюльпанам. Франц Хальс, месье, великий Франц Хальс... Шедевр!”


“Что! Что это?”


“Франц Хальс из городского музея, месье — маленький фрагмент. Музей и все Францы Хальсы сгорели вместе с ратушей и городом. Пожар радости Бош! Я нашел в развалинах этот последний маленький фрагмент Банкета Гражданской гвардии.12 Я аккуратно вырезал его из сгоревшего холста, почистил и вставил в рамку. Последний шедевр!”


Я встал, чтобы взглянуть. На самом деле это была голова красивого офицера аркебузиров с широким воротником. Можно было также увидеть кружку с рукой и вздернутый нос второго офицера. Но огонь поджарил или опалил краски до такой степени, что Франц Хальс больше походил на Рембрандта.


Так это все, что осталось от великолепной комнаты Франца Хальса, гордости Гарлемского музея?


Голландец печально кивнул головой.


“Да, возможно, это все, что осталось от всей голландской школы, ибо что стало с другими нашими музеями? Разве их не постигла та же участь, они не сгорели таким же образом? Я не знаю наверняка...”


“Давайте вместо этого поговорим об этом превосходном фрикасе”, - сказал французский летчик с другого конца стола. “Вы видите, месье, что в жизни все еще бывают хорошие моменты! Кролики дюн питаются почти морской травой, которая придает им такой вкус. О, если бы только мы могли поймать больше — но они такие подозрительные, эти разбойники!”


“Крыса обладает еще большим вкусом”, - сказал месье Жоллиме. “Я советую вам попробовать немного, поскольку, возможно, когда-нибудь вам придется это сделать. Хотите бедро?”


Я поблагодарил его, но отложил это на другой раз; мой желудок все еще испытывал угрызения совести.


И на протяжении всего этого вечера никто не говорил ни о чем, кроме еды, дичи, которую они надеялись поймать в силки, рыбы, которую они надеялись выловить сетями на песке во время отлива, и лучшего способа приготовления осьминога. И морковь, и репа, которые выглядели такими обнадеживающими, и шпинат, посеянный в определенной шахте, и салатные овощи, которые необходимо было не позволить мародерам сорвать. Или раскопки, тайно проведенные в подвале на Риддерстраат, с целью попытаться проложить туннель в подвалы развалин квартала, где до катастрофы должен был находиться большой склад съестных припасов: консервных банок, банок с джемом, растительного масла, других продуктов и т.д., и т.п. От всего этого и так далее текли слюнки, поскольку они соревновались в детализации своих надежд на хорошие находки.


Я полагаю, что на плоту "Медузы", должно быть, велись беседы в том же жанре. На Северном полюсе, где мы ели мясо медведей и тюленей по своему усмотрению, мы говорили о паштете из фуа-гра, пирогах с кремом по-саварински, засахаренных яблоках, джеме и ананасах...


Усталость одолела меня. Как только мой голод был почти утолен, я почувствовал, что у меня закружилась голова и непроизвольно закрылись глаза. Я больше не мог думать. Месье Вандермолен понял это, потому что я почти привалился к его плечу.


“Пошли”, - сказал он. “В постель, спи - очень хорошо!”


Доктор Кристиансен, соотечественник Гамлета, не добавил: “Может быть, мечтать?” Он все еще хмурился, погруженный в свою горькую и яростную печаль.


Две минуты спустя, сам не знаю как, я лежал, полностью одетый, на своем матрасе и погружался в сон. Доброжелательный голландец накрыл меня одеялом и прижал противогаз к моему лицу, выкрикивая мне в ухо рекомендации, которые я слышал довольно смутно, как будто они доносились из очень далекого источника.


Хорошего сна! На следующий день я увидел, что мой матрас плоский, как блин, и не мягче бильярдного стола, но он показался мне таким приятным! Все печальные новости и все ужасные открытия этого дня были полностью стерты из моей памяти. Я заснул, и сон показался мне восхитительным.


И я тоже видел сны: нежные, приятные сны, которые довершили расслабление моего перевозбужденного мозга и успокоили нервы.


Я был в Париже, дома; я заново открыл для себя свое кресло, свой рабочий стол и диван, на котором я любил размышлять, покуривая сигареты. Я нашел свою коллекцию бабочек, а также своего племянника. Затем я отправился на большой банкет, устроенный в честь моего возвращения; были речи, в которых люди говорили самые лестные вещи; дамы засыпали меня цветами, а министры подносили мне различные украшения. Я услышал взрыв аплодисментов, достаточно громких, чтобы банкетный зал рухнул...


Меня поразило только одно: почти у всех женщин была деревянная нога и отсутствовала рука.


Каким счастливым я был; какой сладкой и прекрасной казалась цивилизованная жизнь!


Это продолжалось несколько часов, и внезапно, просто так, я проснулся. Снаружи послышался шум ... новые залпы аплодисментов, без сомнения. Как я уже сказал, из-за такого поистине чрезмерного энтузиазма это могло привести к обрушению зала...Я действительно слышал, как падают камни...


Было светло, но сомнительный, прокуренный дневной свет. Я не узнал свою квартиру. На чем я тогда остановился? На картине Рембрандта, без сомнения ... Да, именно так ... Давайте посмотрим, я все еще спал? Этот дым, эти лица ... или, скорее, те тени, которые я мельком увидел, этот причудливый интерьер ... Но где же я тогда был?


О! Ах! О! Я громко вскрикнул и снова закрыл глаза. Прощайте, мои сладкие сны: я снова погрузился в отвратительный кошмар реальности.


На мой крик прибежали люди. Я услышал, как деревянные балки упали на землю.


Сначала была мадам Виталис, затем месье Жоллиме, затем достойный сенегалец и, наконец, доктор Кристиансен.


“Ну, мой бедный месье, ” сказала мадам Виталис, “ вы больны? Вы не должны, понимаете...”


“Нет, нет, - сказал я, - это не я”. ill...it Это не я, это планета. Если только я не сошел с ума. Я бы этого хотел! Да, сумасшедший ... совершенно сумасшедший ... совершенно безумный ... как бы я был рад! Мадам, мои добрые друзья, умоляю вас, скажите мне, что я безумен, ненормальный, помешанный…Я требую холодного душа и смирительной рубашки!”


“Нет, нет, ничего подобного”, - сказала мадам Виталис. “Уверяю вас, вы не сумасшедший, но вам нужно взять себя в руки. Время от времени у всех нас случаются подобные моменты, небольшие кризисы ... а потом это проходит ...”


“Легкая депрессия”, - сказал доктор. “Это было неизбежно: шок для мозга!”


“Кафар!” - мрачно провозгласил Джоллимей.13


“Грязный кафард — очень плохой!” - согласился сенегалец.


“Возьми себя в руки — мы позволили тебе поспать допоздна. Ты знаешь, что уже почти полдень? Этим утром было всего пять или шесть снарядов. Они закончили сносить несколько кусков стены неподалеку, но, к счастью, ничего сверху.


Пять или шесть снарядов — да, да, залп аплодисментов в моем сне, рушащийся банкетный зал!


“Это ерунда, мы к этому привыкаем. У бошей во Дворце мира не так много снарядов — нехватка сырья, — и однажды их завод был взорван бомбардировочной авиацией. Но они догонят газ; недостатка в химических продуктах нет. Говорю вам, вы привыкнете к этому ”.


“Но я не хочу привыкать к этому, мой дорогой месье. Я не собираюсь оставаться здесь навсегда.…Я хочу уехать. Я принял твердое решение уехать как можно скорее, неважно каким образом — сегодня же, если я не слишком устал.”


Месье Жоллиме улыбнулся. Месье Вандермолен улыбнулся. Остальные, которые столпились у входа в мой редут, расхохотались, как будто я сказал что-то невероятное.


“Хорошо, хорошо”, - сказал доктор, который не улыбался. “Мы поговорим об этом за столом — утренняя трапеза готова. Чувствуете запах жареного? Ваш товарищ по кораблекрушению более благоразумен; он уже за столом.”


Пойдемте в столовую. Я действительно чувствую запах жареного мяса, а также аппетит, который начинает предъявлять свои требования, несмотря на беспокойный разум.


“Хороший обед излечивает cafard”, - говорит мне Джолимей.


Давайте угостим моего cafard по рецепту, если меню не слишком скудное.


Марсель Блондо радостно приветствует меня.


“Я представляю вам жареные артишоки, месье Жакмен, и очень удачно приготовленные мадемуазель Жанной!”


Эти молодые люди демонстрируют силу сопротивления эмоциям, которая меня ошеломляет. У меня самого больше нет той пружины; я не прихожу в норму так быстро... Я прибыл в отчаянии, со сломанными руками и ногами, но он, этот маленький полинезиец, этот Марсель Блондо, которого я ожидал найти более подавленным, чем меня, из-за его молодости, выглядит отдохнувшим, свежим и румяным, накрывает на стол и шутит с мадемуазель Виталис — что я говорю? - флиртует с ней! Он был хорошо воспитан в Полинезии!


“Мадемуазель, я умоляю вас, позвольте мне сделать это"…Я не могу позволить ... Ну же, оставьте этот котелок мне...”


“Вы обожжетесь, месье!”


“Нет, я...”


“Вот видите — я же вам говорил!”


Марсель быстро убирает руку с кастрюли; он ведет себя героически и превращает свою гримасу в дружелюбную улыбку.


“Лучше я, чем вы — у меня не такой нежный эпидермис ... и потом, вчера я был заморожен. Немного обжарки пойдет мне на пользу”.


Ох уж эта молодежь! Смотрите, как она уходит! Можно было бы подумать, что юный Марсель перед прекрасными глазами молодой женщины уже забыл ужасные новости, удары кувалды, которые только что посыпались на наши головы, и принял свою роль во всемирной катастрофе, в эпицентр которой мы попали.


Ha ha! Потребуется гораздо больше, чем глаза, синие или черные, и улыбки, чтобы вытащить меня из кошмара, одержимости и навязчивых идей всех этих ужасов!


Но где же мы тогда? В спокойном и блистательном Париже? Пьем ли мы послеобеденный чай с мадам Виталис в милой квартире в элегантном квартале?


Я вынужден признать, что Марсель бросается в глаза, несмотря на свою амуницию жертвы кораблекрушения ... На самом деле, это красивый парень с тонкими пробивающимися усами, проницательным и ясным взглядом и выражением мужской откровенности.


Я обращаюсь к бедной мадам Виталис. Несмотря на все ее несчастья и деревянную ногу, у нее также нет мрачного выражения лица, и она не кажется более подавленной. Это легкий ум женщин! Но я знаю, что для поддержания этой прекрасной твердости, этого кажущегося спокойствия у нее есть забота о распределении ресурсов и ведении домашнего хозяйства, об этом клане несчастных обломков, разбивших лагерь на обломках мира. Это уже что-то.


“Мать всех нас!” - говорит мне Вандермолен. “До ее приезда, месье, здесь был полный беспорядок, организованный голод, всеобщий голод по крайней мере шесть дней из семи! Она смогла все устроить к лучшему. И эта маленькая мадемуазель Жанна — мы все ее обожаем, месье! Он наклоняется ко мне поближе. “Я старею; я оставлю ей моего Франца Халса и мой дом....”


“Его дом! Где он, его дом? Всего пятьдесят тележек гравия, за пределами этих подвалов, увеличенных в размерах из—за воронки от торпеды, которая, взорвавшись, предоставила дополнительные помещения, что позволило, как мне было указано, оказать гостеприимство Марселю и мне, не причинив никому чрезмерных неудобств.


“Она восхитительна”, - говорит мне Мирауд, вмешиваясь в разговор.


“ Кто? Мадам Виталис?


“Jeanne, Mademoiselle Jeanne. Вы увидите...”


“Мы были отвратительны, как дикари, мы были грязны, одеты в лохмотья и дыры”, - сказал месье Вандермолен; эти дамы взяли иголки, которые они Бог знает где раздобыли, и одежду, которая еще годилась, и за несколько недель они придали нам вид цивилизованных людей — потому что мы вернулись, как вы можете заметить, к манерам цивилизованных людей, И мадемуазель Жанна делает чудесный ремонт, месье! Полюбуйтесь этим сюртуком, который она придала презентабельный вид!”


Сюртук месье Вандермолена! Нечто вроде куртки, отреставрированной с использованием коричневой кожи на локтях и большого куска желтого пергамента в фалдах, фрагменты переплета Библии шестнадцатого века, на которой все еще можно различить название, набранное красными готическими заглавными буквами, почти смытыми дождем. Действительно, прекрасная работа — шедевр!


“И готовить тоже вместе со своей матерью...”


“Давайте оставим эти вульгарные подробности”, - сказал авиатор Мирауд. “Дамы очаровательны и обладают редкой изобретательностью. Они приобрели все таланты, необходимые в трудных условиях. Я не отрицаю важности вопроса питания...”


“Первостепенная важность!”


“Изначальный, если хотите, но есть кое-что еще, тоже очень важное: у мадемуазель Жанны природная склонность к медицине. Она спасла мне жизнь! Моя жизнь принадлежит ей — я в долгу перед ней. Да, мадемуазель Жанна, я в долгу перед вами!”


“Она спасла нам всем жизни, - сказал Вандермолен, - включая доктора Кристансена из “Слегка кипящей головы". У него есть тысяча веских причин для его криков и ярости против Науки, но это отвлекает его, что могло бы быть опасно ... если бы мадемуазель Жанны не было здесь, чтобы присматривать за ним. Она знает все, она приносит с собой малейшую информацию course...as а также хороший салат, коренья и отличные растения для приготовления отвара ... ”


“Она спасла мне жизнь в прошлом месяце”, - повторил Мирауд. “Флюксия грудной клетки, возможно, легочная...”


“Бах! Обычная простуда, легкий приступ гриппа”, - сказал Вандермолен.


“Нет, нет, гораздо серьезнее; я знал это, я!”


Я оставил их оспаривать достоинства мадемуазель Виталис, а после ужина последовал за доктором Кристиансеном, который взялся показать мне поблизости от нашего подвала опасные места, которых следует избегать, и убежища, приготовленные на случай неожиданного попадания газа, патогенных микробов или чего-то еще.


Марсель Блондо, приглашенный последовать за нами, заявил, что увидит все это позже, когда выполнит одно задание, для которого он попросил мадемуазель Виталис использовать его добрую волю.


Когда мы вернулись, он отправился с Мирауд и двумя дамами заканчивать расчистку участка земли в углу разрушенного и несуществующего пригорода, ныне представляющего собой бесформенную массу щебня, пригодную для выращивания овощей.


О, я рассчитывал не пробовать эти овощи и оказаться далеко от Гарлема еще до того, как они начнут появляться из почвы.


X. Флирт в Новую пещерную эпоху.


Я поклялся себе, я принял формальное решение, несмотря на все ужасные откровения о произошедших невероятных событиях, что я отправлюсь, как можно быстрее и с любым риском, в мучительную неизвестность и попытаюсь добраться до Парижа, неважно каким образом.


Конечно, я испытывал глубочайшее сочувствие, мое сердце переполнялось благодарностью к достойным людям, которые подобрали меня и спасли, и особенно к доктору Кристиансену, такому обескураженному и обескураживающему, но я не мог решиться принять как абсолютно точную, во всех деталях, картину ситуации, какой она была мне представлена.


Эта картина, сказочно погруженная в черный цвет, — в ней, должно быть, были большие преувеличения, происходящие от болезненного пессимизма, в который, как мне показалось, погрузились все они вследствие своих печальных приключений.


Мрачный кошмар, жуткий сон, безумие!


Я решил попробовать кое-что и посмотреть самому. Я дал себе несколько дней, чтобы изучить местность, определить свой план и подготовиться — но не более чем на несколько дней. Как бы то ни было, я уеду в течение недели.


Марсель Блондо, конечно, уедет со мной, и он будет ценным товарищем, но я вижу, что он дальновиден и доблестен. Два знающих и решительных человека могут легче выпутаться из неприятностей в плохой ситуации, и я достаточно хорошо вижу огромные препятствия, которые возникнут перед нами, как только мы уйдем.


Я шучу с молодым человеком о его страсти к садоводству. Каждый день он ходит в сад с дамами, усердно расчищая и копая землю. Авиатор Мирауд тоже едет; похоже, он испытывает ту же страсть к салату-латуку и капусте в перспективе.


“Тебе было бы гораздо лучше, ” говорю я Марселю, “ исследовать окрестности вместе со мной, определить наилучшее направление движения и постараться избегать сомнительных троп, возможных засад и ловушек...”


“Но, месье. Я должен что-то сделать здесь, внести свой небольшой вклад в общее снабжение продовольствием. Подумайте об этом! Мы точно не купаемся в изобилии среди этих руин, и я бы не хотел быть паразитом, урезающим чрезвычайно скудные порции...”


“Конечно, конечно, но подготовка к нашему отъезду тоже важна и срочна, поскольку мы не хотим оставаться здесь вечно. Разве ты не говорил мне, что хочешь как можно быстрее добраться до Парижа, где у тебя все еще есть семья?”


“Да, месье, конечно...Я думаю, что да ... но меня никто не ждет...”


“Конечно, и для меня тоже, но я отчаянно хочу знать, потому что certain...in спешу увидеть своими глазами. О, Пэрис, Пэрис! Как там дела на самом деле? Как мы его найдем? В любом случае, давайте приготовимся — я надеюсь, к раннему отъезду.


“Да... да...”


Сегодня он кажется мне довольно холодным, парень, который горел желанием попасть в Париж, обнять пару тетушек, оставшихся на родине, и сразу же поставить себя на службу отечеству.


Этим утром я отправился на разведку. Леди Виталис только что уехали в пригород с Марселем, Мирауд и сенегальским стрелком. Они собирались помочь с расчисткой восстановленной местности, а затем отправиться поохотиться на дикую дичь в разоренном и заброшенном парке.


Осторожно спускаясь с холма со сломанными ветряными мельницами, с которыми я уже был знаком, я увидел, как внизу проходит Марсель, шагающий с лопатой под мышкой рядом с Жанной Виталис. Они меня не видели, и я смог расслышать несколько слов, которые заставили меня с тревогой навострить уши.


“Значит, вы собираетесь покинуть нас, месье Марсель?” - спросила молодая женщина.


“По крайней мере, таков план”, - ответил Марсель, - “but...it требует размышлений ... да, это требует серьезных размышлений. Необходимо изучить возможности путешествия ...”


“Очень сложно, месье Марсель; мы здесь в блокаде. Я вообще не понимаю, как вы можете отправиться в это неизвестное, погрузиться в эту тьму ... преодолевая препятствия, которые, как говорят, непреодолимы...”


“Но я не спешу, мадемуазель”, - пробормотал молодой человек. “Нас здесь так прекрасно приняли ... Собрали…спасли. Мы с ног сбились... все так добры к нам!…вы были так добры, мадемуазель Жанна! Мы очень благодарны вам, мадемуазель Жанна, я особенно...”


Голос молодого человека был взволнованным. Он смотрел на Жанну Виталис влажными глазами. Можно было подумать, что молодая женщина сама вытащила его из волн и спасла от ядовитого газа. Мальчик действительно преувеличивал!


“Ну что, юный Марсель!” - позвал летчик Мирауд с другой стороны шахтной воронки на некотором расстоянии. “Если ты будешь так расхаживать, у тебя едва ли хватит времени перекопать свой участок!”


“Хорошо, хорошо!” - сказал Марсель. “Я осматриваю местность — я не жил в пещерах Гарлема два года, как вы”. Он продолжил, понизив голос: “В любом случае, мадемуазель, я нахожу очарование в этом регионе, несмотря на все эти руины, которые природа покрывает и приукрашивает. А потом... а потом ты здесь. Есть существа, которые делают обитаемыми самые страшные и опасные места и позволяют поддерживать...


Жанна Виталис тихо рассмеялась. “Пустыня, лишенная удобств, ненадежное питание, нехватка всего и т.д., и т.п.”


“Нет, нет, не шути. Ты здесь; ты мужественно принимаешь ежедневные опасности, ...”


“Повседневные лишения?” - предположила молодая женщина, смеясь.


“Конечно: печали, опасности и лишения! И я думаю только о том, чтобы сбежать ... не оглядываясь назад... Нет, нет! Я остаюсь, определенно ... если только ты не хочешь прогнать меня?”


“О, конечно, нет! Совсем наоборот”.


Флирт в этих пещерах! Флирт посреди таких ужасов, в эти мрачные дни, посреди этих ужасов! О, я этого не ожидал. Однако мне действительно следовало бы заметить, что Марсель сразу же проявил особую симпатию к дамам Виталис, и что Жанна Виталис, казалось, не встретила его недоброжелательно, когда он поспешил прибегнуть при малейших трудностях с организацией материальной базы или обновлением запасов продовольствия.


Разговор прервали камни, которые я скатил со склона. Марсель и молодая женщина ускорили шаг. Я схватил Мирауд, которая направлялась к ним, за руку.


Поскольку Марсель Блондо, казалось, был полон решимости остаться в убежище в Гарлеме, я мог бы попытаться уговорить авиатора Миро отправиться со мной в Париж, несмотря на весь риск.


Мирауд казался задумчивым и меланхоличным - или, скорее, в плохом настроении. Тем лучше. После двухлетнего прозябания в пещерах Гарлема бывший летчик должен был проглотить удила; возможно, удастся убедить его попытаться сбежать со мной.


Пока мы шли, я сразу же высказал свое предложение, но как только я заговорил, Мирауд воскликнул: “О, нет, нет — только не я. Возьмите своего молодого человека из Полинезии, если хотите, вашего Марселя Блондо — он не боится усталости, он будет хорошим товарищем, надежным и мужественным. Берите его, говорю вам, но не меня!”


Он ускорил шаги, пытаясь догнать молодую пару, которая, со своей стороны, продвигалась все быстрее по пропастям и насыпям, образованным уже стареющими кучами щебня.


“Нет, нет, только не я”, - повторил Мирауд.


“Почему бы и нет? Если я могу судить по моему нетерпению и тревоге, вы, парижанин, должны ему...”


“Нет, нет, мой дорогой месье, это невозможно! Ты хочешь уйти, так тому и быть — но самое меньшее, что может случиться с тобой после того, как ты покружился, повсюду натыкаясь на непреодолимые препятствия, - это остаться зажатым, уйти на землю, затеряться в какой-нибудь дыре, не имея возможности сдвинуться с места, и медленно умирать там от голода, если какой-нибудь снаряд или облако токсичного газа не уменьшат твои страдания. Что касается меня, то я отказываюсь рисковать этими неприятностями. Я нахожу жизнь хорошей, вполне сносной в нашей пещере в Гарлеме, достаточно комфортной и почти спокойной, лишь с несколькими мелкими опасностями поблизости, опасностями, к которым мы привыкли и которых мы научились на долгом опыте избегать, насколько это возможно. Я собираюсь дождаться здесь окончания этого длительного планетарного землетрясения. Все указывает на то, месье, что мы переживаем последние муки мирового коллапса, последние спазмы свирепого слабоумия Бош. Я думаю, что со всех сторон все запыхались от взрывчатки, химических ингредиентов и опасных микробов. Надежда возвращается, чтобы помочь нам быть терпеливыми ”.


“В Париже я был бы гораздо терпеливее...”


“Париж! Париж! Что стало с Парижем? Загадка! Как там дела? Никто не знает...”


“Тем больше причин пойти и посмотреть!”


“Тогда идите! Я вас предупреждал. Прежде всего, возьмите с собой месье Блондо!.... Что ж, мадемуазель Жанна, вы бежите очень быстро…некоторое время назад вы двигались довольно медленно ...”


Мы догнали двух молодых людей. Жанна Виталис, очень розовая, ответила, смеясь, что она торопилась посадить салат-латук, но мне показалось, что Марсель бросил на авиатора косой взгляд.


Я оставил их, чтобы продолжить свое исследование опустошенных равнин вокруг Гарлема, изрезанных тут и там провалами...


Мы с вами возобновляем работу на следующий день и в последующие дни; мы все возобновляем работу, поскольку вся колония разбредается, чтобы работать в полях, искать и копать в цепях холмов, образованных обломками, где хворост уже набрасывает заросли и кустарник, охотиться на крыс и дюнных кроликов, а также рыбачить...


Если идет дождь, что случается довольно часто — берегитесь плохого сезона!—человек надевает на голову мешок, который всегда носит с собой, и смело идет под ливень.


На днях все было прекрасно. Марсель Блондо пошел со мной; была его очередь страдать от меланхолии и cafard — я не знаю почему. Пока мы шли, он почти ничего не говорил; он ни на что не смотрел, не искал солнечного света и рассеянно шел прямо мимо зарослей крапивы, на которых вполне можно было приготовить вкусную тарелку шпината, несмотря на рекомендации мадемуазель Виталис.


Внезапно возле бесформенной кучи камня и штукатурки, которая когда-то была рядом вилл, из черной дыры, ведущей в старые подвалы, на которые мне указали и где, как я знал, мои товарищи пытались выращивать грибы, послышались голоса.


Кто-то пел. Я узнал голос, доносившийся из раскопа: это был голос Мирауд. Марсель вздрогнул.


У нее каштановые волосы, такие каштановые, такие каштановые!


Ее глубокие, мягкие глаза подобны лазурному озеру;


В моем сердце тонут все мои ночные горести.


И...


Появился Мирауд, моргая на свету. Он вздрогнул, когда увидел нас.


“Что это вы такое говорите?” потребовал ответа Марсель Блондо голосом, в котором не было дружелюбия.


“Я пою. Это прекрасно; солнце заставляет меня вибрировать”, - ответила Мирауд.


Я тайный скиталец по речным берегам,


Наблюдатель за отражениями в зеленых тихих заводях,


Сборщик цветов из магазинов ivy


На старой осыпавшейся стене......


“Черт возьми, я потерял рифму!”


“Это не то, что ты говорил”, - сказал Марсель. “Я слышал кое-что еще. Ты пел другую песню.


“Ты так думаешь? Я забыл ... Так легко перескакиваешь с одной мелодии на другую...


Депеша времен Дагоберта,


Рассказывает о неудачном нападении на французов,


Без газа и...


Марсель отвернулся. Можно было подумать, что мальчику наплевать на музыку или реплики — если только певец не действовал ему на нервы ... потому что он явно нервничал.


Я попытался смягчить его невежливость по отношению к Мирауд.


“О, месье Мирауд, какое мужество - рифмовать и петь на руинах мира!”


“Это для того, чтобы заглушить мои заботы, месье Жакмен”.


В задумчивости я догнал Марселя, который шел вперед широкими, нетвердыми шагами. Мне показалось, что он был в ярости, но я начинал догадываться о причине перемен в его настроении. Я понял. До тех пор мои заботы мешали мне различать вещи, которые должны были бросаться в глаза.


Конечно. У нее каштановые волосы, такие каштановые, такие каштановые! Это мадемуазель Виталис! Очаровательная молодая женщина, изысканный цветок нашей колонии, и добрая, и нежная, и полная талантов, столь же полезных, сколь и разнообразных... Нет, давайте не будем касаться талантов... Она восхитительна, и едва ли удивительно, что мой юный друг Марсель безумно влюбился в течение двух недель. Да, да, я вижу — у него все облики человека, страдающего древней болезнью. Почему я не заметил этого сразу? Итак, он отказался идти со мной; он больше не хочет покидать руины Гарлема, заколдованную обитель, подвалы дома Вандермолен, который она освещает своим присутствием!


И Мирауд? Это тоже очевидно; Прекрасные глаза мадемуазель Жанны зажгли огонь и в его сердце; он тоже влюблен в нее... В любом случае, как могло быть иначе? Они все обожают ее, каждый по-своему. Вандермолен, у которого больше нет ни гроша, хочет сделать ее своей единственной наследницей. Доктор Кристиансен объявляет ее своей любимой ученицей в области медицины и пессимистической философии, несмотря на смех, с которым молодая женщина противостоит всем катастрофам. И Джоллимей читает свои лекции по истории или прогрессу артиллерии, и об аннамите, и о Гибсоне, и о перуанце — обо всех них, о стрелке Мохаммеде ... и обо мне тоже, конечно! Естественно. Все эти люди, подавленные столькими несчастьями и страданиями, ощущают сладость ее присутствия среди них, среди этих обломков, под постоянной угрозой смерти. Она олицетворяет одновременно скорбную красоту прошлого и слабый проблеск надежды, который пробивается сквозь траурную черноту наших пещер...


Тем не менее, сегодня вечером Марсель отводит меня в сторону и говорит, что он передумал и хочет пойти со мной, как можно скорее...


Что на него теперь нашло? Он и авиатор Мирауд избегают друг друга. Как только один появляется в одном из углов нашего жилья, другой отходит в сторону и исчезает. Во время приема пищи, поскольку необходимо собраться вместе в той части подвала, которая служит столовой, они стараются не смотреть друг на друга и, нахмурившись, смотрят в потолок.


К счастью, мои шумные споры с доктором Кристиансеном или месье Жоллимеем не позволяют остальным этого заметить. Но Жанна Виталис по-прежнему молчит; больше не слышно ее юного голоса, пытающегося внести немного бодрости в наш угрюмый разговор.


Любовь, любовь! Твое пламя опасно; ты тоже приносишь нам грозную взрывчатку! Теперь двое моих товарищей стали соперниками. Это становится тревожным. Они хотят убить друг друга? Собираются ли они внести ненависть и раздор в наше убежище, где все эти представители таких разнообразных рас живут в совершенной гармонии и всеобщей симпатии?


Что, если я уговорю кого-нибудь из них пойти со мной? Это было бы хорошей отплатой моим спасителям за мой долг благодарности. Учитывая все обстоятельства, я бы хотел забрать Марселя, и как можно скорее. Так было бы лучше для него. Он очень расстроен. Несомненно, он оценил ситуацию; он говорит себе, что Мирауд дольше жил в интимной близости с дамами Виталис и что между ним и молодой женщиной должна быть более давняя, более доказанная симпатия, с которой он едва ли может соперничать.


Что ж, я заявляю Марселю, что я в восторге от его решения и что мы собираемся сделать последние приготовления к отъезду. Пока он тратил свое время на садоводство или охоту, я методично исследовал местность вокруг Гарлема и собрал всю информацию воедино. Месье Вандермолен, сожалея и не одобряя нашу попытку, указал подозрительные точки, направления, которых следует избегать, и пути, по которым следует следовать, чтобы не столкнуться с позициями Бошей, по крайней мере, на определенном расстоянии — в двадцати или двадцати пяти километрах. За этим - неизвестность, погружение в таинственный ужас, который окружает нас со всех сторон.


Двадцать пять километров относительной безопасности, а потом - все, чего можно бояться, тысячи возможных несчастных случаев и катастроф, и все опасности: враг, усталость, голод ... особенно голод. Бррр! Давайте не будем пугаться; скоро увидим!


“Через двадцать пять километров, если вы столкнетесь с непреодолимыми трудностями, как я ожидаю, не упрямьтесь — возвращайтесь в Гарлем”, - сказал гостеприимный Вандермолен, который нарисовал мне приблизительную карту региона и подарил компас. “Мы будем очень рады видеть вас снова. Ваша квартира в доме остается в вашем распоряжении”.


Решено; мы собираемся рискнуть всем и отправиться; скоро мы узнаем, что нас ждет впереди.


Часть вторая: Эпоха Берроуза


I. Одной эпидемией больше или меньше.


Неделя! Я выделил себе этот промежуток времени, который показался мне очень большим, чтобы закончить последние приготовления к нашему побегу, и, если я могу верить своей записной книжке, если я не забыл отметить день в маленьком календаре, который я смастерил, вот уже семьдесят три дня я живу в Гарлеме, в подвалах месье Вандермолена, со всеми товарищами, которые стали моими друзьями.


И семьдесят три очень напряженных дня, изобилующих происшествиями, наполненных эмоциями и с несколькими новыми мучениями в придачу!


За эти семьдесят три дня у нас было несколько тревог. Снарядом была разрушена наша дымовая труба, но американский миллиардер, который очень ловок, смог устранить повреждение. Пять или шесть слоев вредных миазмов различного рода прошли над нами.


Однажды ночью мы почти все погибли. Газы были невероятно слезоточивыми. Я выплакал все слезы, какие только были в моем теле; мне кажется, что я больше никогда не смогу пролить ни одной из грядущих огорчений. В другой раз мадам Виталис, неудачно надев маску, обнаружила, что сильно опьянела, и была в опасности долгую неделю.


Впоследствии нам доставляли неудобства осколки заразной шрапнели, выпущенные с первых позиций Бошей, перед Гаагой. Они принесли нам тиф. В городе было очень много больных людей — я имею в виду в ямах, во всех убежищах под грудами щебня, которые представляют собой город Гарлем, — и не было лекарств, которыми можно было бы их вылечить. Доктор бегал повсюду, но в связи с развитием эпидемии наступил очень тревожный момент.


Мы избегаем заходить в город, запираемся в нашем подвале и выходим только за продуктами в направлении дюн. В хорошую погоду мы с удовольствием проводим дни среди раскопок разной глубины, в лабиринте ям и поросших травой холмов на месте старого тюльпанного сада месье Вандермолена или на развалинах ветряной мельницы, которая добывала воду для его орошения.


О, эти сады! Они были ужасно изрыты снарядами всех калибров; в первые дни второй войны здесь шли длительные сражения, и в определенных местах необходимо воздерживаться от прикосновения к земле, поскольку многие бойцы спят под всеми этими насыпями, более или менее разрушенными снарядами и заросшими сорняками, которые покрывают остатки крестов.


Эпидемия, похоже, обошла нас стороной. Доктор не щадит себя. Он делает все, что в его силах, но бороться очень трудно без лекарств. Пасторы, несколько священников и люди доброй воли героически посвящают себя помощи больным, пытаясь спасти тех, чьи организмы оказывают достаточное сопротивление бедствию, и похоронить тех, кто поддается ему.


К счастью, по словам врача, эпидемия не очень серьезная. Это не похоже на предыдущую эпидемию четырехлетней давности, которая произвела ужасные разрушения в Амстердаме, Гарлеме и Делфте, и, вероятно, в других местах, унося тысячи жертв только в этих городах.


Кажется, что бич несколько эволюционирует; он больше не обладает прежними характеристиками; наблюдаются изменения и ослабление симптомов и последствий. Врач объясняет эти благоприятные изменения различными причинами: ослаблением токсичности микробов из-за их большого распространения или размножением других более или менее вирулентных микробов и установившейся между ними борьбой; а затем своего рода полупрививкой, приобретенной населением, закаленным тем образом существования, который они вели так долго, становясь невосприимчивыми даже к вирусам.


Тем не менее, по собственным оценкам доктора, я знаю, что эта безобидная эпидемия уже унесла жизни трехсот или четырехсот человек из-за резко сократившегося населения города. Мы узнали от одного бедняги, сбежавшего из немецких окопов в Гааге, что тиф также распространен среди бандитов, но почти с такой же пониженной серьезностью, как здесь.


Доктор не боится за себя; он переболел тифом в Силезии и теперь невосприимчив к нему. Мы его очень редко видим. Чтобы не рисковать принести к нам бедствие, он спит в конце сада, в развалинах старой конюшни. Другие наши товарищи не боятся; они видели много других бедствий и болезней; они заявляют, что они тоже были фундаментально вакцинированы.


Однако однажды утром среди нас поднялась тревога. Марсель Блондо, очень храбрый, очень активный и, в силу требований двадцатилетнего аппетита, всегда склонный убегать в дюны в поисках какой—нибудь еды - кроликов, крыс, овощей или рыбы, — почувствовал себя очень плохо.


Доктор пришел навестить его и казался недовольным.


“Свежий организм”, - сказал он мне, отводя меня в сторону. “Мальчик прибыл сюда из здоровой страны, свободной от всех наших бедствий, упал на землю, пропитанную ужасами, кишащую бациллами, неся в своих венах все яды, которые может содержать ужасно загрязненная атмосфера. Он не может оказать такого сопротивления, как бедные европейцы, которые на данный момент все еще имеют так много возможностей умереть естественной и научной смертью. Мы, так сказать, митридатированы привыканием к бедствиям, привыкли дышать и прозябать среди всей этой мерзости, в таком изобилии распространяемой со всех сторон сатанизмом проклятой Науки. Я боюсь за него ... и за вас тоже, которые прибыли с такой же свежестью из счастливой и спокойной страны, совершенно здоровыми, потому что на Полюсе вам совершенно нечего было бояться всего, от чего мы страдаем. О, какого дьявола вы покинули эти приятные полярные земли?”


Он вызвал мурашки, пробежавшие у меня по спине, посмотрев на меня очень пристально.


“У тебя не болит голова? Давай посмотрим, никаких розовых пятен на коже? No...at по крайней мере, пока...”


“Знаете, доктор, вы не очень-то обнадеживаете!”


“Это потому, что я видел розовые пятна на коже нашего юного друга, которые развеяли последние сомнения. У него тиф, черт возьми! Берегитесь заразы!”


Пациентка была изолирована, совсем рядом с доктором, в углу старого автомобильного гаража, почти таком же удобном, как угольная яма; и мадам Виталис перенесла туда свое кресло, чтобы бодрствовать вместе с доктором. В течение нескольких дней у нас были серьезные опасения. Врач не давал прогнозов, но когда мы допросили его, по его скрытности мы могли сказать, что мальчик серьезно болен.


Мадам Виталис заботилась о нем с большой преданностью — или, скорее, ухаживала за ним, потому что, лишенные какой-либо аптеки, мы ничего особенного не могли сделать против болезни. Ее дочь постоянно бегала в поля и дюны в поисках трав, запрошенных доктором для различных болеутоляющих отваров, поскольку у него не было ничего лучшего для борьбы с болезнью.


Молодая женщина, которая ранее не выказывала никакого страха перед эпидемией, была крайне расстроена и деморализована; ее глаза постоянно умоляли доктора, и когда он вернулся после осмотра Марселя, она засыпала его тревожными вопросами, но так и не назвала молодого человека по имени.


“А как наш инвалид, доктор? Он спал? Что вас беспокоило вчера вечером? Вы больше не боитесь за нашего инвалида, не так ли, доктор?”


Я полагал, однако, что двое молодых людей поссорились, поскольку Марсель, снедаемый ревностью, ранее проявил к бедной Жанне почти враждебную холодность, на что она ответила притворным безразличием.


И вот, какое опустошение и тревога! В конце концов, стойкая сила юности и умственная энергия молодого человека справились с нападением. Мадам Виталис вернулась к нам в общую комнату с почти радостным лицом.


“Ну, ” спросил я, “ есть ли надежда?”


“Он спасен! Доктор потирает руки и отправился в город навестить других пациентов. Кстати, говорят, что там сейчас холера...”


“Холера! И вы заявляете об этом спокойно!”


“Да, холера, как и в прошлом году, болезнь началась очень тихо в районе Мелькбруг, где есть небольшие каналы, перегороженные руинами, и стоячая вода...”


“Бах!” - сказал летчик Мирауд, возвращавшийся с дюн с двумя кроликами в мешке. “Мы видели много других. Приняв несколько небольших мер предосторожности, мы справимся с вашей холерой.”


Американский миллиардер обсуждал с мадемуазель Виталис ремонт своего единственного ботинка — у него была только одна нога, — который напоминал могиканский мокасин в плохом состоянии, больше похожий на то, что до 1914 года мы бы назвали носком. Он пожал плечами с совершенно безразличным выражением лица. Жанна Виталис улыбнулась. К ней внезапно вернулась прежняя веселость.


“Одной эпидемией больше или меньше, - сказала она, - не имеет значения”.


Достойный сенегальский стрелок закатил глаза и обнажил все зубы в широком беззвучном смехе. “Холера Боше уже прошла”, - сказал он. “Меня это не волнует”.


Так тому и быть — давайте относиться к этим бедствиям с презрением и думать о чем—нибудь другом - например, о том, чтобы убраться отсюда как можно скорее. “Я хочу домой, черт возьми!” Я каждый день повторяю это доктору, который отвечает со своим обычным пессимизмом.


“Домой, мой дорогой месье? Вы хотя бы знаете, осталось ли что-нибудь от вашего "дома’? Возможно, ваша квартира, ваш дом и весь ваш квартал находятся в еще худшем состоянии, чем этот великолепный семейный дом, родовое поместье нашего друга Вандермолена, то есть груда разбитых руин, в которых мы организовали наше ненадежное существование.”


Едва ли приятная перспектива! Однако ужасный доктор в данный момент немного менее мрачен и ожесточен, потому что он очень занят. Он бежит к своим пациентам, он агитирует, он расточает им мелкие заботы или успокаивающие слова из-за отсутствия лекарств, или жестоко обращается с ними, в зависимости от обстоятельств, чтобы восстановить их моральный дух. Делая это, он тратит меньше времени, предаваясь отчаянию, и забывает изрыгать свой гнев и проклятия.


Он саркастически рассмеялся, показывая мне такие ужасные возможности для тихой квартиры, которые я любил описывать ему в наших разговорах, когда, мрачные и усталые, мы возвращались в нашу пещеру.


Месье Жоллиме и мэтр Саладин тоже рассмеялись, глядя друг на друга.


“Ваша тихая квартира!” - сказал мэтр Саладин. “Да, да, возможно — продолжайте надеяться, это не запрещено" you...as это для моего исследования! Где он, мой бедный кабинет? В каком состоянии? Пострадавший больше, чем я, сказал мне мой второй клерк, когда я встретил его в Баварии в деревне, которую мы только что взяли. Он смог проинформировать меня о моем исследовании. Он служил в военно-воздушных силах, мой второй клерк; однажды, три или четыре года назад, патрулируя западный фронт неподалеку отсюда, он смог сделать крюк, чтобы пролететь над этим районом. Он кружил и кружил на небольшой высоте в поисках нашего жалкого кабинета ... невозможно было обнаружить его, узнать улицу или даже окрестности. Весь регион разорван на мелкие кусочки, вдребезги! У нас с ним было в разгаре крупное дело — ликвидация важного наследства: великолепного замка эпохи Возрождения в этом районе, превосходного поместья, лесов, ферм и т.д. Но я думаю, что замок, превращенный в укрепленную позицию, подвергался бомбардировкам в течение восемнадцати месяцев. О, мои минуты, мои бедные минуты!”


“Возможно, ваш второй клерк видел не очень ясно или искал не очень усердно”, - сказал я ему тихим голосом. “Послушайте, что, если нам пойти посмотреть самим, попытаться выбраться отсюда ...?”


Мэтр Саладин покачал головой.


II. Экскурсии и рекогносцировка


Я каждый день выхожу на улицу с несколькими моими товарищами по убежищу. Я исследовал с ними окрестности, обычно передвигаясь по траншеям, которые вырыты более или менее повсюду и которые заменяют дороги на поверхности, давно исчезнувшие под завалами или вторгшейся растительностью.


Чтобы сформулировать план кампании, я изучаю маршруты, пытаясь получить представление об удобствах или трудностях и возможных опасностях - короче говоря, обо всем, что я могу обнаружить перед собой в таком-то направлении.


Руины деревень, почти все построенные несколько лет назад, имеют менее плачевный вид, чем наши собственные; природа более полно восстановила их, одела и украсила. Иногда мы проходим мимо останков фермы или деревушки, разрушенных в ходе какой-нибудь ужасной драмы, и можно подумать, что это были веселые зеленые холмы, куда дети ходят играть среди цветов, собирая маки или клубнику. Иногда мы обнаруживаем тропинку, где можно было бы ожидать увидеть молодых девушек, выходящих из-под листвы и поющих, и эта тропинка ведет к какому-нибудь кургану, усаженному сотнями деревянных крестов, опрокинутых, со стертыми надписями, покрытых кустарником, под которыми также мелькают гильзы, старые ржавые шлемы, обломки оружия...


Где они, эти деревенские девушки, которых я представляю розовыми и хорошенькими под их голландскими косами, в их старых ярких живописных костюмах? Где беззаботные дети? Да, увы, где они все?


Иногда я замечаю обитателей; Я вижу, как они выходят из нор под руинами или нор, похожих на ту, где нас собрали после высадки: люди с бледными лицами, одетые в потрепанные костюмы, осторожно продвигаются вперед, с озабоченным выражением лица, их руки сжимают старое оружие, приспособленное в качестве дубинок. Они, как и мы, отправляются на поиски более или менее причудливой дичи; они направляются к какому-нибудь клочку земли, уцелевшему во время всеобщего опустошения, где выращивают овощи, драгоценные картофель, лук, репу и морковь, которых ждут их семьи или товарищи, оставшиеся в убежищах, спрятанных в лесу или под развалинами.


При таких встречах мы подозрительно смотрим друг на друга, один окликает издалека, прежде чем приблизиться. Я также занимаюсь допросами, задаю вопросы в поисках новостей; Я бы очень хотел знать, что происходит где-то еще, за пределами нашего узкого горизонта. Новостей нет. Никто ничего не знает; каждый остается запертым в своей норе, прячась, как загнанный зверь, пытаясь только жить и терпеть.


И в городе — в том, что мы упорно называем городом, — то же самое. Люди живут семьями или группами в старых прочных подвалах, которые до сих пор выдерживали их бомбардировки и часто были укреплены балками, кучами щебня или мешками с землей. Некоторые кварталы, с которыми обращаются хуже, чем с другими, совершенно безлюдны, в то время как население сосредоточилось в более защищенных местах, оставив чрезмерно разрушенные руины стаям собак и диких кошек, худых, ощетинившихся и голодных, которые всегда охотятся и всегда выслеживаются охотниками с пустыми животами.


Человеческая способность к адаптации у людей, живущих в этих плачевных условиях, всегда под угрозой худших катастроф, под угрозой снарядов и бомб, обвалов, отравления газом, болезней и эпидемий, которых мир больше не знал, а также страха перед голодом — постоянно неминуемым голодом, который всегда возможен с небольшой задержкой, если каждый в повседневной борьбе за пропитание не сделает все возможное в постоянных усилиях продолжать жить как можно лучше. И я замечаю, что они, похоже, считают это жалкое повседневное существование совершенно естественным и, похоже, совсем не удивлены или возмущены. Они думают об опасности только в тот момент, когда она материализуется; в остальное время, я полагаю, они не думают ни о чем, кроме добывания хлеба насущного.


О чем я говорю, хлеб? Хлеба больше нет уже давно, поскольку больше нет пшеничных полей и сельского хозяйства. Хлеб был заменен картофелем, который все стараются выращивать на огородах, которые поделены между всеми доступными видами оружия, на всех доступных участках, расплывчатых полях и старых общественных прогулках.


Это триумф изобретательных людей, практичных людей, и прежде всего тех, кто до великих мучений обладал небольшими познаниями в садоводстве.


