# Финальная война

Брайан Майкл Стэблфорд

ФИНАЛЬНАЯ ВОЙНА: МОРСКИЕ СРАЖЕНИЯ БУДУЩЕГО


МОРСКИЕ СРАЖЕНИЯ БУДУЩЕГО


Примечания


Коллекция французской научной фантастики и фэнтези


Авторские права


Финальная война


Фантастическая история


Автор:


Барийе-Лагаргусс


переведено, прокомментировано и представлено


Брайан Стейблфорд


Книга для прессы в Черном пальто


Содержание


Введение 4


ФИНАЛЬНАЯ ВОЙНА: 13


ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ 13


МОРСКИЕ СРАЖЕНИЯ БУДУЩЕГО 167


ФРАНЦУЗСКИЙ СБОРНИК НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ 265


Введение


Финал войны, фантастическая история, здесь переведенный как Последняя война: фантастическая история, был впервые опубликован в Париже издательством Berger-Levrault et Cie в 1885 году, хотя изначально компания, о которой идет речь, базировалась в Нанси, в Лотарингии. На нем стояла сардоническая подпись Барийе-Лагаргусс, инженер-разрушитель, член плюсового общества филантропов и ученых [Барийе-Лагаргусс, Инженер разрушения, член нескольких филантропических (то есть реформистских) и научных обществ]; Barillet может означать ствол пистолета, а gargousse - разновидность патрона. Нет никакой информации о том, кем мог быть человек, скрывающийся за псевдонимом, хотя содержание текста, кажется, подтверждает — по крайней мере, поверхностно — утверждение подписи о том, что он был военным инженером по профессии с радикальными политическими интересами, в частности, в кооперативном движении.


1В “выдержках из каталога”, которые издатель прилагает к тексту, нет очевидного ключа к возможному авторству текста, которые, за одним заметным исключением, являются книгами по военным вопросам, но в основном касаются морской войны и вооружения, и “Барийе-Лагаргусс” определенно не интересовался этим аспектом современной войны. Заметным исключением является "Воспламенение" (1883) графа Дидье де Шузи, который, предположительно, возглавляет список, потому что это единственная другая книга, опубликованная Бержер-Левро в том же жанре футуристической фантастики, что и "Финал войны". Более смелая в своих предположениях и гораздо более сюрреалистичная, предыдущая книга, очевидно, была написана совсем другими руками и умом, но решение издателя выпустить их обе в то время, когда футуристическая фантастика все еще была редкостью и из ряда вон выходящей, является интересным.


Историческое значение "Финала войны" как произведения спекулятивной фантастики четко отражено в его названии. Идея ”последней войны“ или "войны ради прекращения войны” получила значительное распространение в последующие тридцать лет, до начала настоящей Великой войны, но в 1885 году это все еще была новой идеей. Роман Барийе-Лагаргусс ни в коем случае не является первым литературным упоминанием этой идеи, но это первая тщательно продуманная экстраполяция идеи и первое ее детальное воплощение.


Художественная литература о войне будущего как таковая в то время не была новинкой, и зародыш жанра был создан в Англии кратковременным избытком подобных историй, появившихся после анонимного отчета Джорджа Чесни о битве при Доркинге, опубликованного в журнале Blackwood в 1871 году, вдохновленного идеей о том, что могло бы произойти, если бы прусские армии, опустошившие Францию в предыдущем году, обратили свое внимание на Англию. Эта повесть была быстро переиздана в виде брошюры и переведена на несколько других языков, включая французский, где Батай де Доркинг: вторжение пруссаков в Англетер (1871) с предисловием Шарля Янарте выдержал несколько изданий. За ней во Франции быстро последовал отчет Эдуарда Данжена о Берлинской баталии 1875 года (1871), в котором битва при Доркинге упоминается наряду с битвой при Седане, как будто это было реальное событие.


Однако большинство учений, подобных битве при Доркинге, во Франции, как и в Англии, последовали примеру Чесни, сосредоточив внимание на применении современного вооружения и стратегии, включая сражения, которые могут состояться завтра или послезавтра. Был большой интерес к возможностям, заложенным в новом оружии, которое постоянно разрабатывалось после франко-прусской войны, о чем свидетельствуют научно-популярные издания, включенные в список Бержер-Левро, но попыток представить их будущее развитие в чем-то большем, чем в самых элементарных терминах, было мало.


Французские литературные представления о войне будущего, однако, отклонились от стандартного английского образца благодаря усилиям Альберта Робиды, который продолжил юмористические описания технологической войны, содержащиеся в его вернийской пародии "Экстраординарные путешествия сатурнина Фарандула" (1879)2, с широко сатирическим "Войском во время второй мировой войны" (1883; другая книжная версия 1887; tr. как “Война в двадцатом веке”), в котором он предоставил относительно краткие тексты, сопровождающие карикатурные иллюстрации чудовищных боевых машин. Обе версии текста описывают войны, перенесенные в достаточно отдаленное будущее, чтобы технологии изменили механику массовых убийств, каждая из которых изображает конфликт значительно большего масштаба, чем ссора между соседними нациями: конфликт, охватывающий всю Европу и, следовательно (в силу колониальной экспансии) весь мир, хотя ни в коем случае не “окончательный”.


Робида, как убежденный пацифист, придерживался мнения, что любой подобный конфликт будет катастрофическим из-за масштабов резни, вызванной применением технологически продвинутого оружия, но не все придерживались такого взгляда на возможное чистое влияние технологий на будущие войны. Некоторые писатели-футуристы, связанные с романтическим движением, в том числе Джозеф Мери в “Руинах Парижа” (ок.1844)3 и Теофиль Готье в “Париже будущего” (1851)4 мимоходом предположил, что наверняка наступит время, когда будет изобретено оружие, обладающее такой огромной убойной силой, что война станет непрактичной, поскольку приведет к взаимному опустошению противоборствующих сторон. Это понятие стало обычным, хотя и редко выдвигалось на первый план, в серии рассказов, последовавших за этими двумя короткими упражнениями во второй половине века, которые в конечном итоге развили свои темы с достаточным энтузиазмом и преемственностью, чтобы сформировать виртуальный поджанр тщательно контрастирующих видений будущего Парижа как великолепной утопии или реликвии ушедшей славы.


Барийе-Лагаргусс, очевидно, знаком с обоими этими предыдущими наборами образов, хотя он не является сатириком в духе Робиды и не озабочен Парижем как ключевым символом цивилизации, как это было принято у наследников Мери и Готье. Действительно, на протяжении большей части своего текста он вообще не похож на сатирика, несмотря на случайные едкие саркастические отступления, хотя он тщательно подбрасывает намек на возможную ненадежность своего повествования в кратком прологе, предшествующем тексту. Воспоминание об этой подсказке вполне может побудить читателей задуматься, насколько на самом деле глубок сарказм, когда им преподносят ошеломляющее изображение утопического государства в форме огромного завода по производству вооружений, изобретательный основатель которого в конечном итоге создает оружие, достаточно мощное, чтобы завоевать мир и подчинить его своей пацифистской воле.


Стоит отметить, что краткость и загадочность предисловия сами по себе заслуживают внимания, учитывая, что в 1885 году было выпущено очень мало захватывающих фантазий, действие которых разворачивается в будущем, и что почти все они сопровождались гораздо более громоздкими предисловиями, заранее объясняющими природу упражнения читателям, которые, как тогда предполагалось, были совершенно не готовы столкнуться с идеей истории о будущем, рассказанной так, как будто она написана с точки зрения более отдаленного будущего, а не представлена как вещий сон. Однако этому суждено было стать естественным стилем будущих военных историй, которые вскоре смогли полностью отказаться от поясняющих прологов, как в "Страсбургской баталии" Жюля Лермины (1891-92)5, который был одним из первых романов, последовавших за романом Барийе-Лагаргусса, в котором была выдвинута идея ”последней войны", которая решит судьбу мира с помощью новых возможностей технологического разрушения.


Однако самой интересной особенностью La Guerre finale с современной точки зрения является не ее повествовательная стратегия, какой бы новаторской она ни была, а специфика ее передового вооружения, которое очень ярко отражает благодаря своей тактике преувеличения узкие горизонты воображения в 1885 году. С течением времени современные читатели получили очень подробное образование в этом отношении, и теперь мы можем очень ясно видеть, что "абсолютное оружие”, придуманное Мери и его преемниками, действительно очень простое по стандартам оружия, которое фактически применялось в Великой войне, не говоря уже о Второй мировой войне. Теперь мы знаем, что масштаб и характер массовых убийств, которые действительно стали возможными, не оказали ни малейшего сдерживающего воздействия на готовность какой-либо нации начать войну, и что первым побуждением любой нации, обладающей “оружием, слишком ужасным для применения”, было бы применить его до того, как им обзаведется оппозиция.


Быстрое развитие военной фантастики будущего в последние несколько десятилетий 19 века является яркой иллюстрацией адаптации воображения к перспективе будущих разрушений. К концу века более изобретательные войны будущего велись с использованием подводных лодок и самолетов, и в бомбардировках, проводимых последними, без различия между военными и гражданскими целями, использовались зажигательные бомбы и химическое оружие, а также новые взрывчатые вещества беспрецедентной мощности. Самые передовые концепции также черпали вдохновение в открытии рентгеновских лучей и радия в конце 1890-х годов, чтобы представить оружие, включающее экзотическое излучение и атомный распад. Ничего из этого, однако, не было на горизонте воображения в 1885 году — за исключением подводных лодок, чья проблематичная реальная история, уходящая корнями в семнадцатый век, вряд ли придавала уверенности в том, что в ближайшее время они станут жизненно важными инструментами войны, и многим его читателям, должно быть, показалось, что Альберт Робида использовал их, несмотря на литературный прецедент, представленный книгой Жюля Верна Наутилус, шутки ради. "Волны Герца” тогда еще не были открыты, поэтому возможность беспроволочного телеграфирования казалась столь же фантастичной для здравомыслящих.


К 1891 году, когда Жюль Лермина написал “Страсбургскую баталию”, ситуация немного продвинулась вперед, хотя использование Лерминой "излучения" в этом романе основано на аналогии, которая сейчас кажется тем более абсурдной, что нашему мышлению доступны гораздо лучшие приложения. Барийе-Лагаргусс, однако, не имел ни малейшего представления о таких последствиях, и его супероружие гораздо скромнее по своим воображаемым механизмам — хотя это, возможно, делает представление об их разрушительной силе еще более необычным. Хотя оружие, позволяющее пятисоттысячной армии Каноненштадта за считанные минуты уничтожить немецкую армию численностью в несколько сотен тысяч человек, могло бы сойти (буквально) прямо со страниц романа Робиды "Наступление в решающий момент", тот факт, что оно представлено не как карикатуры, а как правдоподобные боевые машины, придает им уникальный исторический интерес в анналах военной литературы будущего.


Точно так же, когда бомбы, применяемые в кульминации романа, приводят к потерям, подобным тем, которые были нанесены атомными бомбами, в конечном итоге сброшенными на Хиросиму и Нагасаки, тот факт, что они делают это с помощью “обычного оружия”, делает их, по-своему, очень впечатляющими по своему образному качеству. Возможно, важно, что, хотя Жюль Лермина использовал экстраординарную (и вопиюще абсурдную) технологию для создания летательного аппарата и “бластера”, представленных в Страсбургская битва, оружие, которое он использовал для достижения кульминации своей, к сожалению, урезанной саги, является приблизительной копией того, которое использовал Барийе-Лагаргусс для уничтожения Кобленца.


Хотя "Финал войны" на самом деле не может считаться пророческим романом по нескольким вполне понятным причинам, стоит отметить, что некоторые из его циничных прозрений, оглядываясь назад, кажутся достаточно острыми. Like La Bataille de Strasbourg, Финал La Guerre представляет европейскую войну 1890-х годов, которая служит предварением к их различным версиям “окончательной войны”, но в то время как у Лермины французы просто получают возмездие за 1870 год и возвращают Эльзас—Лотарингию от Германии — общая тема французской будущей военной фантастики 1890-х годов, - у Барийе-Лагаргусса война 1896 года зашла в тупик из-за огромных экономических затрат для всех противоборствующих сторон, и они умирают от истощения в результате перемирия, подписанного без какой-либо из сторон. вопросы, поставленные на карту, действительно урегулированы. В его будущей истории экономические проблемы почти обанкротившихся европейских стран затем продолжаются из-за необходимости содержать свои армии, чтобы выдержать эту патовую ситуацию, что означает постоянное обновление их вооружения, чтобы идти в ногу с технологическим прогрессом, и все это время на горизонте маячит новая война. С точки зрения спекулятивных историй девятнадцатого века о двадцатом веке, это далеко не самое широкое толкование, каким бы абсурдным сейчас ни казалось, что мир мог быть спасен в 1934 году наследником пушечных заводов Круппа, частично в результате его реорганизации их в рабочий кооператив.


Литературный стиль романа более чем слегка высокопарный, как и следовало ожидать, если это действительно работа военного инженера без литературного опыта - хотя это несколько расслабляет, когда автор проникается своей задачей и дает волю своему остроумию, — но отсутствие обычного “человеческого интереса” и почти полное отсутствие диалогов помогают ему охватить повествовательную тему галопом, а не рысью. В целом роман остается читабельным и увлекательным и имеет право считаться чем-то большим, чем просто музейным экспонатом.


В качестве сравнения и для дополнения книги я добавил более традиционный рассказ о войне будущего другого автора, который писал для Berger-Levrault et Cie в 1880-х годах, хотя статья, о которой идет речь, является фельетоном, который ранее не переиздавался в виде книги. Автор - морской офицер и математик Морис Луар (1852-1924), чья первая книга, часто переиздававшаяся Эскадра адмирала Курбе: заметки и сувениры [Эскадра адмирала Курбе: заметки и мемуары], была первоначально выпущена издательством из Нанси через год после финала войны, в 1886 году. Луар написал еще дюжину книг по военно—морской войне и военно-морской истории, причем несколько других были аналогично основаны на его собственном опыте участия в “Тонкинской кампании” 1883-86 годов - материале, который, по совпадению, послужил основой для ироничных вымышленных мемуаров Жюля Лермина, опубликованных в том же периодическом издании, что и фельетонная версия " Страсбургской битвы".


Самым вдумчивым футурологическим эссе Луара было “Морская пехота и прогресс, битвы за будущее среди науки и миллионов” [“Военно-морской флот и прогресс: война будущего”, издательство Science and Millions] (1900, в соавторстве с Гастоном де Какере), но за несколько лет до этого он преобразовал свои собственные воспоминания о жизни мичмана в морском сражении в футуристическое предвосхищение "Военно-морских баталий за будущее", что здесь переводится как "Морские сражения будущего". опубликован в виде фельетона из 22 частей в La Science Illustrée в 1895 году. К сожалению, редактор Иллюстратор науки Луи Фигье, очевидно, перепутал Луара с современным иллюстратором Морисом Лелуаром, и первые три серии сериала появились с подписью последнего; хотя впоследствии ошибка была исправлена, история все еще иногда неправильно трактуется в указателях и библиографиях.


Еще один из предвосхищающих триумфов Барийе-Лагаргусса в "Финале войны" заключается в том, что в его войне 1896 года броненосные линкоры не играют существенной роли, избегая любых реальных столкновений с противником из-за их уязвимости для торпед. В "Войне неминуемого будущего" Луара, действие которой, вероятно, также происходит в 1896 году, это беспокойство не мешает героическим морякам вести в бой свои тяжелые броненосцы, в результате чего их современное оружие наносит друг другу огромный урон и приводит к ужасающим потерям.


Хотя Луар никогда не дает ни малейшего указания на то, что его собственного рассказчика не следует воспринимать полностью серьезно, объективная риторика истории, которую он рассказывает, если взглянуть на нее клиническим взглядом — особенно задним числом — заключается в том, что патриотизм и героизм - очень дорогостоящие безумства в эпоху современного оружия. Инженер, подписавшийся Барийе-Лагаргусс, независимо от того, действительно ли он представлял утопию как гигантский завод по производству вооружений, конечно, не стал бы спорить с этим суждением.


Приведенный ниже перевод "Финала войны" сделан с копии издания Бержер-Левро, размещенной на веб-сайте Национальной библиотеки галлика. Перевод “Военно-морской баталии Авенира” сделан с серийной версии, содержащейся в соответствующем томе La Science Illustrée, воспроизведенном на том же веб-сайте.


Брайан Стейблфорд


ФИНАЛЬНАЯ ВОЙНА:


ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ


Земля уныла и иссушена,


но она снова будет зеленой;


дыхание нечестивых не коснется ее


вечно, как обжигающий ветер.


Подготовьте свои души к этому времени,


ибо она не за горами: она близка.


Lammenais: Paroles d’un croyant.6


ПРОЛОГ


X***, 29 апреля 1934 г.


Пробил час, когда земля больше не должна быть постоянным полем битвы противоположных интересов и страстей.


Тигр больше не будет пожирать ягненка, или сильный не будет угнетать слабого; между людьми воцарится согласие. Как появится это чудо? Открой эту книгу, читатель, и ты узнаешь.


Твоя скептическая улыбка уже оскверняет эти страницы, посвященные памяти самого прославленного из сынов Адама. Но знай, что его миссия здесь, внизу, была открыта мне несколько тысяч веков назад. Наука тогда была в пеленках; математика еще не породила баллистику, а баллистика не породила артиллерию; я еще не родился. Вот почему я никогда не предсказывал события, которые привели к этой трансформации человечества.


Сегодня, когда события свершились и они входят в область истории, я хочу, по крайней мере, пересказать их, и, сильный авторитетом моего откровения, я умоляю вас, во имя просвещения, поверить в правдивость моей истории. Вы увидите, как бессмертный гений воссиял над нашей планетой, и как режим принудительного мира и обязательного труда, навязанный им на всех континентах, изменил интеллектуальные способности людей до такой степени, что погасил в сердцах пылающий огонь страстей и заставил вновь возродиться среди нас небесное блаженство земного рая.


Читай с миром, брат мой.


Я


“Теперь, господа, если мы окинем ретроспективным взглядом только что прошедшие двадцать лет, мы почувствуем законное удовлетворение при виде полученных результатов и прогресса, достигнутого за этот период. Металлургические предприятия всего мира, некогда бывшие нашими соперниками, были вынуждены прекратить свое соперничество перед сокрушительным превосходством нашего пушечного металла. Многие из них были уничтожены бесплодными исследованиями, пытавшимися проникнуть в наш секрет или обнаружить аналогичный продукт, который мог бы позволить им продолжать борьбу. В настоящее время все они сведены к производственным объектам явно второстепенной важности, таким как паровые двигатели, железнодорожное оборудование и другие металлические конструкции, для изготовления которых все еще может хватить старой стали.


“В не очень отдаленном будущем мы также лишим нас этих последних и скудных ресурсов, но уже сегодня мы можем сказать, что наши кропотливые усилия обеспечили нам самую блестящую и вызывающую наибольшую зависть монополию - монополию артиллерии. Мы не только придали пушкам совершенство в легкости и стойкости, которое поразило знатоков; наши снаряды обладают такой силой взрыва, что их потрясающее воздействие на войска вызывало всеобщий энтузиазм каждый раз, когда их призывали решать серьезные вопросы, которые иногда разделяют народы.


“Благодаря разумному и неутомимому рвению наших агентов во всех частях света негры Африки, жители Южной Америки и даже островитяне Полинезии без колебаний идут на самые тяжелые жертвы ради приобретения наших продуктов и теперь обязаны нам теми же благами, что и европейские державы.


“При таком условии они тоже смогли создать те великолепные армии, которые составляют славу века, с помощью которых их раздробленные территории вскоре будут покрыты обширными и могущественными империями. Лучше, чем Спики, Берки и Ливингстоны, наши коммерческие путешественники смогли приблизить эти молодые народы к старой Европе, породив среди них плодотворное чувство национального величия и приобщив их к последним открытиям современной промышленности.


“Таким образом, мы в значительной степени внесли свой вклад в ускорение продвижения цивилизации. Еще несколько усилий, и мир, столько раз сотрясаемый революциями, втянутый на путь прогресса импульсом, который мы смогли ему придать, несомненно, двинется в направлении утилитарных реформ и в конечном итоге обретет равновесие и стабильность, которые философии и религии до сих пор были бессильны обеспечить.


“Однако над этим сверкающим горизонтом я вижу угрозу надвигающейся бури. Черная точка сегодня, возможно, завтра она станет тучей, способной своей гигантской тенью заслонить отблеск нашего успеха.


“Я боюсь, что наши богатства, приобретенные таким законным путем, могут привлечь внимание наших соседей, особенно великой империи, которая нас окружает. Там ревнивые глаза следят за развитием нашего влияния, которое непрерывно растет, что, правда, для некоторых является определяющим фактором, но, несомненно, к выгоде наибольшего числа. Ослепленное своей мощью, это государство, похоже, забыло, что своими самыми эффективными средствами действия оно обязано нам. Хотя неблагодарный презирает нас из-за ограниченной протяженности нашей территории и ненавидит нас за наши сокровища, мы, тем не менее, будем преследовать цель, к которой стремимся!


“Но наша безопасность не должна быть поставлена под угрозу; наш долг - стремиться как можно скорее принять меры против неблагоприятных последствий, которые могут возникнуть. Кроме того, я полагаю, что я уже нашел их, и я предлагаю раскрыть их вам на предстоящем сеансе.”


Такова суть замечательной речи от 1 февраля 1923 года, в которой выдающийся инженер Лихтманн, президент Кооперативного штата Каноненштадт, рассказал Правительственному совету о блестящем промышленном положении страны, а также о тревогах, вызванных у него внешней политикой.


Выдающийся инженер и опытный экономист, этот человек сочетал в себе множество добродетелей и недостатков, смелость, способную на любое предприятие, и энергию, способную довести его до конца. Еще молодым он постиг бездну, в глубинах которой всколыхнулись ужасные социальные вопросы, поднятые подобно черному дыму неудержимым течением нашей старой цивилизации к роскоши и удовольствиям. Столь же активный, сколь и неутомимый, он решительно противостоял этим мрачным проблемам, хладнокровно анализировал их и со страхом осознавал невозможность возвести плотину на пути постоянно растущего потока человеческих страданий.


Но в результате жестокого столкновения элитной разведки с рифом, в котором уже сломалось так много сильных воль, однажды возникла мощная идея, искра, которая должна была осветить эти глубины и послужить обществу маяком на отвесных тропах, по которым необходимо было подняться, чтобы достичь безмятежных высот всеобщего мира. Он без промедления взялся за дело и в последние годы 19 века основал в центре Европы свободное и уважаемое государство, вооруженное до зубов, площадь которого была меньше, чем у французского департамента среднего размера.


Все причины неравенства и, следовательно, зависти между гражданами были тщательно устранены там мудрейшими из институтов. Таким образом, конституция, продиктованная инженером, вызвала восхищение других народов, которые все хотели бы, чтобы ими управляли. Для реформаторов это была модель, которой рано или поздно необходимо было бы подражать.


Этот гениальный человек не имел ничего особенного во внешности, что сильно удивляло его современников. Его описание было легко составить. Он не был одним из тех людей, чье умственное развитие или глубина взгляда заставляют людей говорить, увидев их: “Вот идет интеллектуал!” Нет, о нем можно было судить только по его действиям, и осмотр его черепа не выявил бы какого-либо особого выступа.


Вероятно, именно этот идеальный баланс всех элементов его личности и способностей позволил ему усвоить все человеческие знания и овладеть самыми разнородными науками. Эта универсальность, которая сделала его одновременно величайшим химиком, величайшим технологом и величайшим философом эпохи, позволила ему открыть истинный путь прогресса, о котором многие другие имели лишь отдаленное представление.


По сути своей практичный, он не позволил себе быть ослепленным, изучая религии и философии всех эпох, теориями, которые, по общему признанию, соблазнительны, но предназначены исключительно для использования образованными умами. Ни одна система, по его мнению, не заботилась в достаточной степени о материальных интересах масс. Свобода, которую, как думали некоторые люди, они достигли и которой завидовали другие, была всего лишь обманчивой приманкой, тенью, всегда находящейся на грани исчезновения, поскольку буйные и голодные толпы всегда мечтали о другой судьбе и с каждым днем становились все более раздраженными препятствиями, создаваемыми действующими конституциями и законами. Опыт начал демонстрировать их недостаточность и даже полное отсутствие полезности. Народное воображение рисовало Свободу в привлекательных красках, но вместе с разочарованием пришли высокие требования в пользу абсолютного равенства, которое, устраняя нездоровые сравнения, было единственным средством полного подавления любого семени бунта.


Лихтманн решил дать удовлетворение массам; труд, источник всего богатства, победитель духа независимости, а также угнетения и тирании, объединит в едином порыве все классы общества, и в этом выравнивании условий и благосостояния люди найдут лекарство от своих бед и залог безграничного счастья.


Таким образом, с поразительной ясностью определив цель, он сразу же подумал о средствах ее достижения. В его похвалу следует сказать, что он ни на минуту не задумывался о том, чтобы прибегнуть к полемике в прессе или с трибуны, результаты которой могли быть лишь неопределенными, а эффект - очень медленным. Более того, эти инструменты имели то неудобство, что находились в руках злонамеренной воли и ничтожных интересов, которые, несомненно, объединились бы против него. Этот век денег и оружия должен был снабдить его более быстрыми и надежными средствами.


По его мнению, подозрения и ненависть между соседями, тщательно поддерживаемые и отравленные, разжигались правительствами, находящимися в страхе, чтобы отвлечь внимание от животрепещущих вопросов. Из любви к миру народы разоряли себя военными расходами, и за этим огромным развертыванием сил, за этой грозной военной мощью скрывалось фундаментальное и полное истощение. Режим чрезмерных вооружений еще больше преувеличил зло, выступив против более эффективного использования человеческих усилий.


Поэтому он пообещал себе использовать ее, довести до крайнего преувеличения, требуя от нее ресурсов, которых ему не хватало для реализации своих идей. Для этого было бы просто достаточно внести в военный аппарат усовершенствования, достаточно значительные и повторяющиеся, чтобы сделать абсолютно обязательным для наций, которые были готовы перерезать друг другу глотки, часто обновлять свои вооружения, прибегая к нему. Таким образом, большая часть тяжелых военных бюджетов перешла бы в его казну, принеся ему всемогущество, которое он хотел приобрести.


В 1892 году он поступил инженером в организацию Круппа, столь известную количеством, если не качеством, производимых ею пушек. Хотя он был еще очень молод, он должен был привлечь к себе внимание благодаря своим исключительным способностям, но вначале ему приходилось бороться с вниманием и завистью своих коллег. Его неизвестное происхождение породило самые клеветнические предположения и самые экстравагантные слухи. Он скрывал свое настоящее имя, шептались его недоброжелатели; родившийся в России, он благоразумно покинул родину после того, как был вовлечен в несколько нигилистических заговоров. Для этих абсурдных слухов, раздутых общественными сплетнями, напрасно было бы искать какое-либо иное обоснование, кроме глубоких знаний о взрывчатых материалах; но заслуги всегда искажаются, когда глупый человек порочит их.


Его обширная переписка с неизвестными лицами в самых отдаленных странах также была истолкована как подозрительная. Однако это было не что иное, как результат связей, которые он установил с рядом просвещенных людей во время своих многочисленных путешествий, и которые он тщательно поддерживал, чтобы всегда быть в курсе основных открытий и движения идей по всей поверхности земного шара.


Наконец, злонамеренный постепенно утомился, его скромность и вежливость обезоружили самых упрямых; каждый был вынужден склониться перед его неоспоримым превосходством и безграничным доверием, о котором свидетельствовал в его отношении владелец фабрики. Последний, после своей смерти несколько лет спустя, не мог бы сделать лучшего выбора при назначении его своим преемником.


В тот момент процветание заведения начало снижаться. Оно конкурировало без каких-либо заметных преимуществ с иностранными конкурентами, особенно с Armstrong & Co.,7 в Англии и Крезо во Франции.8


Разве это не была великолепная возможность раскрыть экстраординарные таланты, которые принесли нашему герою первое место среди стольких людей, замечательных своими знаниями и деловым умом? Его состояние было обеспечено, но его амбиции остались нереализованными. Восстановить честь компании, оправдать отличную репутацию, продолжить благородное предприятие — таковы по-прежнему были его задачи, и он не потерпел неудачу в них.


Запертый день и ночь в лаборатории, где лишь несколько учеников имели честь сопровождать его, он с тревогой разглядывал раскаленные тигли, в которых неизвестные смеси вступали в ужасные реакции. Таким образом, накануне битвы древние прорицатели искали во внутренностях жертв пророческие знаки грядущих событий и судьбы человеческих существ. Но в античности были только гаруспики, в средние века астрологи и колдуны; в девятнадцатом веке были настоящие химики, и хотя Лихтманн, подобно Базилю Валентину, Раймону Луллию и многим другим, не нашел философского камня, в результате его научных исследований появилось новое вещество - сплав меди, стали и алюминия.


Этот металл, благодаря своей стойкости при ограниченной толщине, оставил далеко позади свои аналоги, которые до сих пор использовались при изготовлении пушек. Чтобы создать его, он изобрел печь, температура которой была недостижима на заводах-конкурентах. За короткое время эти два хорошо охраняемых секрета должны были обеспечить ему предпочтение в поставках пушек военным державам.


II


В 1896 году, создав новую модель походной пушки, Лихтман пригласил компетентных артиллерийских экспертов всех стран стать свидетелями испытаний; они с энтузиазмом откликнулись на его призыв.


Они с интересом осмотрели ствол орудия, который имел эллиптическую форму в сечении и главную ось которого располагали горизонтально. Из-за своей ограниченной толщины он напоминал сплющенную печную трубу. Внизу цилиндр диаметром в несколько сантиметров, установленный вместе с первым, придавал части ансамбля форму перевернутой цифры 8. Нижняя полость была предназначена для размещения патрона, другая - линзовидного снаряда.


Патрон представлял собой длинный цилиндр из прессованного пороха с лакированной поверхностью; он воспламенялся сзади через казенник и сгорал последовательно по мере перемещения снаряда внутри пушки. Внутреннее давление газов и, как следствие, ускорение, придаваемое снаряду, создаваемое таким образом непрерывно, означало, что стволу не приходилось выдерживать слишком больших нагрузок, даже несмотря на то, что начальная скорость снаряда составляла около полутора тысяч метров в секунду.


На левом генераторе эллиптического цилиндра в полости был ряд зубцов. Эти выступы, взаимодействуя с медной коронкой, окружающей снаряд, заставляли последний совершать осевое вращение, окружная скорость которого, следовательно, была равна скорости поступательного движения, то есть в тридцать раз превышала скорость, получаемую при обычном выстреле. Это было бы нереализуемо с металлом, менее стойким, чем новый прессованный сплав, потому что огромная центробежная сила, несомненно, привела бы к взрыву снаряда, если не внутри ствола, то, по крайней мере, при его появлении. Но это было именно то, что обеспечило бы ему уникальный взрыв и огромный полезный эффект. Эти преимущества были объяснены самим изобретателем собранным им элитным артиллеристам.


“Мой снаряд, ” сказал он, “ весом около сорока килограммов может быть направлен на расстояние до двадцати километров. Эта дальность может показаться вам преувеличенной, и так оно и было бы, на самом деле, с вашими нынешними системами, поскольку вы не можете видеть противника на таком расстоянии и, следовательно, не знаете, куда направлять свой огонь. Однако отныне будет достаточно знать их приблизительное местоположение, а точность будет играть лишь второстепенную роль, поскольку снаряд покрывает два квадратных километра шрапнелью, которая проносится над землей менее чем в пятидесяти метрах от ее поверхности.


“Для получения последнего результата нижняя пробка по инерции откручивается в воздухе в первые моменты траектории. Затем мы видим, как появляется, подталкиваемый пружиной, тонкий стебель длиной около полутора метров, который загнут изнутри, как элементы складного телескопа. Когда в конце своего полета снаряд достигает указанного расстояния от земли и касается ее концом стержня, последний передает ударную силу на молниеносный капсюль, который воспламеняет внутренний заряд и определяет взрыв.


“Теперь вы знаете, господа, что в воздухе скорость вращения сохраняется почти полностью. Таким образом, при средней скорости в полторы тысячи метров в секунду, увеличенной в прямом направлении на остаточную скорость — все еще тысячу метров в секунду на расстоянии десяти километров - и уменьшенной там, откуда она пришла, осколки будут разлетаться во всех направлениях. Они будут перемещаться горизонтально над землей на расстояния от пятисот метров до полутора тысяч метров от места взрыва, на ширину до километра. Это дает указанную площадь поверхности. Осколки, числом около двух тысяч и средним весом двадцать граммов, расположены в снаряде горизонтальными слоями, разделенными на сектора.


“Вы можете видеть, что с помощью этого метода ни один из них не будет, как в вашем нынешнем аппарате, бесполезно запущен в воздух, чтобы упасть обратно, лишенный силы, в то время как другие будут немедленно похоронены, лишенные полезного эффекта. Вместо этого все они будут представлять собой своего рода след от взрыва. Легко подсчитать, и испытание покажет, что примерно пять осколков пролетят над каждым квадратным метром поверхности. В таких условиях любой отряд, находящийся в радиусе нескольких сотен метров от места взрыва, будет буквально сметен косой.


“Эти замечательные свойства уникального снаряда позволят перевозить в поход небольшое количество снарядов и, как следствие, значительно снизить вес, что в прошлом вызывало серьезные трудности.


“Я лишь вкратце расскажу вам о лафете, который, как и сама пушка, весит всего двести килограммов. Благодаря своему металлу и способу конструкции он без усталости выдерживает огромное усилие передаваемого ему удара. Пружины Cupel, которые соединяют его с пушкой, уменьшают отдачу и даже могут полностью ее погасить, если упереть приклад в какое-либо препятствие, без какого-либо риска разрыва какой-либо детали. Это еще одно преимущество, которое вы, несомненно, оцените.


“Через несколько дней я познакомлю вас с другим видом оружия, предназначенного для поражения укреплений и брони кораблей. В этом случае точность абсолютно необходима, поскольку нельзя прибегать к дроблению снаряда. Благодаря огромной начальной скорости мне удалось добиться идеальной регулярности стрельбы. Вес выпущенного снаряда составляет едва ли пятьдесят килограммов, и все же снаряд, передняя часть которого сделана из смеси расплавленного кварца и стали, вещества чрезвычайной твердости и прочности, пробьет самую толстую броню так же легко, как игла проникает в мягкий материал.


“Таким образом, можно считать завершенным уже давнее соревнование в области снарядов и брони, поскольку ни одно государство не сможет нести расходы, необходимые для укрепления больших кораблей или бункеров соединением кварц-металл”.


В последующие дни инженер провел перед своими гостями серию испытаний, призванных убедить их в том, что он не переоценил возможности своего изобретения.


Чтобы сделать результаты более ощутимыми, он разместил настоящую армию манекенов, изображающих эскадроны и батальоны, сгруппированные в соответствии с принципами современной стратегии. После нескольких пушечных выстрелов эти призрачные солдаты, без исключения, были поражены ранами, которые почти все были смертельными.


Это был сюрприз и явление, перед которым преклонились все пророки современной артиллерии. О, выдающиеся невежды, вы все верили, что за последние тридцать лет внесли какой-то вклад в искусство разрушения! Чего стоили ваши нелепые концепции и невинные баллистические мечты по сравнению с той гигантской гекатомбой, этой изумительной бойней!


Итак, зрители тепло поздравили Лихтмана, провозгласив его своим мастером. Когда энтузиазм несколько поутих, они начали размышлять о новых последствиях, которые вот-вот последуют от внедрения такой техники в армии. Они подозрительно смотрели друг на друга, гадая, кто первым воспользуется этим открытием. Разрываясь между желанием опередить своих конкурентов и желанием скрыть свои намерения, они старались с особой тщательностью скрывать впечатления, которые вызывали в них их патриотизм и осознание своей ответственности.


Полковник немецкой пехоты фон Хольценкопф принял быстрое решение. Он уже подсчитывал, будет ли контрибуция, однажды выплаченная Францией, достаточной для приобретения большого количества новых пушек, необходимых для того, чтобы как можно скорее снабдить подданных Его Императорского Величества такими драгоценными орудиями труда.


Французский посланник, генерал Рогнар, запросил немедленных инструкций. В то же время он был удивлен, что не обнаружил такую простую систему давным-давно. Что касается остальных, то они были глубоко погружены в свои размышления и казались очень озадаченными, но держали в секрете волновавшие их мысли.


Только майор Фумистелло, глава итальянской миссии, не смог скрыть своего беспокойства по поводу снаряда, предназначенного для пробивания корпусов кораблей. Необходимо было признать, что были веские причины для опасений, поскольку такое оружие сделало бы бесполезными гигантские, тяжеловесные и тяжелобронированные корабли, которые были гордостью молодого флота полуострова, вероятно, из-за их стоимости. Огромная печаль охватила его при мысли о том, что их неадекватность была продемонстрирована еще до того, как у них появилась возможность вступить в бой. Поэтому он с тоской ждал момента, когда сможет убедиться в реальности действия знаменитого снаряда, стараясь надеяться, что инженер ошибся.


Он был вынужден оставаться в неопределенности, поскольку дата судебных процессов еще не была назначена, когда делегаты узнали, что европейские дипломатические отношения, уже скомпрометированные на момент их отъезда, полностью испортились. Все они получили приказ как можно скорее воссоединиться со своими армиями. Великая война, которую ожидали несколько лет, вот-вот должна была разразиться, прежде чем новые пушки могли быть призваны принять в ней участие.


III


Не вдаваясь в подробности того памятного конфликта, мы лишь напомним его причины, основные события и последствия.


Долгое время нации сгибались под бременем своих постоянных армий, содержание которых грозило привести их к неминуемой гибели. На границах, ощетинившихся крепостями, число которых увеличивалось с каждым годом, были созданы средства нападения и обороны. Дороги были забиты автоколоннами, железные дороги и каналы, казалось, были созданы только для перевозки оружия и боеприпасов, которые были сложены в укрепленных местах. Сельское хозяйство, торговля и промышленность умирали, а миллионы, полученные в виде налогов, продолжали поглощаться постоянно зияющей пропастью государственного долга. Несмотря на самые удивительные схемы официальных финансов, займы множились, и каждый год вводились новые акцизы. Огромные налоги взимались на самые основные жизненные нужды, поскольку было необходимо отказаться от любого законного желания сбалансировать бюджеты.


9Недомогание было всеобщим, но больше всего оно ощущалось в Германии, где бедное население нескольких провинций страдало, в частности, от высокой стоимости предметов потребления, цены на которые до сих пор поддерживались на умеренном уровне. Великий человек, который сделал страну такой могущественной проводил прискорбный эксперимент по народной неблагодарности, и его последние дни проходили в глубокой печали.


Как и в худшие моменты Германской конфедерации, парламент был склонен выступить против энергичных мер, которых требовали обстоятельства, отказавшись санкционировать дальнейшие пошлины на продукты питания, которые были особенно дороги жителям. Поскольку налоги были установлены без согласия представителей страны, вспыхнули серьезные восстания, и было необходимо поручить части армии обеспечить соблюдение закона путем принудительной продажи рассматриваемых товаров. Затем общественное мнение громко потребовало всеобщего разоружения, в котором должна была участвовать даже Пруссия.


Это привело бы к подавлению основной отрасли национальной промышленности, той, которая за один год — по общему признанию, лучшей — принесла прибыль в размере пяти миллиардов. Налогоплательщики возражали, что они не были включены в распределение дивидендов, но это было неправильное рассуждение; они были щедро оплачены славой, которая отразилась на каждом из них.


Поэтому стало необходимым, как это обычно бывает в подобных случаях, нанести мощный удар, чтобы отвлечь недовольных и, прежде всего, получить еще несколько миллиардов, если это возможно. С другой стороны, они не могли сломать превосходную машину выкупов и аннексий, не воспользовавшись ею в последний раз.


Поэтому они убедились в хорошем расположении духа своих союзников, австрийцев и итальянцев, и дали понять у Возвышенных Ворот, что, если Россия примет участие в конфликте, что было вероятно, момент будет благоприятным для восстановления господства над дунайскими государствами.


Когда эти договоренности были расторгнуты, было признано, что безопасность границ империи требует оккупации Люксембурга, поскольку было очевидно, что Франция всерьез подумывала о том, чтобы овладеть им.


Не теряя времени, армейский корпус проник в герцогство, которое было присоединено к имперской территории Эльзас-Лотарингия.


Франция осмелилась протестовать; Россия, которая не могла допустить усиления власти своего опасного соседа, присоединилась. Последовала война.


Основные силы французской армии были сосредоточены между Тулем и Эпиналем, две другие - у Вердена и Бельфора, а четвертая находилась в резерве в Лангре. Три корпуса немедленно вошли в Италию, несмотря на местное сопротивление альпийских батальонов, и разбили первые войска, сосредоточенные в долине По, тем самым поставив под угрозу и без того медленную и трудную мобилизацию итальянской армии. Кроме того, один корпус нес вахту в Пиренеях, а в Париже были собраны четыре новых соединения.


Немцы объединили три армии на французской границе и две на российской, в то время как триста тысяч австрийцев неуклюже продвигались к Галиции. Россия передала им большую часть своих сил, а остальные направила на Дунай, которому угрожали турки и австрийские войска, только что вторгшиеся в Сербию.


На западе французы, имевшие численное превосходство, смогли перейти в наступление, но все гипотезы изучались так долго и ожидались так тщательно, что было трудно найти какой-либо тактический изъян со стороны противника. Таким образом, операциями руководили умело, и победоносному генералу часто не удавалось развить свой успех из-за проверок, которым подвергался менее удачливый коллега.


Каждый фут местности оспаривался, в результате чего через шесть месяцев после начала военных действий, несмотря на одиннадцать крупных сражений, шесть из которых завершились в пользу французов, и тридцать девять сражений, в которых каждый покрыл себя славой, французские армии, построенные единой линией, оказались только вдоль Рейна между Кобленцем и Страсбургом. Они осадили последний город, в то время как два корпуса наблюдали и обездвижили гарнизон Меца.


Наступила зима, и обе стороны были полностью истощены людьми и финансами; они почувствовали невозможность продолжения конфликта, хотя решающий удар еще не был нанесен.


На востоке австрийцы и немцы пытались изолировать Польшу и отрезать русскую армию, сосредоточенную в Варшаве, но их соединение было неполным, когда вторая русская армия, наступавшая из внутренних районов страны, разгромила австрийцев под Люблином, отбросив их назад за пределы их собственной границы.


Объединившись после этого, царские войска повернули навстречу пруссакам, стоящим лицом на северо-запад. Отброшенные в первых столкновениях, они были вынуждены отступить за Неман, где их враги, преследуемые бесчисленной казацкой кавалерией, не осмелились последовать за ними. Там они тоже были неспособны к дальнейшим усилиям.


Суровые условия привели к деморализации солдат, измученных ежедневными перестрелками, которым не было видно конца.


На Дунае австрийская армия, войдя в Сербию, оказалась скованной новым восстанием в Боснии, Герцеговине и соседних провинциях, подстегнутым влиянием Санкт-Петербурга. Она велась с трудом, и дунайские народы объединили свои силы, надеясь воспользоваться всеобщими мучениями и, наконец, объединиться в единое государство, частично реализовав панславянскую мечту.


Что касается русских, то на этом фронте они форсировали реку и одержали несколько побед над турками, но их продвижение было остановлено отзывом части их сил на север.


В Италии французскому корпусу, вскоре насчитывавшему шесть человек, удалось полностью отбросить итальянцев обратно на полуостров, на который они проникли сами, когда появление в Венеции австрийской армии предотвратило дальнейшее вторжение. Они были вынуждены довольствоваться сохранением завоеванных позиций и прочно обосноваться в долине По, наблюдая за своими противниками. Надеясь вскоре получить поддержку, флот покинул Тулон, чтобы высадить войска на побережье Тосканы, и пошли разговоры — не без того, что идея вызвала сильные протесты — о восстановлении Папской области. Необходимо было отказаться от этой операции.


На море применение торпед, ставшее всеобщим, сделало эскадрильи очень осмотрительными. Они ограничивались защитой своего побережья от вражеских предприятий, и самые большие и красивые линкоры часто бездействовали из-за страха перед крошечными торпедными катерами, этими невидимыми врагами, против которых они почти ничего не могли сделать. К концу кампании несколько из этих гигантов были потоплены или серьезно повреждены своими крошечными противниками, и все же не было ни одного морского сражения, достаточно значительного, чтобы как-то повлиять на исход войны.


Бельгии и Голландии ничто не угрожало, и они держались в стороне.


Англия тоже бездействовала и во всеобщем пожаре ни на мгновение не отступила от своей нерушимой приверженности традициям благоразумия и хладнокровия, которые принесли ей всемирную империю. Сражения и кровавые завоевания были для других! Все это очень хорошо - уметь побеждать, но уметь ждать, добиваться запоздалого посредничества между измученными врагами, это дало бы преимущества, которые оружие было бы бессильно преодолеть, и является более редким и достойным достоинством.


Верные подданные Его британского Величества, однако, не смогли отказать себе в удовольствии свести несколько мелких счетов и завладеть различными островами в нескольких морях по своему усмотрению. Эти второстепенные события прошли незамеченными, или, скорее, разочарованные державы были слишком заняты, чтобы поднимать протесты.


Тем не менее, англичан огорчало одно: явное бессилие флотов и незначительное значение морских операций. Не приведет ли это к значительному уменьшению их влияния на дела континента? Итак, для того, чтобы они могли восстановиться, им было необходимо решить содержать многочисленную армию; недостатка в капитале не было, но где они могли найти людей?


Наконец, когда воюющие стороны, ни одна из которых не хотела признавать поражение, остановились в изнеможении, кабинет министров Сент-Джеймса решил вмешаться, чтобы урегулировать спор. Во время проведения конференции в Лондоне было предложено перемирие.


Все заинтересованные стороны с радостью приветствовали перемирие и направили полномочных представителей для согласования условий мира. После долгих и деликатных переговоров, в ходе которых война вспыхнула бы снова, если бы кто-то все еще был в состоянии сражаться, в конечном итоге было оговорено, что Германия вернет Франции провинции, уступленные в 1871 году, и что Италия выплатит контрибуцию в размере двух миллиардов. Между Россией и Пруссией все осталось бы в довоенном статус-кво.


Что касается Австрии, которая все еще воевала против славян и жителей Богемии, восставших в ответ на голоса своих южных братьев, то им была предоставлена свобода самостоятельно договариваться с повстанцами. Пруссия воспользовалась этим затруднением, предложив помощь в обмен на уступку того, что осталось от Силезии. Пришлось согласиться.


Затем Возвышенные Врата были вынуждены признать аннексии, которые австрийцы собирались совершить вдоль Дуная, основав славянское королевство, которое должно было стать частью их Владений, обозначенных таким образом названием Австро-венгерско-Славянская империя.


Россия была недовольна этим заключительным пунктом; действительно, как всегда бывает после конвенций подобного рода, никто не был доволен, что затрудняло разоружение. Предложение, сделанное в этой связи Данией, было очень плохо воспринято, особенно генералами, которые представляли Германию на конференциях. Последний был уверен в будущем, думая о знаменитых пушках, которым полковник фон Хольценкопф воздал такую напыщенную хвалу. Во время кампании они изо всех сил пытались раздобыть некоторые из них, но это не входило в планы инженера; под разными предлогами он откладывал их доставку на неопределенный срок.


Итальянцы отличались на переговорах особой, но совершенно естественной горечью, поскольку они не смогли заключить союз с более сильной стороной, и их поражение в его случае ничего им не принесло — наоборот. Ирредентисты, изрыгая пламя, упрекали правительство в том, что оно не поняло, что все его усилия лучше было бы направить на Тироль, и что, следовательно, был намечен союз с Францией.


В качестве платы за свои добрые услуги Англия ратифицировала свои последние приобретения, а решения, принятые на нескольких конвенциях, предоставили ей контроль над обширными участками береговой линии, обеспечив ее будущую торговлю.


IV


Видели ли когда-нибудь более ужасное зрелище, чем последствия той войны?


Какой беспорядок был в каждом штате? Угроза банкротства, сельскохозяйственные районы разорены или заброшены из-за нехватки рабочих рук; самые плодородные равнины превратились в вересковые пустоши, где ежевика заглушает последние семена бесплодной растительности; обезлюдевшие города, в недрах которых толпились несчастные в грязных лохмотьях, с бледными и истощенными лицами: таковы были сцены, открывшиеся взору.


На порогах лачуг и дворцов слышались уже не крики восторга, а нескончаемые стоны плачущих матерей, ибо трупы их сыновей усеивали землю отечества или какой-нибудь чужой территории.


Прошли ли варвары этим путем? Вышли ли гунны или монголы из своих далеких логовищ, чтобы снова напасть на Европу и разграбить ее? Нет, все эти беды, все эти катастрофы были не чем иным, как результатом утонченной цивилизации, последствиями братоубийственного конфликта, вполне достойного наказания небесным гневом.


Во все эпохи истории, в каждый период жизни мы подвергаемся жестоким испытаниям: пагубным дням, когда вся энергия приходит в упадок, когда кажется, что при дыхании невзгод последний проблеск надежды неизбежно должен погаснуть; но отчаяние не склонно одерживать победу над человеческой жизнестойкостью больше, чем тень может одержать верх над светом.


После таких потрясений редко можно не увидеть, как поднимаются храбрые люди с твердыми и энергичными руками, которые, если внутри их терзает пламя безграничных амбиций, не менее глубоко чувствуют беды своих сограждан и спешат своим мудрым советом восстановить справедливость на земле, вытереть слезы бедных и укрепить общественный порядок, поколебленный до основания.


На этот раз крах казался неизбежным; такой деморализующий опыт никого не просветил; ненависть не только не утихла, но и возродилась, став более закоренелой и смертоносной, чем раньше. Как можно применить единственное средство, эффект от которого был бы несомненным, — всеобщее разоружение? В тот момент было необходимо не думать об этом и принять решение смириться с окончательными последствиями человеческой глупости, сохранить армии, более мощные, чем когда-либо, любой ценой заменить выведенную из строя технику, которой стало недостаточно с появлением оружия Лихтмана.


Не было найдено ничего лучшего, как свести к ничтожеству все бюджеты, кроме военных, и если бы не усилия торговли и промышленности, которые все еще с мужеством отчаяния боролись с бесчисленными трудностями, можно было бы подумать, что Европа возвращается к варварству.


Общественных работ больше не было; дороги почти не содержались; штат государственных служб был сокращен на три четверти, а оплата труда становилась все более скудной. В результате необходимых сокращений держатели лучших облигаций получали смехотворные проценты, и турецкий долг, казалось, был на пути к превращению в респектабельную инвестицию. Однако всех этих мер было недостаточно, поскольку потребности экономики вскоре привели к проведению фундаментальных реформ даже в организации армий.


Истина в ее настойчивости, наконец, дошла до нас: ценность солдат является незначительным фактором в силу растущего совершенства средств поражения, и необходимо только количество людей, сопоставимое с ценностью лидеров. Таким образом, законодатели отказались от постоянных армий. В мирное время они постоянно содержали значительное количество офицеров. Эти офицеры имели войска в своем подчинении только в течение шести недель в году. Но эффективный налог был огромным; в Германии и Франции он превысил цифру в полтора миллиона. Потребовалось более трех лет, чтобы вся армия — более пяти миллионов комбатантов — встала под знамена и прошла обучение, и теперь она была сокращена до необходимого минимума, признанного необходимым для ее использования на поле боя.


Профессия военного, таким образом, освобожденная от устаревших и досадных предписаний и обязательств, которые загромождали устав, перестала быть непопулярной. Все взрослые граждане, которых часто призывали и тренировали, чувствовали, что они действительно и постоянно солдаты. Это чувство, ставшее всеобщим, благотворно заменило прежнее военное образование долгим пребыванием в казармах. Это была вооруженная нация во всех смыслах этого термина.


Офицеры, освобожденные от самых мелких и неинтересных забот, которые ранее поглощали их деятельность и атрофировали способности, смогли приобрести и развить настоящую науку войны. Во время призыва в войска они смогли применить к ним принципы с уверенностью и авторитетом, которые дают знания.


Эта организация и всякого рода уловки позволяли государствам выделять необходимые суммы на свои вооружения. Заказы посыпались в Эссен, где Инженер решительно отвергла предложения Пруссии, которая хотела оставить использование новых боевых двигателей за собой.


Фабрики вскоре стали слишком маленькими, чтобы удовлетворить все потребности. Словно по волшебству в Рурорте, на берегах Рейна, вырос гигантский литейный цех, движущая сила которого была использована с помощью хитроумного изобретения. Там было занято не менее ста пятидесяти тысяч рабочих, которые покинули аналогичные фабрики, на которых они больше не могли работать.


Именно тогда Лихтманну пришла в голову блестящая идея, которая должна была ускорить реализацию его проектов. Зная, как трудно Пруссии оплачивать свои заказы на пушки, броневые листы и бронемашины, стоимость которых выросла более чем до миллиарда, а также раздраженный претензиями немецких артиллеристов, которые хотели, как и до войны, контролировать производство своей техники, он решил стать полностью независимым. С этой целью он предложил имперскому правительству обменять территорию его заводов и их окрестности на бесплатную поставку строящегося оборудования.


Это предложение вызвало возмущение политиков в Берлине. Что? Воссоздать свободное государство в центре Империи! Но это подорвало бы основу здания, с таким трудом возведенного полвека назад, и подало бы прискорбный пример Баварии, Саксонии и другим провинциям, которые все еще помнили свою прошлую независимость. Итак, Инженеру был дан отрицательный ответ, который не был смущен и заявил, что в случае окончательного отказа он будет работать исключительно на Россию и Францию, откладывая выполнение немецких заказов до завершения работ для ее самых могущественных врагов.


Эта угроза произвела именно тот эффект, которого он ожидал. Советники государя, очень озадаченные, не могли не знать, что выполнение этого плана означало бы неминуемую гибель Пруссии; с другой стороны, сдерживание Инженера ускорило бы немедленную войну, к которой они совсем не были готовы. После долгих размышлений было необходимо подчиниться условиям упрямого производителя canon, которого, казалось, внезапно обуяли необъяснимые амбиции.