Семьи буржуазного класса, в целом, бывшие богачи, люди с сейфами, в которых хранятся документы о праве собственности на доходы от поместий, акций, которые, как говорили, были в абсолютной безопасности, впали вместе с этими смехотворными бумажками в крайнюю степень бедности и неуклюже и прискорбно прозябают в своих разрушенных домах, в то время как бедняги, когда-то лишенные наличных, прокладывают себе путь в новом мире с большей легкостью. Сегодняшние богачи - это те, у кого есть одна или две козы или хорошо охраняемые цыплята, драгоценные ресурсы на случай плохих дней, но за которыми необходимо поддерживать очень тщательное наблюдение, опасаясь завистливых и голодных мародеров.


И эти достойные люди не стенают о несчастьях времени и не поднимают шума из-за выброса удушающего газа или одной эпидемии больше или меньше; они стараются держаться особняком, защищаться от всего и против всего и жить — жить, несмотря на накопление невозможного. Я почти никого не вижу, кроме доктора, который не принимает эти новые условия существования без постоянного протеста.


“Ну да, мой дорогой месье, теперь вы в курсе событий. Вы знаете столько же, сколько и я. Вы находите это забавным, наше сверхцивилизованное существование, а? Ну же, высунь язык, чтобы я мог его видеть ... неплохо. И голова не болит? Это хорошо, ты избежишь тифа. В любом случае, эпидемия идет на убыль, сходит на нет! Да, да, вы видите здесь всю Европу в миниатюре. Везде одно и то же, месье, и те же удовольствия!”


“Что меня ошеломляет, - говорю я, - так это видеть это население, крестьян, разоренные деревни, моряков побережья, а также жителей этого несчастного разрушенного города, демонстрирующих такую совершенную покорность — или, скорее, спокойное принятие своей тяжелой участи!”


“Могут ли они поступить иначе? Это необходимо. Бежать? Искать убежища в другом месте? Куда, если можно? В начале, да, было много случаев массового исхода населения, растерянного бегства от развязанных тевтонских орд, боязни разрушений и заграждений, под градом взрывчатки и газовых баллонов, уничтожавших жизнь повсюду на глазах у вторгшихся войск. Но куда же им теперь идти? Бежать, несмотря на все опасности? Почему? Оказаться где-то еще, еще дальше, неважно где, в точно такой же ситуации? Столь же бесполезно, сколь и невозможно! Лучше оставаться в своем убежище и пытаться терпеть, с трудом царапая землю, чтобы сохранить свою жизнь...”


“Если это существование действительно стоит таких хлопот ...”


“Ну, ну, у тебя мрачное настроение — ты тоже становишься мрачным пессимистом? Я же тебе говорил! Мой добрый месье, посмотрите на состояние Европы, только чтобы подумать о ней — посмотрите на картинку! Европа! Вы помните фотографии Луны, которые показали нам разрушенный мир, почву, покрытую ямами, хрупкими и крошащимися кратерами? Что ж, если на Луне есть астрономы, это именно то, что они должны увидеть здесь сейчас! Несомненно, Луна прошла через те же ужасы, что и мы; там наверняка была какая-то хищная раса, безумные Боши, которые все опустошали и переворачивали с ног на голову, вплоть до полного и окончательного вымирания.


“В нашей опустошенной Европе больше нет ничего, кроме окопов. Эти траншеи, зигзагообразно пересекающие все страны, бороздящие, режущие, рассекающие и пересекающие штриховкой равнины и горы, уже долгое время были единственным способом труда, который знала бедная земля европейцев! Фронты — я не говорю армии; армий больше нет, но целые народы под ружьем — фронты проникают друг в друга и запутываются, друзья и враги перемешиваются, один за другим. Постепенно они образовали своего рода островки, более или менее обширные; районы сопротивления и боевых действий, вокруг центра военных заводов, в состоянии функционировать более или менее активно. Старая военная техника, с которой началась бойня, была давно израсходована, они изготовили импровизированную технику как могли; затем было необходимо прибегнуть к неопробованным методам, к совершенно новым военным машинам, особенно химическим и миазматическим. Современная Беллона была Наукой, наукой-шлюхой! О, ужасный облик научной Беллоны!”


Он пошел дальше. Он уже повторял мне все это; я знал картину: опустошенные и обезлюдевшие страны, выжившее население сбито в кучу или скоплено в регионах, образующих своего рода обширные укрепленные лагеря; война повсюду, опасность повсюду, от одного конца Европы до другого! Разрушенные города, огромные территории хаоса и пустыни, заброшенные поля возвращены в дикое состояние, или, скорее, стали непригодными для обработки...


Ужасные взрывчатые вещества, сто тысяч адских вулканов, опустошили все в определенных, особенно спорных и подвергающихся нападениям точках, где ничего не сохранилось, ни неповрежденного дерева— ни устоявшего участка стены - даже внешнего вида домов или построек. Сама почва обожжена, проржавела и растрескалась.


Воздушные эскадрильи пересекают небо в стремительных полетах, бомбардируя химическими гранатами все, что позволяет себя заметить. Смерть приходит в виде осадка, поднимаясь или опускаясь повсюду.


Итак, все кончено; отныне человечество вынуждено жить под землей, чтобы спастись от дьявольских двигателей, которые сами по себе хорошо спрятаны и похоронены, которые повсюду проносятся по земле металлическими штормами, электрическими или парализующими токами, едкими облаками и удушающими листьями, видимыми или невидимыми, сжигающими и безжалостно опустошающими легкие, которые их вдыхают.


Население, которому удалось спастись в первые годы всеобщей войны, будучи раздавленным взрывчаткой, одурманенным полосами газа, канистрами со смертоносными парами, адскими вспышками пламени, кислотами или миазмами, зарылось в землю. Люди живут под землей, выдалбливая поля так глубоко, как только могут, в старой доброй, когда-то питательной земле; копаются в глине, в камне или сквозь скалу.


Современный европеец почти везде является троглодитом; он вернулся к эпохе пещер, пробурил убежища под скалой и вырыл катакомбы. Я видел все это в Гарлеме. Там странная архитектура, “землянки” и “крысиные бега”, как называет их авиатор Мирауд. Я не знаю этих новых терминов строительного искусства. Люди сбиваются в кучу в длинных темных норах, входы в которые как можно лучше замаскированы — “замаскированы”, как еще раз выразился авиатор, — и внутри они питаются лишениями, прозябают в муках голода. Ночью они осторожно выскальзывают из нор, чтобы обработать какой-нибудь уголок земли и посадить овощи на дне воронок или воронок от снарядов.


Эта война на расстоянии, слепая, научная война, больше не может проводить никаких различий между гражданскими лицами и воюющими сторонами; все живут, полностью подвергаясь одним и тем же опасностям, всегда и везде, в одном и том же общем адском горниле, и я различаю в каждом подчинение неизбежному, безропотный фатализм, который является новой и мрачной формой мужества.


Таким образом, все сокровища цивилизации, весь капитал красоты, накопленный золотыми веками земли, потерян, разбит, раздавлен вместе с Искусствами, богатством, с самой мыслью.


Ужас! Ужас! Мерзость!


III. Странная игра, дикие собаки и лошади.


Мой юный товарищ по кораблекрушению, Марсель Блондо, полностью выздоравливает. Врач разрешил ему выйти на улицу и подышать морским бризом на дюнах. Он в восторге. Он пошел с мадам Виталис и мистером Гибсоном, американским миллиардером. Две деревянные ноги являются гарантией от опасностей слишком долгой прогулки.


Молодой человек преисполнен бодрости духа. Возвращение здоровья заставляет его видеть все в розовых тонах. Война, массовые убийства и голод, бомбы и пламя, газ и миазмы — бах! Что все это значит? У человека снова есть сердце и крепкие ноги, светит солнце ... и улыбка Жанны Виталис снова откровенно расцветает всякий раз, когда их взгляды встречаются.


Мадам Виталис взяла корзину, чтобы принести овощей, если сможет. мистер Гибсон надеется поймать крабов на песке или несколько рыбешек по дороге. Слышно, как две деревянные ножки тикают по камням руин, и Марсель Блондо, потеряв терпение, бежит вперед. Я должен догнать его, чтобы отдать ему маску, которую он забыл.


Когда они вернулись три часа спустя, мадам Виталис скорчила гримасу, потому что в ее корзинке было совсем немного зелени, предназначенной для переработки в шпинат, а мистер Гибсон смог показать только одного угря очень маленьких размеров, двух осьминогов и различных моллюсков. Но молодой выздоравливающий вернулся еще более радостным, чем когда отправлялся в путь, и более бодрым. Он снова увидел облака, несущиеся по небу под сильным дуновением бриза, и море, искрящееся зеленым и желтым под солнцем, и кайму пены на желтом песке, и зелень дюн, усеянных цветами всех оттенков.


Он вернулся с букетом. О, цветы! Никто даже не удостоил их взглядом; мои спутники лучше отнеслись к фальшивому шпинату и угрю. Марсель Блондо был в отчаянии.


“Ба!” - сказал доктор, чтобы утешить его. “Как вы думаете, букет самых розовых и свежих роз в сопровождении жемчужин росы произвел бы какой-нибудь большой эффект на потерпевших кораблекрушение с "Медузы"? Вы так не думаете? Что ж, как я вам уже говорил, мы на плоту "Медузы”.


Бедного Марселя встретили более радушно, когда он поднес свой букет мадемуазель Виталис. Молодая женщина с удовольствием вдохнула аромат цветов, которые больше всего пахли открытым воздухом и соленым морским туманом. Но у Марселя было кое-что еще, что он мог предложить: две дюжины маленьких ягод клубники, которые он нашел в укромном углублении, несомненно, старой воронке от снаряда, за старыми садами месье Вандермолена. Опять же, именно Жанна разделила их между всеми нами.


Несколько дней спустя наше общество смогло порадоваться двум неожиданным приобретениям большей важности. Во-первых, это был Мохаммед Бамаку, сенегалец, который вернулся с дальней охоты с трупом огромной собаки на плече и двумя гусями в мешке. Когда он объезжал страну в поисках какой-нибудь дичи в направлении старых польдеров, отвоеванных морем после разрушения дамб и дренажных сооружений, он сам превратился в дичь, на него напала стая голодных бродячих собак, и он жил — как я уже имел возможность наблюдать — охотой.


“К счастью, ” сказал нам Мохаммед, показывая сабельный штык, заткнутый за пояс, и железный крюк на правой руке, - я вонзился в собачью свору левой рукой и нанес удар сверху правой”.


Он отделался довольно легко, всего несколькими укусами, и вернул к жизни одного из нападавших.


“Самый большой”, - добавил он с законной гордостью. “И самый толстый — его можно есть!”


Мои спутники ощупали добычу и поздравили Мухаммеда. Сенегалец сразу же отправился освежевать свою собаку, и два окорока были засолены, чтобы сохранить их в качестве провизии на зиму, поскольку мадам Виталис пока не испытывала чрезмерных затруднений в отношении запасов еды.


“А как же эти два гуся, они и на тебя напали, Мохаммед?” - спросил месье Жоллиме, когда сенегалец продемонстрировал свой второй улов.


Мохаммед улыбнулся. “Это дикие гуси, которых я поймал, дикие гуси, пролетающие через дюны”.


“Ха-ха!” - воскликнули некоторые из наших товарищей. “Очень жирные, ваши дикие гуси. Мухаммеду всегда везет на охоте!”


“Будь осторожен, Мохаммед”, - сказал доктор. “Охоться сколько хочешь, но без мародерства!”


“Всего лишь воровство”, - сказал аннамит, улыбаясь в ответ на протесты Мухаммеда.


Вторая находка, которая попала нам в руки, была еще крупнее. Снова игра, но игра была на коне.


Мне уже показывали лошадей, скачущих галопом по пустынным и невозделанным полям, вдалеке — лошадей, которые вернулись к свободному и дикому состоянию далеких эпох, живущих группами по три или четыре человека и живущих довольно бедно, потому что они казались мне довольно костлявыми. Перуанский лейтенант Бустаменте, новозеландец Клифтон и летчик Мирауд уже некоторое время обещали попытаться поймать одного из них. С этой целью они изготовили лассо и практиковали их использование в дюнах, никому не сказав о своем намерении рассматривать сельскую местность Нидерландов как аргентинскую пампу.


В тот день они отправились охотиться на крыс, прихватив на всякий случай свои лассо.


Они вернулись поздно вечером. Мы начали беспокоиться о них, потому что вдалеке, в направлении Лейдена, по нам стреляли из лобовых орудий. Однако в Гарлеме ничего не упало. Несомненно, боши в Гааге обстреливали позиции Утрехта и Амстердама или сами получили несколько снарядов.


Наконец, когда наступила ночь, совершенно черная, без звезд на небе, без малейшего огонька где бы то ни было, мы увидели — или, скорее, услышали, — как возвращаются наши охотники на крыс. Они были веселы, потому что мы слышали приглушенный смех и тяжелые шаги, от которых перекатывались камни. Слегка заинтригованные, несколько человек из нас вышли во двор, чтобы встретить их.


“Вот вы где”, - сказал месье Вандермолен. “Сколько крыс?”


“Только один, но он большой”, - ответил Мирауд.


Тихим голосом, на мотив похоронного марша, натыкаясь на обломки, он запел:


Взгляните на работу отвратительного Боша.


Отвратительна его душа, отвратителен его грех.


Его кайзера вырвало в мусорное ведро,


Его принцы, рожденные от родственников Дьявола...


Между двумя кучами обломков появилась огромная черная тень, которую тащил перуанский лейтенант, а двое других гнали сзади, нанося удары палками. Луна была бы полезна, но она не показывала своего лица.


Добыча наших товарищей проявляла явное нежелание входить в наше жилище, но после бесцеремонного обращения с ней была вынуждена отказаться от всякой мысли о сопротивлении.


Лицемерные пасторы, сатанинские деятели науки


Повторяет и потворствует всем, сутулясь на пиру,


Кроткие поэты воспевают немецкую нераскаянность


На радостной бойне, истекая слюной, как звери...


“Артиллерийский конь”, - сказал Мирауд, обретая свой обычный голос. “Немного худоват, но его можно откормить. Черт возьми, как же нам пришлось несладко!”


“Где вы это нашли?” - спросил доктор.


“Вон там, далеко за линией фронта, по направлению к Дворцу Мира. Мы три или четыре часа пролежали в засаде в ямах у подножия склона, покрытого желтеющей зеленью, которая, как мы полагали, должна понравиться дикой кавалерии. В конце концов, когда мы уже начали отчаиваться, подъехали пять лошадей, рысью направлявшихся к провизии. Это был деликатный момент — мы боялись, что нас заметят в нашем укрытии. Затем, как только лошади уткнулись мордами в траву, мы набросились на них. Дьявольская кавалькада, погоня, они зажали удила в зубах, и мы тоже ... вы можете видеть галоп отсюда, и Боши могли заметить нас ... в любом случае, я опущу детали; мы вернулись не с пустыми руками, но это потому, что эта большая старая кляча хромала. С лассо, месье, мы поймали его с помощью лассо, как гаучо!”


“В конюшню, быстро!” - сказал перуанец. - “И, прежде всего, крепко свяжите нашу добычу, она измотала нас, и необходимо не дать ей уйти”.


В ожидании удачной охоты они некоторое время назад устроили что-то вроде конюшни в старой прачечной в подвале. Здесь было достаточно комфортно для дикой лошади, а прочно забаррикадированная дверь гарантировала ее от любых попыток побега.


Животное привязали к железным прутьям маленького окна, в кормушку положили охапку сена, принесенную охотниками, и оставили его спокойно предаваться своим размышлениям.


“Артиллерийский конь, крупный померанский шпиц — несомненно, прекрасное животное в свое время”, - продолжил летчик, садясь. “Он немного хромает, но это пустяки. Должно быть, он провалился в какую-нибудь воронку от снаряда.”


“Но что, черт возьми, ты собираешься делать со своим померанским шпицем?” Я спросил.


“Прежде всего, ” ответили все трое охотников хором, “ мы собираемся побаловать его, осыпать ласками, накормить — откормить, если хотите, — это необходимо”.


“А потом?”


“Тогда бережно храните его в кладовой на зиму. Подумайте об этом — целая лошадь; это хороший запас мяса, и мы будем очень рады найти его в декабре или январе, когда еды станет не хватать.”


“Бедное животное!” - Сказал я.


“Да, пожалейте нас”, - сказал доктор. “Есть еще одно прискорбное последствие ужасного катаклизма: исчезновение лучших видов животных. Эта адская наука ввергла человечество в океан несчастий, и не только человечество, но и низших друзей человечества, добрых и достойных животных, которые полностью доверяют людям — жалкое положение! Лошадь, бык, собака, овца, послушные слуги или рабыни человечества... им нечего искупать; они не имеют никакого отношения к нашим преступным безумствам! И куда мы их завели? К всеобщей резне, к полному разрушению! Где они? Канонический корм второго сорта, который никто и не думал щадить, бедные животные, повергнутые в непостижимый ужас среди грома и пламени, под дождями металла, падающего с облаков, изнемогающие от непосильной усталости, вызванной слабоумием безжалостного хозяина, и гниющие на полях, в оврагах, в воронках от снарядов…все они, раздавленные, истребленные, съеденные, за исключением нескольких экземпляров, которые избежали резни, бежали по пустым полям, жалко блуждая среди руин, в ужасе и оцепенении...”


“Да, есть некоторые, - сказал Мирауд, - у которых, должно быть, свои представления об опустошении человечества ... Люди, дарители ласки, работы и питания, хозяева всего, Бог, внезапно сошедший с ума!”


“Бык, овца, ныне неизвестные, уничтоженные. Сказочные животные! Лошадь и собака почти такие же редкие!”


“Эта лошадь - ценная добыча! Она обеспечивает нас солидным количеством гарантированного питания на предстоящую зиму. Зима - тяжелое время года, когда в наших подвалах и землянках царят голод и печаль. Несмотря на всю предусмотрительность, всю экономию, возможную в хорошие месяцы лета и осени, нормирование - это necessary...so ценная добыча, эта лошадь! Копченая конина, как вы знаете, очень вкусна, и это ее сохраняет. О, если бы у нас было это прошлой зимой, когда закончились картофель и артишоки и пришлось очень туго застегивать ремни!”


“Правда? Значит, покупать нечего?”


Все посмотрели на меня, словно пораженные моей наивностью. Мадам Виталис откровенно расхохоталась.


Однако мне следовало бы знать, что у троглодитов, среди которых я собирался жить, уже давно не было вопроса о деньгах - и, должно быть, то же самое происходит во всех пустынных регионах несчастной Европы, где ни у кого нет ничего, что можно было бы купить или продать. Каждый должен был стремиться производить и извлекать из почвы своим собственным трудом то, чего было достаточно для его пропитания. Проблема, изобилующая трудностями — и с большим трудом кому-либо удавалось извлечь что-либо из этой старой земли, также испорченной и уничтоженной повсюду. Это все еще было необходимо защищать — а иногда и защищать. Ужасное и вечное беспокойство для слабеющего человечества!


Теперь вся торговля между людьми свелась к нескольким скудным обменам продуктами питания или какими-либо жалкими предметами.


Какая польза может быть от денег в новых условиях жизни? Эти деньги, столь желанные раз и навсегда, что их можно было купить, теперь были не более чем простым металлом, менее полезным, чем железо, и ими совершенно пренебрегали, что хуже, чем быть презираемым. Гибсон, бывший миллиардер, сказал мне, что он все еще может купить новенький золотой луидор или фунт стерлингов, если случайно наткнется на них на улице, но только как простой раритет ушедшей эпохи, чтобы хранить рядом со своей старой чековой книжкой!


IV. Теплые дискуссии на случай дождливых дней.


Мы ведем существование, которое я нахожу очень несчастным из-за нехватки жилья. Наши товарищи лучше приспособлены к этому, поскольку привыкли к этому так долго, и они познали худшие страдания и более страшные ситуации, прежде чем прибыли в ту, которую они искренне считали убежищем.


Добрая мадам Виталис сохранила остатки жеманства в нашей норе; она хочет показать, что была светской женщиной, когда мир еще существовал. Она заботится о нашей норе; она смастерила метелку из перьев, которой постоянно вытирает пыль с нашей кучи кирпичей и камней.


Жанна Виталис, у которой нет никаких воспоминаний о лучших днях, очень вольготно устроилась в нашем жалком лагере; она жизнерадостна, всегда смеется, особенно теперь, когда Марсель Блондо поправил свое здоровье, склонна находить все совершенным и приятным в нашем погребе, в городе вокруг нас и, возможно, во всем мире, при условии, что Марсель больше не грустит и продолжает помогать ей в ее мелких работах в различных садах, выращенных здесь и там, или спрашивать у нее совета по изготовлению крысоловок и силков для кроликов.


Миллиардер Говард Гибсон тоже очень хорошо воспринимает происходящее и оплакивает свои исчезнувшие миллионы не больше, чем оторванную ногу. В этом человеке течет кровь грубого скваттера, лесоруба с Дальнего Запада, и он никак не гармонирует с жалобами и яростью доктора Кристиансена. Он полон доблести и принимает каждый день таким, какой он есть.


Когда светит солнце, это работает. Мы выходим на улицу, посвящаем себя движению. Я стараюсь приносить какую-то пользу ассоциации, чтобы не жить здесь дорогостоящим паразитом. Но что я могу сделать? Как я могу сыграть свою роль в рабочей силе и ее прибылях?


Как натуралист, я разбираюсь в грибах. Я бродил по дюнам в поисках боровиков едулисных и других съедобных криптогамов. Я немного занимаюсь садом, но нахожу, что копаю неумело и что для всех будет лучше, если я буду придерживаться советов, которым следуют практичные и опытные люди, если сочтут их приемлемыми. Это немного унизительно.


Но что происходит со мной в долгие дождливые дни, когда кажется почти невозможным выбраться из наших подвалов, когда проливной дождь жалит, когда дорожки над обломками становятся скользкими и приходится пробираться через овраги, рискуя увязнуть в грязи и утонуть? Летом уже достаточно плохо; на что это будет похоже зимой, когда Pluviose, Nivose и Ventose14 придут преследовать нас?


В дни сильных ливней нам приходится оставаться на дне нашей норы. Мистер Гибсон изготовил шахматную доску и играет с Мохаммедом или мадам Виталис. Армянский бизнесмен, румын и испанец беседуют о бизнесе и коммерции и рассказывают друг другу о прекрасных сделках, которые они когда-то заключали.


Эти люди разных национальностей и менталитета очень хорошо ладят и почти понимают друг друга. Они создали своего рода диалект, характерный для нашей норы, который, с усилием, я начинаю понимать. Но я позволяю им болтать без умолку и предпочитаю разговаривать с двумя француженками, авиатором Мирауд или мэтр Саладином, капитаном-нотариусом, когда доктор Кристиансен и месье Жоллиме не затевают спор, когда падают первые капли дождя, рассчитанный на более или менее возбужденное продолжение до тех пор, пока ливень не закончится.


Месье Жоллимей почти читает нам лекции по истории, когда он гневается на империализм, который на протяжении веков разрушал мир, но, по крайней мере, он гневается без взрывов, медленным, печальным голосом, в то время как доктор в своем гневе на науку — слугу империализма и поставщика машин смерти — кричит, жестикулирует и стучит кулаком, подвергая опасности нашу мебель, за исключением тех случаев, когда он булькает приглушенными проклятиями в глубине души. из его горла, когда голос подводит его.


“Империализм, Империя: отвратительные слова, которые все люди должны презирать и проклинать и изгнать из словарей. Деспотизм, тяготеющий над покорными и завоеванными странами, организованная эксплуатация народов в интересах одного человека, одной семьи или одного патрициата. Всегда и везде, в мировой истории, эти империи, сцементированные кровью, со временем превращающиеся в горы руин, всегда эти гегемонии, провоцирующие справедливые восстания, всегда безумные мечты о всеобщем господстве человека, касты или расы заканчиваются резней, порождая ужасные несчастья, ураганы, смерчи и катаракты скорби по всему миру! Следуйте за мной, доктор, давайте посмотрим на древние Восточные империи, и мы увидим...”


“Нет!” - восклицает доктор. “Давайте оставим Навуходоносора и Ашурбанипала в Аду, где они, я надеюсь, терпят свое наказание. Они очень мелкие отцы и ничтожные злоумышленники по сравнению с сатанинскими Гогенцоллернами сегодняшнего дня! Но кто, с вашего позволения, выковал и подготовил грозное неизвестное оружие и все это время яростно совершенствовал его для ужасных организаторов сегодняшней вселенской резни? Кто, если не Наука?”


“... Безумие господства, ” продолжает Джоллимей, не обращая никакого внимания, “ империализм деспотов, их ярость господства и гегемонии, порождающая и распространяющая слабоумие слепых и введенных в заблуждение людей...”


“... Яростный бред хищной расы!” - кричит доктор. “Грязная Пруссия, старшая дочь Церкви сатаны, отрыжка дьявола! Мы живем в условиях полной Демонократии, месье!”


“Согласен!”


“Да, хищный народ, стремящийся к добыче! Но именно идея непобедимости этого нового оружия, выкованного наукой, определяет движение и заставляет народы превращать себя в орудия деспотов, когда благодаря изучению, хитрости и двуличию все было подготовлено для массовых грабежей!”


“Чудовищные аппетиты горстки свирепых зверей, касты феодалов, жаждущих богатства и преимуществ, теоретиков продуктивной резни, повелителей крупной промышленности и финансов, жаждущих миллиардов и power...to стол для пиршества! К столу! Рычите и завывайте от радости, боги и демоны германских Преисподних, Один, Тор, Вотан и все остальные, и Мефистофель, и ведьмы, вампиры и гули Шабашей Брокенов! Вы видите это: коллективная душа целого народа одним махом продана дьяволу, пятьдесят миллионов фаустов радостно подписывают договор с сатаной, который доставит им все богатства мира, вселенскую империю и тотальную власть над обрусевшей планетой!”


“Какие откровения человечества!” - хрипло восклицает доктор. “Какие необычайные наблюдения, какие ошеломляющие данные о подлинных глубинах человеческой души! Истинные пределы человеческой природы были неизвестны, крайние границы человечности, пределы человеческих сил и способностей, как для зла, так и для добра… мы не знали, как далеко может простираться человеческая свирепость ... или опуститься ... но теперь мы знаем. Дьявольскоарабские ужасы германизма обозначили точку, которой никогда прежде не достигали! Знаем ли мы высшие пределы героизма?”


“Это правда”, - говорит Джоллиме. “Давайте спросим в Вердене, на берегах Изера, Марны или Соммы, на равнинах Пикардии или Шампани... И высочайший уровень любви и ненависти, пределы выносливости, терпения и преданности, подлости и позора, всех чувств и всех страстей, всех обостренных способностей... И крайняя точка безумия? Посмотрите на Россию...”


“О!” - восклицает доктор, хватаясь за голову руками, как будто хочет оторвать ее. “О...! Безумие! безумие! безумие! Скорее, смирительная рубашка для человечества! Какие годы мы прожили! Были времена, когда в безмерном ужасе от этого бурлящего превращения взрывчатки и газа, втоптывающего живых и мертвых в землю во всех направлениях, захлестывающего атмосферу мощными порывами огня и заставляющего планету содрогаться до самых глубин, были времена, когда я чувствовал, как мой мозг подпрыгивает и сталкивается со стенками моего черепа, и я держался за голову, готовый улететь прочь.; всеобщее безумие охватило меня.…Я искал в молниях и огне, зажигающих небо и все высоты, я искал Ангела-Истребителя Конца Света... И я увидел его, Ангела-Истребителя Конца Света... Да, я видел его... Ангела-Истребителя Конца Света, посланного Богом, окончательно взбунтованного безумием своего создания. Я видел, как его встретили в облаках шквалом артиллерийских залпов!”


Но облака рассеялись, ливень прекратился. Один за другим мы покидаем нашу пещеру, чтобы снова выбраться на дневной свет. Доктор и Джоллимей этого не замечают; они продолжают свою дискуссию. Снаружи я все еще слышу два голоса, чередующихся в глубине нашей норы.


“... Наука, сообщница в работе с железом и огнем ... Наука, готовящая кровавую баню для Гогенцоллернов...


“А знаете ли вы, месье, сколько человек за последнее столетие — столетие просвещения и мягкости, утонченной цивилизации и растущего быстрого прогресса — сколько европейцев в расцвете сил, в полном расцвете своей юности погибло в войнах, в борьбе различных империализмов?" Тридцать пять миллионов, месье, тридцать пять, если не сорок! Европейская наука может гордиться своим сокрушительным превосходством, ибо за одно и то же столетие в результате массовых убийств воинов в Африке, стране диких племен, стране невежественного варварства, едва ли погибло один или два миллиона человек...”


“А потом для них, для этих достойных каннибалов, это означало съесть их!” - восклицает Мирауд, оглядываясь на спорщиков.


Взбираясь на скользкий берег, авиатор начинает монотонно декламировать в бороду: “Просьба: Смерть на небесах... новинка, неизвестная нашим предкам, ограниченным и привязанным к земле...


Человечество, свирепое насекомое, покоряет небеса,


Превосходит в лазури орла снежных вершин,


И отправляется вперед, неся смерть, когда он величественно летит,


Забрызгать кровью облака и розовые щеки Бога!


V. Верховное совещание во Дворце Мира.


Было очень хорошо иметь лошадь, целую и живую, в кладовой, но, ожидая возможности принести ее в жертву аппетиту общества, было необходимо накормить ее, набить овсом и сеном, чтобы откормить.


Трудности материализовались, когда возник вопрос о необходимом рационе овса. Как мы должны были добывать этот ежедневный рацион, эти продукты питания в достаточном количестве? Был проведен совет, и было решено организовать экспедицию по заготовке припасов. Пришлось проделать довольно долгий путь по травянистым лугам внутренних районов страны, чтобы иметь хоть какую-то надежду обнаружить, за неимением овса, достаточное количество корма и свежей зелени, не увядшей, не сгоревшей и не отравленной выбросами токсичных газов.


Однажды рано утром мы отправились в путь в составе отряда, хорошо оснащенного самой разнообразной коллекцией оружия и снабженного нашими масками, которые мадам и мадемуазель Виталис тщательно проверили или заштопали швы. Дамы остались в доме, чтобы заняться домашними делами, потому что им нужно было провести тщательную уборку нашей норы и починить груду поношенной одежды.


Миллиардер Гибсон и мэтр Саладин из-за своих деревянных ног остались, чтобы сформировать гарнизон с Марселем Блондо, который всегда активно помогал дамам в случае необходимости и присматривал за садами в дюнах, а также за силками для кроликов. Доблестный Джоллимей, несмотря на свою деревянную ногу, настоял на участии в экспедиции.


Погода была прекрасная; солнце поднималось из-за песчаных холмов, где роскошные виллы голландских набобов, вернувшихся с Явы, Суматры и Борнео, когда-то демонстрировали свои роскошные и живописные бело-красные фасады, утопающие в зелени парков, освежаемые доброжелательным морским бризом.


Где они, роскошные, чрезмерно украшенные виллы? Унесенные дуновением тяжелых пушек, превращенные в пыль шквалами огромных снарядов или воздушными торпедами. Где набобы? Возможно, они скорчились в глубинах какого-нибудь подвала, чудом не обрушившегося, в какой-нибудь норе, устроенной среди руин их разрушенных поместий, стараясь, насколько это возможно, влачить опасное, ненадежное и истощенное существование, совсем как мы в доме месье Вандермолена, из-за отсутствия возможности выйти под более добрые небеса.


Месье Вандермолен руководил нами. Он часто вздыхал, бедняга, при воспоминании о былом великолепии; он стонал, проходя через некоторые разрушенные парки, перед определенными фасадами, изрешеченными снарядами, или перед определенными порталами, которые больше не вели ни к чему, кроме унылых нагромождений каменной кладки и черепицы.


“Здесь, месье, я обедал по крайней мере раз в две недели в доме моего друга Цуремберга... Очень богат, мой друг Цуремберг, огромное состояние привез из Батавии, плантации чая, кофе и т.д... Какие ужины, месье! Какие меню! Вы можете себе представить...?”


“Пожалуйста, без подробностей! Никаких меню! Ничего не говорите!”


“Вы ошибаетесь — у меня до сих пор от них текут слюнки. И подумать только, что мы смогли взять с собой в нашу экспедицию всего несколько вареных картофелин и свеклы без соли! Позвольте мне, по крайней мере, утешить себя воспоминаниями о каплунах с трюфелями, сальми вальдшнепа ... И посмотрите, вот дом мсье Флориса — бывшего плантатора на Суматре. Огромное состояние, кучи миллионов. У нас были восхитительные посиделки! Очаровательная женщина, мадам Флорис! Великолепные платья от великих парижских кутюрье, месье! Чудодейственные ликеры, кюрасао раджей! Изысканные чаи. Сигары, подобные тем, которые боги Олимпа, конечно, не курили!”


“Давайте не будем говорить об этом, умоляю вас”, - сказали испанец Гомарес и лейтенант Бустаменте в унисон артиллеристу-профессору Джоллимею, которого я уже застал покорно курящим бузину или какой-то другой псевдотабак в подобном роде.


Месье Вандермолен снова вздохнул, но согласился прекратить разговор о былых обедах.


Мы маршировали три или четыре часа, иногда по туннелям старых траншей, иногда по голой местности, через древние польдеры, снова затопленные, где мы брели гуськом по травянистым холмам. Для начала мы повернули на север, чтобы избежать болот, а затем повернули на восток, и после этого я понял, что мы взяли курс откровенно на юг, в направлении Лейдена и Гааги, к которым немцы — или, скорее, германо-турко-Булгаро и т.д. - Были отброшены, когда были отбиты Дордехт и Роттердам, Роттердам, Амстердам и Гарлем блокировали Гаагу, и сами блокировались вражескими силами, укрепившимися у Нимегена по всему Ваалю, южному ответвлению реки. на Рейне, возможно, связанные с антверпенскими или теми, кто блокирует Антверпен…никто не знал, точно ... не говоря уже о маленьких островках, друзьях или врагах, затерянных в неизвестности посреди опустошенных территорий: сложная география, в которой очень трудно разобраться из-за отсутствия достоверной информации.


Мы прибыли на холмы, возвышающиеся примерно на сорок метров над уровнем моря, настоящие Альпы по меркам равнинной Голландии. Мы не пожалели о том, что сделали передышку в хорошо защищенном кустарнике и дали отдых ногам за нашим жалким обедом.


Красивая часть страны! Я не мог не думать с грустью об охоте в старые времена, в далекие времена до Всемирного потопа...


Месье Вандермолен привез с собой телескоп, найденный в руинах его дома; я позаимствовал его у него, чтобы осмотреть обширные пространства, над которыми мы возвышались, вражескую территорию или оспариваемые пустыни, изрезанные темными линиями и испещренные белыми и желтыми пятнами.


“Вон там Гаага”, - сказал месье Вандермолен. “Вы можете разобрать?”


“Да, совершенно ясно”.


“А вы видите в том направлении те большие руины? Вы там?”


“Да, я вижу. Можно подумать, что это огромный редут с несколькими линиями траншей впереди ...”


“Дворец мира”, - сказал доктор. “У бошей там есть их тяжелая артиллерия, их самые большие орудия, гигантская пушка и все усовершенствованные сатанинские двигатели... Какие огненные ураганы, какие мощные циклоны они вызвали в первые дни! Дворец Мира был ярким, как вулкан в непрерывном извержении, среди вихрей разноцветного дыма. Разверзающийся Ад! Сейчас спокойно; огромные орудия молчат, несомненно, из-за нехватки снарядов; чудовищные двигатели немы, красные жерла больше не выплевывают тонны отравленной взрывчатки!”


Словно для того, чтобы опровергнуть ложь доктора, который яростно размахивал кулаком в адрес Дворца мира, превращенного в ужасное логово войны и смерти, вдалеке внезапно вспыхнула вспышка, и, несмотря на расстояние, ужасный взрыв заставил землю содрогнуться вокруг нас. Дворец Мира, или то, что от него осталось, было покрыто облаком желтого дыма, которое переливалось через край, образуя густые кучевые облака, а затем поднималось в небо зелеными, красными или фиолетовыми спиралями.


Я непроизвольно пригнулся и почти лег за нашим кустарником. Последовали новые вспышки и новые толчки, от которых задрожала листва — и я, признаюсь, тоже. Я насчитал пять взрывов, а затем снова воцарилась тишина, но густые клубы дыма, переходя друг в друга, долго плыли над Международным дворцом мира, где речи пацифистских конгрессов прошлого так красноречиво воспевали нам радости мира между людьми, которые снова стали нежными ягнятами, и так точно возвещали о возвращении Золотого века на Землю.


Что осталось от этих обещаний, этих буколик, этих гирлянд из роз, колеблемых жестоким дыханием тяжелой артиллерии, от тех удовольствий, о которых возвещали кроткие пророки и утописты в вере в бога, среди которых было немало рептильных гипнотизеров и “социал-демократов”, тайных агентов панпруссизма и ненасытного стервятника Гогенцоллернов?


Что осталось от самого Дворца, внушительную архитектуру которого я смутно помнил, под его колоссальными руинами, бронированными щитами для стальных монстров Круппа, великого инженера и постановщика кровавых пиров древнегерманского бога Одина, возрожденного Гогенцоллернами?


“Пять!” - сказал доктор после последнего толчка. “Но эти снаряды не для нас. Прислушайтесь — следите за грохотом вдалеке. Это, должно быть, над Амстердамом или Роттердамом”.


Едва грохот пятого снаряда затих в вихре, унесенном ветром, как вдалеке раздался взрыв, разорвавший низкие облака на горизонте, которые пересек снаряд... Глухой звук, завывание, нарастающий оглушительный грохот, похожий на приближающийся железнодорожный состав ... Взрыв!


А затем облако густого красного дыма со струями яркого пламени в зелено-желтом вихре Дворца Мира.


“Мирная конференция!” - сказал доктор.


“Ответ Амстердама”, - сказал месье Вандермолен. “Взгляните в телескоп...”


Было три реакции; три струи пламени поднялись высоко в небо — и это было все. Кольца разноцветного дыма некоторое время оставались в подвешенном состоянии, бледнея, и в конце концов исчезли. Пугающая тишина сельской местности больше не нарушалась.


“Бром, тринитротолуол, перекись, аминол и так далее”, - сказал доктор. “Я знаю это; увы, я отшлифовал это, когда был пленником в лаборатории, отданным в рабство фабрикам Бош. К счастью, я испортил их чудовищную химию настолько, насколько это было возможно. О, если бы вы слышали концерт в те дни, от которого взрывались мозги, рушились небесные своды! Но в наши дни нехватка сырья привела к форсированной экономике, повсюду нехватка взрывчатых веществ ... Они пытаются восполнить это миазмами, газами, инфекционными бомбами и бактериальными снарядами, но надолго ли? То, что мы только что слышали, месье, - это предсмертный хрип умирающей научной "Беллоны", сильнейшие конвульсии, кашель последней агонии стальных монстров, выплевывающих последние тонны взрывчатки перед тем, как пнуть ведро…Сатана издает свой последний вой...”


“И на этом, доктор, ” воскликнул я, “ все закончится?”


“Конца нет — но это неизбежное истощение запасов, повсеместная полная нищета, абсолютная нехватка боеприпасов”.


“Ну, и что дальше?”


“Ну, все еще будет другое оружие, старое оружие, оружие донаучного человечества. Все, что может крушить, кромсать и протыкать насквозь, клинок и дубинка, лук и меч: меч истинно доблестных! Когда будет точно установлено, что ни у кого больше нет пушек, пулеметов, взрывчатки, мин или торпед, когда все в обоих лагерях будут уверены, что им больше нечего бояться удушающих газов, одурманивающих паров, вредных химикатов или вероломной казни электрическим током, все те, кто пережил научные гекатомбы, высшую атаку, бросятся в яростную и лихорадочную атаку, чтобы покончить с этим!”


Я собирался протестовать, показать, напротив, что мир постепенно возрождается среди всеобщего изнеможения, на руинах изношенных и разрушенных машин войны, среди охваченных ужасом и затаивших дыхание выживших, когда яростные крики оборвали мою речь, и орда оборванных и волосатых людей хлынула из траншеи, прорубаясь сквозь кустарник, размахивая странным оружием.


VI. Орда доисторических воинов.


Какое волнение охватывает меня, когда я думаю об этом! Если бы не доктор и месье Вандермолен, которые резко бросились вперед с поднятыми руками, эти фанатики, по крайней мере, сбили бы нас с ног и прижали к земле!


И каким внезапным появлением самого далекого прошлого, после ярких недавних видений самой развитой цивилизации, обернувшейся свирепой культурой и завершившейся чудовищными ужасами научного варварства, был этот резкий возврат к примитивным эпохам!


Но доктор и месье Вандермолен кричали что-то, чего я не понимал по-голландски, протестуя и споря с самыми разъяренными членами грозной орды, и, к счастью, оружие было опущено, лица расслаблены.


Глубоко встревоженные, в шоке от неожиданности, мы отступили и приняли защитные позы. Когда все, казалось, успокоилось, я вздохнул с облегчением.


“Друзья, они и есть друзья!” - воскликнул доктор. “Не волнуйтесь — достойные люди вроде нас, которые живут вон в тех руинах ... ушли в поисках пищи, овощей или какой-нибудь дичи, и которые, приняв нас на расстоянии за мародеров Бош, подкрались к нам, переползая от норы к норе, в сладкой надежде разорвать нас на мелкие кусочки. К счастью, мы вовремя узнали друг друга. Решено — мы не будем убивать друг друга; эти джентльмены - хорошие друзья!”


Я широко раскрытыми глазами рассматривал этих “джентльменов” с такой неуверенной внешностью и в такой странной одежде.


С помощью какого необычного оружия они хотели уничтожить нас некоторое время назад! Там, в разрушающейся цитадели Дворца Мира, представлены новейшие достижения технологии и науки, здесь - орудия войны возрожденных доисторических народов. Он был прав, доктор, как всегда...


На последних этапах борьбы, в заключительном акте грандиозной трагедии действительно произошло возвращение к первобытной мощи. Я вспомнил картину Кормона, висевшую в одном из старинных салонов, изображающую возвращение с охоты на медведя в доисторические времена:15 грубых соплеменников, волосатых и мускулистых, размахивающих каменными топорами и дубинами, возвращающихся в семейные пещеры с добычей.


Я заново открыл для себя все это, за исключением медведя. Вновь прибывших было около двадцати человек, молодых и стариков, в основном худых, но крепких, с крепкими руками, загорелых, с бородами такими же густыми, как на картине Кормона, одетых скорее в лохмотья, напоминающие скорее доисторические времена, чем цивилизованные костюмы, которые когда-то носили в этом регионе аккуратных голландских деревень с белыми, розовыми или бледно-зелеными домами, сегодня превращенными в пыль.


По большей части они были одеты в своего рода рясы из грубой ткани; у некоторых из них торсы были покрыты козьими шкурами, надетыми поверх того, что могло быть остатками пальто, закрепленных веревочными поясами, с которых свисали сабли.


Кожаные или холщовые носки, сильно поношенные, сандалии, или, скорее, мокасины, на ногах и шапки из меховой кожи дополняли костюмы орды.


Все они сгруппировались вокруг нас, чтобы с любопытством смотреть на нас своими встревоженными и дикими глазами. Они опирались на большие дубины, украшенные железными шипами, копья или грубые топоры с длинными ручками. Двое или трое из них даже сжимали в мускулистых кулаках большие луки, блестящие и отполированные, а за спиной у них были колчаны с длинными стрелами.


В какие времена мы жили на самом деле? Эпоха пещер? Да, несомненно, при виде этих парней, но, увы, настал век бетонных и бронированных пещер, логовищ не крупных диких зверей, просто и честно вооруженных зубами и когтями, а сказочных стальных чудовищ, плюющихся адским пламенем и ядовитыми газами.


Воспоминания захлестнули беспокойный мозг. Я подумал о другой картине, на этот раз Пюви де Шаванна: Doux pays.16 Пасторальная эклога, благородная поэтическая мечта, которую по-настоящему грустно вспоминать в эту эпоху ужасов. О мягкость времени, времена прошедшие, истекшие, упраздненные навсегда, времена, которые никогда не вернутся, которые никогда не смогут вернуться! О сладость прошлого! Угасшее великолепие!


И еще мне вспомнился девиз, начертанный на колокольне бельгийского городка Алост, между Термондом и Антверпеном: Ни надежды, ни страха.17


В каком состоянии она сейчас, колокольня Алоста? Ни надежды, ни страха - девиз отчаяния, выгравированный на камне в шестнадцатом веке, в эпоху бедствий: войн, разграблений и эпидемий, несомненно ужасных, но которые прошли, оставив тонны по-прежнему стоять, а их население в состоянии возобновить свою жизнь.


Войны и эпидемии, разграбление и поджоги древности, времен, когда у людей было оружие только для злых дел, что касается других, что вы такое по сравнению с нашими огненными циклонами, вселенскими катастрофическими разрушениями?


Именно мы, сегодняшние несчастные люди, носим в своих сердцах девиз мрачной депрессии! Ни надежды: где и как мы могли бы найти хоть малейший луч надежды? Надежда, божественная хранительница душ, ушла навсегда... Не страшись: избыток наших несчастий и страданий заставил нас смириться с худшим и полностью смириться с неизбежным.


Но я чувствую, что становлюсь таким же мрачным, как доктор. Именно внезапное появление доисторической орды заставило меня окунуться во тьму. Нет, нет, несчастные бельгийцы Алоста и других мест, несмотря ни на что, надейтесь! И это впечатление о возрождении мира должно, напротив, утешать нас, согревать наши сердца. Разве мы не приближаемся к концу Научной эры и рассвету лучшей эпохи?


“Тогда все в порядке”, - сказал доктор Кристиансен в конце своей беседы. “Эти грубые воины, ощетинившиеся пиками и саблями, - друзья, достойные люди Нордвика...”


“Та маленькая деревушка, которую вы видите вон там”, - добавил месье Вандермолен. “Они безобидные рыбаки и земледельцы...”


“Я там вообще ничего не вижу”.


“Да! Вы можете различить эту красноватую линию в зелени дюны? Это разбросанные кирпичи, из которых была сложена деревня. Более заметным квадратом справа была церковь, или, по крайней мере, башня. Люди живут под этой волнистостью, в этих ямах, выдолбленных в земле и укрепленных кусками дерева. ”


“Хорошо, хорошо ... Они не снимут с нас скальпы, как я опасался с первого взгляда; я очень рад этому...”


Месье Вандермолен, который был нашим переводчиком, принялся объяснять нашим новым друзьям цель нашей экспедиции.


Тот, кто казался их лидером, был мужчиной по меньшей мере шести футов ростом, с широкими костлявыми плечами и длинными мускулистыми руками, заканчивающимися грозными кулаками — этакий худощавый Геркулес, несомненно, недоедающий, — с длинной желтой бородой, одетый в звериные шкуры и вооруженный длинной дубинкой с железными шипами. Сейчас он улыбался нам, и таким он нравился мне больше, чем тогда, когда он бежал к нам со стиснутыми зубами, поднимая против нас свое мрачное оружие.