От устья Рура, притока Рейна, до Везеля на севере и Дюссельдорфа на юге расстояния почти равны, примерно двадцать пять километров: расстояние, которое было рассчитано как простирающееся от места слияния, чтобы определить размеры нового государства вдоль реки. Из двух полученных таким образом точек северная и южная границы простирались на восток, следуя двум линиям широты, пока не пересекались с меридианом немного западнее Дортмунда, который образовывал восточную границу. Таким образом, уступленная провинция представляла собой идеальный квадрат по примеру территорий в Новом Свете. Пруссия вывела свои войска и гарантировала Инженеру целостность территории. Последний окрестил свои владения именем Каноненштадт.


Первым актом нового монарха была экспроприация в интересах общественного блага всей недвижимой собственности в стране, чтобы иметь свободный контроль над всей территорией. Затем он сформировал Правительственный совет, присоединив к себе пятерых самых умных инженеров со своих заводов. Он немедленно созвал их, чтобы рассказать им о своих проектах, и ему не составило труда проникнуть в них своими идеями и донести до них непоколебимую убежденность, которой он был воодушевлен. Затем эти импровизированные государственные деятели по общему согласию составили следующую декларацию, которой суждено было быть опубликованной по всему миру и послужить конституцией Каноненштадта.


КООПЕРАТИВНОЕ ГОСУДАРСТВО КАНОНЕНШТАДТ


Мы, Личманн, основатель Каноненштадта, при содействии Правительственного совета приняли следующее решение:


Статья 1. Кооперативное государство Каноненштадт имеет своей миссией производство боевых машин для использования другими народами.


Статья 2. Граждане указанного государства, отказывающиеся от любого другого гражданства, не имеют предпочтения ни перед какой иностранной державой.


Статья 3. Все они равны. Только выслуга лет дает право на различные должности в иерархии, обусловленные эффективным разделением труда на заводах. Только генеральный директор и пять инженеров, образующих Совет, а также обладатели секретов производства назначаются пожизненно общим собранием граждан.


Статья 4. На территории разрешен только труд на металлургических заводах, которые являются общей собственностью. Сырье для пропитания и другие необходимые для жизни предметы, которые невозможно произвести внутри страны, будут закупаться за границей комитетом граждан, который распределит их по себестоимости среди специальных дочерних компаний.


Статья 5. Рабочий день составляет шесть часов. Каждый рабочий в возрасте от двадцати лет до своей смерти будет получать в день сумму в двадцать марок в банкнотах, не имеющих валюты за пределами государства. Любое приобретение извне запрещено. Каждый получит дом уникальной модели. Земля является собственностью всех. Прибыль государства составляет общий резервный фонд.


Статья 6. Количество рабочих установлено на уровне трехсот тысяч. Общая численность населения, сформированная ими и их семьями, составит полторы тысячи человек. В случае увеличения будет проведена жеребьевка для определения молодых людей, которые будут обязаны покинуть штат. В случае сокращения будут допущены иностранные граждане.


Статья 7. Каждый год комитет трудящихся определяет специальную работу, которая подходит каждому человеку в течение двадцати лет в соответствии с его силой и телосложением. Образование бесплатное, обязательное и единообразное. Это дается всем детям с шести лет до тех пор, пока они не станут рабочими. Металлургия - основной предмет изучения.


Статья 8. Все преступления и проступки караются изгнанием. Внутренняя полиция возложена на жителей, которые заинтересованы в том, чтобы не допустить, чтобы удача, которой они наслаждаются, была поставлена под угрозу. Безопасность границ будет обеспечена в надлежащее время специальными методами.


Статья 9. Все рабочие, присутствующие на дату 1 января 1897 года, являются гражданами нового штата по праву, если они принимают условия, объявленные в настоящем документе. Другие жители должны будут подписаться на них или эмигрировать самостоятельно.


Статья 10. До 1 марта комитет, сформированный из двух советников инженеров и двадцати старейших рабочих, будет получать заявки на прием от иностранных металлургов. Впоследствии он посвятит себя заполнению цифр, указанных в статье 6.


Совершено в Каноненштадте 1 января 1897 года.


Президент


LICHTMANN


Несколько дней спустя Париж превратился в театр неожиданных сцен. Однажды утром все работающее население пригородов, когда время идти на работу заставило их выйти из домов, остановилось в изумлении при виде огромных плакатов, напечатанных крупными буквами и расклеенных по всем стенам, перед которыми агенты полиции кричали, жестикулировали и спорили в наименее мирной манере о более или менее мятежном характере этого обращения к общественности.


Вскоре движение транспорта было прервано; кучера выли и ругались, не имея возможности протолкнуться; вокруг носились банды уличных мальчишек; заинтригованные женщины пытались проскользнуть сквозь толпу, чтобы лучше видеть; и из недр толпы вырывались крики изумления и радости, а также размышления и комментарии, которые, передаваясь из уст в уста, превратились в сбивчивый гул тысяч голосов, разбудивший самых ленивых жителей столицы в глубине их альковов.


Время шло, и никто не вспоминал о его трудах. Полицейские в форме напрасно волновались, так как все их попытки разогнать толпу ни к чему не привели. Затем они начали благоразумно отходить на ближайшие станции, ожидая указаний от префектуры, которая уже была предупреждена о неизбежности беспорядков.


Меры предосторожности были излишними, потому что, как только первоначальный момент возбуждения прошел, каждый, полностью усвоив условия прокламации, которая была у него перед глазами, продолжил свой путь. Толпа рассеялась сама по себе, и несколько часов спустя перед стенами не осталось никого, кроме нескольких поздно вставших сотрудников и бездельников, которые пожимали плечами, прочитав документ, значения которого они не понимали.


Все газеты были заполнены искаженными отчетами об этих простых событиях и бесконечной полемикой относительно деятельности Лихтмана. Во всех промышленных центрах шумиха была столь же оживленной; наконец-то было замечено решение социального вопроса: сотрудничество, задуманное в самых широких масштабах.


Таким образом, в этом счастливом государстве предстояло стать свидетелями реформ, которых так долго требовали интеллигентные рабочие. Счастье людей было бы вдвойне обеспечено искоренением ужасающей нищеты и сокращением отвратительного труда. Последний, разделенный поровну, отныне был бы радостью для всех.


Ранее только жадность владельцев капитала задерживала этот результат. Импульс был дан, но еще ничего не было сделано, поскольку только металлургам предстояло воспользоваться этими справедливыми преимуществами. Для этого требовалось, чтобы был подан великий пример и чтобы рабочие повсюду, став сотрудниками работодателя, справедливо делили прибыль. Были проведены многочисленные конференции, чтобы ускорить это сближение между рабочими и промышленниками.


Последним было ясно продемонстрировано, что на карту поставлена их честь и что они не должны отставать от прогресса, достигнутого на берегах Рейна. К сожалению, они не захотели, чтобы их переубеждали, заявив, что производство пушек в настоящее время является единственной процветающей отраслью промышленности, и что другим будет трудно следовать по указанному пути. Тем не менее, они пообещали изучить этот вопрос со всей тщательностью, которой он заслуживает.


V


В Каноненштадте был быстрый и огромный поток просьб о приеме. Со всех четырех концов земного шара: кочегары, литейщики, формовщики, сварщики. закалщики, рафинадщики, формовщики, отделочники, ламинаторы, заливщики, токари и монтажники присылали запросы, и комитет был избалован выбором. Только проявив максимальную активность, он смог завершить свою работу в отведенное время. Его операциями руководило строжайшее равенство, и на его решения, не подлежащие обжалованию, не могло повлиять никакое давление. К 1 марта население было сформировано, и новые граждане начали прибывать со всех сторон.


Вновь прибывшим пришлось срочно искать жилье, что привело к нескольким прискорбным инцидентам. Пришлось применить силу, чтобы изгнать непокорных бывших жителей, которые хотели продолжать жить в своем родном регионе, не работая, под ложным предлогом, что это не было их традицией. Это непомерное притязание, естественно, вызвало резкое возмущение среди рабочих, которые быстро восстановили справедливость.


Территория, купленная Инженером, была тогда одним из богатейших регионов Германии. Промышленная деятельность развивалась там с поразительной энергией во второй половине девятнадцатого века. За несколько лет большие города заменили простые деревни или были построены с чисто американской быстротой недалеко от мест добычи полезных ископаемых и горючих материалов, которые составляли большую часть недр Рурского бассейна. По реке, о которой идет речь, ходили многочисленные суда, ежегодно перевозившие, помимо всевозможных товаров, более полутора миллионов тонн угля. Рурорт, расположенный в устье на правом берегу Рейна, был речным портом, в котором осуществлялось наиболее значительное коммерческое движение.


Расположенный в центре провинции Эссен, насчитывавший более пятидесяти тысяч жителей, был обязан своим процветанием в первую очередь металлургическим заводам, основанным Круппом и впоследствии возглавляемым Лихтманом. Все соседние города — Мюльхайм, Дуйсбург, Стил, Альтендорф, Хальтинген, Штирум и Бохум — были просто огромными скоплениями заводов, производящих чугун и сталь в виде пушек, броневой обшивки, рельсов, локомотивов и т.д.


Однако уголь и металлы были не единственными источниками богатства в этом счастливом регионе. К югу и недалеко от недавно прослеженной границы, в пределах нового государства, находились два города-побратима Эльберфельд и Бармен, занимающие восемь километров вдоль реки Вуппер. Там проживало более пятидесяти тысяч жителей, которые занимались текстильной промышленностью, прядением, ткачеством и крашением, а также изготовлением музыкальных инструментов. Чтобы связать все эти центры производства воедино и отправлять их товары далеко вширь, по сельской местности была протянута самая разветвленная железнодорожная сеть в Европе. Наконец, у вас будет лучшее представление о промышленном значении этого района немецкой земли, если вы узнаете, что от Эльберфельда и Бармена до Эссена и Дуйсбурга по количеству высоких труб, извергающих потоки черного дыма, ни один район равной площади в трудолюбивой Англии не превзошел вас.


Что ж, все эти города и все эти здания, уже размещенные на фабриках, подготовленные к работе, и за которые ему пришлось очень дорого заплатить, Инженер, решивший полностью порвать с прошлым, был полон решимости снести. Он хотел построить огромный новый город, который сочетал бы в себе все улучшения в области жизнеспособности, комфорта, гигиены и элегантности, накопление которых позволило бы нынешнее состояние науки и его гений. Во всех конструкциях, за которые он собирался взяться, будет использоваться только металл.


Он давно составил план нового государства, который он себе представлял, и предусмотрел малейшие детали, но на его выполнение потребовалось бы несколько лет, и для начала рабочих нужно было разместить в существующих домах. Они были снесены по мере продвижения работ, и четыре года спустя, в первый день двадцатого века, все следы прежнего режима исчезли. Проект Лихтмана был реализован. Каноненштадт начал функционировать в обычном режиме.


Среди тысячи удивительных концепций, возникших в мозгах инженеров и воплотившихся в жизнь в умелых руках множества кузнецов, самой замечательной из всех были пять колоссальных фабрик, которые, казалось, были созданы для Циклопов. Один из них, самый большой, располагался на берегу Рейна, на месте исчезнувшего Рурорта.


Центр штата был отмечен обширной кольцевой развязкой с периметром в две лиги, в середине которой находилось огромное круглое здание. Административные офисы, расположенные по секторам, были собраны вместе вокруг огромного зала, резиденции правительства — или, скорее, общего руководства. Лихтманн и его коллеги базировались там и общались оттуда с помощью телефонов и чудесно приспособленных микрофонов со всеми руководителями секций и вспомогательными инженерами на заводах. Множество проводов передавали все слова, произносимые в любой точке фабрик, в звонкие воронки, украшавшие стены зала, в то время как внимательные граммофоны записывали их, ничего не пропуская. Таким образом, режиссеры не были в неведении о том, что произошло, и только их воля привела в движение тысячи рук, которые внесли свой вклад в общее дело.


Главный завод представлял собой огромный прямоугольник длиной в три километра и шириной в один, разделенный на различные отсеки рядами колонн, которые создавали вид гигантских пушек, врытых в землю. Этот лес колонн поддерживал легкую и элегантную конструкцию, которая дерзко перепрыгивала с одной на другую, иногда преодолевая расстояние в триста футов одним прыжком на высоте пятидесяти метров над землей.


Снаружи этот зал, границы которого простирались до горизонта, имел внушительный вид, без того, чтобы зритель испытывал болезненное ощущение подавленности, часто создаваемое великими памятниками. Фактически, здесь удалось избежать двух основных недостатков аналогичных конструкций меньших размеров: тяжелого и массивного внешнего вида преувеличенной солидности или смутного сходства с монументальной клеткой.


Несколько проемов выступали из фасада, приятно нарушая единообразие, кое-где нарушая основные линии с их искусно подчеркнутым рельефом. Все в ансамбле и деталях удовлетворяло как глаз, так и вкус художника, соблазненного приятным наложением ступенчатых фронтонов, смелостью портиков, строгой элегантностью карнизов и правильным дизайном ниш любого размера, хорошо распределенных, но не чрезмерно.


Через определенные промежутки времени великолепные барельефы из литой стали, всегда представляющие какой-нибудь атрибут древней или современной артиллерии, дополняли убранство. Архитектор, которым был не кто иной, как Лихтманн, с помощью этого великолепного сооружения убедительно продемонстрировал, что металл, подобно камню и дереву, может соответствовать всем требованиям самого добросовестного мастерства. Он только что создал металлический стиль, который останется под тем же названием, что и греческий, византийский, римский или оживальный стили, характерные для своей эпохи.


Что касается ротонды, то она поистине была душой Каноненштадта, она направляла и регулировала движения. Хотя его ансамбль был менее величественным, чем ансамбль фабрики, его восхитительные пропорции и красота деталей сделали его очень примечательным памятником. Огромный купол, венчавший его и имевший не менее шестисот футов в окружности, поражал глаз своей смелостью и легкостью. Это было видно со всех концов провинции, если проследить взглядом за широкими проспектами, которые сходились к ротонде.


И здесь артиллерия взяла на себя все расходы по оформлению, но художник смог разнообразить свой сюжет с таким воображением и артистизмом, что никогда не уставал открывать его в тысяче форм, которые он ему придал. Увидев эти композиции, которые, по большей части, были шедеврами, человек почувствовал, что действительно попал в империю пушки, которая повсюду утверждала свое превосходство. Этому центральному сооружению Каноненштадта было присвоено название Каноненпаласт.


Именно на главном заводе были объединены движущая сила и аппарат для производства металла. Иностранные металлурги, которым разрешили посетить его, несомненно, были бы очень удивлены, не обнаружив там ни одного из методов производства, используемых на их собственных заводах. Нигде на всей территории региона не было видно высоких дымовых труб, которые были в таком изобилии распространены до обновления страны. Нигде не было видно ни малейшего облачка дыма над зданиями. Никакие вредные газы не отравляли атмосферу. Ни одна частица мелкой пыли, которая черным саваном покрывает промышленные города, не поднялась под ногами жителей. Это произошло потому, что обычные горючие материалы, древесина и уголь, не использовались для разжигания костров или уменьшения количества полезных ископаемых. Инженеры предпочли очень экономично производить с помощью реки огромное количество электроэнергии, которая обеспечивала им необходимую движущую силу и тепло. Таким образом, угольные шахты региона, хотя и были очень многочисленными и очень богатыми, были заброшены.


В предыдущем столетии значение водотоков, которые считались источниками работы, уменьшилось до появления ручьевых машин. Предпочтение, отданное последним, было отдано из-за их постоянства, поскольку они не подвержены авариям, которые так часто меняют производительность гидравлических машин. Чтобы использовать ручьи и речки, были выбраны быстрые водопады, большие уклоны русла давали достаточную разницу в уровне между двумя не очень удаленными точками. Везде, где эти условия не выполнялись, поток тек невозмутимо, довольствуясь орошением богатой долины, не требуя никакого труда, расходуя сокровища силы, которые он содержал, в чистом расточительстве. Лихтманн извлек ее из этого мягкого спокойствия. Что касается случайных или сопутствующих трудностей, его изобретательский гений предоставил средства для их преодоления или избежания.


От южной оконечности до северной оконечности участка реки, омывающего его владения, он построил отвод шириной пятьдесят метров и глубиной десять, который пересекал огромную фабрику по ее оси. Этот канал был разделен на два участка, разница в уровне которых была равна разнице в уровне реки в двух точках соединения, то есть в девять метров. Воды верхнего предела, удерживаемые металлическими стенами, падали на огромное колесо, занимающее всю ширину меньшего резервуара. Огромные лопасти плавно скользили по цилиндрической стенке, что гарантировало, что на двух участках не было потеряно ни капли воды при полезной работе. Созданная таким образом машина достигла ранее неизвестного КПД - более 98%.


При средней скорости потока 0,75 метра в секунду через колесо проходило 340 000 литров воды в секунду, что обеспечивало расход более миллиона килограмм-метров. Чтобы получить такую же мощность, потребовалось бы более двухсот паровых машин мощностью в тысячу лошадиных сил каждая, которые в совокупности потребляли бы восемь тысяч тонн угля каждые двадцать четыре часа при ежегодных затратах в тридцать миллионов франков.


Таким образом было отведено чуть более шестой части потока воды. Поскольку масса жидкости сильно меняется в периоды сильных дождей и сильной засухи, когда она падает до трети от своего нормального значения, было необходимо обеспечить постоянный уровень в мельнице. Эта неизменность была достигнута благодаря превосходной дамбе, протянутой наискосок через реку, повышая среднюю высоту воды. Причал был соединен с сужающейся аркой, похожей на чудовищную воронку, в которую попадал объем воды, строго необходимый для снабжения канала, а избыток отбрасывался вниз по течению.


В периоды низкой воды лодки, плывущие по реке, могли легко пересекать дамбу с помощью нового типа шлюза. Она состояла из плавучего резервуара, в который проникали лодки, внезапно оказавшиеся в плену из-за закрытия ворот. В этот момент колоссальный кран захватил резервуар, полный воды, поднял его в воздух, где он оставался подвешенным на железных цепях, а затем, повернувшись вокруг своей оси, осторожно опустил его, чтобы перенести на другую сторону препятствия, где были освобождены лодки.


Не было ничего необычного в том, что в этом передвижном плавучем танкере можно было увидеть целую флотилию крупногабаритных барж, которые, казалось, были удивлены этим воздушным транспортом, настолько это противоречило их привычкам. Увидев, как мощная машина поднимает свою ношу без видимых усилий, речные жители подумали, что находятся в присутствии одного из гигантов, фигурирующих в некоторых местных легендах, поднимающего на концах своих длинных рук игрушку, соответствующую его росту.


При таком методе задержка, вызванная навигацией, была настолько минимальной, что лодочники проявили бы неосторожность, жалуясь. Они даже открыли новый источник прибыли.


Туристы, исследующие течение Рейна, делятся на две категории. Некоторые приезжают в поисках воспоминаний о религиозном и боевом наследии рыцарей Средневековья, и хотя они сожалеют, что больше не находят в этой волшебной стране ее грандиозного и дикого характера, им все еще нравится видеть перед своими глазами древние руины и уединенные города; они гонятся за поэзией и падают в обморок перед башней. Остальные, на великолепных пароходах или на тротуарах наших великих городов, посреди зачарованных мест, на которые они едва бросают взгляд, привлечены очарованием ундин, которые проводят летний сезон, путешествуя вверх и вниз по реке; комедия та же, изменился только пейзаж. Что ж, все эти любители природы, привлеченные оригинальностью и новизной перехода через дамбу, теперь спустились до Везеля; они не могли обойтись без прогулки вдоль берега Каноненштадта и вопросительного взгляда на таинственное государство, на этот странный город, в который никто не имел права вторгаться.


Фактически, электрифицированный забор защищал жителей от любопытных и назойливых, и ни одному иностранцу никогда не разрешалось переступать порог единственных ворот в этом барьере.


Не вся энергия, производимая рекой, использовалась на большом заводе, который едва ли потреблял пятую часть ее для работы своих забивателей свай, ламинаторов, кранов, передвижных печей и т.д. и т.п. Более того, эти станки не были, как можно было бы подумать, более мощными, чем станки конкурирующих предприятий, поскольку металлические массы, использовавшиеся для обработки, были ничем не примечательны с точки зрения размеров, поскольку качества металла позволяли значительно уменьшить толщину кованых деталей. Что поглощало больше всего работы, так это производство тепла, необходимого для куполов, доменных печей, рафинировочных печей, печей для восстановления или науглероживания и т.д.


В крайних секциях завода размещалось несколько серий больших электрогенераторов системы Siemens, модифицированных Лихтманном. Вырабатываемые ими токи использовались для разложения воды в объемных вольтаметрах. Отделенные таким образом кислород и водород поступали в многочисленные газометры, которые отправляли их в печи, где они сжигались под плоскими листами. В зависимости от количества газа, потребляемого в час, и размеров печей можно легко получить любую температуру, от самой низкой до необходимой для расплавления наиболее огнеупорных материалов.


В доменных печах тепло создавалось таким же образом, но в трубы впрыскивался избыток водорода для уменьшения содержания минерала. Таким образом из них извлекали не чугун, а железо высокой чистоты. Другие печи, похожие на пудлинговые, но в которых процесс был обратным тому, который производился обычно, превращали это железо в твердую или мягкую сталь по желанию путем добавления небольших количеств очень чистых соединителей, изготовленных исключительно для этой цели. Таким образом, была достигнута значительная экономия по сравнению с обычными металлургическими процессами. Именно это позволило Каноненштадту так щедро платить своим рабочим, а также накопить огромное состояние.


Была принята одна необходимая мера предосторожности, чтобы избежать замерзания отводного канала зимой, аварии, которая, несомненно, произошла бы в том суровом климате и парализовала бы все движение на заводах. Машины, вырабатывающие необходимый нагрев, были расположены по обе стороны мельничного круга, на небольшом расстоянии от его металлических стенок. Вода, нагретая этой непосредственной близостью и паром, образующимся при сгорании конденсировавшихся там газов, поддерживала температуру выше десяти градусов даже в самые сильные морозы.


Четыре фабрики, расположенные по углам провинции, были построены по образцу первой, но в менее грандиозных пропорциях. Они получали от нее электрические токи, преобразованные, в свою очередь, в работу машинами, аналогичными тем, которые их производили. На самом деле хорошо известно, что машины такого рода обратимы и преобразуют электричество в работу или работу в электричество по желанию.


Северо-западный завод получал блоки необработанного металла, чтобы придать им форму пушек или листов броневой плиты. Северо-восточная часть была зарезервирована для металлических конструкций, используемых исключительно в Каноненштадте или продаваемых за рубежом, и материалов для железных дорог, рельсы которых были разбросаны, казалось бы, бесконечно по всей территории штата. Что касается южан, то один специализировался на производстве снарядов, другой - на порохе и взрывчатых веществах на основе нитроглицерина, используемых армиями.


Вокруг провинции широкая проезжая часть шириной около пятнадцати футов образовывала своего рода внешний бульвар. Он был связан с центральной кольцевой развязкой сотнями улиц, которые, казалось, выходили из Каноненпаласта, как спицы колеса из огромной ступицы. Все эти артерии и другие перекрестки были забиты бесчисленными электромобилями. По рельсам их гусениц проходили электрические токи, которые было достаточно замкнуть с помощью простого коммутатора, чтобы включить двигатель транспортного средства и определить движение в том или ином направлении.


Эти транспортные средства были самых разнообразных моделей, от массивных грузовиков, предназначенных для перевозки тяжелых грузов, до легких купе и стильных экипажей, которыми пользовалась женская часть населения. Поскольку простое управление моторами знакомо всем, включая детей, не было необходимости оснащать их специальными водителями, поскольку каждый управлял ими по своему желанию и с той скоростью, которая соответствовала его темпераменту или текущей профессии.


На восточной границе полоса земли шириной в два километра была отведена под экспериментальное поле. Это было снаружи от забора, и именно там инженеры встречали клиентов, которые хотели увидеть действие оружия или изучить технику перед покупкой. В центре полигона открылись единственные ворота, через которые проходила основная железная дорога, соединенная со станцией немецкой железнодорожной сети. Товары доставлялись туда для последующей отправки во всех направлениях.


Пространство, оставленное свободными артериями кровообращения, было превращено в обширные сады, посреди которых были разбиты триста тысяч домов, необходимых жителям. Каноненштадт можно было бы сравнить с огромным парком, в котором ни одно дополнительное ограждение не указывало на частную собственность или заповедную территорию. Там все принадлежало всем, и ничего отдельно взятому человеку. Единственными исключениями из этого принципа были дома, предоставленные в исключительное пользование семьям, которые их занимали.


Железо и сталь, иногда дополняемые медью, свинцом, цинком и серебром, были единственными материалами, встречавшимися в этих конструкциях. Стены, образованные из параллельных металлических панелей, окружали слой воздуха, чья слабая проводимость с равной эффективностью защищала обитателей от летнего зноя и суровости зимы.


Мебель, варьирующаяся в зависимости от вкусов и привычек жителей, производилась на национальных фабриках, не исключая ковры и гобелены. В нем можно было полюбоваться тканями, сотканными из стальных, латунных, алюминиевых или серебряных нитей, иногда более тонких, чем шелк, которыми не побрезговали бы самые капризные дочери Евы, даже соперничая с богатейшим бархатом и великолепнейшей парчой; легкими предметами мебели с полированными, матовыми, дамасскими или муаровыми поверхностями, элегантность которых не уступала самой экзотической древесине парижской промышленности; стальные зеркала более блестящие, чем лучшие изделия Saint-Gobain; а также вазы и всевозможные безделушки, столь же прекрасные по форме и мастерству изготовления, как самые ценные севрские и саксонские.


Только некоторые ткани для одежды и нижнего белья не были изготовлены из металлических нитей. Было не без оснований установлено, что их кондитерские изделия были естественным уделом женщин, и с этой целью они получали сырье извне.


Протекая через этот город разбросанных домов или этот парк, украшенный тремя сотнями тысяч вилл, Рур — столь же спокойный сейчас, сколь и трудоемкий раньше, наряду с Эмшером, идущим почти параллельно ему, Липпе, огибающей территорию с севера, и их многочисленными притоками — больше не имел никакой другой задачи, кроме как доставлять воду, необходимую для бытовых нужд, во все соответствующие пункты.


Все это было защищено от любопытных и зевак вышеупомянутым забором. Он опирался на полый металлический фундамент, покрытый изнутри изолирующим слоем, на который была надета меньшая часть прутьев. Через определенные промежутки изящные колонны с огромными катушками Ruhmkorff увеличивали солидность ансамбля и заряжали прутья решетки, которая, в результате, представляла собой не что иное, как гигантскую электрическую батарею. Дерзкие люди, которые приблизились к фондам, несмотря на запреты на всех языках, в изобилии распространенные вдоль границ, и положили непристойную руку на одну из решеток, были немедленно казнены электрическим током.


Этот знаменитый барьер, прославленный во всем мире, быстро стал наводить ужас на окрестности после того, как несколько скептиков проверили его смертоносные свойства за свой счет.


VI


Чтобы хорошо узнать Каноненштадт, остается только изучить его администрацию. Это очень просто. Самые старые рабочие, которых насчитывается пять тысяч, являются заместителями инженеров или надзирателями. Одни руководят мастерскими; другие, совершая длительные путешествия, делают изделия своей родины известными за границей, стремясь продемонстрировать их полезность и преимущества, а затем, как верные эмиссары, немедленно сообщают Совету об успехе своих предприятий. Эти титулы не дают им никакого права на повышение зарплаты. Они просто получают дома особого типа, обозначенные как no. 2, и особые знаки отличия на униформе, которую носят все жители. Директор и его пятеро коллег имеют право на знаки отличия того же характера. Они отвечают за отношения с другими правительствами, одобряют меры в качестве крайней меры и управляют резервной казной, заполняя счета, которые каждый год раздаются рабочим, чтобы держать их в курсе состояния общественного благосостояния. Они назначаются пожизненно, и им разрешается покидать штат только при серьезных обстоятельствах, с согласия общего собрания заместителей инженеров.


Таким образом, на низших ступенях иерархии есть неутомимые работники, полные заботы об общих интересах, привязанные к своему долгу, как другие люди к своим страстям, без какого-либо иного желания, кроме как жить хорошо и практиковать добродетель. Во главе их стоят старики, еще более почтенные в силу своей мудрости, чем их возраст, стремящиеся оказать своим согражданам как можно больше услуг, радующиеся в качестве вознаграждения в последние минуты такого насыщенного существования всеобщему уважению, спокойствию своей совести и назидательному зрелищу, полному прелестей удовольствия, которое может дать народу абсолютное равенство.


Утопия, соблазнительная мечта, говорят скептики, но эта мечта, эта утопия обрела форму и мощную жизненную силу в Каноненштадте. Больше нет тщеславных амбиций, больше нет ссор, больше нет бунтов; приказы — или, скорее, советы - с уважением выслушиваются получающим их работником. Таким образом, в семье сыновья повинуются своему отцу. Каждый склоняет голову перед справедливым упреком, думая, что придет и его очередь щедро одаривать своих сверстников плодами своего опыта, и что все его действия должны иметь мотив и цель, достойные такой чести.


Работа на фабриках, сведенная к нескольким часам, проведенным в окружении дружелюбных товарищей, становится удовольствием, притягательностью; это колос пшеницы, который собирают, цветок, который срывают, а не шип, о который можно пораниться. Вскоре на смену ей приходят другие развлечения, а интеллектуальное расслабление смягчает горечь телесной усталости. На самом деле, человека не следует оставлять на произвол судьбы; его смущает собственное зрелище, он не может его выносить, им овладевает скука. Печальный и мрачный, он больше не думает ни о чем, кроме своего несчастья и способов освободиться от него. Вот почему у него постоянная потребность развлекать и отвлечься.


Искусствами не пренебрегают, и жители в этом отношении могут свободно отдаваться своим личным вкусам и инстинктам.


“Когда говорят, что искусство делает людей женоподобными, то, по крайней мере, не говорят о тех, кто прилагает все усилия, поскольку они никогда не пребывают в праздности, которая из всех пороков больше всего ослабляет мужество. Следовательно, это вопрос только тех, кто ими наслаждается ”.10


Несомненно, стремясь избежать расхлябанности, Лихтманн не боится поощрять развитие изобразительного искусства. Его цель - нарушить монотонность труда, умерить характер и поддерживать вокруг себя откровенную жизнерадостность, верный признак души, довольной своей участью. Кроме того, он надеется, что через несколько поколений, благодаря единообразию жизни, взаимным контактам и идентичным занятиям, в конечном итоге будет установлен общий и средний уровень интеллектуальных устремлений. В этот момент все будет идеально, и он направляет воспитание молодежи в этом направлении.


Но как медленно совершается великая работа в этом мире! Сколько камней нужно, чтобы построить здание, задуманное пылким умом, скольких материалов ему не хватает и от скольких он вынужден отказаться!


Итак, наш инженер с удовольствием наблюдает за увеличением численности населения, неизбежным результатом среди людей, которые не боятся раздела отсутствующего наследия. На самом деле он предпочел бы избавиться от превышения максимального уровня, установленного конституцией, чем каждый год прибегать к внешним элементам, обязательно несопоставимым, введение которых замедлило бы реализацию его желаний.


На данный момент различия, существующие между характерами и склонностями отдельных людей, не представляют опасности. Никому не приходило в голову воспользоваться своими талантами, какими бы они ни были, чтобы получить преимущества перед своими согражданами, а если бы он попытался, какие преимущества он мог бы получить? Это соображение разрушает любой ничтожный расчет, любое чувство личной заинтересованности, и тем самым повышается ценность продукции. В результате лишь немногие замечательные художники стремятся придать форму своим химерам, и создание любого произведения искусства — живописи, скульптуры, литературы или музыки - ценится только как приятное времяпрепровождение, а не как средство очарования своих сограждан.


Раздор, однако, не преминул бы проскользнуть хитро, как змея в траве, в этот новый земной рай и посеять смуту в женском обществе, если бы мудрая предосторожность не помешала ему сделать это. Я не скажу, что яблоко могло стать, как и раньше, предметом ссоры, поскольку яблони, к счастью, были изгнаны с территории, а суровое правительство, которое навязывает женщинам, как и мужчинам, единообразие в одежде, едва ли поощряет кокетство.


Лихтманн глубоко подумал, прежде чем обнародовать этот закон о роскоши, потому что “растения, деревья и животные — все, что живет, — естественным образом оказываются снабженными достаточным укрытием, чтобы защититься от неблагоприятных погодных условий, и поэтому они we...it легко понять, что именно обычай сделал невозможным для нас то, чего нет”.11


Несколько лет назад разве не мечтал добродетельный канцлер одеть немецких женщин в целомудрие и любовь к Богу? Но даже на небесах у такого украшения есть свои смертельные соперники! Что из этого выйдет на земле?


Единообразие, в любом случае, не исключает ни стиля, ни элегантности, и для слабого пола мода обновляется через определенные промежутки времени и тщательно копируется с парижской, за исключением тех, которые могут быть нелепыми или противоречить гигиене, что значительно упрощает их.


Римляне установили уголовные законы против тех, кто отвергал законы о браке и хотел пользоваться свободой, противоречащей их сверстникам и общественной пользе. Следуя их примеру, в Каноненштадте строго запрещено соблюдать безбрачие; в возрасте двадцати одного года для молодых мужчин и восемнадцати лет для молодых женщин темпераменты, которые могли бы найти равновесие, тщательно подбираются друг к другу. Но “если из двух людей, связанных таким образом, есть один, который не соответствует замыслу природы ни в силу темперамента, ни возраста, то один хоронит другого вместе с собой, делая их одинаково бесполезными”.12 Таким образом, развод разрешен законом, но в разумных пределах, призванных ограничить чрезмерно выраженную тягу к переменам. Спешим добавить, что никогда еще столь благородные, изящные, жизнерадостные и столь искусные в рукоделии дамы не были завершены человеческим счастьем. Уродливых женщин никогда не встретишь; землеройки и гарпии неизвестны, и никогда не встретишь чрезмерно любознательных — но разве это не одно и то же в каждой стране мира?


Таким образом, семья, главный элемент социальной силы, создана в Каноненштадте в высшей степени прочно. Проблема собственности решена ко всеобщему удовлетворению. Что касается религии, этого возвышенного утешения страждущих, Инженер рассматривал ее не столько как средство освящения, сколько как предмет вечно ожесточенных и часто смертельных споров, и только так представлял ее себе. Он не остановился ни на одном из тех, что предлагались людям, чтобы направлять их на коротком пути от колыбели к могиле. Однако, заботясь о материальных интересах, он не думал, что ему следует полностью пренебрегать интересами духа, опасаясь, что, будучи предоставленными самим себе, люди могут соблазниться подрывными теориями. Вот почему, позаимствовав из всех разработанных на данный момент систем то, что действительно полезно, он создал для использования теми, кто находится под его управлением, философию, которая, если не возвышенна, то, по крайней мере, практична, которой обучают в школах.


Фундаментальный принцип этой доктрины можно резюмировать следующим образом: “Личный интерес, правильно понятый, ведет к любви к ближнему”.


VII


19 февраля 1902


Последние новости


Ужасные симптомы в восточной Вестфалии. Странные явления. Зловещие звуки. Население напугано. Тысячи жертв.


Agence Havas.


Это сообщение, распространившееся по Европе со скоростью, на которую было способно электричество, было первоначально опубликовано и прокомментировано немецкими газетами, которые напомнили, что в течение нескольких лет почву центральной Германии сотрясали небольшие, но очень многочисленные землетрясения. За двадцать пять лет не менее двухсот тридцати двух из них были четко замечены и занесены в анналы науки. Публика немедленно задрожала от страха, ученые были поражены, журналисты упали в обморок от радости, а репортеры застегнули свои чемоданы.


Тысячи жертв, говорилось в депеше: несчастные нуждаются в помощи! В тот же вечер комитет французской прессы спешно собрался и без споров одобрил проект самого оригинального, самого грандиозного, самого роскошного и самого великолепного пира, который он когда-либо устраивал, на который были приглашены самые очаровательные рыбачки во всем мире, чтобы воспламенить самых наивных рыбаков глупой любовью с похвальной целью вымогательства у них баснословной милостыни.


Однако наиболее информированные газеты не сообщили никаких подробностей катастрофы. Только на следующий вечер была получена более точная информация, которая заставила общественность затаить дыхание и заинтриговала научный мир, но несколько охладила пыл организационного комитета партии. Катаклизм был неизбежен, но жертвы были воображаемыми; больше не было причин веселиться!


В долине Везер, недалеко от небольшого городка Пекельсхайм, около десяти тысяч жителей — мужчин, женщин и детей — поспешно покинули свои жилища и бежали в величайшем беспорядке, не подумав о том, чтобы защитить себя от сильного холода, который обрушился на них в то время. Обезумевшие от ужаса, эти несчастные бежали по окрестностям, лишенные ресурсов, словно преследуемые невидимым демоном, намереваясь возродить легенду о Странствующем еврее в век позитивизма.


Толпа все еще разбегалась, распространяя свой страх историями, рассказанными на ходу. Они ничего не видели, но в течение двух долгих дней слышали пугающие звуки у себя под ногами, иногда прерываемые короткими промежутками угрожающей тишины, которая вскоре возобновлялась с нарастающей интенсивностью. “Человек - это тростинка, самая слабая по своей природе”. Тростинка гнется на ветру; на этот раз люди согнулись в ответ на звуковую волну.


Это была не отдаленная буря, раскаты грома которой приближались, ослабевали и расширялись; постоянство и непрерывность явления вскоре разрушили эту иллюзию. В этом не было никаких сомнений; таинственные звуки, которые с каждой минутой становились все более различимыми, исходили из недр земли.


Затем в памяти некоторых всплыли воспоминания о потрясениях, вызванных извержением вулкана, которые с тревожной частотой возобновлялись в отдаленных странах в последние годы. В считанные секунды ими всеми овладела ужасающая паника. Сбитые с толку крестьяне разбежались, и вокруг места, откуда, казалось, доносился роковой грохот, образовалась пустыня. Страх охватил жителей Пекельсхайма и нескольких соседних городов, где ничего не было слышно. Никакие соображения не могли удержать их, и ни одно живое существо не осмеливалось оставаться в радиусе пяти лиг, ибо даже встревоженные животные вырвались из вольеров, в которых они были заточены, чтобы последовать за своими хозяевами.


Затем длинная вереница толкающихся мужчин и женщин змеилась по дорогам, пересекая деревни, которые обезлюдели по мере их приближения, и, маршируя без передышки и без цели, удалялась большими шагами из проклятой долины. Позади них, сбившись в кучу, галопировали лошади, крупный рогатый скот, собаки, кошки, кролики и крысы. Птицы, испуганно трепыхаясь, собирались в стаи, чтобы следить за общим движением. Это была полная миграция населения, которое оставило свой здравый смысл у камина.


Когда слух об этом событии достиг Берлина, члены Королевской академии собрались, чтобы обсудить этот вопрос, и встретили его с подозрением. Они отказывались верить, о чем уже сообщали все газеты мира, в подъем земной коры, возможно, извержение нового вулкана в сердце Германии. Близость территорий магматического происхождения в Гарце и соседство с одной из вулканических осей земли не были достаточными причинами для оправдания возможности такой катастрофы. Фактически все геологи были единодушны в утверждении, что активность центрального пожара в этом регионе давно угасла, а природа и расположение местности не допускают возможности его повторного возникновения.


С другой стороны, согласно показаниям самих очевидцев явления, не ощущалось никакого движения; сейсмографы не зафиксировали ни малейшего толчка; магнитная стрелка не подверглась никакому возмущению; и телеграф не принес известий ни из какой части земного шара о каком-либо землетрясении или извержении вообще, и все же проявления внутренней силы редко бывают изолированными.


После серьезного рассмотрения всех гипотез и глубокого изучения симптомов ученое собрание пришло к убеждению, что причина странного события, вероятно, довольно простая, ускользнула от разума жителей, лишенных из-за страха самообладания, необходимого для размышления. Было решено, что комитету из десяти членов, немедленно отправленному на место происшествия, будет поручено успокоить умы, раскрыв происхождение зловещего звука, объяснение которого не займет много времени в результате скрупулезного расследования, проводимого под руководством достижений науки.


Среди десяти делегатов были самые разные, но наиболее характерные типы особой расы людей, известной как ученые. Они вообще люди? В этом нельзя сомневаться, потому что у них, как и у других, есть голова, тело, ноги и кисти. Являются ли они существами, превосходящими людей? В этом тоже нельзя сомневаться, поскольку все они имеют очень четкое представление о своем бессмертии. Таким образом, с первого взгляда в толпе путешественников и служащих можно было бы выделить тех десяти прославленных коллег, которые с нетерпением ждали специального поезда, который должен был доставить их в Пекельсхайм к славе.


Как только они прибыли, то заметили, что их инструменты, которыми они снабдили себя за большие деньги, не пострадали от путешествия и что необычные звуки прекратились. Слегка разочарованные, они затем объехали регион во всех направлениях в поисках какой-нибудь зацепки, которая указала бы им направление к истине.


Однако их исследования оказались бесплодными, и после того, как они добросовестно посвятили им целый день, они начали верить, что звуки когда-либо существовали только в воображении нескольких туземцев, чей страх был передан всем остальным. За неимением чего-либо другого, это был феномен внушения, достойный анализа.


Успокоенные, но подавленные, они готовились покинуть Пекельсхайм и вернуться в Академию, когда внезапно послышался глухой рокот. Можно было подумать, что это грохот тысячи транспортных средств, сталкивающихся со скалами, стук тяжелого молота Вулкана по наковальне, зловещий скрежет фантастической цепи, которую тащат гномы, или чудовищное волнение моря на пылающем пляже.


Пораженные, они остановились, они прислушались — и в этих телах, уже замороженных чувством собственного достоинства, фриссоны тщетно пытались проникнуть сквозь плоть и охладить кровь. Они были спокойны и бесстрастны, как бог Терминус, готовые исследовать такое редкое явление с совершенно ясным умом.


Внезапно поднялся ветер, сначала легким дуновением трепавший их кудрявые парики, но вскоре усиливший свою ярость; сгустились тучи, и темнота окутала драму, которая вот-вот должна была развернуться, своей таинственностью. Подземные звуки все еще были слышны.


Очевидно, достопочтенные члены комитета присутствовали при земной конвульсии, природа которой ускользнула от них. Может быть, их вот-вот поглотит какой-нибудь разлом земли, подобно жертвам, на которые претендуют адские боги?


Эта идея начала беспокоить их наблюдательность, но они полностью утратили ее, когда разразилась буря, когда вырвавшийся на волю воющий ветер открыл небесные водопады, затопив регион потоками града и мокрого снега, безжалостно выпотрошив укрытия, под которыми были установлены несравненные инструменты Королевской академии, и с еще более необычной жестокостью сорвал скальпы с этих почтенных голов, оставив лысые макушки мудрейших из людей беззащитными перед гневом бури.


Наконец, молнии в облаках угасли, ураган ослаб, и дождь лил не так густо. Научная миссия потеряла свое звукозаписывающее оборудование, но, к счастью, ее участники смогли убедить себя, что у нее по-прежнему двадцать ушей и что шум под ее ногами заметно уменьшается.


“Спасены!” - воскликнул гулкий голос герра Штерна, астронома по профессии и поэта в свободное время, и его большая рука протянулась к своим коллегам, которые, измученные, струящиеся, как сточные канавы, и согнутые, как старые буки, ответили только прискорбным концертом кашля и чихания.


Такая какофония, очевидно, продемонстрировала необходимость приостановки серии наблюдений, по крайней мере, на этот день. Десять человек разделились и, каждый повинуясь человеческим инстинктам, устроились, как могли, в заброшенных домах ближайшей деревни, чтобы переночевать.


В ту ночь, однако, сон не давил им на веки; кошмар преследовал их в темноте, поскольку их долг был далек от выполнения. Насторожив уши, они прислушивались к все более отдаленному грохоту. Скрип флюгера, шелест опавших листьев или малейшее дуновение ветра снаружи заставляли их дрожать и подозревать усиление напряженности. Напрасные усилия и напрасные страхи — когда снова забрезжил дневной свет, отдаленный грохот превратился в неясный ропот.


Давно пора было; измученные усталостью, измученные таким количеством эмоций, с ослабленным от постоянного мозгового напряжения мозгом, они позволили себе погрузиться в заслуженный сон.


Наступил вечер, луна вышла из-за безмятежного горизонта и взошла во всей своей лучезарной красоте посреди усеянного созвездиями небосвода; ни одно облачко не омрачало эту изумительную ясность своей тенью; воздух был чист, а ветерок мягок; на пустынной равнине царил абсолютный штиль.


Однако тишину нарушил громкий храп. На самом деле храпели ученые, и наши десять немцев, после тридцати шести часов без сна, были в этом не виноваты. В конце концов один из них замолчал, открыл глаза, ощупал себя, а затем, встряхнув конечностями, чтобы избавить их от сковывавшего их оцепенения, он вспомнил, что, увы, его задача не продвинулась вперед, поскольку вся их задача все еще оставалась невыполненной. Эта ужасная мысль выводила их из летаргического сна одного за другим; вскоре она овладела ими.


Итак, еще несколько дней они исследовали окрестности, требуя от малейшего движения местности правдоподобную причину, которая позволила бы им не возвращаться к своим коллегам немыми, уязвимыми для их сарказмов. Они были вынуждены признать свое бессилие: феномен исчез, так и не раскрыв своего секрета.


По возвращении в Берлин они представили отчет о своей миссии, подробно описав все характеристики, которые они наблюдали, не забывая при этом об ужасной буре, жертвами которой они стали. Но им было доказано, что рассматриваемый шторм, предсказанный и объявленный депешей из Нью-Йорка, бушевал над Германией только после того, как поднял волны Атлантики и опустошил Францию, и не имел никакой связи с адским шумом, объяснение которого им было поручено. Они составили отчет о своих приключениях, который станет продолжением "Трех русских и трех англичан" Жюля Верна.,13 но не сделал из этого никаких выводов.


Этот документ вызвал незабываемые дискуссии во всех научных кругах Германии и за рубежом, после чего все они заявили, что сняли завесу, скрывающую тайну. Поскольку все приведенные объяснения были разными, возникла ожесточенная полемика, которая взбудоражила общественность, и на мгновение возникло опасение, что вопрос, каким бы научным он ни был, может стать политическим из-за чрезмерного возбуждения национального тщеславия. Фактически, немцы упрекали французов в отсутствии метода, а последние, не колеблясь, ехидно отвечали, что у немцев не хватало идей. Государственные акции резко упали; воинственная агитация немедленно утихла.


Лишь несколько фанатиков продолжили состязание, и никто не убедил своих противников; самая полная неизвестность не переставала окутывать сверхъестественное событие.


Несмотря на это, неспокойный район был заселен заново. Робкие последовали за смелыми, и вскоре все они вернулись в свои жилища. Однако еще долгое время в испытанном регионе крестьяне останавливались в своих работах, напуганные грохотом колес тяжелой телеги на соседней дороге. Английский путешественник, побывавший в этом регионе в прошлом году, опубликовал в Бристоле сборник местных легенд, в том числе стихотворение в восьми строфах из восьми строк по восемь слогов, в котором рассказывается о том, как злые духи, населяющие внутреннюю часть земного шара, однажды разорвали свои цепи и попытались вырваться на поверхность, угрожая людям полным уничтожением, но, к счастью, побежденные ангелами, они были повержены и брошены обратно в свою печь.


В нем содержатся эти возвышенные строки, которые местные дети повторяют с ужасом, не понимая их:


Приближается слух.


Эхо повторяет это,


Это напоминает колокол


В проклятом монастыре,


Или шум толпы


Которая разворачивается и катится


И иногда падает


И иногда разрастается.14


Однажды утром инженер Лихтман находился в центральном офисе Canonenpalast, занятый чтением газет всех стран, которые он получал в огромном количестве. Это было рабство, которому он подвергал себя каждый день, прежде чем заняться повседневными делами Каноненштадта. Благодаря особой милости, его гений видел сквозь хаос неясных откровений, ложных новостей и ошибочных утверждений. Итак, он был полностью в курсе мирового прогресса и ускорил свои желания до того момента, когда сможет попытаться обобщить свою систему с некоторыми шансами на успех.


Он только что подобрал National-Zeitung, и его глаза машинально пробегали по листу, развернутому перед ним, в поисках статей, достойных интереса, когда он наткнулся на слова "НЕМИНУЕМАЯ ОПАСНОСТЬ", напечатанные крупными буквами в заголовке статьи, в которой главный редактор, переписав депешу агентства Havas от 19 февраля 1902 года и эмоционально прокомментировав ее, рассказал, не приводя точных деталей, о страхе и бегстве целого населения, и упрекнул правительство, которое не смогло предвидеть опасность, за его действия. назойливость или недоброжелательность.


Едва Лихтманн успел просмотреть первые строки, как вскочил со своего места, подбежал к двери и исчез, к великому изумлению своих коллег, работавших в той же комнате. На самом деле, каким неожиданным зрелищем было для них увидеть человека, который всегда казался таким спокойным, столь сильно встревоженным!


Выбравшись наружу, инженер направил свой быстрый курс — скорее полет, чем бег — к первому замеченному им электромобилю. Он немедленно развернул машину на максимальной скорости на северо-запад. В трех километрах от дворца он остановился у входа в одну из старых угольных шахт, которые когда-то снабжали печи Эссена. Затем он бросился в лифт, расположенный у входа в шахту, отпустил тормоз и позволил себе упасть, рискуя переломать кости, в глубины шахты.


Затем он оказался в огромном подземном нефе, полном шума, где несколько рабочих агитировали под светом огромных вольтовых дисков, подвешенных к своду. Вокруг этой камеры несколько круглых отверстий, огромные черные пятна на освещенных стенах, давали проход многочисленным трубам всех размеров, которые, подобно водопроводным трубам, тянулись над землей от одного отверстия к другому или, благодаря резкой смене направления, поднимались с глубины в пятьсот футов к открытому небу вдоль стен нескольких вертикальных шахт. У входа в каждую дыру стояли мощные машины, колеса которых бешено вращались, казалось бы, занятые невидимым трудом.


Путешественнику, перенесенному в эти регионы, было бы очень трудно сказать, что за операция там происходила. Не могло быть и речи о добыче минералов или горючих материалов, поскольку никакие тележки не циркулировали и не перевозили материалы, добытые из недр земли, и никакая тележка не поднимала их на поверхность. Живое воображение с большей вероятностью распознало бы фальсификаторов, занимающихся своим ремеслом, укрытых от нескромных взглядов, с тревогой наблюдающих за машинами, из которых появлялись иллюзорные богатства.


“Фриц!” - крикнул чей-то голос.


Надсмотрщик, к которому обратились таким образом, удивленно обернулся и почтительно поклонился. Ему было отдано несколько приказов. Немедленно в этом склепе воцарилась гробовая тишина. Машины перестали двигаться; даже рабочие были обездвижены по одному слову Инженера.


Однако он ничего не сказал и направился к одной из дыр. Он сел в вагон в форме лодки, который начал медленно скользить по рельсам, которые можно было различить в тени, и погрузился в глубины огромного туннеля, конца которого нельзя было разглядеть.


Путешествие длилось почти три часа, хотя скорость составляла около двухсот пятидесяти метров в минуту. Все это время Лихтманн с тревогой сверялся с цифрами, нанесенными через равные промежутки времени на стенах галереи, и с уровнем, расположенным под рукой на оси повозки. Несколько раз туннель расширялся, и в больших сводчатых пещерах рабочие с удивлением созерцали свои бездействующие машины и директора, который проходил мимо, не останавливаясь. Последний доставал из кармана блокнот и иногда производил быстрые вычисления, после чего с жестом разочарования возобновлял чтение цифр, начертанных на стене, и указаний своего уровня.


Наконец, он резко остановился перед одним из чисел, придвинулся к нему поближе, чтобы убедиться, что не ошибся, глубоко задумался и начал лихорадочной рукой выводить несколько столбцов цифр в своем блокноте. Когда он снова поднял голову, то произнес слова: “Слишком высоко”, а затем снова тронул машину с большой скоростью, которая вскоре привела его в конец бесконечного туннеля. Там был различим черный диск, который, казалось, закрывал туннель и где заканчивались различные виды железных трубопроводов.


В ответ на его голос появились двое мужчин, которые забрались в трамвай, и менее чем через полчаса, не производя никаких расчетов, он вернулся к месту отправления, где приказал, чтобы машины снова не запускались, пока он не даст соответствующих указаний. Он поспешно вернулся в Каноненпаласт, где взволнованные коллеги радостно встретили его и засыпали вопросами о причине его внезапного исчезновения и продолжительного отсутствия.


VIII


Каноненштадт совершает кругосветное плавание по западной части длинной полосы рудоносной и каменноугольной местности, которая простирается на запад от Дюссельдорфа в направлении Хаарштранга. Инженер нашел там железистые руды, необходимые для производства стали, основного элемента его знаменитого сплава.


Однако в провинции полностью отсутствовали медь, свинец, цинк и олово, которые он использовал в значительных количествах для изготовления многочисленных принадлежностей своих пушек и всех предметов, используемых в провинции. Поэтому каждый год он был вынужден покупать эти металлы по очень высокой цене, что истощало значительную часть его казны.


Более того, поскольку ежегодное потребление стали там даже больше, чем где-либо еще, шло по быстрорастущей кривой, пройдет совсем немного времени, поскольку его собственные рудники будут исчерпаны, прежде чем он будет вынужден импортировать и этот материал, который, опять же, был основной основой его промышленности.


Уже в прошлом фабрика в Эссене начала работать с минералами, импортируемыми издалека, особенно с рудниками в Сайне, к северу от Кобленца, которые были приобретены Круппом, но Лихтманн прекратил их эксплуатацию— чтобы избежать неудобств, неотделимых от необходимости отправлять рабочих из Каноненштадта. Более того, он думал, что при определенных обстоятельствах, какими бы невероятными, но возможными они ни были, необходимость ввоза значительной части его материалов извне может поставить его во власть соседей. Итак, как только заводы и город были организованы, у него была только одна мысль: оградить себя от любых неудобств или хлопот; обеспечить независимость, которая была бы не номинальной, как та, которой он уже пользовался, а эффективной и окончательной: гигантская задача, совершенно необходимая для Каноненштадта. Любого другого трудности отпугнули бы; он, уверенный в неисчерпаемых ресурсах своего воображения, был уверен в быстрой и относительно легкой победе. Он улыбнулся фортуне, и фортуна осыпала его милостями.