“Похоже, что он бургомистр Нордвика”, - сказал мне доктор. “Он командует примерно сорока такими людьми”.


“Он заменил старого бургомистра, которого я знал”, - добавил месье Вандермолен. “Он был достойным и мирным фермером...”


“И теперь, как в старину среди пещерного народа, вождем является сильный человек”, - продолжил доктор. “Он сильный воин, который навязывает другим свое руководство. И вот вы здесь! Наше несчастное человечество скоро завершит цикл и вернется к исходной точке. Тем лучше! Пусть эволюция завершится как можно быстрее!”


“Похоже, что мы не найдем корма в этих краях; вся растительность покраснела и отравилась недавними выбросами газа. Вождь считает, что нам необходимо будет пройти мимо его деревни и обогнуть Лейден в направлении Утрехта; и там, на лугах, которые не были затоплены, мы, безусловно, сможем накосить хороший запас травы и сена. Пойдем —по пути с этими джентльменами! Попутно посетим их пещеры. Увидеть людей, новые лица, будет событием для семей, прозябающих в этих приютах ...”


VII. Бухта старых шахт. Новобранец.


Наши новые друзья пошли впереди, чтобы показать нам дорогу. Один за другим, цепочкой индейцев, они спустились с холма через ямы и кустарник. На горизонте не было заметно никакой опасности; Дворец Мира не захотел бы тратить драгоценную скорлупу на нескольких муравьев-людей, замеченных в бинокль за двадцать пять километров. Тем не менее, наши доисторические — или, скорее, постисторические — воины маршировали согнувшись, прячась за неровностями почвы или зарослями скудной растительности. Было очевидно, что в течение длительного времени, в условиях постоянной опасности, неожиданностей и угроз со всех сторон, эта привычка укоренилась.


Вскоре мы уже двигались зигзагами по склонам среди остатков полуразрушенных траншей и были вынуждены двигаться медленнее. Препятствия, преграждавшие нам путь и вынуждавшие нас делать крюк, мы должны были осторожно двигаться по краю некоторых из огромных ям, которые я теперь так хорошо знал, кратеров от бомб или мин, заполненных соленой водой, превратившихся в опасные лужи или колодцы, в которые необходимо было не упасть. Иногда эта мутная вода заполняла дно траншей, и нам приходилось брести по колено в ней.


С этими препятствиями и обходными путями дорога в Нордвик оказалась намного длиннее, чем я думал. Мы услышали звук волн, мягко разбивающихся о песок неподалеку, и траншея внезапно закончилась бухтой, невидимой до тех пор.


Через проломы в заброшенных дамбах море во многих местах вышло за линию дюн. Яростный натиск волн во время прилива в неурожайное время года позволял каждый раз совершать дальнейший рывок вперед, в польдеры, и отвоевывать Зюйдер-Зее.


Здесь море заполняло довольно большую расщелину в берегу; в тихую погоду оно нежно ласкало ее маленькими спокойными и правильными волнами, которые, казалось, забавлялись, рисуя несколько полос пены на манер японских художников.


Я восхитился этим, а потом сразу подумал, что крабы, если я их найду, будут хорошо приняты на кухне леди Виталис.


Итак, очень довольный возможностью читать на мелком песке, мягком для ног, я быстро спустился к границе пены и объявил охоту, в то время как мои спутники собирали моллюсков на ходу.


Я не мог отделаться от горькой мысли, что на этом берегу мы выглядели как буржуа, отдыхающие на берегу моря, как в старые добрые времена. О да, море! Как далеки те времена отвлечения внимания! Приятные пляжи, где буржуазные семьи беседуют перед пляжными домиками или полосатыми палатками, дамы в белых халатах, дети в купальниках ловят креветок в бассейнах с камнями или греются на солнышке, казино с их концертами и балами...


Пляжи— модные до всемирного потопа — Схевенинген и Зандворт - были неподалеку. Увы, что за странные купальщики были на этих пляжах сегодня? В течение многих лет какие адские концерты, какая сатанинская музыка раздавалась со всех сторон! Какие ужасные балы проводились там, где смерть держала дирижерскую палочку великого маэстро, которой он дирижировал оркестром!


Пошли, я забыл о крабах! Однако нужно жить и захватить с собой немного еды из нашей экскурсии. Я возобновляю охоту. Затем я замечаю в воде огромные ржавые массы, все покрытые водорослями и инкрустированные моллюсками, выброшенные на песок. Что это? Предположительно, буи. Я подхожу ближе и начинаю собирать моллюсков, которыми набиваю свои карманы.


Но прибежали несколько наших товарищей, издавая громкие крики. Они пытаются привлечь мое внимание широкими жестами.


А? В чем дело?”


“Стой! Ничего не трогай!” - кричит мне доктор, в то время как наши доисторические люди продолжают жестикулировать.


“В чем дело? Эти моллюски очень вкусные — я их знаю...”


“Дурак!” - кричит доктор, задыхаясь. “Оставь это! Не трогай!”


“Тогда в чем же дело?”


“Мины! Мины! Неразорвавшиеся мины — понятно?”


“Опасно!” - предлагает месье Вандермолен, убегая, чтобы дистанцироваться. “Опасно! Взрывчатка!”


От удара я чуть не упал на один из отвратительных двигателей, но вождь племени подоспел как раз вовремя, чтобы подхватить меня.


“Как, черт возьми, сюда попали эти адские машины?” Воскликнул я. “Их, должно быть, пятнадцать...”


“Их приносят течения”, - сказал месье Вандермолен, все еще благоразумно держась на расстоянии. “Боши выпустили их в море так много - плавучих или позиционных мин, которые в конечном итоге унесло море, — что они распространились по всему океану ...”


“Это правда”, - сказал я. “Мы кое-что знаем об этом...”


“Три четверти мин в конечном итоге взрываются на какой-нибудь скале, но, как вы можете видеть, их гораздо больше! Бургомистр сказал мне, что они были в этой бухте долгое время, и он действительно хотел бы избавиться от них ...”


“Тем более, - добавил доктор, - потому что, если бы Боши во Дворце Мира, у которых не было взрывчатки, знали о существовании этого небольшого запаса, они попытались бы заполучить его в свои руки...”


“Поехали, поехали”, - сказал месье Вандермолен, которому не терпелось поскорее убраться из этого тревожного района. “Нам нельзя слишком поздно возвращаться...”


Жилище доисторических людей находилось неподалеку. Обойдя бухту с неудобными минами, мы выбрали небольшую траншею, которая после нескольких поворотов вывела нас перед рядом углубляющихся в дюну ям, хорошо скрытых в растительности.


Дети выскакивали из ям, услышав свист, которым новоприбывшие сигнализировали о своем приближении. Появились женщины и мужчины.


Все они были одеты как воины племени. В троглодитах Гарлема все еще можно было найти что-то от горожан былых времен, но здесь, вдали от города, среди этих достойных моряков или крестьян, они долгое время использовали веревки для ремней, и им пришлось проявить изобретательность в изготовлении одежды, сначала соткав шерсть из нескольких овец, затем пошив парусов своих лодок, а затем используя шкуры животных, которых они ели: овец, коз, кроликов... И теперь все они, мужчины, женщины и дети, составляли племя, почти такое же, как в первобытных пещерах.


Эти люди могли бы быть совершенно счастливы в своих убежищах, несмотря на все опасности дикой природы, против которых они знали, как вооружиться и бороться. Более того, со временем их положение улучшилось бы. Будущее открылось, огромное и чудесное, перед этими молодыми людьми мира.


Но мы, увы, кто знает — как мы можем выдержать страдания наших разбитых сердец, нашего сокрушенного духа, измученных воспоминаниями о лучших временах, которые никогда не вернутся, и всеми страхами, которые давят на нас?


Бывшая деревня когда-то группировала свои дома у подножия дюны, вокруг одной из тех старых приземистых церквей, построенных в виде подвески большой ветряной мельницы среди зелени, как на старых картинах голландской школы, которые создают такое впечатление приятной и мирной жизни в атмосфере прекрасного летнего вечера...


Перед деревней был пляж с желтым песком, на котором рыбаки когда-то швартовали свои лодки в рамках дамб, сделанных из кольев и поперечин. Ничего этого больше не существовало. Церковь, дома, окружающие фермы и дамбы - все было разрушено, раздавлено и опустошено. Море и шквалы довершили разрушение руин и унесли большую часть мусора. Я с трудом различал местоположение злополучной деревни, когда примитивный бургомистр попытался указать мне на нее.


Я побывал в нескольких норах, во всех отношениях похожих на те, которые я уже посещал в ходе наших экскурсий. Земляные работы поддерживались деревянными балками, обломками лодок, стволами деревьев, ветками и плетеными изделиями. Из разрушенной деревни были спасены предметы мебели, а в глубине убежищ даже несколько фаянсовых изделий, дельфтская посуда, мягко поблескивающая в темноте, печальные и дорогие реликвии, более ценные, чем когда-либо, обломки былого безмятежного счастья, память о котором эти бедняги пытались сохранить. В результате нора казалась только печальнее.


В одном из них, под пучками лука, сушащимися на дощатых стенах, и пакетами со стрелами, точь-в-точь похожими на те, что когда-то видели в этнографических музеях, с колчанами татуированных дикарей, я увидел изящный маленький голубой дельфтский горшочек с букетом дюнных цветов. Молодая женщина в чрезвычайно рваной юбке из парусины и поношенном корсаже из овчины чинила рукав кожаной куртки, несомненно, принадлежавшей одному из крепких мужчин племени, отцу или, возможно, жениху, — и я сразу представил себе идиллию пещерного века.


Я заметил, что ее волосы, хотя и слегка взъерошенные, были не лишены определенного кокетства. Вечная женственность все еще сохранялась; это вызвало во мне смутный намек на надежду.


Внезапно, как я, несомненно, и думал вслух, кто-то заговорил со мной по-французски. Двое мужчин возвращались в деревню троглодитов; они охотились на берегу и привезли двух диких гусей, убитых стрелами.


Один из них был пикардийцем из окрестностей Нойона, бывшим лучником на своей родине, другой бельгиец из Ипра, некогда искусный лучник, часто побеждавший в соревнованиях, после многих превратностей судьбы и кровавых приключений сел на мель среди этих голландских рыбаков.


Теперь они использовали свои навыки стрельбы из лука здесь, из-за нехватки патронов или пороха, их винтовки больше не могли служить ничем, кроме рукоятей для штыков.


Я расспросил двух мужчин о событиях, которые забросили их сюда и заманили в ловушку в этом маленьком уголке голландских дюн. Все та же история: поток огня, железа и газа; насильственные перемещения на север или юг, раздавленные машинами или взрывчаткой, рабство на шахтах или фабриках Бош и, в завершение, чудесные спасения под огнем, через сети из под напряжением проводов...


Все, что они рассказали мне об обстоятельствах, только подтвердило фантастические рассказы доктора и других; тем не менее, я продолжал задавать вопросы, надеясь получить какую-нибудь информацию о положении дел во Франции, в стране, которая покорила мое сердце, за пределами нашего ограниченного горизонта. Это было так близко и в то же время так далеко!


Но кто этот человек, который только что присоединился к нашей группе? Выдающиеся скулы и полуприкрытые глаза, совершенно азиатское лицо. Он очень маленького роста рядом с высокими голландцами. У него рука на перевязи — или, скорее, привязана к груди обрывками веревки, и он хромает. Он одет в блестящую кожу, сильно обожженную. Его единственное оружие - длинная сабля на поясе.


Когда я привлекаю к нему внимание доктора, он подходит и говорит нам по-французски: “Позвольте представиться…Ямато...”


“Вы не голландец”, - наивно говорю я.


“Ямато Ирадону из Еддо, летчик-бомбардир девятой японской армии, действовавший в северной Германии, осаждавший рубежи Берлина и Данцига...”


Волна удивления и вспышка радости для меня ... Наконец-то новости!


Все, что я мог сказать, было: “О! о! о!” - пожимая руку мужчине из Японии.


“Не так сильно”, - сказал он. “Я все еще слегка ранен”.


“Извините меня, - сказал я, “ но я так рад! Наконец-то у нас будут новости!”


VIII. Неточная информация и не очень свежие новости.


“Просто у нас не так много времени, чтобы вернуться домой”, - сказал невозмутимый месье Вандермолен. “Становится поздно”.


“Бах! Еще несколько минут! Давайте сначала поболтаем с месье Ямото. Если новости хорошие, то после этого нам будет еще лучше идти пешком”.


Мы образовали сплоченную группу перед входами в норы. Все племя было снаружи, мужчины сбоку, чуть сзади, женщины, чуть более любопытные, столпились вокруг нас, опоздавшие взбирались на берег или по лесу, некоторые несли младенцев на руках или на спине, закутанных по шею в овечьи шкуры.


“Наконец-то новости!” Воскликнул я, продолжая пожимать японскому летчику руку, хотя и с чуть большей осторожностью.


“Вы ранены?” - спросил доктор Кристиансен.


“Да, да”, - сказал я с эгоистичной поспешностью. “Месье Ямато ранен, это очевидно. Но пусть он скажет первым. Свежие новости из остального мира — вы можете догадаться, как нам не терпится их услышать - как всем нам не терпится.”


“О, свежо, свежо!” - сказал японец, улыбаясь. “Это о многом говорит, месье, учитывая, что я прибыл сюда, упав с неба ... как давно? ... шестнадцать, семнадцать или восемнадцать...? Как давно, точно, бургмейстер?”


Месье Вандермолен повторил вопрос, и доисторический бургомистр направился к большой балке, поддерживающей вход в один из рейвов.


“Мэрия... Отель де Виль”, - сказал мне французский летчик, в свою очередь взяв за руку своего японского коллегу.


Кол был выгравирован сверху донизу зарубками различных размеров, цифрами и буквами, вырезанными ножом.


“Календарь и реестр гражданских прав”, - сказал мне японец, все еще улыбаясь.


Бургомистр осмотрел зарубки разного размера, сосчитал и пересчитал, а затем вернулся к нам.


“Не восемнадцать, а девятнадцать с половиной”, - перевел мне месье Вандермолен.


“В данный момент это не важно”, - сказал я.


“Девятнадцать с половиной, но не дней, а месяцев! Прошло девятнадцать с половиной месяцев с тех пор, как месье Ямато прибыл сюда…


Я внезапно заметно похолодел. Новостям явно не хватало свежести.


“Да, время все равно идет”, - сказал Ямато Ирадону. “Значит, прошло девятнадцать с половиной месяцев с тех пор, как я попал в аварию... Ну, это довольно просто; мы были экипажем 38-й истребительной эскадрильи № 27 девятой японской армии, биплана, бронированного в четырех местах. Операции перед укрепленным лагерем в Бранденбурге продолжались два с половиной дня, все шло хорошо, хорошие результаты, враг отброшен, разгромлен, оборонительные сооружения разрушены, города разорваны на куски, исчезли, испарились. Мы захватили их большой склад взрывчатки и сами пользовались его провизией, которую подавали им в красиво приготовленных маленьких тарелочках. Не желаете ли немного тринитротолуола, суперкластита, газов и вредных паров? Вот видите, господа Боши! Наедайтесь, ешьте досыта, раз вам это так нравится!


“У нас, 27-й эскадрильи, осталось только два практически пригодных самолета, № №. 26 и 38, мой, против дюжины бошей, которые едва осмеливались больше показываться. Предположительно, нехватка топлива...”


“Хорошо, хорошо”, - сказал я. “Но за пределами укрепленного лагеря в Берлине ... давайте немного поговорим о Франции. Как дела в Париже?”


“Париж? Подождите, давайте посмотрим ... 1922, 1923 ... Да, до Бранденбурга мы действовали под Дрезденом, затем отступили к Лейпцигу, а затем началось крупное контрнаступление болгаро-турок, которому мы оказали теплый прием англо-французским корпусом и вернулись на рубежи Берлина. За последние новости Парижа, которым исполнилось что-то около шести лет ...”


“Все равно расскажите нам...”


“Все было хорошо ... Это все, что я знаю”.


Я позволил себе упасть на кучу хвороста, обескураженный.


“Возвращаясь к моему несчастному случаю, ” продолжал Ямато, “ все довольно просто. Мы вели разведку в направлении Экс-ла-Шапель. Попал в шторм, ошибка в направлении, поломка двигателя, крутой спуск, катастрофическая авария за Боше! Трое убиты на месте, один убит всего на три четверти - это был я. Итак, я оказываюсь на земле, сильно разрушенный, и иду прямо вперед. Не смешно! Я понятия не имею, где я и среди кого. Голоден и нет еды. Все менее и менее смешно. Нет даже возможности, с моими сломанными лапами, поймать кролика или сорвать салат-латук, или даже вспороть себе брюхо, как делали мои предки в старые добрые времена, если не останется других ресурсов. Марш вперед! Вот так два дня! Пройдено не так уж много. Я, как говорится, собираюсь задрать носочки. Марш вперед! И вдруг я натыкаюсь на этих господ, которые встречают меня остриями своих импровизированных алебард. Спасение или наоборот? Это спасение! Меня забрали, обо мне позаботились, я получил жилье и живу с этими достойными людьми девятнадцать с половиной месяцев. Они очень добрые, и они мне очень нравятся!”


Речь месье Ямато снова погружает меня в темноту.


Как я завидовал прекрасной беззаботности и стойкости этого дальневосточного авиатора!


Месье Вандермолен, который начинал терять терпение, напомнил нам, что нам предстоит проделать долгий путь, чтобы найти корм и вернуться в Гарлем. Он торопился вернуться к своим тапочкам и в столовую.


“Вперед! Вперед!” - сказал он, в то время как мои товарищи пожимали руки добрым троглодитам Нордвика. Они похлопали по крепким плечам бургомистра, взвесили в руках дубинки воинов и договорились о встрече в день большого натиска, когда Боши Дворца Мира окончательно израсходуют свою последнюю взрывчатку.


Однако пришлось уехать, когда доктор Кристиансен совершил экскурсию по пещерам, чтобы увидеть нескольких бедных стариков, заканчивающих свое существование при таких странных обстоятельствах. Бургомистр дал нам нескольких человек в качестве проводников на короткое расстояние, чтобы наставить нас на правильный путь.


Ямато Ирадону внезапно решил отправиться с нами.


“Я пойду с вами”, - сказал он. “Мне жаль покидать этих достойных людей и их грубого бургомистра, из которого получился такой прекрасный воин в стиле самой далекой древности, но я не могу оставаться здесь вечно, укрывшись в этих норах в дюне. Я пойду с тобой — это будут новые приключения, возможно, шаг навстречу девятой японской армии...”


Я пожал ему руку, восхищенный этим новым собеседником.


Мы зашагали вперед.


Дюны, польдеры, болота, еще больше болот, еще больше польдеров, еще больше дюн — и зеленые промежутки, заполненные беспорядочным кустарником и зарослями полевых цветов, из которых взлетали стаи маленьких птичек, насмехавшихся над безрассудством людей; и пустынные пространства, усыпанные разбросанными камнями или кирпичами, с сомнительными лужами, заросшими сорняками...


Бросьте мимоходом взгляд на руины деревень, пройденных с осторожностью, или на останки больших ветряных мельниц, заканчивающих свое разрушение, трагические скелеты, которые все еще вздымают длинные балки к небу, как отчаянные руки, которые ветер шевелит с жалобными стонами. Встречается с несколькими охотниками, всегда в том же обличье, что и доисторические воины.


Приближается день, солнце склоняется к горизонту. Наконец, вот желанные луга. За работу! Мы быстро срезаем как можно больше, делая большие вязанки, столько, сколько можем унести. Это превосходный корм; наша лошадь будет им лакомиться; она растолстеет, и когда придет зима, она будет ... но нет, я рассчитываю быть далеко и не есть его.


Мы отправляемся в путь, цепочкой за месье Вандермоленом, который пытается найти дорогу в лабиринте болот.


Наш караван представляет собой живописную линию горбатых силуэтов, очерченных на фоне заходящего солнца, которое садится слишком быстро, увы, слишком быстро, чтобы мы могли быть уверены, что все еще находимся на правильном пути.


Мы взбираемся на отмели только для того, чтобы упасть в песок, вылезти обратно, обойти почти невидимые ямы или упасть в них. Осторожно! Давайте ничего не сломаем — давайте примем меры предосторожности!


Эти меры предосторожности отняли у нас время; солнце укладывается спать и исчезает, и теперь мы почти в кромешной тьме. Месье Вандермолен, и без того встревоженный, становится мрачным, как ночь. Он делает жестокое признание, что мы полностью заблудились.


Никто из нас не может видеть ничего, кроме смутных очертаний человека перед собой. Почти необходимо держаться за руки, чтобы не разлучиться. Идти дальше определенно невозможно. Яма — нам нужна яма, в которой нет воды, чтобы разбить лагерь: укрытие, несмотря ни на что, в котором мы могли бы лечь спать ... без всякого ужина, потому что наша провизия, как и наши запасы сил, исчерпаны.


Но мы не можем найти ни одного. Тем не менее, здесь есть твердая почва без слишком большого количества трещин; давайте медленно продвигаться вперед и искать...


IX. Летчик Мирауд. Я беру пленного.


Это Мирауд, летчик, который марширует передо мной. Я знаю это только потому, что, продвигаясь вперед, он поет, чтобы я не терял из виду файл.


Песни в этом траурном убранстве руин, которые ночь наполнит призраками, — как неуместны!


Мы были близки некоторое время, бедняга Мирауд и я. В глубине души он сначала затаил на меня обиду за то, что я привлек к сотрудничеству этого чрезмерно симпатичного хлыща, этого соперника, который украл у него сердце Жанны Виталис, но поскольку ему нужно поговорить, чтобы отвлечься от своих проблем, он взял меня в наперсники, для тайных признаний, не называя никого.


И в перерывах между жалобами на откровенную жестокость милейших молодых женщин или на необычную удачу некоторых молодых хлыщей, которым достаточно только показаться, чтобы победить, он делится со мной своими воспоминаниями о былом, о блестящем и радостном Париже до мучений, о своих круизах в облаках, о своих пулеметных боях на высоте полторы тысячи или две тысячи метров и последней неприятной встрече на границе кучевого облака...


“... Что доставило мне удовольствие познакомиться с вами, мой дорогой месье...”


Бедняга Мирауд во время воздушного патрулирования налетел на эскадрилью больших бронированных немецких самолетов, которые отправили его аппарат, его пилота и его самого, пронзенных, как дуршлаг, пулеметными пулями, прямо вниз, чтобы врезаться в землю, к счастью, за линией фронта союзников.


И тут, как он выразился, ему чуть не пришлось проглотить свою последнюю рифму. Но с этим разобрались, за исключением руки; дуршлаг заклеили скотчем, и однорукий поэт теперь подбирал черные рифмы вместо розовых, а певец переводил в мрачные стихи вспышки гнева доктора Кристиансена.


Невероятные трансформации всего в этом перевернутом мире! Где наши монмартрские кабаре, певцы и студенты, поэты и художники? И ты, старый Кот Нуар из далеких времен моей юности, как, несмотря на этот кошмар, я смогу думать о тебе?


Мирауд проснулся; перспектива неминуемого великого нападения, столкновения, возможно, самого страшного, с ударами копий, топоров или дубинок, оживила его и заставила трепетать. Он нервничает; в последние несколько дней его взгляд стал острее и решительнее; я это заметил. Он позволил себе чрезмерно поддаться похоронным идеям доктора Кристиансена; теперь, когда у него появился проблеск надежды, он отстраняется.


Когда мы перешагиваем через дюну, он бормочет:


Давайте разберем, давайте разберем, давайте разберем все черепа!


Я спрашиваю его об этом припеве, который кажется мне странным. Это не сленг, нет — просто метафора, немного смелая, но совершенно понятная. Давайте освободим головы от всего, что там скопилось, от ложных идей, пустой бессмыслицы и вредных химер, утопий или иллюзий, которые, несомненно, щедры, но так полны опасностей. Давайте полностью избавимся от начинки, а дальше посмотрим!18


Давайте полностью избавимся от них, к черту громкие слова,


Лишенный всякого смысла, вводящий в заблуждение стада,


Надутым мастерам мы предпочитаем дураков;


Давайте разберем, давайте разберем, давайте разберем все черепа!


У него были двустишия о философских расстановках, политических расстановках и научных расстановках. Я не хотел заходить за ним так далеко; я предположил, что он, как и доктор, хотел освободить черепа оставшихся людей от всего, что доктор называл “вредным мусором знаний”, в надежде, отвергнув все, хорошее вместе с плохим, положить конец печально известной науке.


Мы продвигались с трудом, совершенно измотанные. Я держался за конец пучка листвы, который Миро связал, и, стыдно признаться, меня почти тащили на буксире. Честно говоря, я бы не пожалел, если бы наконец наткнулся на убежище, где мы могли бы попытаться выспаться, чтобы забыть о голоде и усталости.


“Передай это проводнику”, - сказал Мирауд, обращаясь к узлу с фуражом, стоявшему перед ним. “Не нужно искать гостиницу для туристов — нам не нужны комфорт или электричество; дно канавы, трава или песок — вот и все!


Если когда-нибудь Дама Фортуна


Улыбается моему желанию,


Я бы купил себе луну


И звезды по заказу.


“Запомните меня хорошенько, мы заблудимся в темноте, и колонна распадется...


Быстро на самолете


Я бы добрался до своего порта


Я бы взял свой рефрен


И моя добрая мысль


И моя семья тоже


Высоко в небе


В бесконечной синеве


Я машу рукой на прощание!


Он резко остановился, и его сверток с фуражом ударил меня по лицу. Вся колонна сделала то же самое. Неужели это, наконец, столь желанное убежище?


Японец Ямато шел во главе колонны, задрав нос кверху, стараясь пронзить темноту своими кошачьими глазами.


Мы положили наши свертки с фуражом на землю и уселись на них.


Месье Вандермолен был встревожен. Ямато сделал несколько шагов вперед и вернулся.


“Осторожно”, - прошептал он на ухо Вандермолену. “Я что—то вижу - большую черную угрожающую машину — перед нами. Руины? Château? Деревня? Старая заброшенная батарея? Я не знаю. Возможно, там есть люди; нам нужно идти осторожно. Я пойду посмотрю — следуй медленно...


Сделав еще несколько шагов, я тоже смог различить причудливый силуэт, к которому мы направлялись. Он был достаточно странным очертанием на фоне иссиня-черного неба. Несомненно, это руины, но руины чего?


Я присоединился к японцам, чтобы продвинуться на разведку, лежа лицом вниз на неровной, каменистой земле, покрытой смесью ежевики и крапивы, полукустарником, полным колючек, где я оставил кусочки кожи на своих руках, не говоря уже о нескольких клочьях моих брюк.


Вскоре мы вдвоем, Ямото и я, подошли совсем близко к руинам, удвоив нашу осторожность перед этой тревожной мрачной массой, когда луч лунного света скользнул между двумя облаками и сделал ее еще более гигантской и странной.


Ямото толкнул меня локтем.


“Машина!” - прошептал он.


Машина? На самом деле, я смог разглядеть что-то вроде обломков колоссальных колес, а над ними то, что я сначала принял за стену, теперь я понял, что это что-то вроде железного панциря, местами с дырами и смещениями.


Но что это была за машина?


“Танк!” - сказал японец. “Катящаяся бомбардировка, уничтожена”.


Поскольку с дюны не доносилось никакого шума и, казалось, она не скрывала никакой опасности на своих флангах, наши спутники продвинулись вперед.


“Мне все кажется спокойным”, - сказал доктор. “Вот желанное убежище на ночь. Давайте посмотрим...”


Ямато уже успел проникнуть в это место и осматривался в тени.


“Ты можешь пойти”, - сказал он. “Здесь нам будет очень хорошо спать”.


Вблизи машина казалась еще более зловещей, чем в темноте ночи. Теперь ее можно было разглядеть, когда луч лунного света скользнул по ржавому железу. Нам пришлось взбираться на массу искореженного металла, смещенную броневую обшивку, огромные остатки сказочных колес, что заставило меня подумать о паровых катках для разравнивания щебня, - все это нагромождалось, образуя основу вокруг деформированного и чудовищно пробитого панциря, пронизанного трещинами и изрешеченного дырами.


Подтянувшись, несмотря на усталость, к черной дыре, я столкнулся лбами с Ямато, который только что закончил исследовать внутренности.


“С нами все будет в порядке”, - сказал он. “Из тюков с фуражом получатся мягкие постели. Завтра мы будем свежими и отдохнувшими”.


Связки с фуражом были переданы японцу, который разложил их внутри машины, и мы образовали короткую человеческую лестницу, чтобы подняться и присоединиться к нему. Уф! Я со вздохом с наслаждением опустился на сено, потому что, как только ноги успокоились, желудок, в свою очередь, начал ныть, и, к сожалению, у нас ничего не было с этим поделать.


Я пытался думать о чем-то другом, кроме несвоевременных требований аппетита.


“Но, в конце концов, что это такое, эта боевая машина?” Я спросил одного из моих товарищей по несчастью, лежавшего рядом со мной, точно так же измученного голодом.


“Я же говорил тебе”, - ответил Ямото. “Это большой танк союзников, остов бронеавтомобиля-бомбардировщика, уничтоженный в ходе какой-то атаки крупнокалиберными снарядами”.


“И это уже было руинами давным-давно”, - добавил месье Вандермолен. “Все покрыто ржавчиной, и повсюду пробилась буйная растительность, заполонившая все. Эти танки - грозные машины, значительно усовершенствованные после первой войны. Эти руины передвижной крепости, должно быть, находились здесь со времен нападения на укрепленный лагерь в Гааге пять или шесть лет назад. Я вспоминаю ужасающий разгул всевозможных взрывчатых веществ, который привел к опустошению всего региона. У Бошей в Гааге в те дни еще было много боеприпасов!”


Я собирался задать еще несколько вопросов, когда почувствовал, как что-то шевельнулось в куче металлолома, под моей подстилкой с кормом. Но что именно это было? Я сел, несколько встревоженный. Что-то схватило меня за ногу, и я издал крик, на который ответило рычание. Мои товарищи тоже сидели на своих подстилках из сена.


Что это? Лапа или кисть? Немного осмелев, я, в свою очередь, нащупываю и хватаю за руку. Я тяну; рычание усиливается, и из травы появляется большая бородатая голова, которая быстро что-то бормочет умоляющим тоном. Я не очень хорошо понимаю — там голландский, немецкий, французский и слова на неизвестном языке.


“Что это за вторжение?”


Мои спутники встали и вытащили этого человека из укрытия, где он прятался, когда мы прибыли, между сломанными железными траверсами и длинной трубой, которая, как мне кажется, является пусковой установкой для торпед. В спешке, чтобы лечь, я бросил поверх него свой сверток с фуражом, не глядя как следует, и, оглядываясь назад, содрогнулся при мысли, что с таким же успехом мог лежать поверх торпеды или какой-нибудь опасной химической бомбы.


“Булгар! Не трогай меня! Заключенный!” - сказал незваный гость.


“Хорошо — болгарин!” - сказали Джоллиме и Бустаменте, грубо оттесняя мужчину в угол. “Что ты здесь делаешь?”


Доктору с некоторым трудом удалось зажечь свечу, и мы смогли разглядеть лицо нашего пленника. Это был человек лет сорока-сорока пяти, с худым, даже изможденным лицом, неопрятной бородой и копной волос.


Месье Вандермолен допрашивал его по-немецки. Мужчина смиренно ответил и показал, что у него нет оружия, наши товарищи обыскали всю бомбарду, чтобы убедиться, что в ней нет других пассажиров. Никого. Очень напуганный мужчина поклялся, что он был один.


Но какая масса искореженного железа, обломки неизвестных механизмов появились в слабом свете свечи среди обломков снарядов, болтов, труб, фрагментов механизмов и пластин брони.


“Последнее чудо науки — полюбуйтесь!” - с горечью сказал доктор, отбрасывая ногой какой-то изъеденный ржавчиной пулемет.


Допрос мужчины продолжался. Доктор перевел мне его ответы. Это был болгарин, сбежавший из Дворца мира, который десять дней жил, спрятавшись в этой бомбе. По его словам, все в лагере Бош в Гааге умирали от голода, а несчастные жители — тем более. Что еще лучше, у них полностью закончились взрывчатые вещества, снаряды и химические продукты для производства газов. Больше никаких боеприпасов! Солдатам нечего есть, и еще меньше - пушкам и всем булимическим механизмам войны, по большей части изношенным, разъеденным адскими штормами газа, раскаленных докрасна или едких жидкостей, которыми они дышали, извергали или разливали по всему периметру опустошения.


Ситуация там была ужасающей. Чудовищная фабрика резни была в предсмертной агонии. Люди убивали друг друга по ночам, чтобы урвать несколько крох пищи. Это был конец. Булгарин смог бежать в компании нескольких других голодающих, заблудившихся по дороге.


Поскольку он много говорил о голоде, это напомнило нам о нашем аппетите. Мужчина понял. Он попросил разрешения встать и вытащил тяжелый мешок, прикрепленный к железной дороге за листом брони.


Провизия! Два кролика и первоклассная крыса, почти такая же быстрая, как кролики. Великолепная неожиданная удача! В один миг мы забыли об усталости. Мы поднялись очень быстро; под углом бомбарды был сложен хворост вместе с сухими поленьями, и вспыхнуло пламя.


Наше приготовление не заняло много времени. Стрелок освежевал двух кроликов и крысу и нанизал их на железные прутья. Мы все нашли ветки и подули на огонь, чтобы жаркое подгорело быстрее.


Мы проявили к болгарину немного больше уважения.


“Давай, садись - ты получишь свою долю”.


Кролики, скорее подрумяненные, чем приготовленные, были вскоре отправлены. Это было приятно. Я также съел небольшой кусочек крысы; это деликатесное блюдо, которое мы все теперь ценим.


После этого почти обильного ужина мы могли бы лечь и поспать!


Болгарин улегся на сено рядом со мной, обнаружив, что это лучше, чем лежать под ним в своем укрытии.


X. Беспокойная ночь в развалинах танка.


В нашей разрушенной бомбарде, в глубине этой кромешной тьмы, воцаряется глубокая тишина, нарушаемая лишь несколькими неясными звуками дыхания, шорохом хвороста и храпом, который нарастает и внезапно обрывается.


Я созерцаю немного более светлое небо сквозь проломы, которыми изрешечена броня. Мысли утекают из моего усталого мозга; я не знаю точно, где я. Это небеса, которые я вижу там, наверху, через отверстия в панцире над моей головой? Эти небеса со своими звездами видны сквозь своды Ада? Да, больше похоже на Ад, вот где мы находимся...


И я шевелюсь, я переворачиваюсь, я борюсь...


Затем последовал шок...


У меня внезапное ощущение падения на острые камни. Должно быть, я упал со своей вязанки корма на железные обломки, которые причиняют мне боль. Я слегка переворачиваюсь; пытаюсь встать ... невозможно. Я остаюсь на боку и погружаюсь в измученный сон.


Теперь я вижу сон...


Горы, ледники, пропасти, ощетинившиеся кроны гигантских елей, извивающиеся чудовищные, угрожающие руки ... Должно быть, именно так я представлял себе свое падение на зазубренные скалы прямо сейчас...


Поднимаются горы. Это Гималаи. Гремит гром ... гром или взрывы? И горы разговаривают, Гималаи хмурят свои брови из белых скал, яростно кричат: “Вперед, вы, Альпы! Вы, Кавказ и Карпаты! Значит, у вас больше нет вулканов, чтобы покончить с этими разъяренными пигмеями, с этими неистовыми мирмидонами? Пожмите плечами — хорошее землетрясение сокрушит расу, призовите небесный огонь на помощь...”


“Молчать, брат”, - отвечает перепуганный Монблан. “Это те пигмеи, которые взорвали вулканы! Небесный огонь? Это их, у них это есть, они используют это, чтобы разрушать мои вершины. Заткнись, умоляю тебя — я боюсь!”


Я не знаю, что могли бы сказать Гималаи - кто—то снова толкает меня, и металл, на котором я лежу, царапает мне бока. Гималаи исчезают; Я открываю глаза; я вижу только черноту, но слышу странные звуки снаружи в темноте. Что это? Вой в сельской местности...


Теперь я вспомнил; мы далеко от Гималаев, лежим в развалинах колесной бомбарды. Тогда давай спать...


Кто-то снова толкает меня. Это невыносимый болгарин хватает меня за руку.


“Дай мне поспать, сатанист Балканский Бош! Мне нужны мои восемь часов сна”.


“Волк! Волк! Волки!” - кричит он мне в ухо.


“Что? Волки?”


“Что?” Товарищи смутно услышали это слово и пытаются проснуться.


“Волки”, - говорю я им. “Этот проклятый болгарин не хочет давать нам спать”.


“Волки!” - кричит доктор, вскакивая со своей соломы из-за того, что я поранил голени. “Значит, это серьезно! Стаи волков — я слышал о них. Неудачная встреча! Вставай! Забаррикадируемся, быстро!”


Вой приближался. Мохаммед, сенегалец, спустился снаружи нашей крепости, чтобы произвести разведку, и снова вскочил наверх.


“Они приближаются”, - сказал он. “Они повсюду вокруг нас”.


Мы уже рылись наугад под нашими постельными принадлежностями, вытаскивая железные прутья и фрагменты броневой плиты, обломки двери, различные куски железа и складывая их в пролом, через который мы забрались в танк.


Булгарин был лучше нас знаком с ресурсами передвижного блокгауза, где он жил в течение недели, и он передал нам материалы для нашей баррикады. К счастью, других практически осуществимых прорывов для четвероногих нападавших не было. Поскольку другие отверстия были недоступны, нам оставалось только противостоять лобовой атаке.


Мы подоспели как раз вовремя; когда мы закончили заграждать брешь, волки с воем бросились на штурм. Это окончательно меня разбудило. До этого момента казалось, что мой экстравагантный сон продолжается, но я видел, как блестят угольки в их глазах, я слышал их хриплое дыхание и скрежет их свирепых зубов. Они тоже были голодны!


Если они казались разъяренными, то мы были в еще большей ярости из—за нашей беспокойной ночи - и наше доисторическое оружие вот-вот заставит их увидеть это! Над нашей баррикадой, сквозь железный лом, мы уже рассудительно наносили удары по угрожающим мордам, или по стае, или по шипам тех, кто пытался пролезть через дыры.


Та первая атака длилась добрых четверть часа; затем нападавшие отступили. Мы слышали, как они кружат вокруг нашего убежища, царапаясь и рыча, стирая когти о броневую пластину.


“Враг в бегах”, - сказал я доктору, когда рычание и тяжелое дыхание постепенно стихли. “Я думаю, что с часовым на баррикаде мы сможем возобновить наш прерванный сон”.


“Хорошо”, - сказал он. “Попробуй. Я постою на страже — кто-нибудь сможет заменить меня, когда мне надоест”.


Нам потребовалось добрых четверть часа, чтобы снова уснуть; битва заставила нашу кровь бурно течь. Но, наконец, мало-помалу мы все снова отправились в страну грез — счастливую страну, милую страну прошлого, на которой мы каждый вечер пытались сосредоточить свои мысли в надежде попасть туда и обрести несколько часов покоя, забыв о мрачной реальности.


Лично я старался думать о своей квартире на бульваре Монпарнас, о своем кабинете, о своей мягкой постели, о своем утреннем завтраке со сливками, шоколадом, круассанами с золотистой корочкой — и, казалось, часами наслаждался всеми этими прелестями, когда булгариец сильно ударил меня.


“Волк! Волки!” - закричал он.


Я услышал вой, ничего не понимая. Я забыл о враге. К счастью, мои товарищи за баррикадой возобновили атаки, более яростные и тяжело дышащие, чем в первый раз. Все еще находясь в полусне, я сделал то же самое, что и остальные, нанося удары по врагу через отверстия.


Это продолжалось десять минут. Волки снова отказались от атаки и возобновили кружение вокруг танка, завывая или пытаясь забраться на более высокие бреши.


Затем они исчезли, и я снова лег.


“Кто будет дежурить?” - спросил доктор.


Предложил Мохаммед. Я не стал оспаривать пост и растянулся рядом с булгарином.


... Снова вой, снова давят на нашу баррикаду. Кто-то приближается ко мне. Я встаю, на ощупь, и иду, почти во сне, наносить удары копьем, почти наугад. Атака ослабевает; волки продолжают кружить. Они что-то грызут, толкают друг друга и рычат. Я слышу звук их челюстей и вздрагиваю. Возможно, кто-то из наших?


“Они едят своих раненых, за неимением ничего другого”, - говорит мне доктор. “Ты возьмешь вахту?”


Я не отвечаю на приглашение. Успокоенный, я уже снова сплю.


Таким образом, семь или восемь раз до наступления утра необходимо просыпаться, вставать, оцепеневший, замерзший, зевающий и стонущий, и выдерживать нападение волков, нанося удары наугад сквозь усиленную и укрепленную баррикаду, которая держится крепко.


“О, если бы у меня было только две или три гранаты!” - взревел артиллерист Джоллимей, окончательно придя в ярость от всех этих внезапных пробуждений.


С рассветом мы все просыпаемся, на этот раз навсегда, измученные, окоченевшие и согбенные, но окончательно избавившиеся от наших врагов, исчезнувших на рассвете.


Когда мы выходим из резервуара, чтобы размять конечности, мы находим три разорванные на части туши, разбросанные кости и куски окровавленной кожи — все, что осталось от наших жертв.


Военной добычи нет. Мохаммед и Джоллимей ворчат. Они надеялись найти несколько волчьих трупов, чтобы забрать их в кладовую.


Во влажном утреннем тумане наша разрушенная крепость выделяется впечатляющим и драматичным образом, доминируя над обширным и зловещим ландшафтом опустошения, где все представляет собой разорение и руины: земля потрескавшаяся и изломанная, полная неровностей, ям и шрамов, с белыми или красными следами испарившихся ферм или деревень, исчезнувших навсегда; вода ручьев с изменившимся руслом растеклась в стоячих лужах в кратерах; деревья обезглавлены, искалечены, ампутированы и вывихнуты, но упрямо продолжают жить, несмотря ни на что, распуская новые ветви и украшая листвой свои жалкие сломанные пни.


Танк стоит на чем-то вроде насыпи, его ржавая масса тяжело возвышается на обломках огромных колес, размахивая искореженным металлом, казалось бы, все еще угрожая всему горизонту через черные дыры своих проломов и зубчатых стен.


Но мне не позволено задерживаться на созерцании нашей крепости; меня вызывают, чтобы я взял свою ношу с продовольствием. Необходимо возвращаться, не теряя времени. Месье Вандермолен возглавляет караван; он сориентировался и примерно знает, где мы находимся.


В пути, значит, постараюсь прибыть пораньше.


XI. Возвращение в пещеру.


Несчастья курятника.


Мы продвигались вперед около получаса, когда доктор, шедший рядом со мной, указал на тени справа от нас, которые двигались через кустарник на некотором расстоянии, скрываясь за неровностями дюны.


“Волки”, - сказал он мне. “Они преследуют нас. Бах! При дневном свете они нас не пугают”.


Пока мы маршировали, ко мне вернулись старые воспоминания. Моя бабушка однажды рассказала мне, что в ее детстве, после великих наполеоновских войн, в ее провинции снова появились волки: древний забытый ужас лесных деревень...


И вот они снова здесь, возвращенные ужасными потрясениями, появляющиеся голодными стаями из каких далеких лесов, с каких диких Балкан, из каких степей?


Сидя под нашими охапками сена и настороженно наблюдая за волками, мы с доктором философствуем на ходу.


“Я знал одного достойного человека, - сказал доктор, - который утверждал, что Земля на самом деле является Чистилищем, о котором говорит наша религия: Чистилищем, местом депортации, в которое мы попадаем при рождении, чтобы искупить грехи, совершенные на другой планете, и где мы обречены на более или менее продолжительное существование в соответствии с чернотой наших ошибок, а почтенные долгожители, как следствие, являются теми, кто наиболее тяжко обвинен в тяжких грехах. И, поддерживая это, он считал себя ужасно озлобленным и пессимистичным, бедняга!


“Как же он ошибался! Я уверен, что наша Земля намного лучше этого, лучше, чем простое и нежное маленькое Чистилище! Это попросту Ад, царство сатаны. Каждый, кто бы мы ни были — вы, я, другие, — если мы имели несчастье родиться на этом жалком балу, то это потому, что мы полностью заслужили это преступлениями всех видов, совершенными в других местах, в совершенно прискорбных прошлых существованиях, которые вынудили великого судью проявить суровость к нашим душам и нашим телам ...”


“Увы, мне это кажется вполне вероятным! Да, где-то в другом месте мы, должно быть, были ужасными негодяями ...”


“Это научит нас! Давайте искупим, раз уж мы должны, искупим и искупим! С этого момента я клянусь вести себя самым назидательным образом на протяжении всего времени, которое мне еще осталось жить. Это то, что вы говорите, не так ли, о умеренно приятном существовании? Я клянусь проявить себя, насколько это возможно, добрым, отзывчивым, даже преданным, когда смогу, чтобы заслужить смягчение наказания ... и если моей душе придется вернуться, что вполне вероятно, чтобы где-то оживить заменяющее тело, пожалуйста, Господи, пусть это будет не на этой проклятой Земле! Пусть это будет где-нибудь в другом месте; в вашей вселенной нет недостатка в пространстве…отправь меня на какую-нибудь маленькую планету, далеко—далеко отсюда - так далеко, как тебе заблагорассудится! О Господь, чтобы получить эту милость, чего бы я только не сделал? Покаяние, пост, позор и неприятности - я могу принять все это, даже просить об этом... Вот, мой дорогой месье, положите свой груз фуража на мой — я легко понесу двоих!”


Еще немного, в своем желании унизить себя, чтобы увеличить свои заслуги и шансы, и доктор пригласил бы меня взобраться к нему на спину. Я не хотел злоупотреблять его доброй волей и даже сохранил свой узел с фуражом.


Мы продолжали идти. Ближе к середине дня, когда в наших желудках забулькал полдень, мы узнали знакомые пейзажи. Гарлем и наш дом были недалеко. Еще немного смелости, еще один этап, и мы были бы дома.


Мы прошли по развалинам деревни, которую посещали раньше. Там доктор нашел возможность немного посвятить себя облегчению страданий мира. Несколько инвалидов в нескольких хижинах подали ему знак. Он подбежал к ним. Он пустил кровь одной пожилой женщине, вправил сломанную руку рыбаку, массировал ревматизм, раздал дюжину жевательных резинок детям с простудой и искал простые ингредиенты для приготовления отвара. Это было все, что он мог сделать.


Тем временем мы отдыхали. Месье Жоллимею с деревянной ногой нужно было отдышаться, и мы поужинали улитками, которых подобрали по дороге.