Со смелостью, граничащей с безрассудством, он говорил о намерении эксплуатировать богатейшие рудники окружающих стран, неизвестные их владельцам, и, чтобы сделать это, атаковать их в самых глубоких слоях, в то время как другие работали в противоположном направлении.


Прежде всего, было необходимо связать его Владения с регионами, которые он намеревался использовать, длинными подземными туннелями, и эта амбициозная работа представляла собой более чем удвоение длины всех существующих туннелей, расположенных из конца в конец, даже включая строящийся туннель под Ла-Маншем.


За железом он должен был отправиться по прямой прямо под долиной Сайн, в 110 километрах от Каноненпаласта, и в Изерлон, недалеко от своей восточной границы. Оттуда он направит свой туннель в Гарц, расположенный в 230 километрах отсюда, где он также найдет свинец, медь и цинк. Те же металлы будут добываться на территории Серегена. Старая гора, недалеко от Льежа, предлагала ему цинк высшего качества. Что касается пиритных сланцев, из которых он мог бы добывать алюминий, то он столкнется с ними в разных точках на протяжении различных туннелей.


Когда эти источники начали иссякать или истощаться, он, не колеблясь, разграбил бы в Богемии и Саксонии богатые залежи Эрцгебирге, в Корнитии - Эрцберг, а в Тюрингии - Зуль и Шмалькальден. Если бы это было необходимо, он отправился бы под Ла-Манш, чтобы украсть у англичан их черно-полосную руду, или под Балтику, чтобы присвоить богатые магнитные оксиды Швеции.


Прежде чем пойти на такие крайности, ему потребуется не менее семисот километров туннеля, чтобы добраться до первых эксплуатируемых жил.


Но землевладельцы, по сути консервативные, с радостью не позволили бы никому вмешиваться в их прибыль, а компаниям - в их полезные ископаемые, и образцовое государство, подобное жене Цезаря, должно было быть вне подозрений. Чтобы провести операцию в тайне, было необходимо избежать любой компрометирующей встречи с какой-либо добывающей шахтой или другими уже существующими выработками в регионах, которые предстояло пересечь. Таким образом, туннели должны были находиться в среднем на глубине тысячи метров под поверхностью земли.


Приняв решение об этом условии, Лихтманн поручил своим инженерам определить длину и направление горизонтальных участков, а также наклон спусков различных трубопроводов, которые, отходя от полутораста метровой шахты, уже выдолбленной недалеко от Тура, будут проходить под Андреасбергом в Гарце, под долинами Зиг и Сайн и в недра Старой горы при сохранении требуемой глубины.


Он сам проверил все расчеты с величайшей тщательностью и немедленно приступил к работе. Изучив различные модели буров, самые совершенные скальные буры и самые современные перфораторы, которые служили для пробивания Симплона и подводного туннеля, он убедился, что все это оборудование, даже модифицированное, будет недостаточно эффективным для выполнения такого гигантского предприятия за короткое время. Кроме того, усугубляя его первоначальные опасения, хотя его туннели не будут иметь таких больших размеров, как те, что предназначены для проезда поездов, средства, которые до сих пор использовались для удаления извлеченной земли, казались ему медленными и громоздкими.


Вот почему он отказался от всех старых процедур и изобрел новую машину: своего рода точильный камень из кварцевого металла, со слегка конической и резко исчерченной поверхностью трения, стирающей камень, с которым он постоянно контактировал. Удаление мусора теперь производилось с помощью шарнирных кронштейнов, вращающихся вместе с устройством и закрепленных на местности, которые перемещали отходы по мере продвижения бура. Это было не что иное, как механически реализованное действие задних конечностей лошади, пытающейся тащить тяжелое транспортное средство. Точильный камень, равный по диаметру просверливаемому отверстию, закрывал внутри цилиндр, в котором находились, запечатанные и защищенные, органы двигателя.


Ближе к центру вращающегося диска были вентиляционные отверстия, которые давали проход чрезвычайно сильному потоку воздуха. Это было оборудовано огромными воздуходувками и подводилось к перфорационному устройству по бесконечным трубопроводам, протянутым вдоль туннеля по мере его продвижения. Этот ветер, наряду с центробежной силой, способствовал перемещению пыли, образующейся при дроблении породы, к окружности.


Затем обломки, втягиваемые сжатым воздухом, направлялись в другие трубопроводы, проходящие по периметру точильного камня, которые вскоре объединились в единый ствол, чтобы выбрасывать за пределы туннеля материалы, извлеченные из глубин котлована. Эта хитроумная процедура устранила значительный ручной труд и постоянное перемещение емкостей, обычно используемых для разборки обломков. Отходы использовались для засыпки старых шахт Каноненштадта, в результате чего очаровательные виды парка не были прерваны ни одной из тех бесполезных и позорных гор камней, которые часто нагромождаются вокруг подземных разработок.


Каждая из этих машин требовала большого объема работы, которая не имела большого значения для Лихтманна, который превыше всего ценил быстроту выполнения. У него были основания быть довольным, поскольку в самых твердых гранитах и самых плотных песчаниках, как и в менее однородных слоях, новый перфоратор продвигался примерно на тысячу метров в день. Он даже не позволил остановить себя водной местности, с которой иногда сталкивался на своем пути. Там было достаточно увеличить давление воздуха, чтобы полностью очистить бороздки и зубья точильного камня от грязи, которая забивала их, и позволить им без перерыва вгрызаться в поверхность камня. Лишь раз в три-четыре дня приходилось заменять вращающийся диск, когда его затупленные края, став менее мощными, начинали замедлять ход аппарата.


Там, где атакованная местность была сплошной, стены туннеля, идеально ровные и хорошо отполированные, не требовали какой-либо скрытой буферизации. Однако везде, где природа слоев создавала опасность частичного обрушения или проникновения воды, вторая машина, следовавшая непосредственно за первой, раскатывала по внутренней поверхности широкую металлическую ленту по спирали, перемешанную для предотвращения окисления. Компрессор немедленно приложил его к камню, в то время как струя безводного газа, оживленная тем же спиральным движением, немедленно сварила его края вместе. Когда эта задача была выполнена, были проложены нижние рельсы, под которыми, в оставленном свободным сегменте, проходили трубки и провода, несущие машины для подачи сжатого воздуха и электричество, то есть жизнь, силу и свет.


Рабочие, занятые на раскопках, окрестили новое изобретение инженера Кротом в силу его аналогии с теми животными, которые, избегая солнечного света, прокладывают неизвестные маршруты в своих темных владениях, чтобы эксплуатировать богатства, не опасаясь, что кто-нибудь оспорит их обладание.


Через определенные промежутки времени аналогичные перфораторы расширяли туннель, выдалбливая большие выемки, которые будут служить ретрансляторами или станциями во время основной эксплуатации. Рельсы, проложенные вдоль туннелей, поддерживали вагоны, предназначенные для перевозки рабочих с одного конца шахты на другой. При каждом изменении наклона, в начале горизонтального участка или пандуса, цифры, нанесенные на стену, фиксировали уже пройденное расстояние и наклон каждого элемента, чтобы облегчить инженерам контроль.


Каждые шесть часов, когда новая смена рабочих сменяла предыдущую, руководившие ими надзиратели передавали информацию, необходимую для продолжения работы. В центральном канале была карта туннеля, на которой в конце каждой смены было отмечено точное местоположение, занимаемое машиной.


Так вот, однажды случилось так, что из-за ошибки при чтении этого плана местоположение было указано как находящееся на несколько миль впереди реального положения перфоратора. Согласно плану, это должно было происходить в горной местности и подниматься по довольно крутому склону на склонах массива. Именно это и сделал аппарат, как только его настроили в новом направлении. Таким образом, раскопки продолжались шесть дней, и ни у кого не возникло никаких подозрений о допущенной ошибке, когда все в шахте внезапно остановилось. Мгновенно воздуходувки, электродвигатели и ролики, расположенные вдоль стен, были парализованы. Даже люди оставались неподвижными, думая, что с огромной гидравлической машиной или электрогенераторами произошел несчастный случай.


Прочитав статью в National-Zeitung, Лихтманн сразу понял, что город, где произошла паника, находился прямо над туннелем Гарц. Пораженный совпадением, он прозрел истину и бросился останавливать машину, пока еще было время. Когда он прибыл после этого путешествия в конец длинного коридора, в котором он проверил направление всех секций, он заметил, что машина поднялась менее чем на 150 метров от поверхности. Если бы газета попала к нему в руки несколькими часами позже, Крот появился бы посреди немецкой сельской местности, жителей которой он так напугал.


Мысль о том, что его секрет почти раскрыт, и опасность, которой он подвергся, вызвали лихорадочную дрожь во всех мышцах Инженера. Вернувшись в Каноненпаласт, он, не теряя времени, вместе со своими коллегами приступил к просмотру всех планов шести туннелей; затем он отправился навестить их, чтобы убедиться, что не было допущено других ошибок. Именно во время этого перерыва в работе комитет Королевской академии продолжил свое расследование, не обнаружив ничего неожиданного.


Когда Лихтманн убедился, что все остальные маршруты в порядке, он снова запустил перфораторы. Что касается восточной машины, виновницы аварии, то она была вынуждена работать в обратном направлении, то есть трубы заменяли перед Кротом ранее извлеченные материалы, которые он медленно сжимал по мере отступления, сводя на нет работу, затраченную на несколько дней.


Инженер не хотел оставлять бесполезный туннель пустым, опасаясь, что ученые могут провести зондирование или что по несчастливому стечению обстоятельств с ним может столкнуться шахта, вырытая в будущем. Таким образом, "Крот" насыпал семьдесят тысяч кубометров щебня, что соответствует примерно семи километрам туннеля. После сорока восьми часов спуска он был уже в четырехстах метрах ниже Пекельсхайма, и члены комитета, поначалу удивленные внезапным повторением звука, больше не могли его слышать.


После этого раскопки продолжались без каких-либо дальнейших инцидентов. Лихтманн, однако, стал осторожен и часто ходил проверять рабочих.


Наконец, спустя несколько месяцев, все туннели были достроены. Минералы, присланные Кротами, которые затем использовались для их добычи, непрерывно поступали в доменные печи великой фабрики. На всех эксплуатируемых территориях перфораторы проходили по металлическим пластам, прокладывая таким образом новую сеть туннелей под участками более высокой эксплуатации, при этом шахтеры или инженеры последних не подозревали о близости своих грозных конкурентов.


Владельцы этих рудников, которые до тех пор снабжали Каноненштадт необходимыми металлами, увидели, что этот богатый источник прибыли исчез. Поскольку материалы, продаваемые Инженером, всегда включали большое количество этого сырья, они с удивлением задавались вопросом, как ему удается их производить. Им пришлось смириться с тем, что они не разгадали эту загадку, и репутация Лихтмана как химика еще больше укрепилась.


IX


Прошло всего двадцать лет с тех пор, как был основан Каноненштадт, а его процветающая промышленность уже завоевала уважение — и, что еще лучше, клиентуру — всего мира. Итак, несколько моделей пушек, каждая более совершенная, чем предыдущая, выходившие с заводов с небольшими интервалами, вынудили великие державы одновременно обновлять свои вооружения.


В ту эпоху Инженер снабдил все армии не только артиллерией, но и переносным оружием и всеми транспортными средствами, которые они использовали. Его револьвер-винтовка малого калибра, но большой дальнобойности, была наделена невероятной легкостью, благодаря использованию эластичного приклада, который уменьшал отдачу — и, как следствие, усталость стрелка — до незначительной. Успех этого огнестрельного оружия был повсеместным, и с заводов Лихтманна поступали миллионы ящиков с ним.


Именно к нему обращались моряки при закупке броневых покрытий и различных компонентов, интегрированных в конструкцию военных кораблей или транспортных судов, качество и цена которых не могли сравниться ни с одним другим подрядчиком. Еще через несколько лет в океанах больше не будет ни одного корабля, на котором не было бы клейма знаменитого производителя.


Все налоги, которые только можно было собрать, служили для обогащения Каноненштадта, и поскольку собранная сумма больше не возвращалась в оборот, стоимость золота, ставшего редкостью, быстро росла. Война не разгоралась с 1896 года, но она все еще находилась в латентном состоянии. Недостатка в предлогах не было, и все же никто не осмеливался проявить инициативу, зная, что это будет азартная игра с высокими ставками, потому что победители наверняка убедятся, что их противники не смогут причинить им дальнейшего вреда, уничтожив их.


В 1896 году все еще шла борьба за принцип, за идею; война была поединком между двумя народами, вежливыми чемпионами, которые решали вопрос чести, самоуважения или интересов с помощью оружия. Победитель извлекал выгоду из победы, но не злоупотреблял ею сверх определенных пределов; побежденный оставался в синяках, но не смертельно раненным. В двадцатом веке народы были готовы пролить кровь даже на имя наследственного врага. Это была ненависть рас, которая тяготела над Европой, подобно вендетте древних корсиканских семей.


Все международные конвенции были разорваны, закон растоптан ногами. Таким образом, приближалась заключительная фаза цивилизации: империя силы, которой массы хотели подчинить другие массы, укрощенные, как укрощают зверей; и эти восставшие толпы, подняв головы, готовились к высшей борьбе за выживание или гибель. Самое, казалось бы, незначительное событие может стать причиной катастрофы, тем более ужасной, что оно более запоздалое.


Уже сейчас чисто научный вопрос, поднятый подземными звуками, услышанными в Пекельсхайме, выродился из-за соперничества научных организаций и последовавших за этим дебатов в политический вопрос первостепенной важности. Даже индивидуальные споры между иностранцами приняли форму, в которой они были насильственно признаны чрезвычайно зловещим симптомом. Народная враждебность проявилась таким образом, что приобрела характер дикости, которая с каждым днем становилась все более выраженной. Было трудно выезжать за пределы своей родной земли, не подвергаясь воздействию упрямой недоброжелательности населения.


Россия продолжала бессильно бороться в тисках нигилизма, несмотря на непрекращающуюся деятельность полиции, которая, быстро поднимая тревогу при любом подозрительном появлении — незнакомом лице, слове или даже улыбке, — повсюду обнаруживала заговоры и подавляла их со страшной суровостью. Таким образом, трое молодых австрийцев, посланных компанией из Триеста продавать пшеницу в Одессе, были разоблачены, арестованы, преданы суду, осуждены и немедленно отправлены в Сибирь, став жертвами человеческой несправедливости и неблагодарности своих сограждан, ради пропитания которых они мужественно рисковали собой.


15Немецкая ярость с не меньшей яростью обрушилась на привлекательную актрису, чьи несчастья остро ощущались во Франции. Бедная Мари Лубка! Весь Париж аплодировал восхитительной брюнетке, чья странная красота и романтический артистический темперамент так глубоко тронули пресыщенную публику "Комеди Франсез". Эрнани стал ее последним триумфом, и ее многочисленные поклонники до сих пор слышали в своих снах ее золотой голос, шепчущий им на ухо слова, вложенные поэтом в уста Доньи Соль. Роковой порыв перенес ее за Рейн; она приехала из Франции, поэтому в Дармштадте буйствующее население освистало ее. Драки залили город кровью. Принц Баричкин, который больше не покидал ее, уехал с ней в Дрезден, и пока они предавались любовным утехам под голубым небом Саксонии, они едва ли подозревали, что в Берлине их осуждают. Однажды они исчезли, а на следующий день никто не знал, что в крепости Кенигштайн стало на двоих заключенных больше.


Таким образом, наименьшая из опасностей, с которыми человек сталкивался при поездке за границу, заключалась в том, что его могли принять за шпиона и обращаться с ним соответственно. Международная торговля была больше невозможна в условиях такого измученного общества, и все державы, чтобы избежать чрезмерно надвигающегося финансового и социального кризиса, запустили отдаленные предприятия, очевидной целью которых было обеспечить достаточные рынки сбыта для своей промышленности. На самом деле, больше всего они опасались, что военное качество их войск, и особенно их лидеров, может снизиться из-за столь длительного перемирия, и они также пытались найти ресурсы для завоеваний, оказывая давление на покорные народы. Все приготовления к экспедиции проводились в строжайшей тайне.


Огромные пространства, все еще неизвестные белым людям и, по слухам, богатые, простирались в сердце Африки; именно в этом направлении простиралось поле зрения французского правительства, которому в этом проекте была отдана предпочтение транссахарская железная дорога, которая, к счастью, только что была завершена. Только тогда мудрость, руководившая осуществлением этого удивительного достижения, так долго высмеиваемого, такого нелепого на первый взгляд, наконец-то была осознана. В течение нескольких лет ни один капиталист не хотел рисковать средствами в подобном предприятии; теперь это было связующим звеном, соединявшим отечество по ту сторону пустыни с огромной колониальной империей, богатство которой с лихвой компенсировало акционерам их расходы, в обход прежней эксплуатации.


Военно-морская база Сенегала была укреплена; несколько военнослужащих немедленно высадились и пополнили прибрежные гарнизоны, а также обеспечили свободное судоходство по рекам. Тем временем, однако, целая колонна пехоты, кавалерии и артиллерии была сосредоточена у железной дороги в Куниакоро. Они должны были следовать единственным маршрутом, проложенным через регион, через Кемму и Бангасси, пересечь Нигер, а затем разделиться на два корпуса, один из которых поднимется вверх по Джолибе, а другой - по Улабе, чтобы в конечном итоге снова соединиться возле Сего, получив контроль над всеми землями мандинго и Бамбары.


Мандинго, храбрый, великодушный и умный народ, долгое время были покорны французскому влиянию; они не сопротивлялись и стали верными союзниками. Только однажды, на опушке леса, наши доблестные солдаты, пораженные невидимым врагом с близкого расстояния, поверили, что они подверглись серьезной атаке, и развернулись. Артиллерия заняла позицию, чтобы прочесать лес, но при первом же залпе всякая оборона прекратилась, большие волосатые тела упали на землю, и войска приветствовали криками радости поражение шимпанзе, ибо именно они посмели прервать наступление армии.


Всю дорогу до Бангасси все шло хорошо, но негры такрура, союзники феллатов в обширной коалиции против белых, скопились на правом берегу Джолибы. Однако они не обнаружили передовых разведчиков генерала Лами Дезревю у выхода из долины, где их встретил плотный мушкетный огонь, к грохоту которого примешивались устрашающие крики чернокожих, а затем гром батареи, неожиданно разоблаченной. Битва длилась два дня, и множество трупов устилали землю с обеих сторон, но тигры и пантеры охотно взяли на себя ответственность за прекращение разложения, и очень жаль, что животным, отвечающим за сохранение здоровья пустыни, пришлось бороться с антипатией людей.


Полковник Панаше обеспечил победу своим мощным фланговым ударом при Баумаку, а остальная часть армии не без труда форсировала реку у Манабугу. Враг отступал в большом беспорядке, но солдаты были настолько измотаны, что от преследования отказались. Они возобновили наступление только два дня спустя, слишком поздно, чтобы догнать проворных беженцев.


Две недели спустя авангард прибыл в поле зрения Сего и сообщил о присутствии огромного количества палаток, разбросанных по деревне, над которыми развевался черный флаг. Все фанатичные и свирепые воины были созваны и решили защищать до последнего столицу бамбара, находившуюся в то время под командованием грозного Данфодико, султана феллатов.


Удивительно, но многочисленные батареи защищали подступы к городу, но, к счастью, укомплектованные неграми, они были скорее шумными, чем эффективными. Французы, однако, колебались, потому что враг, в сто раз более многочисленный, был бы обречен вторгнуться в их ряды. Неужели они были готовы потерять плоды такой трудоемкой кампании за один день?


Внезапно на юго-востоке поднялось облако пыли, и послышалась оживленная канонада. Данфодико, на мгновение удивленный и сбитый с толку, сплотил дикарей, чтобы противостоять этой неожиданной атаке, но вскоре, при полном отступлении, последние скопились у ворот, давя друг друга и топча друг друга, чтобы укрыться в городе. Это было то, что сделала бы толпа, если бы внимание внезапно не привлекли ружейные выстрелы, очевидно, доносившиеся с террасы большой мечети. В то же время на вершине самого высокого минарета был поднят белый флаг, и несколько безоружных всадников двинулись навстречу французской колонне.


Изумление достигло своего пика, когда оказалось, что переговорщиком был человек с бледным лицом, правильной осанкой и чистейшим языком, который объявил генералу, что Данфодико признает поражение и предлагает мир, но не знает, кому сдаться, ибо если сражение начали французы, то закончили его англичане. И, действительно, британская форма, словно в подтверждение его утверждений, уже появлялась вдалеке. Он также добавил, что португальская экспедиция высадилась в Монровии и, пройдя вглубь страны по дороге в Мусарду, уже прибыла в Белеко, и что восприимчивость европейцев, возродившаяся в сердце Африки благодаря контакту трех держав, вполне может уравновесить влияние их побед и способствовать всеобщему восстанию коренных народов, если не удастся быстро установить согласие.


Человеком, который говорил, был не кто иной, как герр Шютц, представитель Лихтманна, занимающийся коренными жителями Такрура. В соответствии с его советом и в его присутствии на следующий день было подписано перемирие. Генерал Лами Дезрев, лорд Фаршер и адмирал Дон Диего д'Эльвенар были срочно созваны, и султан Данфодико выпил молоко белой верблюдицы из чаши из слоновой кости как символ мира и заложил основу политической географии этого малоизвестного региона, к великой радости будущих коллег. Мирный договор стал поводом для большого ликования, в ходе которого европейские солдаты, соблазненные природной грацией красивых туземных женщин, приняли участие в местных танцах и были втянуты в огромную бамбулу.


Через неделю после битвы все разошлись каждый своей дорогой, довольный, Данфодико утешался за свое тщетное сопротивление славой, которую оно ему принесло, победители были рады, что нашли достойных их противников и были вынуждены проводить достаточно серьезные операции, чтобы отточить свои боевые достоинства. Их звезда, однако, померкла перед более яркой. Каноненштадт только что доказал степень своего морального авторитета, навязав свой арбитраж, свою волю и свои законы передовым нациям мира. Последний, довольный тем, что избежал опасного конфликта, преклонился перед решениями скромного инженера и таким образом отдал дань уважения заслугам человека, который, выйдя из рядов рабочих, поднялся своим гением на возвышенные высоты, где над победителями парят редкие благодетели человечества.


X


Единственная из всех великих держав, Германия не распыляла свои силы. Напротив, она получала удовольствие от их концентрации и восхищения ими; разве ее военные институты не были ее шедевром? Способный преемник великого человека был осторожен, чтобы не отвлекать своих соседей от их завоеваний в варварских землях. Была предложена более богатая добыча, чтобы удовлетворить его алчность в сердце Европы, но, как опытный дипломат, он, казалось, следил только за событиями в Африке, хвастаясь своей умеренностью, презрением к богатству, миролюбием — ибо “речь была дана человеку, чтобы скрывать свои мысли”.16


Дело было в тот момент, когда в ходе дискуссии во время парламентской сессии премьер-министр счел момент благоприятным и позволил разгадать зависть, вызванную в нем процветанием Каноненштадта.


Несколько дней спустя Инженер, справедливо обеспокоенный словами, которые проговорился Государственный деятель, поделился своими опасениями со своими коллегами в конце совещания, на котором были окончательно доработаны финансовые отчеты за 1922 год. Именно по этому случаю он произнес речь, воспроизведенную в начале этого рассказа, в которой он выразил как свое удовлетворение по поводу финансового положения, так и серьезную тревогу по поводу состояния умов снаружи.


Как он и объявил, вскоре он созвал руководящий совет и сотню самых старших надзирателей, чтобы предложить им соответствующие меры по обеспечению безопасности территории, если ей будут угрожать внешние осложнения. Выражение его лица, еще более серьезное, чем обычно, казалось, указывало на важность сообщения, с которым он собирался выступить, и его аудитория слушала с величайшей сосредоточенностью, когда он начал говорить.


“Мои дорогие сотрудники, в результате последовательных усовершенствований, которые были внесены в них, наши машины достигли такой степени совершенства, которую, возможно, будет трудно превзойти в будущем. Вот почему я был вынужден искать новую область исследований, которая, будучи менее изученной, могла бы снабдить нашу промышленность новыми элементами прогресса. Мои первоначальные исследования уже принесли плоды, и я опишу вам новое изобретение, которое отныне лишит пушки их главной роли на поле боя.


“Идея не совсем нова, и еще в 1883 году, как вы знаете, некий Норденфельт производил пулеметы, способные производить пятьсот выстрелов в минуту.17 Это оружие не могло конкурировать с нашим, потому что выпущенные им снаряды были слишком маленькими, дальность стрельбы - слишком малой, а местность - слишком ограниченной. Эти машины, о которых забыли, вот-вот вернутся с усовершенствованиями, которые заслужат доверие артиллеристов и поставят их в первый ряд среди огнестрельного оружия.


По моим расчетам, мой пулемет, сформированный из связки из ста расходящихся стволов, будет выпускать на дальность в двадцать километров более десяти тысяч снарядов в минуту. Каждый из этих снарядов весом в пятьсот граммов разорвется на двадцать пять осколков, произведя двести пятьдесят тысяч осколков, которые, подобно нашим нынешним пушкам, прошьют поверхность шириной в две тысячи метров и столько же глубиной.


“Вы убедитесь в эффективности этого аэрозоля в ходе предстоящих испытаний, в ходе которых вы увидите, что на четырех миллионах квадратных метров, подвергшихся воздействию огня, не останется ни одного, который не был бы испещрен по меньшей мере десятью осколками. Несомненно, что под таким дождем не сможет выжить ни одно живое существо, и в считанные минуты это разрушительное действие может распространиться на значительную зону местности, охватывая целые районы. Больше, чем когда-либо, будет не нужно видеть врага, чтобы радикально подавить его. На самом деле все сводится к тому, чтобы направить струю в любом направлении, в котором можно только заподозрить присутствие вражеских войск.


“Хотя в этих условиях, я думаю, что конфликт не должен длиться более трех-четырех минут, серьезная трудность заключается в большом количестве транспортируемых снарядов. По моим оценкам, двухсот тысяч пулеметных выстрелов — что в совокупности составляет двадцать минут боя — будет вполне достаточно для кампании. Войны станут, по сути, очень короткими, поскольку нет опасности, что разбитые армии перестроятся после поражения. Несмотря на это, получается огромная цифра в сто тысяч килограммов, которые приходится нести на один пулемет, плюс вес пороховых зарядов.


“Я полагаю, что решил проблему очень удовлетворительным образом, на что я укажу вам в свое время. Однако позвольте мне сразу сказать вам, что я был близок к тому, чтобы предложить эти устройства европейской артиллерии, когда, поскольку меня обеспокоило состояние умов среди наших соседей, я подумал, что было бы лучше сохранить их для службы в армии, которую я желаю, с вашего согласия, сформировать как можно скорее.


“Будьте уверены, что я глубоко опечален тем, что вынужден пойти на такую крайность. Я надеялся, что услуги, которые Каноненштадт оказывает миру каждый день, защитят нас от злых намерений, но перед такой неблагодарностью со стороны человечества нерешительность с нашей стороны была бы неосмотрительной и преступной. Наш долг - обеспечить нашу оборону и быстро поставить себя в положение, позволяющее уничтожить незаконные надежды, которые может внушать наша очевидная слабость. Наш забор, достаточный для защиты нас от любопытных, не может защитить нас от серьезного нападения, поскольку разрушение подстилающего слоя пушечным огнем уничтожило бы всю его оборонительную ценность.”


Ассамблея была сильно встревожена этими разоблачениями, но полна уверенности в проницательности своего Председателя; она оставалась спокойной, и не было слышно ни одного крика, который является обычной прерогативой такого рода собраний в моменты кризиса. Все зрители, заметно смущенные, глубоко задумались и вполголоса поделились своими идеями друг с другом, прежде чем высказать свое мнение.


Наконец, самый старый из надзирателей встал и высказал следующие замечания:


“С уверенностью в том, что я являюсь толкователем всего происходящего, я выражаю нашему дорогому президенту восхищение и благодарность, вызванные в нас его просвещенным благоразумием и заботой об общем благополучии. Мы, конечно, предпочли бы остаться в нашей скромной роли полезных работников, и нам было бы достаточно славы марширования в авангарде прогресса, но поскольку это необходимо, мы готовы попытаться приобрести другую. Однако не следует ли опасаться, что наша малочисленность не позволит нам организовать армию, достаточно сильную, чтобы соперничать с армией других государств, и, прежде всего, противостоять огромной разрушительной силе, которую не преминет продемонстрировать современная артиллерия?”


Когда оратор замолчал, отношение надзирателей очень ясно показало, что они разделяют все тревоги, которые только что проявились. Они были слишком хорошо оценены, чтобы удивить Лихтмана, реакция которого не заставила себя долго ждать.


“Я предвидел это возражение, ” сказал он, “ поэтому я придумал безупречное опровержение. Поэтому будьте спокойны: наша армия будет состоять всего из пятисот человек, включая офицеров, и с этой эффективной силой мы сформируем несколько подразделений, которые смогут действовать в нескольких направлениях ”.


При этих словах все участники конференции в замешательстве переглянулись, гадая, не был ли мозг режиссера, перегруженный таким количеством работы, слегка не в себе. Последний угадал их мысли, ограничился улыбкой и продолжил:


“В настоящее время фронт сражения армии не может превышать или даже достигать тридцати километров из-за трудностей, с которыми столкнулся бы один командующий генералом, зная, что происходит на такой протяженности, и своевременно передавая свои приказы. С пятнадцатью пулеметчиками я могу охватить всю эту местность, и войска, занимающие ее, могут быть уничтожены в считанные минуты.


“Таким образом, одно из наших вооруженных подразделений будет состоять из пятнадцати машин, и для управления каждой из них будет достаточно одного человека. Каждый из них занимает, по сути, переднюю часть своего рода цилиндрической повозки, приводимой в движение электрическим аккумулятором, расположенным по бокам. В этом аккумуляторе запасено достаточно жидкости, чтобы обеспечить круглосуточный марш.


“Когда двигатель приводится в действие, шесть ног шарнирно соединяются таким же образом, как у животного, движениями которых управляют простые и прочные поршни и коленчатые валы. Аппарат, таким образом, снабженный настоящими конечностями, сможет передвигаться по любой местности, взбираться или спускаться по самым крутым склонам, а при необходимости взбираться на откосы и пересекать реки за считанные секунды. Обычно он движется подобно скачущей лошади со скоростью, которая может достигать сорока километров в час.


“Он несет двадцать тысяч снарядов и весит не более восемнадцати тысяч килограммов. Заряды подаются автоматически из резервуара, который содержит их в воронке пулемета. Движение и огонь производятся по желанию с помощью коммутатора, расположенного под рукой оператора. Последний заключен в своего рода кабину поверх всей системы.


“Машина чем-то напоминает локомотив без воронки, установленный на ножках. Человек, удобно устроившийся в кресле, снабженном пружинами, едва ли ощущает толчки, вызванные движениями аппарата, и за очень короткое время он может приобрести опыт, необходимый для эффективного использования своего оружия.


“Чтобы завершить поставку снарядов, за пулеметами последуют шесть тендеров одинаковой формы, точно так же, как грузовики с боеприпасами следуют за пушками. Они имеют одинаковый вес и вмещают по тридцать тысяч патронов каждый. В нужный момент водитель тендера подключает свое устройство к устройству стрелка, которое механически поглощает содержимое.


“Наконец, другие подобные транспортные средства, каждое из которых несет сорок семь заряженных аккумуляторов, позволят заменять их в других машинах, когда они исчерпают имеющуюся в их распоряжении силу. Последних машин будет пятнадцать для армии из пятнадцати пулеметов и девяноста тендеров с боеприпасами. Затем он будет утилизировать свое содержимое шестнадцать раз за двадцать четыре часа марша - то есть более пятнадцати тысяч километров на электромотор.


“Таким образом, за две недели мы сможем объехать Европу вдоль и поперек во всех направлениях, участвуя в нескольких сражениях. Сформированной таким образом армией будет командовать один генерал, поддерживаемый генеральным штабом из четырех офицеров и еще пятью офицерами, каждый из которых командует группой из трех пулеметчиков и их вспомогательными машинами. Все они будут установлены в электрогаллопы, похожие на предыдущие, но более легкие и способные развивать скорость шестьдесят километров в час. У них будет пять тысяч патронов для личной защиты, и они будут защищены от любой опасности только своей скоростью.


“Таким образом, общий персонал армейского подразделения составит десять офицеров и 155 механизаторов, что составляет в общей сложности 165 человек. Теперь обратите внимание на упрощение тактики в результате такой организации. Менее чем за полчаса наши войска могут быть развернуты перед противником, вне пределов его досягаемости, и в то же время приказы генерала могут распространяться от одного фланга к другому, тогда как для осуществления аналогичных маневров нашим противникам потребовалось бы несколько часов, если не целый день.


“Мы также сможем использовать нашу скорость другим, гораздо более выгодным способом; это всегда позволит нам застать вражеский корпус врасплох на марше и уничтожить его до того, как он сможет увидеть нас и отреагировать. Пехота и кавалерия бессильны против брони наших машин, если им случайно удастся подобраться к ним вплотную. Что касается артиллерии, то, предполагая, что у нее есть время занять позицию, она исчезнет, как только ее первый пушечный выстрел укажет нам ее позицию. Чтобы легко обнаружить врага, оптический прибор огромной мощности будет постоянно показывать каждому пулеметчику, запертому в своей кабине, простирающийся перед ним горизонт. Таким образом, ничто не может ускользнуть от его расследования, и как только появляется враг, он может сокрушить его своим огнем.


“Чтобы разбить лагерь, армия может собраться на открытых пространствах, которые она может легко выбрать, благодаря своей мобильности. Затем мужчины смогут свободно выходить из своих жилищ, предварительно разведав окрестности, чтобы не быть застигнутыми врасплох какими-либо партизанами, против которых они могут быть на мгновение разоружены. Когда безопасность не будет абсолютной, они останутся внутри своих машин, где будут храниться запасы продовольствия на месяц. Это затворничество не помешает им общаться друг с другом с помощью свистков, используемых для передачи приказов во время боя.


“Единственная операция, которую мы не можем предпринять, - это атака на крепость, против которой наших снарядов было бы недостаточно. Мы могли бы лишить защитников возможности удерживать на крепостном валу одного человека, но это не привело бы к какому-либо решающему результату. Я надеюсь, что вскоре смогу заполнить этот пробел и уничтожить вражеские огневые точки другим методом, не покидая Каноненштадт ”.


Хотя слушатели давно привыкли к замечательным концепциям Инженера, они не смогли сдержать своего энтузиазма, когда он закончил объяснять принципы своего нового изобретения, которое произведет революцию в военном мире. Александр, Ганнибал, Цезарь и Наполеон бледнели по сравнению с Лихтманом. Их гениальность и самые хитроумные планы были бы поставлены под сомнение простой тактикой и всеобъемлющей стратегией, которые он только что раскрыл. Однако, несмотря на свою скромность, он был щедро вознагражден благодарными возгласами, которыми осыпали его сотрудники.


Когда восстановилось спокойствие, он эмоционально поблагодарил их, сказав, что их патриотизм и твердость социальных убеждений внушают ему доверие. Увлеченный всеобщим пылом, он закончил тем, что провозгласил: “Лучше полностью уничтожить человечество, чем снова подчиниться законам правительства, проникнутого самыми чудовищными предрассудками, которое оставляет трудящиеся классы, единственные достойные интереса, в такой полной нищете”.


Уже на следующий день было начато изготовление электромобилей-пулеметов и других вспомогательных транспортных средств. Работа продвигалась быстро, не уступая ни одной другой, и была завершена за неделю, после чего эта превосходная военная техника была разложена перед огромным заводом в идеальном порядке.


Старые артиллеристы — эти легендарные маньяки, для которых порядок, регулярность и симметрия намного опередили науку боя, и чья эстетика не поднималась ни до какой более прекрасной концепции, чем прямые линии, образованные шестью орудиями, за которыми следуют грузовики с боеприпасами, — умерли бы от зависти. Но эпоха огневых рубежей прошла, и это простое расположение привлекло их внимание только из-за зрелища новой техники.


На фабрике, где производились всевозможные приспособления и взрывчатые вещества, лихорадка охватила машины и рабочих. Последние, не беспокоясь об опасности, с большой ловкостью обращались со злодейскими веществами различных цветов, более капризными, чем избалованные дети, и более ужасными в своих шумных играх, ибо неосторожная рука никогда не прикасалась к ним дважды — неопровержимое доказательство того, что самые маленькие тела часто содержат больше энергии, чем самые большие. Вся эта работа завершилась без происшествий производством огромных количеств пикрата аммония, пироксила и динамита, но даже инженеры, занимавшиеся этой специальностью, не знали, какой цели должна была служить эта подавляющая масса взрывчатых материалов, для которой существующие складские помещения были недостаточны.


XI


На этот раз политика герра фон Минскопфа, канцлера Германии, была признана ошибочной. Он слишком рассчитывал на горилл и негров. Гориллы бежали, а негры, которые все еще полагались в политике на свои естественные знания и руководились одним из эмиссаров Лихтмана, только что возмутительно подвели его в силу Сего мирного договора. Он слишком поспешил, чтобы умиротворить клику рейхстага, открыв свое сердце своим врагам. Он выиграл голосование, которого добивался, но настроил против себя всех дипломатов.


18С тех пор, как в Германии были произнесены речи, угрожающие Каноненштадту, внимание общественности, первоначально привлеченное подвигами Данфодико, а во Франции - прибытием в зоологический сад партии пленных орангутанов, было возвращено к проблематичному существованию этой провинции и ее таинственным проявлениям, к которым люди постепенно привыкли. Пресса прокомментировала неловкую ситуацию, которая могла возникнуть, и обеспокоенные правительства были сильно озабочены проектами, разрабатываемыми в Берлине. Они ревниво следили за любыми действиями, которые могли нанести ущерб арсеналу, из которого появилось их вооружение и независимость которого была для них вопросом первостепенной важности.


В то время как все взгляды были обращены к нему, Лихтманн, уверенный в своих электромашинах, без тревоги думал о будущем, когда неожиданное событие продемонстрировало ему необходимость принятия величайших мер предосторожности для сохранения тайны своих приготовлений.


Однажды утром ему сообщили, что одна из решеток в заборе с северной стороны была частично прорублена ночью. Шум, производимый операторами, привлек внимание нескольких рабочих, и злоумышленники сбежали, оставив один из своих инструментов, сломанный неожиданным сопротивлением препятствия.


Это вещественное доказательство, доставленное в Каноненпаласт, было скрупулезно изучено на секретном заседании членами правительства, которые, передавая его из рук в руки, заявили, что они узнали эти ножи с изолирующими рукоятками, причем одна сторона уступила под сильным усилием, которому оно подверглось.


Президент прервал обсуждение, чтобы отправиться на место, где произошла попытка взлома; там он заметил, что бар, на который было совершено нападение, вместе со своими соседями были связаны с нижним этажом металлической цепью; таким образом, нападавшие были защищены от случайного прекращения контакта.


Сделав эти замечания, он вернулся в зал заседаний, куда был созван совет, чтобы дать свой совет относительно мер, которые необходимо предпринять, чтобы предотвратить повторение подобной попытки, которая, в случае успеха, могла иметь катастрофические последствия. С использованными средствами они, конечно, могли бы проделать лишь узкий проход, достаточный для прохода одного человека, возможно, за которым последовало бы множество других, но вульгарным ворам не хватило бы смелости попытаться пересечь границу, не будучи уверенными в значительной прибыли. Теперь поблизости не было ни одного легко переносимого ценного предмета, и они, конечно же, ничего не знали о запасах казначейства или о том, где они располагались под Каноненпаластом.


В любом случае, в последнем отношении были приняты меры предосторожности, неизвестные Банку Франции, но широко использовавшиеся в восемнадцатом веке при осмотре гробниц раджей. Надпись яркими готическими буквами сначала призывала кощунственного профана оставить за дверью всякую надежду на возвращение. Устрашающий аппарат, чье наблюдение за окрестностями было абсолютным, украшал стены шахты, ведущей в таинственные подвалы. Эти бдительные стражи порядка мимоходом схватили бы и раздавили своими стальными руками неосторожного или преступного индивидуума, вышедшего в коридор, не владея секретом, который лишил их активности. Этот секрет был известен только шести директорам.


Даже предположив, что ловкому вору удалось бы добраться до дна туннеля, он не принес бы с собой ничего, кроме разочарования. Вместо огромной освещенной комнаты, посреди которой сверкали груды золотых монет и слитков небольшого размера, их блеск завораживал привилегированного смертного, допущенного в этот Эдем скряги, здесь не было ничего, кроме темного подвала, под мрачным сводом которого открывалась перспектива компактных масс желтого металла, отлитых в толстых железных сундуках.


Каждый из этих драгоценных параллелепипедов весил 322 580 килограммов и стоил ровно миллиард. Было три ряда по десять, и был начат четвертый, которого пока насчитывалось всего три: огромные блоки, выстроенные в ряд в этом замогильном храме удачи, как менгиры на равнинах Арморики, посвященные поклонению друидам; камни, столь же блестящие, сколь и бесполезные, извлеченные из глубин земного шара и захороненные там снова. Продукты дьявольской реакции пыли, грязи, пота и крови, эти боги мира снова ушли в подполье, предоставив человеческому безумию вести его мучительную борьбу, не прибегая к помощи воли одного человека: человека света; пророка прогресса; Лихтмана.


На все заданные им вопросы инженеры единодушно отвечали, что они были свидетелями попытки шпионажа. Таким образом, стало совершенно очевидно, что их соседи подумывали о нападении на них. На самом деле, разве в таком случае не следовало в первую очередь принять во внимание конфигурацию местности и средства ее обороны? Такие благоразумные военные, как немецкие, не преминули бы предпринять этот шаг.


Совет все еще заседал, когда над Каноненштадтом был обнаружен воздушный шар. Это был третий за неделю. Частота этих аэростатических испытаний была поразительной. Не может ли это быть еще одним способом расследования, используемым врагом?


Заседание снова было быстро прервано, и шесть членов совета, выстроившихся в ряд по-индийски, во главе с Президентом, поднялись по настоящей астрономической лестнице так быстро, как только позволяла гравитация, на эспланаду, возвышающуюся над дворцом. Воздушный шар снижался с величественной медлительностью, и вскоре легкий ветерок, дувший с севера, подтолкнул его к Каноненпаласту, но так мягко, что казалось, он плывет, а не плывет по воздуху.


Он находился всего в 300 метрах от земли, и наши шестеро мудрецов, достигнув цели своего восхождения, смогли расположиться в превосходных креслах перед не менее превосходными телескопами, с помощью которых можно было наблюдать, восстанавливая дыхание, за эволюциями гигантского воздушного шара и малейшими движениями его пассажиров. Последние посвятили себя скрупулезному изучению топографии местности, обшаривая ее взглядом во всех направлениях, выставляя напоказ свои инструменты вдоль проспектов.


Внезапно они почувствовали, что за ними внимательно наблюдают с высоты купола, и, выбросив балласт за борт, растворились в воздухе.


Ручной звонок президента должен был напомнить инженерам, что губернаторы должны быть озабочены интересами своей страны, а не изучением небесных явлений, и что прерванное заседание еще не было официально завершено.


Им не потребовалось много времени, чтобы завершить обсуждение, потому что ни у кого больше не было сомнений; несмотря на незначительные изменения, вероятно, по дизайну, воздушный шар был моделью, принятой на вооружение немецким военным аэростатическим корпусом.


К счастью, благодаря этим двум открытиям, вся непосредственная опасность была устранена. Аэронавты не смогли обратить особого внимания на электромашины, внешний вид которых не указывал на их использование. Целью воздушной разведки, несомненно, было лишь получение точной информации, чтобы уверенно продвигаться в Каноненштадте, если забор будет успешно преодолен. Однако стало необходимо срочно спрятать настоящие средства сопротивления, и поскольку были запланированы неизбежные маневры, чтобы приучить рабочих к работе с машинами, было решено провести их тайно.


С этой целью было немедленно начато строительство огромного зала длиной три тысячи метров и шириной две тысячи метров, который был построен напротив главного завода. В здании была только одна дверь, тщательно охраняемая; там должна была базироваться армия, и рабочим разрешалось входить только после того, как их узнают несколько их сограждан. С такими предосторожностями они могли быть уверены, что ни один посторонний, заблудившийся в лабиринте провинции, не сможет стать свидетелем судебных процессов инкогнито.


Несмотря на предварительные разведывательные операции, которые организовал герр фон Минскопф, не следует думать, что у него было намерение торопить события и прибегать к насилию, если только это не было абсолютно необходимо. Он надеялся сохранить видимость, сначала вступив в искусные переговоры, и достичь своей цели путем убеждения, убежденный, что немного дипломатии не повредит и даст ему прекрасную роль. С какой радостью он возобновил бы последующую политику, которая была славой одного из его предшественников и традиции которой были бы утрачены, если бы ими пренебрегали слишком долго. Нескольких веских аргументов, подкрепленных демонстрацией одного армейского корпуса, было бы достаточно, по его мнению, чтобы добиться подчинения этого государства, население которого, конечно, не осмелилось бы помериться силами с имперскими войсками, такими дисциплинированными и владеющими всеми военными секретами. Серия аннексий, которая казалась завершенной, была просто прервана; его хитроумные схемы собирались добавить новый пункт.


Увлеченный своими идеями, он заявил на парламентской сессии, что пересмотр договора, заключенного с Инженером в 1896 году, признан необходимым.


“Не желая подвергать риску существование Каноненштадта, - сказал он, - правительство считает, что существование этого штата является серьезным препятствием для нашей быстрой концентрации на западе, потому что несколько железных дорог были упразднены и не могут быть легко заменены. Военное министерство постоянно информируется о неудобствах ситуации, которые необходимо исправить как можно скорее. Кроме того, вполне вероятно, что амбициозный враг, менее щепетильный, чем мы, не стал бы уважать нейтралитет этой провинции, протекторат которой стал бы тяжелой ответственностью. Поэтому справедливо просить и, при необходимости, требовать: во-первых, чтобы немецкая железная дорога пересекла Каноненштадт и чтобы мосты, ранее существовавшие на Рейне, были восстановлены, чтобы связать провинции левого берега с остальной частью Империи; и, во-вторых, чтобы Инженер выплатил компенсацию в размере двадцати миллионов талеров в обмен на гарантию целостности его территории ”.


Это заявление, умело выдвинутое в ходе бурного обсуждения бюджета, показалось членам парламента проявлением величайшей справедливости и позволило им увидеть средство или, по крайней мере, паллиативное средство от финансовых трудностей. Поэтому это было тепло встречено, тем более что достойные патриоты никогда не переставали рассматривать провинцию металлургов как вызов, брошенный полному объединению великой нации.


Несколько дней спустя специальному посланнику, генералу барону фон Кеннтнисхайму, было поручено передать эти предложения Лихтманну. Последний принял его холодно. Он подозревал цель посольства и, несмотря на свою обычную невозмутимость, с трудом сдерживал негодование.


Явно смущенный выражением лица своего собеседника, генерал попытался скрыть под лестными словами болезненную миссию, которую ему предстояло выполнить.


Инженер прервал его. “Пожалуйста, генерал, давайте оставим в стороне мои открытия и идеи. Я знаю, что вас не обвиняют в том, что вы доставили мне заказ на поставку от вашего правительства, и я закончил доставку запрошенных у меня материалов. Переходите к делу и признайте, что вы пришли сюда сегодня, чтобы вернуть землю, которую вы мне продали.”


“Германия, сэр, достаточно могущественна, чтобы ничего не выиграть от приобретения участка земли, подобного тому, который вы занимаете”.


“Я знаю Германию, и я знаю, что немцы алчны и что любое сокровище кажется им ценным. Благодарность не входит в число их добродетелей”.


“Возможно, но дорога, ведущая к славе и могуществу, - единственно хорошая”.


“Ты веришь, что следуешь ей, нападая на меня?”


“Но у нас никогда не было такой мысли!”


“Ну, зачем вы пришли сюда, если не для того, чтобы предъявить мне ультиматум и заявить, что вы готовы аннексировать Каноненштадт, как вы аннексировали так много других провинций? Что вы можете мне ответить? Разве я не разгадал намерения твоего хозяина?”


Генерал, раздраженный тем, что увидел политику герра фон Минскопфа, такую справедливую и взвешенную, такую разоблаченную и очерненную, больше не мог сдерживаться и решил разоблачить условия, которые последний соизволил поставить для существования Каноненштадта.


Лихтманн, однако, уже выпрямился во весь рост; его глаза сверкали, губы были презрительно поджаты, а искаженные черты лица выдавали жестокость внутренней борьбы, которую он вел, чтобы не дать волю своему гневу.


“Никогда!” - воскликнул он. “Я никогда не соглашусь, чтобы через мое государство проходила немецкая железнодорожная ветка и, прежде всего, немецкие агенты. Фундаментальные принципы, на которых основано существование государства, формально препятствуют притоку иностранцев и их перемещению, независимо от того, насколько быстро. Гольштейн тоже попросили пересечь только по железной дороге. На следующий день после того, как я позволил лишить меня малейшей доли моих прав, Каноненштадт постигла бы та же участь, что и это герцогство.”


“Германия, несомненно, гордилась бы, сэр, что среди составляющих ее владений есть такой промышленный город, как ваш, но я повторяю вам, что она не хочет поглощать его; еще раз, она думает только о том, чтобы защититься от своих врагов и защитить вас”.


“Вы говорите о протекторате. Генерал, я готов отказаться от него. Это правда, что мирный договор 1896 года все еще связывает Империю в этом вопросе, и обстоятельства с тех пор не изменились, но даже если бы они и изменились, конвенция, ничего не предвосхищая в этом отношении, может быть изменена только с общего согласия обеих договаривающихся сторон.”


“Этого требует император, сэр”.


“И я противостою этому изо всех сил”.


“Как ты думаешь, на какую силу ты можешь положиться, чтобы...?”


“Какими силами? О, это правда, генерал, у меня нет миллионов людей, чтобы противостоять вам; я всего лишь инженер; я руководлю только достойными работниками и не командую ни одним солдатом. На этом ли основании вы обосновали свои претензии, направленные на принуждение меня к обязательству, которое не одобряют мои честь и совесть? Я отказываюсь подписываться под этим и призываю вас не прибегать к насилию. Я советую тебе ничего не предпринимать.”


“Насилие, действительно, отвратительно для нас, и в ваших интересах, так же как и в наших, я хотел бы попытаться продемонстрировать вам ваше бессилие противостоять нам и избежать кризиса, который вы, похоже, стремитесь спровоцировать”.


“Значит, это я вызываю ее?”


“Да, из-за твоего упрямства”.


“Давайте оставим это здесь, генерал; все ваши аргументы не убедят меня. В вашу пользу говорит количество ваших штыков и пушек, которыми я вас снабдил. Я силен в своей неприкосновенности, признанной всеми державами; пренебрежение к ней навлекло бы на вас гнев всей Европы”.


“Европа достаточно занята в другом месте. Значит, вы отказываетесь?”


“Я категорически отказываюсь, и в том случае, если вы попытаетесь привести в исполнение свои угрозы, я обращусь ко всем цивилизованным нациям”.


“Тогда мне больше ничего не остается, как отступить. Я сожалею, что предпринятые мной шаги не увенчались успехом, и я надеюсь, что ваши идеи, измененные в результате размышлений, приведут вас через несколько дней к тому, что вы присоединитесь к предложениям императора, который питает к вам высочайшее уважение ”.


Полномочный представитель полностью провалил свою миссию. Была ли в этом его вина? Он вернулся в Берлин, убежденный, что причиной неудачного результата было не отсутствие у него навыков, а упрямство Инженера. Итак, зачем столько дипломатии, когда в твоих руках такая прекрасная армия, которой командуют генералы неоспоримых заслуг? Если бы он был премьер-министром, то не тратил бы время на бесполезные переговоры и быстро смел бы эту лилипутскую республику. Тем не менее, он должен был доложить о своей поездке в посольство канцлеру и попросить дальнейших инструкций.


Со своей стороны, Инженер решил, что больше нельзя терять времени, и занялся организацией и тренировкой своего персонала в ряде маневров, детальных и коллективных.


Огневые испытания проводились до объединения пулеметов, собственно говоря, с электродвигателями, и расчеты инженера были полностью проверены полученными результатами в отношении скорости, рассеивания и количества осколков. Кем будут участники боевых действий? Хотя они не должны были подвергаться какой-либо большой опасности, равенство, тем не менее, требовало, чтобы их назначение производилось путем жеребьевки. Каждый ощущал серьезность ситуации и заранее подчинился, если бы его выбрали или отвергли, обязательствам, которые были бы возложены на него.


Церемония прошла на фабрике с максимальной простотой и без шумных манифестаций, которые сопровождают ее в определенных слоях населения. Это спокойствие в силе стало бы драгоценной темой для диссертаций философов, если бы таковые там были. Таким образом, из числа рабочих были отобраны четыреста семьдесят солдат. По той же процедуре заместители инженеров были назначены на роль офицеров. Что касается генералов, Лихтманн оставил выбор за своими коллегами до тех пор, пока не наступит подходящий момент. Тем временем он сам взял на себя руководство маневрами, которые длились четыре дня.


В течение первых двух солдат учили управлять своими машинами на всех скоростях в большом зале, который представлял собой гигантский ипподром на десять километров в окружности. Вскоре все машины по сигналу офицера с замечательной координацией выполняли самые разнообразные эволюции. Это было грандиозное зрелище - электромашины с их блестящими пухлыми животами и боками, из которых ритмично выдвигались и втягивались крепкие конечности, придавая им грациозность и быстроту движений. Будущие генералы с гордостью наблюдали за этими великолепными гигантами, а также за теми новыми воинами, чье самообладание было обеспечено и чья дисциплина не могла быть подорвана сопутствующими действиями опасностей и лишений. За считанные часы инструктаж водителя был завершен, настолько они привыкли приспосабливаться к самой разнообразной и сложной технике.


После этого инженер объяснил своим офицерам идеи, уже разработанные на ставшей знаменитой сессии, на которой он впервые заговорил об армии. Он сказал им, среди прочего, что интервал в два километра был максимальным, и что часто было бы преимуществом уменьшить его, чтобы увеличить плотность огня и производимый эффект. Поскольку она была сокращена вдвое, до трети или четверти, количество осколков, разбрасывающих каждый метр местности, удвоилось, утроилось или учетверилось, что пропорционально сократило бы время сражения.


Тогда он решил, что каждый комплект из трех машин будет составлять корпус, аналогичный корпусам других армий. При необходимости один из них мог быть отделен и действовать независимым образом на флангах или в тылу противника, который был бы бессилен противостоять таким передвижениям.


Применив эти принципы, он провел последние два дня в упражнениях по развертыванию и сосредоточению, в небольшом масштабе, из-за относительного отсутствия неудачных маневров. Тогда обучение офицеров и солдат можно было считать совершенным, и Лихтманн поручил пятерым старейшим составить, в соответствии с его указаниями, новый трактат о военном искусстве, соответствующий новой армии. Эта работа, которую следовало бы свести к брошюре объемом не более 25 полуоктаво страниц, тем не менее, обеспечила бы решение всех проблем, связанных с тактикой, стратегией, направлением огня, размещением лагерей, информационными службами и т.д. — всеми подразделами военного искусства, когда-то такими сложными, а теперь такими простыми.


С этой книгой, которая будет распространена во всех школах, все жители вскоре станут непревзойденными генералами, что обеспечит Каноненштадту новое и сокрушительное превосходство над всеми другими народами.


XII


Когда посол вернулся в Берлин с ответом Лихтмана, премьер-министр пришел в ярость. Что? Этот пигмей посмел презирать протекторат великой империи! У него хватило наглости поставить под сомнение ее добросовестность! Это было уж слишком. Этот человек, безусловно, должен быть сумасшедшим, чтобы без колебаний противостоять самой могущественной нации в мире. Такое высокомерие заслуживало образцового подавления, и если он считал, что сделал себя незаменимым как производитель пушек, то вскоре ему покажут, что они могут обойтись без него, используя опыт нескольких его инженеров. Им заплатят за это так дорого, как это будет необходимо. Нельзя ли купить все, и разве во время изгнания своего хозяина его самые искусные помощники не были бы только счастливы выбирать между бедностью и почестями, которые были бы им оказаны?


Во время этого взрыва несчастный делегат, опустив голову, проклинал миссию, которую он ранее получил с такой радостью, которая, очевидно, принесла ему полный позор.


К счастью, министр вскоре успокоился и, поразмыслив, заверил своего подчиненного еще одним знаком доверия.


“Возвращайтесь к Лихтманну, барону фон Кеннтниссхайму; если он будет упрямо отказываться от уже выдвинутых условий, что ж, армейский корпус отправится обосновываться в Каноненштадт до тех пор, пока они его не примут, и будет взимать контрибуцию в размере ста талеров за месяц задержки с подписанием нового договора”.


Это злоупотребление силой вызвало всеобщее возмущение, когда о требованиях стало известно за границей. Все симпатии, особенно среди агрессивного воинства социалистов, анархистов, нигилистов и других реформаторов, которые с трудом сдерживались с начала века, были на стороне маленьких людей, мужеством которых восхищались. Но никто не питал никаких иллюзий относительно исхода конфликта, поскольку было невозможно, чтобы немецкая армия быстро не противостояла такому слабому населению.


Правительства, противостоящие Северной империи, напуганные поворотом, который приняли события, были в большом замешательстве; слабость Каноненштадта не позволяла им своевременно прийти к нему на помощь; более того, поскольку захватчики могли быстро наложить лапу на огромные запасы, накопленные на складах изобретателей, момент для объявления войны был выбран неудачно. Ни один национальный вопрос никогда так остро не волновал умы.


Чтобы придать больший вес словам своего полномочного представителя и показать, что они не были напрасной угрозой, Германия немедленно мобилизовала два армейских корпуса. Но Инженер продемонстрировал замечательную стойкость; он ничего не хотел слышать, отверг совет дипломата, который пытался продемонстрировать ему свою неосторожность, и не отказался ни от одного из своих предыдущих выводов.


“Я бы предпочел увидеть, как государство, которое я основал, исчезнет, чем разоблачить его, ускорив потерю его автономии или разглашая секреты, которые являются единственной причиной его существования”.


Удивленный и разъяренный таким упрямством, герр фон Минскопф прервал переговоры, которые оборачивались для него позором. Ничего больше не оставалось, кроме как действовать энергично.


По его приказу корпус, сосредоточенный в Хаме, двинулся к границе, и генерал фон Брандт, его главнокомандующий, сообщил Лихтманну, что, если он не сдастся к семи часам утра шестого сентября, он приступит к уничтожению заграждения пушечным огнем. После этого его войска войдут на неподатливую территорию и овладеют ею. Ожидая истечения крайнего срока, он разместил свою армию на удобной позиции параллельно забору, на восточной стороне, примерно в десяти километрах от него.


Утром указанного дня сорок батарей, когда-то выпущенных с заводов Каноненштадта, теперь были направлены против тех, кто их выковал. Это обстоятельство внесло немалый вклад в поддержание умеренного веселья среди офицеров оперативного корпуса. За линией артиллерийского огня пехота собралась в несколько колонн и была готова наступать, как только будет обеспечен достаточный проход.


Осажденные, со своей стороны, не бездействовали. Три армейских корпуса появились ночью через дверь огороженного учебного поля и расположились вдоль забора лицом к вражеской армии. Это перемещение, совершенное менее чем за четверть часа, не привлекло внимания вражеских разведчиков. Они были осторожны, чтобы провести в одно и то же время на открытом экспериментальном поле большое перемещение материальных средств, которые уже можно было найти там в значительном количестве. Его поднесли ближе к двери, как бы для того, чтобы защитить от первых попыток нападавших, в результате чего стрекот пулеметов, смешанный с общим замешательством, не вызвал подозрений у ближайших постов.


На рассвете в армии фон Брандта все было готово. Линия фронта была великолепно прорисована, дисциплина войск безупречна. Среди солдат царил энтузиазм. Офицеры с улыбками на губах дали свои последние инструкции и убедились, что ни одна деталь не была упущена. Каждый на своем посту ждал сигнала генерала действовать в соответствии с приказами, разданными накануне.


В шесть пятьдесят пять на вершине Каноненпаласта внезапно появилась черная орифламма. Вражеский генеральный штаб только что осознал это и задавался вопросом, что это означает, когда шум, подобный грохоту множества огромных трещоток, поразил сто тысяч немецких ушей, в то время как на армию обрушился чрезвычайно плотный град стали.


К семи часам дождь прекратился; над полем боя воцарилась гробовая тишина. Вокруг пушек не осталось ни одного стоящего человека. Полки в тылу больше не представляли собой ничего, кроме груды разорванных трупов. Командующий генерал, вышедший в переднюю шеренгу, чтобы понаблюдать и произвести свои последние распоряжения, пал, ужасно изуродованный, среди этих офицеров, которые были убиты косами в то же время. Только несколько батальонов, которые еще не прибыли в строй или были переведены в резерв, охваченные страхом из-за ужасного треска, который они услышали, избежали всеобщего уничтожения, спасшись бегством.


На следующий день в Берлине стало известно, что 47 295 человек были убиты. При этой новости всеми овладело оцепенение. Кто мог предвидеть такой результат?


Они думали, что им нужно было всего лишь совершить маршевый маневр, чтобы достичь цели без единого выстрела, и они были уничтожены, даже не подозревая о шторме. За первоначальным изумлением последовал мрачный ужас, а затем депрессия и глубокое горе.


Государь был вне себя; в бреду он сначала обвинил в своей судьбе бедного фон Брандта, отдавшего свою душу, а затем фон Минскопфа, всех дипломатов и армию, которые не справились со своей задачей. Даже самые верные придворные демонстрировали свой ужас своим поведением и страхом перед дальнейшими бедствиями, если они будут упорствовать в этом роковом предприятии.


Большинство министров, пораженные, видели только одно средство противостоять уловкам Лихтмана и избежать больших несчастий, которое заключалось в предложении мира — почетного мира, поскольку Инженер, несомненно, был бы доволен полным отказом от условий, которые они пытались ему навязать. Так они думали, но не осмеливались сказать об этом. Заключить мир означало объявить себя побежденными; и добавить к унижению от поражения еще более острое унижение от того, что их заставили уступить после того, как они взяли в руки оружие, чтобы диктовать закон.


Находясь в противоречии с этими слабыми сердцами, премьер-министр с твердостью и величием души, которые делали его вполне достойным своего благородного положения, возродил их угасающее мужество. Он справедливо заметил, что для нации, имеющей в своем распоряжении три миллиона комбатантов, уничтожение пятидесяти тысяч солдат не было событием, которое должно было бы обескуражить дух. В конце концов, они были всего лишь мужчинами, и отечество должно оставаться великим, гордым и славным. Не следует думать ни о погибших, кроме как отомстить за них, ни о перенесенной неудаче, кроме как отомстить.


По его словам, это был просто вопрос сбора совета из самых опытных генералов, которые наметили бы курс, которому следует следовать, чтобы победить адского Инженера, не подвергая себя чрезмерно жестоким потерям.


Эта идея показалась очень разумной и была немедленно принята. Двадцать воинов, известных своей наукой и мудростью, были вызваны по телеграфу. Они поспешили в столицу. Они были немедленно созваны и разобрались с проблемой.


В этот конклав входили люди той эпохи, наиболее сведущие в военном искусстве. Большинство изучали его всю свою жизнь и вносили в него скрупулезные улучшения. Президентство досталось Фельд-Маршалу фон Хельхайму, к советам которого всегда прислушивались из-за его преклонного возраста и огромного опыта, приобретенного с честью. Для него все пустые рассуждения были отсрочкой мести, угрозой национальной чести; поэтому он спешил начать дебаты.


Однако, к их крайнему смущению, противник доказал, что атаковать спереди так же невозможно, как и с фланга; его способ защиты полностью разрушил современную тактику. В любом случае, они шли на то, чтобы принести в жертву часть нации, и даже солдаты отшатнулись перед такой кровавой перспективой. Их краткие слова, отрывистые, как команды, со свистом рассекали воздух посреди шумных интерпелляций, а резкие отрицания прерывали чрезмерно пылких ораторов. Мир покинул это воинское собрание. Прошло три часа, а дебаты все еще продолжались; раздражение достигло своего пароксизма.


Затем слово взял фон Хельхайм.


“То, что произошло, следовало предвидеть, а именно, что Инженер разместит вдоль своей границы огромное количество имеющихся в его распоряжении пушек. Несчастный и оплакиваемый генерал фон Брандт не подумал об этом, и более того, он совершил большую неосторожность, сообщив своему противнику о времени, в которое он откроет огонь. Это вежливость, которую следует отнести к древним предрассудкам войны, и я удивлен, обнаружив ее в эту эпоху у одного из моих коллег. В любом случае, это позволило врагу опередить нас, обстреляв наши позиции до того, как мы успели ответить ему.


“Я полагаю, что Лихтманн неуязвим на своей территории; но всем известно, что провинция Каноненштадт получает извне то, что необходимо для ее функционирования, и что для нее невозможно производить внутри страны то, что необходимо для удовлетворения основных жизненных потребностей. Кроме того, здесь не хватает транспортных средств и армии, организованной для ведения войны извне. Следовательно, для того, чтобы добиться его подчинения, самым надежным средством является установление вне досягаемости его пушек строгой и достаточно длительной блокады.


“По моим оценкам, для обеспечения полной безопасности линия обложения должна быть проведена в пятидесяти километрах от осажденного города. Таким образом, его протяженность составит шестьсот километров — можно сказать, преувеличенная протяженность, но обратите внимание, что мы можем содержать в среднем двух человек на метр. Наблюдение будет осуществляться в основном на путях сообщения, заканчивающихся в Каноненштадте, и внимание будет сосредоточено на дорогах, удобных для движения конвоев, поскольку любое пополнение запасов, осуществляемое лицами, пересекающими линии, незначительно. Это уменьшит неудобства, связанные с чрезмерно обширным периметром; но вскоре мы придем к цифре в тысячу двести тысяч человек.


“Поскольку это значительная часть армии, следует опасаться, что другие державы могут воспользоваться этим, чтобы причинить нам беспокойство. В ожидании этого давайте включим наименее опытных людей в состав блокады, оставив в резерве наши лучшие войска, и предложим нашим союзникам также мобилизовать свои войска, чтобы быть готовыми к любым неожиданностям. Они получат щедрую компенсацию за эти усилия и свои жертвы из значительных сумм, которые повстанцы накопили за эти годы, и которые мы можем потребовать от них. Чтобы впредь уберечь нас от трудностей такого же рода, мы присоединим вражескую провинцию к империи, от которой она никогда не должна была отделяться, и, переняв ее производственные методы, мы станем мировыми арбитрами ”.


Правда и здравый смысл этих слов показались совету поразительными. Сказать больше было нечего. Президент объяснил ситуацию с предельной ясностью и указал путь, по которому следует следовать, в простой и точной манере, которая не оставляла места для малейших возражений. Осторожность и энергичность исполнения, два основных качества любого плана операции, были удовлетворены предлагаемыми средствами. Успех был несомненен.


Человек, который с такой ясностью разработал общую схему, был лучше, чем кто-либо другой, подготовлен к организации ее деталей. Итак, прежде чем разойтись, совет выразил желание видеть генерала фон Хельхайма назначенным главнокомандующим. Государь подумал, что ему следует удовлетворить это желание.


Когда о принятых резолюциях стало известно в официальных кругах, те, кто накануне думал о заключении мира, больше не понимали, как им на мгновение пришла в голову эта идея. Они решительно отвергли это предложение, опасаясь быть обвиненными в преступном неверии в судьбу отечества. Теперь они чувствовали, что первоначальная проверка, вместо того, чтобы быть досадным происшествием, была, напротив, честным предлогом для полного захвата соседнего государства. Для аннексионистов снова наступят хорошие дни.


В тот же вечер послам всех союзных стран были разосланы инструкции. В длинном циркуляре им объяснялась ситуация, по крайней мере частично, наряду с многочисленными преимуществами, которые можно было бы получить от этого, и предлагалось им сделать щедрое предложение своим друзьям разделить эти преимущества. Все это было настолько очевидно, и реванш за 1896 год указывал на это так ясно, что заинтересованные министры позволили убедить себя и без промедления прислали свое согласие.


Два дня спустя половина Европы перевела все свое действительное население на военное положение. Добавим, что другая половина сделала то же самое в качестве простой меры предосторожности.


Ниже приводится краткое изложение инструкций, продиктованных генералиссимусом фон Хельхаймом. Можно видеть, что, проникнутый величием цели и желанием избежать любого другого несчастья, он, не колеблясь, применил самые энергичные средства и решительно отверг полумеры.


Инвестиционный корпус будет сформирован из трех армий, каждая численностью в четыреста тысяч человек. Они будут сосредоточены в Ганновере, Касселе и Майнце и будут готовы выступить 25 сентября для блокады Каноненштадта после восьми этапов марша. Пункты сосредоточения, выбранные достаточно далеко от границы, не позволяли каким-либо небольшим изолированным корпусам быть незащищенными от предприятий Инженера, если бы он случайно захотел помешать инвестициям, в спешке организовав партизанские банды.


Армия Майнца должна была действовать на левом берегу Рейна, удерживая свои фланги на реке, чтобы соединиться с армиями Востока, у Эммериха на севере, у Кельна на юге. Между этими двумя пунктами она должна была следовать вдоль голландской границы до Экс-ла-Шапель, а оттуда простираться до Дейца, где должна была соединиться с кассельской армией. Последняя располагалась бы центром в Зигене и направляла линию наблюдения к Зосту, где она соединилась бы с левым крылом третьей армии, которое протянуло бы руку помощи первой, пройдя через Мюнстер.


Начиная с пятнадцатого и далее, все гарнизоны и мужчины, призванные на военную службу, будут эвакуироваться из внутренней части очерченного таким образом круга, забирая или уничтожая находящиеся там запасы продовольствия. Население, вынужденное покинуть город, расположится лагерем позади войск, на достаточном расстоянии, чтобы избежать беспорядков, и будет питаться за счет государства до тех пор, пока будет длиться осада.


Таким образом, существовала зона в двадцать тысяч квадратных километров, которую Фельд-Маршалл превратил в пустыню. Более трех миллионов жителей, изгнанных из своих домов на неопределенное время, бросили свои города и деревни на произвол врага. Города с населением в сто тысяч душ, такие как Дюссельдорф и Крефельд, остались без своих жителей, методично удаляемых солдатами, напоминающими превосходно сохранившиеся современные Помпеи, эксгумированные накануне, где гробовая тишина сменила огромный и сбивающий с толку шум, образованный тысячью звуков цивилизации. Крепость Везель, которая примыкала к Каноненштадту на северо-западе, покинул гарнизон после трех дней, потраченных на транспортировку военного снаряжения, предназначенного для армии, к голландской границе.


На реке, где судоходство было резко прервано ниже Кельна, тысячи грузовых судов, все еще груженных железом, углем и текстилем, спешно пришвартованных в доках и вдоль берегов, казалось, ждали своих отсутствующих моряков. Некоторые, оторванные течением, следовали по течению, иногда сталкиваясь с берегами и ненадолго замирая там, прежде чем снова быть захваченными течением, пока какое-нибудь новое препятствие не останавливало их, и, сдвинутые с места этими сильными и повторяющимися ударами, вода не захлестывала их, увлекая их груз на дно реки. Феноменальный кран Каноненштадта, отдыхающий там от своей рутинной работы, лишь изредка выходил из неподвижности, чтобы перебросить баржи, остановленные в их хаотичном движении плотиной, у которой они скопились.


Когда войска выводились из осужденной зоны, железнодорожный персонал сопровождал их, забрав локомотивы и все тяговое оборудование, которое не использовалось для общей миграции. Рельсы были подняты и демонтированы на больших участках, чтобы запретить использование линий осажденным. Мосты были перерезаны, туннели заблокированы, в то время как тщательные поиски гарантировали, что в стойлах не осталось скота и что в продовольственных запасах не было забыто ни одного питательного вещества.


Лихтманн легко узнал о проектах, разработанных высшим советом; они ни от кого не были скрыты. Зачем им было делать из них тайну? Разве успех не был гарантирован, а развязка фатальной? Разве бессилие инженера не было очевидным? Итак, газеты представили план операций на обозрение своим читателям, умело проанализировали его и самодовольно обсудили последствия победы. Они неоднократно возвращались к этой теме, зацикливая своих подписчиков; но поверхностные штрихи световых ручек не скрывали серьезной основы менее официозных сообщений. К тому времени, когда они перестали прибывать в Каноненштадт, президент был достаточно информирован; ему было бы достаточно знать пункты сбора армии блокады.


Пустота, образовавшаяся вокруг него, не встревожила его. В доках штата у него еще оставались запасы продовольствия на две недели. Распределив их умеренно, он подсчитал, что их было больше, чем ему нужно, чтобы выйти из кризиса без лишений.


Во внешнем виде провинции ничего не изменилось, и фабрики работали так же активно, как обычно. Рабочие едва ли думали о том, чтобы забеспокоиться, увидев своего директора, еще более спокойного, чем обычно, проходящего по заводам и дающего советы со своей обычной доброжелательностью. Это заверение обязывало их жен не проявлять чрезмерного беспокойства при мысли об их изоляции или чрезмерного отвращения к новой кухне, которой, возможно, придется по вкусу их нежным желудкам в условиях суровой осады. Любовь может преодолеть многие испытания; она творила чудеса в городе; женщины были достойны восхищения своим героизмом, и их пример преподал миру урок, что в осажденном городе следует считать бесполезными только тех людей, которым не хватает мужества.


Только 23 сентября Лихтманн собрал своих офицеров и, назначив трех своих коллег по правительству командовать армиями, обнародовал диспозиции, которые он намеревался провести в ходе кампании, от результата которой зависела судьба каждого.


Необходимо было как начать, так и закончить войну молниеносным ударом, уничтожить врага до исчерпания имеющихся запасов, и для этого было необходимо совершенное понимание.


Это были решения, которые были окончательно приняты: каждой из атакующих армий будет противостоять армия электромашин. Переброска должна была состояться в ночь на двадцать пятое, и все трое должны были двигаться одновременно на расстоянии тридцати километров от соответствующих противников. Среднее расстояние для путешествия, чуть более двухсот километров, можно преодолеть за пять часов. Затем они ждали рассвета, а утром, когда ничего не подозревающие вражеские войска находились в середине своего второго этапа, офицеры, разведав маршруты, наводили свои машины во главе каждой колонны и открывали огонь за несколько минут до их прибытия.


Затем, маршируя на максимальной скорости от авангарда к арьергарду по уничтоженным батальонам, они остановятся только после полного уничтожения вражеских войск. У более поздних не было бы ни времени на разведку, ни досуга для развертывания ни одного артиллерийского орудия.


Лихтман объявил, что лично последует за одной из армий востока и отдаст дальнейшие приказы после боя. Только корпус на левом берегу вернется в Каноненштадт после победы.


XIII


Недалеко к югу от Касселя река Фульда, верховья которой безмятежно выдалбливают свое русло в скалах плато Гесс, видит, как ее долина внезапно расширяется на подходе к городу, который ландграф, обогатившийся за счет торговли своих подданных, великолепно украсил. Затем река протекает через круглую впадину, в центре которой она изгибается, а затем оставляет налево город с его многочисленными дворцами, чтобы смешать свои воды с водами своей сестры Верры. Кругом горизонт ограничен кольцом гор, покрытых лесами.


На западе взор привлекают крутые склоны Хабихтсвальда, над которыми возвышается великолепный замок Вильгельмсхеэ, беспечная имитация Версаля. Именно в этой древней королевской резиденции обосновался генерал фон Хельхайм со своим генеральным штабом, чтобы руководить сосредоточением армии центра и передавать приказы своим лейтенантам, которые командовали в Майнце и Ганновере.


На его глазах в огромном лагере, окружавшем город, было собрано четыреста тысяч солдат, которым предстояло участвовать в порабощении Каноненштадта. Каждую минуту поезда, прибывающие из самых отдаленных провинций империи, выбрасывали батальоны, эскадроны и пушки, которые, в свою очередь, спешно выгружались и растягивались по дорогам. Но беспорядок был лишь кажущимся, а неразбериха временной. Вскоре порядок был восстановлен, и бесстрастные офицеры генерального штаба быстро направили движущиеся массы к их местам дислокации, которые, бросив взгляд на свои карты, покрытые штрихами разноцветных карандашей, указали лидерам маршруты следования и места назначения.


24 сентября непрерывное движение локомотивов значительно замедлилось. Все компоненты сложной машины, известной как армия, были объединены, и ансамбль был готов эффективно функционировать. Генерал был доволен; все его стратегические предвидения подтвердились; не было потеряно ни минуты, и новости с других сборных пунктов сообщали, что и там были строго соблюдены все правила материально-технического обеспечения.


На следующее утро, в четыре часа, от Мандена до Цверена в этом скоплении живых существ распространился общий слух. Все они волновались одновременно, настойчиво, сталкиваясь друг с другом, как муравьи, потревоженные в своей работе безжалостной рукой, выравнивающей их жилище. Зазвучали горны и трубы, и на их резкие ноты, повторяемые эхом Хабихтсвальда, откликнулись крики и радостные песни солдат, а также ржание лошадей и лай собак, неприятно потревоженных во сне этим необычным диссонансом аккордов.


Местные жители, охваченные энтузиазмом, сопроводили своих временных гостей на сборный пункт, и не одна светловолосая горничная из мешковины, умело спрятанная за белыми занавесками, все еще влажными глазами провожала победителя своих зачарованных грез, который задумчиво удалился и, затерявшись в шумной толпе, попытался найти дорогу, но нашел лишь восхитительное воспоминание о любовной ночи. Население, всегда жаждавшее великих военных зрелищ, было на ногах; армия собиралась уходить.


Это было одно из тех утр, которые конец сентября иногда преподносит с сюрпризом, когда теплая атмосфера уже не накаляется летним жаром, но еще не подверглась нападкам пронизывающего северного ветра. Легкий ветерок мягко шевелил листву, ветви дрожали от этой ласки, и с их кончиков срывались мелкие капельки, капая на лесной мох. Солнце все еще прятало свой огненный шар за горизонтом; свет был бледным и розоватым, словно просачивался сквозь огромные витражные окна собора; за молочной прозрачностью дымчатой дымки угадывалось лазурное небо; холмы терялись в тумане, и контуры предметов нерешительно плавали в этой дымке. Разбуженные птицы щебетали, порхая в кустах; полевые цветы, закрытые с заката до рассвета, раскрывали свои венчики и источали тонкий аромат, которым был напоен воздух. День обещал быть восхитительным!


Туман медленно рассеивался. Внезапно первые лучи солнечного света начали золотить вершины холмов; хохлатые ветви высоких деревьев выделялись более отчетливо. Солнце взошло тогда над ворсистым шлейфом и дразнило от восхищения гармонией свежайших тонов в сочетании с самыми теплыми оттенками осени. Замок Вильгельмсхеэ и еще дальше, на вершине горы, Замок Гиганта с его колоссальной бронзовой статуей Геркулеса были едва различимы, все еще утопая в белых облаках, поднимавшихся над долиной.


Авангарды уже отходили, следуя параллельными маршрутами. Во всех направлениях сновали оживленные курьеры, связывая великий генеральный штаб с командирами колонн. Фон Хельхайм, верхом на лошади во главе группы штабных офицеров, лично наблюдал за отъездом, и его физиономия отражала внутреннюю радость, которую он испытал, увидев этих длинных змей мрачного цвета, извивающихся по склонам холмов и ныряющих головами в леса, венчающие западные гребни. Он похвалил своего старого товарища по оружию, фельд-маршала фон Вахельдштейна, который, поставленный во главе одиннадцатого корпуса, представил ему свои войска. Они оба поклонились, приветствуя прохождение штандартов, увешанных орденами, которые отправлялись завоевывать фабрику и сокровища.


За этими двумя старыми реликвиями, до сих пор почитаемыми пулями, привлекал внимание внушительный эскорт колоссов в ярких мундирах; это были белые гусары, которым было поручено формировать почетный караул, и их молодость, их буйная сила, их гигантский рост и великолепные костюмы еще ярче подчеркивали мужественную старость и благородную простоту великих сановников Империи. Они были там с револьверами в руках, бесстрастные зрители сражения, которому не хватало только труб Иисуса Навина, чтобы разрушить грозную ограду, защищавшую вход в землю обетованную. Они, казалось, не замечали восхищения, которое вызывали в высшей степени у молодежи, детей и их нянек, а также бездельников всех возрастов, которые бежали за ними к воротам Касселя. Они были красивы и знали это, но дисциплина ослепила их гордыню.


Поднимается облако пыли; земля дрожит.


Что это за шум? Батареи конной артиллерии проезжают рысью, окутанные плотным вихрем. Затем прибывают тяжелые машины одиннадцатой бригады; сквозь поднимаемые ими волны пыли движутся черные существа. Это канониры, преданно следующие за своими орудиями. Серо-черные брюки и темно-синие туники, украшенные красным кантом, шапочки из вареной кожи, увенчанные шаром из желтого металла, — таково мрачное снаряжение, которым их снабдило мудрое правительство, выступавшее против помпезности. Излишне говорить, что под этой суровой внешностью бьются вечно жизнерадостные, вечно преданные сердца. Поступь артиллеристов тяжелая, но их голоса легки, когда речь заходит о том, чтобы исполнить их любимую песню.:


Wie ziehen wir so frölich


Mit Sang und Klang hinaus!


Beschirmet ist ja immer


Des Artilleristen Haus.


Es schreckt uns nicht


Des Feides Übermacht,


Wir führen ja den Donner


Der heissen Schlacht.19


Обратите также внимание, с каким воодушевлением они все это повторяют!


За этим рефреном следует более серьезная нота; это поступь бесчисленных пехотинцев, которые с винтовками за плечами и трубками во рту меланхолично подсчитывают мили маршрута, так медленно растягивающегося. То тут, то там солдаты, раздавленные тяжестью своей ноши, утомленные маршем или раненые, останавливаются на краю дороги; иногда также офицер делает выговор отстающим или призывает их собраться с духом и, показывая пример, ускоряет шаг, чтобы заставить их вернуться в строй. Затем упомянутые несчастные, по крайней мере, чтобы утолить жажду, подносят к губам бутылки с водой, которые они предусмотрительно наполнили при отъезде: источники слишком быстро иссякают; они быстро истощают свое содержимое.


Вот батальоны, которые прибывают из Гиссена, Готы, Хильдбургхаузена и даже из Веймара, чтобы присоединиться к одиннадцатому корпусу; затем баварцы, полки императора Фредерика Прусского, короля Саксенского и принца Леопольда, извлеченные из своего волшебного гарнизона в Нюрнберге или музыкальных торжеств Байройта. За ними гонятся другие! Они должны ускорить свой шаг в сторону Запада; Восток непрерывно извергает. По флангам колонн гордо гарцуют офицеры генерального штаба на лошадях, всегда в движении, всегда рады показать свою важность как руководителей различных подразделений в резких упреках по поводу продвижения или замедления и расстановки своих войск.


Что касается кавалеристов, распределенных вдоль этих бесконечных очередей, гордящихся своей блестящей униформой и неоспоримым превосходством, они едва ли бросают жалостливый или презрительный взгляд на несчастных, обреченных нести себя самостоятельно. Нет другого успеха, кроме как для этих грациозных наездников и обладателей сабель; они появляются, и люди, трепещущие при виде них, приветствуют их льстивым шепотом, за что они платят улыбками.


Синие и желтые гусары, эскадроны третьего и одиннадцатого улан, являются героями последней войны. Именно они в битве при Хохшпайере так решительно атаковали вражеские батареи, заработав ударами сабель и копий репутацию храбрецов, которыми полки по праву гордятся. Четверть века они спокойно почивали на лаврах, наживаясь на подвигах старших — так говорят злые языки; другие утверждают, что они не выродились; правда в том, что у них еще нет привычки к грабежу, но они стремятся приобрести ее.


Наконец, в тыл идут резервы в сопровождении нескольких батальонов, автоколонны с продовольствием, боеприпасами, багажом, машины скорой помощи: транспортные средства любой формы и характера, любого веса и всех размеров, предназначенные для удовлетворения многочисленных потребностей общества на марше.


Через десять часов после ухода авангарда, когда последний давным-давно прибыл бы в конце своего первого этапа, конвои еще не тронулись бы в путь. Все это происходило, текло и перекатывалось, с размеренной медлительностью, создающей впечатление бесконечной цепи. Почти ожидалось увидеть, как первые группы появляются снова вслед за последними, чтобы непрерывно возобновлять круговой переход, точно так же, как искусные актеры прячутся за декорациями феноменального театра, чтобы снова предстать перед глазами введенных в заблуждение зрителей. И это было еще не все; на равнине вырисовывались силуэты длинных рядов неподвижных и распряженных повозок; их лошади, привязанные к длинным параллельным веревкам, били копытами, раздраженные тем, что оставались без дела рядом с остальными. Но они не должны были отправляться до следующего дня или даже позже; это были резервные запасы провизии, чрезмерная близость которых обременяла бы армию и ставила под угрозу свободу ее передвижений.


В течение двух часов командующий генерал изучал это досье. При виде этого людского потока, укрощенного суровой дисциплиной, он наслаждался восхитительными эмоциями, которые испытывает любой человек, достигший вершины величия и обладающий абсолютной властью над своими собратьями, который может распоряжаться их судьбой по своей прихоти и решить их спасение или гибель одним жестом. Тяжелая ответственность давила на него в течение нескольких дней; вместо того, чтобы быть подавленным ею, сегодня утром он, казалось, был менее обременен заботами. Легче и свободнее, чем обычно, — редкая вещь для военного, он пришел к убеждению, что все было идеально.


Сама по себе война не могла быть серьезной; самая сложная из операций заключалась в объединении за короткий промежуток времени стольких разрозненных элементов. Эта задача была выполнена, и маршевые порядки были ускорены вплоть до взятия Каноненштадта, оставалось только позволить хорошо спроектированному механизму двигаться в том направлении, которое было ему так умело придано. Итак, прежде чем последовать за армией, он хотел доказать свое удовлетворение, поблагодарив своих помощников за разведку и усердие, которые они проявили. По возвращении в Вильгельмсхеэ генеральный штаб застал генерала за великолепным обедом — для того, сказал он, улыбаясь, чтобы компенсировать им лишения, которые им предстояло вынести.


Каким бы грозным фон Хельхайм ни был на поле боя, за столом обнаруживалось, что он веселый собеседник. Сойдя со своего пьедестала среди обильных выпивох, он подобрался к самым бесстрашным, и в век, когда физическая сила теряет свой блеск, когда человек вскоре становится не более чем развалиной среди руин, которые он нагромождает вокруг себя, его товарищам было приятно считать его соперником Бассомпьера.20 Благодаря ему вина Франции и рейнские вина золочеными волнами лились в хрустальные кубки, и под их щедрым влиянием во время трапезы никогда не переставало царить самое сердечное веселье. Весь клан молодых офицеров, затянутых в свои элегантные мундиры, словно в корсеты, шумно проявлял себя в воинственных вспышках, во время которых они громко сожалели о том, что им не пришлось иметь дело с более серьезным врагом, что дало бы войскам возможность проявить свою доблесть, а также больше шансов на продвижение.


К счастью, это была всего лишь отложенная игра, и после оккупации Каноненштадта можно было воспользоваться всеобщей мобилизацией армии и огромными ресурсами, которыми они затем могли бы воспользоваться для вторжения во всю Европу. Легкомысленные умы, напичканные иллюзиями, пылкие в погоне за неуловимым призраком крови, слишком невежественные в превратностях судьбы, чтобы останавливаться на положительных преимуществах, когда появляются неожиданные — вот лейтенанты!


Высшие офицеры, генералы и старые полковники с энергичными, но усталыми лицами пили, не разгорячаясь. Коллекции, украшавшие их сундуки, освобождали их от необходимости демонстрировать свою любовь к славе таким экспансивным образом. Они довольствовались тем, что благожелательно улыбались речам своих молодых соперников. В глубине души они считали их очень наивными и мечтали о неисчислимых миллионах, которые приписывались Инженеру, по сравнению с которыми выкупы, которые когда-то требовали от побежденных врагов, были смехотворными суммами. Эти богатства должны были позволить их милостивому государю назначить им хорошие пенсии или наделить великолепными поместьями в качестве национальной компенсации. Наконец-то пришло время отдыха на смену усталости, и жизнь, полная испытаний и жертв, полностью заслуживала того, чтобы быть увенчанной таким образом. В данный момент они мысленно подсчитывали цифру, до которой может возрасти их удовлетворение.


Все они, молодые и старые, те, у кого были признанные желания, и те, у кого были тайные амбиции, с неописуемым энтузиазмом приветствовали тост за императора, предложенный его представителем фельд-маршалом. В его честь были опорожнены три кубка, и сразу после этого генерал дал сигнал к отправлению.


Лошади ожидали своих всадников, некоторые из которых, отягощенные возрастом или чрезмерно обильными возлияниями, были почтительно подсажены в седла солдатами, привыкшими к такой службе.


Как человек, знавший, что физическая усталость вредит ясности ментальных представлений, фон Хельхайм отправился в путь на автомобиле в сопровождении офицера, пользовавшегося его доверием. Через несколько часов он был в Гуденберге, в центре армии, где различные корпуса, стоявшие лагерем на небольшом расстоянии друг от друга, были распределены по линии, перпендикулярной течению Эдера. Эта река имела общее направление, по которому нужно было следовать в первые дни. Затем, покинув долину, они пересекут Вестервальд и достигнут Зигена, где разделятся направо в сторону Зоста и налево в сторону Кельна, чтобы установить линию обложения.


Этот день был тяжелым для войск. Солдаты, информированные люди, знающие, что так будет каждый день и что опасности, которым предстоит подвергнуться, незначительны, провели ночь в абсолютной тишине, мечтая о чудесах Каноненштадта, которые уже некоторое время были темой всех разговоров. Те, кто принадлежал к корпусу, выросшему в окрестностях вражеской провинции, в частности, добились большого успеха среди своих товарищей из отдаленных регионов, рассказывая легенды, которые возникли в их регионе вокруг единственного государства, которое так тщательно следило за своей изоляцией. Эти меры предосторожности, очевидно, имели целью защитить сокровища, которыми владели жители, и никто не сомневался, что экспедиция сделает его богатым.


На передовых позициях, где служба строго обеспечивалась дисциплиной и соблюдением правил, часовые рассредоточились по сторожевым постам, чувствуя себя в полной безопасности, несколько пренебрегая наблюдением за окрестностями, чтобы помечтать о приятных сюрпризах, которые их ожидали.


XIV


Двадцать пятого числа, в десять часов вечера, армии Лихтмана выступили из Каноненштадта. Армия левого берега, закрыв герметичные иллюминаторы, которые позволяли воздуху проникать в кабины водителей, погрузилась в Рейн, из которого вынырнула, чтобы ступить на территорию противника, спустя сорок семь секунд. Затем она единой колонной направилась в сторону Майнца. Две другие двинулись на своих противников в том же порядке.


Ночь была ясной, но темной; на небе сияли только звезды, и молодая луна не отражала свои лучи на отполированных деталях пулеметов, чья внушительная масса еще чернее выделялась в темноте. Их ноги, оживленные быстрым движением, были едва различимы, а хорошо смазанные суставы не скрипели слышно. Тишину нарушал только ритмичный перестук их ног по твердому грунту дороги.


В зоне пустыни они поначалу сталкивались лишь с редкими злоумышленниками, которые на досуге грабили дома. Потревоженные своими занятиями, напуганные шумом конвоя, они бежали при его приближении, не оглядываясь. Вскоре они вступили в населенный регион и были вынуждены пересекать многочисленные деревни, расположенные вдоль дороги, большие города, а иногда и поселки, в которых шум приобретал более отталкивающую интенсивность.


Жители, вздрогнув, с любопытством подошли к окнам, чтобы узнать причину ночного шума; испуганные, они отпрянули, думая, что все еще спят, не в силах понять, как дорога, внезапно превратившаяся в железнодорожное полотно, могла пропускать фантастический поезд, который они видели мельком. Но шум постепенно утихал и затих вдали. Видение исчезло, и не осталось ничего, кроме изумления от того, что ты стал жертвой иллюзии, и смутного беспокойства, которое испытываешь после необъяснимого события. Эти бедняги, внезапно поднятые из своих постелей странным явлением, тщетно пытались восстановить сон и с тоской ждали первого света дня, который, возможно, вернул бы спокойствие их одержимым химерами умам.


На следующий день одновременно произошли три сражения: одно в Хамельне на Везере, второе во Фрицларе на Эдере и третье в Кройцнахе, недалеко от Майнца. В этих трех точках начался смертоносный град из пулеметов без каких-либо указаний на опасность, которые были поданы армиям на марше.


Поскольку они не верили, что произойдет какой-либо контакт с противником, кавалерия, которая вела разведку колонн, продвинулась не очень далеко вперед по фронту и не смогла обнаружить противника. Только в Кройцнахе одна эскадрилья, выдвинутая вперед, внезапно оказалась лицом к лицу с причудливым конвоем. Почувствовав опасность, он немедленно развернулся полным ходом в направлении авангарда — но было слишком поздно; пулеметы, не останавливаясь, чтобы уничтожить маленький отряд, ускорили свой темп и в считанные секунды значительно продвинулись вперед. Вскоре незадачливые разведчики услышали зловещие толчки, возвестившие о начале боя.


Застигнутые врасплох этой внезапной атакой, целые полки пали как один человек, сбитые с ног вихрем железа, который не щадил никого, круша черепа, пробивая грудную клетку и кромсая конечности, прежде чем несчастные изувеченные люди смогли понять, какой ужасный враг приносит их таким образом в жертву своему ужасному гневу. Трупы покрывали землю толстым и непрерывным слоем.


Однако не все эти тела лежали неподвижно, цепляясь с энергией отчаяния за последний шанс на спасение. Некоторые извивались в пыли и грязи и, хотя были измотаны, пытались соорудить себе вал из тел своих товарищей, чтобы укрыться от снарядов, которые все еще сыпались дождем. Предосторожность, увы, часто бесполезная!


Звон оружия, грохот сорвавшихся с места экипажей, ржание испуганных лошадей и свист картечи были лишь частью устрашающего концерта на полях сражений: аккомпанемент похоронной панихиды, ужасной песни, которую невозможно забыть, однажды услышав. На сдавленные мольбы, крики боли раненых, вздохи умирающих были встречены богохульством и проклятиями всех тех, для кого долг - пустое слово и кто в тот решающий момент искупал ошибку жизни, слишком эгоистичной, чтобы завершить ее с величием. К этому душераздирающему выражению безмерного горя примешалось несколько голосов, смирившихся с жертвой.


Было видно, как армии сражались с противником, в десять раз превосходящим их числом, боролись со стихийными бедствиями, преодолевали холод, голод и болезни, уступали после изнурительных боев стольким испытаниям и изнурительной усталости и все еще сохраняли до момента смерти благородный облик. Надежда рано или поздно принести победу под свои знамена или спасти свое имущество, а также искренняя убежденность в том, что они полезны отечеству и защищают правое дело, поддерживают их в невзгодах. Имперским войскам предстояла совсем иная борьба; количество, мужество и даже оружие были лишены эффекта — поэтому повсюду разразилось отчаяние, и умирающие жертвы испустили последний крик об измене.


Нет, измена не была причиной катастрофы. План кампании был великолепно продуман, детали тщательно проработаны; офицеры и солдаты выполняли приказы. Все они были на своих постах.


Истинным виновником катастрофы не был ни фон Хельхайм, ни кто-либо из военачальников; это был дипломат, чья политика, благодаря своей ненасытной жадности, разожгла ту кровавую ссору. Потерпев одно катастрофическое поражение, он хотел стереть память о нем и подготовил другое, еще более непоправимое. Он попал в ловушку своих собственных планов и втянул всю нацию в такую бойню, какой она никогда не видела за все века,


Что, однако, делала кавалерия? Почему они не предупредили генералов об опасности, которая им угрожала? Они имели полное право задать этот вопрос.


Враг взял на себя ответственность за ответ. Те, кто еще дышал, в последнем взгляде, затуманенном смертью, увидели, как они прошли, подобно вспышке молнии. Сквозь густой дым они увидели монстров с почерневшими боками, шагающих сквозь массу трупов, яростно прорубая в ней проход, разбрасывая направо и налево тысячи рук и ног, отделенных от туловищ. Перед ними летели огненные брызги, и они изрыгали картечь. На их пути красный дождь пропитал пыль; ручьи крови текли по канавам вдоль дороги, заполняя их до краев, и эти волны несли человеческие останки.


За семь минут, недалеко от Майнца и Фрицлара, машины смели все войска, которые они обнаружили перед собой. Битва при Хамельне была более продолжительной, потому что вражеская армия была вынуждена ограничить свой фронт, чтобы пройти через ущелье в горных хребтах, простиравшихся к югу от Ганновера. Они сформировали всего три колонны, и первые включенные пулеметы замедлили свой марш из-за транспортных средств и трупов, скопившихся в определенных узких проходах. У них закончились боеприпасы, и огонь был прекращен до прибытия пополнения, оставленного в тылу. Там бойня длилась двадцать три минуты, что позволило сбежать значительному количеству врагов. Более того, на трех полях сражений, в силу простительного чувства гуманности, солдаты Каноненштадта остановились, когда самые задние полки, обезумев от ужаса при виде падения своих предшественников, рассеялись во всех направлениях, неспособные оказать ни малейшего сопротивления своему неуловимому противнику.


Несмотря на это, согласно официальным документам, общие потери трех армий составили 727 325 убитых и 151 753 раненых. На стороне победителей только одна машина, загроможденная телами и остановленная массой опрокинутых пушек, получила некоторые повреждения внутренних органов. При проверке было обнаружено, что он вышел из строя. Чтобы у противника не было возможности изучить его и разобраться в причинах своего выхода из строя, механизм был демонтирован на месте, а его части, загруженные на другие электромоторы, были разбросаны по всем водотокам, которые встречались поблизости.


Пока шли три сражения, в которых с молниеносной быстротой было унесено так много человеческих жизней, другая драма, не менее трогательная, разворачивалась у слияния Рейна и Мозеля. Кобленц, одна из самых важных крепостей Империи, рухнула в результате ужасного землетрясения.


Внезапно холмы на правом берегу реки, от Нидерберга до Хорхайма, покрытые грозными укреплениями, казалось, задрожали на своих разрушенных основаниях. Напрасно бункеры Эренбрайтштайна, выдолбленные в скале, не поддавались самой мощной артиллерии; напрасно твердыни, которыми плато Пфаффендорф прикрывало русло Рейна и закрывало судоходство по нему любому флоту, пытающемуся спуститься по реке: эти оборонительные сооружения, возведенные огромной ценой для противодействия предприятиям внешнего врага, уступили непреодолимым усилиям сверхчеловеческой силы, готовые рухнуть и быть поглощенными водами, вздымавшимися жидкими горами.


На противоположном берегу, у великого форта Александр, который наблюдает за городом с высоты горного массива Шартрез, внезапно закружилась голова. В старом городе древний собор Святого Кастора задрожал и, казалось, лишь с трудом держался на своем фундаменте. После нескольких секунд колебания, когда не было слышно никаких других звуков, кроме глухого грохота, холмы, здания и стены превратились в огромную груду обломков.


Дрожащая земля, изрытая длинными трещинами и изрытая зияющими дырами, испускала густые облака черной пыли и потоки белого дыма. Они заслонили небо, и средь бела дня тьма мгновенно накрыла эту сцену запустения. Дома и стены, с шумом рушась, раздавили несчастных, которых они приютили, когда они падали. Внезапный взрыв разнес камни, кирпичи, валуны и обитателей города в беспорядке.


Рейн и Мозель, внезапно остановившиеся в своем течении, вздымались гордыми волнами, которые, внезапно высвободившись, покрывали все, с чем сталкивались, яростно разбиваясь о мыс, на оконечности которого когда-то существовал Кобленц, и сметая его с лица земли.


Менее чем за минуту облик страны стал неузнаваемым; вместо этих правильных памятников, этих гигантских бункеров, этой жизнерадостной сельской местности, чьи посевы расцвели под руками человека и по его воле, можно было увидеть причудливые нагромождения грубо разрозненных элементов и с удивлением обнаружить, что они соприкасаются друг с другом: ужасающий хаос тяжелых камней, разрушенных зданий и фрагментированных крепостных валов, нагроможденных друг на друга. Можно было бы подумать, что это фрагменты огромной игры в пасьянс, разыгранной в беспорядке капризными Титанами, под которыми лежали, не обнаруженные, трупы пятидесяти тысяч человеческих существ, охваченных катастрофой.


Рейн на мгновение приостановил свое течение, выйдя из берегов и взобравшись на холмы, которые сужали его долину выше по течению. Однако вскоре река возобновила свое первоначальное направление, кое-где отклоняясь от него из-за курганов мусора, которые ее вздувшиеся воды яростно подрывали, чтобы сровнять с землей препятствия, препятствующие их продвижению.


Наконец, Мозель, устье которого было перекрыто, теперь покрыл широким водным пространством всю равнину, простирающуюся ниже слияния рек, вплоть до холма Вайсентурм, где стоит обелиск, воздвигнутый в память о Гоше его солдатами.21


Именно для этого переворота большая часть произведенного динамита некоторое время назад служила в Каноненштадте. Разрушив таким образом одно из крупнейших укрепленных мест в Европе, Инженер хотел поразить воображение своих врагов еще больше, если это было возможно, чем простым уничтожением их армий. Как только война стала неизбежной, остановив работы по добыче полезных ископаемых в долине реки Зиг, он послал своих кротов не на поиски новых металлоносных участков, а на строительство туннелей под Кобленцем и Майнцем.


Расстояние, которое нужно было преодолеть, чтобы добраться до первой из этих крепостей, составляло всего пятнадцать километров, и сразу под обреченным городом можно было проложить обширную сеть трубопроводов, заканчивающихся шахтами, которые тянулись вверх, к поверхности. Эти шахты открывали доступ к огромным взрывным отверстиям, и в эти очаги обрушения было заложено более двухсот тысяч килограммов взрывчатого вещества. Кроме того, интенсивная зубрежка обещала эффективную силу, которую масса динамита, какой бы огромной она ни казалась, в противном случае была бы бессильна произвести. Распределение зарядов было рассчитано таким образом, чтобы изменить рельеф города и окрестностей, не спровоцировав сильных взрывов, которые завалили бы реку падающими обломками и временно лишили Каноненштадт его движущей силы.


В направлении Майнца раскопки не были завершены. Что касается Кельна, до которого можно было быстро добраться, Лихтманн воздержался от его разрушения из-за ресурсов, которые были накоплены там для блокадирующей армии и которые послужат ему для первоначального пополнения запасов после победы.


XV


Вечером после трех сражений Инженер сосредоточил две свои восточные армии посреди равнины недалеко от Мюнстера, чтобы посовещаться с генералами.


Следует признать, что он был несколько озадачен и более чем когда-либо осознавал слабые стороны своей военной организации. Он не мог, подобно Наполеону, воспользоваться победой, чтобы двинуться на столицу противника и диктовать там мир. Всесильный на открытой местности, он был бы неосторожен проникать в перевозбужденный большой город и выходить за пределы машин, чтобы вести переговоры. Еще меньше он мог послать одного офицера назначить место, где будут проходить переговоры, поскольку опасался, что разъяренное население разрушит предоставленный самому себе аппарат и не будет уважать посланника.


Еще одна важная причина, которую следует добавить к предыдущим, мешающим ему избрать этот курс, заключалась в том, что он хотел как можно дольше сохранять неведение относительно внешнего расположения своих машин, которые, должно быть, казались сказочными монстрами тем, кто мельком видел их во время конфликта и сумел сбежать.


Предвидя все эти трудности, он распорядился продолжить туннель Гарц в направлении Берлина и предпочел бы действовать в этом городе, а не в Кобленце, но протяженность ответвления, которое предстояло прорыть, составляла не менее тридцати миль; время не позволило ему завершить его, и конечная точка все еще находилась более чем в ста километрах от берегов Шпрее. Управляя машинами очень агрессивно, потребовалось бы еще два месяца, чтобы достичь цели.


Поэтому он решил вернуться в Каноненштадт и ждать там предложений германского кабинета министров. Он удовлетворился телеграммой из офиса небольшого населенного пункта на границе пустынной зоны с просьбой разрешить “из чистой доброты” приостановку вооружений и сказал, что он полностью готов, несмотря на победу, принять полномочного представителя для подписания мирного договора.


Через пятьдесят часов после их ухода пулеметы вернулись через забор. Отсутствие армии запада длилось всего один день. Ни один из заводов не приостановил их производство.


Весть о катастрофе достигла императорского двора вечером боя; немедленно обнародованная, она была объявлена в середине театрального представления, и перед таким бедствием вся публика встала, занавес был опущен, и толпа молча разошлась. Вскоре беглецы прибыли в город, и их рассказы добавили деталей к событию, которое потрясло все умы. Из ста семнадцати генералов выжили только одиннадцать, и семеро из этих одиннадцати уже сошли с ума. Двух министров, включая того, кто давал советы о роковой войне, постигла та же участь. Глубоко уязвленный в своем тщеславии, герр фон Минскопф не смог противостоять черной измене судьбы, неожиданному удару, который разрушил его самые дорогие надежды.


Странная судьба! Человек, чьи ненасытные желания нарушали мир в Европе, который в одиночку распутывал все заговоры, раскрывал все секреты и срывал все замыслы своих противников в течение тридцати лет, сегодня утративший не только все величие, но даже человеческое достоинство, ставший объектом ненависти и общественного гнева, должен был несчастно закончить жизнь в сумасшедшем доме — жизнь, достойную гораздо более прекрасного конца!


Командующий генерал, который, как мы видели, следовал за своими войсками на день позади, прибыл на поле боя только для того, чтобы полюбоваться печальным зрелищем своей армии, распростертой на земле. Онемев от ужаса, он не смог восстановить дар речи и мог только передавать свои впечатления с помощью жестов и полных страха взглядов.


Люди ожидали увидеть лавину железа, которую с ужасом описывали те, кого она пощадила, обрушивающуюся на столицу в любой момент. Население верило, что ее конец близок. Было еще хуже, когда из Нойвида пришли новости о катастрофе в Кобленце. Жители, находясь на пике ужаса, задавались вопросом, не разверзнется ли земля у них под ногами. Многие не осмеливались даже вернуться в свои дома; многие из них покинули город, и в официальных кругах возник вопрос о том, не следует ли перенести резиденцию правительства в другое место. К счастью, пришла телеграмма Лихтмана, которая успокоила умы, и было решено положиться на его великодушие.


Однако возникли другие осложнения.


Результаты сорокавосьмичасовой кампании были точно известны в Европе только три дня спустя и только из немецких газет. Большое количество репортеров получили разрешение следить за армиями, но они разделили неудачи и конец части аккредитованных военных миссий, сопровождавших генералов. Выжившим нужно было собраться с духом, прежде чем быть в состоянии отправлять депеши.


Когда ситуация окончательно прояснилась, соседние державы поспешили воспользоваться этим. Все они возвысили свои голоса в пользу Лихтмана; это, безусловно, было все, что они сделали для него, поскольку они предоставили его его собственным ресурсам и спокойно наблюдали за непропорциональной дуэлью, но поскольку Пруссия, призвав все свои контингенты под знамена, вынудила их самостоятельно завершить подготовку к войне, они потребовали в качестве компенсации некоторого увеличения территории или возвращения ранее отнятых у них провинций. Они протестовали, это правда, против своей любви к миру, но они желали его на своих условиях, с требованиями, которые только делали войну более вероятной - ибо как могли быть удовлетворены все эти желания, которые сходились только в одном: разделить добычу самых слабых.


Договоры 1896 года пришлось пересмотреть; баланс сил между народами больше не был прежним, поскольку успехи, достигнутые Лихтманом, так сказать, уничтожили армию, которая больше всего влияла на судьбы континента, и равновесие было нарушено. Но если бы всеобщий мир был достигнут ценой разумной перекройки карты Европы, это было бы далеко от необоснованного навязывания чрезмерных и унизительных условий нации первого ранга, от которых ей, очевидно, не терпелось бы сбежать. Поведение, которое было принято в отношении Пруссии, могло, следовательно, привести либо к долгосрочному соглашению, если переговоры были достаточно умеренными, чтобы спасти честь и уязвимые места Пруссии, либо к отчаянной, постоянно возобновляющейся войне.