Доктор радостно присоединился к нам. Ему дали четыре свеклы в качестве гонорара — должен сказать, несмотря на все его протесты и отказы, но, в конце концов, свекла была очень кстати; мы съели две из них, оставив остальные для вечернего салата.


Волки бросили нас; мы их больше не видели. Мы предупредили жителей деревни, чтобы они присматривали за своими детьми.


Мы почти дома; перед нами знакомая территория, наши собственные дюны, с ямами и кратерами, возделанными нашими руками или людьми из соседних пещер.


Я не жалею, что добрался до порта, иначе наши ноги больше не выдержат, и если доктор продолжит, я думаю, что в конце концов заберусь ему на спину - но нас заметили; люди идут нам навстречу, вот кто-то машет нам руками.


Говард Гибсон, американский миллиардер, и мадам Виталис катятся вниз по склону, за ними следуют мадемуазель Виталис и мэтр Саладин, капитан-нотариус. Три деревянные ноги капитана, американца и мадам Виталис стучат по гальке.


“Как мы волновались вчера!” - восклицает мадам Виталис. “Мы ждали вас всю ночь...”


“Мы были слишком далеко и слишком устали”, - сказал я. “Нам пришлось разбить лагерь в тихом месте ... относительно спокойном ... но мы здесь, с хорошим запасом фуража, как вы видите. Мы собираемся откормить нашу лошадь ....”


“А на вилле все в порядке?” Спросил месье Вандермолен


“Да, да”, - уклончиво ответили две женщины.


“Неблагоразумные!” - воскликнул доктор. “У вас нет с собой масок! Что, если там было...?”


“О, yes...er, нет ... Дело в том, что мы думали, что опасности больше нет ...”


“Вы не знаете”, - сказал американец. “Во время вашей экспедиции были взяты в плен — или, скорее, появились дезертиры, бежавшие с позиций Бошей во Дворце мира. Это правда, это так! Там, у них закончились боеприпасы их адской химии! У нас есть подробности ... среди дезертиров есть пара химиков. Там больше ничего не происходит; склады боеприпасов совершенно пусты: больше нет взрывчатки, и не из чего их производить, как и ничего для удаления токсичных газов.”


“Вы в этом абсолютно уверены?”


“Там долгое время царила нищета, судя по всему, после несчастного случая”, - сказала мадемуазель Виталис.


“О, ” сказал мэтр Саладин, - скажите, катастрофа, восхитительная катастрофа! Я получил подробную информацию о заказе и ходе выполнения ... Взрывы баллонов с удушающими веществами в лаборатории, распространение пожара от склада к складу, серия все более мощных взрывов, взорван большой завод со всеми бункерами для хранения. Лучше всего то, что весь генеральный штаб химиков погиб вместе с лабораторией! Ничего не поделаешь, невозможно приблизиться! Ежеминутные извержения вредного газа, облака удушающих паров, гейзеры едкой жидкости, несущие смерть во всех направлениях ...”


“Больше никаких химиков!” - добавил американец.


“Скатертью дорога!” - сказал доктор.


“Больше никаких кислот, никаких взрывчатых веществ, никакого сырья для шахт, никакой серы, селитры, брома, марганца, бензола, никакого железа, никакого олова, меди, никеля, никакого угля, нет more...no больше anything...in итог, больше никаких материальных средств. Двигатели, станки, пушки — все изношено, закончено, и замена так же невозможна, как обновление запасов боеприпасов. Закончилась эта война машин, в которой люди были лишь смехотворным аксессуаром, обреченным на более или менее быстрое уничтожение — война фабрик закончилась уничтожением самой фабрики!”


“Они собирают отходы со дна бочки. Что у них осталось? Несколько старых торпед, несколько зарядов от выловленных мин, несколько контейнеров с вирусами и бациллами. Это последние судороги монстра!”


Мы прибыли домой. Какое счастье бросить вязанки с кормом и сесть как следует в ожидании ужина, который мы, несомненно, заслужили.


Однако оказалось, что мадам Виталис была немного меланхолична и казалась довольно смущенной. Жанна Виталис и Марсель Блондо пощипывали салат, не произнося ни слова, с озабоченными морщинками на лбу, что было совершенно чуждо их привычкам, молодые люди обычно демонстрировали беззаботность, граничащую с жизнерадостностью.


“Что случилось?” - встревоженно спросил месье Вандермолен. “С козой все в порядке? А с лошадью?”


“Очень хорошо, очень хорошо, но...”


“Но?”


“Well...it это цыплята”.


“Что не так с цыплятами?”


“Они ... их больше нет. Их съели”.


“Что? Ты съел цыплят!”


“В наше отсутствие!” - печально сказал Мирауд. “Это невежливо...”


“Нет, не мы — крысы! Последнее night...an нашествие огромных крыс!”


“Значит, курятник не был должным образом закрыт?”


“Да, но там были дыры. Мы услышали шум, поначалу не подозревая о катастрофе! Крысы убивали кур и петуха. В конце концов, пока продолжался шум, мы прибыли...увы, слишком поздно! Никого не осталось, кроме белой курицы, осажденной на вершине лестницы. Месье Блондо набросился на крыс, ударив их палкой. Он был героем — он убил семерых или восьмерых!”


“Девять”, - сказал юный Марсель.


“Он закрыл дверь, чтобы уничтожить несчастных крыс, но ему пришлось открыть ее, чтобы мы могли ему помочь, иначе крысы сожрали бы и его тоже. Огромные крысы — смотрите, посмотрите вон на ту табличку.”


Мохаммед встал, чтобы сбегать в курятник.


“Черт! Черт! Быстро, ловушки, нам нужно сделать ловушки. Я должен убить их всех, крыс. Это твоя вина — ты не хотел их есть ... хотя они очень вкусные!”


“К счастью, не все потеряно. У них не было времени съесть зарезанных кур - этого хватит нам на несколько приемов пищи”.


Катастрофа с курятником несколько омрачила наш ужин, хотя мы все были рады вернуться после нашей утомительной экспедиции и ночной битвы с волками. Две убитые курицы обогатили обед и сделали его более сытным, чем мы надеялись; наш аппетит сделал честь жертвам. У них была очень нежная мякоть, но, увы, надежды на новые яйца не было.


Мадам и мадемуазель Виталис вздрогнули, когда мы рассказали о наших приключениях. Марсель Блондо пожалел, что не был с нами в нашей ржавой крепости во время битвы с волками. Я совершенно уверен, что он был неискренен и предпочел остаться, чтобы помогать мадам и мадемуазель Виталис ухаживать за домом и садом.


Молодость, молодость! Ты упорствуешь на руинах мира! Но действительно ли это того стоит?


Хорошо — теперь я снова погружаюсь во тьму; доктор Кристиансен заразил меня своим пессимизмом.


Теперь нас стало еще двое: японский летчик Ямато Ирадону, наш новый друг, и булгарин из танка. Ямато будет жить в комнате авиатора Миро; они смогут рассказать друг другу о своем опыте боевых действий в небе. Необходимо найти уголок для Булгарина, нашего пленника. Что мы собираемся делать с этим незваным гостем?


XII. Месть пики, лука и дубинки.


Mange! У всех нас чесотка! Катастрофа! Это несчастный болгарин принес клещей с немецких позиций.


Вот уже несколько дней мы все почесываемся и с тревогой смотрим друг на друга. Доктор тоже чесался, поглощенный своими мыслями, но однажды вечером я отвлек его от мрачных размышлений, чтобы попросить консультации.


“Видите ли, доктор, ужасный зуд, невыносимый зуд. Я чешусь, мы все чешемся, все здесь чешутся. Что это?”


Единственным ответом доктора было почесаться, а затем он хлопнул себя по лбу.


“Где моя голова?” - закричал он. “Конечно, это чесотка! Стоило потрудиться, спасаясь от волков в руинах нашей бомбарды, чтобы вернуть ее обратно! Проклятие!”


“Ничего серьезного, доктор, это всего лишь чесотка, как я и думал. Вылечите нас!”


“Вылечить тебя? Вылечить нас? Когда-то это было бы легко, но сегодня…чем, пожалуйста? У меня ничего для этого нет ... дай мне подумать... А пока никому ни слова; оставьте их в неведении об этом недовольстве еще на день или два ... ”


Mange! Это не выведет меня из депрессии, в которую поверг меня мой приступ пессимизма. Почему я должен был вернуться с Полюса, где мы организовали приемлемую, даже спокойную, маленькую жизнь, лишенную эмоций и мучений, с разного рода охотой за развлечениями? Человек никогда не бывает доволен! В конце концов, жизнь там была возможна в хорошей уютной пещере, хорошо оборудованной; медведи снабжали нас едой и одеждой, у нас было изобилие водной дичи, птиц и рыбы, а также хорошие товарищи для поддержания огня. Я смог разобраться в своих наблюдениях и даже занять свой ум; я планировал написать великую естественную историю в пятнадцати или двадцати томах...


Как далеко все это сейчас, с тех пор как я заново открыл Европу с ее нынешними удовольствиями, потоком ужаса, принесенным тем, что они называли Наукой и Прогрессом, Цивилизация и другие безумства рухнули навсегда, иллюзии утонули в реках крови.


Именно доктор был прав, когда я пытался оспорить его идеи по этому поводу и отказался принять его выводы. Куда привела нас эта ненавистная Наука, которая поставила так много ресурсов и открытий на службу хищной расе? Эта Наука, которая снабдила их ужасающим арсеналом, из которого они радостно извлекали свое адское оружие: газ, пламя, пары, кислоты, вирусы и бациллы, всю их пагубную химию! И железо, чтобы изготовить лемех плуга, с помощью которого трудятся народы! Да, двигатель - это все, а ценность человека, его раба, - ничто, или почти ничто.


В какую кровавую пропасть ввергнул нас этот знаменитый Прогресс, которым мы так гордились, когда превозносились от восхищения самими собой, прогресс, который внезапно позволил быстро и полностью разрушить, внезапный крах иллюзорной цивилизации, которая, в действительности, была не чем иным, как вырождением и смертельной болезнью...


Я провел ужасную ночь, почесываясь, в ярости поворачиваясь взад-вперед.


Выберемся ли мы когда-нибудь из пропасти, в которой барахтаемся? Увижу ли я когда-нибудь Париж снова? Что бы я там нашел? Что бы я делал, что бы со мной стало? Увидим ли мы когда-нибудь снова менее мрачные дни, менее отвратительные времена? Есть ли у нас вообще будущее? Однако я не хочу оставаться здесь вечно, обмениваясь мрачными идеями с доктором! Необходимо идти, идти — но как? Я все еще ищу, всегда ищу "как", прокручивая в голове более или менее абсурдные проекты, которые поддерживают мою бессонницу...


Когда наступает утро, я спешу к врачу, отчаянно почесываясь. Я не единственный; прибывают другие, все такие же встревоженные. Они знают и почесываются, зная причину. Мы можем поговорить.


“Ну что, доктор, вы нашли это?”


“За небольшие неудобства?” - спрашивает доктор. “Это довольно просто, очень легко. Я скажу вам: немного специальной мази или черного мыла, или примочек из скипидарной эссенции или мазута. Через два дня все пройдет. За исключением того, что для борьбы с этой проклятой чесоткой у нас нет ни мази, ни черного мыла, ни скипидара, ни мазута, и я не вижу, где я могу их найти ...”


На наших лицах написано такое отчаяние, а Марсель Блондо так скорбно стонет, глядя на красную, как мак, Жанну Виталис, что добрый доктор тронут.


“Подождите, однако, прежде чем сокрушаться”, - сказал он. “В данный момент у меня ничего нет, но я поищу. Есть средство. Давайте отправимся в город, вчетвером или впятером, с лопатами и кирками, к разрушенным магазинам. Давайте покопаемся в развалинах аптеки ... или лавки торговца красками ... да, так было бы лучше, лавку торговца красками раскопали не так тщательно, потому что там нет ничего съедобного. Там больше шансов найти что-нибудь для нас ...”


“Сейчас же!” крикнул я. “Поехали! Быстро!”


У Марселя в руках уже была кирка, а Жанна Виталис побежала за лопатой.


“Да, именно так — бегите!” - сказала мадам Виталис. “Найдите что-нибудь!”


Надежда на скорое избавление от жалкого акарида, ничтожного врага, который только что добавил свои невыносимые нападения ко всем нашим бедам, заставляет меня забыть о других моих заботах.


Все хотят отправиться в экспедицию; через пять минут мы уходим, полные энтузиазма.


Люди, которых мы встречаем в городе, в гораздо большем количестве, чем в предыдущие недели, сгруппировавшиеся в дискуссии, останавливают нас, когда мы проходим мимо, чтобы подтвердить то, что всем уже известно о полном истощении ресурсов, и прежде всего боеприпасов, на линиях Бош. Несчастные, сбежавшие из Гааги или соседних руин, все еще прибывают, их рассказы не оставляют ни малейшей тени сомнения.


Наконец-то! Мы увидим что-то новое!


Но, признаюсь, я думал в первую очередь о нашем новом враге, акариде!


Мы два дня лихорадочно и яростно работали на наших раскопках, переворачивая и разбрасывая все кучи щебня, но не обнаружили ни малейшей вещи, которая могла бы послужить для расправы с этим разбойничьим клещом. Наконец, когда мы были в отчаянии, доктор обнаружил в остатках раздавленных банок и бочек не знаю какие ужасные затвердевшие смеси, напоминавшие краску. Он аккуратно принес все обратно и завладел плитой мадам Виталис в ущерб нашему приготовлению пищи, чтобы посвятить себя тошнотворной химии, которая, выражаясь мефистофельскими терминами, была почти такой же вредной, как газы Бош.


Я слышал, как молодые люди тихо стонали по углам.


“Марсель, умоляю тебя, не смотри на меня с ужасом”, - заикаясь, пробормотала мадемуазель Виталис, все еще пунцовая и пытающаяся спрятаться в тени нашей пещеры.


“Жанна, Жанна, будешь ли ты любить меня, несмотря на эти ... О, я бы предпочел получить хорошую рану!”


“Нет, нет, Марсель, не говори так!”


Но нет необходимости вдаваться в нелепые подробности нашего лечения. Три дня спустя бесконечно малый и упорный враг был побежден; мы все вылечились! Мы вздохнули с облегчением. Мадемуазель Виталис больше не краснела, когда смотрела на Марселя Блондо, который производил впечатление человека, вынужденного сдерживаться, чтобы не танцевать и не петь. Он смутил нашего спасителя чрезмерно теплыми выражениями своей безмерной благодарности, пожал руки Жанне и мадам Виталис, разразился излияниями и вернулся, чтобы поздравить дам, поздравить всех...


Акарид был уничтожен, раздавлен в своих логовищах, мои мысли вернулись к другому врагу, ужасному монстру, затаившемуся в своих траншеях и крепостях, исчерпавшему свои средства уничтожения.


Информация поступает со все большей достоверностью. Люди, похороненные на столь долгое время в своих норах и подвалах, появляются и переходят от руин к руинам, распространяя благую весть. Они больше не прячутся в светлое время суток, только рискуя оказаться снаружи с тысячью предосторожностей, или только с наступлением темноты.


Я удивлен, увидев так много людей, выбирающихся из всех дыр в стране, которую я считал пустынной. Дети бегут по дюнам в солнечном свете без масок: бедные дети, рожденные в нищете, голоде и страданиях в глубинах подвалов, где они жили маленькими троглодитами, гораздо более несчастными, чем их предки пещерного века, которым приходилось бояться только природных сил и свирепых зверей, а не всех ужасов и совершенной жестокости научного века.


Все мужчины окрестных берроузов, батавские племена из разрушенных деревень, собираются на руинах Гарлема, чтобы провести совет и найти союзников для великой битвы, которую они готовят.


Я восхищаюсь прекрасными дубинками и грубыми кусками заостренного железа, выкованными, измененными по форме и наивно снабженными рукоятками людьми, которые изобретают копье, пику, гизарму, вуж, алебарду, булаву, боевой топор - все старое ручное оружие далеких эпох — и которые будут счастливы использовать их в великой последней атаке на врага рода человеческого.


На празднике также будет лук, которым управляют мужчины, не забывшие традиции фламандцев и пикардийцев стрелять по птицам. Есть лучники, желающие направить свои стрелы в отвратительных Бошей, в ученых варваров, которые сокрушили их огромными снарядами, бомбами, торпедами, начиненными супердинамитом, панкластитом, тринитротолуолом, фосфором, отравили их своими выделениями удушающих или разъедающих газов, похоронили или казнили электрическим током при извержении электрических вулканов…


Наконец-то!


И их жажда мести охватывает меня. Это действительно будет концом Gesta diaboli для Германии!


Эмиссары направляются к позициям союзников, в сторону Амстердама, чтобы попытаться выяснить, как там обстоят дела, и достичь взаимопонимания для координации действий.


Страна молчит, за исключением тех случаев, когда Амстердам выпускает несколько снарядов — ибо у него все еще есть небольшой запас — по Дворцу Мира, который больше не отвечает.


Я больше не думаю о том, чтобы уехать до большого натиска, неминуемой массовой атаки, которую готовят наши доисторические воины. Я буду там. Мы все будем там!


Мы чистим оружие в подвале, как это делают люди повсюду. Мои товарищи радостно потирают руки. Да, сейчас можно видеть, как люди улыбаются и размахивают своим примитивным оружием при мысли о том, как они собираются его использовать, и о том, что, возможно, конец ужасного кошмара близок — и час мести тоже.


Мохаммед показывает зубы; его улыбка - кривая. Он заточил наконечник и лезвие великолепной сабли-штыка, заткнутой за пояс, как кинжал, и весь день напролет полирует копья или крючковатые ножи с множеством заострений для наших друзей или для любителей из соседних пещер.


Военные из нашей маленькой ассоциации, обломки различных армий, оказавшиеся здесь, сведенные вместе опасностью катастроф — перуанский лейтенант, японский летчик, месье Жоллиме, швейцарский стрелок, мэтр Саладин, капитан-нотариус и новозеландец — объединяют этих соседей вместе с настоящими мужчинами города в единую роту, которая очень быстро превратилась в значительный батальон, и тренируют их для высшего рукопашного боя с использованием доисторических дубинок. Они практикуются в беге, битвах и перестрелках, готовясь к великой атаке, лишенной жалости и сострадания, которая заключается в освобождении мира — “или того, что от него еще осталось и достойно сохранения”, - говорит доктор, всегда настроенный пессимистично.


Марсель Блондо проявляет неистовый пыл. Он выходит, непрерывно бегая вокруг, проводя дальнюю разведку в направлении позиций Бошей. Он набирает воинов с крепкими кулаками из окрестностей, с нетерпением ожидающих великого дня.


Жанна Виталис взволнована не меньше, чем он, и когда мы отправимся на битву, она будет там. Она уже способна всадить одну стрелу из двух в черноту с пятидесяти шагов. Это заметный талант, добавленный ко всем тем, которыми она уже обладает. Она собирается отомстить за деревянную ногу своей матери — бедной мадам Виталис, которая заранее дрожит и хотела бы вместе с доктором приготовить запас пуха, который нам наверняка понадобится в ближайшее время, когда дело дойдет до драки. Но для производства ворса нужен хлопок, а у нас его нет, или очень мало!


XIII. Негодяй, который хочет изобрести порох.


И я тоже пойду на великую битву — я, человек такой мирный, даже пацифистский! Когда-то я счел бы сумасшедшим любого, кто сказал бы мне, что однажды я отправлюсь на битву, полный пыла и ярости, с топором в руке, как воин доисторических времен, — но это то, что я собираюсь сделать.


Я ощупываю себя, смотрю на свои руки, я даже ковыряюсь в них, чтобы убедиться, что мне снова не снится сон. Нет, я не сплю; на самом деле это я размахиваю этим тяжелым топором и ношу огромную абордажную саблю, которую Мохаммед тщательно заточил для меня, продев за веревочный пояс.


По главной площади Гарлема — по крайней мере, по тому, что осталось от старой Грут—Маркт, так красиво оформленной красивыми кирпичными домами и памятниками: собором Святого Бавона, Ратушей с музеем Франца Хальса и старым мясным рынком с гигантским фронтоном эпохи Возрождения - проходит странно экипированный отряд худощавых, но крепких мужчин, воинов, одетых в сильно поношенные сутаны из грубой ткани и шкур животных, демонстрирующих загорелую грудь и мускулистые руки, все маршируют энергичным и решительным шагом, держа в руках различное оружие. на их плечах - огромные пики, дубины, топоры с длинными рукоятями, сверкающие лезвия кос вонзились в концы твердых рукояток.


У всех у них за поясом абордажные сабли всех видов. Рядом с одной пехотной саблей, которая, должно быть, служила в армии 1810 или 1830 годов, я замечаю огромную рапиру времен Вильгельма Молчаливого и стальной клинок в необычных ножнах, работу какого-то современного кузнеца.


О, старый Франц Хальс, живописец буржуазной гвардии времен расцвета Гарлема, пиршеств пикинеров и аркебузиров старых добрых времен, что бы ты сказал, если бы увидел потомков твоих моделей прошлого, примитивную орду, которая сегодня пересекает главную площадь и собирается выстроиться перед грудами красного и белого камня, разбросанными обломками памятников, которые были украшением разрушенного города?


Вы не найдете среди их потомков широких румяных лиц храбрых буржуазных солдат шестнадцатого и семнадцатого веков, равно как и хорошо сшитых дублетов и великолепных воротничков. Но вы могли бы восхититься энергичными головами, отточенными несчастьем и долгими страданиями, решимостью всех этих людей и всех тех, кто собирается присоединиться к ним, прибывающих поодиночке или небольшими группами со всех улиц или развалин улиц, выходящих на большую рыночную площадь, и тропинками, огибающими или прорезающими гору раскрошенных камней.


И есть воины, прибывающие небольшими отрядами, вооруженные пиками или косами, иногда группами лучников, несущих за спиной колчаны, набитые длинными стрелами.


Некоторые из них прибыли издалека: контингенты из деревень во внутренних районах страны, крестьяне с ферм, затерянных в польдерах, или прибрежные рыбаки. Я узнаю наших друзей из Нордвика во главе с грозным бургомистром, вооруженным огромным топором вождя племени эпохи пещер. Японский летчик Ямато радостно хлопает его по плечу, радуясь снова увидеть батавского Геркулеса, который смеется в свою жесткую бороду и, должно быть, выражает ему, если я правильно понимаю, свое громкое желание как можно скорее подраться, свое стремление броситься на штурм крепости Бош Дворца Мира.


Люди собираются вместе, проводят обсуждения, приносят новости из более отдаленных регионов, где люди также появляются из пещер и нор под руинами. Мужчины отправляются изучать прибывающие группы.


У каждого отряда есть свой военный вождь, который заставляет их выполнять различные строевые упражнения, не имеющие никакого сходства с военными маневрами прошлого, времен, таких близких и в то же время далеких, до катаклизма.


На самом деле перед нашими глазами племена далеких веков, объединенные общей опасностью, упражняющиеся с примитивным оружием, честным оружием, которым люди древности отражали какое-то вторжение.


Они, кажется, готовы, все они, и расположены идти в бой с волей к победе, с решимостью добить и сокрушить общего врага, бич человечества, отвратительного научного варвара, у которого закончились его дьявольские изобретения и боеприпасы.


Великий день близок. Неужели рассвет новой и лучшей эры вот-вот засияет над руинами старого мира?


Мы с доктором Кристиансеном смотрим друг на друга, очень взволнованные, наши сердца бьются с надеждой, когда подходит месье Вандермолен и приводит доктора, мужчину из Гарлема, у которого под мышкой большой набитый мешок.


“Что это?” - спрашивает доктор, когда мужчина открывает свой мешок.


“Селитра”, - ответил месье Вандермолен.


“Селитра? Для чего?”


“Чтобы сделать порох, конечно, ” говорит месье Вандермолен, “ С углеродом и...”


Доктор подпрыгивает. Его брови хмурятся, губы поджимаются, борода торчит, в глазах горит такое негодование, что я встревоженно встаю между ним и человеком из Гарлема.


“Итак!” - восклицает доктор. “Итак, негодяй, ты хочешь заново изобрести порох! Что? Ты гнусный негодяй, ты жалкий болван! Нам повезло, изумительно, чудесным образом повезло, что все бочонки с порохом пусты, что вся взрывчатка израсходована, исчерпана, закончилась, что все сатанинские ужасы, которые опустошили мир и довели планету до такого состояния опустошения, горя и невзгод, устранены, и вы хотите переделать их, воспроизвести их ... вы хотите начать все сначала! Ничто не может и никогда не изменится! Что ты хочешь сказать? Что ты хочешь сказать? Вы предлагаете возобновить работу монаха Шварца, чья душа отправилась к дьяволу!”


С выражением раскаяния на лице месье Вандермолен пристыженно склонил голову. Человек с селитрой уронил свой мешок.


Доктор Кристиансен в ярости повернулся к ним спиной и пнул мешок. Он схватил меня за руку и потащил прочь.


“Ах, вот оно что, да?” - сказал он мне. “Что ж, пусть будет так! Поехали! Давайте в последний раз окунемся в мерзости этой проклятой Науки! Пошли! Послушай меня — я рассказал тебе не все. Я тоже являюсь и был одним из тех отвратительных ученых, которые привели нас туда, где мы есть, постепенно, шаг за шагом, с их претенциозными безумствами, их стремлением к ложному прогрессу, которого требуют глупые и неосмотрительные, их яростью к ложным улучшениям, трансформирующим богопротивный образ жизни счастливых веков, и которые сделали возможным ужасное приключение, всеобщее разрушение и вселенскую резню ... эта Наука-шлюха, которая распяла бедное несчастное человечество, Наука-вампир, химера в очках, пожиратель людей, падальщик трупов…эту шлюху науку может убить только наука! Вперед, давайте заставим змею, извергнутую Адом, укусить саму себя, чтобы она сделала это своим собственным ядом!”


Доктор встал передо мной; он смотрел на меня дикими глазами, его голос дрожал, он сжимал кулаки, как будто собирался меня задушить.


“Я думаю так же, как и вы, доктор!” Быстро сказал я. “Вы правы, абсолютно правы! Я тоже отступил от обманчивых миражей ложного прогресса, разрушителя всей красоты, растлителя и деморализатора и, в силу этого факта, универсального орудия смерти. Я оправился от блаженного человеческого восхищения этой Наукой, которую я проклинаю так же, как и вы, теперь, когда я смог увидеть и оценить глубины бездны! Вы заставили меня открыть глаза и понять! Да, эта Наука, в конечном счете, не что иное, как слуга свирепого и ненасытного Молоха, которому она все в большем и большем изобилии поставляет порции жертв для сокрушения и пожирания!”


“Да, да…Молох... последний идол, чудовищный идол, которого необходимо низвергнуть ...!” Доктор ударил меня кулаком по плечу, как будто это меня он хотел ударить и сбросить с ног.


После краткой паузы он продолжил: “Послушайте. Я не рассказал вам всего, когда рассказывал о своих страданиях на огромном немецком военном заводе, я не рассказал вам всего! Раб фабрики, приговоренный к принудительному труду в их лабораториях, я трудился ... но я также думал, я размышлял, я искал…Я искал за свой счет и я нашел! Вы понимаете? Я found...at по крайней мере, я почти нашел ... да, да, для этого требовалось так мало! И доказательство моего успеха, я смог его получить. Доказательство! Доказательство...


“Вы знаете взрыв, который освободил меня, который позволил мне сбежать — что ж, это я спровоцировал его, я произвел его раньше, чем я ожидал, посредством ... представьте мою радость! Из глубины камеры, где я был заключен, я смог взорвать патроны в гильзах ландштурмфюреров на посту, затем ящики и канистры со взрывчаткой на фабрике, а затем на большом складе....”


Он увидел по моему лицу, что я сомневаюсь в этих утверждениях; он схватил меня за воротник и сильно встряхнул.


“Да, да! Я повторяю вам, я нашел это, я нашел это. У меня здесь нет ничего, чтобы продемонстрировать это экспериментально, доказать…Мне нужно ... но ты увидишь, ты увидишь ... поскольку это необходимо. Несколько заключительных исследований, проверка процедуры, и все пойдет своим чередом. Ты понимаешь? Ты понимаешь?


“Нет, доктор. Нет. Объясните мне это...”


“Вкратце, вот оно: у меня есть ... да, у меня есть средство, с помощью простого маленького прибора на столе в моем кабинете или даже в моем кармане, вызвать взрыв на расстоянии x — это еще предстоит определить — вызвать взрыв, я говорю, патронов в патронных ящиках и винтовок вражеских солдат, снарядов в кессонах, складов боеприпасов или взрывчатых веществ, мин, корабельных складов боеприпасов, торпед в бункерах, бочонков с порохом". , арсеналы…в общем, все. Все! Создать по желанию что-либо вообще способное к взрыву, внутри или позади, неважно чего, внезапно вступающее в дефлаграцию и взрывающееся! Теперь ты видишь? Ты понимаешь? По желанию. Что бы, когда и где бы я ни захотел!


“Что?” Спросил я, слегка сбитый с толку. “Что?”


“Просто!” К моему открытию меня привело изучение лучей Герца — я объясню вам все это позже. Вы поможете мне; Я почти в конце, мне нужно только определить определенные моменты, отрегулировать механизмы. Там, на немецком заводе, я дошел до финальных экспериментов. Это было трудно; мне пришлось прятаться…Я еще не был полностью уверен в своем открытии, я попробовал несколько наугад, нерешительно, но это сработало, поскольку взрыв произошел быстрее, чем я думал, и в условиях, которые я могу легко обнаружить заново, проведя еще немного исследований. Тогда мне необходимо снова взяться за свою работу, пойти немного дальше. Мне многого не хватает, но когда я найду лабораторию, это не займет много времени. После нескольких испытаний, устранения определенных трудностей, я скоро доведу его до совершенства. И тогда ... тогда, ты увидишь!”


“Итак, ” сказал я, “ вы снова стали одним из инструментов этой проклятой Науки?”


“Поскольку это необходимо! Поскольку, как вы можете ясно видеть, люди, которые ничего не поняли, ничему не научились, хотят начать все сначала и начнут сначала. О, они хотят вернуть взрывчатку, порохи, мины и торпеды! Что ж, я собираюсь взорвать их у них в руках и навсегда сделать использование всего этого невозможным! Вы понимаете? Больше никакого пороха, черного или серого, никаких ужасающих взрывчатых веществ для уничтожения соседей, никакой возможной артиллерии! Окончательно побежден, чудовищная пушка, больше никаких бомбардировок, никаких мин, ничего больше — я взорву все это, и я даже сделаю так, что вся взрывоопасная материя, неважно где, взорвется сама по себе, автоматически... Это помешает отраслям промышленности, использующим взрывчатые вещества, сделает невозможными или затруднительными определенные крупномасштабные работы — очень жаль! Мы вернемся только к инструментам, к единственному старому средству. Я думаю, в древности не использовали взрывчатые вещества, и они все еще оставили после себя великие работы! Итак, люди будут вынуждены навсегда вернуться к старому природному оружию! Поскольку люди полны решимости оставаться архи-тигром среди людей, я, насколько это возможно, подточу их когти и зубы ...”


Я понял и энергично пожал доктору руку.


“Вперед”, - сказал он. “Тем временем, давайте потренируемся с этим старым оружием для последнего штурма!”


XIV. Предсмертная агония ученого "Беллоны".


Все они были в самом разгаре, друзья нашего убежища, норы под руинами дома Вандермоленов, те солдаты таких разных рас, которые сражались с общим врагом так далеко от своей родины, и те мирные жители, оказавшиеся в мучениях и выброшенные сюда волной, все они чувствовали, как в глубине их сердец постепенно возрождается надежда.


Мрачный девиз колокольни Алоста, столь обескураженный своей покорностью, Ни надейся, ни страшись, больше не возвращался непреднамеренно, чтобы леденить кровь в моих жилах и подавлять мою энергию. Да, теперь у меня есть надежда; у доктора Кристиансена есть надежда; у всех нас есть надежда.


Профессор-артиллерист месье Жоллиме и доктор больше не вступают долгими вечерами в те дуэты горького пессимизма, в которых исторические аргументы первого чередовались с антинаучными проклятиями второго, даря нам мрачные сны и кошмары на долгие ночи.


“Мировая история готовится к выходу совершенно нового тома”, - говорит Джоллимей.


“Чистые страницы!” - говорит доктор. “Но будьте осторожны — я хотел бы иметь возможность сжечь все старые книги, они слишком полны опасных уроков!”


У авиатора Мирауда больше нет тех приступов юмора, или черного юмора, которые внезапно заставляли его переходить от экспансивной и бурной болтовни — совсем как монмартрянина из Тулузы — к самому полному мутизму на часы и дни напролет. Он снова начал петь. Утром из своей спальни по соседству с моей он будит нас припевами, сначала вполголоса, а затем возобновляет голосом, который постепенно становится громче. Он повторяется, он начинает сначала, он видоизменяется...


Сюда попадают все ядовитые оболочки.


Удушающая волна,


Все торпеды и химические скважины


Этот ад обрушивается на храбрецов!


Этот ад обрушивается на храбрецов.


Чувствуете ли вы запах в каждом поле,


Облака отравленных газов,


Заставляет нас держать наши лица закрытыми


Чтобы они не убили наших парней и девушек?


Надевайте маски, ребята,


Пристегните ремни...


Я едва могу заснуть, думая о том, что готовится, и я кричу со своей кровати: “Что это вы говорите, месье Мирауд?”


“Это поэзия”, - отвечает Мохаммед, мой сосед с другой стороны.


“Я сочиняю рифмы”, - говорит Мирауд. “Это возвращается ко мне. Знаешь, я снова думаю о Монмартре. Отсутствие одной руки не так сильно мешает мне держать лиру, как я думал! Ее больше нет, но рифмы все равно приходят. То, что вы там слышите, - это Марсельеза протеста, печально написанная в наших окопах, под снарядами, газами и парами мефита, дождем льющимися из траншей Бошей. Вы должны помнить это, месье, потому что я спел это вам в день вашего приезда, под волной газа. Мое самолюбие поэта жестоко оскорблено вашей непостижимой забывчивостью. В любом случае, давайте забудем о прискорбном унижении. Сегодня я напишу в рифму кое-что другое, Марсельезу возмездия — вы увидите, месть невинной армии, отважной и верной, над подлыми механизмами химической войны…и еще кое-что, что у вас хватит вежливости выучить наизусть, Боевой клич троглодитов, посвященный неминуемому дню нападения…


Мистер Гибсон, американский миллиардер, строит планы. Если потрясение, которого мы ждем, действительно последнее, если спокойствие наконец возродится после ужасного циклона разрушений, он приглашает нас всех провести некоторое время с ним в Америке, в его обширных поместьях в Иллинойсе, которые не могли испариться, как десятки миллионов, которые он привез в Нью-Йорк.


Он больше не думает о пристройке крыла к Дворцу мира, чтобы превратить его в музей ужасов войны. Этот музей ужасов войны - это вся Европа, вдоль и поперек, неважно где; стоит только оглянуться вокруг.


Месье Гомарес, достойный испанский бизнесмен, месье Арбидян, армянский бизнесмен, и Деметриус Маноли, промышленник и финансист, собираются вместе по вечерам на нашей подземной кухне, чтобы таинственно побеседовать.


Да простит меня Бог, они говорят об огромном подъеме бизнеса, который будет спровоцирован восстановлением — или, скорее, реконструкцией — общества.


Гарлем и окрестные деревни становятся все более оживленными. Вооруженные банды прибывают со всех сторон, отряды мужчин иногда прибывают издалека, неся в дополнение к своему оружию — пикам, дубинкам и саблям — свертки и поклажу для разбивки лагеря и пропитания, и все они, как и те, что здесь, полностью настроены на бой и готовы к мести.


Организацию лихорадит; назначаются лидеры. Разведчики продвинулись очень близко к позициям Бошей и установили наблюдательные пункты для наблюдения за противником.


Ограничения Бошей остаются безмолвными; каноны немы. Батареи, которые так долго и яростно гремели по всему Дворцу Мира, рухнули и перевернулись вверх дном, превратившись в результате нескончаемого сражения в необычайно прочную и сложную цитадель и невероятный лабиринт крытых траншей или открытых туннелей, защищенных галерей для замаскированных и бронированных батарей, резервуаров или двигателей с ядовитыми газами, пещер для гигантских бомбардиров, стационарных или мобильных ... все это остается немым и бездействующим.


Тяжелая тишина нависла над фабрикой смерти; сатанинские машины, испустившие свой последний вздох, подобны бессильным трупам стальных монстров, свирепых левиафанов, убитых в свою очередь, окончательно раздавленных!


Когда состоится битва? Я начинаю терять терпение; наши доисторические воины нервничают. Все хотят поскорее покончить с этим. Это доктор Кристиансен умеряет это нетерпение.


“Нам нужны все шансы”, - говорит он. “Дайте мне немного поработать" longer...be пациент, успокойтесь. Только подумайте, какой катастрофой было бы, если бы с нашим примитивным оружием мы наткнулись на заряженные винтовки? Что, если враг сохранил патроны как главный ресурс или несколько снарядов? Нет, нет, дайте мне поработать!”


Эмиссары смогли достичь границ Амстердама. Мы уверены в сотрудничестве местных жителей, которые начнут свою собственную массовую атаку в день и в час, которые назначат лидеры. И они смогли снабдить доброго доктора, несмотря на небольшие трудности, различными вещами, которые он просил, чтобы довести свой великий проект до завершения.


Запертый в редуте, оборудованном как импровизированная лаборатория, он работает, его глаза блестят лихорадочным беспокойством, которое вызывает дрожь в руках и в голосе, когда кто-нибудь спрашивает его о результатах.


Откроет ли он — или, скорее, заново откроет — секрет, которым он уже владел, несмотря на опасность испытаний и растираний, секрет мощного противоядия, которое навсегда излечит человечество от адской химии порошков и взрывчатых веществ?


“Ну что, доктор?”


Доктор Кристиансен выходит из своей лаборатории, его лицо искажено судорогой, но радостно, Мы все бросаемся к нему.


“Ну, наконец-то у меня это есть! Я надеюсь...У меня это есть…Я уверен в этом…Я снова нашел это ... Я восстановил свое оборудование. Мы можем подготовиться к атаке. Если у врага есть хоть малейшее количество взрывчатки, самый маленький склад боеприпасов, я взорву его у него в руках! Я иду на Совет вождей, чтобы сделать последние приготовления. И сразу после этого атака с применением ручного оружия. Их винтовки будут не более чем рукоятками штыков; мы увидим, как работают наши пики, наши дубинки, наши топоры и сабли!”


“Еще одно взрывчатое вещество”, - говорю я.


“Нет, взрыватель - высший взрыватель!”


“Браво, доктор! Надежда! Уверенность! Ура!”


“Банзай!” - кричат японцы. “Марш вперед!”


“Я уверен, - продолжает доктор, - но в качестве доказательства сегодня я собираюсь взорвать мины, выброшенные на берег в Нордвике, — вы знаете, те, которые так напугали вас из-за вашей неосторожности”.


Мы радостно жмем доктору руку и хватаемся за свое оружие, чтобы погладить блестящие и хорошо заточенные лезвия. Да! Они отлично сработают!


“Вперед, Марсельеза возмездия!” Мирауд кричит нам. “За освобождение и великую очистку!”


Марсель Блондо почти танцует от радости и, под предлогом помощи ей, сжимает руки Жанны Виталис, пока она проверяет свои стрелки, такая же эмоциональная, как и он. Она не хочет бросать Марселя; она будет сражаться на его стороне.


Они кажутся мне символичными, эти двое детей. Среди всех нас, старых и измученных, достойных сожаления выживших представителей поколения, брошенного на произвол судьбы, свалившейся на их плечи, они представляют восстающее будущее, будущее, которое отделяется от ужасного прошлого, расу, которая будет расти и надеяться — или, скорее, возобновит надеяться, — что переживет ужасный кризис, в ходе которого было уничтожено все наследие веков, так медленно накапливавшееся.


И мадам Виталис, которая все поняла, лихорадочно целует их обоих.


Весь день вокруг Гарлема большое волнение, сосредоточение многочисленных войск, делающих последние приготовления к маршу в сторону Гааги, чтобы занять передовые позиции перед Дворцом Мира — на этот раз полного и бесповоротного мира.


Во второй половине дня в направлении Нордвика раздаются мощные взрывы; это взрываются старые мины, застрявшие в песке, а вместе с ними и старые снаряды, зарытые поблизости, в дюнах.


Вдалеке, в море, слышны другие взрывы; это, несомненно, дрейфующие мины, подбрасываемые волнами. Доктор Кристиансен преуспел — преуспел полностью! Эра взрывчатых веществ окончательно завершена.


А теперь к оружию! Завтра будет большой рывок!


Я, мирный человек, миролюбивый до сегодняшнего дня, поглаживаю острие и лезвие своего рода косы, которую изготовили для меня, и стискиваю зубы...Я с нетерпением жду завтрашнего дня; я немного нервничаю, но не боюсь. Напротив, я уже чувствую себя полностью взбудораженным радостью, опьянением битвой за человечество, наконец-то освобожденное от всепожирающей Науки...


С завтрашнего дня начнется новый мир, который я уже могу увидеть мельком...


За прошедшие годы, в течение которых всякая учеба была приостановлена, все образование отменено, была перерезана связующая нить с веками, над которыми надругалась фатальная наука; необходимо не скатиться обратно в пропасть...


Древо Науки срублено; необходимо, чтобы оно не выросло снова, вырвать его с корнем и ветвями!


О, святое невежество восстановленного младенчества, я благословляю тебя...


Адриан Бертран: Дождь, который застал Кандида врасплох в его саду


Предисловие


Мы приносим извинения месье де Вольтеру; он даже попросил оставить Кандида присматривать за его садом и чтобы ни один бестолковый любитель не продолжал рассказ о приключениях своего героя.


“О музы!” - сказал патриарх Фернейский в конце “Принцессы Вавилонской", "не дайте безрассудным продолжателям испортить своими баснями истинность, о которой я сообщил смертным в этой правдивой истории, поскольку они осмелились фальсифицировать Кандида, Ингену и целомудренные приключения непорочной Жанны”.


На самом деле, мы испытывали не больше уважения к великому Вольтеру, чем он к силам и идеям своего века. Мы были вынуждены рассказать о событии, которое застало Кандида врасплох в 1914 году, и подробно описать беседу, которую он имел в то время с различными людьми.


Желание Вольтера не было услышано. По "Принцессе Вавилонской" были поставлены три оперы и пантомима! Мармонтель и несколько других злоумышленников его вида создали комедии на основе L'Ingénu! Что касается “Кандида”, то всего через два года после того, как он был напечатан, он был сфальсифицирован публикацией "второй части", литературной мистификации, приписываемой некоему Торелю де Кампиньелю, бывшему гвардейцу и казначею Франции от округа Лион.19 Последнее подражание Кандиду, созданное превосходным писателем нашей эпохи Абелем Германтом, датируется этим годом.20 И это будет не последняя попытка, если судить по нашей собственной; за ней последуют другие.


Между этими крайностями существует так много продолжений, имитаций, опровержений Кандида и работ, вдохновленных им, что их невозможно сосчитать. Они варьируются от философских диссертаций до комических опер!21 Их исследование стало бы прекрасным материалом для докторской диссертации. Младший лейтенант Вайссет, бывший ученик Высшей нормальной школы и Института Тьера, собирался посвятить себя этой работе, когда был убит в ходе Великой войны на заре победы.22


Нам кажется, что все подражатели Кандида, наши предшественники, виновны; какой был интерес показывать нам любовника мадемуазель Кунегонды в Демарке или двух Индиях,23 когда г-н де Вольтер водил его между Эльдорадо и Константинополем повсюду, что он считал необходимым и достаточным?


Мы одни обретаем благодать в наших собственных глазах! Это не просто снисходительная слабость автора; это потому, что наше время было так богато на случайности, которые превзошли все, что представлял Вольтер, и нам казалось необходимым увидеть следы, которые они оставили, вплоть до безобидной османской фермы наивного вестфальца.


Французская революция прошла вместе с европейскими потрясениями восемнадцатого века, девятнадцатого и даже двадцатого, которые стали свидетелями революции молодой Турции, печальной пародии на нашу, но никто не подумал сказать нам, был ли Кандид проинформирован об этих катаклизмах. Нам, однако, было бы не жаль узнать, что ученик Панглоса и Мартена — детище, мягко говоря, месье де Вольтера — думал о Робеспьере, Талейране, императоре и даже принце фон Бисмарке и месье Тьере.


Нам было дано узнать размышления, которые текущие события навели не только на Кандида, но и на многих других людей, таких же знаменитых, как он. Эти события превосходят по ужасу и охватывают все предыдущие события. Вот почему мы сочли своим долгом передать следующий разговор в печать.


Месье де Вольтер, повелитель французской прозы, простит нас за нашу неловкость по причине наших добрых намерений и доброй воли. И Анатоль Франс, его наследник и наш учитель, не подумает, что мы неправы.24


I. В саду Кандида


Кандид жил один в своем маленьком фермерском доме.


Это было на берегу Мраморного моря, недалеко от Босфора, в нескольких лье от Бруса, который скрывает свои белые дома, фонтаны, минареты и террасы под вьющимися розами и тенью тутовых деревьев. Он жил там счастливо с тех пор, как смог открыть для себя достоинства работы, внутренний покой и радости сердца и разума; с тех пор, как он решил больше не требовать от жизни того, чего она не способна нам дать, и его скептицизм помешал ему искать лучший из всех возможных миров; с тех пор, как он нашел бесконечное количество прекрасных приключений в выращивании своих овощей, равновесии своих мыслей и любви Кунегонды, своей жены, чья красота была для него иллюзией, добровольно сохраняемой, и которая готовила ему изысканные блюда и превосходную выпечку.


Сначала умерла старуха, затем верный Какамбо, который отправился в город продавать баклажаны, фисташки и лимоны, которые они собрали. Панглосс и Мартин последовали за ними, обратившись к мягкости Кандида: один не сожалел о том, что не преподавал в Лейпциге или каком-нибудь вестфальском университете, другой считал, что существование, хотя и не самое большое из возможных преимуществ, по крайней мере, терпимо. Немного позже Кунегонда присоединилась к ним под холмиками лужайки, орошаемой родником и затененной высокими голубыми кипарисами.


Кандид мог утешить себя за все эти потери только тем, что отправился помечтать на могилы в глубине своего сада, окружив себя, в соответствии с обычаями мусульманских стран, несколькими молодыми и красивыми служанками и ухаживая за своей оградой лучше, чем когда-либо.