Тем временем, как будто будущее не было достаточно мрачным, все позволили увлечь себя прихоти своих страстей, и после того, как они много раз высказывали горькие упреки по поводу ужасной политики великого человека, который только что исчез с мировой арены, нацелились на ту же цель и опьянели надеждой навязать свое превосходство Западу.


Россия потребовала провинцию Познань, которая, как славянский регион, отторгнутый от Польши, принадлежала ей одной.


Австрия отказалась больше компрометировать себя таким слабым союзником и даже, казалось, была настроена выступить против нее. Силезия сильно соблазняла ее, и Россия была готова позволить ей взять ее при одном условии: уступке нескольких славянских территорий в пределах Трансильвании. Наследник Габсбургов уже видел себя восстанавливающим в своих интересах Священную Германскую империю, и, чтобы достичь своих целей, не только поддержал взгляды своего гигантского соседа, но и обратился ко дворам Баварии и Саксонии, тайно пообещав им сотрудничество, если они захотят восстановить свою независимость.


Франция потребовала Рейн в качестве границы и пообещала в ходе переговоров предложить союз с Инженером, который стал бы ее соседом.


Среди этих великих наций, готовых поддержать свои гипотетические права с оружием в руках, только Дания, все еще верная своим союзникам, не повысила голос, требуя вернуть свои герцогства. Италия решила, если разграбление будет завершено, потребовать часть Тироля в качестве платы за свое молчание.


На российской и французской границах войска уже были мобилизованы и собраны в компактные массы. Что можно было сделать, чтобы противостоять таким претензиям и избежать такой острой опасности? Единственным возможным выходом было обратиться за помощью к Каноненштадту. Туда был направлен лучший дипломат с миссией принять все условия и подписать союзный договор любой ценой.


Лихтманн принял немецкого эмиссара в павильоне внешнего железнодорожного вокзала, где у него была привычка оказывать самое широкое гостеприимство своим клиентам и где ранее состоялись беседы с первым послом, которому было поручено диктовать ему закон. После того, как он выслушал жалобы посланника и представил себе масштабы, которые грозит принять война, выражение его лица омрачилось, к большой тревоге его собеседника.


“За свою карьеру, ” сказал он после нескольких минут молчания, “ я столкнулся со многими ошибками и злоупотреблениями; я видел, как деспотизм приносил в жертву своим собственным интересам величие страны, над которой он простер свой железный скипетр; я видел, как торжествующая свобода вырождалась в чрезмерную вседозволенность и вызывала несчастья среди народов, столь же масштабные, как те, что были вызваны тиранией. Я видел князей и народы, не отступавших ни перед каким преступлением ради удовлетворения своей ненависти; Я видел ужасные и, прежде всего, незаконные войны, договоры, основанные на грубой силе и, только благодаря этому, лишенные стабильности или продолжительности; и после шестидесяти лет жизни, проведенных в наблюдении за этими мерзостями, мне выпало найти сегодня человеческий род более порочным, более неисправимым, чем я себе представлял ”.


Произнося эти последние слова, он расхаживал взад-вперед, его глаза горели, казалось, он искал решение, которое ускользало от него. Затем, повернувшись к явно огорченному дипломату, он сказал: “Вчера вы надеялись воспользоваться моей слабостью; я победил и сокрушил вас. Теперь идут другие, которые хотят воспользоваться вашим крахом. Урок, который я преподал вам, не вызвал у них благотворных размышлений? Что ж, подождите и увидите.


“Вступайте в дискуссии со своими врагами; я знаю по опыту, что ваше правительство великолепно ведет переговоры. Тогда веди с ними переговоры; если необходимо, дай им почувствовать полное удовлетворение, потяни время и через месяц приходи ко мне снова.


“Я только требую, чтобы завтра вы восстановили средства связи, разрушенные в зоне пустыни, и чтобы наши отношения снова стали такими, какими они были до недавних событий. Заброшенный регион будет заселен заново, за исключением полосы шириной в две мили вдоль границы Каноненштадта.”


Этот ответ не был рассчитан на то, чтобы успокоить делегата, который надеялся вернуться в Берлин с более позитивными заверениями. По правде говоря, требования Инженера были тривиальными, но этот отказ вмешиваться, по крайней мере временно, в европейские дела был очень тревожным. Мог ли он желать, чтобы его враги снова были сокрушены, или, движимый личным интересом, мог ли он хотеть войны, которая обеспечила бы ему новые заказы на пушки? Однако, несомненно, было бы риском навлечь на себя его гнев, если бы не следовать его совету в точности. Кроме того, это был хороший и единственно осуществимый курс в таких сложных обстоятельствах.


В результате иностранным державам, Франции и их союзникам, было обещано быстрое и полностью мирное решение. Но прежде чем устанавливать границы провинций, которые должны были быть уступлены, необходимо было зрело взвесить права каждого на владение землями в судебном порядке и, прежде всего, урегулировать форму переговоров, которые должны были вот-вот начаться. Поэтому немецкие дипломаты намекнули, что было бы неплохо заранее оговорить несколько важных моментов. Должны ли они говорить с каждой державой отдельно, или международному конгрессу следует поручить обсудить условия всеобщего мира? На какой территории должны встретиться полномочные представители?


Таким образом, время было потрачено впустую — или, скорее, выиграно — на шаги, предпринятые в отношении этих различных альтернатив. Только через две недели было достигнуто соглашение, и было решено, что конгресс состоится в Сэндвиче, небольшом городке в графстве Кент в Англии, где представителям держав не придется опасаться какого-либо стихийного бедствия, влияющего на дебаты. Предварительные конференции заложили основы, на которых будут вестись переговоры.


Лихтман вернулся в Каноненштадт несколько взволнованный после расставания с послом.


Он в одиночестве расхаживал взад-вперед по залу совета. Металлический пол резонировал у него под ногами; он не обращал на это внимания.


Он размышлял.


Телефонные разговоры повторяли на расстоянии звуки президентских расхаживаний между четырьмя стенами, полными ушей. Невыносимое жужжание мух, обильное в это время года, непочтительно смешивалось с монотонным ритмом их прихода и ухода. Солнце бросило несколько косых лучей в резиденцию правительства, словно любопытные взгляды, чтобы усложнить обстановку, и не без причины, ибо солнце освещало мир, а Лихтманн был его пророком, и этот пророк размышлял, прежде чем послать миру последнее предупреждение и преподать ему последний урок. Он верил, что его военные успехи откроют глаза самым упрямым и что мир созрел для реализации его проектов.


Цель все еще была далека, и вследствие этого он испытал острое разочарование. Сначала он думал объявить войну французам и другим странам, чтобы уничтожить значительное их количество, как он это сделал с немцами. Конечно, они заслуживали не меньшего наказания. Но это средство, заключавшееся в подавлении значительной части человечества ради обеспечения счастья остальных, казалось ему несколько радикальным. Кроме того, ему противостояло существование многочисленных крепостей во Франции и в других местах, и он признал, что если бы весь мир объединил силы против него, применив определенную тактику, которую он мог предвидеть, операции могли бы затянуться надолго и увенчаться успехом, хотя и несомненным, дорогой ценой.


Затем он решил применить метод, который он имел в виду с момента окончания кампании, и который был причиной единственного условия, которое он поставил немецкому полномочному представителю.


Огромный земной шар демонстрировал свою округлость в центре зала. Он направился прямо к нему и внимательно рассмотрел. Выражение его лица вновь стало безмятежным; ангел Азраил понял на Небесных высотах, что вскоре ему придется присматривать еще за двумя великими гробницами.


Инженер обвел взглядом континент, его глаза поочередно останавливались на Каноненштадте, Франции и России, и он сделал несколько пометок. Затем он сел и посвятил целых два часа вычислениям, которые прерывал, чтобы нарисовать геометрические фигуры. Вскоре ими были исписаны большие листы бумаги; его перо не уставало пачкать девственную белизну черными иероглифами, перед которыми верующие адепты Политехнического культа не преминули бы пылко пасть ниц, но о которых непосвященный читатель, возможно, был бы рад не найти здесь скучного перечисления. Достаточно будет сказать, что Лихтманн это понимал.


Он поддался математическому вдохновению, когда поэт декламирует стихи, которые влюбленно диктует ему муза. Когда он закончил, его голова упала на руки, и он задумался о своей работе. Он обнаружил, что это было хорошо.


Затем он написал несколько цифр в своем блокноте и вызвал своих коллег. Им не потребовалось много времени, чтобы отреагировать на его обращение. Вооружившись теодолитом, они вышли, чтобы забраться в транспортное средство, которое на полном электричестве доставило их к воротам штата.


К югу от Дортмунда и ближе к центру полигона горный хребет, отделенный от Хаардштранга, сужается рядом с Руром, который он огибает. Именно на этом гребне, возвышающемся над окружающей равниной на четыреста футов, инженеры остановились. После того, как сопровождавшие их инженеры установили прочную основу, они установили теодолит и с помощью прибора определили две линии, одна из которых пересекает меридиан под углом 47 ° 26ʹ40ʺ к северо-востоку, а другая направлена на юго-восток, образуя угол с линией, соединяющей полюса, равный 126° 44ʹ. Когда эти два направления были тщательно обозначены, они отдали приказ провести несколько зондирований в соседней местности. Затем они вернулись в Каноненштадт и направились к шахте доступа в подземное царство.


Они поспешили в нее и захватили туннель Гарц. Прибыв под Дортмунд, который, несомненно, находился над этой небольшой пещерой, они предписали начать строительство нового туннеля, ведущего на поверхность, и потратили некоторое время на обсуждение его размеров и формы.


С того дня необычайная активность, казалось, охватила всех рабочих, хотя они и не знали точно, какую работу они выполняют. Однако, привыкшие к замечательным изобретениям своих лидеров, они с не меньшим рвением принялись за выполнение полученных порой причудливых инструкций. Продолжительность ежедневной работы была увеличена, в порядке исключения, до восьми часов, и на огромной фабрике все печи, температура которых была доведена до предела, плавили с какой-то яростью массы металла, к которой они не привыкли. Вскоре с их флангов потекли потоки расплавленного металла, ослепительные потоки которого объединились в бурлящую реку, охватившую всю провинцию. Можно было подумать, что это поток, в который стекает лава полностью действующего вулкана. Этот металлический поток устремился в подземный канал, открытый в середине полигона.


Вскоре необработанного металла стало не хватать, и, поскольку экстракционные машины не могли поставлять достаточное количество металла, были снесены целые здания, включая отсеки самой фабрики, а их обломки, а также уже готовые материалы были брошены в ненасытные тигли, где они появлялись в жидкой форме, чтобы питать потоки и заполнять невидимую пропасть, которая поглощала расплавленные выделения с жадностью, которая никогда не ослабевала.


Это продолжалось две недели. Тем временем Лихтманн, почти постоянно находившийся под землей, появлялся на поверхности только для того, чтобы бросить быстрый взгляд на ход наружных работ. Затем настала очередь порохового завода быть охваченным неистовым рвением.


Точильные камни не бездействовали ни на мгновение. Днем и ночью они безжалостно измельчали черную смесь серы, селитры и углерода. Блины были разрезаны на частицы феноменальных размеров, и последние немедленно исчезли в устье шахты, втянутые в трубы сильным потоком воздуха, создаваемым воздуходувками.


XVI


Было начало ноября.


В Париже шел дождь. Воздух был холодным, а небо испещрено большими черными пятнами, причудливые контуры которых в результате незаметной градации оттенков по краям приобрели горностаевый оттенок. Тут и там затерянные в пространстве ворсистые массы разбегались под порывами западного ветра, принимая на бегу причудливые формы, в которых мечтатель или художник иногда верит, что нашел свою химеру.


Взгляд, который нырял между редкими просветами этих блуждающих облаков, терялся в необъятности, чья лазурь переливалась, словно по прихоти руки импрессиониста, а затем исчезала за спектром грязных тонов, что совсем не успокаивало остаток дня. С одиннадцати часов ливень не переставал барабанить по асфальту и хлестать по лицам. Площадь Согласия, видимая с вершины обелиска, представляла собой взбудораженный лес зонтиков, и все же их владельцы, обездвиженные толпой, едва ли думали о том, чтобы укрыться под их узким прикрытием. Зонтики развевались, одежда развевалась, а площадь превратилась в озеро, еще больше раздувшееся от двух фонтанов, посвященных речному и морскому судоходству, которые, несмотря на конструкцию, позволяющую принимать в свои бассейны 6716 кубометров воды, так грациозно выбрасываемых в воздух каждый день, имеют дурную привычку поливать прохожих не меньше, чем морских нимф.


Народное волнение распространилось далеко на Елисейские поля, Королевскую улицу, Тюильри и улицу Риволи. Набережная и мост, примыкающие к Законодательному корпусу, не смогли бы принять ни одного лишнего жителя, поскольку не было ни дюйма тротуара, который не использовался. Весь мир с нетерпением ждал окончания парламентской сессии.


Были слышны всевозможные крики; шумные выкрики и оживленные дискуссии оживили несколько групп, которые, казалось, были на грани перехода от непарламентских заявлений к более тревожным манифестациям.


Однако глухой рокот заглушил эти индивидуальные ссоры. Мнения почти не разделились, и горе тому, кто воспротивился их потоку. Они не были любознательными, бросавшими вызов суровому сезону, который уже несколько часов находился перед двенадцатью коринфскими колоннами портика Бурбонского дворца. Они почти не обратили внимания на колоссальные статуи Сюлли, Кольбера, Лопиталя и д'Агессо, которые с бесстрастным спокойствием рассматривали их с высоты своих гипсовых сидений. Они видели много других! Это больше не были бунтовщики, пришедшие выламывать двери и навязывать свою волю представителям народа. Они были патриотами, и из всех уст чаще и выразительнее, чем любое другое, вырывалось одно слово: война!


Внутри сессия была бурной.


Скамьи, украшенные разноцветными одеждами, переполненные настороженными симпатичными лицами, расставленными в качестве часовых, чтобы подбадривать своих любимых ораторов, и которые не слушали молча длинные упреки в адрес правительства за то, что оно позволило иностранной дипломатии сыграть на переговорах, которые продолжались в течение месяца. Наэлектризованная женская аудитория затрепетала от удовольствия, увидев, как месье Де Комбат поднимается на пьедестал почета.


Месье Де Комбат: “Господа, неделю назад министр выступил здесь с твердыми, ясными и патриотическими заявлениями, на которые Палата представителей и страна ответили аплодисментами. Неужели у этих заявлений не было другой цели, кроме как заставить нас забыть о смехотворной медлительности переговоров?” (Возбужденные слухи, услышанные на нескольких скамьях.) “Я заберу слово "смехотворный’, если вы настаиваете. Причины этого внешнего поведения тщательно скрываются от нас; но волнения, которые переживают различные слои общества, и ущерб, нанесенный общественному достоинству, заставляют нас сегодня потребовать от правительства категорических объяснений...” (Восклицания, различные движения, браво слева.)


Министр иностранных дел: “У меня есть только одно, что ответить достопочтенному оратору. Переговоры, которые мы ведем с Германией, еще не завершены”.


Голос: “Они должны быть такими”.


“Не перебивай...”


Министр: “Мы ожидаем, чтобы довести это до вашего сведения, ответа на ультиматум, который мы направили кабинету министров в Берлин. Нашим желанием было сохранить для Европы преимущества мира, и, несмотря на наше законное нетерпение, мы не могли покинуть конгресс. Мы стремились любыми средствами с честью разрешить трудность, которую мы не создавали ...”


Несколько голосов: “Это правда.... Да, очень хорошо”.


Министр: “Наши весьма умеренные требования, однако, были встречены таким образом, что исход дела, похоже, не вызывает сомнений”.


Генерал Краттер: “Такого никогда не было. Эти проволочки были катастрофическими. Враг воспользовался временем, которое вы ему великодушно предоставили. Он реорганизовался, и хотя мы все еще уверены в победе, это обойдется нам в сто раз дороже, чем это обошлось бы нам две недели назад ”.


В этот момент швейцар вручает министру иностранных дел запечатанную записку, которую тот открывает дрожащей рукой. Он бледнеет и передает ее своим коллегам.


Пятьсот голосов сотрясают потолок: “Депеша! Прочтите депешу!”


В гемицикл вторглись; слышны разговоры, крики, оскорбления; происходит давка; никто не слышал неистового звона президентского колокольчика. Затем последний прикрывает голову, и эта простая демонстрация восстанавливает спокойствие в Собрании.


Президент Совета поднимается на ноги и после краткого объяснения ситуации зачитывает депешу, отвергающую условия ультиматума. Всем залом овладевает сильное волнение.


Голос: “Это вызов”.


Месье де ла Сальпетриер: “Дерзость не заходит так далеко”.


В заключение министр обращается с просьбой о выделении дополнительных средств.


Председатель Палаты: “Я проконсультируюсь с Палатой относительно проведения экстренного голосования”. (Восклицания, браво.)


Месье Божо: “Я требую слова...” (Волнение усиливается; месье Божо садится.)


Президент: “Не могли бы те, кто выступает за экстренное голосование, пожалуйста, встать”.


Поднимается вся Палата, за исключением горстки членов.


Пятьдесят голосов кричат хором: “Тогда вставайте, вставайте!” (Громкие протесты.)


Месье Квартье: “Если и есть минута, одна секунда, в течение которой история смотрит на нас, господа, то это эта минута, эта секунда, вам не кажется?”


“Да, да, завершение!” (Шум заглушает голос оратора.)


Месье Квартье: “Пожалуйста, выслушайте меня? Вы тоже не хотели слушать в 1896 году ... и вы были наказаны за это ...”


Голос: “В 1896 году вы ничего не хотели”.


Месье Квартье: “Я был прав...”


Несколько голосов: “Закрытие!”


Месье Квартье: “Война, за которую вы голосуете, погрузит в траур тысячи семей...”


“Хватит! Завершение!”


Месье Квартье: “Поскольку вы не хотите меня слышать, я протестую перед лицом мира и потомков против несправедливой войны. История рассудит. Я ухожу в отставку.”


“Да, ложись! Браво! Завершение!”


Исход войны был решен подавляющим большинством голосов, и уведомление было спешно отправлено командующим генералам, которые уже присоединились к своим армиям на границе.


Когда результат подсчета голосов распространился по толпе, не было ничего, кроме безумной радости, возгласов триумфа и взрывов энтузиазма; из этих сотен тысяч расширенных грудей вырвался мощный крик: “Да здравствует Франция!”


Лица у всех были веселые; люди протягивали друг другу руки, поздравляли друг друга, словно с семейной удачей, настолько глубоко укоренилась в их душах страстная любовь к отечеству, непостоянная, но щедрая. Каждый повышал голос, чтобы быть услышанным своим соседом, который, занятый развитием собственных идей о том, как следует проводить операции, не обращал внимания ни на кого другого.


Но почему этот людской поток был волнообразным? Почему эта долгая дрожь от Мадлен до набережной Орсе? Люди подняли головы и замолчали.


На пьедестале статуи Страсбурга, поддерживаемый тысячей рук, стоял человек, пигмей рядом с великаном, но пигмей, чей зычный голос, несмотря на ветер и дождь, был способен перекрыть шум и покрыть своим звучанием огромную аудиторию, которая была ему предоставлена. Каким гордым и мужественным он был, облаченный в свой флаг! Иногда звучала его патриотическая песня, громкая и величественная; иногда ее пламенный тон заставлял публику дрожать; и у всех захватывало дыхание от очарования этой вдохновенной музыки.


И он все еще пел, когда внезапно в воздух поднялась рука, которой немедленно подражали тысячи других, указывая в небо, на черную точку между двумя облаками.


Было ли это предвестником конца света? В четырех концах света не звучали трубы.


Это было больше похоже на воздушный шар, парящий над Бельвиллем на огромной высоте. Он быстро увеличивался в размерах; его размеры уже сравнялись с размерами полной луны; его диск имел идеальную округлость, но не было и следа гондолы.


Изумление сменилось любопытством.


Неизвестное тело тогда имело видимый диаметр более метра; очевидно, оно направлялось к площади Согласия.


Все инстинктивно пригнули головы. Не был ли это астероид, сошедший со своей орбиты, который вот-вот должен был упасть на нашу планету?


Любопытство сменилось страхом.


Толпу охватила паника; началось бегство, ужасное и безжалостное, сильные сокрушали слабых, чтобы проложить себе путь. Гонимые непреодолимым течением, сотни людей были сброшены в Сену; компактные группы несчастных отчаянно цеплялись друг за друга, почти запрудив реку в непосредственной близости от моста. Их руки были судорожно сжаты; затем мышцы расслабились, и вздувшиеся воды накрыли их добычу.


Наверху перепуганная толпа прекратила свое движение. С мрачным отчаянием она ждала прибытия взрывающегося метеорита. Теперь, такой же огромный, как купол Дома инвалидов, он, казалось, касался домов.


Затем раздался шум, неслыханный человеческими ушами: яростное столкновение двух сталкивающихся миров, со скрежетом ужасного трения камня, зловещими решетками, вселенским коллапсом. Больше никто ничего не мог видеть. Блуждающая звезда не упала на площадь, но напуганные люди, тем не менее, были повержены в грязь. Внезапно мощный взрыв потряс землю, разорвав все барабанные перепонки, и град камней обрушился на толпу, убивая или раня воинственных людей, которые были несколькими мгновениями ранее...


Огромное здание Оперы только что было пробито бомбой диаметром двадцать метров и весом пятьсот килограммов, которая, пробив свод, раздавив оркестр, образовала чудовищную воронку под монументом, в глубине которой она взорвалась, превратив в пыль дома, особняки, сооружения и дворцы от Мадлен до Биржи и от Западного вокзала до Пале-Рояля.


На месте самого красивого и богатого квартала Парижа зияла пропасть, дымящаяся, как жерло вулкана, и все вокруг представляло собой не что иное, как руины и щебень.


На другом конце Европы Россия, раздраженная, как и Франция, препятствиями, воздвигнутыми дипломатией для скорейшего завершения дел на Западе, горела нетерпением воззвать к суду Божьему.


Царь объявил, что двадцать пятого октября (пятого ноября по григорианскому календарю) он проведет смотр войскам, готовым к отправке на границу. Были приняты все меры, чтобы показать великолепие двора изумленным глазам ортодоксов, не нарушая этой торжественности одним из отвратительных покушений на убийство, слишком частых в этой стране.


На левом берегу Невы, между дворцом Сената и дворцом Адмиралтейства, увенчанным великолепной башней из позолоченной бронзы, раскинулась обширная площадь, набережные которой мимоходом омывает река и на которой заканчиваются основные проспекты. Он находится почти в центре столицы. Там, на огромной гранитной глыбе, выловленной из болот Финляндии, установлена конная статуя Петра Великого. Бронзовый Царь галопом взбирается на эту скалу и властным жестом указывает на крепость, которая по его прихоти выросла посреди болота.


Именно у ног этого великого человека, создавшего величие России, император хотел утвердить перед лицом своего народа величие державы, которая не пала.


Население Санкт-Петербурга, состоящее в большинстве своем из эмигрантов со всех концов Империи, очень разношерстно, но в тот день, в очень ранний час, город, захваченный легионом иностранцев, представлял собой еще более, чем обычно, причудливый вид и необычайное оживление. При объявлении войны различные народы, живущие между Финляндией и Камчаткой, Лапландией и Туркестаном, решили направить депутации, чтобы засвидетельствовать свою преданность царю, заявить о своем подчинении и нерушимой привязанности к этой священной личности. Их богатые и странные костюмы и огромные каракулевые шляпы придавали их яркой внешности изюминку, при виде которой стройные поляки, одетые в одежду смелого покроя ярких цветов, не могли удержаться от восхищенной улыбки.


Литовец в сером, без бахромы и тесьмы, меланхолично наблюдал за приготовлениями к роскошному смотру, в то время как очаровательно дерзкая молодая женщина, повисшая у него на руке, с легкой иронией указывала ему на вышивку красными и синими нитками, украшавшую фартук грациозной молодой русской, чьи карие глаза, несомненно, оскорбили ее собственные прекрасные голубые глаза.


Повсюду мужчины с широкими лицами и крепкими плечами демонстрировали свои длинные густые бороды, словно в насмешку над основателем монархии, ибо, несмотря ни на кого, они все еще носили их.


Русская знать поклоняется силе, и им было приятно видеть своего князя, представителя Бога на земле, окруженного внушительной аурой суверенного присутствия.


Батальон "Карельских великанов" с трудом сдерживал огромную толпу, которая, постоянно расталкиваемая вновь прибывшими, начала загораживать окрестности площади. Войска под командованием генерал-фельдмаршала принца Хонкхьерда Форсстоутчина были собраны на великолепной Царицынской Дуге, которая служит учебным полем, или были расположены вдоль больших проспектов, окаймляя тротуары непроницаемой изгородью. Сорок пять тысяч человек были вооружены.


Без четверти полдень пушечные выстрелы возвестили о том, что царь покидает Зимний дворец, и вскоре все орудия Цитадели Святых Петра и Павла, откликнувшись на этот сигнал, вскочили на свои экипажи и семьдесят один раз салютовали принцу. Затем зазвонили колокола; оркестры, фанфары и барабаны своим громким звучанием заглушили одобрительные возгласы толпы. Окна и световые люки были забиты любопытными энтузиастами, ревниво оберегавшими свои места.


Наконец появился кортеж, которому предшествовали взвод военной полиции, несколько сотен казаков и эскадрон уланов. Затем прибыли представители высшей знати во главе с маршалом князем Гоголем Видтфверроудви, который, как владелец всей территории Камеля, является единственным владельцем таверн региона; Великие маршалы двора и члены Совета Империи. Император возглавлял блестящий генеральный штаб, состоящий из министров, адъютантов, генерал-майоров и генерал-лейтенантов, сверкающих орденами. По его следам можно было различить принца Швеции и хана Берекузбека, который командует двадцатью тысячами кибиток22 туркмены из Мерва.


Наконец, за великими князьями верхом на лошадях двинулись императрица и великие княжны в экипажах в сопровождении пажей и двух эскадронов конной гвардии.


Две великолепные сцены, украшенные национальными цветами, трофеями и знаменами, были установлены для приема императорской семьи и великих сановников столицы.


Императрица, сопровождаемая своими фрейлинами, подошла, чтобы сесть на позолоченный серебряный трон, инкрустированный драгоценными камнями. Ярко-красные бархатные портьеры, колонны, украшенные гербами покоренных провинций, и все великолепные платья, которые с высочайшей элегантностью носили соблазнительные и кокетливые женщины, ослепляли взор, а пьянящий аромат, доносившийся из этой шкатулки, опьянил не одну страницу.


Император, переодетый генералом, встал спиной к Неве лицом к статуе Петра Великого; там он вручил усыпанную бриллиантами бляху ордена Святого Александра Невского великому князю Владимиру Гропулевичу, и начался показ документов.


Первыми прибыли кадеты Александропольского университета под предводительством царя Зело; затем гвардейская пехота, полки Преображенский и Семеновский, ядро русской армии, сформированное более двух столетий назад батальоном артистов эстрады, с которыми царевич Петр, еще ребенком, играл в солдатики.


Монарх с удовольствием взирал на великолепные войска, проходившие перед ним, в то время как толпа, поддерживаемая активными и многочисленными полицейскими силами, восхищалась использованием униформы, сабель и штыков.


Раздались одобрительные возгласы, когда гусарский полк, командиром которого является император, остановился перед Его Величеством, а затем снова двинулся в атаку. Но наибольший успех был одержан казаками, суровыми в своих рыжевато-коричневых бородах, верхом на своих маленьких степных лошадках, которых так трудно сдержать, несмотря на грубые руки их наездников.


Пройдя мимо царя, войска продолжили свой марш по Невскому проспекту, бульвару, на котором часто бывала светская жизнь столицы. Несмотря на свою широту, грандиозный проспект не мог вместить все население, которое пыталось там собраться. Менее удачливые, оттесненные на боковые улицы, наслаждались зрелищем только в воображении, в то время как привилегированные плотными группами высовывались из окон домов и многочисленных дворцов или на карнизах церквей, украшавших великую артерию Петербурга.


Внезапно взгляды были обращены на запад, в сторону Петерсхофа, где появилось незнакомое явление; на фоне блекло-голубого неба выделялось темное пятно; оно быстро увеличивалось. Падало тело.


Шум, вызванный этим странным явлением, вскоре стал настолько велик, что процессия остановилась, и, несмотря на дисциплину, офицеры и солдаты тоже обернулись, чтобы посмотреть на черный диск. Встревоженная толпа, вытаращив глаза, чувствовала, что вот-вот произойдет что-то экстраординарное.


Теперь в этом больше не было сомнений: ужасное пятно, теперь уже огромное, направлялось к городу; словно движимые той же пружиной, тысячи людей упали на колени, взывая к Богу и Царю перед этим адским чудом.


Бесстрастный, безмолвный и серьезный, император обернулся и благословил свой народ.


Внезапно шар исчез, но сразу же послышался глухой грохот, как будто над заливом разразилась яростная буря, и огромная стена воды обрушилась на город, полностью накрыв его, в то время как волны захлестнули острова Василевский и Гутуевский, и море хлынуло, чтобы искупаться у основания Зимнего дворца и грандиозного массива Адмиралтейства.


За первым штурмом последовал второй, более ожесточенный, которому предшествовала страшная суматоха, от которой задрожало здание, в то время как в гавани тяжелые броненосцы, торговые суда и прогулочные катера, подброшенные в воздух, откатились назад, чтобы погрузиться в глубокие борозды, которые местами обнажили песчаное дно залива.


Кронштадт, неприступная крепость, стонал от пыток и думал о том, чтобы рухнуть от напряжения. Он со страхом наблюдал, как наводнение вторгается в его бункеры через орудийные порты, через которые чудовищные пушки вытягивали свои стволы наружу, готовые изрыгнуть смерть.


Эта черная точка, это пятно, этот диск, который молитва Царя погрузила в море, был бомбой, подобной той, что вызвала такие большие разрушения в Париже накануне — но город Петра Великого отделался испугом и холодной ванной в соленой воде.


XVII


Две катастрофы в Париже и Санкт-Петербурге, унесшие жизни трехсот тысяч человек, произошли из-за последнего изобретения Лихтмана. В том месте, куда он отправился месяцем ранее с теодолитом, чтобы отметить направление на две столицы, открылись два мрачных туннеля с полированными стенами длиной в сто метров, которые уходили под землю под углом в сорок пять градусов. Это были просто две монументальные мортиры, сконструированные в секрете. Выплевывая свои снаряды, они также очистили свои отверстия от осколков земли, намеренно оставленных, чтобы скрыть их. Задача заключалась в том, чтобы установить две бомбы на место и возвести стены из стволов толщиной в шестьдесят футов, которым служили потоки расплавленного металла, стекавшие под землю в течение двух недель.


Снаряд, предназначенный для Парижа, выпущенный 25 635 килограммами пороха с начальной скоростью 3236 метров в секунду, достиг своей цели, преодолев 460 километров, отделявших точку вылета от точки снижения, за три минуты пятьдесят шесть секунд.


Что касается той, что была запущена в Санкт-Петербурге, то ее цель была немного менее точной из-за огромной дальности, 1 704 300 метров, которую необходимо было достичь. Но две мортиры были на месте, готовые снова выстрелить в случае необходимости, и Лихтманн только что подсчитал, что, добавив 527 ливров пороха к заряду в 42 300 килограммов, использованному в первый раз, второй снаряд, отправленный в Россию, попадет точно в драгоценный купол собора Св. Исаак за семь минут сорок три секунды.


Второе доказательство, впрочем, было бы излишним. На берегах Сены, как и на берегу Балтики, боевой энтузиазм заметно остыл. Огромное уныние и мрачная печаль пришли на смену радости предыдущих дней. Необходимо было смиренно склониться перед человеком, который располагал такими средствами действия и выпускал снаряды размером с дом.


От всех дворов Европы в Каноненштадт были отправлены эмиссары, чтобы умолять Инженера о помиловании и выяснить, почему он так жестоко наказал своих лучших клиентов - ведь столицы, которые все еще были нетронуты, нисколько не успокоились, не желали повторять судьбу этих несчастных городов, и не было такого унижения, на которое они не пошли бы, чтобы избежать этого. Роковое пятно, описанное в газетах, присутствовало в умах их жителей, и они только с трепетом поднимали глаза к небу, боясь увидеть нависшую там ужасную угрозу.


Лихтманн, проинформированный о скором прибытии полномочных представителей, почувствовал, что на этот раз он стал безоговорочным арбитром мира. Наступил психологический момент навсегда остановить войну и дать людям будущего досуг, необходимый для направления их деятельности по пути, который он наметил при основании Каноненштадта. Таким образом, он отказался принимать европейских делегатов, коллективно или по отдельности. Он хотел диктовать свою волю не нескольким, а всем делегатам человечества. Он послал за послами из государств, которые не присылали ни одного, даже от самых игнорируемых народов. Это заняло довольно много времени, в течение которого в Дюссельдорфе можно было наблюдать замечательную коллекцию дипломатов, которая привела бы в восторг самых опытных филологов и самых добросовестных этнографов.


Это сборище разумных приматов — или, по крайней мере, считавшихся таковыми — удвоило население города, где они с нетерпением ждали, когда Инженер снизойдет до того, чтобы выслушать их. В считанные дни, следуя их соответствующему родству, эти люди таких разных рас, одетые в такие разные одежды, начали устанавливать прочные дружеские связи. Этим приятным отношениям суждено было иметь благоприятные последствия в будущем и подготовить всемирный союз, одно упоминание о котором когда-то вызывало улыбку у здравомыслящих людей, и осознание которого теперь было несомненным для всех трезвомыслящих людей.


Таким образом, это было многообещающее зрелище, которое можно было увидеть во всех общественных местах Дюссельдорфа, где кафры и эскимосы, турки и новозеландцы постоянно вели беседы.


Наконец, сборка была завершена. Настал день, когда на ней были представлены все образцы людей. Затем Лихтманн впервые открыл ворота своих Владений и собрал делегатов в большом зале Каноненштадта, куда их доставили на электрических трамваях, сконструированных специально для этого случая.


Заняв свое место на возвышении, которое было приготовлено для него, не ради вульгарного триумфа, а только для того, чтобы все могли слышать его голос, Инженер произнес следующие слова, которые неизгладимо врезались в память слушателей, внимавших его словам.


“Братья мои, скоро начнется новая эра. Это будет эра мира.


“Очистите свои сердца от эгоистичных чувств и ничтожных интересов, которые до сих пор вдохновляли ваши мысли и поступки. Отодвиньте их в прошлое, чтобы они могли предаться забвению.


“Давайте любить друг друга.


“Я приобрел право говорить как мастер; пусть те, кто пытался оспорить это, узнают, что за два месяца с моими боевыми машинами я смогу обойти весь мир, уничтожая все на своем пути, как показали последние сражения. Знайте также, что Нью-Йорк и Сан-Франциско, так же как Эдо и Пекин, не защищены от моих бомб, и что я могу уничтожить эти города одним ударом с помощью снарядов более мощных, чем те, которые были испытаны в Париже и Санкт-Петербурге.


“Пусть моя воля свершится на земле. Я хочу, чтобы с этого дня по всей поверхности земного шара армии были распущены, крепости снесены, а их пушки отправлены в Каноненштадт, чтобы там превратиться в гигантские колонны, которые в будущем будут единственным свидетельством братоубийственной борьбы, слишком долго продолжавшейся людьми.


“В награду за выгоды, которые она приносит человечеству, Кооперативное государство Каноненштадт сохранит за собой монополию на производство стали, предоставляя вам свободу эксплуатировать по своему усмотрению все остальные отрасли промышленности и торговли.


“Чтобы обеспечить миру поддержание мира, я также оставляю за собой и моими преемниками право использовать военные машины, совершенствовать их дальше, чтобы восстановить согласие, если оно окажется под угрозой, радикально подавляя комбатантов противоборствующих сторон. Et nunc reges intelligite erudimini qui judicatis terram.23


“Я сказал”.


Полномочные представители не нашли ответа на эту странную речь, которая, во всяком случае, не допускала никакого ответа. Это решение, которого они едва ли ожидали, повергло их в глубокое изумление. Они верили, что имеют дело всего лишь с умелым торговцем пушками, опьяненным успехом, счастливым обращаться на равных с самыми могущественными государствами мира. Более того, Лихтманн теперь казался им высшим гением, каким он и был, вершителем будущей судьбы нашей планеты.


Несколько правительств сочли результаты своих миссий смехотворными, и многие из прославленных дипломатов, ранее пользовавшихся почетом, впали в немилость. Повсюду звучали критические замечания и колебания.


Однако память о недавних событиях плюс страх наказания и давление общественного мнения в конце концов убедили самых непокорных уступить. Речь Инженера, опубликованная повсюду, переведенная на все языки мертвых и живых, вывешенная в казармах и дворцах, некрополях и современных городах неизвестными и неуловимыми агентами, вызвала энтузиазм людей, которые наконец увидели, что их страданиям пришел конец.


С этого момента мир жил в совершенном спокойствии. Финансы были постепенно восстановлены, а бюджеты сокращены до четверти от того, какими они были в 1925 году. Было видно, что приближается день, когда все конституции будут созданы по образцу конституции Каноненштадта, где знаменитая формула “право каждого человека жить трудом” была отменена в пользу более обязательного закона грядущих обществ: “долг человека - жить трудом”.


Всеобщее благополучие и счастье - это цена строгого соблюдения этого принципа, старого как мир, но до сих пор неправильно понимаемого или применяемого неразумно.


Больше нет героев, нет великих полководцев, которым воздвигаются статуи, но население утешает себя этим, воздвигая статуи Лихтманна. В Европе их уже 21 753, и самые маленькие населенные пункты хотят предложить ему свои услуги. В других частях мира статистика по-прежнему умалчивает об этом.


Несмотря на это, великий человек не был переполнен гордыней и часто казался погруженным в черную депрессию.


Это потому, что даже в Каноненштадте, стране избранных, он верит, что может различить среди своих дорогих работников зарождающиеся семена эгоизма.


“Возможно, - иногда говорит он своим близким, - когда меня здесь больше не будет, они и их потомки захотят воспользоваться властью до того, как придет их очередь. Если им удастся завладеть военным аппаратом, не могут ли они использовать его для угнетения своих сограждан?”


При этой мысли глаза старика наполняются слезами. Он дрожит каждый раз, когда армия проводит учения со своими двигателями. Он уменьшил опасность, сведя эти учения к строгому минимуму и часто меняя солдат, но его самое заветное желание — полностью подавить этот аппарат, что невозможно, поскольку в нескольких штатах несколько заговорщиков, удерживаемых исключительно страхом, немедленно воспользовались бы его бессилием.


Что касается нас, то мы, кто не хочет видеть будущее в таких мрачных тонах, убеждены, что мудрый Инженер, увлеченный своей любовью к человечеству, преувеличивает неудобства неравенства характеров и индивидуальных устремлений.


Мы верим, что, поскольку мудрость и справедливость отныне правят миром, никому и в голову не придет снова сеять смуту среди примирившихся народов.


Да будет так!


“Да будет так!” - Громко повторил я, закончив чтение этого причудливого повествования, и вернул рукопись моему другу доктору К ***, директору сумасшедшего дома в Х ***.


“Ну, ” сказал он мне, “ что ты думаешь об этом бедняге?”


“Но есть ли причина жаловаться, если он воображает, что мы там? Его безумие не кажется мне слишком опасным — почему он здесь? Ты надеешься вылечить его?”


“Увы, нет. Все средства, которые были испробованы, не сработали ”.


“В таком случае, зачем его держать — разве его нельзя освободить без неудобств?”


“Я в это не верю. Для начала знайте, что именно он вызвал взрыв в 1882 году на улице Дюфур, который, к счастью, не имел фатальных последствий. Его безумие было замечено, и он был заперт здесь, и хотя обычно он совершенно спокоен, иногда у него случаются ужасные кризисы. Он постоянно носит в карманах камни, которые, как он утверждает, являются динамитными патронами; он часто говорит, что наша бедная земля заминирована и что вскоре она взорвется множеством осколков, достаточно мелких, чтобы их обитатели могли жить на них в мире. В другое время он не уверен в этом и предпочел бы, чтобы ни одно живое существо не выжило.”


“Это, безусловно, любопытный случай. Вы сталкивались с другими подобными?”


“Никто другой не охарактеризован так хорошо, но я не сомневаюсь, что через несколько лет несчастных, пораженных взрывным безумием, станет много”.


На этой не слишком обнадеживающей ноте я распрощался со своим ученым другом, и с того дня воспоминания о бедном безумце преследуют меня и иногда внушают мне страх за мое собственное душевное равновесие.


МОРСКИЕ СРАЖЕНИЯ БУДУЩЕГО


автор : Морис Луар


Мичман Средиземноморской военно-морской эскадры, принимавший участие в военно-морских операциях войны против Тройственного союза, час за часом записывал свои впечатления, эмоции и надежды в карманный блокнот в ходе великих событий, которые никто не забыл. Хотя дневник носит личный и интимный характер, он довольно полный. Мы подумали, что публика могла бы с интересом прочитать эти быстрые заметки, написанные без притворства и в тоне искренности, который делает их очень трогательными. Там можно увидеть современные военные корабли, такие мощные и такие сложные, в действии; раскрываются трудности, присущие руководству эскадрами, и, наконец, еще раз становится очевидным благородное мужество, проявленное нашими моряками для защиты и славы отечества.


Бросили якорь в Тулоне на борту "Грозного", 22 апреля 190 г.*


Уже восемь часов. Я только что спустился на квартердек, измученный усталостью, ничего не делая, кроме как бегая по палубе и отдавая срочные приказы во время своей вахты на палубе. Слава Богу, приказы были выполнены быстро и хорошо. Какой пыл и изюминка проявляют мужчины! Если мне иногда случалось видеть, что они немного не спешат подчиняться звукам боцманского свистка, то сегодня я не мог бы сделать им такой упрек. Эти достойные люди знают, что момент торжественный, решающий. Вечные шутники на борту, которые всегда готовы посмеяться над чем угодно, заткнулись со вчерашнего дня. Эти движения совершались в величайшей тишине — религиозной тишине.


Все, от боцмана до самого маленького из мателотов, были серьезны. По их молчаливой позе — можно сказать, медитативной — можно догадаться, что они глубоко осознают огромный долг, который на них возложен. Война, которая нам угрожает, объявления которой мы ожидаем с минуты на минуту, похоже, не вызывает у них особых опасений. Разговоры о возможной войне ведутся так долго, и она повторяется так долго, что может вспыхнуть внезапно, что все умы готовы воспринять грозные новости без удивления.


В кают-компании гардемаринов я обнаружил, что мои коллеги с необычайным оживлением обсуждают достоинства наступления, которое единодушно рассматривается как определенная гарантия победы. Да услышит их Бог!


8.30


Адмирал только что вернулся на борт. Министерство уведомило его, что ответ на французский ультиматум будет известен не раньше завтрашнего утра. Значит, нам предстоит провести еще одну нервную ночь. За неделю, прошедшую с начала франко-итальянского конфликта, все присутствующие находились в состоянии невероятного перевозбуждения. Мы спешим удостовериться в своей судьбе. Неопределенность - худшее из зол. “Что принесет завтрашний день?”, как сказал поэт. Для нас это мир или война. И страдания, вызванные этой ужасной альтернативой, рассчитаны на то, чтобы вызвать у нас лихорадку.


Газеты удивительно спокойны. Признаюсь, я не думал, что они способны на такую проницательность. Они не предаются ни нелепым провокациям, ни пустому бахвальству. Они ожидают событий с большим спокойствием и достоинством, почти с уверенностью.


Учитывая все обстоятельства, я разделяю их уверенность. Я верю, что наша армия равна армии Германии, Италии и Австрии, а что касается нашего флота, то, несмотря на все атаки, которые были нанесены по нему, я верю, что он способен с честью сыграть ту грозную роль, которая ему предстоит. У нас есть пробелы или слабые места в нашей военно-морской организации, но то же самое есть и у наших врагов. Только у них не хватило глупости, как у нас, заявить всему миру о несовершенстве, которое они, должно быть, осознали. Я не могу поверить и не хочу верить, что наши эскадрильи не справляются со своей миссией.


Только что, на палубе, во время короткой передышки, которую нам дали молитвы, произнесенные на вечерней перекличке, я посмотрел в сторону гавани. Это было великолепно в мягких сумерках прекрасного летнего дня. В направлении Марселя солнце, уже скрывшееся за горами Прованса, все еще освещало горизонт и, казалось, поджигало его. В другом направлении холмы острова Йер тонули в мрачных испарениях далекого тумана. Вокруг меня эскадры были выстроены в идеальном порядке: восемнадцать линкоров, двадцать два крейсера, сорок пять торпедных катеров, неподвижно ожидавших на якоре решения судьбы. И я сказал себе, что все эти внушительные по количеству корабли, которым так много инженеров и моряков посвятили все лучшее из своей науки, не могут быть хуже кораблей, приведенных в боевую готовность нашими врагами.


Передовые силы в Средиземном море были разделены на три эскадры: действующую эскадру, состоящую из девяти линкоров, девяти крейсеров и девяти океанских торпедных катеров; резервную эскадру, состоящую из шести линкоров, шести крейсеров и шести океанских торпедных катеров; и независимую эскадру, состоящую из трех линкоров, пяти крейсеров и пяти океанских торпедных катеров. Все эти корабли являются дополнением к тем, чья миссия состоит в защите побережья, которые образуют вторую линию.


Вице-адмирал, командующий действующей эскадрой, получил адмиральское звание; он может организовать все передвижения, которые, по его мнению, уместны для всех военно-морских сил в Средиземном море. Но как только одна военно-морская сила или одно скопление кораблей окажется вне зоны действия его сигналов, кто бы ни был старшим офицером, он будет полностью отвечать за операции.


Мы готовы. Активность, развернутая в Тулоне, великолепна, и я знаю из писем, отправленных из Шербура и Бреста, что там также наблюдается потрясающая активность. Позавчера двенадцать торпедных катеров отправились в Алжир и Тунис, куда они отправились для усиления мобильной обороны линкорами Вобан, Байяр и Дюгесклен, а также крейсерами Лаперуз и Дю Пти-Туар. Вчера шесть торпедных катеров, крейсер Rolland и бронированная канонерская лодка Mitraille отправились на Корсику. Торпедные катера и суда береговой охраны Océan, Achéron и Fusée, направляющиеся в Вильфранш и другие пункты побережья Прованса находятся на своих постах с сегодняшнего утра. Что касается эскадрилий, то они готовы настолько, насколько это возможно. Все экипажи в полном составе, и все приказы были отданы командирам в ходе серии совещаний, проводимых в адмиральской каюте дважды в день. Больше ничего не остается, как поднести спичку к огню котлов; через три часа гавань опустеет, и мы будем в море.


Напротив, в парижских газетах говорится, что итальянский военно-морской флот находится в полном замешательстве. Это, несомненно, преувеличение, но в этой информации может быть доля правды. Мы не удивлены, что их мобилизация была медленной; им всегда не хватало материальных средств, поэтому у них, должно быть, огромные трудности с укомплектованием всего своего флота, в то время как мы можем без особых усилий собрать все наши резервы с Северного и Мидийского берегов.


Что касается французских экипажей и офицеров, то все знают, что они равны немцам и итальянцам. Что касается самоотречения и мужества, никто из нас ни в чем не уступает нашим противникам. Мы готовы на любые жертвы. Эта война - высшая битва, в которой на карту поставлены существование и честь Франции.


10 часов


Я был прав, предвидя бессонную ночь. Никто и не думает об отдыхе. Мы слишком встревожены. На борту "достойного Грозного" повсюду, как средь бела дня, нет ничего, кроме прихода и ухода. Поскольку я не могу уснуть, я скопирую в этот журнал список итальянских и австрийских кораблей с обозначением их эскадры и места дислокации. Это документ, который только что передал генеральный штаб.


Италия располагает восемнадцатью линкорами, двенадцатью крейсерами, семью торпедными катерами и восемью торпедными корветами.


Оперативная база одной эскадрильи находится в Специи. Она состоит из линейных кораблей "Италия", "Сардиния", "Сицилия"; крейсеров "Эльба", "Догали " и "Умбрия"; торпедных крейсеров "Партенопа", "Урания" и "Каталафини"; торпедных корветов "Монтебелло", "Монзабано" и "Триполи"; всего двенадцать кораблей плюс шесть океанских торпедных катеров.


Оперативная база второй эскадрильи находится в Маддалене. Она состоит из Лепанто, Ре Умберто, Руджеро де Лаурия, линейных кораблей; Пьемонт, Этрурия и Ломбардия, крейсеров; Минерва, Ирибе, Аретуза, торпедных крейсеров; Гойто, Фольгоре и Саэтта, торпедных корветов; всего двенадцать кораблей плюс шесть океанских торпедных катеров.


Резервная эскадра, сосредоточенная в Специи, состоит из линейных кораблей "Франческо Морозини", "Андреа Дориа", "Дуилио", "Дандоло"; крейсеров "Баусан", "Везувио", "Марко Поло", "Стромболи" и "Фьерамиоска"; торпедного крейсера "Терпишор"; торпедных корветов "Конфиенца" и "Эвридика", что составляет еще двенадцать корабли, плюс восемь океанских торпедных катеров.


Семь старых линкоров Мария Пиа, Кастельфидардо, Сан Мартино, Анкона, Аффондаторе, Принсипи Амедео и Палестро, со старыми крейсерами, торпедными разведчиками и океанскими торпедными катерами образуют семь дивизионов, каждому из которых поручено защищать Геную, Ливорно, Чивита Веккью, Неаполь, Палермо, Катанию и канал Отранто. Последний поименованный также распоряжается линкором Рома и крейсером Этна. У Специи, Маддалены, Таренте и Венеции нет специальной эскадрильи для их защиты.


Австрия представляет собой мобильный эскадра в составе линкоров Рудольфа и Стефании, крейсеров Франца-Иосифа и Елизаветы, в торпедные крейсера леопарда и Касабланка, торпеда корветы Метеор и спутниковое, а также четыре океанских торпедных катеров. Автор: Австрийские суда задействованы в обороне побережья Адриатики.


Нашей первой заботой, проснувшись, было узнать новости. Их нет. Телеграф, который связывает наш "Грозный" напрямую с телеграфным отделением в Тулоне посредством подводного кабеля, не переставал работать всю ночь, но все депеши, приходящие из Парижа, — то есть самые важные — передавались зашифрованным способом, и профаны не могут знать, что в них содержится.


23 апреля, 6 часов


Адмирал отправил сигнал эскадре с запросом о состоянии ее различных приготовлений. Пять минут спустя все же ответил: матчасть встал, полный персонала, за исключением Амираль Бодэн, которые будут готовы в течение часа, а Таге, на Драгона и Audacieux, которые не закончили с ремонтом двигателей, что они должны сделать до восьми часов. Таким образом, через два часа весь флот будет готов выйти в море.


Мичман из штаба адмирала, отправленный в морскую префектуру со срочным сообщением, вернулся на борт. Его допросили. Он знает не больше нашего, но он говорит нам, что оживление в городе необыкновенное. Он пересек путь рот морской пехоты в походном снаряжении, направляющихся к железнодорожной станции, и отрядов сухопутной или морской артиллерии, идущих по дороге к фортам с видом на Тулон. Он принес нам несколько копий Маленькие марсельцы, которые переходили из рук в руки в надежде найти там что—нибудь для удовлетворения нашего естественного любопытства - но тщетно. Новостей из Парижа мало, почти ничего. Очевидно, правительство отдало приказ газетам сообщать как можно меньше.


8 часов


Прошло сорок восемь часов с тех пор, как офицерам был отдан приказ подняться на борт. Теперь, когда все распоряжения для выхода в море и ведения боя приняты, нет никаких неудобств в том, чтобы позволить нам поддерживать связь с берегом. Адмирала попросили оказать нам эту услугу на час или два. Он согласился на это. Офицеры выйдут на свободу сегодня в половине первого, после обеда, с приказом вернуться на борт в два тридцать. Тем не менее, они должны оставаться внимательными к любому пушечному выстрелу, который может отозвать их на борт в перерыве, если это срочно.


Мы видим, как два больших транспортных корабля индокитайской службы, Mytho и Shamrock, покидают порт, которые прибывают для проведения испытаний двигателей в бухте, в определенной точке. Они были оборудованы как госпитальные корабли с многочисленным медицинским персоналом и будут принимать раненых после боя. В силу новых конвенций, необходимость в которых остро ощущалась, эти корабли будут считаться нейтральными. Они выкрашены в белый цвет, а линии батарей - в зеленый, чтобы быть более узнаваемыми, и они также будут вывешивать белый флаг с красным крестом Женевской конвенции непосредственно над своим национальным флагом. Они будут оказывать помощь раненым и жертвам кораблекрушений воюющих сторон без различия национальности. Они будут следовать за эскадрильями на расстоянии; им будут назначены маршруты и точки встречи, чтобы они не создавали помех перед сражением.


За "Мифо" и "Трилистником" из гавани выходят три больших парохода морской почты: "Сагален", "Австралиен" и "Арман Бехик", преобразованные во вспомогательные крейсера. Они оснащены 14-сантиметровыми пушками и револьверами cannon; их экипажи дополнены стрелками, артиллеристами и связистами. Они готовы преследовать торговые суда наших врагов.


9.50


Жребий брошен! Только что с грот-мачты “Грозного” был подан сигнал "зажечь огни". Война объявлена!


Адмирал только что получил следующую депешу, которую он передал эскадре: Поскольку Италия отвергла ультиматум Франции, а также предложение короля Португалии о посредничестве, правительство приказало своим послам в Риме, Берлине и Вене без промедления покинуть свои резиденции. Военный министр получил приказ о немедленной мобилизации армии. Следуйте инструкциям, отправленным во вчерашних депешах № 714 и 715, и секретной программе, отправленной позавчера специальным курьером. Адресуя вам эту заключительную телеграмму, правительство шлет вам свои наилучшие пожелания успеха. Ожидается, что национальная армия Средиземноморья оправдает большие надежды, которые страна возлагала на нее.


Адмирал сопроводил эту депешу заявлением следующего содержания: Война, которая казалась угрожающей в течение сорока восьми часов, официально объявлена. Адмиралу выпадет честь возглавить средиземноморские эскадры, объединенные под командованием их главнокомандующего, в борьбе с врагом. Он убежден, что каждый выполнит свой долг и что каждый корабль останется верен гордому девизу военно-морского флота: Честь и Отечество. Vive la France!


Густые клубы черного дыма вырываются из труб кораблей. Гавань затемнена, потому что нет ни малейшего дуновения воздуха. Погода превосходная. Требуется два с половиной часа, чтобы нарастить давление. Следовательно, мы выступим примерно в полдень. Куда? Мы не знаем. Адмирал разрешил поддерживать связь с берегом в течение двух часов. Старт готов. Те, у кого есть отец, мать или родственники в Тулоне, собираются попрощаться в последний раз. Я остаюсь на борту, чтобы писать; санитар уйдет через час с последней партией почты.


Я написал своей матери, тете Мари, Мадлен и Анри. Я сказал им, что люблю их, что буду думать о них, что буду храбрым, но чтобы они не волновались... Сейчас, когда я пишу этот дневник, у меня на глазах стоят слезы, потому что мне кажется, что я никогда больше не напишу им. Меня возмущают эти слезы, как будто они свидетельствуют о недостатке мужества — но нет; когда я спрашиваю себя, я чувствую себя настолько твердым и решительным, насколько это возможно. Я плачу, потому что мое сердце переполнено нежностью и благодарностью к тем, кто окружал меня в детстве, защищал мою юность и дал мне силы быть мужчиной в эти начинающиеся дни испытаний. Все, что я им написал, я нашел в письме, которое вчера мне показал товарищ.


Это от Жюля Сандо, лейтенанта корабля в 1870 году, написано накануне сражения. Я перепишу это в этом дневнике, потому что это более личное, чем мои собственные письма, и оно лучше, чем я могу, передает чувства, которые, я полагаю, испытывают все присутствующие в такой торжественный момент.


Через несколько часов мы схватимся с врагом; мы будем сражаться почти на равных. Я совершенно спокоен и уверен в себе. В моем сердце ваши дорогие мысли; я уверен, они защитят меня. Однако, если меня убьют, мои бедные дорогие. Скажите себе, что ваш ребенок погиб, выполняя главный из своих обязанностей, защищая честь своей страны.


Я только что получил твои письма от 25 августа. Ты любишь нашу дорогую Францию; ты не обижаешься на нее за то, что она забрала твоего сына.


В этот час, самый торжественный и тяжкий в моей жизни, вся моя душа с тобой.


Прошлой ночью, возможно, это была моя последняя возможность подумать, я вспомнил свое детство и юность, которые ты окружил такой большой любовью. Все те времена были хорошими; судьба сделала мою жизнь очень приятной; было бы неблагодарно думать иначе. Но все это вызывает у меня эмоции, а я не хочу быть эмоциональным.


Я уверен в наших экипажах, мы не должны быть и не можем быть побеждены. Что касается меня, то я никогда не увижу, как приспустят наш флаг.


Я на ваших коленях, мой отец и любимая мать. Именно там я от всего сердца молюсь Богу дать нам силы отомстить за наше дорогое отечество здесь.


Я должен был жить лучше, но, заглядывая глубоко внутрь себя, я чувствую, что всегда был честен; я не нахожу никаких плохих поступков или порочных мыслей, и я могу высоко держать голову в тот час, который пробил.


Прощай; Я люблю тебя всей силой своего сердца; пусть Бог дарует нам победу.


Дж. Сандо.


Вице-адмиралы и коменданты были вызваны адмиралом на совещание для получения заключительных приказов. Все они прибыли с более серьезными выражениями лиц, чем обычно. Их разговоры на палубе перед тем, как отправиться на встречу с большим вождем, были очень сдержанными. Они разговаривали вполголоса. Пока я смотрел на них, напоминая себе, какая тяжелая и грозная ответственность ложится на тех из них, кому завтра или даже сегодня вечером придется предать огню Марсо или Курбе, комендант Грозного подозвал меня. Он сказал мне, что на протяжении всей войны я буду в его личном штабе; я буду следовать за ним повсюду, оставаясь рядом с ним, чтобы передавать его приказы и следить за их выполнением. Я почувствовал, что бледнею, узнав, что мне предстоит занять это уверенное и почетное положение.


Комендант увидел это, потому что он фамильярно взял меня за плечо и спросил: “Это понятно?” Я ответил “Да, комендант”, которое чуть не застряло у меня в горле. Я был так горд тем, что меня выбрали, что больше ничего не мог сказать.


Приближающийся отъезд странным образом оживляет бухту. Катера и шлюпки снуют туда-сюда во всех направлениях. Лодки, перевозящие Тулонцев в Ла-Сейн, черны от людей. Проходя сквозь строй эскадры, пассажиры машут носовыми платками. Торговцы на своих маленьких лодках, нагруженных провизией, в последний раз подходят к кораблям.


11 часов


На нашей грот-мачте был развернут бело-голубой флаг, сигнализирующий о всеобщем сборе. Пушка, сигнализирующая о сборе, выстрелила. Командиры вышли с совещания адмиралов и вернулись на свои корабли, задумчивые и серьезные. Катера скоро вернутся; мы видим, как они энергично гребут к нам.


Офицеры и мичманы, возвращающиеся с берега, рассказали нам о демонстрации, которая была устроена, когда они покидали причал. Половина населения пришла посмотреть на катера. Когда прозвучали свистки, отдающие команду к первым ударам весел, тулонцы разразились долгими радостными возгласами, смешанными с повторяющимися криками “Да здравствует морская пехота!” и “Да здравствует Франция!” Офицеры махали фуражками, а матросы - шляпами в знак благодарности. Энтузиазм был необычайным.


Катера были подняты обратно на свои морские посты, а затем возвращены на боевые позиции. Торговцы ушли. Они также устроили свою маленькую патриотическую манифестацию, когда их лодки отчалили, крича во весь голос “Да здравствует адмирал!” и “Да здравствует Грозный!” Вскоре все корабли подали сигнал о том, что приказ адмирала выполнен, а это означало, что давление в котлах находится под давлением, швартовы готовы к установке и что они только ждут сигнала к отправлению.


Ровно в полдень сигнал поднимается на верхушку мачты, и сразу же на батареях повторяется традиционный клич: “Каждый на свой пост, поднимать паруса” Отныне мой пост находится на мостике или в блокгаузе, то есть в редуте площадью в несколько квадратных метров, с которого комендант совершает вверенный его попечению маневр "Левиафаном" по своему усмотрению. Я быстро осматриваю блокгауз "Грозного", который находится у подножия бизань-мачты. Я даю несколько инструкций рулевому, который стоит за штурвалом и командует рулем, и занимаю позицию рядом с квартирмейстерами-сержантами, которые должны использовать громкоговорители или механические устройства для передачи приказа во внутренние помещения корабля. “Освободить швартовы!” — кричит командир, на что первый помощник немедленно отвечает: “Швартовы освобождены!” Двигатели начинают вращаться. Первые удары винтов сотрясают корму "Грозного". Мы отчаливаем!


Музыканты на юте немедленно заиграли Марсельезу. Как только звучат первые ноты, все замолкают и смотрят друг на друга. Мы можем догадаться, о чем думает адмирал, когда исполняет национальный гимн, когда мы удаляемся от французской земли. Это как боевой клич, как последнее прощание с отечеством, брошенное в воздух. О, эта музыка в такой момент! Я не думаю, что когда-нибудь забуду эмоции, которые это вызвало у меня — у меня, который не может слышать радостный полковой гимн без дрожи. Но здесь, в этот торжественный момент, я растроган почти до слез, и я вижу вокруг себя, что неожиданная Марсельеза заставляет каждое сердце биться в унисон с моим.


Адмирал, стоя на кормовом мостике в окружении своего генерального штаба и адъютантов, слушал Марсельезу, глядя на свою эскадру с задумчивым выражением, которого я раньше не видел. О чем он думал? Без сомнения, какая-то мечта о славе, вызвавшая в памяти блистательные имена прошлого: Сюффрен, Линуа, Курбе — всех славных мертвецов, прославивших флаг. Затем он внезапно вырвался из своей задумчивости, чтобы отдать приказ.


Пока мы медленно удалялись, торпедные катера проскользнули мимо на максимальной скорости, чтобы как можно быстрее выйти из бухты. Когда они проходили мимо нас, их капитаны отдали честь адмиралу, который приподнял фуражку. Теперь мы прибыли между дамбами, закрывающими вход в Тулон. Все корабли находятся в пути. Уже начинает формироваться линия. Я замечаю, что отображается меньше сигналов, чем обычно. Были ли устные приказы, отданные командирам, четкими?


Десять минут спустя весь флот покидает причалы. За ним следуют Сюше и три вспомогательных парохода. Адмирал подает им сигнал “Поднимать паруса к месту назначения”, а затем подает сигнал резервной эскадре “Свобода маневра”.


Последняя отделяется от нас. В то время как мы направляемся на восток, к Йеру, она направляется на юг. Разделение меня интригует. Я подхожу ближе к командиру, который разговаривает с первым помощником, и узнаю, что в “операции” должна участвовать только действующая эскадрилья, не имея возможности понять, что это за операция, и что резервная эскадрилья должна оставаться недалеко от побережья Прованса, чтобы отражать атаки противника и поддерживать оборону. Что касается Сюше и пароходов, они собираются отправиться в круиз у Гибралтара, чтобы закрыть путь пароходам и парусникам Тройки.24 Они возобновляют древнюю каперскую войну, которая так подходит к темпераменту нашей расы и которая когда-то одержала так много блестящих успехов на море. Я завидую тем, кто находится на их борту ... но я не прав, жалуясь. Наша роль даже лучше, поскольку мы собираемся перейти в наступление.


Звучит сигнал к боевым постам. Все мателоты бегут на свои посты; орудия приведены в боевую готовность, устройство заряжания и прицеливания проверено. Орудия заряжены; средняя и малая артиллерия снаряжена. Торпеды обезврежены, пусковые установки подготовлены. Двери в переборке закрыты. Насосы, которые вступят в действие, если мы возьмем воду, тестируются. В течение нескольких минут по всему кораблю происходит необычное движение, но это движение не сопровождается каким-либо шумом или неразберихой. Каждый методично выполняет порученную ему работу.


Офицер-артиллерист, который будет отвечать за оценку и установление дистанции во время боя, только что занял свое место рядом с комендором в блокгаузе. Он замечает — и это он уже знает, — что блокгауз - неподходящее место для оценки расстояний; отверстия в его броне недостаточно велики, чтобы обеспечить достаточно широкий обзор горизонта. Затем он рассказывает мне о неприятной необходимости современной войны, из-за которой комендант заперт в этом узком редуте на все время сражения. Он думает, и не без оснований, что это странная и ложная концепция, согласно которой комендант должен сражаться, не имея возможности видеть и пространства для локтей. Запертый в своем редуте, комендант будет иметь ограниченное общение с офицерами и мателотами, которым приходится управлять колоссальным тараном, ответственным мастером которого он является, и маневрировать им. Он не будет знать, живы они или мертвы, доблестны или напуганы; он не сможет оживить их своим голосом, жестами или своим примером. Он будет отдавать им приказы через почти инфантильного посредника в виде акустической трубки. Он будет переписываться со своими машинами через механическое устройство, которое может вывести из строя при малейшей аварии, рискуя поставить под угрозу все. Было забыто, что морская война ведется людьми и не может быть сведена к нескольким более или менее сложным вопросам механики или часового механизма.


Мы проезжаем через Йер. В Поркероле мы видим вооруженные форты. Красная форма артиллеристов отчетливо выделяется в ярком свете ослепительного солнца. Два торпедных катера мобильной обороны находятся в маленькой гавани Поркероля. Когда мы оказываемся к северу от маяка на Иль-дю-Левант, последнем из золотых островов, мы берем курс на 68 ° северо-восточной долготы, и скорость фиксируется на уровне одиннадцати узлов. Спешу свериться с картой. Лейтенант сел впереди меня; он проследил маршрут и измерил расстояние. Мы направляемся в сторону Специи, и будем там около двух часов ночи.


Едва мы вышли из поля зрения левантского маяка, как адмирал сигнализирует нам принять боевое построение. Приказ выполняется немедленно. С этого момента мы действуем следующим образом:


Впереди, в десяти милях впереди нас, Сесиль, справа, на таком же расстоянии, в Алжире, и слева Даву; на семь миль Watignies, что Лаланд, в Cosmao; в трех милях от проживания, в бомбе и Леже. Эти разведчики составляют основную часть эскадрильи, которая движется неровной линией в следующем порядке: Грозный, Марсо и Грозный, образуя первую дивизию; Девастация, амираль Боден и Нептун, образуя вторую дивизию; Гош, амираль Дюперре и Курбе, образуя третью. Океанские торпедные катера "Дракон", "Кабил", "Гренадер", "Шевалье", Корсар, Мушкетер, Ланскне, Курьер и Эклер сопровождают линкоры. Ночью шестеро из них присоединятся к большим крейсерам и поплывут бок о бок с ними.


Разведчики и фланкеры получили приказ без колебаний атаковать аналогичные корабли противника, которые неизбежно встретятся, будь то у причалов у берегов Корсики или перед Специей, чтобы попытаться потопить их.


Когда заступает новое формирование, комендант дает понять, что собирается осмотреть боевые посты. Я сопровождаю его в этой скрупулезной экскурсии. Сначала мы видим большие 37-сантиметровые пушки, лафеты которых всегда имеют жизнерадостный, совсем не смертоносный вид, который придает им гладкая полированная стальная фурнитура; затем мы спускаемся к батарее 14-сантиметровых и 16-сантиметровых пушек, которые выглядят поистине превосходно, с их аккуратно выровненными орудиями и правильно сгруппированными людьми.


Мы идем по фальшпалубе, где торпедные аппараты готовы к атаке, и, видя мателоты, стоящие рядом со своими машинами разрушения и смерти, я испытываю странное впечатление, поглаживая блестящую прозрачную сталь одной из торпед, таких безобидных, какими они являются, но которые завтра могут вызвать непоправимую катастрофу.


Мы добираемся до двигателей и котлов, а затем до бункеров с боеприпасами. Я со страхом думаю обо всех тех, кто останется в этих глубинах, запертый там, пока мы противостоим врагу. В каждом из этих бесчисленных редутов есть общество, между которыми установлены металлические перегородки, предназначенные для ограничения разрушительного действия снарядов и утечек. Вот грузчики, которые подают уголь в котлы, вот кочегары, которые бросают топливо в жадные пасти топок, вот канониры, которые закладывают снаряды и пороховые гильзы в бреши, чтобы разжечь бой. Все эти храбрецы ничего не увидят и не догадаются о происходящем — а если они что-то и услышат, то только разрывы снарядов или стоны раненых и умирающих. Пассивно подчиненные механическим функциям, среди сбивающего с толку шума невидимой канонады, они даже не будут знать, идем ли мы вперед или начинаем отступление, вероятна ли победа или неизбежна катастрофа. При свете электрических ламп, которые днем и ночью освещают их герметично закрытые отсеки, они будут тщетно гадать, как продвигается битва. Их страдания будут ужасны. Бой в этих черных полостях, затерянных в недрах огромного корабля, совсем не похож на бой средь бела дня, когда у тебя в руках оружие, когда всех одушевляет общий пыл, когда можно посмотреть врагу в лицо.


Наконец, мы прибываем в лазарет, расположенный на одной из палуб ниже ватерлинии, чтобы быть лучше защищенными от вражеского огня. На полу лежат матрасы. На столе, покрытом черной промасленной скатертью, врачи разложили свои медицинские наборы и несколько хирургических инструментов, вид которых вызывает у меня особую дрожь, в то время как санитары расставляют бутылки, коробки и ведра с водой в углу. Вата, стропы, марля и бинты складываются на передвижной тележке. Невыносимый запах йодоформа уже заполонил всю эту секцию корабля. Капеллан эскадрильи находится там, готовый исполнить свое святое служение по отношению к умирающим, которых приведут к нему.


Мы наконец возвращаемся на открытый воздух и солнечный свет на палубе, и я испытываю своего рода облегчение.


Комендант собирает всех офицеров и мичманов в кают-компании и отдает им окончательные приказы к бою. Изоляция капитана в разгар сражения, его удаленность от батарей, турелей, двигателей и коридоров, а также возможность повреждения средств передачи приказов налагают на него обязательство заранее сообщить нам, как он хочет вести сражение. Он с сожалением отмечает, что может дать лишь общие указания, поскольку различные обстоятельства столкновения невозможно предвидеть, и действия придется изменять в зависимости от обстоятельств, поэтому он вынужден предоставить большую часть инициативы мудрости и хладнокровию своих подчиненных. Он, однако, определяет определенные правила открытия и прекращения огня. После этого он отправляет сообщение адмиралу о том, что "Грозный" готов почтить свой флаг.


24 Апреля


Победа! О, великое слово, как хорошо оно звучит во французских ушах! Специя была осквернена. Одна из итальянских эскадрилий потерпела поражение. Трехцветный флаг был покрыт славой. Это славный день. Vive la France!


Мы потопили Сицилию, один из крупнейших кораблей итальянского флота. Мы повредили два других линкора, стоявших на аналогичном якоре в Специи, и большой крейсер. Мы видели, как исчез один поврежденный крейсер. Мы потеряли только один торпедный катер, Мушкетер; другие наши корабли получили незначительные повреждения, но ни один не выведен из строя, за исключением Нептуна, который сильно пострадал в результате массированного удара по флангам Сицилии. Однако ее можно отремонтировать. Два наших линкора вообще не пострадали и, таким образом, полностью целы.


Моя радость была бы больше, если бы мне не пришлось оплакивать смерть одного из моих лучших и дорогих товарищей. Он лежал на соседней койке на Борде.25 Мы быстро сблизились и поддерживали связь. У нас были одинаковые вкусы и чувства ко многим вещам. Я нашла в нем верную и преданную привязанность.


Бедный, хороший и дорогой друг! Он был убит на батарее "Грозного" разрывом снаряда, пробившего ему грудь. Я напишу его отцу и матери, для которых он был таким хорошим сыном, и я уже думаю о том ударе, который нанесет им эта новость. Победа соткана из траура, слава соткана из слез - утра и слез матерей, у которых война отняла их детей.


Вот отчет о дне, который отныне станет знаменитым.


В два часа ночи авангард, шедший, как и остальная эскадра, с погашенными огнями, атаковал два итальянских торпедных катера, выставленных в качестве дозорных в пятнадцати милях от Специи. Неподалеку был торпедный корвет. Три небольших корабля немедленно предприняли действия по уклонению, выпустив ракеты, чтобы обозначить наше присутствие. В половине третьего к ним подошли Сесиль, Дракон и Шевалье. После неудачного запуска двух торпед по "Сесиль" торпедные катера были вынуждены отступить. Сесиль тщетно пыталась захватить и потопить их в соответствии с приказами адмирала, которые предписывали избегать любых столкновений, которые привели бы к потере времени. Торпедный корвет, также избежавший наших выстрелов, на максимальной скорости удалился на юг.


Едва он растворился в ночи, которая все еще была совсем черной, как наши разведчики подняли сигнальные ракеты, указывая на присутствие вражеской эскадрильи. Это была мобильная эскадрилья из Специи, курсировавшая перед входом в порт, чтобы перехватить нас.


Немедленно на грот-мачте "Грозного" взметнулись белая и красная сигнальные ракеты, указывающие на то, что главнокомандующий решил следовать одному из планов, заранее изложенных в Тулоне. Как только сигнал был воспринят эскадрой, первая дивизия повернула на правый борт в направлении итальянской эскадры, а вторая - на левый, удаляясь от нас, за исключением "Нептуна", который присоединился к нам, чтобы вступить в бой, в то время как третья дивизия и ее крейсера продолжали без отклонения курс прямо на Специю.


План адмирала таков: поскольку мобильная эскадра находится снаружи, он направляется к ней, но поскольку у нее всего три линкора, которые можно четко разглядеть, он ограничивает атаку четырьмя своими линкорами. Вторая дивизия — то есть "Отступление" и "Адмирал Боден" со своими крейсерами — будет находиться в резерве, на расстоянии, вне досягаемости снарядов, которые могут нанести ей урон. Таким образом, он будет пощажен и останется нетронутым, если бой сложится в нашу пользу; в противном случае он придет на помощь и поможет нам сокрушить врага. Что касается третьей дивизии; она проникнет в гавань через один из входов и выйдет через другой, уничтожая все, с чем столкнется, торпедами и пушечным огнем, а затем отправится на соединение со второй дивизией. Мы также останемся вне досягаемости пушек на итальянском побережье.


План может пойти наперекосяк, если итальянский адмирал, отказавшись от боя с нашей первой дивизией, позволит третьей войти в гавань, а затем заблокирует входы, чтобы перекрыть ее выходы. В этом случае мы были бы вынуждены оказать помощь этому подразделению, что привело бы нас в зону действия береговых батарей, огонь которых объединился бы с огнем эскадрильи. Но сразу ли враг поймет, какова цель третьей дивизии? Поверят ли они в смелость ввести только треть наших сил в гавань, столь известную мощью своей обороны? Все говорило о том, что они этого не сделают.


Так оно и оказалось.


В четыре часа утра, когда над горизонтом забрезжил рассвет, навстречу нам вышла итальянская эскадра, оставив "Гош", "Курбе" и "Дюперре" направиться прямо к берегу. Его разведчики отделились от него, имитируя наши маневры, которые уже покинули крейсера и объединились в группу в открытом море.


В половине пятого три передовых корабля: "Италия" с адмиральским флагом, "Сардиния" и "Сицилия" - очень смело атаковали наши четыре линкора: "Грозный", "Марсо", "Нептун" и "Грозный". Французы и итальянцы двигались гуськом. Мы собирались стрелять по левому борту.


В четыре сорок пять на всех наших кораблях было поднято небольшое изображение, состоящее из одного национального флага на верхушке каждой мачты, и сразу же с "Грозного" прозвучал первый пушечный выстрел. В тот же момент мы услышали вдалеке грохот артиллерии третьей дивизии, вступившей в бой с батареями фортов.


Внезапно канонада началась со всех сторон с ужасающей частотой и интенсивностью. Сначала стреляли только средние пушки, поскольку большие орудия приберегаются для той минуты, когда по врагу дают бортовой залп. Снаряд разорвался за блокгаузом, в нескольких метрах от меня. Я услышал громкие крики; я высунулся, пытаясь разглядеть, встревоженный и взволнованный. Второй снаряд разорвался на броне средней башни и разнес вдребезги часть трапа, с таким грохотом посыпались деревянные щепки и осколки металла, что можно было подумать, что все вокруг нас было разрушено. Затем третий и четвертый снаряды…Я уже не считал. Маленькие снаряды итальянских пушек Nordenfelt пронзительно свистели в воздухе. Многие из них лопнули, разлетевшись шрапнелью.


Теперь гремят большие орудия. Наш первый бронебойный 37-сантиметровый снаряд попадает в корпус "Италии", которая находится в тысяче метров от нас. Мы не можем четко определить нанесенный нами ущерб, но он должен быть серьезным, потому что удар был очень метким.


Комендант, спокойный и превосходно собранный, но еще не разжавший зубов, кричит “Браво!” Затем он добавляет, как бы в сторону, как бы про себя и тихим голосом: “Это ужасно...”


Помощник капитана, стоящий у руля, более разговорчив. При каждом получаемом нами ударе он тихо бормочет: “О Боже мой!”


Два лейтенанта, которые с нами, ничего не говорят; тот, что у руля, протягивает руку рулевому, а тот, что отвечает за артиллерию, поглощен своими оценками расстояния.


Настала очередь Сардиньи попасть в поле нашего зрения. У меня достаточно свободы мысли, чтобы оценить ее великолепную внешность, и я испытываю гордость. Три трубы, окружающие ее единственную мачту, кажутся огромными. Для дебютанта, получающего боевое крещение, должно быть, хороший знак обращать внимание на детали военно-морской архитектуры! Его огневая установка лучше, чем у Italia. Его прекрасная батарея из 15-сантиметровых пушек извергает на нас поток огня. Наша бизань-мачта повреждена. Топовые пушки больше не могут быть анимированы внутренними проломами.


На батарее 15-сантиметровые снаряды сеют хаос, потому что снизу до нас доносятся звуки разрывов и крики агонии, которые заставляют помощника капитана повторять свое вечное “О, Боже мой!” Затем ужасный, устрашающий шок сотрясает весь корабль.


Мы молча смотрим друг на друга. “Это снаряд 34-го калибра”, - говорит мне комендант. “Пойди посмотри”.


Я спускаюсь из блокгауза по внутренней лестнице. На фальшпалубе офицер и несколько матросов сообщают мне необходимую информацию. Мне показывают место, куда попал снаряд, где сломанные карнизы и выбитые болты свидетельствуют об огромном ударе, который мы получили, но броневая обшивка сделала свое дело; повреждения несерьезны.


Когда я возвращаюсь на свой пост, я вижу, что помощника капитана, стоящего у руля, уносят в лазарет с раной на голове, из которой обильно течет кровь. Бедняга больше не разговаривает, и мне, в свою очередь, хочется воскликнуть: “О Боже!” Лейтенант заменил его у руля. Я отдаю свой отчет коменданту, который говорит: “Хорошо!” "Сицилия" поравнялась со мной, пока я был на фальшивой палубе, и мы уже начали кружить, чтобы догнать врага и снова вступить в бой.


Это движение позволяет нам видеть, что строй наших кораблей все еще держится прочно. Они выглядят почти неповрежденными, по крайней мере, внешне, за исключением Марсо, который потерял одну из своих мачт, упав боком на палубу. Два наших последних крейсера идут прямо по траверзу; они обстреливают трех итальянцев, не выводя из строя ни одного из них.


Внезапно, однако, "Грозный" покидает линию. Нас охватывает тоска. Если у него поврежден руль, если он больше не может управлять, он пропал. Итальянец найдет способ нанести смертельный удар. И действительно, Сицилия, которая находится на одном уровне с ней, немедленно поворачивает к ней, в то время как она увеличивает скорость — но она больше не может управлять. Она описывает что-то вроде полукруга и сигнализирует: Серьезное повреждение руля.


Мы стреляем по Сицилии; наши выстрелы попадают в цель, но она продолжает свой быстрый и дерзкий курс. Увы, мы знаем, что у нее преимущество в скорости по крайней мере в три узла над Грозным, и мы опасаемся исхода дуэли. О, если бы только кто-нибудь из наших мог остановить ее! Но мы слишком далеко.


Она заметно приближается к бедной Грозной. Она собирается протаранить ее своей мощной шпорой…когда огромная струя воды накрывает ее и поднимает вверх. В нее попала торпеда с "Редоутебл". Она все еще идет, хотя ... но ее курс отклонился; она больше не угрожает Грозному в лоб; она идет рядом. Она, наконец, достигает ее - но воздействие, которого мы опасались, сводится к простому скользящему удару.


Два противника расходятся в противоположных направлениях, а затем быстро разъединяются, стреляя почти в упор из своей малой и средней артиллерии.


"Нептун", следующий за нами в строю, получает приказ отправиться за "Сицилией" и "Грозным". Поэтому она поворачивает в этом направлении, в то время как мы идем навстречу "Италии " и "Сардинье", которые переходят в новое наступление.


На этот раз мы проходим мимо них на расстоянии пятисот метров. Снаряды яростно обстреливают нас, и их тоже. Палубу покрывает дождь мелких снарядов; это ад. Комендант хочет использовать шпору. Он запрашивает приказы у адмирала, который отвечает утвердительно, против Сардиньи.


Огромный снаряд с "Италии" только что разорвался в 37-сантиметровой средней башне. Пушка сломалась, ее ствол со страшным грохотом упал на палубу. Мы направляемся к Сардинье, чтобы атаковать ее нашим ударом шпоры.


Мы промахиваемся, и когда проходим мимо ее кормы, она выпускает в нас торпеду, которая, к счастью, отклоняется вихрями наших винтов и не попадает в нас. Снаряды продолжают сыпаться дождем. Комендант, который в этот момент покидает блокгауз, чтобы лучше рассмотреть ситуацию, получает рану в руку, которая разрывает плоть. он стоически возвращается в блокгауз и довольствуется тем, что останавливает кровотечение носовым платком.


Неудача с Сардинией привела его в раздражение, и его незнание того, что происходит внизу, во внутренностях его корабля, явно давит на него. Он постоянно допрашивает офицеров, командующих батареями, через громкоговорители, но последние, полностью занятые, отвечают только односложными фразами, которые не удовлетворяют совершенно естественное любопытство нашего шефа. Он становится нетерпеливым с квартирмейстером-сержантом, который должен был бы поддерживать громкую связь с батареей, но больше ничего не говорит. Он думает, что наши пушки стреляют недостаточно быстро, хотя их выстрелы не прекращаются, а звуки их взрывов оглушают меня.


Он посылает меня усилить огонь. По дороге я должен проинструктировать квартирмейстера-сержанта с "громкоговорителя", чтобы тот держал нас в курсе событий. Я получаю объяснение его молчанию; бедняга был убит и лежит на полу, бездыханный.


Когда я возвращаюсь в блокгауз, я узнаю, что в Сардинью только что попала торпеда с Марсо. Корабль сильно кренится на правый борт. Вода, должно быть, попала в отсек киля. Тем не менее, он не теряет скорости и поддерживает огонь.


Тем временем "Нептун" преследовал "Сицилию", которая, будучи серьезно торпедирована, производит впечатление птицы со сломанным крылом, выпускающей обильные клубы дыма из своих труб, удаляющейся и больше не стремящейся вернуться к конфликту. Нептун, решив, что она, должно быть, серьезно скомпрометирована, бросилась за ней и нанесла ответный удар шпорой, который она так неловко нанесла Грозному незадолго до этого. Она была поражена прямо посередине корабля, на уровне машинного отделения, в том месте, где водонепроницаемые перегородки расположены наиболее широко, в результате чего она очень быстро набрала воду. Действительно, не требуется много времени, чтобы ее котлы взорвались с отвратительным грохотом.


Наши взгляды, привлеченные к месту трагической сцены этим зловещим звуком, были прикованы к гибели этого прекрасного 122-метрового броненосца, который совсем недавно сражался с такой гордостью и стремительностью. Вскоре мы увидели лодки, отплывающие от Нептуна, чтобы забрать выживших в катастрофе, а несколько мгновений спустя не осталось ничего, кроме нескольких плавающих обломков, указывающих на место, где несчастная, но доблестная Сицилия исчезла навсегда.


В этот момент итальянский адмирал принял решение направиться в Специю. Несомненно, "Сардиния", которая в течение нескольких минут была покрыта сигналами, дала понять, что она больше не в том состоянии, чтобы подвергаться дальнейшему нападению. Столкнувшись с диспропорцией сил, лучшее, что мог сделать враг, - это отказаться от сражения, исход которого мог быть фатальным только для его флага. В любом случае, их адмирал мог бы отдать себе должное за то, что в значительной степени спас честь в конфликте. Поскольку он был быстрее нас, а его корабли имели значительное превосходство в общей скорости, он был уверен, что после старта мы его не догоним. Однако он рисковал столкнуться с третьей дивизией, которой не потребовалось бы много времени, чтобы присоединиться к нам, завершив свой рейд.


Его положение было критическим, но, к счастью для него, третья дивизия, окутанная до тех пор полосой утреннего тумана, только что появилась на некотором расстоянии от маршрута, по которому он должен был следовать. Он смог благополучно добраться до побережья и найти там убежище, в котором он нуждался, как это сделали его крейсера.


Было шесть тридцать. С тех пор мы были хозяевами поля боя. Мы приблизились к "Грозному", которому удалось исправить повреждение руля направления, и просигналили нам, что он может следовать за эскадрой. Ее носовая часть была сильно повреждена по левому борту, вдавлена в землю и разорвана — следствие столкновения с "Сицилией", — но в целом серьезных повреждений она не получила.


Ситуация была совершенно иной на борту "Нептуна", который только что сообщил нам, что удар, нанесенный "Сицилии " , нарушил все внутренние крепления ее носовой части. Несколько броневых листов у ватерлинии корабля были отсоединены и упали в море; деревянный матрац, поддерживающий их, треснул, таким образом впуская воду, которую помпам было очень трудно откачивать. Вкратце, смелый маневр, предпринятый комендантом "Нептун", который принес ему блестящий успех, поскольку потопил один из самых мощных вражеских кораблей, также нанес его собственному кораблю ранение, которое могло стать опасным и, возможно, смертельным.


Когда мы проходили через гущу кораблей, чтобы возобновить наше построение, мы смогли учесть повреждения, нанесенные вражеской артиллерией. Пробоины исчислялись сотнями — или, скорее, их невозможно было сосчитать. У Марсо в корме огромная пробоина, образующая рану длиной семь или восемь метров. Ее блокгауз полностью разрушился, трапа больше не существует, а мачта упала на палубу, что привело к плачевному виду. Огромная надстройка Нептуна пробита, а установленные на ней пушки выведены из строя. Как Более того, на Марсо видны следы нескольких выстрелов крупного калибра в районе ватерлинии. Их броневая обшивка была сломана и содрана в нескольких местах, но в основном окружающая броня защитила их. И подумать только, что были люди, которые критиковали полную броню, которую мы предоставили для наших линкоров!


Что касается "Грозного", то он сильно потрепан по носу, корме и миделю. Наша палуба и наши батареи похожи на свалки для сноса зданий: так много всевозможного мусора свалено повсюду в неразборчивый клубок. В общем, хотя мы и одержали победу, мы много пострадали и дорого заплатили за наш успех. Таков путь современной морской войны; она располагает такими впечатляющими средствами поражения, что наносит значительные потери обоим вовлеченным противникам.


Убитых и раненых, увы, много. На Грозном лазарета, установленного в трюме, оказалось недостаточно, что можно было предвидеть. Фальшпалуба завалена матрасами или рулонами парусины, на которых лежат пятьдесят семь человек, предположительно серьезно раненых, и у нас уже есть двадцать один убитый. Если на каждом из четырех линкоров будет столько жертв, то потери будут значительными.


И мы победители! О, война, ужасная война, ужасная пожирательница людей!


К нам присоединились Девастация и амираль Боден, которые остаются простыми зрителями битвы, поскольку их сотрудничество не принесло бы пользы. Их офицеры изучают нас в бинокли. А вскоре за ними прибывает третья дивизия, догоняющая нас. Его корабли в том же состоянии, что и мы: листовой металл их корпусов пробит, мачты сломаны, трубы пробиты. Конфликт там, в Специи, должно быть, был ужасающим.


Когда Гош достигает наших окрестностей, вице-адмирал третьей дивизии подплывает к нам на катере, чтобы доложить о своем сражении главнокомандующему. Мы идем устанавливать наш абордажный трап, чтобы позволить ему подняться на борт, но обнаруживаем, что трапа больше не существует. Он был разбит вдребезги снарядом. Вице-адмирал взбирается на борт, как только может.


“Полный успех”, - говорит он, ступая на палубу. Его окружают и допрашивают. Он, в свою очередь, задает вопросы. Он спускается в каюту главнокомандующего. Затем я иду поговорить с мичманом, который сопровождал его. Он рассказывает нам историю их вступления в Специю.


Три торпедных катера, Даву, Ватиньи и Леже, решительно вошли в западный проход в Специю, прижимаясь к берегу как можно плотнее, чтобы защититься от батарей. Два разведчика, размещенных в бухте Портовенере, пользовались уважением и предусмотрительно были отведены в сторону.


Неожиданность итальянцев была полной. На их кораблях были неполные экипажи, которые не могли вооружить все орудия; ни на одном из них не горели огни; работали только электрические прожекторы, которые очень четко показывали их местонахождение. Началась беспорядочная канонада, неясная в темноте. Гочкисы и мушкетный огонь наших кораблей засыпали пулями вражеские палубы, которые стали непригодными для жилья. Напротив, итальянские норденфельты оказали лишь незначительное влияние на корабли, двигавшиеся со скоростью восемнадцать-двадцать узлов. Дуилио и "Дандоло" был поражен торпедами Уайтхеда, и их капитан отвел их в глубину залива, чтобы посадить на мель.


В этот момент вошли линкоры. "Гош" направился к "Марко Поло" и энергично обстрелял его. Стромболи получила от Курбе почти в упор 34-сантиметровый выстрел, который полностью выпотрошил ее. Что касается Адмирала Дюперре, то он атаковал линию средних крейсеров и торпедных корветов с беспрецедентной яростью, поливая терм градом малокалиберного огня.


Когда эта работа была завершена, линкоры прошли вслед за крейсерами через восточный проход и вышли из бухты на максимальной скорости. На самом деле было необходимо не ставить под угрозу этот триумф никакими промедлениями, давая итальянцам время оправиться от неожиданности.


В любом случае, дневной свет вскоре позволит артиллерии фортов скорректировать свои цели, которые пока что были неопределенными.


В момент всплытия торпеда или группа торпед взорвалась на носу "Дюперре ", но этого было недостаточно, чтобы опасно погрузиться в воду. Наблюдатели, обеспокоенные или плохо обслуживаемые своими машинами, допустили ошибку в несколько метров. Бронированной башне Умберто I на острове Пальмария, господствующей над западным входом в залив, повезло больше. Его 40-сантиметровые пушки Круппа только что открыли огонь; один из их снарядов попал в "Дюперре" у ватерлинии, к счастью, в середину броневого листа, а другой разорвал "Курбе", разбив ствол носовой 27-сантиметровой пушки.


Людские потери были довольно значительными, особенно на крейсерах, которые сильно пострадали от орудий Хотчкисса и Норденфельта. Комендант Курбе, один из наших лучших руководителей, был разрублен надвое снарядом. Командир "Даву" был смертельно ранен, и три офицера были убиты на борту "Ватиньи".


Командир легкой эскадрильи, комендант Сесиль, только что поднялся на борт. Он тоже объявил об успехе. Он повел свои крейсера в атаку на итальянские крейсера, как только увидел, что они отделились от основных сил эскадры перед началом боя. Он погнался за ними. В ходе этого преследования у одного крейсера — как полагали, у Эльбы — вышла из строя машина или котел, что вынудило его сбавить ход. Другие вражеские крейсера, не желая покидать ее, снизили скорость. Бой завязался немедленно.


"Космао" едва не столкнулся с "Догали"; превосходный маневр капитана спас его. Что касается Партенопы, то снаряд пробил ее котлы. Ее экипаж был эвакуирован, и Догали потопили ее, обстреляв, чтобы она не попала в наши руки. К сожалению, наш торпедный катер "Мушкетер", был потоплен пушечным огнем с "Быстрой и мощной Умбрии", с которой "Алжир" вступил в ожесточенный бой. Похоже, что сверхскоростные 37-мм орудия Maxim, установленные на "Сесиле" и "Алжире", показали себя великолепно. Итальянские торпедные катера, казалось, были напуганы невероятным дождем пуль, которые маленькие пушки извергали из какашек двух наших больших крейсеров.


Пока главнокомандующий разговаривает с двумя подчиненными комендантами, по телеграфу готовится сигнал. Рамка поднимается и опускается вдоль фалов рулевой рубки, и переводчики интерпретируют сигнал следующим образом: Адмирал выражает свое полное удовлетворение эскадрой. Он гордится тем, что под его командованием такие умелые капитаны и такие доблестные команды. Успех этого утра - предзнаменование дальнейших побед, к которым сейчас необходимо готовиться. Vive la France!


На смену этому сигналу приходит другой: Двойные пайки для экипажей. Храбрецы, безусловно, заслужили двойной паек - это небольшое вознаграждение, которое так ценится на борту. О, если бы не все эти мертвые и раненые, которые были так близко к нам, какие радостные и восторженные крики "ура" мы имели бы право произносить! Каждый благородно выполнил свой долг. Что скажут люди во Франции, когда узнают об этой победе? Пока на Севере все идет хорошо! Пока нашим армиям сопутствовала такая же удача, как и нам, и они тоже побеждали в своих первых столкновениях с врагом! Нашему французскому персонажу нужна победа в начале игры; в противном случае нами овладевает уныние и наш пыл ослабевает. Я сужу об этом по себе, основываясь на том, что я слышу вокруг. Мне кажется, что если бы сегодня утром мы потерпели поражение, у нас, возможно, не хватило бы смелости поверить в возможный реванш, в то время как сейчас мы больше не верим ни во что, кроме победы!


В волнении первого момента, последовавшего за битвой, мы забыли, что пассажирские голуби, которые были доставлены на борт, чтобы информировать Тулон о передвижениях противника, могли очень быстро донести важные новости. Вскоре мы это понимаем; мателот, присматривающий за бедными животными, ловит четырех из них - с большим трудом, потому что канонада напугала их. Наконец ему удается прикрепить к каждому из них в обычном месте по маленькой трубочке с депешей от адмирала. Затем он отпускает их. Они поднимаются, кружат, ищут, казалось бы, заблудившихся, и, наконец, улетают в направлении Франции.


Адмирал просит подсчитать людей, которые больше не способны сражаться, и приказывает каждому кораблю приготовиться к эвакуации раненых на Мифо, который находится в поле зрения, с женевским крестом на флагах.


Это мрачная перечисления что рулевые передачи: Грозный, 21 погибших, 57 раненых; Марсо, 27 погибших, 61 раненый; Грозный, 30 погибших, 48 раненых; Нептуна, 29 погибших, 31 раненый; ОШ, 16 погибших, 35 раненых; Duperré, 25 погибших, 31 раненый; Курбе, 17 погибших, 29 раненых; Даву, 8 погибших, 23 раненых; Ваттини, 10 погибших, 14 раненых; Леже, 7 погибших, 9 раненых; Сесиль, 9 погибших, 11 раненых; Лаланд, 4 погибших, 11 раненых; Herbville, 8 погибших, 8 раненых; Алжире, 9 погибших, 15 раненых; Cosmao, 10 погибших, 17 раненых; бомбе, 6 погибших, 8 раненых; торпедных катера, 15 погибших, 6 раненых. Всего 248 убитых и 439 раненых из 6880 офицеров и мателотов, принимавших участие в битве.


"Грозный" сообщает нам, что он подобрал 37 человек с "Сицилии" и 250 с "Нептуна", включая трех офицеров и первого помощника; был отдан приказ отправить их на "Мифо".


Немедленно начинается перевалка раненых. Все их ранения серьезны, и многие не выживут. Ничто так не душераздирающе, как уход этих бедных изувеченных людей, которых опускают в катера. Их бинты пропитаны кровью; их взгляды выдают тайную тоску, которая охватывает их. К сожалению, поднимается ветер, и море неспокойно; катера раскачиваются, и несчастные издают крики боли при каждом движении, пока лодка несет их.


Когда Мифо получила весь свой груз, она отправляется прямо в Тулон, в то время как мы отправляемся в путь, все еще в боевом порядке, за исключением симпатичной Мушкетерки, которая исчезла.


“Что будут делать с мертвыми?” - спрашивает кто-то.


Ответ не заставит себя долго ждать. Они будут похоронены в море.


Все делается очень просто, но эта простота придает похоронной церемонии величие, которое трогает нас до глубины души. Членов экипажа отзывают с их инспекционных постов. Адмирал, комендоры, офицеры и мичманы собираются на корме с непокрытыми головами. Капеллан эскадрильи в накидке и стихаре поднимается на палубу в сопровождении двух матросов, один из которых несет крест, другой - емкость со святой водой. И там, повернувшись лицом к корме, очень взволнованный, очень обеспокоенный, аббат читает молитвы за усопших; затем он дает отпущение грехов широким круговым жестом, который, кажется, охватывает все корабли. Затем адмирал подходит, встает рядом с аббатом и глубоким, слегка грубоватым голосом произносит эту фразу, слова которой до сих пор звучат у меня в ушах:


“Всем тем, кто только что так благородно погиб во имя защиты и славы отечества, я передаю прощание эскадрильи и салют Франции”.


Затем, одного за другим, несчастных мертвецов, ужасно изуродованных, поднимают с фальшпалубы и батареи. К их ногам прикреплен тяжелый кусок свинца, руки привязаны к телу, а лица прикрыты тканью. Их отводят к пролому в фальшборте, где одного за другим укладывают на доску, прикрытую трехцветным флагом. Один конец доски приподнимается; тело соскальзывает и падает в море, которое тут же открывается и снова закрывается.


Наш бедный товарищ уходит последним из всех. Это мичманы подняли его с фальшпалубы и отнесли на доску, с которой он был сброшен в бездну, чтобы заснуть своим последним сном. Славная смерть, скажут люди. Что ж, без сомнения, но все равно это смерть, безжалостная смерть, которая разрывает земные узы; и наши сердца сжимаются так жестоко, когда мы думаем о друге, которого больше никогда не увидим...


Пока на наших кораблях разворачиваются эти мрачные сцены, мы идем полным ходом. О, человеческие страдания! В действительно ужасные моменты, которые мы переживаем, которые заставляют нас переживать ужасные, но сильные эмоции, необходимо, чтобы мы думали о “звере”, как выразился другой. У нас есть всепожирающий голод. Пришло время для нашего обычного обеда, и наши желудки берут на себя ответственность напомнить нам об этом факте. Однако, когда мы садимся за стол, мы узнаем от начальника столовой, что камбуз разрушен — разрушен и полностью разрушен вражескими снарядами, — так что мы питаемся холодными пайками. В конце концов, какое это имеет значение?


Офицерская столовая, которая находится в кормовой части фальшпалубы, находится в плачевном состоянии. Снаряды нанесли там огромный ущерб. С другой стороны, мичманская каюта пострадала не сильно. Мы можем сесть за почти нетронутый стол. Увы, среди нас есть три свободных места; помимо нашего погибшего товарища, там нет двух раненых гардемаринов. Их собрал Мифо.


Естественно, мы обсуждаем утренние события; мы рассказываем друг другу о том, что видели; мы задаем друг другу вопросы, потому что в таком бою и на таких кораблях каждый видит только очень ограниченную часть общего действия. Те из нас, кто был занят поставкой снарядов и слышал только канонаду, жаждут информации. В обмен они рассказывают нам, что происходило поблизости, в лазарете, и детали, которые они нам сообщают, вызывают дрожь.


Несмотря ни на что, пыл велик, и мы все чувствуем себя достаточно сильными, чтобы снова идти в бой. Одна любопытная вещь - это все похвалы нашего начальства. Молодежь, обычно столь склонная к критике, сегодня никого не критикует. Мы все согласны с тем, что это дело было хорошо срежиссировано и хорошо исполнено.


Три часа ночи


Мы меняем курс и направляемся на юг. Что мы собираемся делать теперь? Куда направляется эскадрилья? Несмотря на победу, она в очень плохом состоянии. На самом деле, корабли только что получили указание signal предоставить краткий отчет о своих повреждениях, и список длинный. Количество пушек среднего и малого калибра, которые были подбиты, и их лафеты разрушены, невероятно. Превосходные 15-сантиметровые пушки итальянцев, разрушающие небронированные части линкоров и крейсеров, нанесли ужасающий материальный ущерб. На каждом корабле есть по крайней мере одна большая пушка, выведенная из строя из-за повреждения гидравлического механизма, используемого для наведения или заряжания. Насосы левого борта "Курбе" непригодны. Уничтоженных пушек Хотчкисса неисчислимо, и разбитых электрических прожекторов также очень много. К счастью, двигатели спасают ситуацию. Они почти не пострадали, хотя трубы настолько разбиты, что тяга котлов уменьшилась.


Таким образом, эскадра явно хромает. Она неспособна выдержать еще одно сражение, совершить более длительный поход. Ее возвращение в Тулон настоятельно необходимо.


5.30


Мы все еще продолжаем двигаться на юг, но держимся подальше от побережья Италии. Мы направляемся в Маддалену? В том состоянии, в котором мы находимся, это было бы крайне безрассудно.


Семь часов вечера


Нет, мы не собираемся атаковать Маддалену, если только события не вынудят нас к этому. Мы возвращаемся в Тулон, проезжая мимо устья Бонифачо. Почему мы выбираем маршрут школьника? Мне рассказал офицер моей стражи. Адмирал придерживается следующего рассуждения: эскадра "Маддалена", должно быть, была предупреждена сегодня утром по телеграфу о нашем нападении на Специю и берет курс на север. Командующий, должно быть, предположил, что после битвы эскадр наша ситуация потребует быстрого возвращения в порт, и, должно быть, пытается отрезать нам путь к Тулону, плывя по прямой линии между Кап Корсе и Порто Мауриццио, чтобы попытаться атаковать нас своими свежими и неповрежденными кораблями. Итак, адмирал решил идти через Бонифачо; мы оставим врага томиться к северу от Корсики.


Нет сомнений, что мы достигнем Тулона; мы оставим там наши наиболее поврежденные корабли, заменив их неповрежденными кораблями из независимой дивизии, и, таким образом, восстановившись с новыми силами, мы вскоре снова отправимся в бой с эскадрой Маддалены. Ради самих себя мы обязаны постичь их ту же участь, что и эскадрилью Спецции.


Все это прекрасно спланировано ... если итальянский адмирал поведет свою эскадру на север. Но что, если он останется в Маддалене? Что, если он ждет нас там? Мы будем вынуждены сражаться, потому что мы не можем пересечь уста незаметно для него, и только слабая оборона Бонифачо может оказать нам сколько-нибудь эффективную помощь.


С другой стороны, есть еще одна опасность. Если итальянцы отправили сухопутные войска для высадки в Бонифачо, и если им удалось — что было бы для них не очень сложно — занять этот порт и южную часть Корсики, мы окажемся между двух огней при переходе по прямой, и наше положение станет чрезвычайно щекотливым. Но адмирал полон уверенности в своей счастливой звезде. Он говорит, что уверен, что Бонифачо не наш и что итальянская эскадра ждет нас на севере.


25 Апреля


Давайте возблагодарим Бога Армий, который защищает отважных лидеров на войне! Мы прошли пролив Бонифачо сегодня в половине седьмого утра, и итальянской эскадры там не было. Земля Корсики все еще является французской территорией. Нам навстречу вышел торпедный катер мобильной обороны; он прошел мимо нашей кормы, чтобы его капитан мог связаться с адмиралом, который стоял на своем балконе. Он сказал нам, что вражеские корабли покинули Маддалену вчера в десять утра, направляясь на север, к западу от Корсики. Адмирал, похоже, сиял, получив это сообщение, которое развеяло все его опасения и доказало, что он хороший пророк. Все его ожидания, по сути, оправдались.


Мы немедленно взяли курс прямо на Тулон, занимая новый боевой порядок и поддерживая скорость в тринадцать узлов, таким образом, чтобы покрыть 186 миль, отделяющих нас от порта, за 14 часов. Мы будем в поле зрения побережья еще до наступления темноты.


10 часов


"мистраль", который был слаб сегодня утром, увеличивается с каждой минутой. Море неспокойно, наша скорость ощутимо падает, и мы, к сожалению, не можем увеличить обороты двигателей, потому что Эвакуация делает все, что в ее силах. Большие волны поднимаются вдоль наших флангов, и вода проникает внутрь через многочисленные пробоины в наших корпусах. Нас сильно качает, но мы должны продолжать идти.


Полдень


Мы страдаем от настоящего шквала. "Нептун" только что дал понять, что качка вызывает у него огромный стресс. Ее каркас, и без того сильно пошатнувшийся после ужасного столкновения с "Сицилией", подвергается серьезному испытанию от ударов, которые она получает, когда она падает во впадины волн. Ее носовой отсек полон воды — и, действительно, она заметно ныряет. Ее водонепроницаемые переборки пока держались, но вызывают беспокойство.


Вкратце, ее комендант просит разрешения притормозить.


Адмирал предвидел проблему полчаса назад; он не переставал наводить свой бинокль на Нептун, чувствуя, что его битва с чрезмерно мощным морем может закончиться плохо. Сначала он подумывал освободить линкор и отправить его в Аяччо, но в конце концов решил оставить его у нас, за счет уменьшения нашей скорости передвижения. В любом случае, сегодня итальянская эскадра, несомненно, не представляет опасности. Погода не благоприятствует бою.


Нептун уведомил нас, что он страдает меньше, поскольку мы двигаемся менее быстро. На самом деле мы делаем не более восьми миль в час, так что прибудем в Тулон не раньше трех часов ночи.


26 апреля, Два часа дня


Мы добрались до Тулона в половине первого ночи. Верный своему обычаю, "Мистраль" опустился на закате; море успокоилось, и в то же время ближе к вечеру мы смогли набрать скорость без какой-либо опасности того, что "Нептун" получит серьезные повреждения.


Но какое досадное приключение предшествовало нашему входу в гавань!


Ночь была очень темной. Мы плыли с выключенными огнями. В десять часов наши разведчики были замечены разведчиками резервной эскадрильи, которая крейсировала недалеко от Тулона. Наши корабли немедленно послали опознавательные сигналы, чтобы объявить о нашем присутствии и заявить: Не бойтесь, мы друзья. Были ли сигналы плохо замечены, плохо интерпретированы или плохо отправлены? Мы пока не знаем. Во всяком случае, Вотур резервной эскадрильи думал, что она находится в присутствии врага. Она ошибочно приняла наши опознавательные сигналы от Даву за какой-то сигнал, поданный наугад итальянкой в качестве военной уловки, и она выстрелила в несчастного Даву, одновременно запустив в воздух сигналы, гласящие: Враг обнаружен.


Канониры Даву хотели ответить, и коменданту было очень трудно помешать им сделать это. Он немедленно повторил сигналы распознавания, и на этот раз Вотур все понял. К счастью, на Давут было всего дюжина раненых и определенный материальный ущерб не очень серьезен. Без хладнокровия командира крейсера с нашей стороны мог быть открыт огонь, и два враждующих судна нанесли бы друг другу более серьезные повреждения. Тем не менее, Бомба, увидев Вотур файр принял ее за врага и помчался к ней, чтобы атаковать торпедами. Он был почти в пределах досягаемости огня, когда Вотур, наконец, повторив опознавательный сигнал, объявил, что на самом деле это французский крейсер.


Мы были глубоко встревожены этим приключением. Такого рода ошибки вызывают особое сожаление. К сожалению, это довольно частое явление на таких быстроходных современных кораблях, которые могут почти неожиданно столкнуться друг с другом темными ночами. Если вахтенные или офицеры немного нервничают, им иногда кажется, что они находятся в присутствии врага. Вывод таков: на борту необходимо иметь простые сигналы распознавания, которые легко отправлять, и хладнокровных моряков.


Город украшен флагами после вчерашнего вечера. Это храбрый голубь, который принес весть о нашей победе вечером двадцать четвертого. Мы, как обычно, пришвартовались в бухте; только Нептун зашел в гавань, чтобы встать в сухой док и отремонтировать свои повреждения. Мы собираемся немедленно пополнить запасы угля, чтобы быстрее выйти в море, и без промедления заменим порох и снаряды, израсходованные позавчера. Бригады рабочих из арсенала поднялись на борт корабля, чтобы приступить к срочному ремонту и залатать наши бесчисленные раны.