Он сказал себе, что двадцать веков назад, за волнами, в которые он видел, как солнце опускается каждый вечер, дальше, чем Лемнос, Скирос и Киклады, на другом берегу архипелага, у человека, как и у него, был скромный сад. Он собрал там нескольких друзей, и божественный Эпикур изложил свое учение; благодаря обаянию его ума, силе его мысли и грации эллинских муз, доктрина кроткого афинянина была тем, что приключения его жизни побудили Кандида принять. Таким образом, очаровательный гениальный философ, подобно наивному и простому человеку, обрел счастье, одно благодаря божественному вдохновению, а другое - благодаря человеческому опыту, в маленьком саду.25


В свою очередь, теплым восточным вечером Кандид отправился спать в тишине гробницы. Его товарищи надушили его тело и похоронили рядом с друзьями, под кедром, у подножия миртового куста и под ковром из асфоделий. Но на следующий день, когда первые лучи солнца появились над апельсиновыми рощами и деревенской мечетью, они увидели Кандида, улыбающегося и помолодевшего, созерцающего свои красные помидоры и золотистый виноград. Поскольку они научились из мудрости ислама смиряться с невозможностью понять, они не были удивлены, и жизнь шла своим чередом.


Это было потому, что Кандид был бессмертен.


II. Кандид встречает философа


Самые прекрасные месяцы лета демонстрировали свое великолепие, и жару было бы трудно переносить, если бы не соседство волн Пропонтиды26 и источников, которые били у подножий лавров, бамбука и саженцев деревьев.


Ближе к вечеру одного великолепного дня поднялся ветер; он яростно дул из Европы, срывая листья с дынь, заставляя персики и нектарины падать градом и косить грядки с баклажанами. Желтое и багровое солнце предвещало дождь.


Встревоженный, Кандидид направился через оливковую рощу к концу своего поля, которое спускалось к ручью в долине. Этот участок был засажен виноградными лозами; требовалось проверить состояние урожая винограда; в это время года обильный дождь мог затопить его.


Пока Кандид переводил взгляд с грозного неба на и без того тяжелые виноградные гроздья, он заметил странного человека, приближающегося к нему. Другой был одет в длинную мантию на манер муэдзинов и муфтиев — или, скорее, сирийцев и персов. Когда человек подошел ближе, Кандид обнаружил, что это священник. На мгновение он испугался, испугался, что это может быть иезуит.


Он часто слышал хвалебные упоминания о работе иезуитов в Малой Азии, но у него сохранились плохие воспоминания о них, потому что он опасался, что его приключения в Парагвае и приключения его шурина, барона де Тандер-тен-Тронка, могут нарушить его спокойствие. Долгое время он испытывал только беспокойство, вызванное засухами или, как сегодня вечером, внезапными бурями.


Однако он успокоил себя; изящный воротничок под поношенной и скромной рясой показал ему, что он имеет дело с каким-то хорошим священником, сбившимся с пути. Другой обладал, несмотря на свою открытую сутану, на которой не было пуговиц и которая была закреплена несколькими кусочками бечевки, большим достоинством; благожелательность, читавшаяся в его глазах, была неописуемой.


Аббат приподнял сутану одной рукой, позволив мельком увидеть свои толстые белые шерстяные чулки, тяжело дыша из-за температуры и полноты веселого и самодовольного живота. Он с трудом продвигался по обработанной земле между виноградными лозами.


“Не беспокойтесь!” - крикнул он Кандиду, как только смог быть услышан. “Извините, но ветер свирепый, и дождь уже начинает накрапывать. Я подумывал попросить у вас приюта на некоторое время.”


“Добро пожаловать, господин аббат, ” сказал Кандид, “ И пройдемте со мной в дом.


“Кроме того, месье, ” продолжал аббат, “ я очень рад познакомиться с вами. Я давно хотел тебя увидеть, и хотя ты сын по духу гениального мошенника Аруэ, у нас есть тысяча общих идей. Я священник и покорный сын нашей святой матери Церкви, но также святого Фомы Аквинского, святого Августина, кроткого святого Франциска Ассизского и, прежде всего, Евангелия — поэтому я очень рад познакомиться с вами, месье Кандид.”


“Вы очень честны”, - ответил тот.


“Меня зовут Жером Куаньяр”, - представился аббат.


“Господин аббат Куаньяр!” - воскликнул Кандид. Я действительно вас вижу? Разве не вас более века назад убил проклятый еврей по дороге в Лион? Действительно ли это вы, кого я вижу, месье Куаньяр, и удостоится ли мой кров, приютивший Панглоса и Мартина, мудрейших из людей, и приютивший вашего слугу, самого влажного философа из всех, чести приютить красноречивого и образованного теолога, в котором было столько же презрения к своим собратьям, сколько и снисходительности по отношению к ним, который был поистине гуманен в своих поступках — своих жалких человеческих поступках, — но который пытался посредством своих рассуждений и мыслей возвыситься до божественности и показать себя настоящим богословом? поистине божественный, в подражание Платону? Вы еще не умерли, месье аббат Куаньяр? Это действительно вас я встретил среди этого винограда, сок которого так дорог; это действительно вас я вижу?”


“Я, конечно, был убит, - ответил месье Куаньяр, - и я умер по-христиански, но, по правде говоря, как и вы, я получил бессмертие, и вы видите, что это меня смущает. В результате мы оба встретились в вашем саду.”


На самом деле аббату Жерому Куаньяру не пришлось долго ждать блаженного воскресения. В то время как его тело покоилось на бургундском кладбище, на склоне холма, среди винограда, производящего лучшие в мире вина, его душа предстала перед порогом Рая. Святой Петр без каких-либо затруднений принял его, потому что он был безупречен в своем учении, своем покаянии и своей уверенности в благодати Божьей. У божественного трибунала не было колебаний; его мораль и поведение, часто предосудительные, были такими же, как у всех смертных, братом по несчастью, которым он не преминул стать в силу своих грехов; но его вера и добрая воля выделяли его среди них всех. И поскольку он написал: “Блаженны милосердные, ибо они будут помилованы”, и как сказал Учитель: “Блаженны кроткие, ибо они унаследуют землю”, ему было дано увидеть свое тело, подобное телу Лазаря и дочери Иаира, воскресшим из мертвых.


С тех пор, забыв о Зозиме Панополитянине и всех безумствах спагирической философии, аббат Куаньяр жил в бенедиктинских аббатствах, чаще всего на Монте-Кассино, а иногда также в каком-нибудь женском монастыре на Востоке, залитом солнцем и прохладном, и наполненном драгоценными рукописями. В этот самый момент он проводил там учебное уединение, и именно во время прогулки по сельской местности он забрел так далеко, что местные жители указали ему на ферму Кандида. Он все еще читал с обновленной страстью доктора Боэций, который процветал, будучи ученым, как доктор Сорбонны, на закате Латыни; святой Иоанн Златоуст, который вел свое беспокойное существование во всех странах Азии и Турции, чье красноречие благоухало, как мед, в высшие моменты эллинизма; и, прежде всего, Цицерон, к которому никогда не приближался ни один оратор, который был лучшим мастером манипулирования самым прекрасным языком, когда-либо созданным людьми, который проявлял столько величия и так много слабостей, но который любил справедливость настолько, что умер. за это.


Чтение этих любимых писателей только отвлекло аббата Куаньяра, но он также работал над написанием своей истории великих революций, которые взбудоражили народы. Идея этого пришла к нему в Риме. Именно оттуда он стал свидетелем Французской революции, которая его не удивила. На самом деле, он ожидал этого и предвидел, что она грядет. Более того, в Вечном городе он встретил аббата Капмартена де Шоп, который только что обнаружил загородный дом, принадлежавший Горацию в Сабине, и который написал три тома объемом в октаво об этом открытии.27 Этот превосходный археолог также ожидал Революции и рассказал об этом аббату Куаньяру, поскольку тот заметил, что это было предсказано Горацием, и он показал ему отрывки, которые ясно возвещали об этом.


Во всяком случае, последовательность событий от Учредительного собрания до консульства так сильно поразила снисходительного философа, что он взялся за их изложение. Он хотел найти их истоки. Именно это побудило его взяться за свою знаменитую работу о бурях, De tempestatibus, это слово понимается в аллегорическом и моральном смысле, обозначающем бури, которые нарушают ход человеческой хроники. Главными из них, казалось, были конец Римской республики Марием и Октавием, вторжение немецких варваров, Возрождение и лютеранская и кальвинистская ереси.


Из тех прошлых событий, рассмотренных в их развитии, их взаимосвязях и их целях, рассказанных без желания поставить их на службу ссорам настоящего времени, но с единственной заботой о философии и истине, несомненно, можно было бы извлечь некоторую информацию об их последствиях, которые сформировали бы непостижимое будущее.


Именно так Жером Куаньяр проник на ферму Кандида.


III. Буря


Шел дождь.


Ветры дули с четырех сторон горизонта, казалось, сходясь именно над фермерским домом. Ливень оборвал летние желтые и малиновые розы, украшавшие клумбы и облеплявшие стены дома. С апельсиновых деревьев опали еще зеленые плоды. Заросли тростника были сплющены, как спелая пшеница, по которой прошла коса. Сосны Алепа звенели от шелеста своих иголок.


“Земля и небеса сошли с ума!” - сказал Кандид. В нем проснулся инстинкт собственности, которому угрожали небеса.


“Нам нужен хороший камин”, - сказал аббат Куаньяр.


Виноградные ветки уже горели в камине; они освещали фаянсовые стены, украшенные предписаниями Корана, Библии и различных философов. Аббат вытирал свои большие ботинки.


“Это безумие, безумие”, - повторял Кандид. “В середине лета, в сердце Востока...”


“Подумай, на что это должно быть похоже в Вестфалии”, - сказал аббат, чтобы утешить его.


Но это не утешило Кандида, который думал о своих потерянных урожаях. Стоя у окна, он наблюдал за дождем и градом.


“Сюда идут еще какие-то незнакомцы”, - сказал он. “Я пойду открою им дверь”.


Аббат Куаньяр встал, чтобы выразить свою вежливость. Кандид открыл дверь. Сразу же в комнату ворвались трое несчастных, с которых ручьями стекала вода. Они были в плачевном состоянии, грязные и сбитые с толку. Дождь стекал с их одежды, волос и носов. На мозаике у их ног образовалось небольшое озеро. Под слоем грязи, покрывавшим их, нельзя было различить ни их лиц, ни одежды.


“Мы укрылись под большим кедром на территории, - сказал один из них, - но в него только что ударила молния”.


“Проклятие!” - воскликнул Кандид.


“Вы не пострадали?” - снисходительно спросил аббат.


Его собеседник был таким же круглым и жизнерадостным, как и он сам. “Ба!” - ответил он, смеясь. “Это просто еще одно приключение после сотни других”. Затем, вспомнив, что он еще не представился, он сказал с британской чопорностью: “Меня зовут Пиквик”.


Он склонил голову, чтобы отвесить аббату почтительный поклон, держа в руке шелковую шляпу, а очки в золотой оправе съехали ему на кончик носа. Белые саржевые брюки-кюлоты так сильно сдавливали его ягодицы, что они лопались, а по фалдам его синего сюртука стекали две струйки воды.


“Я познакомлю вас с моим попутчиком”, - сказал он. “Вам знакомо это имя: его светлость гениальный идальго Дон Кихот Ламанчский”.


“Дон Кихот! Мистер Пиквик!” - в один голос воскликнули Кандид и аббат в изумлении.


Дон Кихот поклонился, разломив свой высокий силуэт надвое. На самом деле он был одет в свои странные доспехи, покрытые влажной землей: леггинсы, набедренные повязки, кисточки, нагрудник, наплечники и нарукавные повязки, изъеденные ржавчиной сильнее, чем когда-либо; но он был с непокрытой головой, потому что морион, украшавший его голову, как вы помните, был сделан из картона и растворился под дождем. Зеленые ленты, которыми морион был прикреплен к его высокому воротнику, свисали с прядей его волос, и все это падало ему на глаза и большой крючковатый нос. Несмотря на это, Дон Кихот сохранил определенное кастильское благородство.


“Мы в замке, - спросил странствующий рыцарь, - подобном тем, что представлены моим воображением, или в гостинице, подобной тем, в которые реальность заставила меня проникнуть?”


“Ты на моей ферме, ” сказал ему Кандид, “ и тебе здесь рады”.


“Мы решили, ” воскликнул мистер Пиквик, “ чтобы завершить наши приключения, совершить совместное кругосветное путешествие, но сделать это без всякой суеты, ибо опыт сослужил нам службу. По сути, мы похожи друг на друга и являемся почти одним и тем же человеком, полным идеализма и веры, настолько похожим, насколько могут быть идентичны паладин со светящихся берегов Тежу и свободный гражданин с туманных берегов Темзы ”.


“Вас примут за Санчо Пансу”, - наивно заметил Кандид.


“Он мертв, как и его осел”, - добродушно ответил мистер Пиквик.


“А также Росинант”, - добавил Дон Кихот.


“Но кто этот молодой воин, путешествующий с вами?” - спросил аббат Куаньяр. “Судя по салату, покрывающему его голову, он какой-то оруженосец сеньора Дон Кихота”.


“Нет”, - заявил мистер Пиквик. “Мы встретили его под кедром, где он укрылся, как и мы. Он французский путешественник, который сказал нам, что приехал в эти края, чтобы отвлечься, а также посетить могилу Ахилла и фруктовый сад Кандида.”


Он пошел за незнакомцем, который скромно дистанцировался от таких важных людей и раздувал огонь.


Дождь продолжал бушевать.


Мистер Пиквик представил его: “Месье су-лейтенант Везетт, бакалавр философии”. Он добавил: “Мы беседовали об археологии, морали и военном искусстве. Он настоящий ученый!”


“Он настоящий солдат!” - трезво заявил Дон Кихот. И он улыбнулся Вайссетте, которая была смущена этим представлением, с теплой братской щедростью.


“Извините меня, месье, - сказал аббат Куаньяр, - но салат, украшающий вашу голову, навел меня на мысль, что вы какой-нибудь авантюрист шестнадцатого века”.


“Я скромный профессор, ” ответила Везетта, “ Который преподает сонным юнцам в южном лицее, утомляя их теориями, которые вы так прозрачно и очаровательно преподнесли своим ученикам; но если вашей милости и недостает, месье аббат, все же это питает мой разум — и если я ношу этот салат, то это потому, что до того, как меня убили в результате нападения, я был одним из солдат армий Республики. Вы, несомненно, не в курсе, что между Францией, Пруссией и несколькими другими странами разразилась война.”


“Мы не в курсе этого”, - сказал Кандид, которого это не волновало, его беспокоила только буря над его садом.


Тем временем буря усиливалась. От грома разбились оконные стекла; порывы ветра проникали в комнату. Дым, гонимый ветром из камина, ослепил их. Потоки воды вторглись в дорожки на территории. Ветви деревьев и кустарников были унесены волнами. Было слышно, как ревело море.


“Я знаю, что это такое”, - сказал Кандид. “Это землетрясение. Я видел такое раньше, в Лиссабоне”.


“Что ж, ты умер не от этого”, - философски заметил аббат.


“Нет, - ответил Кандид, - но в тот раз меня так сильно отшлепали, что я до сих пор помню это, и именно тогда я впервые усомнился в совершенстве мира”. Затем он воскликнул: “Пощадите! Вода поднимается. Нас затопит и, несомненно, поглотит”.


Аббат Куаньяр хотел принять во внимание ход затопления. Дверь угрожала поддаться. Он подошел к порогу.


“Сеньор!” - крикнул он. “На дне перрона двое несчастных, стоически переносящих бурю...”


Но остальные не обращали на это внимания. Эгоистично грелись у очага.


“Они сошли с ума, они сошли с ума!” - продолжал аббат. “Они не пытаются войти. Хотя, видит Бог, они промокли насквозь! Это как если бы дождь собирался раздеть их догола. Странные люди... Один полуголый, с копьем и в большом шлеме, увенчанном большим гребнем; можно подумать, что он спустился с фронтона какого-нибудь эллинского храма. Другой одет в черную мантию и квадратную шляпу, как какой-нибудь врач или адвокат. Уверяю вас, что они сумасшедшие!”


Аббат резко открыл дверь. “Входите, господа!” крикнул он.


Человек в мантии приблизился. “Разве это не фермерский дом Кандида, вестфальского джентльмена, ставшего французом по воле месье Вольтера?” - спросил он смущенно. Are you not Abbé Jérôme Coignard? Разве мы уже не видели, как сюда входили мистер Пиквик, Дон Кихот и месье Везетт?”


“В самом деле”, - сказал аббат. “Но входите скорее — вы замерзнете до смерти, а я простудлюсь”.


Жрец быстро ретировался и бегом вернулся к своему товарищу. Он казался напуганным.


“Тогда входите!” - крикнул аббат.


“Войдите!” - взвыл Кандид. - “И закройте дверь!”


“Это просто...” - закричал несчастный человек.


“Что?” - спросил аббат.


“Я Боше”, - признался он.


“Я грек”, - добавил другой.


“Ах!” - растерянно произнес аббат. Он уже собирался закрыть дверь, но потом сказал: “Да простит тебя Бог. Все равно заходи”.


Бедняги не заставили его просить еще раз. Они ворвались в комнату.


“Я Ахилл, сын Фетиды и Пелея”, - представился грек.


“А я доктор Фауст”, - объявил немец.


IV. Почему бушует буря


“Устраивайтесь поудобнее, господа”, - сказал аббат таким дружелюбным тоном, что все почувствовали себя непринужденно.


Кандид мужественно примирился с разорением своей фермы. К нему возвращались спокойствие и хорошее настроение. По его приглашению они перешли в другую комнату; в камине горели сосновые поленья; в амфорах цвели мимозы и пальмы; легкий аромат мирры наполнял воздух; толстые ковры из Смирны и Персии покрывали пол; диваны предлагали путешественникам свою мягкость; на низких столиках, инкрустированных перламутром и золотом, стояли коробочки с нюхательным табаком, сигаретами и наргилами; негр разливал по чашкам превосходный дымящийся мокко.


“Это будет насмешкой над бурей”, - сказал Кандид.


По его знаку высокий парень, одетый в белое, безбородый и морщинистый, как старуха, представил молодых женщин, вид которых был зачаровывающим.


“Это мои служанки”, - объяснил хозяин дома.


Все держали свои размышления при себе, хотя Жером Куаньяр сказал: “Я понимаю, почему вам не скучно”.


Каждая из служанок напала на одного из незнакомцев; вскоре они избавили их от мокрой одежды и помогли надеть красивые шелковые одеяния. Надо было видеть, как грациозен был мсье Куаньяр в маленьком розовом жакете, мистер Пиквик в желтом тюрбане и Дон Кихот в широких зеленых брюках-кюлотах!


“Вот мы и здесь, ” сказал аббат, “ одетые как пачас или мамамуши!”


Они забыли о грозе; попивая горячий кофе, они ели маленькие розовые пирожные, джем, фисташки, жареный миндаль, вишню и засахаренные фиалки.


“Вы заметили, господа, ” сказал аббат, “ что нас семеро: Кандид, Дон Кихот, мистер Пиквик, Ахилл, доктор Фауст, месье Везетт и я?”


“Мы могли бы создать клуб и избрать президента”, - предложил галантный англичанин.


“Семь, ” продолжал аббат, “ как у мудрецов Греции. Но в то время как имена последних были забыты настолько полностью, что никто не мог назвать их за меня, не заглянув в словарь, мне кажется, что наши имена остаются в человеческой памяти; мы немного похожи на украшение каждого народа, и каким бы ни было наше происхождение, мы примирились в вечной области Букв!”


“Мы из разных стран и всех времен”, - восхищенно подтвердил доктор Фауст, до сих пор не сказавший ни слова.


Более сильный удар грома заставил Мудрецов подпрыгнуть. Кандид начал петь:


Идет дождь, пастушка!


Приведите своих белых овец...


“Кажется, я слышал эту песню раньше”, - сказал аббат. “Это было, если я не ошибаюсь, вскоре после 1789 года. Оно было адресовано королеве Марии-Антуанетте, сыгравшей пастушку в Малом Трианоне.”


“И она не обратила внимания на дождь”, - сказала Вайссетт. “Хотя этот шторм еще ужаснее, но мы этого не осознаем”.


“Вы думаете, это более ужасно?” Спросил Кандид.


“Мне так казалось в Европе”, - подтвердила Вайссетт.


“Увидим ли мы когда-нибудь снова, - сказал аббат, - традиционного поэта, написавшего эту песню, Фабра д'Эглантина с весенним именем?" Увидим ли мы гордого Дантона, холодного Робеспьера, свирепого Марата, неподкупного и проклятого Сен-Жюста, которого преследовали мечты о патриотизме, братстве и крови? Увидим ли мы Брансуик, Питта и Кобург? Увидим ли мы Келлерманна, Гоша, Клебера, Нарсо и каштановые локоны молодого Бонапарта?”


“Я почти не интересуюсь политикой”, - сказала Вайссет. “Я знаю только, что великих людей нашего времени зовут Ллойд Джордж, месье Бриан и маршал Гинденбург”.


“Верно!” - согласился Дон Кихот.


Теперь вспышек молний становится так много, что устают глаза; циклон угрожает снести дом, град обрушивается лавиной, ломая ветви; потоки уносят деревья и швыряют их, как тараны, на фермерский дом.


Все чувствуют тревогу.


Теперь шум усиливается, и стены сотрясаются. Кажется, что это освобождение земли, моря и неба исходит от берегов Геллеспонта и Дарданелл.


“Ах!” - внезапно воскликнула Везетта. “Я понимаю причину бури!”


“Ну?” - спрашивает Кандид.


“Вы слышите этот шум?” - спрашивает младший лейтенант.


“Да”, - говорят философы в унисон.


“Этот шум, - заявляет Вайссетт, - это пушечная стрельба!”


Против Войны


“Война — кто бы в это поверил?” - потрясенно сказал Кандид. “Звук пушек приводит меня в ужас. Я не слышал этого со времен великой битвы, которая поссорила короля Франции с королем Пруссии, — битвы, которая положила начало моим катастрофическим приключениям.”


Шум напомнил Дон Кихоту из Лепанто, месье Куаньяру - о худших днях Террора. Везетту пришлось объяснить события, свидетелем которых он был, о которых Кандид и аббат были совершенно не осведомлены и были лишь частично известны мистеру Пиквику и Дон Кихоту, и которых стыдились Ахилл и доктор Фауст. Младший лейтенант рассказал им о крушении Старого Света, о ярости бури, которая разразилась на всем пути от древних портов Китая до молодых берегов Америки, о всех расах, разбежавшихся с четырех сторон горизонта, чтобы убивать друг друга на бедной земле Франции, о кризисе, который был самым трагичным в истории человечества, о жалости, которая была самой печальной в анналах человечества.


Семерых философов охватили изумление и печаль. Наступила ночь, теперь дождь лил не переставая.


“Давайте останемся здесь вместе, ” предложил Кандид, “ если вы сочтете достаточным мое скромное гостеприимство. Давайте останемся здесь на несколько дней, пока солнце снова не подтвердит свою суверенную власть”.


“У нас не будет недостатка в любопытных беседах”, - заметил аббат. “Мы сможем подняться над фактами, в область общих идей”. Он добавил: “Война - это величайшее преступление, которое может совершить суверен, и величайшая глупость, которую может совершить республика”.


“Это долгое страдание, ” подтвердила Вайссетт, “ даже когда это долг, то есть когда мать-земля навязывает нам нашу любовь, чтобы мы защищали ее священные границы, будущее грядущих поколений и ее идеал, унаследованный от ряда прошлых веков”.


“Это кризис безумия нашего бедного человечества”, - сказал доктор Фауст. “Кровавый этап в его поисках счастья”.


Ахилл понятия не имел, что война - такое сложное дело; по его мнению, это была другая охота, возможно, более опасная, но, безусловно, более славная и такая же простая.


Кандид заметил: “Если бы каждый довольствовался обработкой своих сельскохозяйственных угодий ...”


“Было бы необходимо, ” прагматично заметил мистер Пиквик, “ защищать свой урожай от разбойников и пиратов. У меня нет желания сеять для того, чтобы вор убирал урожай с моего поля. Здесь на карту поставлены мои интересы и мое британское достоинство ”.


Дон Кихот заключил: “Достоинство, вы сказали, мой дорогой Пиквик? Долг, заявляет месье Везетт, прапорщик французской пехоты. Лично я говорю честь. Эти три слова имеют одинаковое значение. Ради чести я совершил рыцарские подвиги - и этот высокий идеал не сохранил более ослепительного символа, чем моя атака на ветряные мельницы!”


VI. Казармы и армии


“Преступление, глупость или безумие — я не могу уйти от этого”, - настаивал добрый аббат Куаньяр.


“Я вижу, ” ответила ему Вайссетт, “ что антимилитаризм войдет в моду. После войны он больше не будет элегантно превалировать над своими великими делами. Французы проявляют ложную скромность в отношении его достоинств; они не похожи на греков, которые любят воспевать его славу; Мы с Ахиллом не очень похожи друг на друга. Люди будут отрицать нас, и мы будем отрицать самих себя”.


Дон Кихот серьезно сказал: “Это горькое слово дошло до меня. Когда мимо проходил изувеченный мужчина, какая-то женщина сказала: ‘Вот идет один из наших славных раненых’. ‘Да, мадам", - ответил инвалид с покорной улыбкой. "Сегодня славный раненый, а завтра просто калека". Был ли этот человек прав даже в области морали? Помнится, три столетия назад памфлетисты высмеивали моего друга Сервантеса за то, что у него была только одна рука. Он потерял руку во время нападения на турецкую галеру.”


“Вот почему мы должны отреагировать сейчас, - говорит офицер-философ, - если это правда, что души умерших создают духовную атмосферу мира”.


Рыцарь Ламанчи благородно произнес: “Самое ужасное из всего этого то, что ваше поколение умерло в расцвете своей юности исключительно для того, чтобы обеспечить Европе более справедливые границы. Также необходимо надеяться, что люди извлекут некоторое образование из этой драмы, чтобы такая жестокая война не была совершенно бесполезной в их жизни и в их сознании ”.


В этом, увы, сомневался месье Куаньяр, чье презрение к человечеству равнялось презрению циников, несмотря на милосердие, которое христианство вложило в его сердце. Он заявил со всей откровенностью: “Я не могу понять, какую пользу приносит землетрясение или любой другой катаклизм подобного рода, но, с другой стороны, я вижу разрушения, которые оно вызывает”.


“Какая связь между землетрясением и тем, о чем мы говорим?” - спросил Ахилл.


“Для немногих благородных душ, которых возвышает война, - сказал доктор Фауст, - и чью добродетель она заставляет сиять, для тысяч смиренных и пассивных индивидуумов, которых она пробуждает к сознанию долга и самопожертвования, какой суровый урок насилия, уродства и преступности она преподаст, я говорю, не только будущему, но и прошлому! Станет ли мир лучше после этого испытания? Я не осмеливаюсь отвечать. ”


“Возможно, все-таки благодаря страданиям”, - признал аббат.


“Это не имеет значения!” - яростно сказал Дон Кихот. “Свет нескольких душ прольется средь бела дня. Какое это имеет значение, если они будут сиять в худшем веке? Праведных всегда было мало, как во времена Галилеян, так и в наши — что это доказывает против справедливости?”


“Будем надеяться, ” сказала Вайссет, “ что эта жалость не будет забыта так скоро. Когда в обществе станет модно смеяться над этим или относиться к этому как к глупости, некоторым людям будет необходимо сохранить свою печальную гордость!”


“Я опасаюсь такого поворота ваших мыслей”, - сказал месье Куаньяр. “Патриот быстро становится шовинистом. Вы любите свою родину и жертвы, на которые она идет ; это прекрасно, но вы, безусловно, одобряете войну и терпимо относитесь к казармам; это менее похвально ”.


Таким образом, аббат привел доказательство неопровержимой логики и философской смелости, которые он довел до предела. Но Вайссет обладал достаточно тонким умом, чтобы выдвигать, казалось бы, противоречивые постулаты, чтобы показать, что он не был виновен в каких-либо ошибочных суждениях, будучи одновременно патриотом и врагом войны, и в то же время желая сохранить воинский дух и презирая казармы.”


“Вам нравятся, господин аббат, ” спросил он, “ чума, туберкулез и холера?”


“Боже упаси!” - ответил аббат. “Я помню, что в этом отношении...”


Вайссетт не дала ему продолжить. “Я люблю войну не больше, чем вы”, - сказал он. “Я наблюдаю, что она существует, как и все эти болезни, вот и все. Вы согласитесь со мной, что это так же старо, как человечество, и что это естественно для него в силу его крайней злобности. ”


“Я даже готов согласиться с вами, ” сказал аббат, “ что это продлится столько, сколько продлится человечество, которое всегда будет таким же порочным”. Заглянув в себя и угадав за печалью нашего времени зарю новых дней, он добавил: “Это правда, что, оставаясь злым, человечеству было бы достаточно, чтобы больше не сражаться, быть немного менее глупым ...”


Он не осознавал, что высказал эту мысль вслух, что это была всего лишь медитация; тем не менее, это было услышано и приветствовано одобрительным гулом.


28Вайссетт продолжила: “Я невысокого мнения о врачах, которые часто оказываются шарлатанами и чья наука почти так же неопределенна, как в эпоху докторов Тант-Писа и Диафуаруса. Врачи похожи на вас, месье аббат: они поклоняются богу, в которого не верят.”


“Я не хочу вступать здесь в теологическую дискуссию, - сказал месье Куаньяр, - но знайте, что я безупречен в том, что касается доктрины и веры”.


“Что ж, ” сказала Вайссетт, “ Скептики или легковерные, невежественные они или лживые, и какими бы бессильными они ни были, я считаю их полезными для человечества, пока существует чума и другие бедствия, о которых я упомянула. Точно так же, пока существуют люди - мародеры, нецивилизованные, сторонники порока, грабежа и разбоя, забывающие о данных клятвах и презирающие слабых, пока войны могут вспыхивать, как и другие эпидемии, я останусь сторонником казарм и армий, потому что я не знаю лучшего способа защитить себя. Однако я знаю их недостатки так же хорошо, как и вы.”


Аббат возразил: “Доктор богословия и профессор красноречия, поочередно секретарь доброго джентльмена-гугенота, архиепископа и оперного танцора, иногда актера, лакея, популярного писателя, я перепробовал множество профессий и пережил множество превратностей, но, будучи менее наивным, чем Кандид, я никогда не поступал на службу. Я никогда не был солдатом.”


“У меня есть, ” сказала Вайссетт, “ и я говорю по собственному опыту. Я даже отправился в свой гарнизонный городок с самыми лучшими намерениями, поскольку, будучи социалистом и уже антимилитаристом, я, тем не менее, верил в необходимость вооружения всей нации. Именно вооруженная нация, плохо экипированная и в башмаках, разгромила войска Брауншвейга при Вальми, солдаты которого уже тогда знали тайны гусиного шага. Это была вооруженная нация, которая странным образом одержала победу над Наполеоном в 1813 году; немецкие бюргеры, более привыкшие пить пиво и курить трубки, чем владеть оружием, восстали против профессиональных армий императора, как наши герои Второго года восстали против профессиональных военных короля Пруссии и императора Австрии; одетые в те же небесно-голубые сюртуки, которые они надевали по воскресеньям, чтобы пойти в храм в деревнях Саксонии или в церковь в баварских городах, они были одеты в синие сюртуки, которые они надевали по воскресеньям, чтобы пойти в храм в деревнях Саксонии. одержал победу над солдатами Наполеона.


“Поэтому я верил в непреодолимую силу народа, защищающего свою землю и свою свободу; таковы были для меня уроки наших революционных побед и печальный урок 1813 года. С тех пор чудо на Марне подтвердило эту доктрину. Вот почему я отправился в полк, полный доброй воли; через неделю я уже подумывал о дезертирстве!


“Я месяц не выходил из казармы; эта привилегия запрещена новобранцам, которые не знают, как носить свой плащ, кепи и штык по-военному. Мне было душно, как в тюрьме. Я был взволнован в тот день, когда, получив задание на работу, отправился в город и увидел домохозяек на улицах и мужчин, одетых не только в рабочие халаты и джинсы. В столовой я увидел себя в зеркале: с бритой головой, лицом бандита и выражением приговоренного к смерти. Я больше не был никем, кроме серийного номера 777.


“Сержант отнесся ко мне с презрением, потому что я плохо подмел комнату. Ни души, с кем можно поговорить. Вокруг меня были люди, простые до идиотизма, ставшие еще более глупыми из-за своего затворничества и трудов своего нового существования. Офицеров, так сказать, вообще не было видно. Пока я натирал картофелем полы в коридорах, пока натирал железные лестницы здания мазутом, я не мог понять, что это делается для спасения отечества.


“Нас послали собирать помет за лошадьми и мулами руками, чтобы потренировать нас. Однако конюшни были украшены лопатами и развилками, предоставленными правительством Республики, но к которым нам было запрещено прикасаться, что всегда приводило мой разум в отчаяние. Мой капрал, который ненавидел меня, поручал мне самую тяжелую работу по дому. Жизнь была невыносимой.


“За периодом жестокости последовал период восстания; короче говоря, я решил сбежать из своей компании и уйти без всякой суеты. И я не знаю, какое бессилие реагировать, какая привычка к рабству, какое поглощение моей индивидуальности необъятностью, какая слабость моей воли и моих мыслей помешали мне дезертировать.”


“У вас было мужество”, - сказал аббат.


“Я смирилась с этим”, - сказала Вайссетт. “Это великий секрет, как в казармах в мирное время, так и в армиях во время войны. Я смирился; не пытаясь понять, с тех пор я стал изобретательным в том, чтобы избегать наказаний с помощью тысячи уловок. Чтобы укомплектовать свое оборудование, я украл у своих товарищей щетки, монтажные винты, трусы и галстуки, которые они украли у меня. Я жил в страхе перед ответственностью и ужасе перед своим начальством, поэтому полк, с его фасадом прямоты, честности и глубоко укоренившегося мужества, казался мне школой обмана, воровства и трусости ”.


“Я не верю, - сказал аббат, - что когда-либо слышал, чтобы это пытались сделать с такой жестокостью. Вы опасный друг для армии”.


“Впоследствии, ” продолжила Вайссетт, - я поняла, что эти условия возникли из-за постоянной двусмысленности; я служила в армии в мирное время, а армия, созданная для войны, проявляет свои достоинства только в военное время. Я также осознал величие этого подчинения, этого принятия рабства. Неприятное событие всегда приходит в противовес хорошему удовольствию, продвижению или разрешению, на которое, по мнению каждого, человек имеет право рассчитывать; необходимо принять это. Это школа отречения; я следовал ей. Вскоре, став в свою очередь капралом, я испытал чувство полезности отечеству, следя за чистотой в своей казарме и обучая свой взвод. Отечество живет за счет незаметных усилий всех капралов и бригадиров; без них Мильтиад и Ганнибал не одержали бы никаких побед — а без их побед, чем были бы эллинские или пунические отечества?”


“Афины выжили только благодаря художникам, - сказал аббат Куаньяр, - которые написали ”Антигону“ и построили Пропилеи, в то время как Карфаген был обязан своей славой своим мореплавателям и купцам, которые основали торговые пункты по всему Средиземноморью и даже на побережьях серого океана. Военачальники ничего не сделали для своего народа, за исключением приобретения определенной сомнительной славы и время от времени проливания крови, ведя своих сыновей к триумфу или катастрофе.”


“Вы знаете не хуже меня, ” ответила Вайссетт, “ что именно за щитом на груди солдат художники могут создавать вечные произведения, выходящие из-под их перьев или резцов, а торговцы могут накапливать золото за своими прилавками. Если бы Мильтиад потерпел поражение при Марафоне, Акрополь остался бы холмом, покрытым не мраморными храмами, а тимьяном, розмарином и полевыми цветами, такими как Химетта. Когда Ганнибал потерпел поражение от Сципиона, это означало неминуемый конец богатого города африканских купцов.


“Вот почему я склоняюсь к необходимости строительства казарм, а также, увы, больниц и тюрем, и к обязанности содержать армии. В противном случае в течение столетия наша нация познала бы порабощение, и вскоре язык Расина и Вольтера стал бы предметом восхищения лишь немногих ученых, подобно тому, как забытый язык Гомера и Платона в настоящее время является вашей радостью, месье аббат, и в некоторой степени моей тоже.”


VII. Доктор Фауст признается в своих муках


“Как и все вы, ” заявил доктор Фауст, “ я испытывал огромную любовь к человечеству; это, я полагаю, та черта, в которой мы все похожи друг на друга. Я оставляю вас вообразить синяки, оставленные в моем сердце войной, которая является преступлением против справедливости и прелести мира, и моя печаль усиливается тем фактом, что я в какой-то степени представляю в сфере литературы людей, которые несут ответственность за это преступление ”.


Фауст говорил медленно, погруженный в свои метафизические грезы, и искренне скорбел. Он вызывал жалость у окружавших его философов. Он был одет в длинную черную мантию, поверх которой свисала его седая борода. Он был чопорным, как Дон Кихот, и никто бы не узнал в нем знаменитого любовника Маргариты. Его снедала досада. Один среди своих товарищей, он выглядел как столетний старик, и можно было бы задаться вопросом, действительно ли он бессмертен. Какая разница была между этим стариком, разочаровавшимся во всех своих мечтах, обманутым во всех своих усилиях, и красивым рыцарем, помолодевшим от напитка, которым его угостила ведьма, отправляющимся на завоевание вселенной!


Фауст продолжал: “Я любил людей; вот почему, сбежав от своих книг и науки, которые были бесплодны, я хотел окунуться в жизнь, чтобы достичь плодотворных реальностей. Я искал справедливости; я искал правду!”


“Я не всегда понимал твои действия”, - сказал Дон Кихот. “В твоем необычном существовании так много вещей оставалось для меня неясным. Но моя испанская провинция Ламанча так далека от берегов Рейна! Это расстояние объясняет многие различия между нашими умами. Вы тоже, конечно, не поняли значения моих худших безумств. Во всяком случае, вы были настоящим другом человечества.”


“Каждый из нас любил это по-своему, ” ответил Фауст, “ и в соответствии с нашим собственным темпераментом. В вашем образе больше благородства, щегольства и света; в мистере Пиквике больше реализма, упрямства и хорошего юмора, в аббате Куаньяре больше неподражаемого изящества и христианской щедрости. Я признаюсь, что мои, скрытые северными туманами, остаются темными и неприступными. Мне часто казалось, что истина кроется в беспокойстве ума, измученного метафизикой; Я путал глубину идеи с ее темнотой, и иногда я пытался достичь этой истины во тьме!” Он продолжал: “У нас с аббатом Куаньяром вряд ли одинаковая философия или теология ...”


“Несомненно!” - резко воскликнул аббат Куаньяр. “Но тем не менее поверьте во все мое уважение. Что касается теологии, я заявляю, что у нас нет ничего общего; нас объединяет только наша добрая вера. Ибо я католик, и, в конечном счете, все доводы разума, которые мне так же дороги, как и месье Декарту, внезапно уступили перед верой и догмой; Я склоняюсь перед абсурдным кредо, которое святой Августин на самом деле никогда не провозглашал.29 Вы, месье, такой же еретик, как Лютер, временами атеист, у вас нет ни правил, ни доктрины, ни оплота.


“В своем беспокойстве ты зашел так далеко, что стал искать истину в алхимии, посвятив себя поискам философского камня. Обратите внимание, что все это по своей природе должно интересовать меня, поскольку я когда-то знал полубезумного алхимика, который также не нашел ни философского камня, ни способа изготовления настоящих алмазов, ни истины. Вы читали Парацельса, Базилиуса Валенти и Опус "магокаббалистика и теософия" в те дни, когда в библиотеке Астарака, окруженный рукописями Синезия и Олимпиодора, я переводил книгу Зозина Панополитянина. Но в то время как мое любопытство когда-то интересовалось магией и каббалой для отвлечения ума, твое требовало от них правды. Ты не нашел ее, и именно это побудило тебя заключить договор с дьяволом. Это единственный грех, которого я не совершал.”


“Пакт, который я подписал с Мефистофелем, - сказал доктор Фауст, - доказывает, какую жажду идеала, абсолюта и бесконечности я носил в себе. Когда все средства в моей власти были исчерпаны, сатана предложил мне удовлетворение. О, как я суммировал в себе в тот момент страдания человечества! Я проклял все, что считал пустым: нашу жалкую науку, иллюзии наших грез, богатство, виноградный сок, поцелуи женщин, надежду, веру и терпение.”


“Терпение и смирение - это первые проблески, которые ведут к истине”, - сказала Вайссетт.


“И вот я дошел до того, - сказал Фауст, - что воззвал к Мефистофелю: ”Покажи мне плод, который не опадает, пока не созреет, и деревья, которые снова зеленеют каждый день!“30 Именно тогда мы заключили нашу сделку. Сатане пришлось отвести меня к людям. Мое расширенное сердце познало все радости и все печали. Я спускался во все пропасти, я поднимался на все вершины, я смешивал свое существование с существованием человеческой расы. С другой стороны, если в том путешествии я, наконец, столкнусь с абсолютом, который искал; если я скажу ускользающему моменту: ‘Приостанови свой полет!’ - Демон одержит победу и сможет унести меня.


“Увы, я одержал победу! Увы, я никогда не требовал, чтобы проходящий момент останавливался. Даже в объятиях Маргариты, увы, я понял, что мои радости были неполными: желание сделало меня несчастным, потому что я хотел чувственности; чувственность сделала меня печальным, потому что я сожалел о желании. Я никогда не насыщал свою душу, увы. Я никогда не утолял свою жажду бесконечности, увы. Печальной победой была моя победа над Мефистофелем, жалким триумфом человечества. Но где же источники, которые не могут пересохнуть ...?”


“Они в моем маленьком саду”, - просто сказал Кандид.


Доктор Фауст был поглощен своей медитацией. Философы подражали ему, и каждый из них пересматривал свою жизнь. Но Ахиллесу показалось, что время тянется долго.


Фауст продолжал: “Вы можете представить себе мои страдания перед лицом этой бури. Значит, человечество не считало себя достаточно несчастным? Что за безумие Шабаша, свидетелем которого я был в горах Гарц, что за бред Вальпургиевой ночи, праздника всех ведьм и демонов, по сравнению с развязыванием этой бури?


“Когда-то я с радостью приветствовал войну; тогда я чувствовал, что это было необходимо для продвижения человеческого прогресса; именно тогда разразилась Французская революция. И вместе с Гете я трепетал от надежды накануне Вальми. Я надеялся, что последние ошибки Средневековья, над которыми не восторжествовал Ренессанс, исчезнут в муках; Я предвкушал восход солнца. И Вагнер, чей величественный силуэт вырисовывается рядом с силуэтом Гете, провозглашенным в "Сумерках богов" и в "Парсифаль упадок древних божеств Германии, крах их Валгаллы, поражение Одина, Валькирий, великанов и озиров, мрачных культов Севера перед евангельским светом, поднявшимся из Иудеи, приносят с собой сладость лучших дней...


“Все должно начаться сначала! Это не мой голос, и не голос Гете, Вагнера и Канта разнесся по нашим суровым долинам Тюрингии и унылым, серым, плоским равнинам Померании и Бранденбурга. Это не наша речь звучала с кафедр наших ученых университетов. В ходе вечной борьбы между тьмой и светом все силы тьмы были сосредоточены в задумчивой Германии. Студентов, которые потерялись в тумане своих трубок и своих метафизических концепций; бургеров, которые собрались вместе, чтобы опорожнить бочки с пивом и спеть хором; домохозяек, которые неустанно пекли детей и пирожные, коснулся ветер слабоумия. Мефистофель отомстил мне; он восторжествовал в облике Гегеля и Бисмарка!”


“Но он сражается в обличье императора Вильгельма II”, - сказал Дон Кихот.


“Германии, ” сказал Фауст, “ требуется новая Йена”.


“Несчастье в том, - заметила Вайссет, - что невиновные расплачиваются за виновных”.


“Такова жизнь”, - мягко подтвердил аббат.


“И в моем саду больше нет цитрусовых деревьев или роз”, - добавил Кандид.


VIII. Патриотизм и страх перед жандармом


“Господин аббат, ” спросила Везетта, - как вы объясните, что Франция, Франция Вальми и Вердена, проявила так мало патриотизма в 1870 году?”


“Я не понимаю твоего вопроса, друг мой”, - ответил Жером Куаньяр. “Поражение не доказывает, что побежденные были менее пылкими в своем патриотизме, чем победители”.


“Это то, с чем я не стану с вами спорить”, - ответил молодой философ. “Это завело бы нас слишком далеко. Напротив, я считаю, что победа принадлежит не той стороне, которая способна страдать еще четверть часа, как однажды сказал японский генерал, а той, которая желала этого с самой непреклонной волей и самым упрямым патриотизмом. Но давайте пройдем дальше. Я имел в виду, что в 1870 году великолепное поколение мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока лет оплакивало несчастья Франции, не берясь за оружие.”


“Воинская повинность существовала только в Пруссии”, - сказал аббат. “Во Франции у нас была только профессиональная армия”.


“Но как получилось, - настаивала Вайссет, - что наша интеллигенция и наши крестьяне, которые бросились на защиту отечества в 1914 году, позволили ампутировать его сорок четыре года назад, не задействовав себя до последнего человека?” Я не говорю это о себе, который не родился, или о вас, который был мертв более века, но у патриотизма бывают странные приступы.”


“Несомненно, ” сказал аббат, “ мои потомки и ваши предки почувствовали тщетность всякого сопротивления. Они бы только добавляли могилы к могилам. Их борьба и смерть были бы напрасными.”


“Никогда не бывает напрасно сражаться и умереть за справедливость!” - провозгласил Дон Кихот, услышавший последние слова.


“Да, но что такое справедливость?” - спросил аббат, чей скептицизм был всеобщим и жизнерадостным. “Вы очень хорошо знаете, что она варьируется от одной стороны Пиренеев до другой. Были ли цели Франции и правосудия идентичны в 1870 году?”


Вайссет вмешался и, как всегда, говорил от всего сердца и по совести. “Я бы разделил ваши общие сомнения до войны, ” сказал он, “ но за время этого долгого рабства я научился кое в чем быть уверенным. Я согласен с вами, что правосудие ненадежно и неспокойно, но человек должен отдаться ему полностью, когда верит, что открыл его для себя. В любом случае — я вернусь к теме - наши родители не потерялись в той неразберихе. Отечество было на грани гибели; им всем следовало записаться; долг прост.”


“Их жертва не пошла бы на пользу Франции”, - ответил аббат Жером Куаньяр. “Было предпочтительнее подождать”. Глядя на Вайссетта поверх очков, он добавил: “Они приберегли это доказательство и эту славу для вашего поколения”.


“Конечно”, - пробормотала Вайссетт. “Всегда легче, что бы ни говорили люди, пожертвовать своим сыном, а не собой”. Он добавил: “Конечно, я не говорю о матерях и любовницах, которые также, во всех отношениях, приносятся в жертву. Я говорю о мужчинах. Авраам и Агамемнон не поднимали особого шума по этому поводу. Мы преподаем нашим отцам грубый урок патриотизма ”.