В арсенале есть запасная 37-сантиметровая пушка. Поэтому вскоре мы войдем в док в Кастиньо и пришвартуемся там под большим краном, который снимет огрызок пушки с нашей средней башни и установит на ее место новую пушку.


Активность в порту великолепна. За три часа мы завершили перемещение, необходимое для замены пушки. Через час после захода в порт мы снова вышли, в четыре часа, чтобы возобновить нашу швартовку в бухте.


Маленькие лодки вывели по меньшей мере половину населения Тулона, жаждущего увидеть нас с близкого расстояния и понаблюдать за нашими победоносными кораблями. Пробоин от снарядов в нашей броне так много, что со всех кораблей одновременно раздаются возгласы удивления: “О, посмотрите на это!” “Смотрите, там еще одно!” “О, этот такой большой!” — все это сопровождается гнусавыми интонациями, характерными для провансальского языка.


Офицеры, несущие службу на берегу, и офицеры независимого подразделения поднимаются на борт и заставляют нас рассказать историю сорокавосьмичасового путешествия, которое нам показалось неделей, настолько стремительными и трагичными были события, втиснутые в него. В свою очередь, они вводят нас в курс того, что произошло в наше отсутствие. Маленькие марсельцы подготовили нас. Новостей о северной эскадре нет. Ходят слухи о поразительном успехе в окрестностях Меца. В Альпах пока ничего решающего. Новости о битве при Специи достигли Парижа вчера вечером, в десять часов; газеты опубликовали специальные выпуски, которые были раскуплены нарасхват. Бульвары были запружены огромной толпой, которая направилась к Военно-морскому министерству на площади Согласия, выкрикивая приветствия военно-морскому флоту. Министерство было освещено, как и большинство общественных зданий. Этот успех был необходим, чтобы успокоить волнение, вызванное утром ложными новостями о бомбардировке Марселя. Бомбардировки там не было; правда в том, что два итальянских крейсера получили сигналы семафоров. Резервная эскадра находилась в окрестностях Канн и Ниццы. "Океанец" в сопровождении двух торпедных катеров взял курс на их перехват, но крейсеры исчезли.


Что, однако, более серьезно, так это то, что во время охоты шесть торпедных катеров в Марселе оставались в порту по приказу коменданта Океана, у которого были веские причины действовать таким образом. Марсельцам это пришлось не по вкусу, и несколько “патриотов” прошли вдоль причалов, где стоят наши торпедные катера, чтобы выкрикивать оскорбления в адрес капитанов и упрекать их в бездействии. В основном это были юноши шестнадцати-семнадцати лет, но среди них было и несколько седобородых — единственных, кого до сих пор можно встретить на улицах городов, поскольку в полках служат все с затылочными и светлыми бородами. Эти старые обитатели Каннебьера не только не мешали молодым хулиганам шуметь, но и поощряли их.


Если население начнет оскорблять наших офицеров, когда их отношение не устраивает уличных тактиков и стратегов, мы увидим прекрасные вещи!


27 Апреля


Я получила свои письма: одно от мамы, которая кажется очень грустной, хотя и не хочет показывать этого. Она, как обычно, заполнила свои четыре страницы, а затем добавила постскриптум — три очень простых, почти незначительных слова, хотя я повторяю их непрерывно с сегодняшнего утра, потому что они трогательно выражают все тревоги, которыми полно ее сердце. “Будь очень осторожен”, - говорит она мне. Осторожен с чем? Бедная дорогая мама — со снарядами, ты имеешь в виду? С пулями? С пулеметами? Вы хотите пощадить его, вашего сына, который значит для вас по меньшей мере столько же, сколько и для отечества, но вы не осмеливаетесь признаться в этом и довольствуетесь написанием не слишком компрометирующей фразы, за которую никто не сможет вас упрекнуть, но которая хоть немного облегчит тяжесть, давящую на вашу материнскую нежность. Не волнуйся — я буду “очень осторожен”, раз ты этого хочешь…


Катастрофа в Специи ошеломила итальянцев. Неожиданное нападение на эскадру в гавани привело их в негодование. Говорят, король попросил совета у военно-морского министра о том, какие меры предпринять. Командиры Спецции были немедленно уволены.


Нанесенный нами удар поразил Италию в самое сердце. Она так гордилась своим флотом, что считала его неуязвимым. Будут ли люди гордиться нами сейчас, на прекрасной земле Франции, где самоуничижение считается началом мудрости? Правительство удовлетворено, судя по хвалебной телеграмме, которая была отправлена адмиралу и эскадре, но удовлетворены ли наши соотечественники? Можно предположить, что так, потому что газеты засыпают нас цветами — своими самыми редкими цветами. Все они публикуют лестные статьи об адмирале или капитанах эскадрильи, сопровождая свою прозу биографическими примечаниями — которые не всегда точны, но какое это имеет значение? Намерение есть, и оно превосходно.


Иллюстрированные газеты прислали нескольких художников для создания эскизов. Все старые и совершенно седые, художники и репортеры ”времен войны"! Сейчас работают ветераны карандаша и пера, потому что все молодые ушли. Неизбежный фотограф тоже “щелкал”; он пришел, чтобы навести свой объектив на нашего доблестного Грозного, всего покрытого ранами, и с триумфом отбыл со своей коробкой, хорошо укомплектованной “подлинными документами”.


Сегодня утром до нас дошли серьезные новости. Итальянцы высадились на Корсике. Они овладели прекрасной бухтой Санта-Манса, несмотря на силы обороны из торпедных катеров, поддерживаемые бедной бронированной канонерской лодкой Mitraille, которой было прискорбно недостаточно для отражения атаки эскадры, и она была потоплена. Они высадили на берег около 5000 военнослужащих, пехоту и артиллерию, доставленных четырьмя транспортными кораблями в сопровождении эскадрильи "Маддалена" — той самой, которую мы обманули, оставив их к северу от Корсики, и которая, пропустив нас, направилась в Чивита-Веккья, чтобы взять под свою защиту конвой для высадки.


Согласно полученной телеграмме, итальянский адмирал оставил один из своих линкоров и несколько крейсеров охранять Санта-Мансу, а затем отправился с другими линкорами атаковать Бонифачо. Последние новости таковы, что вражеские войска уже заняли гребни массива дю Корбо, который доминирует на юге Корсики; они, несомненно, установят там бомбардировочные батареи, в результате чего Бонифачо, оказавшийся между двух огней, будет быстро опустошен. В любом случае, врагу не потребовалось бы много времени, чтобы преодолеть несколько километров, отделяющих Санта-Мансу от Бонифачо.


Итак, французская земля была осквернена! Теперь необходимо вернуть этот уголок земли, который был у нас украден. О, как горько, должно быть, наше правительство сожалеет, что не обеспечило Корсику лучшими средствами обороны. В течение многих лет все военно-морские писатели, все моряки и многие офицеры на суше критиковали прискорбное запустение, в котором был оставлен наш великий средиземноморский остров. Залив Санта-Манса был определен как отличная оперативная база, где было уместно проводить оборонительные работы; холмы Корбо были предназначены для размещения батарей, чтобы превратить Бонифачо с очень небольшими затратами в укрепленный лагерь, который сделал бы нас хозяевами пролива. Это было бы логичным, необходимым, обязательный ответ на работы, проводимые на противоположной стороне, в направлении Сардинии, на острове Маддалена, в окрестностях которого сто лет назад Нельсон укрыл свои корабли, когда блокировал наше провансальское побережье. Но ничего не было сделано, и сегодня вечером или завтра мы, несомненно, узнаем, что Бонифацио захвачен.


К счастью, в качестве компенсации мы можем зафиксировать небольшой успех. Три торпедных катера из Вильфранша пытались в течение последних нескольких ночей разрушить итальянскую железную дорогу, которая проходит вдоль побережья за Савоне. Позапрошлой ночью они не смогли завершить свою миссию, так как были потревожены итальянскими кораблями. Прошлой ночью они, наконец, добились успеха, используя уловку. В Ментоне было нанято рыболовецкое судно, экипаж которого состоял из прапорщика и двух мателотов, переодетых рыбаками, и которое немедленно отправили в окрестности Савоне, в условленное место, где оно ожидало прибытия торпедных катеров. Когда последний достиг места встречи, рыбацкая лодка подошла к берегу в одиночестве и тишине; прапорщик и его люди высадились на берег и разбросали по рельсам динамитные петарды, предназначенные для взрыва при прохождении поездов. Затем они вернулись к торпедным катерам, один из которых взял рыбацкое судно на буксир, чтобы как можно быстрее вернуться в Вильфранш. В настоящее время петарды, должно быть, взорвались, и вызванные этим крушения, несомненно, уже затруднили передвижение войск в Альпах.


Согласно корабельным сплетням, мы должны были выступить в поход в полдень, чтобы отправиться в погоню за эскадрой "Маддалена". Дела в Санта-Манце приостановили наш отъезд. Теперь говорят, что мы собираемся начать с сопровождения бригады подкрепления, предназначенной для усиления корсиканских войск до Аяччо. Что придает достоверности слухам, так это вход в гавань четырех больших пароходов из Марселя.


4 часа


Войска бригады, о которой идет речь, прибывают на импровизированные причалы, где пришвартованы четыре парохода. Грузовики доставляют их до самого низа лестницы, которая дает доступ на корабли. Посадочные площадки великолепно подходят для этой цели. Переброска войск осуществляется с удивительной быстротой и упорядоченностью. Похоже, что вся бригада будет погружена на борт к десяти часам вечера.


7 часов


Бонифацио капитулировал. Но эта ожидаемая новость мало повлияла на нас, потому что к тому времени, когда она дошла до нас, мы узнали о великой победе, одержанной нашей армией близ той же деревни Райхсхоффен, где мы потерпели наше первое крупное поражение в 1870 году. О, кто мог бы польстить себе, что способен описать опьянение, которое вызывает такая победа? Некоторое время назад, когда мы читали телеграмму, которую командир вручил вахтенному офицеру и мне, наши сердца бились так, что готовы были разорваться. Я побежал в кают-компанию гардемаринов, куда и сообщил новость с радостным криком. Услышав меня, все замолчали, охваченные удивлением, а также страхом ... Если бы случайно новости оказались ложными или просто преувеличенными, мы бы очень пожалели, что поддались порыву восторга. Но я привел все точные подробности, которые передал телеграф, и наши потери, потери немцев, и имя принца, попавшего в плен. Затем энтузиазм переполнился. Трое наших немедленно отправились на берег, надеясь найти более подробную информацию.


Команда находится в состоянии необычайного возбуждения с тех пор, как мы услышали о победе. По всему кораблю, несмотря на поздний час, идут оживленные разговоры и дискуссии. Проходя через такое количество уст, факты уже были искажены, детали умножены, потери преувеличены, результаты преувеличены. Мы разгромили уже не четыре армейских корпуса, а шесть, и в плен попал не простой немецкий принц, а сам император. Гордость и радость от великого успеха дали волю воображению.


8 часов


Мы отплываем в полночь. Судовые сплетни, тысячи слухов, рожденных вокруг “фитиля”, куда мателоты ходят прикуривать свои сигареты, на этот раз не содержат ничего неточного. Мы отправляемся с бригадой подкрепления на Корсику, а затем отправляемся на поиски итальянской эскадрильи.


9 часов


Наши товарищи вернулись с берега. Они знают не больше, чем мы узнали из официальной телеграммы, потому что бой был сегодня утром. Однако они сообщили нам о довольно неприятном событии на море. Два итальянских крейсера — предполагается, что это те же самые, которые видели из Марселя на днях, — обстреляли Алжир этим утром. Береговые батареи открыли яростный ответный огонь. "Вобан" вместе с "Лаперузом" и четырьмя торпедными катерами отправился в погоню за крейсерами.


Немедленно завязался артиллерийский бой, и наши корабли значительно пострадали. Пятнадцать 14-сантиметровых пушек на La Pérouse, должно быть, обрушили шквальный огонь на итальянцев, но этот крейсер, полностью сделанный из дерева, переиграл ее. Итальянские снаряды вызвали пожар на борту. Пламя быстро распространялось, дым был таким густым, что коменданту пришлось прекратить сражение и вернуть свой корабль в порт в плачевном состоянии.


В целом, Алжиру, несравненному Алжиру, похоже, нанесен значительный ущерб. Мечеть милосердия, чей арочный купол образует такое живописное белое пятно в центре города, пострадала от снарядов. Несколько домов на бульваре были повреждены. Итальянские крейсера снова вышли в море, как только их демонстрация была завершена. Куда они подевались? Собираются ли они по очереди атаковать все наши торговые порты? Мы должны этого опасаться — не потому, что эти атаки, как правило, кратковременные и проводимые на расстоянии, оказывают очень серьезные последствия для самих городов, но они пугают и встревоживают население, а психические последствия более длительны, чем можно было бы подумать.


28 Апреля


В полночь мы отплыли в залив Валинко, который открывается на западе Корсики примерно на полпути между Аяччо и Бонифачо. Мы движемся на высокой скорости и прибудем к нашему причалу примерно в час дня.


Эскадра состоит из линкоров "Грозный", "Девастация", "Боден", "Дюперре", "Маджента" и "Бреннус"; крейсеров "Алжир", "Лаланд", "Даву", "Форбен", "Д'Ибервиль" и "Даг"; и шести торпедных катеров. Из линкоров, участвовавших в битве при Специи, только "Грозный" и "Дюперре" снова вышли в море; фактически, именно они получили повреждения, возможно, наиболее распространенные, но наименее серьезные, и ни один из их основных органов не пострадал. Другие сопровождающие нас линкоры абсолютно неповреждены и готовы к блестящему бою. Что касается крейсеров, то три из них выходят в море впервые: "Форбин", "Д'Ибервиль" и "Даг".


Как только мы покинули Тулон, мы построились в боевой порядок. Крейсера и торпедные катера, как обычно, действуют как разведчики, но линкоры выстроены в две параллельные колонны, гуськом, таким образом, чтобы образовать четыре парома между ними. Капитаны этих кораблей получили прямой приказ собраться на крейсерах в случае столкновения с противником. Им было приказано подготовить к работе насосы и все средства вытеснения, а также брезент на случай, если они наберут воду.


Генерал бригады усиления прибыл на борт "Грозного" вместе с офицерами своего штаба, чтобы обсудить детали высадки, которая состоится в окрестностях Проприано в глубине залива Валинко.


Крейсер "Сесиль" из нашей эскадрильи и крейсер "Таге" из резервной эскадрильи вышли из Тулона одновременно с нами. Они собираются провести демонстрации, аналогичные тем, которые итальянцы предприняли против Марселя и Алжира, на виду у городов итальянского побережья. Почему мы до сих пор не использовали это средство устрашения в течение последних четырех дней? Это то, что трудно объяснить внутри эскадрильи. Французское правительство отвергает методы ведения войны, которые оно считает квазиварварскими, и оно решило отправить только Сесиль и Tage в отместку за атаки двух итальянских крейсеров. Все это хорошо, но не является ли это ограничение чрезмерным? Наши враги не проявляли такой сдержанности, как мы, и никто их не критиковал.


Что бы человек ни говорил или ни делал, война - это призыв к грубой силе. Ее конечная цель, ее смысл существования, если можно так выразиться, заключается в нанесении вреда врагу любыми возможными средствами. Следовательно, все, что может нанести ущерб или нанести ущерб, все, что может нанести ущерб его богатству, процветанию или величию, разрешено, и бомбардировка процветающих портов, построенных на его берегу, является совершенно законным предприятием. Если бы кто-то думал иначе, то было бы необходимо уважать частную собственность на море, то есть отказаться от каперства, военных действий, целью которых является захват или уничтожение торговых судов, принадлежащих частным лицам. Никто так не думает.


В день объявления войны мы отправили "Сюше" и три вспомогательных судна в Гибралтар. На следующий день "Сфакс" и еще один пароход отправились патрулировать побережье Мальты и преследовать немецкие, итальянские и австрийские торговые суда, в то время как "Милан" направился к побережью Туниса и Бизерты с той же целью. The telegraph уже сообщила о захвате трех пароходов, один из которых принадлежит австрийскому аналогу Lloyd's, а другой - крупным итальянским компаниям. Эти корабли были отведены в Тунис, а еще два - в Алжир. Они являются хорошими призами — как, впрочем, и два французских грузовых судна, которые вражеским крейсерам удалось захватить и доставить в Тарент.


9 часов


Бригада, которую мы отправляем на Корсику, состоит по большей части из территориальных контингентов; ей не хватает горной артиллерии. В результате мы собираемся собрать три батареи 65-мм пушек с линкоров и крейсеров и добавить их к высаживающимся войскам. В состав каждой батареи войдут лейтенант, прапорщик и мичман. Офицеры, которые будут командовать этими маленькими пушками, только что назначены; я буду мичманом первой батареи. Бог знает, что я вызвал зависть и ревность! Когда сегодня утром мы услышали о предоставлении этих батарей, каждый мичман горячо желал, чтобы ему посчастливилось быть выбранным.


Честью присвоения этого звания я обязан коменданту. Поскольку это частный журнал, я могу сообщать о вещах, которые мне льстят. Комендант был очень доволен мной в день дела Специи, когда я был рядом с ним в блокгаузе. Он счел меня очень смелым и сказал об этом, давая мне понять, что не упустит возможности попросить для меня жилье. Поэтому, когда ему пришлось выбирать мичмана для 65-миллиметровых орудий, он подумал обо мне. Я с энтузиазмом поблагодарил его, и он пожал мне руку как старому другу.


Итак, я здесь, превращенный в лейтенанта артиллерии. Я в восторге. Вследствие этого я понимаю, что иногда испытываешь некоторое удовольствие, занимаясь чем—то, выходящим за рамки своих привычек - некоторые могли бы сказать, за рамки своих способностей, — думая о Россини, претендующем только на свою кулинарию, или Энгре, который хотел стать виртуозом игры на скрипке. Мое новое оружие восхищает меня. Я только что провел инспекцию своих артиллеристов. Они тоже, кажется, вполне довольны своей судьбой.


Мне не нужно быть глубоким психологом — думаю, это правильный термин, — чтобы анализировать умы этих превосходных и храбрых мателотов. С одной стороны, мысль о том, что им предстоит играть роль стрелка на суше, соблазняет их своим очарованием — даже во взрослых мужчинах есть что-то детское, — а с другой стороны, они рады отказаться на несколько дней или недель от жизни на борту, к которой они привыкли. Еще раз, правда в том, что у каждого есть врожденная любовь к переменам.


Пока я занимаюсь аналитикой, я заметил кое-что очень характерное. Экипажи и офицеры, даже адмирал и большие начальники, больше не имеют того серьезного, почти медитативного настроя, который у них был несколько дней назад во время нашего первого боевого вылета. По дороге в Специю люди разговаривали вполголоса и говорили только то, что было совершенно необходимо; сегодня голоса звучат громче, и люди обмениваются банальными замечаниями о повседневных делах.


Я, конечно, не имею в виду, что наши экипажи в меньшей степени осознают великий долг, который они должны выполнить, но мне кажется, что они относятся к этим великим обязанностям по-другому и более легкомысленно. Они такие же корректные и серьезные, какими и должны быть, но они менее угнетены и менее сдержанны, чем раньше.


Разница, которую я заметил, - всего лишь нюанс, но она ощутима и ее легко объяснить. Нас ободрил наш первый успех; нам придала уверенности победа, одержанная на суше, на равнинах Эльзаса; и, наконец, у нас больше нет этого жестокого страха перед неизвестным, поскольку мы встретились с врагом лицом к лицу — и это делает нас более бдительными, оставляя наши умы более уравновешенными ... не говоря уже о том, что те из нас, кто имеет полное право пугаться опасностей современного морского конфликта, теперь меньше беспокоятся, поскольку знают, что иногда кто-то из них выживает...


10 часов


Мы в поле зрения побережья Корсики. Было бы полезно узнать, действительно ли, как мы предполагаем, итальянская эскадра блокирует южное побережье острова. Поэтому адмирал отправляет захваченный воздушный шар, который был поднят на борт Magenta. Офицер собирается занять свое место в корзине; поскольку погода очень ясная, его обзор будет простираться далеко, и он сможет увидеть, есть ли столбы дыма на границе его горизонта.


Воздушному шару не требуется много времени, чтобы подняться перед нами, его оболочка приобретает золотистый отблеск в солнечных лучах, освещающих идеально чистое голубое небо. Офицер осматривает горизонт и по телефону сообщает лодке, к которой он прикреплен, что не видит никаких подозрительных кораблей. Значит, мы не столкнемся с итальянской эскадрой. Однако адмирал не хочет направляться прямо в бухту Валинко. Мы берем курс на острова Крови, которые выходят в море от полуострова Аяччо, семафоры которых будут информировать нас об уже предпринятых военных операциях и возможности высадки в Проприано. На самом деле необходимо не рисковать заходом в залив, оккупированный врагом, где наши войска подвергнутся реальной опасности в самый деликатный момент высадки.


Полдень


Семафор на островах Сангвинаир сигнализирует, что связь с Сартеном открыта и что враг еще не появился. Таким образом, залив Валинко еще не занят. Это также сообщает нам, что сегодня утром в Санта-Манце приземлились новые итальянские транспорты. Уже произошли многочисленные стычки. Ситуация усложняется, если можно простить каламбур в таких обстоятельствах.26


Мы спрашиваем у семафорщика новости об итальянской эскадре. Он ничего не может нам сообщить, так как не видел их. Вчера он, несомненно, служил бы эскортом для новых транспортов из Ливорно или Чивита-Веккьи.


Эскадра не войдет в залив Валинко. Она останется снаружи. Только транспортные суда пришвартуются в Проприано. Моряки, составляющие 65-мм батареи, погрузятся на катера у входа в бухту, и их будут сопровождать до высадки торпедные корветы, на одном из которых будет генерал и его офицеры.


В час дня при превосходной погоде я разместил компоненты двух моих маленьких пушек на палубе "Грозного". Комендор прошел мимо нас для смотра. Он обратился к нашим артиллеристам с несколькими хорошо подобранными словами, поручив им везде и всегда подавать пример дисциплины и воинского духа, которые являются обычной добродетелью военно-морского флота. Затем мы заняли свои места в двух катерах, которые доставили нас на Д'Ибервиль. Мои товарищи “сопроводили” меня до фальшборта, как и большинство офицеров. Адмирал крикнул нам “Удачи!” с высоты своего балкона, когда мы проходили за кормой корабля. На палубе Д'Ибервилля я представился капитану моей батареи, который принадлежит к Бодену. Его прием был идеальным, настолько сердечным, насколько я мог пожелать. Я думаю, что мы поладим.


Мы, не теряя времени, отправились в глубь залива, где паромы уже бросали якорь. Едва они пришвартовались, как получили приказы относительно высадки, которые были разработаны в течение утра генералом и старшим адъютантом адмирала. Последний, в звании капитана фрегата, прибыл на борт Д'Ибервилля вместе с нами, получив приказ наблюдать за операциями по высадке.


Операции были проведены эффективно. Море, надо сказать, превосходно сотрудничало, будучи “смазанным маслом”, как говорят в Провансе. Каждый пароход принял на борт в Тулоне по четыре большие баржи с металлическим корпусом, которые курсировали взад-вперед между кораблями и берегом с двух часов до семи вечера. Лихтеры смогли напрямую добраться до берега и высадить там своих пехотинцев, в то время как транспортные средства и багаж были выгружены за небольшим причалом, окружающим зарождающуюся гавань Проприано. Что касается нас, артиллеристов, то мы сошли на берег во время спуска на воду торпедных корветов. Все шло очень организованно, поэтому в семь часов вечера паромы были полностью разгружены и смогли вернуться в Тулон на максимальной скорости, отныне эскадра была свободна в своем передвижении.


Моя батарея, которая высадилась раньше, была немедленно назначена в состав авангарда. Мы отправились занимать позиции по дороге на Сартен, ожидая приказа выступить. Эта задержка позволила мне поближе познакомиться с корсиканцами. Их воинственный пыл безграничен. Уже в Проприано я заметил отношение мэра и его администраторов, которые приложили все усилия, чтобы облегчить высадку, но по дороге, болтая с местными женщинами, я был поражен их энтузиазмом.


Вторжение итальянцев на их остров привело их в ярость. Они понимают, что защитники Бонифачо пали только под численным превосходством. Что их восхищает, так это то, что комендант этого места утопил все казенники пушек на своих батареях посреди гавани, чтобы враг не мог воспользоваться этими орудиями. По их мнению, виновато только правительство. Они обвиняют его не в неспособности, а в пренебрежении и даже в государственной измене. Они энергично бичевали его за его невероятное безразличие к острову. Они клянутся ей смертью — и на классической земле вендетты они знают, что означает это слово. Я бы не советовал никому из наших министров приезжать сюда, чтобы возродить патриотизм; их бы линчевали.


Все пастухи, знакомые с дикой местностью и слишком молодые, чтобы их включали в армию, и все пожилые горцы уже отправились пострелять по захватчикам. “Позволь им поступать, как им заблагорассудится, - сказала мне одна пожилая женщина, - вешать свои винтовки на плечо, как им заблагорассудится, устраивать засады на поворотах дороги, за кустами, двигаться по тропинкам, которые известны только им, и вскоре они перебьют всех вражеских офицеров и начальников. Они просят только две вещи: хлеба и пуль. Один корсиканец стоит десяти итальянцев!”


Достойная пожилая леди пришла предложить моим артиллеристам “капельку”. Ее сопровождала внучка, симпатичная восемнадцатилетняя брюнетка с оливковым цветом лица и темными глазами, которая также в гордых и определенных выражениях похвалила пыл своих соотечественников. Я подумал, что она даже более красноречива, чем ее бабушка, и, признаюсь, получил большое удовольствие, слушая ее. Я сожалела, что сигнал горна прервал нашу очаровательную беседу ... но было не время набрасывать романтические наброски, и я дала моей маленькой корсиканке короткое письмо для мамы, написанное карандашом, с просьбой вложить его в почту.


29 April, Sartène


За ночь мы проехали четыре лиги, отделяющие Проприано от Сартена, где вчера генерал-губернатор Корсики разместил свою штаб-квартиру. Этим утром, когда мы проснулись, мы получили плохие новости. Основная часть итальянских войск атаковала Бастию и овладела ею вечером, в то время как большой корабль, который можно принять за линкор, в сопровождении двух крейсеров защищал высадку сильной пехоты и кавалерии континента в бухте Порто Веккьо. Семафор на мысе Чьяппа, у входа в бухту, был разрушен.


Не имея ни батареи, ни земляных укреплений, защищающих превосходную позицию Порто Веккьо, вражеские суда достигли узкого места, которое образует своего рода начальную гавань перед той, где войска были высажены без единого выстрела. Поднятие морского дна помешало большому кораблю продвинуться дальше, поэтому только один крейсер сопровождал два транспорта.


Наши войска, собравшиеся на юге по дороге на запад, были вовремя предупреждены о высадке. Они распределили около двух тысяч человек по лесистым холмам, окружающим Порто Веккьо, и им удалось задержать корабли, которые собирались высадить итальянских солдат. Более того, в то же время крейсер был отозван сигналами с большого корабля, и транспорты быстро вернулись в открытую воду; высадка не удалась.


У нас нет подробностей оккупации Бастии. Согласно тому, что говорят, пять или шесть торпедных катеров должны были находиться там вместе с крейсером Rolland. Что они могли сделать против войск, пришедших средь бела дня, чтобы атаковать город, почти лишенный защиты, чьи живописные старые форты практически бесполезны и в котором была только одна батарея, в Тоге, способная оказать какое-либо сопротивление?


Эти одновременные атаки в нескольких точках Корсики были ожидаемы. Поскольку остров был заброшен, враг был обязан попытаться закрепиться там. Лейтенант, командующий моей батареей, не предполагает оккупации Корсики, как все остальные, включая меня. Он сожалеет об этом, но не возмущен этим. Он не думает, что итальянцы стали сильнее из-за того, что захватили этот уголок нашей территории. Он говорит, что им не нужна новая база для операций против нас, поскольку у них есть Маддалена и Специя. Корсика была бы очень полезна англичанам, если бы они воевали с нами, но она почти бесполезна для итальянцев. По его мнению, ущерб, который мы понесем в результате оккупации Бастии, является исключительно вопросом морального духа. Если бы мы взяли Кальяри, продвинулись бы мы дальше? Нет. Это настолько очевидно, что никто во Франции не думал об оккупации южной Сардинии, хотя предпринять такую экспедицию было бы несложно.


По его словам, что мы могли бы сделать, как только началась война, так это организовать атаку на Маддалену и попытаться овладеть ею; итальянцы тогда бы ничего не предприняли против Корсики, и мы причинили бы им настоящее материальное и моральное разочарование. Но операция против Маддалены была бы сложной и долгой; у общественного мнения не хватило бы терпения дождаться ее исхода, не осудив инертность военно-морского флота. Итак, правительство отдало приказ в первоочередном порядке атаковать Специю, выполнение которого требовало быстроты и дерзости и могло обеспечить поразительный успех на следующий день после объявления войны, хотя и менее решительный, чем атака на могущественную Маддалену.


Мы рано выступили в поход и вышли на дорогу к Бонифачо. Нет сомнений, что сегодня мы столкнемся с врагом. Наши боевые машины полны энтузиазма; они производят наилучшее впечатление на всех офицеров. Я больше, чем когда-либо, уверен в их стойкости под огнем.


Полночь, монастырь Святой Троицы, недалеко от Саффы


Пулеметные пули мне определенно не нравятся. Сегодня мы были в бою с часу до восьми вечера. Моя батарея постоянно была в гуще боя, но у меня нет ни малейшей царапины.


К сожалению, бой был далек от успеха. Мы были вынуждены дважды отступать с наших позиций, и нам с большим трудом удавалось держаться, когда наступили сумерки, положившие конец сражению.


В полдень, преодолев двадцать километров по дороге, живописным видом которой мы восхищались, несмотря на обстоятельства и заботы другого рода, которые нас окружали, мы увидели первые вражеские батальоны впереди нас на богатой и широко возделанной равнине. Вскоре между нашим авангардом и передовыми частями противника произошел обмен ружейным огнем.


Мою батарею немедленно отправили на небольшое возвышение, с которого мы выпустили наши первые снаряды на 1500 или 1600 метров. Ограниченная ширина долины, в которой развернулось сражение, не позволила нам развернуть войска на значительном фронте, в результате чего первоначальные атаки наносились лишь небольшими подразделениями, но стрельба была не менее оживленной. Было приятно наблюдать за решительным поведением наших солдат; они бросились на врага со смелой решимостью. Последнему, гораздо более слабому по численности, не потребовалось много времени, чтобы отступить, но мы, очевидно, имели дело всего лишь с отрядом, посланным на разведку, который поспешно отступил перед нашими значительно превосходящими силами.


Мы продолжали наступать, время от времени открывая огонь. Наконец, в три часа дня, на более обширном плато, мы столкнулись с основными силами противника, которые противостояли нам линией длиной в километр по обе стороны дороги. Мы подсчитали, что перед нами было от семи до восьми тысяч человек. Мы были почти равны по численности, потому что в Сартене к нам присоединились контингенты, отправленные из Аяччо для повторной оккупации юга Корсики.


Итальянская артиллерия закрепилась за земляными укреплениями, построенными в предыдущие дни. Она вела непрерывный убийственный огонь. К 65-мм пушкам эскадрильи присоединились несколько горных пушек сухопутной армии, чтобы атаковать артиллерию противника, но потребовалось много времени, чтобы установить наши земляные укрепления, а пулеметный огонь уничтожил передние ряды наших батальонов, которым пришлось несколько раз отступать. Около шести часов наступательный натиск наших боевых сил вернул нам несколько утраченных позиций, и мы смогли снова овладеть Троицким монастырем, который был совсем рядом, когда началось сражение.


Наши моряки были великолепны в своей смелости и изобретательности. Они копали, как настоящие саперы, чтобы закрепить нас, и все же вокруг нас было очень жарко. Я потерял трех человек, и у меня в подразделении четверо раненых. Наши легкие и маневренные орудия сослужили отличную службу; мы установили их на нескольких позициях за стенами, которые мы прорезали "орудийными портами”, из которых наши артиллеристы энергично обстреливали массу наших противников. С приближением сумерек мы перенесли троих из них на террасу дома в итальянском стиле, откуда смогли вести огонь сверху вниз, что было более разрушительным для врага.


Подводя итог, я думаю, что хорошо сражался и приложил к этому руку — заслуга, которая небезразлична артиллеристу-импровизатору. Однако, по правде говоря, насколько проще сражаться на суше, чем на море! Я, конечно, не имею в виду, что заслуги военного тактика меньше, чем военно-морского. Я говорю только об индивидуальном мужестве, и я думаю, что легче иметь доблестное сердце средь бела дня на поле боя, чем в глубине или отдаленных укреплениях современного корабля.


На суше человек чувствует, что он сражается, он защищается, он сражается. Человек видит цель, он хочет достичь ее, и тогда храбрость становится опьянением, которое увлекает всех, которым люди делятся друг с другом и которое ведет человека вперед почти вопреки самому себе. На борту корабля человек не испытывает ничего подобного. Независимо от того, находится ли он далеко от врага или поблизости, он, как правило, не осознает этого. Человек - всего лишь бесконечно малый винтик в огромной машине, управляемой одним лишь комендантом. Обездвиженный на своем боевом посту, он ожидает исхода конфликта. Мужество, которое человек проявляет тогда, основано на размышлениях. Разве это не истинное мужество?


30 Апреля


Сегодня утром итальянцев наконец-то заставили отступить. Два батальона подкрепления прибыли из Аяччо ночью, возглавили атаку и преуспели в вытеснении противника с очень сильной позиции, которую он занимал со вчерашнего дня. Другие наши войска, несмотря на свою усталость, последовали за двумя свежими и боеспособными батальонами. Как только импульс был набран, никто не остановился, и мы преследовали итальянские полки до самого Бонифачо, приставив наши мечи к их спинам.


Разгром произошел очень быстро — настолько быстро, что поначалу мы не могли понять, как солдаты, героически сопротивлявшиеся нашим атакам накануне, могли сегодня так легко уступить свои позиции, не проявив доблестного мужества, которое вызвало у нас настоящее и искреннее восхищение.


Мы без труда догадались, что во вражеском лагере должно было произойти что-то серьезное и неожиданное, чтобы таким образом изменить отношение захватчиков Корсики. В одиннадцать часов наше предположение превратилось в уверенность, когда мы узнали, что к нашим передовым позициям подошел офицер и попросил разрешения поговорить с генералом. Слух о капитуляции Италии распространился быстро.


Вскоре мы узнали, что вчера наши враги потерпели поражение на дороге на восток, на уровне Порто-Нуово, и что, загнанные в угол треугольника, образованного линией, соединяющей Бонифачо и Санта-Мансу, они были абсолютно лишены возможности получить помощь по морю, поскольку наша эскадра блокировала юг Корсики и преграждала путь любому итальянскому судну, которое пыталось пополнить их запасы продовольствия.


Таким образом, итальянский корпус был взят в плен; более десяти тысяч человек попали в наши руки. Условия капитуляции были установлены некоторое время назад. Они очень почетны, ибо враг проявил много доблести, наблюдая, как так храбро гибнут лучшие из его людей.


Слухи, циркулирующие на тему Бастии, совершенно противоречивы. С одной стороны, говорят, что город был эвакуирован после ожесточенного сражения, а с другой стороны, утверждают, что итальянцы ввели туда сильные контингенты, что они заняли Сен-Флоран на западном склоне и что они удерживают весь длинный узкий полуостров, который заканчивается Корсикой на севере. Правда в том, что мы ничего не знаем о Корсике, на самом деле, не больше, чем о Франции. Среди заключенных распространился слух, что мы вошли в Турин после блестящей победы — но достоверен ли он?


У заключенных было при себе несколько газет, в том числе экземпляр Tribuna, в котором содержалась статья, вызвавшая много комментариев с нашей стороны. Это очень жестокая атака на инертность итальянского военно-морского флота. Ее упрекают в том, что она позволила застать себя врасплох в Специи, в том, что она не предприняла энергичного наступления на Тулон и в том, что она не осуществила нападение на Корсику в начале военных действий, в день объявления войны. Дело было не в том, чтобы иметь такой оборонительный флот, писала газета, указывая, что Италия пожертвовала таким количеством денег за десять или пятнадцать лет, что влезла в такие большие долги.


Превосходный военно-морской флот, который так гордо красовался в портах полуострова, был объектом самых высоких надежд всех итальянцев, потому что другие соперничающие страны с удовольствием называли его почти неподражаемым образцом, но эти корабли до сих пор ничего не предпринимали против наглого врага. Этот флот решал судьбу отечества и должен был сыграть решающую роль. Вместо этого Адмиралтейство раздробило военно-морские силы, разделив их на две эскадрильи, вместо того, чтобы признать, что создание единой концентрированной и однородной эскадры, которая была бы устрашающей, несомненно, сокрушило бы французский флот.


Почему, в любом случае, не было сделано лучших приготовлений к войне? Собрать войска, предназначенные для оккупации Корсики, удалось только через двадцать четыре часа после начала военных действий, потому что план мобилизации предусматривал стягивание всех полков и железнодорожных эшелонов на север, к Альпам, и никто не осмелился что-либо изменить в заранее разработанной программе. Ни один итальянец не допустил бы такого оправдания, и нация привлекла бы к ответственности тех, кто не смог оказаться на высоте положения.


Статья завершается энергичным требованием к немедленному объединению всех имеющихся сил в единую морскую армию, которая, перестав играть в прятки с вражеским флотом, должна воспользоваться преимуществом в его скорости и без промедления догнать его и вступить в бой. Теперь речь идет о спасении итальянской чести, которая была серьезно пострадала.


Та же газета сообщает, что в Специи произошли бурные события, где население выразило свое недовольство моряками. В нем добавлено, что Германия прекрасно осведомлена о морской катастрофе, которая только что обрушилась на ее союзника, и раздражена слабостью своего флота.


Что теперь будет с нами — артиллеристами эскадрильи? Здесь мы утки среди цыплят. Наша миссия завершена, поскольку Корсика, или, по крайней мере, южная часть острова, снова стала французской. Теперь нас можно отправлять обратно на наши корабли, тем более что горные батареи были присланы из Франции и готовы заменить нас в рядах оккупационных войск.


1 Мая


Повторная оккупация Бонифачо активно продолжается, наряду с восстановлением береговых батарей, орудия которых будут снабжены новыми казенниками, если только те, что были затонули в гавани в день взятия города, не удастся выловить снова и привести в рабочее состояние.


Итальянские солдаты сдали свое оружие. Офицерам было разрешено оставить свои мечи. Все было сделано правильно и подобающим образом; победители были великодушны к побежденным; но генерал, который, кажется, уверен в способности управлять своими войсками и который рассчитывает на их добрую волю, чтобы избежать любых разногласий, менее уверен в чувствах населения Корсики по отношению к нашим врагам. Было бы также неплохо произвести обмен пленными с гарнизоном Бонифачо, который был отведен в Чивита—Веккья несколько дней назад, как можно быстрее. Это было бы самым мудрым поступком.


Раненых много. Полевые госпитали были развернуты в разных местах и переполнены. Итальянцы понесли большие потери — как, собственно, и мы. Во время марша из Саппы в Бонифачо мы проходили по земле, усеянной трупами и даже ранеными, которых враг не успел подобрать ночью. Нашим собственным санитарам пришлось собирать этих несчастных и уносить их вместе с нашими.


10 часов


Мы получили приказ вернуться в эскадрилью с нашими 65-миллиметровыми пушками. Крейсер Forbin только что зашел в порт Бонифачо, чтобы забрать нас и доставить обратно на наши корабли.


Пока мы готовимся к отплытию, ходит слух, что эскадрилья участвовала в бою со второй итальянской эскадрой, что мы вышли на первое место, но этот успех был куплен более дорогой ценой, чем предыдущий, и что Грозный потоплен. Эта новость, принесенная нам людьми с катера "Форбин", вызывает у нас сильное беспокойство. Мы поспешили за разъяснением, но комендант крейсера, который сошел на берег, чтобы обсудить вопрос о нашей репатриации с генералом, уже вернулся на свой корабль, и мы не смогли получить более полных подробностей, чем те, которые у нас уже были, или более точных деталей — поскольку при передаче из уст в уста первоначальная новость была настолько полностью искажена, что невозможно сориентироваться во всем, что было сказано.


Ничто так не поражает, как легкость, с которой человек с предположительно ограниченным воображением может вышить любой предмет вообще. Старики Бонифачо нас остановят на улице, чтобы дать нам полный и подробный рассказ о морском сражении, которое состоялось позавчера, утром или вечером—не знаю точно; они утверждают, что Грозный был брошен в воздух, как только пробки и, что пять итальянцы были потоплены. Сегодня вечером они, несомненно, расскажут, что весь итальянский флот пошел ко дну. Повторяя это, они убедятся. Так легко верить в то, чего желаешь. В любом случае, скоро мы узнаем правду.


Наша жизнь артиллеристов подходит к концу. Она будет короткой. Что касается меня, то я рад, что меня выбрали ее вести. Я думаю, что хорошо испытать все. Тем не менее, я сожалею, что миссия rapid лишила меня возможности стать свидетелем великого морского сражения, слухи о котором только что дошли до нас. В целом, однако, я не оставался бездеятельным. Пока мои товарищи по эскадрилье сражались с врагом, я тоже сражался, и хотя я сражался против батальонов, а не под огнем флота, я, тем не менее, выполнил свой долг.


Полдень


Мы собрались на маленькой площади. Прозвучали призывы; подполковник артиллерии осмотрел нас; он собрал командиров наших батарей и пожал им руки. Затем — надо сказать, без труб и барабанов — мы спустились к причалу, где нас ждали катера Forbin.


На бедном Форбине видны следы битвы. Ее бизань-мачта сломана на высоте двух метров над палубой; корпус во многих местах пробит, а задняя труба разбита.


Мы, как могли, разместились на крейсере, который маловат для перевозки всех нас, и вскоре отправились в Устья рек, где находится эскадра, блокирующая юг Корсики и север Сардинии, поскольку теперь речь идет о нападении на Маддалену.


Эскадрилья, увы, сильно сокращена. Это действительно правда, что "Грозный" был потоплен вместе с крейсером "Лаланд" и торпедным катером "Кабиль" в великом сражении, которое произошло позавчера вечером, 29 апреля, в окрестностях острова Пьяноза, между Эльбой и Монте-Кристо. Победа досталась нам, поскольку победа состоит в том, чтобы оставаться на поле боя и видеть, как враг отступает, но какими потерями мы заплатили за этот успех!


Итальянцы также понесли значительные потери. Их линкор Дуилио был потоплен, а также крейсеры Аретуза и Гоито. Что касается их Андреа Дориа, с ним так жестоко обращались, что люди удивляются, как он все еще на плаву. Во всяком случае, мы преследовали их после битвы и они отступили к Маддалене, где сейчас находятся в жесткой блокаде.


Я с острой тревогой спрашивал о конце "Грозного". Мне сказали, что корабль затонул в считанные минуты после удара о выступ Лепанто, что большая часть экипажа была спасена, но что комендант исчез, а также несколько офицеров и мичманов.


Смерть коменданта вызывает у меня жестокие эмоции. Этот превосходный человек всегда проявлял ко мне, особенно в последнее время, интерес, который меня глубоко тронул. Его очень любили те, кем он командовал, и его блестящие качества лидера снискали ему уважение с нашей стороны, доходившее до безрассудства. Он был женат и оставил троих маленьких детей, хорошеньких девочек, которые часто появлялись на борту во время нашего пребывания в Тулоне.


Бедная Грозная! Слезы наворачиваются на глаза, когда я думаю о ее конце. Она выглядела такой красивой, когда я на днях оставил ее возле Проприано, чтобы высадиться на Корсике. За тот год, что я прожил на ее борту, я очень привязался к ней, как привязываются к любимому дому, где провели счастливые дни. Мысль о том, что я больше никогда ее не увижу, печалит меня. Мне кажется, что страница из книги моей жизни вырвана навсегда.


Поскольку никто никогда не теряет из виду себя даже в самых серьезных и печальных предположениях, я с бесконечной грустью думаю о том, что в результате стремительного кораблекрушения "Грозного" я потерял все сокровенные воспоминания, которые я так свято хранил с тех пор, как покинул материнский очаг и отправился в "Борда": подарки на день рождения, заветные письма, фотографии умерших любимых. Мне так нравилось смотреть на эти маленькие, почти священные вещицы в моменты задумчивости и одиночества. Они так сладко напоминали о прошлом и отсутствующем! Что я буду делать теперь, когда у меня их больше нет? Мы, моряки, вечные изгнанники, относимся к сувенирам с большим почтением, чем кто-либо другой.


Вторая забота преследует меня. Что со мной будет, поскольку моего Грозного больше не существует? Куда меня назначат? Что будут делать со мной и моими артиллеристами? Первый помощник Форбина, которого я расспрашивал по этому поводу, не смог дать мне ответа. Генеральный штаб нас не упомянул. "Форбину" было приказано только совершить экскурсию по эскадре и вернуть каждому кораблю его 65-миллиметровые пушки вместе с их персоналом. Когда мы подойдем вплотную к Мадженте, на мачте которой развевается адмиральский флаг, у старшего персонала спросят, какой пункт назначения нам предназначен.


Адмирал покинул "Грозный" перед битвой и был перевезен на "Даву"; таким образом, он избежал катастрофы. С сегодняшнего утра он находится на Бреннусе, на котором намеревается организовать дело Маддалены.


3 часа


Моя судьба решена. Я отправляюсь на "Дюперре", экипаж которого был одним из самых истощенных, и которому нужны мои артиллеристы, чтобы заменить нескольких ее стрелков, которые были убиты.


Я прибыл на Дюперре в четыре часа. У меня там уже были друзья; вдобавок я нашел двух коллег с "Грозного", которые были доставлены сюда после кораблекрушения. После того, как меня представили коменданту, который оказал мне очень хороший прием, я спустился в мичманскую каюту, чтобы послушать рассказ о морском сражении. Все, что было сказано, усиливает мои сожаления о том, что я не видел этого гигантского столкновения.


На самом деле в битве участвовала не только эскадра из трех линкоров, которая была обозначена нам как эскадра "Маддалена", но и все, что еще было доступно и по-настоящему сильно в итальянском арсенале. Общественное мнение, отголоском которого была статья в Tribuna, с такой настойчивостью требовало отказа от практики дробления военно-морских сил королевства, что министр без промедления сформировал эскадру из шести линкоров, десяти крейсеров и десяти торпедных катеров, способных сравняться с нами по вооружению.


Поскольку все эти корабли имели настоящее превосходство в скорости над нами, у них была возможность ускользнуть от нас, но они, напротив, решительно стремились к бою, желая втянуть нас в решающее сражение.


Согласно тому, что было обнаружено от офицеров и материальных средств, подобранных нашими кораблями после потопления "Дуилио" и "Гойто", первоначально предполагалось, что эскадра на максимальной скорости отправится к побережью Прованса, чтобы попытаться догнать и разгромить там нашу резервную эскадру. Однако с оккупацией северной Корсики, которая определенно является свершившимся фактом, потребовавшим больше времени и оказавшимся более трудным, чем ожидалось, итальянцы были вынуждены усилить свои экспедиционные силы и думали, что смогут уделить несколько часов своей эскадре для обеспечения связи между Бастией и Ливорно или Чивитта-Веккьей. Именно эта миссия привела к столкновению с нашей действующей эскадрильей.


Фактически, итальянские корабли плыли между островами Пьяноза и Карпаджо, когда утром двадцать девятого числа они были замечены нашей эскадрой, которая двигалась на большой скорости на север вдоль побережья Корсики, после того как пересекла Бонифачо в ночь, последовавшую за высадкой в Проприано. Наш адмирал, предупрежденный своими разведчиками, немедленно повернул на восток, с целью отрезать противника от итальянского побережья. Поэтому он покинул остров Монте-Кристо и направился в порт Поимбино. Проехав двадцать миль по этому новому маршруту, он резко повернул влево, прошел между Эльбой и Пьянозой и около трех часов дня обнаружил вражеские эскадры на северо-западе.


Он немедленно подал сигнал крейсерам и торпедным катерам присоединиться к линкорам, которые шли гуськом, и сформировать вторую линию примерно в 2000 метрах по левому борту. Затем он сел на "Даву", на котором красовался его флаг.


Когда они приблизились к итальянцам, то отчетливо увидели, что те выстроились в четыре параллельные колонны, из которых первые две были сформированы по три линкора, а последние два - по пять крейсеров.


Мы направились прямо к этой компактной группе, которая открыла огонь с расстояния 3000 метров. Мы немедленно нанесли ответный удар и через несколько минут повернули влево под прямым углом к направлению, в котором они следовали, таким образом, что все наши корабли могли вести огонь последовательно по трем ведущим линкорам. Благодаря этому маневру и принятому ими строю корабли второй, третьей и четвертой вражеских линий обнаружили, что использовать свою артиллерию практически невозможно, поскольку им мешали линкоры первой линии.


Когда наша эскадрилья миновала фронт итальянских колонн, она повернула под прямым углом в направлении, противоположном противнику, и выстроилась в линию в ряд, таким образом, представляя тыл и, как следствие, позицию для отступления.


Корабли итальянской передовой, выдержав бортовой огонь наших шести линкоров, таким образом, оказались под их огнем при отступлении. Тогда они построились в один ряд, но наш меткий огонь, направленный на их головной корабль, Руджеро ди Лауриа, накрыл это доблестное судно бесчисленными снарядами.


Тем временем итальянская эскадрилья быстро набирает высоту и приближается. Мы, в свою очередь, построились в одну шеренгу, и два противника побежали параллельно, на расстоянии ста метров друг от друга, двигаясь в одном направлении. Дюперре, который находится в самом тылу, замыкая колонну, принимает на себя почти все усилия вражеских линкоров. Но "Ре Умберто" внезапно покидает строй; поврежденный двигатель, несомненно, вынудил его покинуть сражение; два крейсера и торпедный катер присоединяются к нему, чтобы сформировать телохранителей.


Проходит четверть часа яростной канонады, ракеты всех калибров пересекают пространство и наносят ужасные разрушения в обоих лагерях. Тем не менее, огонь противника, кажется, ослабевает. В любом случае, у него на один линкор меньше, чем у нас, и его большие орудия теперь гремят лишь с редкими интервалами. Неужели пулеметный огонь, который извергали наши мелкие осколки, сделал его башни непригодными для стрельбы? Возможно. В любом случае, в артиллерийском бою мы получили реальное тактическое преимущество и можем вести бой на более близком расстоянии.


Поэтому Даву подает сигнал перерезать линию обороны противника. Немедленно все французские линкоры разворачиваются под прямым углом и устремляются на врага перпендикулярно. В Грозный проходит позади Дориа, который является третьим в линии; она бомбардирует ее неистово, и почти завершил работу, но торпеду от другой корабль делает ее средней части судна, а другой бьет ее корме и, несомненно, нарушает ее правого гребного винта, она кренится сильно. Лепанто, следующий за Дориа, посылает снаряд крупного калибра в Грозный, который разбивает ее штурвал и ломает форштевень румпеля. Отныне французский линкор не может управлять, и он обречен на верную гибель. В любом случае, судно заметно тонет; его помпам не удается откачать воду, которая проникает в трюм через две пробоины, проделанные торпедами. Ее пожары вскоре гаснут, и несчастный парализованный корабль получает смертельный удар от шпоры "Лепанто".


По крайней мере, последний выстрел задней 37-сантиметровой пушки, умело направленный, пробивает палубы Дориа и взрывается в пороховом бункере, провоцируя взрыв, который вынуждает поврежденный итальянский линкор выйти из боя.


В то же время — почти в ту же секунду — судьба, подобная участи "Грозного", уготована "Дуилио", с которым "амираль Боден" столкнулась перед собой и чей фланг она вскрыла ударом своей грозной шпоры.


С этого момента итальянская эскадрилья разделена на три части. С одной стороны, можно видеть, как ее ведущие линкоры продолжают свой курс и стремятся доставить помощь Дории, которая, кажется, жестоко пострадала. С другой стороны, можно видеть все итальянские крейсера под огнем наших пяти линкоров, которые окружают их и наносят страшные удары по их легким корпусам. Наконец, дальше в тыл можно увидеть инвалида Ре Умберто с тремя ее помощниками, которые не бросили ее.


Вражеские линкоры Лепанто, Руджеро и Морозини немедленно разворачиваются и направляются к группе наших крейсеров, но последние обращаются в бегство и присоединяются к нашим кораблям, рядом с которыми они выстраиваются, не без бомбардировки и запуска торпед по проходящим мимо крейсерам "Италия", которые в считанные минуты теряют "Гойто" и "Аретузу", в то время как мы теряем торпедный катер "Кабиле", потопленный залпом с "Пьемонта".


Тем временем группа, окружающая Re Umberto, подвергается нашему обстрелу. Поэтому мы решили вступить с ней в бой. При приближении становится заметно, что он снова начал двигаться, повреждения линкора были устранены. "Лаланд" и "Форбен" отправляются вперед, чтобы сразиться с двумя крейсерами. Они атакуют их в лоб, очень решительно. К сожалению, "Лаланд" торпедирован; его двигатель заглох, и "Форбин", вынужденный поддерживать его, вынужден прекратить бой. Итальянский линкор и его крейсера, Фульгор и Саэтта подвергаются яростной бомбардировке, но они развивают максимальную скорость и быстро преодолевают такое расстояние между собой и нами, что наш пушечный огонь больше не представляет для них опасности.


Адмирал думает о том, чтобы их преследовали пять торпедных катеров, которые находятся рядом с ним, и он запускает их вперед; они уже приближаются к противнику на скорости и вот-вот догонят его, когда итальянские торпедные катера преграждают им путь. Между маленькими кораблями происходит ожесточенная перестрелка. На одном из наших происходит взрыв, который вынуждает его остановиться. Даву подает сигнал торпедным катерам прекратить преследование.