Аббат Куаньяр, возможно, превзойдя собственные мысли, но обрадованный остротой, заявил: “Несомненно, патриотизм, как и честность, - это всего лишь страх перед жандармом”.


“Что вы имеете в виду?” Спросила Вайссетт.


“Позвольте мне изложить вам свою теорию, - сказал аббат. Он удобно устроился в своем плетеном кресле, выпил лимонад с сахаром и заявил в качестве отступления: “Я предпочитаю скромное белое вино из виноградных лоз Лорда”, - и продолжил:


“Хотя закон и его аппарат, в силу своего беззакония, являются одним из позоров общества, хотя законы и магистраты одинаково ужасны, это потому, что закон создан человеком, и только наивный Жан-Жак и мечтатели его вида когда-либо сомневались в крайности человеческого зла. Однако я считаю эти законы необходимыми, какими бы неубедительными они ни были, и этих судей тоже, какими бы прогнившими; без них краж, преступлений и изнасилований было бы слишком много, учитывая злобность человеческой природы. Без страха перед жандармом в мире не было бы никого, кроме негодяев.


“Теперь патриотами становится тот же самый страх перед полицией. Закон 1870 года не устанавливал всеобщей воинской повинности; основная масса граждан не была задействована. В 1914 году граждане подчинились мобилизации под страхом ареста как дезертиры. Но те, кому перевалило за сорок шесть лет и кто, тем не менее, мог уехать, не ушли, и, тем не менее, считались хорошими французами.


“Я приведу вам пример. Я знаю серьезного человека, который избрал своей профессией — как и вы, Вайссетт, — преподавание философии. Вы согласитесь со мной, что его присутствие внутри страны не является обязательным для существования нации. У него нет сына; война не отразилась ни на его состоянии, ни на его личности, ни на его детях. Ему сорок семь лет, и он силен, как турок. Немногие мужчины в окопах такие же крепкие, как он. Он довольствуется тем, что читает патриотические диссертации своим дочерям, а осенью отправляется на охоту за кроликами, которая требует физических усилий больше, чем охота на пруссаков. Еще год, и ему пришлось бы уйти. Он не ушел; Пандора31 его к этому не обязывает!


“Вот почему я сказал тебе, мой друг, что террор агентов полиции - это начало мудрости и любви к нации. Случай моего профессора - это случай тысяч граждан его возраста, столь же способных носить оружие, которые не брались за это. Это касается многих молодых людей, освобожденных от ответственности по счастливой случайности, несомненно, не очень солидных, но, тем не менее, таких же солидных, как большинство наших солдат, и которые тратят свою активность не на поступление в армию и сражения, а на работу, которая особенно изнуряет: зарабатывание денег, замещение тех, кто сражается, разыгрывание комедий, произнесение речей и утренних представлений в честь писателей, раненых или убитых врагом.”


“Вы суровы к этому сброду, господин аббат, - сказала Вассетта, - но я признаю, что мы очень часто говорили то же самое во время наших мечтаний в окопах; и я бы испытала чувство бунта, если бы война не научила нас принимать все со смирением и верить не больше, чем вы, в справедливость вещей этого мира. Есть люди, которые предлагают себя в качестве жертв и погибают; есть другие, которые остаются на складах или избегают всех медицинских осмотров; это фатально, так же как неизбежно, что есть бедные и богатые, больные и здоровые люди, гении и слабоумные — что одинаково несправедливо ”.


Мастер Жака Турнеброша, доброжелательный и утонченный, освобожденный от ошибок своего века и многих веков, которые предшествовали и последуют за его собственным, продолжал в этих терминах:


“Я не сомневаюсь, что мужчины, следующие своим природным инстинктам, получают огромное удовольствие от того, что они солдаты. Их порождает склонность к мародерству, убийствам и ложной славе, а также к жестокости, которая является прерогативой казарм; Однажды я определил человека как животное с мушкетом. Но если ему нравится быть солдатом, то это для того, чтобы участвовать в параде в мирное время. Метье не согласен с ним в военное время; это определенно слишком опасно! Лично я не могу критиковать тех, кто не тронут горячим патриотизмом и не присоединяется к армии. Мой ужас перед оружием таков, что я бы сделал то же самое ”.


“Критикуйте их, господин аббат!” - воскликнула Везетта. “Критикуйте их! Если бы все рассуждали так, как вы, для Франции все было бы кончено, что стало бы непоправимой катастрофой для человечества. Я хочу покончить с вашими парадоксами. Некоторые молодые люди, действительно, избежали всенародной воинской повинности, но что значит их позор по сравнению с поколением, которое полностью пожертвовало собой? Некоторые мужчины, крепкие, несмотря на то, что им под пятьдесят, остались дома, но что это за слабость перед преданностью стариков, которые ушли по собственной воле и отдали все, включая свои жизни? Наряду с первыми и вторыми, моложе своего возраста, есть те, кто выдерживает свои годы; потребовалась бы нам эта дряхлая армия валетудинариев? На самом деле их место было не на линии огня, и именно поэтому у них хватило мудрости не идти туда.


“Вы заклеймили несколько отдельных случаев, месье аббат, которые действительно позорны, но вы не можете обобщать их без несправедливости. Закон, предписывающий кровавые жертвоприношения тридцати классам, всего лишь соблюдал волю этих классов и всей нации. Мы сами выковали это рабство, в нашей решимости защищать нашу землю. Жандарм только обеспечил исполнение нашего свободного решения. Когда пришел агрессор, мы встали ”.


Задумчиво помолчав несколько мгновений, Вайссет продолжила:


“Несомненно, я лучше, чем кто-либо другой, знаю, в чем заключались наши страдания и печаль тех агнцев, которых вели на заклание. Видите ли, я использую евангельскую фигуру речи. Форма, которую я ношу, когда-то голубая, а теперь желтая, напоминает мне о скуке в окопах, о прошедших мрачных днях, о дожде, муках и поте накануне атаки ... Я помню все это. Но я также помню непреодолимый прилив волн, бегущих навстречу смерти. Это было так прекрасно, что я заплакал, командуя такими людьми. Не обязательно быть настоящим солдатом, чтобы не сохранить память о штурме. Позор любому, кто это отрицает. Я не знаю, какое чудо или движение преобразило нас; мы несли в своих душах Христа, бегущего к Голгофе. О, я не знаю, был ли нами движимый патриотизм или страх перед жандармом, но я знаю, что, оглохшие и слепые в разразившейся буре, в то время как небеса взрывались над нашими головами, а земля разрывалась на части у нас под ногами, мы испытали ужас священного трепета!”


IX. “Война божественна”, - провозглашает Ахилл


“Наконец-то я услышал слова, которых ждал”, - сказал Ахилл. “Я потерялся в твоих рассуждениях, таких же тонких, как у Одиссея. Война божественна по своей сути, как справедливость и религия!”


“Грек, безусловно, достоин отстаивать этот тезис”, - заявляет аббат. “В нем всегда было что-то от хвастливого солдата, так хорошо описанного Плавтом. Если он и не осмеливается кусаться, то, по крайней мере, способен лаять.”


“Мое имя осталось олицетворением храбрости на всех языках”, - продолжал герой древнего поэта. “Знаете, когда я был ребенком, кентавр кормил меня костным мозгом львов. Осмелитесь ли вы сравнить меня с Улиссом, вся храбрость которого заключалась в его советах и речах, или с Аяксом, сыном Теламона, который успокаивал своих фурий, убивая овец, которых он принимал за воинов?”


“Это как раз то, что может случиться!” - заметил Дон Кихот, не настаивая.


“Осмелишься ли ты сравнить меня с тем несчастным Агамемноном или с тем другим Аяксом, сыном Оилея, гордейшего из греков, который, восстав против судьбы, напрасно угрожал небесам? Бессмертным остаюсь только я, любимый герой Гомера. Я - символ доблести в битвах и сама душа сражений. Жозеф де Местр прославлял войну, объявляя ее искуплением и своего рода очищением человечества. Он был неправ; ее следовало прославлять, провозглашая величием и красотой мира. Это добродетель, а не наказание. Война научила людей всему; она сделала их грубые умы утонченными; это мать семьи, города, правительства и искусства; это дочь религии и справедливости!”


“Бедняга еще более безумен, чем ты когда-либо был”, - прошептал мистер Пиквик Дон Кихоту.


Ахилл продолжил: “Начнем с того, что люди сражались, защищая свой очаг и алтарь своих домашних богов, и первый эпос родился из битвы; можете ли вы после этого отрицать, что происхождение войны божественное и что даже поэзия имеет свой источник в этом? Война - это горнило, в котором очищаются нации, кровавый источник Молодости, в котором они омолаживаются, пробный камень, который подвергает нации испытаниям. Посредством войны уничтожаются больные и слабые народы. Посредством войны доминируют самые достойные и могущественные государства. Что бы ни означали ваши парадоксы и софизмы, из которых я не понимаю ни слова, признайте, что право силы является самым древним, самым прочным и долговечным.


“Можно было подумать, что мы слушали Гегеля, Фихте или генерала фон Бернхарди!” - встревоженно воскликнул Фауст.32


Но Ахилла, выпущенного на волю, уже нельзя было остановить. Он продолжал: “Война присутствовала при зарождении мира, начиная с убийства Авеля Каином. И даже до этого разве не было борьбы Титанов и Богов? Древние считали, что одной богини достаточно, чтобы воплотить мудрость, Минервы, и другой, чтобы воплотить любовь, Венеры, но им требовались два божества, будь то греческое или латинское, чтобы воплотить войну: Арес и Паллада, Беллона и Марс.”


Кандид прервал. “Так вот как вы смотрите на войну, - сказал он, - когда я вижу в ней не что иное, как грабеж, воровство, убийства и разбойничий разбой — и, в сумме, преступление и безумие?" Откуда берется это различие?”


“Разве это не вытекает, - ответил ему аббат Куаньяр, - из того факта, что вы воевали, как это делала Везетта, тогда как Ахилл, несмотря на свою известность, никогда этого не делал?" Нет более великого стратега и более доблестного воина, чем тот, кто безмятежно отдыхает в своем кресле, в халате, обутый в ковровые тапочки, ‘где весна и цветут цветы’”


“Я не воевал?” - недоуменно переспросил сын Фетиды и Пелея.


“Или очень мало, согласись, Ахилл легконогий”, - сказал аббат. “Если я могу верить Гомеру в его Илиаде и моему дорогому Статию в его Ахиллеиде, ваша роль в начале Троянской войны заключалась в первую очередь в том, чтобы, переодевшись женщиной по имени Пирра, развлекаться при дворе Ликомеда с царскими дочерьми; вы были спрятаны на острове Скирос! Хитроумный Улисс смог обнаружить тебя среди этого хора нимф, только переодевшись торговцем драгоценностями и оружием; они восхищались драгоценностями, в то время как ты, произнеся речь с кипящей кровью, схватил копье и меч.”


“Именно тогда, ” сказал пристыженный Ахилл, “ враг познал мой гнев. “Спросите мертвых троянцев, опустошенные поля, дымящиеся города...”


“Ваш успех был очень кратким”, - неумолимо продолжал аббат. “Потому что тиран Агамемнон похитил пленника, ты удалился в свою палатку и в течение десяти лет соглашался сохранять спокойствие, пока осада разворачивалась со своими взлетами и падениями. Признайте, что это странный метод ведения кампании!”


Ахилл, удрученный, ничего не сказал.


“Что отличает тебя, Ахилл, ” наивно сказал Кандид, “ от Цезаря, Наполеона и других великих полководцев, так это то, что они прославлены своими подвигами, в то время как ты известен только по поэме Гомера”.


“Вы очень легкомысленно относитесь к моей легендарной отваге”, - ответил победитель Гектора.


Кандид невозмутимо продолжал: “Цезарь, чьи легионы следовали за крепким конем, завоевал Галлию и подчинил Империю. Его владениями был весь мир. Он погиб накануне осуществления грандиозной мечты, которая могла быть задумана только таким поэтом и ритором, как он: выступить против парфян, чтобы завоевать Восток, затем, направившись на север, победить даков, свевов и германцев, пораженных, увидев, что он прибывает со стороны рассвета, таким образом, вернуться в свою провинцию Галлию, завершить свою карьеру там, где он ее начал. Что касается Наполеона, то от Арколе до Пирамид и от Аустерлица до Москвы Европа и Африка видели, как его легендарный сюртук прошел в облаке славы.


“Нужно ли говорить о других воинах, о победах которых нам сообщила история? И в довершение этих кровавых сражений вы видите сержанта Вайссетта, неизвестного литературе, скромного героя среди миллионов других, чьи имена не сохранились, который был одним из безвестных солдат на Марне, Изере и Вердене и погиб на Сомме в 1916 году, в ходе самой беспощадной из всех войн, опустошавших мир.


“Цезарь, Наполеон, Везетта, искатели славы, завоеватели или защитники священной земли, которая была вашим отечеством, ваши подвиги прослежены бороздами на полях истории! Ты ничего не сделал, Ахилл, и научные летописи о тебе не знают. Твои подвиги - из разряда безумств Дон Кихота. Вы существуете не сами по себе, а только через Илиаду.”


Кипящий Ахиллес не взорвался от ярости, потому что не был до конца уверен, льстит ему Кандид или насмехается над ним; этим он доказал, что действительно принадлежал к расе хвастунов и профессионалов боя, эффектных внешне, но ограниченных в словах и осмотрительных в действиях.


Ученик Мартина продолжал: “Более того, нет ничего скучнее Гомера. Я помню теорию на этот счет, высказанную однажды в Венеции сеньором Пококуранте: для него, как для любого искреннего человека, стихотворение не представляло интереса. ‘Постоянное повторение сражений, которые все похожи друг на друга, - холодно заявил венецианский сенатор, - боги, которые всегда действуют, но никогда не делают ничего решающего; Елена, которая является предметом войны, но едва ли является актрисой в драме; Троя, которая осаждена, но не может быть взята, — все это вызывает у меня смертельную скуку."Сначала я был шокирован такой дерзостью; затем, поумнев, пока чистил баклажаны, я сказал себе, что Пококуранте был прав. Вот почему, Ахилл, рассказ о твоих воображаемых подвигах сохранился в наших книгах только по традиции. Кто же тогда еще обладает смелостью отстаивать свое мнение, как не я?”


Аббат Куаньяр смеялся, как гомеровский герой, и весь его пышный живот танцевал. “Я согласен с вами, ” сказал он, “ хотя гений этого старого автора вечен, его произведения неумелы и усыпляющи и помещаются только рядом с Софоклом или Горацием, благоухая редчайшим ароматом древности, по привычке. Точно так же, как в отношении современников Декарт и Боссюэ поставлены рядом с Фенелоном и Расином - но кто их читает?”


“Никто, ” ответила Вайссетт, - если только они не входят в программу экзаменов или получения степени”. Я понимаю, что те авторы, чье влияние было значительным, изучаются, если преподавать теологию, как аббат Куаньяр, или философию, как я, но что они делают в городе Литераторов? Мой дорогой хозяин, месье Лансон,33 года, несмотря на свою независимость и ясный ум, оставил их там только потому, что месье Лаарп нашел их там. Пришло время изгнать оттуда тех, у кого нет другой заботы, кроме как культивировать искусство, как Кандид возделывает свой сад, — это было последней заботой Кальвина или Паскаля! Но мы уходим от войны, провозглашенной Ахиллесом божественной.”


“Я больше не настаиваю, ” мужественно сказал грек, - поскольку вижу, что я одинок в своем мнении”.


“Тогда все в порядке”, - заключил аббат, беря из табакерки щепотку тонкого табака, надушенного розовой водой, которую затем протянул Кандиду. “Я расскажу вам кое-что, что я помню, что когда-то ярко поразило меня. Дело в странном признании, сделанном мне капитаном, который участвовал в войне за престолонаследие и восемнадцать лет служил королю под командованием месье маршала де Виллара. Признаюсь, была поздняя ночь, и множество пустых бутылок оправдывало его красноречие, одновременно извиняя его откровенность, наряду с густым дымом от трубки и присутствием его любовницы, на которой из-за жары была только сорочка, которая, по правде говоря, была короткой и прозрачной.


“Господин аббат, - доверительно сообщил мне этот капитан, - война состоит исключительно из кражи кур и свиней у крепостных. У солдат в походе нет другого занятия, кроме этого".34


“Эта уверенность, ” продолжал месье Куаньяр, “ не преминула дать мне пищу для размышлений. Но дай мне еще этого восточного табака, Кандид, сын мой; у наших величайших епископов никогда не было подобного. Он достоин носа философа или даже богослова ”.


“Это потому, что его листья, объект моего усердного ухода, росли в дальнем конце моей фермы, - ответил Кандид, - рядом с ручьем, окруженным высокими растениями с благоприятной влажностью. Что с ними будет, увы, господин аббат? О, теперь, впервые за пятьсот лет, я сожалею о своем пребывании в этом регионе. Наши споры и злодеяния шторма заставляют меня задуматься. Я вспоминаю страну Дорадо, где не было ни Дворца правосудия, ни парламента, и где единственными солдатами были двадцать красивых молодых женщин! Уверяю вас, это не очень похоже ни на Вестфалию, ни на Францию, ни даже на этот счастливый уголок Востока, страну созерцания, грез и молитв, где я смог обрести покой и обустроить свой огород, который сейчас уничтожает буря ”.


X. В котором идет Соревнование в Эрудиции


“Армии, ” ответил Жером Куаньяр, “ к которым я испытываю такую сильную ненависть, очевидно, не так дружелюбны, как батальон дев, о котором вы упоминаете. К сожалению, если вы сохраняете армии из-за войн, которых вы боитесь, то именно существование этих армий делает возможными новые конфликты!”


Он продолжил: “Я ненавижу войну и ее аппарат не только за ее свирепость и траурный кортеж, но и за невежество вооруженных людей, их глупость, их ненависть к независимости и их рутину”.


Ахилл, кипящий Ахилл, хотел выразить последний протест, но почувствовал, что никто его не поддержит — даже Дон Кихот, — поэтому промолчал.


“Это правда, что они мало что знают”, - признал Вайссетт. “В начале этой войны они ничего не знали о применении тяжелых орудий и траншей. А что касается немецких рейтеров, эсминцев ”Лувен" и "Реймс", давайте не будем настаивать на их злобе и презрении к искусству и литературе."


Вмешался доктор Фауст. “Сто пятьдесят лет назад, - сказал он, - я торжественно провозгласил в ”Келлере“ Ауэрбаха: ”Немец - хищное животное, которое спит, когда не охотится и не ест, как зверь""35


Когда это осуждение было произнесено, друг Гете замолчал.


“Дело в том, ” заявил Кандид, “ что у меня не сохранилось хороших воспоминаний о моем пребывании в прусских армиях. Начнем с того, что однажды я получил четыре тысячи ударов плетью - наказание, причина которого мне неизвестна, но память о котором я до сих пор храню от затылка до ягодиц, и я больше не верю глупостям доктора Панглосса, который был бы обязан подтвердить, что причина была достаточной и что все было к лучшему. Что касается сражения, которое произошло между нашей армией и армией короля Франции, я едва могу вспомнить его, поскольку скрывал все его время.”


“Мой дорогой Гораций признался, что вел себя точно так же в битве при Филиппах, где он командовал легионом”, - сказал аббат. “Военная храбрость не является прерогативой философов-эпикурейцев”.


“Все, что я знаю, - продолжал Кандид, - это то, что были сожжены деревни и все были вырезаны, в то время как в лагере каждого из принцев пели ”Te Deum“. И все же, никто из солдат не знал причины сражения. Едва ли остался хоть один из них, кто не был ранен хотя бы слегка. А мадемуазель Кунегонда, которая позже стала моей женой, была изнасилована великим болгарином, которому я никогда не прощу такого попрания, если можно так выразиться, моих прав. И пока она сопротивлялась, не зная, что таков обычай войны, он ударил ее ножом в живот и оставил умирать; и барон Тандер-тен-Тронкх, величайший из баронов Германии, был убит, а его жена баронесса разрублена на куски; и замок моей юности, свидетель моих первых любовных похождений, которые заключались в том, что я подобрал за ширмой носовой платок мадемуазель Кунегонды, замок, который был самым красивым и приятным из замков Вестфалии и мира, был настолько полностью разрушен, что от него не осталось ни камня, ни дерева в парке, ни утки на птичьем дворе. Судите по этому, что я думаю о войне и солдатах!”


“Я процитирую вам, - сказал аббат Куаньяр, - отрывок из вашего друга месье де Вольтера, который пришел к такому же выводу, как и вы. Он написал это в своем первом философском письме об англичанах, и это говорит квакер: ‘Мы никогда не воюем, - сказал квакер. Дело не в том, что мы боимся смерти ... Но это потому, что мы не волки, не тигры и не собаки, а люди и христиане. Наш Бог, который повелел нам любить наших врагов и страдать безропотно, несомненно, не хочет, чтобы мы выходили в море, чтобы убивать наших братьев, потому что убийцы, одетые в красное, в шляпах высотой в два фута, привлекают граждан шумом, который отдается в растянутой ослиной шкуре; и когда после выигранных сражений весь Лондон озаряется иллюминацией, небо пылает ракетами, а воздух оглашается шумом гимнов, колоколов, органов и пушек, мы молча скорбим об убийствах, вызывающих всеобщий восторг. ...!”"


Аббат Куаньяр в своем нежном и справедливом сердце подумал, что разделяет мнение этого еретика-квакера, и закончил словами: “Иисус сказал: Diligite inimicos vestros”.36


“Мне кажется, ” сказал один голос, - что кто-то только что прямым намеком обвинил позицию Соединенного Королевства и правительство Его Британского Величества в этой войне”. Это был мистер Пиквик, который только что поднялся на ноги.


Но аббат не потрудился доказать ему, что ничего подобного не было, поскольку это письмо было почти на два столетия раньше вмешательства Великобритании в конфликт 1914 года.


После паузы аббат объявил: “Я завершу и обобщу глубину моей мысли. Он кашлянул, протер стекла очков и продолжил:


“Я повторю вам то, что я однажды сказал моему ученику Жаку Турнеброшу, который изложил в двух скромных томах мои скромные инструкции — или, скорее, мои мнения: ‘Я не буду скрывать это от тебя, сын мой, ’ сказал я ему, - что военная служба представляется мне самой страшной чумой цивилизованных наций. Замечательно, что война и охота, одна мысль о которых должна наполнять нас стыдом и раскаянием при воспоминании о низменных потребностях нашей природы и закоренелой порочности, могут, напротив, вызывать у людей гордость, что христианские народы продолжают чтить ремесло мясников и палачей, когда оно передается семьями, и что, наконец, у самых вежливых народов прославленность граждан измеряется количеством убийств и резни, которые они, так сказать, несут в своих венах ...” 37


Кандид прервал его. Память была его главным качеством, как и у всех серьезных умов.


“Вы цитируете, месье. Я, в свою очередь, процитирую философа Мартина по тому же вопросу о службе и военном благородстве. Я запомнил его речь слово в слово, как Турнеброш запомнил вашу. ‘Повсюду, ’ сказал он мне, - сильные относятся к слабым как к стаду, чью шерсть и мясо продают. Миллион организованных убийц, перебегающих из одного конца Европы в другой, дисциплинированно совершают убийства и разбой, чтобы заработать себе на хлеб насущный, потому что у них нет более честного способа".38


“Более того, ” продолжил Кандид, “ вы так сильно напоминаете мне моего дорогого философа Мартина, что я мог бы поверить, что вы были одним и тем же человеком, если бы я не знал, что ваши существования совершенно различны, и если бы я не видел каждый день миртовый куст, под которым покоится его тело. Что меня, однако, поражает, так это то, что наши выводы идентичны и точно так же противоречат оптимизму доктора Панглоса, который почти заставил меня поверить, несмотря на мой позор, что все всегда к лучшему. Поэтому правильно будет сказать, что крайности соединяются, поскольку Мартин был ересиархом, в чем-то социнианцем и в значительной степени манихеем, в то время как вы, месье аббат, превосходный католик, священник, чья ортодоксальность безупречна, и кто осуждает все ереси, ереси Лелио Социна39 и Мани вместе с янсенистами или этими опасными гугенотами ”.


“Теперь мы в сердце теологии!” - восторженно провозгласил аббат. “Но это опасная территория; давайте придерживаться войны и мира”.


“Оставим это, - сказал Дон Кихот, - потому что я тоже всегда был чем-то вроде теолога, знал латынь, как обладатель степени бакалавра, и произносил речи, как выпускник — настолько, что Санчо Панса часто говорил мне, что я похож на церковника, как одно яйцо похоже на другое, и что я больше подхожу на роль проповедника, чем странствующего рыцаря. Однажды, в ходе моих приключений, я произнес перед избранным собранием великолепную речь о Буквах и гербах. Цедент армии тоги,40 сказал Цицерон. Я восстал против этой глупой максимы; я утверждал превосходство оружия, единственно потому, что оно служит поддержанию мира. Таким образом, я был пацифистом во времена своего безумия. Представьте, кто я сейчас! И, цитируя в свою очередь, я процитирую вам фрагмент своей речи. ‘Цель писем - поощрять соблюдение хороших законов. Эта цель, несомненно, велика и великодушна и достойна похвалы, но не в такой степени, как цель Оружия, целью которого является мир, то есть величайшее благо, которого люди могут желать в этой жизни. Величайший мастер земли и Небес сообщил своим любимым ученикам, что лучшим приветствием было сказать, когда они входили в чей-то дом: да пребудет с вами мир. И во многих других случаях он говорил им: Я дарю вам свой покой, я оставляю вам свой покой, пусть мой покой останется с вами, как самый драгоценный дар, который может дать и оставить такая рука. Итак, мир - это настоящий конец войны, а война - это то же самое, что оружие".41 Вы видите, месье аббат, что я тоже теолог-пацифист”.


И аббат, в заключение, пробормотали стих из Экклезиаста: ”Совершенство есть разумность в военном оружии".42


Однако ночь приближалась, и они уже предвкушали рассвет. Бессмертным сон не нужен. Буря начинала утихать.


“Необходимо будет возобновить наше путешествие”, - сказал мистер Пиквик Дон Кихоту.


Почему бы тебе не остаться здесь? - гостеприимно предложил Кандид. “Путешествия хороши только для молодежи. Для нас это не более чем тщеславие.


“Разве вы не знаете, господин Кандид, - спросил аббат, - письмо, в котором философ Сенека объясняет Луцилию, что путешествия никогда не излечивали от болезни, которую человек носит в своем сердце?” И разве вы не знаете этот отрывок из "Подражания":43 "Что вы можете увидеть в другом месте, чего вы не можете видеть там, где находитесь? Перед вами небеса, земля и стихии; разве все вещи в мире не состоят из них?”


“Нам не нужно колебаться, ” сказала Вайссет, “ в использовании эрудиции и цитат. Цитата очень приятна, поскольку часто находишь готовые подделанные для выражения своей мысли формулы, более искусные, чем те, которые можно было бы изобрести наугад в ходе беседы. Кроме того, цитируемый авторитет подтверждает правдивость этого замечания. Вот почему, присоединяясь к моим мольбам Кандида и аббата, и чтобы не отставать в знаниях, я, в свою очередь, передам вам, мистер Пиквик, несколько слов из Паскаля. Представьте себе одинокого человека, бродящего среди беседок Порт-Ройяла и дающего такой совет пылкому поэту Расину: "Все несчастья людей, - писал он в своих Записках, - происходят только от одной вещи, а именно от невозможности оставаться в покое в комнате ”.


XI. Философы объявляют о Новом порядке


Тем временем буря, казалось, утихала, и интенсивность дождя над садом уменьшалась; в самом эпицентре потопа было предчувствие возвращения солнца.


В комнату, где сидели философы, вошли две молодые женщины. Они приехали из Константинополя и несли различные газеты. Буря бушевала уже несколько лет, но Бессмертные не осознавали времени и не подозревали об этом.


Кандид попросил у посыльных несколько объяснений. Они были грубы и не очень услужливы. Их наняли для доставки почты из-за нехватки людей, которые все были реквизированы для борьбы со штормом. По этой причине все гаремы Турции были заполнены темнокожими арабками и белыми черкешенками.


“По малейшим деталям заметно, - заявил аббат, - что благодать и красота мира погибли в муках”.


Они начали листать бумаги.


“Они глупые, ” заверила их Вайссетт, “ но люди все равно их читают. Стиль и интеллект бедолаг, практикующих профессию журналиста, ничего не выигрывают от соприкосновения с такими великими событиями”.


Философы, переходя от дедукции к дедукции, поняли, что буря утихает, потому что в мире не осталось ни одного уголка, который можно было бы опустошить.


Рожденный на Балканах, на берегах голубого Дуная, облюбованного танцорами вальса, спускающийся под напором ветра на дикие равнины Германии, ураган обрушился на всю Европу, подбираясь все ближе и ближе к Франции, ее несчастным фруктовым садам Артуа и Пикардии, ее виноградникам Шампенуа, полям Фландрии, лесам Аргонны, всем ее землям классического вторжения, а затем к Англии, ее серым дымным городам, пышной сельской местности и заблудшим пароходам...


“Прекрасные британские побережья, которые любили Диккенс и Дэвид Копперфильд, “ сказал меланхоличный мистер Пиквик, - подверглись бомбардировке”.


Буря опустошила плодородную Бельгию, повалила кипарисы на итальянских озерах, опустошила Балканы, опустошила все владения Повелителя Правоверных и затерялась в бескрайних российских степях. Он пронесся над Африкой, залитой кровью с севера на юг, над коралловыми островами океанских архипелагов и цветущими вишневыми садами Японии. Он потряс стены старого Китая и его дворцы с фиолетовыми фарфоровыми крышами, поразив мандаринов-мудрецов, возмущенных его яростью. Наконец, за океанами он обрушился на Америку, прибежище мира, убежище свободы, страну справедливости, и его волны захлестнули республики Нового Света, разбившись о Скалистые горы и Анды.


“В сказочных современных виллах Австралии есть матери, оплакивающие своих сыновей”, - сказал аббат Куаньяр. “Они поднимают свои глаза к небесам, на которых звезды, сияющие в этих широтах, совсем не те, на которые созерцают их дети, умирая в наших краях. Влюбленные оплакивают своих супругов или женихов на всем пути к сицилийским горам и долинам, о которых пел Феокрит ...”


“В Багдаде, - прочитал Кандид, - столице халифов, Багдаде дворцов, украшенных мраморными конюшнями, чьи минареты выступают из пальмовых сводов, английский военный пост был установлен у подножия мавзолея султанши Зобейде, любимицы Гаруна аль-Рашида...”


“Вы критикуете этих отважных Томми?” спросил мистер Пиквик.


“Конечно, нет”, - ответил Кандид. “Я даже рад видеть, что они разбили там лагерь. Но Багдад, и, как следствие, я страдаю, отныне будет вызывать у нас память о битвах и героических подвигах, тогда как ему следовало бы быть столицей этой ленивой и благоухающей Аравии, по которой ходят караваны верблюдов, омываемые Тигром, обремененные лодочниками, поющими в своих округлых, похожих на тыквы лодках. Халифы из ”Тысячи и одной ночи" принимали послов во дворце невероятного великолепия; двадцать две тысячи ковров скрывали его напольные плитки, двадцать восемь тысяч гобеленов скрывали его стены; искусственные птицы с хитроумными механизмами волновались и пели в вольерах, и было слышно, как рычали львы, набрасываясь на своих стражей..."


“На самом деле я сожалею, что этих прекрасных вещей больше не видно”, - заявил мистер Пиквик. Грациозно заложив одну руку под фалды своего синего сюртука, румяный и полный любезности, улыбающийся за большими очками, с надутым от достоинства животом, увешанным красивыми золотыми цепями, в саржевых брюках, облегающих яркие гетры, он говорил, как в золотые дни Пиквикского клуба.


“В сопровождении четырех учеников — или, скорее, четырех хороших друзей — в один прекрасный день 1831 года я отправился покорять мир, подобно Дон Кихоту в 1605 году. Завоевание настолько мирное, насколько это возможно: просто нужно все увидеть и прокомментировать. Я почти не покидал окрестностей Лондона, но это позволило мне составить представление о мире.


“Позже, поселившись в комфортабельном коттедже, окруженном лужайками, обслуживаемый преданными слугами, которые следили за моим столом, выбивали ковры и полировали буфеты, я вспоминал свои приключения. О чем только они не давали мне поразмыслить!


“За эти несколько недель я узнал больше, чем за всю свою жизнь, проведенную за прилавком какой-нибудь скобяной лавки, где я обогатился. Несправедливые суды осудили меня, когда я был невиновен; верные друзья сокрушили меня, когда я, по несчастью, предстал перед судьей; Компаньоны, пресыщенные известностью, но, тем не менее, сопротивляющиеся любым аватарам; избирательные нравы, вызывающие отвращение у составителей всех хартий и конституций; распущенные пуритане, пьяные христиане и лицемеры—фарисеи; ученое общество, столь же догматичное, сколь и торжественное в своей науке, некритичное и глупое; поэтессы и немецкие шпионы - недостатка не было ни в чем! Итак, я не решался пойти с Дон Кихотом, когда он пришел искать меня в моем загородном доме.


“Я видел все, даже маневры и небольшие войны, в ходе которых гремели пушки, атаки красных мундиров следовали одна за другой, взрывалась мина, траншеи брались штурмом, в то время как командующий генерал Будлер,44-летний в своем рваном мундире, скакал галопом, выл, пришпоривал свою лошадь, покрасневший и перегруженный, с хриплым голосом, возбужденный, как сумасшедший, ни один сержант не понимал его приказов и никто не знал причины его бреда. Тем временем зрители разошлись, поедая бутерброды или приветствуя армию Его Величества. Необходимо признать, что это нечто совершенно иное и что между представлением о битве и тем, что мы наблюдаем, не так уж много общего. ”


“Будем надеяться, ” сказал Кандид, “ что этот опыт окажется для нас полезным”.


“Будем надеяться на это”, - подтвердил мистер Пиквик. “Я вернусь в Далвич, где все в моем саду и в моем доме было красивым, опрятным и солидным, где царил порядок. Существует некоторый риск того, что шторм мог нанести там какой-то ущерб, но я утешу себя, будучи практичным по натуре; невозможно приготовить омлет с ветчиной, не зарезав свинью и не разбив яиц. Никто не является большим пацифистом, чем я, но эта лавина потребовалась для создания нового порядка вещей ”.


“Это ключевая фраза, ” подтвердила Вайссетт, “ и в этом философия нашего времени”.


“Это возможно”, - согласился аббат. “Шум человечества подтвердил, в своей скорби, права на свободу и справедливость”.


“Свобода, справедливость, честь, мир!” - провозгласил Дон Кихот. “Великие слова, лишенные смысла, над которыми мир научился улыбаться, добродетели которых он только что обнаружил в крови. Именно за эти слова умерли Вайссет и миллионы молодых людей: так обретут ли они свое полное значение и силу действия? Со мной обращались как с сумасшедшим, и это правда, что мое рыцарство было смехотворной и гротескной глупостью, но, тем не менее, в нем был смысл; и именно за эти великие слова я сражался с ветряными мельницами, что меня осыпали побоями в гостиницах, которые казались мне заколдованными замками, что я освобождал подневольных рабочих, что я совершал покаяние в пустыне Сьерра-Морена, рыдая от любви к Дульсинее, которую я никогда не видел, что я сражался в страшных битвах с бурдюками красного вина, что я выдержал заключение в клетке, как животное — и я ни о чем из этого не жалею. Я даже не сожалею об этой буре, поскольку она дала повод для закона и свободы.”


“Я бы тоже ни о чем не жалел, - сказал аббат Куаньяр, - если бы этот новый порядок, о котором вы объявили, был установлен. Мне хотелось бы верить в это, несмотря на мой скептицизм. В противном случае это будет слишком печально. Столетия борьбы, Дон Кихот, и страданий, чтобы прийти к величайшей скорби человечества и величайшему преступлению в истории! Я слишком сильно страдаю. Было пролито слишком много крови; ее поток затопил все. Религиозные и гражданские войны, социальные войны и все социальные революции полезны; их плодотворная печаль делает мир немного лучше, немного свободнее. Но какую выгоду получат люди от этой бойни? Позвольте мне поплакать.”


“Не плачьте, господин аббат”, - сказала Везетта. “Разум восторжествовал в этой буре. Умереть за наше дело, за Францию, означало умереть для того, чтобы оставить будущим поколениям то, чего вы желаете: сознание великих необходимых добродетелей, прогресс человечества, сладость жизни ”.


Везетт и аббат Куаньяр торжественно пожали друг другу руки.


“Возможно, это конец бессмысленного парадокса, si vis pacem, para bellum”, - сказал месье Куаньяр. “Неужели мы открыли простую истину о том, что если кто-то хочет мира, необходимо подготовиться к миру?”


“Я мог бы, - сказал Дон Кихот, - стать свидетелем конца милитаризма, как я был свидетелем конца рыцарства”.


“Не разразится ли война из-за того, что она станет слишком масштабной?” аббат задумался. “подобно лягушке из басни, которая хотела раздуться так, чтобы походить на быка, неужели она настолько раздулась, что погибла от этого?”


Он добавил: “Давайте не будем отчаиваться в будущем”.


“Как сказал мистер Пиквик, ” подтвердила Вайссетт, “ мы стали свидетелями крушения мира”.


“Да, да, наступает новый порядок!” - повторил любезный англичанин.


“Пусть следующий мир, ” провозгласил Кандид, - несмотря на то, что сказал Панглосс, будет лучше этого!”


Все замолчали. После паузы аббат Куаньяр пробормотал: “Милостью Божьей!”


XII. Будущие урожаи


Жером Куаньяр вышел из комнаты и открыл дверь, которая вела через перрон в сад. Дождя больше не было. Новый день решил наступить. Это проявлялось смущенно, нерешительно и робко, и молодая лазурь была испачкана кровавыми разводами. Буря бушевала несколько лет,45 но для наших философов эти долгие жестокие месяцы длились всего одну ночь, в очаровании остроумной беседы.


“Буря утихла”, - сказал аббат.


Философы пришли, чтобы окружить его.


“Какое опустошение!” - пробормотал Кандид.


Его парк, его огород, его виноградники и его фруктовый сад больше не были ничем иным, как пустыней. Ни одного кустика, ни одной тропинки, ни одной чащи, ни одного дерева; больше никаких бордюров, больше никакого винограда. Вспаханная земля и выровненные участки были засушливыми залежами, на которых не было даже зарослей пырея, где когда-то росли высокие платаны, апельсиновые и лимонные рощи, а также венчики персиковых деревьев и зеленые побеги виноградных лоз, тонкие и изогнутые стволы миндаля и олив, баклажанов и дынь, мирты и самшиты, лавры и бирючина, земляничное дерево и пальмы, отяжелевшие от фиников, ковры фиалок и анемонов, деревья, с которых свисали фисташки и ваниль. , кедры, любимые горлицами, заросли бамбука и кипариса...


К сожалению, философы рассматривали опустошенный сад.


“Если бы вы видели мою ферму раньше!” Просто сказал Кандид. Он вздохнул. В его глазах стояли слезы.


“Давайте все останемся здесь, ” великодушно предложил Дон Кихот, - чтобы устранить последствия катастрофы”.


“За работу!” - крикнул мистер Пиквик.


Они спустились по ступенькам "Перрона", энергичные и полные рвения, в поисках лопаты и грабель.


“Поле осталось, - подтвердила Вайссетт, - даже несмотря на то, что посевы были скошены. Мы соберем другие урожаи”.


“И мы будем стремиться защитить их от дальнейших бурь”, - подтвердил доктор Фауст.


Ахиллес, полный доброй воли, уже возделывал почву рядом с мистером Пиквиком.


“Я смогу сажать и подрезать розовые кусты и виноградные лозы”, - сказал аббат Куаньяр.


Все они спустились в сад.


“О, завтрашний урожай!” - пробормотала Вайссетт.


Его душа успокоилась, и Кандид добавил: “Давайте приступим к работе!”


Луи Бодри де Сонье: Как Париж был разрушен за шесть часов в Пасхальное воскресенье, 20 апреля 1924 года


Перевод выпуска журнала


Немецкая ежедневная газета Berliner Tageblatt,


25 июня 1924 г.


КАК ПАРИЖ БЫЛ РАЗРУШЕН ЗА ШЕСТЬ ЧАСОВ


20 АПРЕЛЯ 1924 ГОДА


Подробный отчет и полная история


о невероятном событии, рассказанном вчера


В ПРИСУТСТВИИ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА


ИМПЕРАТОР И КОРОЛЬ


WILHELM II


в Зеркальном зале в Версале


Как сообщил знаменитый Отто Вальтер


НАКОНЕЦ-ТО ОНА У НАС!


ФРАНЦИЯ - НАША СОБСТВЕННОСТЬ!


С той бессмертной ночи 20 апреля 1924 года, которая дала Избранной Расе господство над всем миром, наши читатели каждое утро слышат в газете Berliner Tageblatt этот ликующий крик: “Наконец-то она у нас! Франция - наша собственность!” От рассвета до заката пусть вся Германия повторяет это, пока не сорвется голос. Пусть этот клич станет нашим национальным гимном!46


Наконец-то она у нас! Франция - наша собственность! Сегодня, когда она корчится под нашим непобедимым сапогом, давайте воспоем перед лицом всего мира, что она прекраснейшая из красавиц, что никакая почва богаче, никакой климат мягче и никакая добыча вкуснее Галлии никогда не достанется терпеливой и стойкой Германии!


Наконец-то она у нас! Но давайте умерим лиризм нашей радости! Давайте больше не будем утолять жажду рассказа о славных событиях, которую испытывают все наши читатели. Давайте быстро перейдем к великолепной реальности вчерашнего события; вот оно:


Три дня назад нашему гениальному герою, Его превосходительству генералу Гансу фон Стику, сообщили о только что проявленном императором желании узнать от своего собственного мотылька подробности немецкой доблести, навсегда запомнившейся в череде веков, которая сокрушила Париж за одну ночь и заставила Францию пасть под нашим ударом.


Его величество намеревался, чтобы Лекция была торжественной, но ограниченной сотней избранных гостей. Он соизволил распорядиться, чтобы чтение, каждая строка которого заставит сердце даже самого скромного из наших крестьян биться быстрее, было прочитано в Зеркальном зале в Версале.


Этой памятной комнате, как сказал император вслух, были оказаны как честь, поскольку именно в Зеркальном зале в 1871 году была провозглашена Германская империя, так и дезинфекция, поскольку 28 июня 1919 года там был подписан жалкий клочок бумаги, известный как Версальский мирный договор.


Через три дня после того, как императорское желание было проявлено, Зеркальный зал был готов. Устройство для проецирования слайдов, которое должно было освещать лекцию нашего гениального героя Ганса фон Стика, стояло на паркете "Короля-солнце", украшенном маркетри. И весь двор, переполненный радостью, ожидали прибытия Его Величества.


С разрешения Его превосходительства верховного камергера В. фон Шмиттердорфа, скромному представителю Berliner Tageblatt было разрешено присутствовать на грандиозной лекции в сопровождении двух стенографисток. Эта знаковая щедрость позволяет нам предоставить нашим читателям полный отчет об этой несравненной церемонии. Мы убеждены, что не один из них повесит ее на стену своей спальни.


НЕОФИЦИАЛЬНОЕ ВЕЛИЧЕСТВО


Его Величество Император соизволил распорядиться, чтобы вчерашняя церемония началась в два часа.


Без пяти два первый всадник из эскорта, сопровождавшего императорский автомобиль, выехал на эспланаду замка Людовика XIV. Били огромные фонтаны, в зеркалах бассейнов отражалось солнце, и воздух был напоен радостью.


С очаровательной простотой, подчеркивающей его Августейший Характер и Ясный ум, и приветливостью, приличествующей императору-демократу, Его Величество вошел в Зеркальный зал, сел посреди своего двора на трон с золотыми ножками и вскоре позволил присутствующим поднять головы, которые они склоняли перед ним с тех пор, как он вошел.


Наш гениальный герой, стоявший рядом с диапроектором, в свою очередь низко поклонился. Однако немедленно к нему подошел камергер и, нарушив торжественное молчание, объявил, что Его Величество соизволил приказать славному Разрушителю Парижа выступить в его присутствии.


Поначалу немного побледневший, но быстро справившийся со своими эмоциями, Его превосходительство генерал фон Стик выразился следующим образом:


ИСТОРИЯ БЕССМЕРТНОГО ГЕРОЯ


Ваше Величество,


История бессмертных подвигов, совершенных немецким гением в приснопамятную ночь 20 апреля 1924 года, должна была бы исходить из уст более красноречивых, чем мои. Я солдат и инженер. Я не Пиндар и не Данте — эти неоспоримые немцы древности, — чтобы воспевать вашу славу так, как она того заслуживает. Я едва ли похож на Леонардо да Винчи — еще одного из наших прославленных предков — и приношу извинения за научную сухость моего отчета.


Чтобы лучше понять, от дедукции к дедукции, события 20 апреля 1924 года, необходимо вернуться на шесть лет назад, в 1918 год.


В ноябре того же года союзники думали, что они победили Германию! Их глаза действительно были закрыты ореховой скорлупой, ибо они должны были увидеть, вписанные в мировую историю красными буквами, эти слова: Германия никогда не будет побеждена!


На самом деле, когда было подписано перемирие 1918 года, Германия совершала акт как великой гуманности, так и великой стратегии. Она навязывала союзникам прекращение войны, которую они объявили против нее. Она устала от потоков крови, которые они развязали. В конце концов она заставила их сжалиться над человечеством. Таким образом, она еще раз продемонстрировала нейтральным людям, которые без предубеждения судили о ее мягкости и щедрости. Таким образом, сказала она, хватит слез. Хватит смертей! Хватит окон! Хватит бедных маленьких сирот!


Но в то же время перемирие позволило Германии собраться с силами, попытаться выяснить, каким быстрым ходом, каким внезапным осознанием, которое наполнило бы Мир изумлением и восхищением, она сможет вернуть себе то, что ей причитается, то есть империю на всей Земле.


Ибо наша Раса должна, чего бы это ни стоило, преследовать высшие цели, которые возложила на нее Судьба. Будучи Солью Земли, нам необходимо покрыть Землю Солью!


СОВЕТ СЕМИ


Ваше Величество,


Я просто напомню вам, что императорским указом, изданным в Голландии в 1919 году, от которого у вас хватило мудрости отказаться, чтобы лучше судить о шахматной доске на расстоянии, был учрежден Императорский совет из семи человек, которому было поручено изучить средства, с помощью которых Германия, наконец, добьется признания от всего мира своей божественной миссии. Ваше величество были достаточно любезны, чтобы принять во внимание упорство, с которым я всегда выполнял свой долг инженера на заводах Круппа до войны, и удачу, которой едва ли достоин мой скромный талант, - участие в составе эскадрильи авиаторов на фронте в Шампани, составившей самые впечатляющие списки погибших за всю войну. Ваше величество соизволили приказать мне присоединиться к этому комитету.


У Германии нет ни обеих рук в одной перчатке, ни обеих ног в одном ботинке. Приняв решение, она немедленно осознает, в то время как ее противники все еще ищут видимость причины, чтобы не осознавать завтра то, что сотня веских причин повелевала им осознать вчера.


Через пять дней после подписания указа семь членов Имперского комитета встретились в Штутгарте под предлогом изучения вопроса о реквизиции восьмисот тысяч дойных коров, которые Франция все еще требовала от нас прошлой весной, как вы помните, за два месяца до ее смерти.


Трое высокопоставленных военных и трое выдающихся дипломатов, составлявших этот Имперский комитет, и я сам вскоре пришли к согласию в избавлении проблемы от всех паразитических идей, с помощью которых люди тогда имели обыкновение ее затемнять. Мы постепенно заставили его предстать во всей своей наготе, в своем скелете, и вскоре пришли к такому выводу:


Что должна сделать Германия, чтобы в скором времени овладеть всем миром? Овладеть Францией!


На самом деле, столкнувшись с Францией, внезапно побежденной, что бы сделала Англия? Англия прижала Ирландию к своему боку, как ягуар, вонзивший свои клыки в ее плоть; она чувствует, что ее благосостояние в Индии в серьезной опасности, что ее социальное здоровье находится в лихорадочном состоянии. Как бы она осмелилась даже оспаривать нашу победу, когда, когда ее войска не были мобилизованы, а флоты разбросаны по всем морям, она увидела, что мы внезапно появились повсюду вдоль французского побережья Ла-Манша, Атлантики и Средиземного моря?


Что касается Италии, то она никогда не испытывала к нам особой ненависти. Испания - наш друг. Болгария ничего так не хотела бы, как любить нас. Турция покорна. Голландия, Финляндия и Швеция все еще пьяны нашим дыханием. Завтра Россия проглотит Польшу и придет, чтобы прикоснуться губами к нашим губам!


Кто же тогда в Европе позволил бы себе не закричать “Браво!”, если бы мы внезапно разгромили Францию?


Кто же тогда в Америке, в Азии поставит меч поперек нашего пути? Соединенные Штаты не без основания заявили, что Бог дал людям благословенные часы дня и ночи не для того, чтобы перерезать друг другу глотки, а для того, чтобы продавать друг другу большое количество хлопка и большое количество свиного сала. От одного конца планеты до другого раздавался крик: “Хватит войны! Хватит войны!” А Япония, фаталистка, как Аравия, сказала бы Германии, которая была хозяйкой Европы: “Боги были благосклонны к вам, несомненно, потому, что вы этого заслуживаете!”


(Эмоции настолько велики, что можно ожидать, что где-нибудь в зале раздастся пение “Deutchscland über alles”, но Его Величество не сводит с лектора глаз, похожих на два лезвия, и его величественное лицо заставляет всех замолчать.)


Таков был первый этап рассуждений Имперского комитета. Захватить Францию сегодня - значит захватить мир завтра.


Второй этап был таким: необходимо быстро захватить Францию, иначе все наше будущее рухнет. Фактически, в случае нападения она будет защищаться, и мы видели, как она способна защищаться. Подверглась нападению, ее поддержат услужливые союзники; затем возобновится бесконечная война; это разрушение нашего идеала человеческой войны, или чрезвычайно короткой войны.


В результате мы решили, что если мы когда-нибудь увидим Францию в нижней части нашего шлема, то необходимо — пожалуйста, простите меня, ваше величество — выиграть игру в одну раздачу: быстро, сверхбыстро, иначе все будет испорчено! Итак, только неожиданный переворот, только удар молнии, одно из тех проявлений экстравагантной дерзости, которые может постичь только немецкий мозг, только несколько часов холодного и рассудительного безумия позволили бы нам поставить на карту “все или ничего” ради Франции!


Но на третьем этапе наших рассуждений сразу же возникло очевидное препятствие: Франция не могла быть полностью захвачена Германией за считанные часы. Давайте не будем выходить за рамки практического и осуществимого. Давайте не позволим дыханию патриотизма вывести нас за рамки здравого смысла.


Что мы могли сделать?


Некоторые насекомые — петушиный жук, например, — чтобы быть уверенными в добыче, не рискуют собой в бою; они набрасываются на нее внезапно, вонзают свое жало в хорошо знакомый им нервный центр, и все кончено! Добыча парализована! После этого они разделывают ее без опасности, в свое время, когда им заблагорассудится ее переварить.


Точно так же тореадор, желающий завалить быка, не утруждает себя объявлением ему войны, не кричит ему: “Внимание! Я достаю свое оружие; приготовь свои рога!” Ничего более глупого! Он, кажется, играет со зверем, обманывает его, а затем вонзает свой меч прямо в спинной мозг. Бык мертв, и мулы утаскивают его.


Что ж, подумали мы, разве у Франции тоже нет нервного центра, который достаточно раздавить за одну ночь, чтобы на следующий день она была парализована и мертва? Давайте посмотрим на карту! Вот артерии и вены, вот все каналы, все дороги, все телеграфные провода, которые сходятся в одной точке: Париже! Давайте откроем учебник истории! Париж взят, это демонстрирует весь девятнадцатый век, и Франция взята!


Конечно, если Париж будет взят, несколько групп упрямых солдат попытаются сформироваться за Луарой. Через две недели эти банды исчезнут; нам будет достаточно чихать на эту жалкую маленькую армию.


(Император улыбается. Придворные смеются.)


Решение было найдено, грандиозное и разрушительное! Париж, нервный центр, сердце, центр питания Франции, кажется, был Богом помещен близко к нашей границе для того, чтобы Германия могла однажды с легкостью уничтожить его. Необъяснимый позор генерала фон Клюка в августе 1914 года заключался в том, что он не смог взять Париж, что он на десять лет отложил великолепную идею новой и радостной войны в жертву не знаю какому наполеоновскому принципу!


(Император лихорадочно шевелит пальцами. Придворные топают ногами.)


Таким образом, первое заседание Имперского комитета завершилось таким выводом:


Чтобы завоевать мир, необходимо захватить Францию. Чтобы захватить Францию, необходимо стереть Париж в порошок. Чтобы стереть Париж в порошок, необходимо совершить переворот почти безумной дерзости в течение нескольких часов, прежде чем французы успеют хотя бы попытаться защититься, прежде чем кто-либо сможет прийти им на помощь.


После чего мы могли бы сказать другим силам: “Что вы можете добавить, дамы? Давайте! Засвидетельствуйте нам свое почтение”.


НАШЕ БУДУЩЕЕ ВИТАЕТ В ВОЗДУХЕ


Поскольку не в характере немцев ждать, пока созреют фарфоровые фрукты, второе заседание Имперского комитета состоялось двумя днями позже, на этот раз в Мангейме. Мы сочли политичным не проводить два собрания в одном городе по вопросу о восьмистах тысячах коров; мудрый немец никогда не забывает, что на стене всегда может быть пара глаз, наблюдающих за тем, как он готовит квашеную капусту...


Каждый из членов комитета поделился своей идеей. Мои коллеги придерживались старых методов внезапного нападения основной армии, но они сами признали, что они даже не заслуживают того, чтобы к ним прибегали. Конечно, несмотря на видимость разоружения, которое мы согласились провести по приказу союзников, мы тайно обладали значительной армией, полностью проникнутой духом мести. Что бы мы делали без этого на следующий день после великолепной пасхальной ночи, когда после уничтожения Парижа нашим батальонам было достаточно продвинуться по равнинам Франции с оружием в кобурах и цветком во рту, чтобы завоевать всю Европу? Мне нет нужды рассказывать выдающимся военным деятелям, которые удостаивают меня своим вниманием, о священных тайниках, из которых мы могли бы мгновенно доставить по всей территории рейха пушки, снаряды, винтовки, пулеметы, гранаты, танки и потоки газа и пламени!


Но обсуждать такие предложения, возобновить войну на суше, с блокадами и траншеями, означало неправильно понимать сам дух решения первого заседания Имперского Совета: действовать в считанные часы.


Именно тогда — и Ваше величество простит мне то, что я, кажется, прославляю здесь свою немощную персону, хотя мои восхваления адресованы нашему доброму Богу, который вдохновил мой мозг, — я попросил своих коллег сгрудиться вокруг меня за столом...


Тихим голосом, опасаясь, что слишком громкий тон может поставить под угрозу будущее Отечества, я в общих чертах набросал проект, который сиял в моей голове, как нить накаливания в стеклянной колбе.


“Авиация, ” объяснил я им, - сделает хозяевами всего мира первых людей, которые смогут увидеть все, абсолютно все, что она несет под своими крыльями: конец войн на суше; конец войн на море; конец самой войны! Ибо настанет день, когда по воздуху смерть придет так ужасно, так уверенно в своих гекатомбах, что люди, если таковые останутся, достигнут согласия, чтобы никогда больше не вызывать ее. Прежде чем будет достигнут этот окончательный прогресс, прежде чем наука уничтожит Священную Войну, давайте воспользуемся чудесами воздухоплавания; давайте, благодаря им, предъявим права на мир!


“Франция терпелива, в один прекрасный день понимает, а на следующий, кажется, не понимает. Она хотела бы иметь грозную воздушную армию, потому что в глубине души она знает, что спасение находится там во всей его полноте, что отныне оно нигде больше, кроме как там; но она упирается в то, чтобы заплатить необходимую цену и приложить усилие воли, которого это требует.


“Давайте воспользуемся ее глупой верой в будущее, которое сложится само по себе. За четыре-пять лет давайте одержим победу над нашими врагами и получим преимущество в авиации, которое отобьет у них охоту когда-либо догонять нас! Давайте обладать непревзойденным флотом! Пусть у всей Германии не будет надежды ни на что, кроме воздухоплавания! И если люди, занимающие высокие посты, прислушаются к моему опыту, однажды ночью Париж исчезнет из реальности. На следующий день испуганный и ослепленный мир скажет: “Что? Возможно ли это? Вавилона больше нет? Тогда какой сверхъестественной силой обладают Побежденные 1918 года, которые за несколько часов смогли уничтожить Землю?”


Я почувствовал, что мои коллеги трепещут под моими доводами. Святой Дух Мести снизошел на них.


У меня хватило благоразумия лишь изложить им общие положения моего плана, чтобы никакая неосторожность не могла ему повредить. Для большей безопасности я, естественно, примешал к изложению моего проекта несколько ложных деталей, подходящих для того, чтобы сбить с толку чрезмерно пылкое любопытство. И я ждал.


СЛЕПОЙ НЕ МОЖЕТ УВИДЕТЬ МОЛНИЮ


Несколько дней спустя выдающиеся личности, составляющие наш Имперский совет, назначили меня министром воздушного транспорта с неограниченными полномочиями. Отныне моей миссией было стремиться к вечной славе Отечества в воздухе. Когда я впервые вошел в свой офис, я поклялся себе застрелиться из пистолета самое позднее через пять лет, если к тому времени я не отправлю парижанам воздушный транспорт, которого они заслуживают.


В начале 1921 года, ваше величество, если бы кто-нибудь объяснил французам, что Германия, анемичная и ослабленная, три года спустя сможет проявить себя как Владычица Мира и что своей всемирной империей она будет обязана маленьким механическим птичкам, бороздящим небо, они бы немедленно заявили, что более забавной буффонады им никогда не показывали в театре на бульваре, и что идеи воздуха были просто “выдумкой”.


Бог допустил, чтобы наши враги никогда не верили в рассуждения, которые им неприятно слышать. Если бы французы вовремя взяли себя в руки, если бы они организовали большие воздушные флоты, они остались бы самыми завидными, самыми богатыми и самыми уважаемыми людьми на Земле, а мы бы еще столетие оставались в прискорбном рабстве, в которое нас вверг Версальский мирный договор. Нет ничего постыдного в том, что человек, вынырнувший более сильным и величественным из ужасающей пропасти, признает, что он чуть не расстался там с жизнью!


Но давайте повторим, Бог допустил, чтобы Франция не получила откровения о высшей силе, которую авиационная мощь может дать народу. Ее глупость и наше ясное зрение позволили нам вычеркнуть ее имя из списка наций.


Эти общие соображения - способы, которые сейчас подводят нас немного ближе к самому факту: разрушению Парижа.


47Я далек от того, чтобы гордиться этим несравненным событием, я намерен извлечь из него урок для нашего народа, продемонстрировать, как глупые уэльсцы, их глаза были прикованы к земле и течению Рейна, упрямо готовились к собственной смерти; насколько правы были Кассандры, кричавшие им в 1918 году, что Париж может быть разрушен немецкой авиацией за один день; насколько легкой стала бы такая операция при условии, что кто-то на нашей родине позаботился бы обдумать ее и методично организовать. После стольких веков надежд, борьбы и освящающих страданий Провидение послало добродетельной и трудолюбивой Германии голубей вселенского господства!


Воздухоплавание? Оно парит над всеми людьми! Наш стальной взгляд пронзил облака в 1897 году. В том году, четвертого октября, в день дождя и шквалов, по другую сторону старой границы, во Франции, машина тяжелее воздуха, которую француз назвал “авион”, оторвалась от земли: Клеман Адер! Французы пожали плечами, но немцы нахмурились.48


Десять лет спустя, почти в тот же день, двадцать седьмого октября 1904 года, снова на французской земле, Анри Фарман совершил полет на биплане высотой 770 метров. Реклама стала точной! Знамение Времени было создано на небесном своде!


В 1908 году, когда американец Уилбур Райт, совершенствуя идею Клемана Адера, совершил в Ле-Мане, опять же во Франции, серию полетов, которые привлекли все высшее парижское общество в Кэмп д'Увур, жребий был брошен за нас. Германия, чего бы это ни стоило, должна была обеспечить себе господство в воздухе, потому что люди, которые были всего лишь хозяевами суши на всех континентах, пока имели в своем распоряжении лишь пятую часть поверхности мира; потому что люди, которые были только хозяевами воды во всех океанах, пока имели в своих руках лишь иллюзорную область; в ожидании того времени, когда люди, которые станут хозяевами воздуха, получат суверенитет над всеми континентами, всеми океанами и всеми небесами. Что только люди будут хозяевами всего человечества, потому что воздух есть везде, где люди могут жить!


Глупая Франция! Весь прогресс зарождающейся авиации — полностью — произошел на вашей земле! Пятнадцатого сентября 1908 года Уилбур Райт совершил в Ле-Мане первый полет с двумя пассажирами. Ваши дети не понимали, что пассажиры могли немедленно уступить свое место двум 75-килограммовым бомбам! Хайль нашему Богу! Сантос-Дюмоны, Вуазены, Блерио, Делагранжи, Фарманы, Эно-Пелтери, Бреге-Сольнье, Ньюпоры, Рено и Мораны прояснили вопрос для Германии!


Шестого марта 1908 года братья Мишлен создали Приз Пюи-де-Дом, который заключался в перевозке пассажира на самолете из Парижа на вершину горы высотой 1445 метров; доказательство представляло собой подвиг, который наиболее компетентные эксперты сочли недостижимым в течение двадцати лет. Три года спустя, почти в тот же день, седьмого марта 1911 года, приз был выигран за пять часов!


Двадцать второго августа 1911 года те же самые Мишлены создали Главный приз: размещать снаряды с высоты двухсот метров внутри круга радиусом десять метров. Если бы непрофессионал подумал об огромной скорости самолета, с которого сбрасываются снаряды, и о чрезвычайно малой площади мишени, нарисованной на земле, он бы справедливо подумал, что успеха может достичь только особенно искусный стрелок, оснащенный очень сложным, значительно усовершенствованным оборудованием, имеющий многолетний опыт в этом необычном виде стрельбы. И вот, менее чем через год, двадцатого августа 1912 года, господа Гобер и Скотт выпустили в эту мишень, которая с высоты двухсот метров кажется большой, как блин, двенадцать снарядов из пятнадцати! В 1913 году лейтенант Варчин поставил тринадцать баллов из пятнадцати и, более того, заявил, что немногие упражнения в мире так же просты, как ведение предельно точной стрельбы с самолета! Вскоре я буду иметь большую честь, ваше величество, продемонстрировать это суду.


Таким образом, прогресс в науке о воздухе превзошел все человеческие ожидания в своей неожиданности и стремительности — это правда! Если бы Бог для осуществления своих непостижимых замыслов не решил, что Франция однажды погибнет по воздуху, французы осознали бы масштабы — которые не имеют ограничений ни во времени, ни в пространстве, ни в силе — воздушных чудес, которые развернулись перед их глазами и на их родине между 1897 и 1914 годами!


Их парламентарии переругивались, высокопоставленные государственные служащие пожимали плечами, а французы смеялись, слушая, как поют сверчки и танцуют танцоры.


Затем, накануне событий 1914 года, когда Англия все еще пыталась взлететь и не могла противопоставить нам сколько-нибудь значительных воздушных сил, Германия с помощью своих Цеппелинов, своих Таубов и своих Готов получила преимущество в небе над всеми нациями мира. Второго августа 1914 года Франция посмеялась над тем, что выставила против нас сто двадцать самолетов, произведенных четырнадцатью различными производителями, разделенных на двадцать одну эскадрилью, некоторые из которых состояли из пяти или даже шести типов, самолетов, которые все летали на разной высоте, с разными скоростями, не имея ни прицельных приспособлений, ни бомбометов, ни бомб, ни пулеметов!


Однако в тот момент Божественная Щедрость, казалось, хотела сделать французам последнее предупреждение, чтобы вера в самолет-победитель запечатлелась в их памяти навсегда, очень глубоко! Когда наши бессмертные армии шли маршем на Париж, защищаемый девятью самолетами! — третьего сентября 1914 года один из этих самолетов поспешно сообщил генералу Галлиени потрясающую новость о том, что генерал фон Клюк повернул на юго-восток! Только самолет мог обнаружить, что немецкая армия, таким образом, оставила свой фланг открытым для атаки!


Эта атака была предпринята из Парижа, и это была битва на Марне!


Но французы еще не поняли, и с тех пор Бог держал их головы в тумане. После просветления в 1918 году, во время сражений при Фоше, тучи снова сомкнулись, и Франция сегодня умерла от непонимания. Хвала нашему Богу!


(В этот момент император поднимается на ноги, и оратор замолкает. Его Величество поворачивается ко двору и медленно произносит эти слова, которые прокатятся по всей территории Империи подобно раскатам грома: “Да, хвала нашему Богу! Французы убили бессмертную Францию!” Властный крик вырывается из глоток, собравшихся вокруг императора, который спокойно занимает свое место на троне.)


ДАВАЙТЕ ПОБЛАГОДАРИМ СОЮЗНИКОВ


Короче говоря, Бог сурово испытал нас в 1918 году, чтобы мы почувствовали его пристрастие. Его наказание было благословением. Бог показал нам, что он ослепил наших врагов и что мы найдем нашу победу в небе. Victoriam in coelo!


Но он требовал, чтобы мы заслужили эту победу. Чтобы победить в нем, нам пришлось бы обвязать свои чресла цепью49 упорного каторжного труда и покрыть голову капюшоном притворства.


Без тяжелого труда и притворства было невозможно, чтобы воздушный трофей когда-либо принадлежал нам, поскольку, чтобы испытать нас, Вечный установил мониторы Союзников прямо в наших мастерских.


Но также, чтобы более уверенно вести нас к триумфу, он постоянно внедрял в наши твердые немецкие головы хитрость тысячи улыбок!


Несравненная добродетель, о Хитрость, сверхъестественная сила, которая преуспевает в подавлении наиболее установленных прав, ты парил над всей нашей историей подобно таинственному Гению! В отчете, который я представляю сегодня Повелителю Мира, ваша рука присутствует в каждом событии! Вы один сделали безошибочным план, детали которого вот-вот раскроются.


В 1918 году, во время перемирия, немецкие военно-воздушные силы были богаты и могущественны. Но в 1920 году, когда прогресс в этой области был ужасающе быстрым, состарившись, она уже не состояла ни из чего, кроме устаревшего оборудования.


Комиссии союзников оказали нам неоценимую услугу, заставив нас уничтожить эти древности или сдать их. Если бы мы были единственными судьями наших решений, мы, возможно, не решились бы реформировать всю эту отсталую военную технику; Антанта была достаточно любезна, чтобы потребовать, чтобы мы обновили наше воздушное вооружение еще в 1921 году, чтобы оно полностью соответствовало самым последним достижениям.


Неоценимое вмешательство, о Хитрец!


КОММЕРЧЕСКАЯ АВИАЦИЯ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ


ВОЕННАЯ АВИАЦИЯ


Да, мы с радостью подписали соглашение о прекращении нашей военной авиации, потому что, по правде говоря, “военной” авиации не существует и никогда не будет! Ни одно государство не может и никогда не сможет содержать воздушные армии в мирное время, потому что прогресс в такой отрасли трансформирует аппарат в течение года, создавая абсолютизм, который не смог бы поддержать ни один государственный бюджет.


Кроме того, ни одна воздушная армия в мирное время не способна обеспечить своим пилотам непрерывные тренировки, ежедневные тренировки, которые являются единственным фактором, определяющим их ценность.


Несомненно, каждое правительство располагает сверхскоростными самолетами-охотниками, которые формируют воздушную полицию, и экипажи которых состоят из профессиональных бойцов. Но основная часть воздушных армий, армий, определяющих победу, состоит и останется таковой из коммерческих и пассажирских аппаратов.


Под каким бы углом зрения ни рассматривалось такое решение, нельзя не восхищаться его чудесами: аэронавтика торговли и транспорта обогащает страну, и, обогащая себя, она легко субсидирует дорогостоящие требования прогресса. Таким образом, Военное министерство имеет в своих руках оружие огромной мощности, которое стоит не дороже стоимости боеприпасов и которое оно может мобилизовать в течение нескольких часов — например, для решающей внезапной атаки.


Мы были самыми первыми, кто понял это, и именно поэтому годы с 1918 по 1924 год показались нам менее жестокими, чем предполагала Европа. Мы не стонали, потому что были уверены в нашем ослепительном будущем!


Господство в воздухе в торговле, таким образом, обеспечивает народу, достаточно дальновидному и достаточно трудолюбивому, господство в воздухе на войне; разделить эти два термина можно не более, чем разделить следствие и причину, или представить восходящий поток без нисходящего, прямую полосу без оборотной, правую сторону клинка без левой. Транспортный самолет и бомбардировщик - это две почти непохожие стороны одной медали.


ЗА РАБОТУ!


Поэтому, как только я пришел к власти, я распространил среди общественности всеми возможными способами навязчивую идею коммерческого воздухоплавания. Правительство оказало мне самое энергичное содействие в этом крестовом походе, создав многочисленные линии воздушного транспорта, субсидируя все компании, которые проявили смелость в продолжительности поездок или величине перевозимого груза. Он предписал банкам поддерживать каждое учреждение, которое вносило свой вклад, близкий или удаленный, в прогресс воздухоплавания.


С каждой неделей появлялись новые почтовые услуги по воздуху, что делало практические тарифы ниже тех, которые по-прежнему применялись к старым способам транспортировки корреспонденции. Я разделил города на сектора, которые каждое утро посещали загонщики, которым было поручено привлекать все большую клиентуру для наших воздушных перевозок среди производителей и торговцев. Они продемонстрировали им преимущества скорости и пунктуальности, предлагаемые новыми методами; большое количество бизнесменов стали считать автомобили и экспрессы устаревшими как для себя, так и для своих товаров.


Все газеты Империи были вынуждены заставлять своих читателей затаить дыхание в ожидании новостей по этим вопросам. Каждую неделю мое министерство присылало им популярные статьи, которые они должны были вставить. В любом случае, многие проявили изобретательность, оказав содействие в решении некоторых авиационных проблем. Моя одержимость авиацией поддерживалась благодаря моей заботе о трамваях и железнодорожных вагонах, женской моде и изделиях кондитеров, тортах и рождественских игрушках!


Были открыты большие авиационные школы, и вскоре было признано, что немец не может полностью оправдать свой долг перед Отечеством, пока не получит боевое крещение! Мужчины, женщины и дети осаждали вылетающие самолеты.


Я не пренебрег созданием огромных заводов по производству самолетов, полностью изготовленных из металла, которые после 1920 года полностью вытеснили старые машины из дерева и парусины, и по оснащению современных цеппелинов, способных перевозить 500 пассажиров. Успех нашего производства вскоре стал доминирующим в строительстве по всему миру до такой степени, что Италия, Испания, Япония и даже Соединенные Штаты стали нашими постоянными клиентами.


Постепенно разъяренная Антанта, таким образом, получила неоспоримое доказательство усердия немецкого рабочего, ее желания выплатить миллиарды компенсаций, отказаться от любой идеи мести и, наконец, по-товарищески сесть за стол наций!


Профессия пилота вскоре стала одной из самых востребованных, к которым мог стремиться молодой немец. Лучшим из наших гражданских авиаторов я присвоил звания, которые ставили их в глазах общественности на тот же уровень, что и офицеров сухопутной армии, и, таким образом, обязывал женщин уступать им дорогу на тротуарах. Я наложил на всех них строгую дисциплину, которая приучила их к регулярным упражнениям и сделала раболепными в моих руках. Все они были довольны этим ограничением и порабощением.


Ваше величество, несомненно, позволит мне не повторять здесь незначительные детали иерархической организации, которую Он был настолько любезен, что одобрил два года назад Императорским указом.


Контроль, который мое Министерство авиации осуществляло над всеми своими пилотами, имел официальной целью сделать их гибкими в отношении практических методов стандартизации их искусства. Например, совершенное знание военно-морских систем сигнализации и связи между кораблями оправдывало частые встречи пилотов под руководством тщательно отобранных руководителей. Благодаря этой дисциплине наша воздушная торговля приобрела осанку и прогресс, которые с каждым днем все больше демонстрировали миру величие Германии и ускорили наше поразительное восстановление благодаря развитию нашей торговли.


Но конечной целью этого предприятия на самом деле было создание строго отобранной элиты умных и пылких бойцов, закаленных до всякой дерзости. Мы готовили их к войне быстрых действий и неожиданностей, открыто, под уверенными взглядами союзников.


Здесь я воздам должное одному из благороднейших людей в Империи, генеральному директору по камуфляжу Генриху Мангейму, который поневоле был моим доверенным лицом и сотрудником. Нет более плодовитого мозга, нет более скромных заслуг. Один его взгляд преображает предметы и людей; в те самые моменты, когда я считал благоразумным скрывать от него детали одного из моих проектов, его психическое влияние вынудило меня раскрыть его ему во всей полноте. Он заставил меня показать ему обнаженную правду, быть искренним; и таким образом он скрыл меня от меня самого.


Если кто-то привнесет хоть малейший здравый смысл в анализ авиационного двигателя бомбардировки, то сразу поймет, что единственное, что отличает его от авиационного двигателя торговли, - это характер его груза.


Следовательно, проблема ограничивается решением двух задач: во-первых, быстрой трансформацией мирного груза в военный; и, во-вторых, совершенным знанием методов доставки этого груза к месту жительства, то есть методов бомбардировки.


Первый элемент проблемы казался бы трудноразрешимым, если бы лис с тонким нюхом, которым является Генрих Мангейм, не придумал свою систему экспресс-доставки, которую я вскоре опишу. Вы увидите, что благодаря этому все механические устройства наведения и выпуска, которые необходимы для бомбардировочной машины, стали незаменимыми для коммерческого транспорта. Сложность была сведена к детской забаве: преобразившись за два часа, самый скромный из самолетов мог подняться в воздух с осанкой самого грозного воина.


Я не сообщу Августейшей Ассамблее, которая меня слушает, ничего нового, напомнив им, что бомбы, сброшенные самолетами в войну 1914-18 годов, имели не больше сходства с нынешними машинами разрушения, чем разрывная пуля, предназначенная для орангутанга, похожа на торпеду, предназначенную для Лузитании! В январе 1918 года жалкая стокилограммовая кухонная кастрюля, уроненная одним из наших Готов, полностью разрушила дом на улице Жоффруа-Мари в Париже. В 1920 году у нас были тысячекилограммовые бомбы; в 1924 году мы являемся гордыми обладателями трехтысячникилограммовых бомб! Взрыв в Ла-Курневе,50 разрушений которого распространились от Сен-Дени до Куломье, определенно не был по силе ни у одного из наших франкрейхслибов — любителей Франции! Если один из них взорвется в радиусе двухсот метров от броненосца, он полностью потопит его! Если он попадает на землю в городе, целый квартал оказывается снесенным, разбитым и опустошенным; дымоходы проваливаются в подвалы, электрические замыкания воспламеняют газ, который вытекает из сломанной сети. Франкрайхслиб обращается с жителями города так, как хороший садовник уничтожает осиное гнездо: он переворачивает его ударом лопаты и поджигает.


Теперь один из наших супер-цеппелинов, которые обычно вмещают пятьсот пассажиров, может перевозить десять таких хороших сотрудников. Более того, вы помните, что он может подниматься на такую высоту, что становится почти невидимым, что он может оставаться в воздухе три или четыре дня без посадки, и что никакой зажигательный снаряд, если случайно какое-либо артиллерийское орудие достигнет его, не сможет с ним справиться, поскольку газ, который он несет, больше не водород, а огнеупорная жидкость.


Этот пример демонстрирует превосходство эффектов, которых мы могли ожидать, изучая наиболее быстрые методы загрузки грузов на дирижаблях. Те же причины применимы к имеющимся у нас пяти тысячам металлических почтовых самолетов, каждый из которых перевозит пятьдесят человек, которые боятся пуль не больше, чем танк, и снарядов не больше, чем ласточка.


КОНОПЛЯНКИ


Совершенно очевидно, что одна из главных причин грандиозного успеха, которого мы только что добились, кроется в самом характере нашего противника, который сейчас выпотрошен. Беззаботность французов, пожалуй, можно сравнить только с беззаботностью маленькой серой птички коноплянки, басню о которой я вам напомню:


“Однажды, спрятавшись за веткой куста, коноплянка увидела, как охотник на равнине стрелял по стае куропаток. Он был молодым и неопытным браконьером, который плохо обращался со своим ружьем и каждый раз, когда пользовался им, боялся егерей, в результате чего куропатки пострадали от его выстрела не больше, чем потеря нескольких маленьких перышек.


“Коноплянка издала радостный крик и улетела, чтобы рассказать своим сестрам, что браконьеры не намного опаснее пугал, которые фермеры устанавливают на своих полях, чтобы пугать воробьев. ‘Охотники часто производят много шума, ’ добавила она, щелкая клювом, ‘ но они всегда возвращаются домой с пустой сумкой для дичи’. Она продемонстрировала своим сестрам, что опасности не существует, и легко убедила их, потому что все они отчаянно хотели верить, что ее не существует.


“Затем весь день маленькие серые птички собирались группами на самой толстой ветке куста посреди равнины. Они не думали ни о чем, кроме как петь и поздравлять друг друга с таким хорошим пением.


“Однажды днем, зная, что егеря выпивают в отдаленной таверне, молодой браконьер вышел на равнину, встал на удобном расстоянии, спокойно и неторопливо прицелился и убил всех коноплянек одним выстрелом. Он вернулся домой с набитой дичью сумкой, а его жена испекла такой большой паштет, что все друзья в деревне смогли им поделиться.”


Французы всегда напоминали коноплянки. Поскольку бомбам 1918 года не хватало точности наведения, они пришли к выводу, что воздухоплавание даже в 1920 и 1924 годах всегда будет оставаться неумелым. Когда их Пресса сообщила о “Большой опасности, связанной с воздухом”, они написали редакторам газет, что аннулируют их подписки, если они продолжат вызывать у них беспокойство. Подавителям усилий, которые манипулируют этим бедным народом, удалось убедить его, что то, что воздвигается перед ними, было пугалом, а не реальностью — точно так же, как они продемонстрировали в 1913 году, что война невозможна, математически доказали, что она не может длиться дольше шести недель, что немецкая тяжелая артиллерия представляет собой слабоумие, и что военные действия всегда будут принимать форму крупномасштабных движений.


Вы знаете факты: в 1914 году разразилась война; это была война тяжелой артиллерии; и, зарывшись в землю на глубину десяти метров, противники оставались в состоянии конфронтации, неподвижные, в течение четырех лет.


Пусть смертельная ошибка наших врагов навсегда осветит немецкое сознание! Пусть наши сердца возблагодарят Всемогущего за то, что он связал наш высший триумф с оружием, используемым для таких простых манипуляций.


Сколько ошибок нагромоздили наши враги! Прежде всего, во время войны 1914-18 годов они говорили друг другу, что самолет гораздо менее опасен, чем думают в народном воображении, учитывая, что ночью заградительного огня обычно достаточно, чтобы остановить его, и если по случайности он прорвется сквозь заградительный огонь, падение его бомб будет затруднительным, и пусковая установка не сможет достичь намеченной цели с какой-либо точностью.


Это были рассуждения о хлороформе, который хорош для усыпления французов. Правда, изложение фактов, в точности противоречит этим утверждениям. Правда в том, что самолет еще более грозен, и гораздо более опасен, чем принято думать. Ни один мозг не может постичь всех возможностей любого рода, которыми обладает нация, владеющая элементом, необходимым каждому человеческому существу: воздухом.


Простого заградительного огня вокруг Парижа ночью в 1918 году было достаточно, чтобы отрезать путь нашим эскадрильям? Это правда. Это произошло потому, что у наших доблестных пилотов впечатлительная нервная система, как и у любого человека, и необходимо творчески поставить себя на их место в этих грозных условиях, чтобы понять их отношение.


На войне, не имея точных ориентиров в темноте, над городом, огни которого замаскированы или обманчивы, постоянно поворачивая голову, чтобы избежать внезапных атак ужасного маленького самолета-охотника, который в ту эпоху мог отправить его в пропасть одной пулеметной очередью, всегда представляя, что снаряды заградительного огня рвутся вокруг него, пилот, прибывший из Германии после трех или четырех часов напряженного полета, чувствует, как в висках у него бешено стучит перед кругом огня; он не решается пройти через ад и почти всегда отворачивается. Если у него хватило смелости войти в демонический круг, он быстро избавляется от своих бомб и убегает...


В моменты искренности ни один пилот не пытается отрицать, что такие непредвиденные обстоятельства преодолевают любое мужество, что любое человеческое животное трепещет перед ними. На самом деле пушки заградительного огня стреляют не по самолету, а по нервной системе летчика.


Эти грозные обстоятельства, в любом случае, не превосходят немецкую доблесть, и, когда мы будем проводить отбор, мы всегда найдем тысячи Сверхлюдей, которые ради служения Отечеству, чего бы это ни стоило, не побоятся войти в демонический круг с улыбкой!


(Император издает энергичное “Хох!”, на что откликается сотня восторженных "Хох!" .)


Но зачем говорить здесь о заграждениях, если наша концепция разрушения Парижа не предполагала ничего подобного на горизонте? Мы должны были напасть на Париж в тот момент, когда он меньше всего этого ожидал, когда, как следствие, его огненное кольцо исчезнет. Для реализации своей грандиозной задачи наши отважные пилоты обладали бы неоспоримым элементом успеха: спокойствием. Неожиданно вырвавшись вперед, они действовали бы в полном спокойствии. И мы хотели бы посмотреть, чтобы ответить на аргумент о неэффективности наведения самолета, на какой тип наведения способен пилот, когда он не беспокоится о своей подготовке.


ЭТО УЖАСНО ПРОСТО И ПРОСТО ПУГАЮЩЕ


На самом деле, Ваше величество, и прославленные сподвижники нашего Императора, нет более точного наведения на цель, чем при стрельбе из летательных аппаратов. Нет более эффективного огня. В общем, дирижабль, который вылетает из Гамбурга, чтобы сбросить бомбы на Крезо, по сути, является пушкой с дальностью стрельбы 2500 километров. Чудесная пушка! Это пушка, которая может “видеть” с идеальной четкостью ту цель, которая была ей назначена! И это пушка, которая выпускает снаряды на редкость более высокого качества, чем у ее грубого земного собрата, поскольку воздушному снаряду не нужно противостоять огромному давлению при запуске, ему не нужны чрезвычайно толстые стальные стенки, и он просто покрыт легкой оболочкой из листового металла. Это все взрывчатка, а не шрапнель!


Возможность ведения огня с воздуха? Но кто продемонстрировал это нам лучше, чем французы? Не следует ли немного иронии приправить вкусное блюдо нашей мести? Кто больше, чем они, усовершенствовал методы ведения огня с самолетов? Вся соответствующая документация французского происхождения.


Удивительные испытания самолета в 1912 и 1913 годах показали необычайную точность наведения на цель с воздуха при единственном условии, что бомбардир может действовать в полной тишине. Дальновидный разведчик уже мог бы насладиться одной из самых прекрасных военных ролей авиатора: наслаждаться внезапностью, усыплять бдительность противника внешним видом, скользить над ним с бритвой в рукаве и ловким выпадом перерезать ему горло. Таков схематический план, который, со своей стороны, я мельком увидел как одну из основных операций в воздухе.


С тех пор прогресс наведения на цель с воздуха поддерживался методами, которые придавали ему исключительную точность и ужасающую амплитуду.


Во время войны 1914-18 годов, опять же по вдохновению Мишленов, близ Клермон-Феррана была создана огромная школа воздушного наведения, известная как Кэмп д'Олонэ. Его целью было точное определение принципов воздушной бомбардировки и, как следствие, подготовка отличных стрелков.


Мне нет необходимости вдаваться здесь в заумные технические подробности; это было бы неуместно в лекции, в которой речь идет исключительно о радости и благовонии. Я полагаю, что уступаю желанию Его Величества и лишь в общих чертах описываю методы, о которых здесь идет речь.


После небольшого исследовательского зондирования было признано, что пилоту самолета, полностью занятому маневрированием органами управления аппаратурой и наблюдением за многочисленными циферблатами, манометрами и индикаторами, которые он имеет перед глазами, нельзя поручать обслуживание бомб. Важно даже, чтобы он находился в полной зависимости от установленного позади него bombardier. Одна из лучших комбинаций для связи двух мужчин под шум мотора и порыв воздуха, казалось, состояла в том, чтобы привязать их с помощью поводьев, как это делают дети, “играя в лошадки”. Бомбардир руководит пилотом. Он хозяин судна. Благодаря коллиматору в шлеме, который позволяет ему вести огонь по цели даже ночью, и спусковому механизму, рычаг которого он держит в руке, который одну за другой выпускает бомбы, размещенные под крыльями, он является хозяином возможностей этой чудесной машины.


Сформированный таким образом экипаж, чтобы поразить цель — мишень, расположенную под ним, — должен четко осознавать вертикальную линию или, другими словами, ту, которая проходит непосредственно над точкой. Новичок часто совершает огромную ошибку, воображая, что он находится прямо над целью, когда на самом деле он находится на некотором расстоянии от нее; необходимо найти способ показать ему эту ошибку и заставить его путем повторных испытаний приобрести интуицию строгой вертикальности.


С этой целью на ровной земле рисуется большой круг: цель, над которой летчик должен пролететь в упражнении, находится в центре этого круга. В этот момент устанавливается большая портативная камера-обскура, объектив которой направлен в небо. Одна из сторон ложи образована черной занавеской, которая позволяет наблюдателю просунуть голову и руки внутрь ложи. Участок неба, охватываемый объективом, вертикально проецируется на доску, частично покрытую белым листом бумаги; на этом листе заранее начерчен круг, размеры которого пропорциональны размерам области, отмеченной на равнине.


Таким образом, как только самолет начинает пролетать над кругом на равнине, его изображение появляется в круге на бумаге, и наблюдатель с помощью карандаша точно прослеживает траекторию, по которой он следует. Воображая, что он пересек круг точно по его диаметру, пролетев таким образом очень точно над целью, новичок, оказавшись на земле, осознает свои ошибки и извлекает из них урок. Прогресс, которого он добивается, чрезвычайно быстр.


Но пролета прямо над целью недостаточно; снаряд может упасть позади или впереди цели, таким образом, промахнувшись мимо нее. Поэтому важно также осознавать прогресс в дальнобойности, то есть в поражении самой цели. Здесь вмешиваются многочисленные факторы, такие как расстояние от земли, скорость самолета, вес бомбы, сила ветра и т.д., Которые требуют решения проблемы, которую уместно анализировать только на лекции по баллистике. В любом случае, интерес представляют только полученные результаты, и они чрезвычайно интересны; еще в 1917 году было определено, что расстояние от земли, наиболее благоприятное для наведения на цель с воздуха, составляет две тысячи метров, что является особенно удачным расстоянием, поскольку оно достаточно для того, чтобы самолет не опасался ответного удара бомбы, разорвавшейся на земле. Выстрелы с расстояния четырех тысяч метров часто попадают точно в цель. Было установлено, что на высоте пяти тысяч метров, когда самолет почти невидим, бомбардир, который может видеть землю с изумительной четкостью, может нанести свой удар в девяти случаях из десяти по мишени размером с вокзал Сен-Лазар.


Более того, кажется, что все условия были объединены рукой Бога, чтобы сделать огонь с воздуха высшим элементом разрушения. Годы, последовавшие за 1917 годом, фактически продемонстрировали, что такая точность направления и дальности является лишь теоретическим выражением. В противостоянии с противником единственная точность, которая имеет значение, - это его смерть. Какая разница, убьешь ли ты его, ударив в сердце, как ты пытаешься сделать, или спровоцировав вокруг него шок, который сломает ему спину? Истинная точность заключается в том, чтобы тело твоего врага лежало у твоих ног.


В разрушении авиационными снарядами быстро произошли два прогресса. Война 1914-18 годов доказала, что самая страшная сила разрывного снаряда заключается в его косвенном воздействии. Например, удар и разлет осколков снаряда из знаменитой 75-мм пушки унес жизни гораздо меньшего числа наших славных детей, чем атмосферное давление, вызванное его взрывом, которое немедленно позволило газам, содержащимся в их крови, закупорить капилляры пузырьками и внезапно, как будто в жуткую мгновенность, лишить целую секцию возможности жить.


Кому мы обязаны самыми выдающимися усовершенствованиями снарядов? Французам. Их бомбы стали нашими. Нам нужно было только усовершенствовать их и разнообразить. Один человек в одиночку может разрушить десять домов, убить все, что дышит на пятьсот метров вокруг, разбить все окна, выбить все двери и снести все крыши на три километра вокруг, подготовив почву для эффективности последующих бомб! Есть такие, которые распространяют зажигательные вещества, которые только возбуждает вода; есть такие, которые распространяют газы настолько легкие, что их не видно и не обоняешь; одно вдыхание вызывает смерть так же внезапно, как удар молнии; есть такие, которые рассеивают по всему городу туман из бактерий пароксизмальной вирулентности: разве тиф и чума, сибирская язва и сап не написали длинных страниц о нашей войне? Есть такие, которые ночью внезапно освещают агонизирующего врага своим солнечным сиянием и медленно спускаются к нему, покачиваясь!


Когда в 1920 и 1921 годах несколько проклятых пророков предупредили французов об опасности, исходящей от воздуха, понтифики с улицы Сен-Доминик посоветовали им не переворачиваться на подушку, а зарыться в нее и прикрыть лицо уголками. “Если боши бомбардируют Париж, - утверждали эти ужасные усы, - они получат ужасный ответный удар! Потому что мы удерживаем верхушки мостов через Рейн”.


Головы мостов и пирожные с кремом! За неделю до нашего наступления на Париж среди оккупационных войск союзников вспыхнула эпидемия энцефалита, настолько свирепая, что офицеры не могли найти достаточно умирающих, чтобы похоронить мертвых! В день нападения нам больше ничего не оставалось, как непринужденно бомбардировать тщетные "рейнские заграждения”. Наше взрывное устройство, как доложил мне командир 147-й-й эскадрильи, упало на что-то вроде гигантского кладбища, вокруг которого во все стороны носились охваченные паникой лошади...


Вторым важным достижением, которое, так сказать, популяризировало методы уничтожения с воздуха, был метод множественного огня, который впервые был применен на практике во Франции, в лагере д'Ольна, в 1917 году. Здесь я укажу на основные принципы,


Вкратце, это состоит в методической рационализации огня в его дисциплине. Это выполняется эскадрильей, командир которой берет на себя инициативу, и которая, прибыв к своей цели, сбрасывает весь свой груз по команде. Это массовое уничтожение, непоправимое распыление в силу чудовищности удара, независимо от того, с какой высоты он был нанесен.


Другая процедура, известная как слежение, состоит в том, чтобы действовать индивидуально, самолет за самолетом, но не сбрасывать бомбы по капризу судьбы и не наводить их; они сбрасываются автоматически, в соответствии с ритмом, частота которого зависит от скорости самолета; она рассчитана таким образом, что воронки от разрушений соприкасаются друг с другом по краям. Применяется в первую очередь для разрушения железных дорог, каналов, трубопроводов и акведуков. Это плотницкая пила, каждый удар которой - бомба, атакующая доску, чтобы разрубить ее надвое.


Наконец, в 1921 году перед глазами глупых уэлчей предстала великолепная демонстрация ребяческих возможностей ведения огня с воздуха; был найден летательный аппарат, который люди искали тридцать лет, способный зависать над противником, - вертолет.51 Бомбардир отныне мог оставаться неподвижным в небе и с высоты, на которой его нельзя было заметить, непринужденно корректируя свой огонь, мог наносить все свои удары в сердце цели.


Таким образом, воздушная пушка обладает такой эффективностью, что даже точность ей больше не нужна. Тем не менее, в обладании большей точностью, чем у любой другой пушки, есть своего рода свирепое кокетство. Это правда.


ДОСТАВКА НА ДОМ


Однако чудесное оружие еще не было в наших руках. Как под подозрительными взглядами союзников я мог когда-либо научить пилотов нашей почтовой авиации целиться? Без терпеливого обучения и частых повторений, как я мог бы за один день, за несколько часов преобразовать аппарат и людей и превратить моих умелых почтальонов в опытных бомбардиров?


Невозможность решения показалась Генриху Мангейму и мне настолько очевидной, что я почти впал в отчаяние, когда однажды наши газеты сообщили нам о смерти в Соединенных Штатах человека по имени Локлир,52 лет, который имел сумасшедшую специальность - перепрыгивать с одного самолета на другой в воздухе. Они добавили, что несчастный акробат был вызван практическим исследованием метода переброски товаров с одного самолета на другой без посадки. Аэронавтика, по правде говоря, одарена таким чудесным образом, что даже проявления ее фантазии, которые кажутся обычным людям самыми безумными — выполнение петли, штопор и т.д. — представляют собой очевидный прогресс; они создают школу адаптации, в которой авиатор чувствует себя непринужденно: “как дома”.


Локлир неожиданно указал нам путь. Вскоре я прописал почтальонам новый метод “сбора мешков по назначению”, который значительно увеличил бы скорость рассылки почты.


По нашему приказу посадка почтовых самолетов отныне разрешалась только в конечных точках их маршрутов; в ходе полета они должны были выпускать свои почтовые мешки в строго определенном месте. Населенные пункты, переполненные всеми одержимыми, недалеко от их железнодорожной станции, были мишенью, увенчанной металлическими сетками, предназначенными для смягчения удара мешка, падающего на землю. Ночью он был окружен кордоном огней.


Каждый день обновлялась таблица мастерства всех почтальонов, фиксировавшая как номер пилота и груза, так и зону, более или менее удаленную от центра цели, в которую упали мешки.


Я установил аналогичную систему доставки на наших коммерческих дирижаблях, по крайней мере, для товаров, которые могли ее переносить: бумаги, занавески, нижнее белье и т.д.


Результаты были настолько блестящими, что американцы и англичане были достаточно любезны, чтобы поздравить меня с тем, что я внедрил такую оригинальную услугу на практике, и они попросили меня ознакомить их с методами, чтобы они могли применить их на своей территории.


Лучшее вознаграждение, которое я мог предложить своим опытным пилотам, всегда заключалось в круглосуточной экскурсии во Францию с полезными целями. Поездки во Францию формировали немецкую молодежь с незапамятных времен.


Элитные разведчики, которые соизволили последовать за мной сюда, наверняка догадались, что малейшие детали машин, используемых в нашей гражданской авиации, подвергались строжайшей проверке моими инженерами. Единообразие способов крепления почтовых мешков и бомб, например, — их абсолютная идентичность — было одним из фундаментальных условий быстрого превращения гражданских самолетов в военные. На самом деле, операцию пришлось облегчить до такой степени, чтобы, когда наступил решающий момент, она уже не состояла ни из чего, кроме простой смены товара, как я уже говорил. Если когда-либо стандартизация строго применялась к какому-либо механизму, я могу подтвердить, что это было сделано в отношении нашего крепежного крюка № 48 и нашего спускового механизма № 13!


БЛЕСТЯЩАЯ КОММЕРЦИЯ


Мне оставалось завершить последний этап подготовки материала: грозный этап, на котором немецкое искусство проникновения должно было утвердиться во всем его многообразии. Вечная слава Генриху Мангейму, генеральному директору Imperial Camouflage! Вся работа в данном случае принадлежит ему! Без него, чьи идеи более богаты, чем молодые угри, которые плывут вверх по течению от устьев наших рек и, подобно им, способны скользить между самыми плотно уложенными камнями, я был бы поражен бессилием. Фактически, вся конструкция моего самолета, все мастерство моих пилотов и вся дисциплина, которые прочно окутывали мою работу — вся великолепная мечта — исчезли бы, если бы изготовление взрывчатых веществ и газов оставалось для меня запрещенным союзниками, если бы в день нашей мобилизации не хватало корпусов бомб и детонаторов.


Вашему величеству известны малейшие подробности чудесных зачатий Генриха Мангейма. Я попросил у него разрешения не раскрывать здесь деталей, поскольку, даже если она является Хозяином Земли, Германия никогда не должна разоружаться, опасаясь Марса и Венеры. Я только напомню, что промышленность, производящая банки с джемом на экспорт, внезапно приобрела огромные масштабы, что часовое дело получило официальное поощрение, что огромные цилиндрические резервуары были установлены по бокам гондол наших больших транспортных дирижаблей для доставки соды и поташа. Я сказал достаточно. Ах, еще раз хвала Господу!


Какое это имеет значение, если я не раскрою, где огромные запасы продовольствия, которые механика и химия поставляли нам каждый день, были подделаны, ящик за ящиком, капля за каплей, по всей территории рейха? Мы были осторожны, чтобы не впасть в романтизм пещер, подземных выработок и лесов, которые не преминули посетить шпионы союзников, а просто накапливали наши запасы поблизости от наших авиационных лагерей и ангаров для цеппелинов.


Этого было достаточно, чтобы обмануть Контрольные комиссии. Генриху Мангейму всегда хватало гениальности, чтобы заставить их принять мел за сыр.


(Его Превосходительство охватывает приступ смеха, который распространяется даже на самого Его Величество, который Придворные сопровождают тихим притопыванием ног.)


МЕЛКИЕ МАНЕВРЫ


Приближалась Великая неделя. Империя только что была восстановлена. Ваше Могущественное Величество, блистающее Святым Духом, сошедшим на вас, намеревалось показать Вселенной, на что способен Гогенцоллерн, когда он позволяет своему гению свободу. Мне, вашему покорному слуге Уиллу, хозяину часа, когда Священный Полет должен был подняться над Отечеством, не терпелось наконец увидеть, как над вашими воронами возвышается Шар европейского господства. Священный Полет должен был сделать Ваше Величество Сверхимператором!


(Раздается взрыв Охов! . Все великие сановники вскакивают на ноги, их руки протянуты к императору. Придворные дамы кланяются, прикрывая грудь веерами. Некоторые зрители не могут сдержать слез, сладких, как мед, который капает с детского хлеба.)


Но необходимо было еще больше проявить осмотрительность и хитрость, прежде чем внезапно обнажать меч. Именно в тот момент, когда спортсмен собирается перепрыгнуть канаву, он наиболее тщательно измеряет ее ширину. Он следит за своими ногами, чтобы они не скользили; он несколько раз взмахивает руками, как бы репетируя прыжок. Он сгибает спину, чтобы проверить ее гибкость. Он ищет пыл в самом страхе, который его охватывает. Это было в январе 1924 года; удар должен был быть нанесен в апреле, на Пасху. Пришлось принять самые серьезные решения, чтобы обеспечить эффективность нашего удара.


Фактически, стало очевидно, что огромная тайна больше не может быть известна только Вашему Величеству, Генеральному директору по камуфляжу и мне. Вмешательство наших наземных войск, связанных друг с другом невидимыми для союзников нитями, представляло собой необходимость, поскольку, когда голова Франции будет окровавлена, уже на следующий день потребуется, чтобы наша пехота и кавалерия перевязали добычу. Поэтому военному министру пришлось немедленно начать тайную мобилизацию.


Точно так же Министерство иностранных дел также должно было сыграть свою роль, поскольку за несколько дней до того, как мы разрушили Париж, было необходимо, чтобы какой-нибудь дипломатический инцидент, каким бы незначительным он ни был, дал нам право “нанести ответный удар до нападения”. Было важно, что мы смогли еще раз показать всему миру правду: неисправимый милитаризм Франции, неизменную честность Германии. Наш собственный народ испытал бы особое утешение, продемонстрировав таким образом нашу правоту и добродетель!


Наконец, мне все еще было необходимо распространить несколько маковых паров над Европой и Америкой. В то время как канцелярия Империи, своими тонкими пальцами создавая начало дипломатического инцидента, еще раз заверяла Землю в нашем неистовом стремлении к миру, и в то время как социал-демократы взывали ко всем социалистам всех демократий, что четыре миллиона наших солдат объявят забастовку до любого объявления войны, я был осторожен, чтобы спровоцировать в нашей собственной авиации — и, признаюсь, собственными руками — такое количество аварий, что в течение месяца она потеряла всякую ценность в глазах союзников. Честь гордым детям Германии, которые были принесены в жертву в этих дипломатических катастрофах!


Каждое утро парижские и лондонские газеты обсуждали наше банкротство в воздухе и изображали Германию такой, какой ее хотели видеть их читатели, то есть лишенной флота Англией, армии Францией и воздухоплавания немецкой глупостью!


Даже в нашем дорогом Отечестве я стремился посеять панику, неверие в наши последовательные усилия, чтобы редкие шпионы, распространенные на нашей земле, могли добросовестно подтвердить нашим противникам, что Германия деморализована и у нее определенно больше нет надежды на выздоровление. Я напечатал во всех наших ежедневных газетах, что министра воздушного транспорта вот-вот вызовут предстать перед Верховным судом.


Как в таких обстоятельствах жалкая Германия смогла бы придумать месть?


(Его Величество улыбается. Придворные смеются.)


ПОЧЕМУ НА ПАСХУ СЛЕДУЕТ ПОДАВАТЬ ЯЙЦА


Во время войны 1914-18 годов французские газеты повторяли, что немецкому народу не хватает психологии, что он выиграл бы сражения и завоевал симпатии, если бы умел анализировать менталитет других народов. Это было правдой. И в этом мы согрешили.


Но и в области души мы усвоили уроки войны. Отныне мы научились взвешивать ментальные факторы наших врагов. Если мы выбрали праздник Пасхи в качестве даты разрушения Парижа, то это было потому, что так требовали от нас две психологические причины.


Во-первых, торжественный акт лучше всего совершать в день, который сам по себе является торжественным. Пасха важна в умах людей, и они считают вполне естественным, что великие события совершаются на Пасху. Все наши летчики, отправлявшиеся на штурм французской столицы, слышали в тот вечер, как внутри них пела Осанна Воскресению! Это был стимулятор, который я не смог бы заменить никаким другим и который ничего не стоил нашей казне.


Вторая причина выбора Пасхи проистекает из моих знаний о характере французов, полученных в результате того, что в течение шести месяцев до войны 1914 года я был главным метрдотелем в большом парижском ресторане. Француз не может допустить, что день, отмеченный в календаре как “праздничный”, может быть превращен событиями в день несчастья. По его мнению, если бы все было иначе, Судьба была бы нечестной, и тогда это был бы просто фарс, то есть катастрофа была бы устроена обманщиками.


Поэтому у меня была уверенность, что, несмотря на тревогу, поднятую во Франции в связи с инцидентом в Шлезвиге, а также из-за наших приготовлений, которые мы не смогли полностью скрыть, именно в этот важный праздничный день оборонительные системы нашего противника будут наиболее слабыми. Я знал, что в День Пасхи по меньшей мере половина ее авиаторов получила бы разрешение от своего начальства “навестить свою престарелую мать”.


МЫ ПРЕДОСТАВИЛИ ПОДКРЕПЛЕНИЕ


АНГЛИЙСКОЙ ДИПЛОМАТИИ


Меня также спросили: “Почему в ту славную ночь вы задействовали только 1728 самолетов и 51 супер-цеппелин, когда наши силы насчитывают в общей сложности 4650 самолетов и 186 супер-цеппелинов?" Почему одновременно с Парижем вы не нанесли удар по Лондону в его чувствительных точках и даже не потопили часть английского флота?”


Прежде всего, если капитану необходимо мыслить только в терминах великих концепций, он может реализовать их, только выбросив из головы головокружение от “грандиозного проекта”. Сегодня "Колоссал" требует мер. Захват Парижа и Лондона одновременно явно представлял собой безрассудный замысел; этого было достаточно для успеха в Париже.


Более того, сама психология запрещала нам нападать на Англию, и события доказали, что это правильно. Когда в конце апреля было подтверждено, что Парижа больше не существует, Англия сделала сальто, что выразилось в нескольких резких дипломатических нотах, но ее Лейбористская партия вскоре сбавила тон. Она поняла, не сдвинулась с места и две недели спустя подписала Предварительные условия Соглашения, которое уважает ее чувство собственного достоинства, но на самом деле полностью отдает ее под нашу опеку.


Следовательно, это была хорошая стратегия. Защитите английский формализм! Одна-единственная бомба, сброшенная на Риджент-стрит, даже если бы она всего лишь отрубила хвост маленькой собачке, неизбежно втянула бы нас в войну со Сварливой Леди. Сколько месяцев или лет длилась бы эта новая борьба? Сколько месяцев или лет хвостом этой маленькой собачки размахивали бы перед нами, как еще одним “листком бумаги”?53


Было в высшей степени предпочтительнее поставить Англию перед свершившимся фактом — фактом, более того, который вряд ли мог вызвать у нее неудовольствие. Поскольку на следующий день после перемирия 1918 года чрезмерно быстрое восстановление Франции было постоянным предметом опасений для Англии, разве мы не придали решающий импульс дипломатии нашего островного соседа, подавив ее бывшего союзника?


ИМПЕРАТОР ПЛАКАЛ


Ночь славы взошла на горизонте, подобно луне, которая медленно поднимает свой сияющий лик из-за холма в летней темноте.


Это был Страстной четверг. До самой смерти малейшие подробности того дня будут запечатлены в моем сердце.


Ваше величество только что собрали нас на Высший военный совет; речь шла о том, чтобы окончательно закрепить великую Звезду на небосводе.


В течение пяти часов я объяснял грандиозный план, диспозиции, принятые для обеспечения с помощью авиации, одновременно с перерезанием горла Парижу, разгромом войск союзников, заснувших на берегах Рейна, внезапным разрушением огромных фортов, которые на следующий день после "Священного полета" могли помешать нам пересечь Францию, как сад при доме священника, и внезапно парализовать все крупные французские центры, которые могли оказать нам сопротивление после нанесения удара.


Затем выступил Верховный канцлер. Новости из Европы, Америки и Азии не омрачили небо ни облачком. Дипломатический инцидент, точный смысл которого я забыл — что-то в Шлезвиге — был освещен в половине колонки самыми читаемыми газетами Парижа. Вечный до самого конца был благосклонен к нам своей милостью.


Затем, благородные сановники, которые слушают меня, прежде чем произнести решающее слово, которое должно было ускорить будущее, наш Великий Император склонил голову; на несколько секунд он прикрыл глаза двумя руками.


Затем, медленно опустив руки и скорбно подняв лицо к небесам, он произнес эти слова, которые до конца времен ознаменовали революцию миров:


“Уходите! Но Бог мне свидетель, что я этого не хотел! Уходите! Франция должна быть уничтожена!”


NACH PARIS!


На следующий день, в Страстную пятницу, немецкие газеты по моему приказу показали, что я поставил на Крест саму Родину, навлекая на нее муки страсти к воздухоплаванию. Самое главное потребовало от общественного мнения двенадцати пуль, которые должны были послужить платой за мое преступление.


Однако в Страстную субботу я отдал приказ четырем тысячам отобранных пилотов отправиться на свои аэродромы на следующий день и ожидать со своими машинами указаний своего начальства. Причина созыва была полностью указана: коллективно изучить причины аварий, которые так сильно обескуражили общественность.


Были вызваны бригады монтажников, и каждый из офицеров получил инструкции в запечатанном конверте, который он не должен был вскрывать до десяти часов утра.


В девять часов войска плотно окружили все выходы со всех аэродромов. В течение двенадцати часов никому, под любым предлогом и под угрозой быть немедленно выставленным к частоколу и расстрелянным, было запрещено пытаться войти или выйти.


В назначенный час на всех аэродромах Империи офицеры зачитали послание Императора всем пилотам. В отчетах, которые с тех пор прислали мне все полковники аэродромов, установлено, что в среднем требовалось два часа двадцать минут, чтобы оборудовать почтовый самолет в качестве бомбардировщика, и четыре часа семнадцать минут, чтобы превратить пассажирский цеппелин в транспортник Frankreichslieb.


Короче говоря, в пять часов вечера в День Пасхи все пилоты нашей гражданской авиации, превратившиеся в хорошо обученных бойцов, были готовы подняться в воздух на машинах самого последнего типа, оснащенных самыми мощными разрушительными двигателями, известными человеку.


Успех едва ли мог ускользнуть от нас, поскольку мы предприняли внезапную атаку, и наша воздушная армия, таким образом, была уверена в самом важном факторе строгой точности своих операций: тишине.


Священные эскадрильи были готовы атаковать Париж, взлетев со своих соответствующих аэродромов и, следовательно, из мест, которые, естественно, были очень удалены друг от друга. Следовательно, они не могли получить сигнал к отправлению всем одновременно. В течение всего 1923 года мы позаботились о том, чтобы тренировать их, не ставя их в известность о нашем плане, в воздушных сборах, что позволило нам определить как их маршруты, так и расписания.


Нет необходимости объяснять здесь детали этой дисциплины. Я просто скажу, что в семь часов вечера в день Пасхи офицеры авиаторов получили от своих полковников запечатанный конверт с надписью: Nach Paris — В Париж. Вскрывать не следует, пока самолет не взлетит. Маневр № 19.


Им был отдан приказ следовать в Париж, оставаясь во главе своей эскадрильи и не превышая скорости, которую мы скрупулезно определили для каждого подразделения. Для каждой эскадрильи была отведена очень четкая роль, и было важно, чтобы могильщики не прибыли раньше несущих гроб...


Все немецкие солдаты завидуют удаче воздушного бомбардира! Он извлекает выгоду из высшего возбуждения от осознания вреда, который он собирается причинить! Каждый из его ударов — каждый до единого — превратит в пыль два или три больших здания и сотню человеческих существ! Успешные, его четыре бомбы опустошат целый новый квартал! Как он мог не действовать с точностью и радостью? Как кто-либо может не стремиться к своему месту и своему пиршеству?


(В этот момент министр воздушного транспорта прерывает сам себя. Очевидно, что им овладевают эмоции и усталость. Подходит камергер и подает ему знак, что Его Величество даровал ему несколько минут отдыха. Пять минут спустя Его превосходительство генерал Отто фон Стик возобновляет речь.)


Эмоции сдавливают мне горло. При упоминании о таком мастерстве я чувствую, что мои нервы сдают. Нужно ли говорить, как был убит Пэрис?


(Министр действительно выглядит обеспокоенным. Его Величество отвечает Да! Это обобщает в своей энергии всю несгибаемую немецкую волю. И министр снова выпрямляется. Опираясь одной рукой на стол для проекции слайдов, он продолжает.)


ОСАННА!


Неописуемая скорбь, которую Ваше величество пробуждает в моей памяти! Убить Париса! Но это было необходимо для бессмертной славы Отечества! Если бы мне пришлось сделать это снова, я бы помолился Господу, чтобы он даровал мне сердце, которое он поддерживал твердым, как бронза, всю ночь на Пасхальное воскресенье 1924 года.


В тот вечер, в час, когда радостный Парис вставал из—за стола - около десяти часов, — когда во всех модных ресторанах блондинки закуривали сигареты, когда младшая дочь семьи играла свою пьесу на фортепиано для бабушки, огромные стаи птиц поднялись с наших равнин, гораздо выше лебедей или цапель. Они на большой скорости пролетели над Шампанью, направляясь на запад. В своих перьях они несли смерть Парижу.


Первая стая прибыла над столицей Франции в половине одиннадцатого, разгрузилась над железнодорожными станциями, министерствами и Елисейским садом, а затем возобновила свой полет в сторону Германии.


За тринадцать минут было сброшено 1526 бомб.


Когда появился второй, в десять сорок пять, желтый туман, под которым были видны золотые завитки, начал, согласно сообщениям, которые я получил позже, покрывать низменные районы города; осветительный газ воспламенился от электрических искр, вызвав пожары, вызванные нашими специальными бомбами.


Я полагаю, что во время прохождения нашей седьмой воздушной армии три четверти Города Света были разрушены или сожжены. Его полковник подтвердил мне, что к четверти первого ночи над городом поднималось так много дыма, что на нормативной высоте в две тысячи метров это было неудобно. Интенсивное зарево исходило от пожарищ универсальных магазинов, дровяных складов и универмагов, освещая красным и желтым море, волны которого вздымались выше башен Нотр-Дам. Согласно отчету восемнадцатой армии, к трем двадцати часам тепло в атмосфере достигло такой силы, что комендант Уильям Манцель, управлявший вертолетом и несколько секунд остававшийся неподвижным над печью, был вынужден прикрыть лицо картой, чтобы не повредить глаза.


В четыре часа утра наши двадцатый, двадцать первый и двадцать шестой воздушные корпуса, насчитывающие 550 самолетов большого тоннажа, излили в горящий туман настоящие реки тяжелых удушающих газов. Я настоял на том, чтобы эта благотворительная работа была проведена для того, чтобы убить в самых глубоких слоях земли тех парижан, которые, укрывшись в подвалах, были похоронены там навсегда; тех, кто все еще боролся под руинами, воя, с переломанными конечностями; и тех, кого опасности хаоса заточили невредимыми, все еще живыми, в лабиринтах железа и камня. Нам нужно было прикончить всех этих бедных людей.


Несколько дней назад в наших газетах были опубликованы цифры результатов, полученных нами в ту навсегда прославленную ночь. Сегодня я могу исправить их с помощью более точной документации. Официально 1473 дома остались почти нетронутыми, и 187 000 жителей смогли спастись. Возвышенные кварталы, соседствующие с Сакре-Кер, Триумфальной аркой и Пантеоном, которые не включали в себя ни одного объекта, который мы были заинтересованы в разрушении, были пощажены. 88 430 жилых домов, церквей и общественных памятников, а также примерно 1 726 000 жителей больше не имеют названия, лица или формы.


Единственная проблема, стоящая сегодня перед нами в отношении столицы Франции, состоит в защите двух прилегающих к ней департаментов Сены и Сены-де-Уазы; из ужасающих трупов Парижа может возникнуть чума.


ДЕРГАЕТСЯ


Разбитая голова, Франция боролась еще три недели, как вы помните.


Полицейские документы, которые я получал с апреля месяца, устанавливают, что накануне Пасхи, почти в тот же момент, когда наша первая воздушная армия начала полет к Парижу, Военное министерство Франции было предупреждено по беспроволочному телеграфу, вероятно, наблюдателем в Кобленце, о том, что мы смогли восстановиться.


В министерстве дежурил только секретарь кабинета министров.


Новость, которая внезапно дошла до него в тот фестивальный вечер, сначала показалась ему, как он позже заявил на допросе, исходящей от "шутника без чувства юмора”. Армия ночных птиц в полете к Парижу — какое неправдоподобное сообщение! Однако, чтобы снять с себя ответственность, он позвонил в три основных авиационных центра близ Парижа; затем, вскочив в автомобиль, он поспешил предупредить министра, который обедал в ресторане на Монмартре и был очень удивлен сообщением. Именно в развалинах дома их нашли два дня спустя, секретарь был ранен, а министр мертв.


Вкратце, наша первая армия прибыла над Шалоном, когда ее атаковали пятнадцать маленьких французских аэропланов, чрезвычайно маневренных и быстрых, которые бросились в атаку так же безумно и без особого успеха, как стая коноплянок, пытающихся опрокинуть локомотив.


Всю ночь напролет, говорится в отчетах, наши самолеты, прибывающие над столицей хорошо отрегулированными волнами, подвергались преследованиям со стороны кавалеров Сен-Жоржа отчаяния. Большинство из них были отброшены в глубины печи контратакующими охотниками, выставившими охрану на флангах наших эскадрилий.


В ту ночь и в последующие дни, поскольку ярость не может победить холодную подготовку, благородной Германии едва ли пришлось встряхивать свою мантию, чтобы сбросить этого паразита. Эти укусы не могли изменить того факта, что 163 наших цеппелина днем на Пасху отправились в полет над территорией Франции на такой высоте, что их было не заметить, и все центры организации — Лион, Бордо, Бурж, Марсель, Сент-Этьен, Нант, Ле Крезо, Дижон — были парализованы в ту же ночь, когда погиб Париж.; пять дней спустя провизия и боеприпасы противника повсюду были в огне; что его железные дороги были разрушены в жизненно важных точках; что самые важные станции беспроволочного телеграфа были отключены. В течение восьми дней и восьми ночей, без перерыва ни на час, град снарядов обрушивался на скопления людей, лошадей или пушки, которые наши враги, бегая вокруг, как обезумевшие муравьи, пытались противопоставить нашему методичному завоеванию.


Таким образом, наша авиация перевязала конечности Франции, одну за другой, подобно тому, как она раздробила ей голову. Повсюду, вплоть до гор, она несла наш ужас и наш закон. Взмахом крыла он открыл дорогу нашим автомобилям, нагруженным пехотой и пулеметами. К Пасхальному вторнику быстрые родстеры наших офицеров уже миновали Тур и Невер.


Войскам Уэлчей ничего больше не оставалось, как подставлять свои шеи, как им заблагорассудится, под нож или ярмо. Пример упрямца из Мезильяка просветил французские провинции: 1800 солдат и крестьян, которых наши войска окружили, но которые отказались сдаться, были сожжены нашими авиаторами до последнего человека, как стога сухого сена, за десять минут.


Через три недели после Пасхи последние судороги нашего извечного врага утихли во славу нашей компании. Народы Европы, измученные войной 1914 года, разъедаемые социальным разложением, не смогли сделать ничего лучшего, как потащиться на свои балконы, чтобы посмотреть...


Мы были абсолютными хозяевами. Мы даже не заключили с побежденными договор!


(При этих словах император резко встает и в порыве священного гнева размеренно произносит эти отныне исторические слова: “Заключают ли кто-нибудь договор с лошадью, на которую надевают уздечку, с быком, которого запрягают в плуг? Один говорит им: маршируйте и тяните! Урожай, который вы приготовите, будет для меня!”


Выдающийся лектор приходит к следующему выводу:)


Ваше Величество,


Я закончил. Я объяснил терпеливую и тайную подготовку бессмертной ночи двадцатого апреля 1924 года; я изложил факты, наиболее характерные для гения нашей Избранной Расы. Я показал отвратительный и восхитительный ужас тех праздничных часов; я отметил неисчислимые последствия, которые ставят Пасху 1924 года среди звезд как дату самого чудесного события, которое когда-либо знала Вселенная.


Гнилая Раса исчезла. Весь немецкий народ возвращает всю эту славу Вашей августейшей голове. Вы являетесь символом превосходства, которое Провидение даровало немецкой расе над всеми человеческими расами.


Возлюбленный император, позволь бреду моей радости завершиться хвалебной песней Святому Воздухоплаванию.


Маленькие механические птички, которые бороздят воздух со скоростью пулеметных пуль, гигантские орлы, чья тень покрывает чернотой целый город, ужасные силы, созданные Францией для того, чтобы мы могли сокрушить ее, маленькие птички, маленькие птички, вы дали Германии величайшее богатство, которым Судьба была обязана ей на протяжении шестисот лет: Мировую империю!


Затем Его превосходительство генерал Ганс фон Стик, его глаза наполнились хрустальными слезами, самыми прекрасными, которые когда-либо проливал человек, подбежал к Его Величеству, опустился перед Ним на колени и долго целовал его руку.


Мы не в состоянии даже попытаться описать сцены энтузиазма, сопровождавшие уход императора. Крики “Хох! Хох!” - сотрясли окна Зеркального зала, как это сделала бы серия взрывов бомб. Бред любви и патриотизма воспламенил всю аудиторию. Наши сердца растаяли от восторга.


Да, маленькие механические птички, бороздящие воздух, гигантские орлы, вы наконец-то подарили Германии Мировую Империю!


Otto Walter.


Примечания


1 т.н. Приключения Сатурнина Фарандула, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-9355453-61-0.


2 т.н. Electric Life, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-182-8.


3 Подзаголовки, которые я рассматривал как названия глав, далее исчезают из текста, предположительно, в целях экономии места.


4 Памятник, вероятно, вымышленному Бертольду Шварцу, или Шварцу, был установлен во Фрайбурге в 1853 году, таким образом, предъявляя претензии легендарному изобретателю от имени города.


5 Стальной магнат Эндрю Карнеги (1835-1919) финансировал строительство "Дворца мира” (в котором сейчас находится Международный суд) в Гааге. В 1909 году там не было конференции — официально она была открыта только в 1913 году, — так что описанная в этой истории конференция носит чисто символический характер. Вторая Гаагская мирная конференция 1907 года выработала ряд конвенций, касающихся арбитража национальных споров, и правил ведения войны, касающихся бомбардировок, постановки мин и т.д., многие из которых были нарушены во время войны 1914-18 годов. Химическое и биологическое оружие не было полностью включено в систему конвенций до Женевского протокола 1925 года.


6 Робида был не единственным путешественником в кресле своей эпохи, который не знал о том факте, что в Арктике нет пингвинов.


7 Эта ссылка на “вторую мировую войну” [вторая мировая война] является ранней, но не первой, поскольку фраза использовалась еще до окончания войны 1914-18 годов.


8 Они этого не делают, но первоначальные читатели романа были бы хорошо осведомлены, что во время Великой войны у француженок было принято “усыновлять” отдельных солдат в окопах, которым они посылали подарки в виде еды и одежды, и которых обычно называли их filleuls [крестники].


9 Игра слов Джоллимея перекликается с классическим ответом; знаменитое повествование 12 века о первом крестовом походе Гиберта де Ножана описывает его как “Gesta Dei per Francos” [Деяния Бога через франков], фраза, иногда заимствованная последующими французскими историками для обозначения истории их нации, что неизбежно вызывает ответ, что рассматриваемая история больше похожа на “Gesta diaboli per homines” [Деяния дьявола через людей].


10 В честь французского физика Альфреда Корню (1841-1902) было названо несколько научных инструментов; они не включали в себя своего рода реторту, но привлекательность игры слов, присущей “cornues de Cornu” [Корню реторты], поощряет это притворство.


11 Вильгельм I, принц Оранский (1533-1584), лидер голландского восстания против испанских Габсбургов, переросшего в Восьмидесятилетнюю войну.


Банкет офицеров гражданской гвардии Святого Георгия 12 (1616) была одной из самых известных картин Франца Хальса, которая привела к серии заказов на написание подобных сцен.


13 Буквальное значение cafard - “таракан”, но во Франции оно долгое время использовалось метафорически для обозначения приступов депрессии и острого ощущения бессмысленности существования, пока Великая война не придала этому термину дополнительный мрачный оттенок применительно к психическим расстройствам, с которыми сталкиваются солдаты в окопах.


14 Три зимних месяца нового секуляризованного календаря, введенного после революции 1789 года.


Retour d’une chasse à l’ours. Портрет поля Пьера 15 работы Фернана Кормона (Fernand Piestre, 1845-1924), выставленный в Салоне 1885 года, ныне в Музее Орсе, часть серии доисторических картин, заказанных Парижским музеем естественной истории.


Le Doux pays 16 [Идеальная страна] Пьера Пюви де Шаванна (1824-1898) изображает группу женщин и детей в безмятежной обстановке на берегу ярко-синего моря. Он был выставлен на Салоне 1882 года и сейчас находится в Музее Бонна в Байонне.


17 На самом деле надпись, о которой идет речь, гласит: Nec spe nec metu, но оригинал, девиз Филиппа II, написан на французском, и французские авторы почти всегда цитируют его на этом языке, ссылаясь на башню Алост, как это делает здесь Робида.


18 Я перевел débourrons [давайте снимем повязку] грубо буквально, потому что это соответствует расшифровке рассказчика, которая кажется правильной, но это также может быть истолковано как “давайте снимем скальп“ или даже "давайте вышибем мозги”. Другой слушатель вполне мог бы истолковать это подобным образом и последующие приукрашивания истолковать в том же свете.


19 Шарль Торель де Кампиньель (1737-1809) опубликовал "Кандидата в оптимисты" в 1761 году. Ранее он написал несколько других философских работ в вольтеровском стиле.


20 Рассказ Абеля Германта “Новый кандидат” появился в "Парижской жизни" в 1915 году


21 Автор вставляет две ссылки: первая на “Возмездие Кандиду за М. де Вольтера”, Галле и Амстердам, 1760, 35 страниц, приписывается Луи Оливье де Марконе, советнику дипломатической миссии и главному регистратору Министерства иностранных дел в Пруссии“, а вторая на ”Candide, grand opera-bouffe en cinq actes et september tableaux Дезире Пилетт, Париж, день 1861, 123 страницы".


22 Автор вставляет здесь ссылку на свой собственный квазиавтобиографический роман “Аппель дю Соль, роман" Адриана Бертрана. Париж: Кальманн-Леви, 1916, октаво, 302 стр.”, в котором Вайссетт - центральный персонаж, его альтер эго.


Автор вставляет еще две ссылки на “23Кандидата из Дании, оптимиста благородного рода, Женева, 1769 год, октаво 8 плюс 200 фунтов” и “Английского кандидата из авантюр трагикомических романов. Gwinett avant et dans ses voyages aux deux Indes, Frankfurt & Leipzig, 1771, 2 vols. октаво, 184 и 132 стр.”


24 Анатоль Франс, который был еще жив в 1915 году, включен в апологию, потому что автор заимствует персонажа Жерома Куаньяра из сатирического исторического романа "Ротика королевы Педок" (1893; т.н. "Под знаком королевы Педок") и сопутствующего ему тома "Мнения М. Жерома Куаньяра" (1893; т.н. "Мнения Жерома Куаньяра").). Куаньяр становится наставником изначально незадачливого главного героя более раннего романа, которого он переименовывает в Жака Турнеброша [то есть Джека Тернспита], и они оба помогают алхимику М. д'Астараку в его научных, но тщетных алхимических исследованиях.


25 Анатоль Франс дополнил свои тома с участием Жерома Куаньяра более серьезным рассказом о Кулинарном саду (1895; переводится как Сад Эпикура).


26 Греческое название Мраморного моря.


27 Бертран Капмартен де Шоп (1720-1798). Три рассматриваемых тома были опубликованы в 1767-69 годах.


28 Доктор Тант-Пис [то есть доктор Слишком Плохой] фигурирует в басне Жана Лафонтена “Врачи”; Диафуарус фигурирует в "Воображении" Мольера.


Credo quia absurdum 29 означает “Я верю в это, потому что это абсурдно”. На самом деле это было апокрифически приписано Тертуллиану.


30 Ссылка на автора: “Фауст, изучайте сцену”. Имеется в виду третья из трех сцен, действие которых происходит в кабинете Фауста в части I "Фауста" Гете; это, конечно, конкретно Фауст Гете, который находит убежище в доме Кандида.


31 Пандор стал презрительным арго-термином для обозначения полицейского после использования этого имени в популярной песне, написанной Гюставом Надо в 1852 году.


32 Прусский генерал Фридрих фон Бернхарди (1849-1930), автор бестселлеров в годы, предшествовавшие Великой войне, считал войну божественной, рекомендовал политику безжалостной агрессии и полного игнорирования всех договоров и условностей. На его фоне более ранний воинствующий национализм Г. В. Ф. Гегеля и Иоганна Готлиба Фихте казался довольно ручным.


33 Историк и литературный критик Гюстав Лансон (1857-1934) преподавал в Сорбонне, когда автор (и, следовательно, Везетт) были с ним знакомы.


Ссылка на автора: “34Ресторан королевской кухни, стр. 297”.


35 Ссылка на автора: “Фауст, сцена в таверне Ауэрбаха”. Знаменитая таверна, о которой идет речь, - первое место, куда Мефистофель водит Фауста в своих путешествиях в первой части эпоса Гете. Сейчас это ресторан с баром "Мефисто".


36 “Возлюби врага своего” — из вульгатской версии Луки 6:27.


37 Ссылка на автора: “Мнения месье Жерома Куаньяра, главы X и XI, ‘Армия”.


38 Ссылка на автора: “Кандид, глава XX, ‘Что случилось в море с Кандидом и Мартином”.


39 Итальянский гуманист Лелио Соццини (1525-1562); его племяннику Фаусто обычно приписывают больше заслуг за формулирование социнианства.


40 Оружие уступает место тогам (то есть военные средства уступают место политическим).


41 Ссылка на автора: “Дон Кихот, часть первая, глава XXXVII”.


Экклезиаст 42 9:18: “Мудрость лучше военного оружия”, но стих завершается словами “Но один грешник разрушает много добра”.


43 т. е. De Imitatione Christi [Подражание Христу] (c1425) Томаса Кемписа


44 Эта ссылка загадочна. Если имя является опечаткой, оно не может относиться к американскому генералу Смедли Батлеру, о запоздалом участии которого в Великой войне автор мог и не знать.


45 Автор, конечно, строит догадки; он понятия не имел, когда писал этот рассказ в 1915 году или когда умер в 1917 году, как долго продлится война. Следовательно, эта глава — чистый оптимизм, но, в конце концов, таков был подзаголовок Кандида.


46 Здесь и во многих других местах автор вставляет сноску, предлагающую последнее предложение на “оригинальном” немецком языке, но я счел эту ироническую любезность излишней при переводе “перевода”.


47 Примечание автора: “Немецкое прозвище французов”. (Точно так же французы на протяжении всей Великой войны называли немцев “бошами”.)


48 Изобретатель Клеман Адер утверждал, что совершил свой первый полет на своем Avion II в 1892 году; вряд ли ему кто-то поверил, но он действительно получил финансирование от Военного министерства для дальнейших экспериментов; он договорился с Военным министерством о секретном испытании своего парового Avion III, который напоминал гигантскую летучую мышь, 12 октября 1897 года. К сожалению, его подхватил порыв ветра и сдул с кольцевой трассы, на которой Адер пытался развить достаточную скорость для взлета. Наблюдатели Министерства, не впечатленные, прекратили финансирование; в конце концов, министерство опубликовало отчет об испытании в 1910 году, после того как более удачливые первопроходцы убедительно продемонстрировали, что полеты тяжелее воздуха действительно осуществимы.


49 Cilice - инструмент самоистязания, некогда использовавшийся набожными католическими священнослужителями для умерщвления своей плоти, имеющий форму пояса или браслета, усеянного внутренними шипами, — технологическое усовершенствование традиционной власяницы.


50 15 марта 1918 года взорвался завод по производству боеприпасов в Ла-Курневе, на котором находилось примерно 28 000 000 гранат, полностью уничтожив окрестности; хотя погибло всего четырнадцать человек, более тысячи получили ранения.


51 На самом деле, по-настоящему успешные летные испытания вертолетов были впервые проведены только в 1924 году, хотя изобретатели создавали экспериментальные прототипы с начала века. Испытание Этьена Охемихена в 1921 году привлекло много внимания только потому, что короткое зависание машины было заснято на пленку (которую теперь можно посмотреть на YouTube).


52 Каскадер-“сорвиголова” Ормер Локлир (1891-1920) снялся в весьма успешном фильме Сесила Б. Демилла "Великое воздушное ограбление" (1919), главными героями которого являются пилоты авиапочты. Бодри де Сонье, вероятно, видел это. Локлир был убит во время съемок следующего фильма "Разбойник в небе", но фильм был почти завершен, и De Mille ускорила его выпуск в сентябре 1920 года, чтобы максимально использовать рекламу.


53 Имеется в виду твердая вера немецких лидеров в то, что Англия не вступит в Большую войну в силу договорных обязательств, которые они подписали с Бельгией в 1830 году, и которые советники кайзера отвергли как простой “лист бумаги”. Они были неправы.


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


105 Адольф Ахайза. Кибела


102 Alphonse Allais. Приключения капитана Кэпа


02 Анри Аллорж. Великий катаклизм


14 Г.-Ж. Арно. Компания Ice


152 André Arnyvelde. Ковчег


153 André Arnyvelde. Изуродованный Вакх


61 Charles Asselineau. Двойная жизнь


118 Анри Оструи. Эвпантофон


119 Генри Остри. Эпоха Петитпаона


120 Генри Остри. Олотелепан


130 Барийе-Лагаргусс. Последняя война


103 С. Генри Берту. Мученики науки


23 Richard Bessière. Сады Апокалипсиса


121 Richard Bessière. Мастера Безмолвия


148 Béthune (Chevalier de). Мир Меркурия


26 Альберт Блонар. Еще меньше


06 Félix Bodin. Роман будущего


92 Луи Буссенар. Месье Синтез


39 Альфонс Браун. Стеклянный город


89 Альфонс Браун. Покорение воздуха


98 Эмиль Кальве. Через тысячу лет


40 Félicien Champsaur. Человеческая Стрела


81 Félicien Champsaur. Оуха, Царь обезьян


91. Félicien Champsaur. Жена фараона


133 Félicien Champsaur. Homo-Deus


143 Félicien Champsaur. Нора, Женщина-обезьяна


03 Дидье де Шузи. Ignis


97 Мишель Корде. Вечный огонь


113 André Couvreur. Необходимое зло


114 André Couvreur. Кареско, Супермен


115 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 1)


116 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (Том 2)


117 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (Том 3)


67 Капитан Данрит. Подводная одиссея


149 Камилла Дебанс. Несчастья Джона Булля


17 К. И. Дефонтене. Звезда (Пси Кассиопея)


05 Чарльз Дереннес. Жители Полюса


68 Джордж Т. Доддс. Недостающее звено и другие истории о людях-обезьянах


125 Чарльз Додман. Бесшумная бомба


49 Альфред Дриу. Приключения парижского воздухоплавателя


144 Одетта Дюлак. Война полов


145 Renée Dunan. Высшее Наслаждение


- Дж.-К. Дуньяк. Ночная орхидея;


- Дж.-К. Дуньяк. Воры тишины


10 Henri Duvernois. Человек, Который нашел Себя


08 Achille Eyraud. Путешествие на Венеру


01 Генри Фальк. Эпоха свинца


51 Charles de Fieux. Ламекис


108 Луи Форест. Кто-то крадет детей в Париже.


31 Арнольд Галопин. Доктор Омега


70 Арнольд Галопин. Доктор Омега и Люди-тени.


112 Х. Гайяр. Удивительные приключения Сержа Мирандаля на Марсе


88 Джудит Готье. Изолиния и Змеиный цветок


136 Delphine de Girardin. Трость Бальзака


146 Jules Gros. Ископаемый человек


57 Эдмон Харокур. Иллюзии бессмертия


134 Эдмон Харокур. Даах, первый человек


24 Nathalie Henneberg. Зеленые Боги


131 Eugene Hennebert. Заколдованный город


137 P.-J. Hérault. Восстание клонов


150 Jules Hoche. Создатель людей и его формула


140 П. д'Ивуара и Х. Шабрийя. Вокруг света за пять су


107 Jules Janin. Намагниченный Труп


29 Мишель Жери. Хронолиз


55 Гюстав Кан. Повесть о золоте и молчании


30 Gérard Klein. Соринка в глазу Времени


90 Фернан Кольни. Любовь через 5000 лет


87 Louis-Guillaume de La Follie. Непритязательный Философ


101 Jean de La Hire. Огненное колесо


50 André Laurie. Спиридон


52 Gabriel de Lautrec. Месть овального портрета


82 Alain Le Drimeur. Город Будущего


27-28 Georges Le Faure & Henri de Graffigny. Необычайные приключения русского ученого по Солнечной системе (2 тома)


07 Jules Lermina. Мистервилль


25 Jules Lermina. Паника в Париже


32 Jules Lermina. Тайна Циппелиуса


66 Jules Lermina. То-Хо и Золотые Разрушители


127 Jules Lermina. Битва при Страсбурге


15 Gustave Le Rouge. Вампиры Марса


73 Gustave Le Rouge. Плутократический заговор


74 Gustave Le Rouge. Трансатлантическая угроза


75 Gustave Le Rouge. Шпионы-экстрасенсы


76 Gustave Le Rouge. Жертвы Одержали Победу


109-110-111 Gustave Le Rouge. Таинственный доктор Корнелиус


96 André Lichtenberger. Кентавры


99 André Lichtenberger. Дети краба


135 Листонай. Путешественник-философ


157 Ч. Ломон и П.-Б. Геузи. Последние дни Атлантиды


72 Xavier Mauméjean. Лига героев


78 Joseph Méry. Башня судьбы


77 Hippolyte Mettais. 5865 Год


128 Hyppolite Mettais. Париж перед потопом


Луиза Мишель, 83 года. Микробы человека


84 Луиза Мишель. Новый мир


93 Тони Мойлин. Париж в 2000 году


11 José Moselli. Конец Иллы


38 Джон-Антуан Нау. Силы противника


156 Шарль Нодье. Фетровая шляпа * Крошечная фея


04 Henri de Parville. Обитатель планеты Марс


21 Гастон де Павловски. Путешествие в Страну Четвертого измерения.


56 Georges Pellerin. Мир за 2000 лет


79 Пьер Пелот. Ребенок, который ходил по небу


85 Эрнест Перошон. Неистовые люди


141. Джордж Прайс. Пропавшие люди с "Сириуса"


100 Эдгар Кине. Артаксеркс


123 Эдгар Кине. Чародей Мерлин


60 Henri de Régnier. Избыток зеркал


33 Морис Ренар. Голубая опасность


34 Морис Ренар. Doctor Lerne


35 Морис Ренар. Подлеченный человек


36 Морис Ренар. Человек среди микробов


37 Морис Ренар. Мастер Света


41 Жан Ришпен. Крыло


12 Альберт Робида. Часы веков


62 Альберт Робида. Небесное шале


69 Альберт Робида. Приключения Сатурнина Фарандула.


Альберт Робида, 95 лет. Электрическая жизнь


151 Альберт Робида. Engineer Von Satanas


46 J.-H. Rosny Aîné. Загадка Живрезе


45 J.-H. Rosny Aîné. Таинственная Сила


43 J.-H. Rosny Aîné. Навигаторы космоса


48 J.-H. Rosny Aîné. Вамире


44 J.-H. Rosny Aîné. Мир вариантов


47 J.-H. Rosny Aîné. Молодой Вампир


71 J.-H. Rosny Aîné. Хельгвор с Голубой реки


24 Марселя Руффа. Путешествие в перевернутый мир


158 Marie-Anne de Roumier-Robert. Путешествия лорда Ситона к Семи планетам


132 Léonie Rouzade. Мир перевернулся с ног на голову


09 Хан Райнер. Сверхлюди


124 Хан Райнер. Человек-муравей


122 Pierre de Selenes. Неизвестный мир


19 Брайан Стейблфорд (ред.). 1. Новости с Луны


20 Брайан Стейблфорд (ред.). 2. Немцы на Венере


63 Брайан Стейблфорд (ред.). 3. Высший прогресс


64 Брайан Стейблфорд (ред.). 4. Мир над миром


65 Брайан Стейблфорд (ред.). 5. Немовилл


80 Брайан Стейблфорд (ред.). 6. Исследования будущего


106 Брайан Стейблфорд (ред.). 7. Победитель смерти


129 Брайан Стейблфорд (ред.). 8. Восстание машин


142 Брайан Стейблфорд (ред.). 9. Человек с синим лицом


155 Брайан Стейблфорд (ред.). 10. Воздушная долина


159 Брайан Стейблфорд (ред.). 11. Новолуние


42 Jacques Spitz. Око Чистилища


13 Kurt Steiner. Ортог


18 Eugène Thébault. Радиотерроризм


58 C.-F. Tiphaigne de La Roche. Амилек


138 Симон Тиссо де Патот. Вистории и похождения Жака де Массе.


104 Луи Ульбах. Принц Бонифацио


53 Théo Varlet. Вторжение ксенобиотиков (с Октавом Жонкелем)


16 Théo Varlet. Марсианская эпопея; (с Андре Бланденом)


59 Théo Varlet. Солдаты Временного сдвига


86 Théo Varlet. Золотая скала


94 Théo Varlet. Потерпевшие кораблекрушение на Эросе


139 Pierre Véron. Торговцы здоровьем


54 Пауль Виберт. Таинственная жидкость


147 Гастон де Вайи. Убийца мира


Английская адаптация