Тем временем опускаются сумерки. Уже половина восьмого. Битва бушует уже более двух часов. Несмотря на потерю "Грозного" и "Кабила", французская эскадра все еще способна продолжить битву с врагом, который также сильно ослаблен. Более того, она хорошо сгруппирована, поскольку всегда могла следовать сигналам Даву, которые были неизменно ясными и простыми. Напротив, вражеская эскадрилья рассеяна. Она спешит снова построиться до наступления полной темноты. Она подает повторяющиеся сигналы Ре Умберто, который берет курс на это. Вскоре становится очевидно, что он отказался от конфликта.


Это вопрос преследования. Приказ отдается, когда Лаланд, который был поврежден после попадания торпеды, посылает сигналы бедствия. Ее насосы больше не работают, и вода, заливающая корпус, попала в котлы. Она медленно тонет. Алжирцу подают сигнал взять ее на буксир. Тщетные усилия; рана в ее боку смертельна. Она исчезает.


"Алжир" подбирает свою команду. Затем мы поворачиваем к врагу, который направляется на юг, и бросаемся в погоню, выпуская вперед наши крейсера.


Эта погоня длится почти всю ночь. На рассвете враг возвращается в Маддалену, где с тех пор он блокирован — или, скорее, скрыт от глаз — нашими кораблями...


Такова история, которую мне рассказали об этом прекрасном конфликте, свидетелем которого я бы очень хотел стать. Я завидую тем моим товарищам, у которых был шанс противостоять огню вражеского флота в течение тех двух незабываемых часов. Какие воспоминания у них останутся! И какая честь для них быть среди героев Пианозы!


Людские потери были огромными. Говорят о пятистах убитых и девятистах раненых. В этом числе много офицеров. Госпитальных транспортов Mytho и Shamrock едва ли достаточно для перевозки раненых. Серьезных ран множество; увечья невозможно сосчитать. Пулеметы унесли много жертв, но чаще всего это были разрывы снарядов, осколки которых поражали людей, унося конечности и жестоко разрывая плоть.


Выжившие с Лаланда были почти все подобраны Алжиром. Из двухсот человек, составлявших ее экипаж, только пятнадцать пропали без вести при перекличке, и четверо или пятеро из них были убиты во время артиллерийского боя. К сожалению, бедным морякам "Грозного" повезло меньше. Катастрофа произошла для них в разгар действия, когда конфликт был яростным, и никто не мог думать ни о чем, кроме себя. Ни один катер не пришел на помощь этим несчастным, которые смогли спустить в море только две свои лодки, предназначенные для приема раненых — или, скорее, некоторых из раненых. Однако, похоже, что величайший порядок никогда не переставал царить над выпотрошенным кораблем, лежащим на боку, готовым быть поглощенным навсегда.


До самого конца комендант оставался на своем мостике, отдавая приказы так спокойно, как будто руководил учениями, и ему удалось предотвратить панику. Когда он увидел, что всякая надежда потеряна, он приказал команде выйти на палубу и отправил офицеров совершить обход, чтобы убедиться, что нижние палубы эвакуированы. Мне сказали, что если бы катера прибыли, нам оставалось бы только сожалеть о потере незначительного числа моряков.


Но запуски не могли состояться и не состоялись. Торпедные катера, посланные адмиралом со всей поспешностью, прибыли, когда катастрофа уже была полной; они подобрали только тех, кто умел плавать или смог уцепиться за какой-нибудь кусок дерева, который мог помочь им остаться на плаву. Остальные исчезли, многих из них утащил вниз огромный водоворот, вызванный затоплением корабля.


В этом числе были комендант и два офицера; верные дисциплине, они до последнего момента не хотели покидать корабль и заплатили своими жизнями за выполнение этого долга.


Материальный ущерб ужасен. И все же сегодня, как и в Специи, мы победители! Благодаря новому оружию современных флотов разрушения превосходят все, что может представить воображение. Корпуса кораблей пробиты, как дуршлаги. Мачты и трубы сломаны, расколоты или разорваны в клочья.


Блокгауза Dévastation больше не существует. Что касается различных машин и приспособлений, которыми сегодня загромождены корабли, то все они, или почти все, разбиты. "Бреннус", часть орудий среднего калибра которого находилась в бронированных укрытиях, мог использовать свою артиллерию до последнего момента, но на других кораблях многие пушки были выведены из строя, лафеты сломаны или механизмы заряжания выведены из строя. Лифты больших орудий сильно пострадали на Дюперре, где у них было слишком мало защиты, в результате чего к концу боя у линкора была только одна большая исправная пушка. На Magenta были нанесены аналогичные повреждения тем же компонентам. Совершенно верно, что, как часто повторялось, эти высокоточные системы, достойные восхищения в мирное время, слишком хрупки и слишком умны для использования на войне.


Противники редутов будут торжествовать, потому что один-единственный снаряд практически вывел из строя две из четырех пушек, скопившихся в этой узкой цитадели. На Бодене произошел ужасный несчастный случай. Чтобы обеспечить быстроту стрельбы, наши новые корабли были снабжены ковшовыми подъемниками для подвоза необходимых боеприпасов со складов, но самих по себе подъемников недостаточно, поэтому на палубе рядом с орудиями создаются настоящие кучи снарядов, прислуга которых может через определенные промежутки времени брать необходимые заряды. Современные боеприпасы состоят из в высшей степени взрывоопасных машин.


Один из таких парковочных отсеков был подготовлен на Бодене, в котором хранилось около сорока зарядов. Вражеский снаряд попал в эту кучу боеприпасов, и все это взорвалось со страшным грохотом. Палуба была пробита на три или четыре метра, стена была расколота, две ближайшие к парку пушки были выведены из строя, и всевозможные обломки засоряли батарею в течение нескольких минут, что мешало вести огонь, пока она не была расчищена. Что касается несчастных артиллеристов, укомплектовавших батарею, я оставляю подсчет количества смертей, вызванных среди них этим ужасным взрывом, на усмотрение воображения.


Аналогичная, но менее серьезная авария постигла Алжир. На одном из торпедных катеров одновременно разорвалось несколько 37-сантиметровых снарядов. Наконец, на другом небольшом корабле — как говорят, на Корсаре — в резервуар для сжатого воздуха заряженной торпеды, готовой к запуску, попал снаряд; стальная стенка торпеды была немедленно разорвана с необычайной силой; фрагмент этой стенки был направлен на другую торпеду, которая, в свою очередь, взорвалась, причинив такой же серьезный ущерб, как и первая.


О, эта современная морская война поистине ужасна. Прогресс — ибо именно так называется продвижение вперед в искусстве разрушения — дал в руки моряков устройства, которые, очевидно, являются ни с чем не сравнимыми инструментами разрушения и смерти. Однако, по странной иронии судьбы, эти инструменты, усовершенствованные, сложные и чудесные — если это слово не будет чрезмерным — одинаково опасны даже для тех, кто ими пользуется. Недостаточно бояться оружия противника; отныне человек подвержен серьезным ударам собственного.


Несмотря на ужасающие последствия применения новых машин, несмотря на тошнотворные зрелища, которые предстают перед их глазами, экипажи действовали превосходно, и их энтузиазм не ослабевал. Люди, находящиеся в резерве в глубинах кораблей, сгорают от желания заменить тех своих товарищей, которые пали под градом огня.


Мне рассказывали о мужестве, упорстве и героизме, которые великолепны, но сегодня мне слишком поздно пересказывать их здесь. Я забыл, что время идет, поскольку испытывал столько удовольствия и гордости, описывая в этой записной книжке захватывающие этапы той второй победы. Пора немного поспать, и, право же, я имею на это право, потому что мой день был очень насыщенным. Этим утром я проснулся в Бонифачо, все еще будучи сухопутным артиллеристом, и вот сегодня вечером я снова мичман, на борту Дюперре на страже у Бокка Сорокко, одного из “устьев”, ведущих на юг, к гавани Маддалена.


Мое размещение на борту этого нового корабля было произведено с исключительной быстротой, поскольку у меня больше нет ничего своего, кроме одежды, которая на мне, и нескольких запасных предметов, которые я запихнул в маленькую сумку для моей корсиканской экспедиции. Это очень болезненно - быть лишенным всего после кораблекрушения. Только люди, которые видели, как все, чем они владели, погибло в огне — все их имущество и все их воспоминания, - могут испытывать подобную горечь.


Мои товарищи милосердно предоставили в мое распоряжение рубашки, носовые платки и простыни, так что я не буду доведен до ужасной крайности - продолжения службы без возможности сменить нижнее белье. Не говоря уже о том, что я понесу большие расходы на замену всего! Государство, всегда скупое, выплачивает гардемаринам почти смехотворную компенсацию в размере 388 франков.


Я спрашиваю вас, о законодатели, что можно сделать с такой суммой? Даже обратившись к поставщикам пятого сорта, эта компенсация не позволила бы мне перевооружиться. Мне уже пришлось заплатить 100 франков, чтобы купить новые плечевые узлы. К счастью, дорогая мама придет мне на помощь, когда услышит о моем горе.


2 Мая


Шесть торпедных катеров береговой охраны только что прибыли из Тулона по просьбе адмирала, чтобы усилить блокаду, которая поддерживается с большим трудом. Различные корабли эскадры были распределены у трех основных выходов, через которые можно выйти из Маддалены. Прошлой ночью электрические прожекторы не переставали работать, чтобы освещать проходы. С нашей стороны было несколько предупреждений; несколько раз, возможно, были замечены торпедные катера. Волнение людей из Дюперре очень велико, их нервозность довольно необычна. На основе полученной информации среди экипажа распространился слух, что итальянцы держат подводные лодки Audace и Pullina в Маддалене. Отсюда их эмоции: страх быть, так сказать, неожиданно торпедированными заставил их потерять самообладание. Офицерам было очень трудно убедить их, утихомирить и сдерживать. Несомненно, что две подводные лодки некоторое время назад провели удовлетворительные испытания, но могут ли они выполнять подводные маневры? Это несколько сомнительно.


Похоже, что адмирал хочет в спешном порядке создать своего рода порт убежища и пополнения запасов в заливе Санта-Манса, который станет базой операций на юге Корсики, которых тщетно добиваются столь многие моряки. Он решил закрыть вход в залив баржами с цепями и балками, которые отправляются из Тулона; он собирается защитить доступ к заливу батареями небольших пушек, которые, по крайней мере, будут полезны против торпедных катеров. Наконец, он попросил отправить в новый центр госпитальный транспорт для приема раненых эскадрильи и два грузовых судна, груженных углем, чтобы восстановить запасы эскадрильи, которые на исходе.


Смена фронта. Дюперре находится в слишком плачевном состоянии, чтобы оказать какую-либо существенную помощь эскадрилье в нынешних обстоятельствах. Корабль нуждается в ремонте, достаточно значительном, чтобы адмирал решил отправить его обратно в Тулон вместе с "Dévastation" и "Алжиром", а также одним из торпедных катеров, который также сильно поврежден. Мы уезжаем через несколько часов. Нас заменит здесь, в блокаде Маддалены, вторая резервная дивизия: Trident, Indomptable, Caiman, Sfax, Vautour и Левриер с тремя океанскими торпедными катерами - девятью кораблями, которые еще не участвовали в боевых действиях и, как следствие, смогут внести полезный вклад в наступление.


Я надеюсь, что не останусь бездеятельным в Тулоне. Я рассчитываю на свою счастливую звезду и получу еще одно место, которое не обездвижит меня. У меня есть священный огонь. Война опьяняет меня; я жажду сражений, в которых я могу израсходовать весь пыл, который меня воодушевляет.


Должен сказать, что все на борту находятся в схожем настроении. Этим утром за завтраком мы обсуждали вопрос о том, что с нами будет, когда мы прибудем в Тулон. Поскольку мы все боимся быть связанными с судьбой Дюперре во время ремонта, который может занять много времени, у нас возникла идея сделать представление коменданту о том, чтобы остаться здесь с эскадрой и быть распределенными на другие корабли, где есть пробелы в личном составе.


Я придерживался мнения, что мы должны предпринять этот шаг, который никоим образом не противоречит дисциплине и может быть только почетным для нас, но мой сосед, человек рефлексивный, а не горячая голова, как я, красноречиво продемонстрировал мне, что здесь, внизу, необходимо быть кротким фаталистом, что, учитывая наше незнание событий, мы не можем знать, предпочтительнее быть здесь или там, и что сегодня уместнее, чем когда-либо, не противиться своей судьбе. Я поддался его доводам, и все гардемарины поступили так же.


Почему я так быстро поддался этим причинам? Потому что со вчерашнего вечера, я не переставала говорить себе, что если бы я не был в эксплуатации в срубе из Грозного в тот день в Spezzia, я бы не взял, чтобы высадиться на Корсике с 65 лет, и что если бы не вышли, я бы на борту Грозного , когда она утонула, и, пожалуй, я не буду тут умничать по поводу шансы даны нам войну, опасности...или провидение.


Итак, мы направляемся в Тулон, чтобы последовать своей судьбе, но каждый из нас помолился о том, чтобы нас очень быстро наняли на корабли, которым отведена определенная роль. Война жестока, это правда; она отвратительна, она ужасна и приносит с собой целый кортеж мрака и печали; но она священна, она возвышает души и облагораживает чувства тех, кто в ней участвует.


О, как далек человек в часы, подобные тем, что мы переживаем, от мелочности банальной жизни и ничтожности повседневной рутины! Сердце действительно бьется сильнее, а мысли возвышеннее. Человек возвышает себя ради идеи — возвышенной идеи отечества — с таким же энтузиазмом, как преследуемые мученики за свою веру. Все надежды и стремления сливаются воедино, и это настолько превосходит сиюминутные интересы, что каждый чувствует, как становится лучше.


Вот что я подумал сегодня утром, увидев всех моих товарищей, всех этих гардемаринов, обычно таких жизнерадостных, таких беззаботных даже к своему долгу, таких жадных до удовольствий, больше не одержимых ничем, кроме одной единственной мечты: снова отправиться в бой. Несомненно, иногда у них возникают печальные предчувствия, но они забывают об ужасах грозящей им смерти, чтобы не видеть ничего, кроме ореола славы, который увенчает их головы. Их жертва приносится заранее, до самой смерти, потому что именно так и нужно любить свое отечество: до самой смерти.


3 Мая


Мы покинули Маддалену вчера во второй половине дня, и сегодня утром, когда я стоял на страже с четырех утра до восьми, мы увидели впереди высоты Сисье. Мы достигли Тулона около девяти часов. Прошлой ночью ни малейшего намека на врага — тем лучше, потому что маленькая группа калек, которую мы формируем, не оказалась бы в блестящем положении, если бы нас атаковали либо два крейсера-призрака, которые бродят по морям, и никто не может их найти, либо австрийская эскадра, о появлении которой в наших водах сообщают смутные слухи.


3 мая будет прекрасным и великим днем для меня; Я награжден!


Комендант, вернувшись из морской префектуры, куда он отправился, чтобы поступить в распоряжение администрации порта, привез список вознаграждений, наград и повышений, присвоенных эскадре за битву при Специи. Теперь я фигурирую в этом списке, который содержит около двадцати имен. Моя радость ни с чем не сравнима, почти лихорадочна, поэтому я чувствую себя неспособным больше писать этим вечером в этом блокноте, хранителе моих тайных мыслей. Все, что я мог бы сказать, можно свести к следующему: я восхищен, я очарован, я на седьмом небе от счастья. И поскольку новости о войне хорошие, внутреннее удовлетворение, которое я испытываю, может проявляться внешне.


4 Мая


Это по-прежнему моя награда, о которой я думал в течение двадцати четырех часов. Мне ни на секунду не приходила в голову мысль, что я мог бы заслужить эту медаль, так что какой сюрприз, какой шок я испытал! Именно бедному коменданту "Грозного" я обязан воздаянием. На днях он сказал мне, что “думал обо мне", но я не понял. Я был в сотне лиг от того, чтобы предположить, каким образом он работал мичманом на блокгаузе. У него тоже было несколько наград; его повысили до командующего ... в тот самый день, когда он был убит во втором сражении. По крайней мере, у его родственников будет это высшее, но бессильное утешение.


Еще один мичман с Дюперре награжден. Я рад за него ... и за себя. Мне кажется, что я был бы немного смущен, если бы был единственным награжденным, и что я вызову меньше зависти, разделив почести дня с кем-то другим. Ибо я не питаю никаких иллюзий: у меня не больше заслуг, чем у того или иного из моих коллег, и, несомненно, многие другие товарищи выполнили свой долг так же, как я, или даже лучше меня, которые сегодня не были вознаграждены. Но удача распорядилась так, что я был ближе к своему командиру, чем другие гардемарины, и меня поместили в число избранных. Мой сосед за моим столом прав: судьба играет огромную роль в человеческих делах.


До меня доходили хорошие и нежные письма. Мама так счастлива, ее радость так велика, что она перестала беспокоиться обо мне. Она говорит, что хотела бы увидеть меня с моей медалью. Да, я думал, что, как и она, тот, кого больше нет, был бы так горд своим сыном, увидев его с маленькой красной ленточкой, которая льстит отцам и матерям не меньше, чем детям. Как бы он тоже был счастлив! Когда я был совсем маленьким, я говорил о том, чтобы стать моряком; у него была привычка повторять, чтобы преодолеть сопротивление мамы и, возможно, успокоить свое собственное: “Это прекрасное ремесло; награждают молодых!” Его пророчество сбылось даже раньше, чем он думал, но, увы, он не смог насладиться этим.


Тетушки написали мне, а также нескольким друзьям. Мадлен смогла заполнить шесть страниц своего послания тесно переплетающимися строками, которые являются чрезвычайно убедительными. Красная лента оказывает такое очарование на молодых женщин ее возраста, о котором я и не подозревал. Она прислала мне алые узелки для украшения моей петлицы и не хочет, чтобы я носил какие-либо, кроме ее, которые она сплела своими нежными пальцами. Поскольку у нее есть подруга, дядя которой пишет для малоизвестной газеты нашей маленькой провинции, она надеется, что честный Литератор, о котором идет речь, мог бы посвятить несколько строк своей прозы моей скромной персоне, чтобы она могла прочитать собственными глазами и дать возможность своим друзьям прочесть, что ее кузина была награждена в двадцать один год. Бедная Мадлен! Кажется, я смеюсь над ней, и это неблагодарность; ее письмо доставило мне огромное удовольствие, и даже нечто большее, чем удовольствие.


Что касается новостей о войне, то их становится все больше. Прежде всего, мы с огромной радостью узнали о наших блестящих успехах как на Рейне, так и в Италии. Конечно, мы верили в доблесть наших солдат и науку их лидеров; мы думали, что наши генералы пожнут плоды стольких усилий, предпринятых со времен “ужасного года”, чтобы способствовать нашему возрождению. Но тогда нам нанесли такой жестокий удар, что некоторые сомнения и ужас остались в наших умах, и, несмотря ни на что, мы не осмеливались надеяться слишком сильно. Что ж, мы были неправы; мы снова увидим ошеломляющий марш армии, которая беспрестанно повергает своих врагов перед собой, никогда не терпя поражений, но мы больше не являемся вечными проигравшими! Наши новые успехи мстят нам за повторяющиеся катастрофы 1870 года и возвращают Франции старую славу великой военной державы, которую она потеряла.


Закат нашей древней славы закончился. Наконец-то свершилась месть, которой так отчаянно жаждали наши окровавленные сердца. Победа, которая вернулась к нам, вернула улыбку на наши флаги. Слава сопутствует нашим солдатам на полях сражений, и печальные поражения прошлого отныне забыты.


Моряки очень рады, что военно-морской флот оказался достойным армии. Северная эскадрилья идет по стопам Южной, и она тоже хорошо послужила отечеству, поскольку нанесла серьезное поражение немецкой дивизии. Я получил письмо от мичмана, который написал из Дюнкерка, сообщив мне несколько деталей, которые я кратко изложу.


Эскадрилья покинула Шербур на следующий день после объявления войны с миссией блокировать узкий вход в Яхде и наблюдать за устьями Везера и Эльбы, а также за устьем канала Эйдер и, наконец, за Скагерраком. Для выполнения этой ответственной миссии он остался в составе шести линкоров, но также получил два броненосных крейсера, Дюпюи-де-Ломе и Латуш-Тревиль, которые только что завершили свои испытания. Его операции были связаны с отправкой к побережью Германии экспедиционной армии, которая должна была произвести отвлекающий маневр и удержать значительную часть немецких войск вдали от Рейна. Такая диверсия была запланирована в 1870 году, но наши первые поражения, к сожалению, потребовали отвода экспедиционных войск к восточной границе, и от плана пришлось отказаться. На этот раз все будет по-другому.


Экспедиционная армия состоит из корпуса морской артиллерии и пехоты, дивизии 10-го-го территориального армейского корпуса и кавалерийской бригады. Все эти войска были погружены на флот небольших транспортных судов, пароходов среднего тоннажа, буксиров и больших паровых катеров. Получив приказ начать наступление на побережье Германии, эскадрилья должна была защищать вооружение и подготовку к высадке — это была, говоря современным языком, эскадрилья прикрытия.


Когда она вышла в Северное море, дивизия, сформированная из судов береговой охраны, способных играть наступательную роль, отправилась занимать позиции в проливе Кале, как второй эшелон. Суда береговой охраны, предназначенные исключительно для обороны, были сосредоточены в Шербуре, готовые защищать этот арсенал и порты Ла-Манша. Наконец, два крейсера и два вспомогательных парохода были отправлены, как только начались боевые действия, к причалам Канала, чтобы отрезать путь немецким пароходам из Гамбурга, захватить их и, при необходимости, уничтожить.


25 апреля эскадрилья встретила дивизию противника, выходящую из перевалов Вангеруг, которые ведут к Яхде и большому порту Вильгельмсхафен. Произошло сражение, которое закончилось в нашу пользу; два вражеских линкора были сильно повреждены, и немцы были вынуждены вернуться в порт. В настоящее время блокада Яхде должна поддерживаться силами береговой охраны, первоначально собранными в проливе Кале, чтобы эскадра могла обогнуть Данию и достичь Балтики, чтобы вступить в бой с другой немецкой эскадрой. В заключение, мы пытаемся победить нашего врага в обоих морях, омывающих его империю. Когда это будет сделано, экспедиционный корпус покинет Шербур и высадится в выбранной точке. До сих пор все шло хорошо, все шло по плану.


Два крейсера, отправленных патрулировать маршрут трансатлантических пароходов, - это "Айсли" и "Жан Барт". Каждый из них захватил немецкий пароход. "Жан Барт" был обнаружен двумя немецкими крейсерами, предположительно "Ирен" и "Принцесса Вильгельм", которые, как предполагается, вышли из входа в Ла-Манш, обогнув Англию и Шотландию, поскольку наши корабли в проливе Кале их не видели. Столкнувшись с этими двумя мощными и быстрыми противниками, наш крейсер был вынужден отступить и укрыться в Бресте. Корабль прибыл под защиту прибрежных фортов как раз вовремя, в тот самый момент, когда из-за поломки одного из двигателей ему пришлось работать только с одним пропеллером. "Айсли" аналогичным образом преследовали два корабля, и он был вынужден бежать в Шербур. В результате им было приказано больше не разделяться и всегда плавать вместе, чтобы иметь возможность сражаться с немцами, когда у них было только одинаковое количество кораблей.


Мы получили новости об изолированных в Средиземном море наших крейсерах "Сесиль" и "Таге", которые проделали хорошую работу. У них не было никаких захватов, поскольку все итальянские торговые суда сейчас находятся в порту и больше не выходят, что очень мудро и вдохновенно, но они провели демонстрацию против Ливорно, еще одну против Гаэте и третью в Таренте. К сожалению, они не смогли догнать свои итальянские аналоги, которыми являются Bausan и Vesuvio.


Эти два крейсера предприняли смелую попытку нанести удар по Тунису, которая увенчалась успехом. Они перекрыли канал между Гулеттом и Тунисом, погрузив в него посреди ночи большую шотландку, нагруженную камнями, и утопив ее посреди канала. Единственными кораблями, которые могли нанести ответный удар, были Милан и два торпедных катера, которые они держали на почтительном расстоянии пушечным огнем до завершения операции. Это дело не будет иметь для нас очень серьезных последствий, поскольку на пролив уйдет всего несколько дней, но оно демонстрирует, что капитаны двух кораблей действовали с исключительной дерзостью, и это доказывает, что наши тунисские берега были брошены на милость врага.


Это оставление нашей молодой и богатой колонии вызывает большое сожаление. Почему мы не добрались до Бизерты, которая так чудесно подходит в качестве морского и военного центра, который мог бы контролировать Сицилийское море, Мальтийский проход и маршрут в Порт-Саид и Индию? Утверждается, что Англия была бы против этого, но по какому праву? В любом случае, пытались ли мы вообще убедиться в противодействии наших соперников? Адмирал Обе не преминул предупредить о важности Бизерты. Так же, как и он, ряд офицеров и писателей-мореходов высказывались в пользу этой великолепной позиции, расположенной в глубине большого залива, господствующей над входом во внутреннюю гавань, в которой могли бы свободно разместиться самые многочисленные и внушительные флоты.


Эти дальновидные люди проповедовали в пустыне! Мы ограничились превращением Бизерты в торговый порт и робко, почти постыдно, организовали мобильную оборону из одного или двух торпедных катеров. Что могли бы сделать эти крошечные противники, если бы на них напали? Эта ошибка — или, скорее, эта слабость — дорого обойдется нам, если война затянется. Когда итальянцы убедятся, что мы плохо защищены в Тунисе, они подготовят экспедицию для оккупации этой обширной территории, как они сделали на Корсике, северную часть которой они удерживают, несмотря ни на что.


Там, на самом деле, дела идут лишь наполовину так же хорошо. Мы были вынуждены отправить дополнительные подкрепления, чтобы выбить наших врагов. Уже произошли многочисленные сражения, но безуспешно. Тем не менее, резервная эскадра находится в окрестностях Кап-Корсе, закрывая путь любым кораблям, которые Италия может послать на помощь своему экспедиционному корпусу, капитуляция которого - лишь вопрос времени. Корсиканское дело - неприятная и неудобная заноза в нашем боку.


Ходят упорные слухи о вступлении в строй австрийской эскадры. Утверждается, что она проникла в западный бассейн Средиземного моря. Несколько офицеров убеждены, несмотря на наши победы при Специи и Маддалене, что мы далеки от того, чтобы быть хозяевами положения. Либо эта эскадра оставит нас в покое для блокады севера Корсики и Сардинии, и будет свободна либо атаковать различные пункты на нашем побережье, либо препятствовать коммуникациям с Алжиром, либо она атакует эскадру, охраняющую Маддалену, и, сопоставив ее маневры с вылазкой итальянских войск, окажется между двух огней. В любой из этих гипотез это может вызвать у нас настоящее замешательство.


Возможность неминуемого вторжения австрийских кораблей является предметом всех разговоров. Некоторые офицеры кажутся очень пессимистичными в этом отношении, и все они единодушны в признании того, что у нас недостаточно кораблей, поскольку все наши боевые единицы в настоящее время задействованы, и мы неизбежно столкнемся с дальнейшими осложнениями.


Пессимисты также считают, что блокада северной Корсики плоха, потому что она обездвиживает эскадру без особой выгоды — эскадру второй линии, это правда, но, тем не менее, внушительную, и которая в нынешних обстоятельствах может сыграть решающую роль. Они считают, что необходимо будет бросить остров на произвол судьбы, поскольку его оккупация, по крайней мере, северной части, вызывает у нас лишь моральные предубеждения, а на войне такого рода предубеждения ничего не должны значить.


Я даже слышал, как офицеры в этой связи ставили под сомнение эффективность наших военно-морских сил в открытом море. Говорят, мы дважды разгромили итальянский флот, нанесли ему серьезные потери и лишили его лучших кораблей, но какое преимущество мы получили от этого? Какой вес будут иметь две наши победы в регулировании условий мирного договора, когда настанет день его подписания? Исчезновение самого великолепного и мощного линкора сократится до нескольких миллионов, которые оно стоило. Рана в кармане не смертельна. Итальянцы больше всего пострадали в своей самооценке. Если они победят на суше, если они изгонят нас из Италии, они смогут, несмотря на свои потерянные корабли, навязать нам суровый мир.


Давайте предположим, говорят они также, что австрийская эскадра скоро будет разгромлена, что наши северные силы держат немецкие войска в жесткой блокаде и что мы действительно станем хозяевами Средиземноморья. Какую выгоду, кроме морального преимущества, мы получим от этого?


Мне кажется, на мой скромный мичманский взгляд, что это очень неудачное рассуждение. Если мы станем хозяевами моря, мы сможем, почти без риска, навязать войну крупным итальянским или австрийским портам, избегая при этом неприятной перспективы для наших прибрежных городов. Если военные действия продолжатся еще какое-то время, торговля противника окажется парализованной, потому что судовладельцы, зная, что море наше, не посмеют отправить свои грузовые суда в море. Финансы наших противников пострадают. Это правда, что раны в кармане не смертельны, но, как еще говорят, деньги - это сухожилия войны.


Пять часов


Отличные новости! Пятерых гардемаринов с Дюперре сняли с корабля, который собирается зайти в порт для ремонта. Я один из них. Я приступаю к работе в качестве мичмана, выполняющего функции прапорщика на океанском торпедном катере "Турменте". И поскольку на упомянутом торпедном катере в общей сложности всего два офицера, лейтенант и прапорщик, я первый помощник капитана — прошу прощения, второй по старшинству — на Tourmente. Я важная личность; Я собираюсь стать “кем-то” на корабле, а не тридцатым или тридцать пятым колесом в телеге, как вульгарный мичман; у меня будет какая-то инициатива, которой я смогу пользоваться.


Я немедленно сообщу Мадлен об этом важном событии. Бедняжка! Что она скажет? Награжденный кузен, заместитель командира океанского торпедного катера, который может развивать скорость 25 узлов, имеет 42 метра в длину и 5 метров в ширину и экипаж из двадцати семи человек...


Я шучу, когда пишу эту чушь, но в глубине души я очень горжусь, и я нахожу очаровательным вести войну ... войну, которая создает, в тот момент, когда этого меньше всего ожидаешь, такие завидные ситуации!


Десять часов вечера


Я был на берегу, чтобы купить и заказать форму и другие предметы или фрагменты одежды, которых я лишен. У меня есть только самое необходимое, но ради правды я должен заявить, что первым приобретением, которое я сделал, ступив на набережную в Тулоне, была красная лента, которой я немедленно украсил свою петлицу. Сколько раз я наклонял голову влево, чтобы увидеть эффект от этой ленты на моей груди? Я отказываюсь говорить. Мне показалось, что после этого прохожие часто смотрели на меня и изучали меня; Мне показалось, что владельцы магазинов относятся ко мне с большим вниманием, и я почувствовал, что это может приписать мне необычные пропорции.


Затем я пошел представиться коменданту Турмента. Он был очарователен и сделал мне очень приятный комплимент по поводу моей медали. Он проводил меня в мою каюту и провел очень подробную экскурсию по своему кораблю. Он дал мне все инструкции относительно маневров, навигации и боя настолько подробно, что я был с ним долгое время. Я не начну свою службу с ним до завтра; в результате я вернулся, чтобы в последний раз поспать в гамаке на борту Дюперре, как будто я все еще простой мичман, а не заместитель командира Tourmente.


Но что Tourmente собирается делать? Меня до сих пор мучает незнание этого (!). Так много ошибочных вещей говорится о предстоящих операциях — и даже о прошлых и завершенных операциях, — что я не осмеливаюсь верить тому, что слышу.


“Хорошо информированный” джентльмен, который все знает и все видел, - это постоянная язва в мирное время, но во время войны он становится бедствием, потому что человек всегда так жаждет новостей, что чувствует себя обязанным выслушать его. В то самое утро он всегда и неизменно встречался с адъютантом какого-нибудь адмирала, который показывал ему официальную телеграмму, в которой излагались мысли в затылке его шефа, которые он считает более чем достоверными...


5 Мая


"Турменте", который принял меня сегодня утром с оружием и багажом, отправился в Кап-Корс вместе с линкором "Ужасный" и двумя другими океанскими торпедными катерами. Мы собираемся присоединиться к резервной эскадрилье, которая вскоре снимет блокаду и отправится на поиски австрийской эскадрильи. Что касается этого вопроса, то нас заверили, что австрийские адмиралы не имеют ни малейшего намерения подчиняться приказам своих итальянских коллег. Австрийцы, в любом случае, хотят быть союзниками, а не друзьями или подданными короля Гумберта. Они все еще помнят, что были победителями при Лиссе, и у них лишь умеренная уверенность в профессиональной ценности побежденных 1866 года. Похоже, именно такому состоянию ума мы обязаны тем фактом, что против нас нет объединенного австро-итальянского флота.


Мы оставили в Тулонском заливе линкоры "Курбе", "Марсо" и "Грозный", основные повреждения, нанесенные им при Специи, почти устранены, и которые в конечном итоге смогут противостоять врагу в случае нападения на Тулон.


Я с любовью приступил к обустройству своей каюты. Так хорошо иметь на корабле уголок для себя, наедине с самим собой, где можно уединиться на досуге. Гардемаринам, у которых есть только шкафчик и гамак, и которые живут в неуютной неразборчивости на обычной станции, действительно есть на что пожаловаться.


Я могу гордо расхаживать по палубе Tourmente, отдавая приказы, которые я ни от кого не получаю. Я даже был единственным капитаном на борту, пока мой комендант ездил в префектуру уладить кое-какие дела. И вот я на пути на Корсику. Это третий раз за две недели, когда я покидаю Францию, чтобы встретиться с врагом. Я должен был бы привыкнуть к такого рода эмоциям, но ничего подобного. Я почувствовал, как мое сердце забилось быстрее, когда я увидел высоты над Тулоном, исчезающие в тумане, как в тот день, когда я отправился с Грозным для атаки на Специю.


Мой торпедный катер в идеальном состоянии. Его двигатель надежен, котлы новые, люди хорошо обучены и, кажется, полны энтузиазма. Ими будет легко управлять, и они не доставят мне слишком много головной боли, пока я отвечаю за их дисциплину. Короче говоря, я доволен своей судьбой. Да будет угодно Богу, чтобы у нас впереди были прекрасные дела!


6 Мая


Вчера вечером мы оказались в составе первого дивизиона резервной эскадрильи, плывущей в окрестностях Кап Корс, на одном уровне с Макинаджио, второй дивизион уже отбыл на усиление действующей эскадрильи за пределами Маддалены. Комендант "Ужасного" немедленно поднялся на борт "Ришелье", на котором поднят флаг вице-адмирала. Он дал последнему инструкции, которые привез из Тулона. И этим утром, около четырех часов, на рассвете, мы направились на юго-восток. Примыкание к "Ужасный " в первом дивизионе резерва увеличивает количество сопровождаемых нами линкоров до четырех; это "Ришелье", "Фридланд", "Кольбер" и "Ужасный", к которым добавляются крейсеры "Сфакс", "Труд" и "Драгонн", а также шесть океанских торпедных катеров.


Турментаторша находится на своем посту разведчика, недалеко от Сфакса, который находится впереди нашей группы, исследующей горизонт. Мой командир предполагает, что мы собираемся закрепиться на выходе из Мессинского пролива. Мы движемся со скоростью десять узлов, что не является чрезмерным, хотя волны постоянно покрывают нашу палубу от носа до кормы, потому что море, поднятое сильным восточным ветром, становится все более волнующимся по мере того, как мы удаляемся от суши. Часто идет дождь, и небо затянуто большими черными тучами.


Должен ли я признать, что меня немного беспокоит морская болезнь? Мы так потрясены на этом маленьком торпедном катере, что я могу без стыда признаться в этом неприятном недомогании. Я сопротивляюсь этому достаточно, чтобы напустить на себя храбрый вид и не потерять свой престиж в глазах команды, но я не смею надеяться выйти победителем из борьбы, поэтому я спешу покинуть свою каюту, чтобы подышать свежим воздухом на палубе, несмотря на дождь и ветер. Там, по крайней мере, я смогу вздохнуть свободнее...


На свежем воздухе пошла мне на пользу. Я только был “нездоров”, и не болен—существенная разница. Однако у меня не хватило смелости спуститься в кают-компанию на обед. Я был лишь умеренно голоден, и при одной мысли о том, чтобы запереться на полчаса в узкой и тесной каюте, меня охватывал ужас. Комендант догадался о моих муках; по его словам, он прошел через то же самое, когда начинал службу на торпедных катерах, и прислал мне на палубу несколько ломтиков холодного мяса, к которым я едва притронулся. К счастью, этим вечером я чувствую себя лучше, хотя море по-прежнему бурное, а качка не уменьшилась. Я акклиматизируюсь.


Небо все еще затянуто тучами. Это первый безлунный день с начала войны. Как следствие, я испытываю тягостное впечатление; пасмурная погода всегда угнетала меня, а сегодняшняя навевает мрачные мысли. Это заставляет меня видеть войну в ее жестоком и отвратительном аспекте. К чему эта расовая ненависть, это национальное соперничество, которые заканчиваются всей этой человеческой резней, этой зверской бойней? Человечество не создано для таких братоубийственных конфликтов; оно не должно знать ничего, кроме сообщества, согласия и любви. Что, в конце концов, в бесконечности мира и череде веков является превосходством одного народа над его соседями? Что может быть более хрупким, более эфемерным, чем это превосходство? Что может быть чудовищнее кровопролитных сражений, которые велись ради завоевания?


Таким образом, из-за грохочущей в небе бури я проклинаю войну. Но наступит завтра, солнечный луч наполнит воздух светом и весельем, и я пойму, как и вчера, что война священна и что здесь, внизу, нет более высокой задачи, чем сражаться во славу и честь своего отечества.


7 Мая


Я привык к беспорядочным покачиваниям торпедного катера. Мой желудок довольно твердый. Я больше не думаю о морской болезни; доказательством является то, что некоторое время назад я испытал желание выкурить сигарету. Кроме того, погода немного улучшилась.


Я очень хорошо ладлю со своим комендантом, который приветлив и полон заботы обо мне. Он с заботой, за которую я должен быть ему благодарен, направляет меня на службу в качестве первого помощника, что, несомненно, не очень сложно на таком маленьком корабле с командой, полной доброй воли, но для меня очень много значит знать, что у меня есть необходимый совет и помощь. Дважды у него были долгие беседы со мной о двигателе и котлах Tourmente. Урок не был лишним, потому что двигательное устройство торпедных катеров настолько тонкое и разнообразное, что необходимо провести специальное изучение каждого из них.


Эскадра всю ночь двигалась на юг. Корабли стояли не очень далеко друг от друга, потому что важно было не заблудиться, а в темноте было трудно что-либо разглядеть, ночь была очень мрачной. Мы не видели никаких подозрительных кораблей.


Этим утром, на рассвете, мы максимально расширили наш фронт, чтобы охватить больший горизонт, и в то же время изменили курс, повернув на запад. В полдень мы были на линии, протянувшейся от юга Сардинии до западной оконечности Сицилии, то есть между Спартивентом и Марсалой. Но нам не потребовалось много времени, чтобы отклониться далеко на восток, таким образом, чтобы пройти к северу от Сицилии в направлении Липарских островов.


К ночи погода становилась все лучше и лучше. Восточный ветер полностью стих. А врага по-прежнему не было видно.


Я должен сказать, что, несмотря на всю мою энергию и решимость быть храбрым, я чувствую, как на меня наваливается усталость. Одно дело - совершить долгую и насыщенную событиями службу на большом корабле, где чувствуешь себя почти комфортно, а вахты сменяются лишь через большие промежутки времени. Совсем другое - делать то же самое на торпедном катере, на котором тебе строго доверяют, где гул двигателей заставляет вибрировать нервную систему, где тебя “съедает море” и, как следствие, ты всегда промокаешь до нитки, где качка резкая и непрекращающаяся, и где количество офицеров сокращено до двух, без необходимости находиться на палубе днем и ночью. Нужно быть выносливым, чтобы выдерживать такой жесткий режим без усталости, или, по крайней мере, необходимо приобрести путем практики выносливость, которой у меня пока нет.


8 Мая


Прошлой ночью у нас была повышенная тревога. Понятно, что любой корабль, заметивший врага, должен запустить зеленую сигнальную ракету. Около полуночи торпедный корвет Dragonne, находившийся поблизости от нас, выпустил ракету такого цвета. Турмент немедленно двинулся к ней.


“На севере видны корабли!” - крикнул нам кто-то.


Мой командир, казалось, был удивлен таким категоричным утверждением, потому что ночь была черной, как чернила, но сейчас было не время спорить, и, поскольку его роль в подобном случае заключается в том, чтобы служить быстрым курьером, он повел нас на максимальной скорости к основным силам эскадрильи, чтобы передать сигнал Dragonne. Мы передали информацию на торпедные катера Audacieux и Agile, которые передали ее ближайшему из кораблей нашей линии. Час спустя мы встретились с Драгон снова направился на север, погасив все маяки и тщательно замаскировав все лампы, в то время как вахтенные напрягали зрение в попытке разглядеть подозрительные корабли — но тщетно.


Когда рассвело, горизонт был совершенно чист, и мы не видели ни малейшего следа какого-либо военного корабля. В пределах видимости не было ничего, кроме нескольких редких парусных судов, одним из которых был небольшой греческий бриг, который посетила Труда и который, показав документы в полном порядке, был признан безобидным. Драгоны навели нас на ложный след! Мы прокляли ее, но, по правде говоря, ее ошибка часто встречается в экспедициях, подобных той, которую мы предпринимаем в настоящее время. Каждый отправляется на поиски врага, стремясь обнаружить его; каждый изучает горизонт и тем более усердно подходит к этой задаче, если ночь темная; глаза устают, человеку кажется, что он видит подозрительные массы вдалеке; человек сообщает о своих колебаниях соседу, который отвечает: “Возможно…мне тоже кажется ...” Как только два человека что-то замечают, все сомнения исчезают из-за страха позволить врагу сбежать, и один из них запускает зеленую сигнальную ракету. Больше не требуется вводить эскадрилью в заблуждение.


Поскольку погода снова установилась, море было спокойным, а ветер слабым, адмирал приказал линкорам перевезти немного угля на торпедные катера, запасы которых подходили к концу. Катера доставили нам дополнительное топливо. Операция прошла без сучка и задоринки. Когда она была завершена, мы возобновили наше крейсерское построение, и теперь мы находимся на предельном расстоянии видимости друг от друга. Мы взяли курс, который ведет нас в направлении Неаполя на низкой скорости.


10 часов


Сфакс, остановив баланселлу и пообщавшись с ней, со всей поспешностью перешел на сторону Ришелье. Она возьмет "Баланселль" на буксир. Что происходит?


Полдень


Мы меняем курс и направляемся на запад, удаляясь от побережья. Очевидно, что Сфакс получил важную информацию от неаполитанцев на баланселле, и что для того, чтобы последние не смогли сообщить о нашем присутствии своим соотечественникам этим вечером, командир крейсера счел разумным держать рыбаков в поле зрения. Все это нас очень интригует.


5 часов


Прибыв на 50 миль южнее, на острова Понца и Вентотене, которые сами расположены в 30 милях от Гаэте, мы получили приказ построиться в боевой порядок.


Как только мы собрались вместе, адмирал созвал всех своих капитанов на свой корабль. Он сказал им, что австрийская эскадра находится в Гаэте, что он хочет атаковать ее ночью у причалов, и он ознакомил их со своим планом сражения.


Комендант вернулся от Ришелье, дрожа от нетерпения. Он чувствует, что главная роль в этом деле, естественно, достанется торпедным катерам, и это возбуждает его пыл и энтузиазм.


В шесть часов мы отправляемся в Гаэте со скоростью 12 узлов, что должно привести нас к виду города около полуночи.


9 Мая


Да, мы отправились в Гаэте, и именно там нам предстояло потерпеть наше первое поражение. Для меня горечь этого поражения удваивается вечным сожалением. Мой командир был убит рядом со мной во время атаки. Я услышал свист пули, а затем, сразу после этого, крик. Я обернулся; мой вождь неподвижно лежал на дне своего блокгауза. Изо рта и ноздрей у него текла кровь. Я немедленно взял на себя руководство маневром, приказав мателоту промыть рану несчастного офицера.


Когда наша атака завершилась, я смог навестить его. Он все еще был неживым, но дышал. Пуля, войдя за правым ухом, прошла через носовую ямку и левую щеку. Четверть часа спустя, когда я поднял его, чтобы дать ему несколько капель бренди, он умер у меня на руках без мучений. И именно рядом с его неподвижным телом, окровавленным, лежащим у моих ног, я продолжал отдавать приказы и направлять Tourmente в ту несчастливую ночь.


По прибытии в Гаэте нам не потребовалось много времени, чтобы понять, что нас ждут, и убедить себя, что австрийская эскадра нашла там хорошее убежище, как и говорили неаполитанцы. Электрические лучи исходили от нескольких кораблей, пришвартованных в порту или курсирующих в море. Два судна, в частности, направляли лучи своих прожекторов в фиксированных и неизменных направлениях, что навело нас на мысль, что баржа закрыла вход в порт, оставив на его оконечностях два прохода, которые освещали прожекторы.


"Сфакс" и "Трауд", которые были впереди нас, вскоре попали под обстрел береговых батарей, который не причинил большого вреда, учитывая неопределенность ночного огня, но за ними гнались семь или восемь торпедных катеров, которые увели их в море. Увидев — или, скорее, догадавшись — об этом, Tourmente и Audacieux направились к предполагаемой барже, чтобы провести ее разведку. Возвращаясь с той разведки, мы обнаружили на своем пути два торпедных катера. По нам открыли огонь из пушек и винтовок с близкого расстояния, но это не помешало нам добраться до Ришелье — после того, как некоторое время искал в темноте - и сообщил адмиралу о существовании неудобной баржи.


Адмирал отдал приказ эскадре повторить его маневр, который состоял в том, чтобы направиться к южному проходу, чтобы форсировать вход в порт. Фары, которые необходимо было зажечь, чтобы посылать сигналы, выдавали точное положение кораблей, которые затем становились мишенью для мощной канонады. Тем временем, управляя с помощью “крысоловки” - крошечного ящика, расположенного на крайней корме корабля, в котором находятся два крошечных красных и зеленых огонька, нашим линкорам удалось выстроиться гуськом за "Ришелье".


К сожалению, вражеские прожекторы обнаружили нас, и австрийская эскадра, воспользовавшись нашим пробиранием ощупью и медлительностью в построении, в тот же момент вышла из порта и преуспела в достижении открытой воды благодаря сильному огню с береговых фортов и угрозе торпед, которые были выпущены по нам. Именно во время этой перестрелки был смертельно ранен мой командир вместе с двумя нашими моряками.


Я быстро пересказываю все это и резюмирую действие до такой степени, что оно может показаться простым и ясным. Увы, ничего подобного не было, ибо то, о чем я не сказал и о чем необходимо рассказать, - это отвратительная неразбериха, царившая в нашей линии, неуверенность наших движений и, наконец, что хуже всего, изнуряющее и навязчивое предчувствие, которое сжимало наши сердца при обстреле наших собственных кораблей.


Пусть никто больше не заговаривает с нами о ночных боях или, по крайней мере, о безлунных ночных боях! Тот, в котором мы только что сражались, навсегда лишил нас этого вкуса. Безумно предполагать, что кто-то может управлять передвижениями эскадрильи в темноте. Планы и маневры, указанные заранее, неизбежно будут нарушены из-за боевых происшествий, но почти невозможно подать друг другу сигнал и добиться выполнения приказов. Только изолированный корабль, свободный действовать по собственной инициативе, может довести ночное сражение до успешного завершения.


Итак, было необходимо отказаться от нашего вторжения силой. Наша попытка застать австрийцев врасплох у их причалов провалилась, а что касается нападения на них с ходу, об этом тоже не стоило думать. Фактически, наши корабли, некоторое время следовавшие в направлении южного прохода через баржу, стояли спиной к австрийскому флоту и могли только наблюдать за его полетом, освещенным его прожекторами. Трудности с группировкой и началом преследования в новом направлении были непреодолимы посреди ночи.


Опять же, если говорить обо всем, у нас было такое отставание в скорости по сравнению с австрийцами, что преследовать их было бы бесполезно и безумно. Линкоры "Рудольф" и "Стефания" развивают скорость на два узла быстрее нашего; крейсера "Франц-Иосиф" и "Элизабет" могут развивать скорость в девятнадцать узлов. Мы были материально неспособны поймать их. Ах, скорость! Как получилось, что моряки смогли отрицать ее абсолютную необходимость и утверждать, что для эскадр больших кораблей это имеет лишь второстепенное значение? Если бы вчера вечером у нас были более быстрые корабли, мы могли бы пуститься по пятам за нашими врагами, настичь их и сокрушить, тогда как сегодня мы вынуждены печально отступать, понеся серьезные потери и серьезный ущерб — и все впустую, поскольку австрийская эскадра ускользнула от нас!


10 Мая


Судьба сделала меня комендантом Tourmente. При других обстоятельствах, каким гордым и счастливым я был бы! Но сегодня, рядом с бедным мертвым комендантом, которого мы только что положили на кровать, у меня не хватает духу радоваться. Потребовалось все мое неистовое желание отомстить, чтобы преодолеть свои эмоции и совладать с ними.


10 часов


Уже пробил час мести? Надеюсь, что да. Как раз в тот момент, когда я пытался немного отдохнуть, адмирал сигналом вызвал капитанов эскадры. Поэтому я отправился на Ришелье. Перед конференцией я подошел к адмиралу, чтобы объяснить причину своего присутствия. Он с грустью выслушал мой отчет о смерти моего капитана и сказал мне: “Ты сохранишь командование, которое ты так хорошо выполнял после смерти своего начальника, до дальнейших распоряжений”.


Слезы навернулись мне на глаза, когда я услышал похвалы моему поведению от стольких собравшихся вместе офицеров.


Адмирал спросил меня таким образом: “Tourmente в хорошем ли состоянии?”


“Да, адмирал”, - ответил я.


“В таком случае, “ сказал он, - ты можешь извлечь из этого пользу”.


Мы сидели за столом, на котором лежала карта Гаэте. В нескольких словах адмирал высказал различные критические замечания по поводу боя предыдущей ночи, а затем добавил, что, прибыв с Гаэте, он хотел попытаться уничтожить баржу и импровизированные оборонительные сооружения. Он очень методично разработал свой план нападения, четко распределил каждому из нас роль и в заключение сказал нам, что рассчитывает на силу и бесстрашие всех нас.


Он, безусловно, может рассчитывать на меня. Я чувствую себя готовым к любой дерзости. Я спешу оправдать доверие, которое он оказал мне. Бедная мама, бедная Мадлен, которые уже так гордятся мной — что вы скажете, когда узнаете, что я командовал океанским торпедным катером и вел его под огнем? Я думаю о тебе издалека и хочу, чтобы ты знал, что я хорошо выполню свой долг.


Теперь жребий брошен, и все мои приготовления к бою сделаны, все мои приказы отданы. Я только жду сигнала, чтобы двигаться вперед. Tourmente, ведомая только мной, попытается покрыть себя славой. Пусть Бог защитит ее и присмотрит за мной.


[На этом заканчивается военный дневник, доверенный нам для публикации "благочестивыми руками". Фактически, эти строки - последние в записной книжке, а также последние от молодого офицера, который их написал. Следует помнить, что в той последней атаке на укрепления Гаэте французским торпедным катерам пришлось противостоять ужасному огню флотилии пароходов, пришвартованных бортом позади баржи. Tourmente смело лидировали в центре событий и сильно пострадали от вражеского пулеметного огня. Пуля попала молодому командиру в середину лба; он упал замертво, не произнеся ни слова.


Бедняга не прожил достаточно долго, чтобы узнать, что поражение предыдущей ночи, которое так сильно повлияло на него, было частично устранено. Этот успех порадовал бы его, как человека, который, отправляясь в ту последнюю битву, только мечтал о славе завоевания.


Тем, кто читал его дневник и кто смог увидеть в нем, каким благородным и горячим патриотизмом он был воодушевлен, не составит труда догадаться, что он с очень живой радостью узнал бы о поразительном триумфе нашего оружия и счастливом исходе той великой войны, которая стала решающим реваншем за 1870 год. Он умер слишком рано, чтобы насладиться этим высшим удовлетворением.


Однако, если его существование было коротким, оно было насыщенным и увенчалось прекрасным завершением, поскольку он храбро пал, противостоя врагу, отдавая свою кровь за свою страну, которую он любил слишком сильно, чтобы заранее не пожертвовать своей жизнью.]


Примечания


1 т.н. Ignis: The Central Fire, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-934543-88-7.


2 т.н. Приключения Сатурнина Фарандула, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-934543-61-0.


3 т.н. “Руины Парижа” в Башне судьбы, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-101-9.


4 т.р. как “Будущий Париж” в "Расследованиях будущего", издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-106-4.


5 т.н. Битва при Страсбурге, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-324-2.


6 Хьюз-Фелисье Робер де Ламменэ (1782-1854) был священником, философом и политическим теоретиком, чьи взгляды стали известными как благодаря их драматическому изменению, так и радикализму их конечного содержания. Paroles d'un croyant (1834; tr. как Слова верующего) - сборник афоризмов, опубликованный после его ухода из Церкви, осуждающий установленный общественный порядок, который он рассматривает как злой заговор монархов и религиозных лидеров против народа; он был вдохновлен зажигательным письмом лидера польского романтического движения Адама Мицкевича и был осужден папой Римским как чрезвычайно злая книга. Его выбор в качестве источника заглавной цитаты для финала войны важен во многих отношениях.


7 Рассматриваемое предприятие в Тайнсайде на самом деле было Armstrong, Mitchell & Co. после 1882 года, когда его первоначальная компания по производству вооружений объединилась с судостроительной компанией Чарльза Митчелла, и до того, как оно стало Armstrong Whitworth в 1897 году после слияния с инженерной компанией Джозефа Уитворта, когда оно также начало производить легковые автомобили, грузовики и, в конечном итоге, самолеты.


8 Оружейный завод, расположенный в Ле Крезо, на самом деле принадлежал Schneider et Cie, иногда известному как Schneider-Creusot.


9 Отто фон Бисмарк (1815-1898); в нашей истории он был отстранен от должности Вильгельмом II в 1890 году.


10 Ссылка на автора: “Монтескье, Письма персана, письмо 106”.


11 Ссылка на автора: “Монтень, Эссе (о кутуме с ветром), 35”. Эссе, о котором идет речь, на самом деле озаглавлено “Об использовании с ветром”.


12 Ссылка на автора: “Монтескье, Личные письма”.


13 Приключений русской и английской трои в Австрийской Африке (1872; переводится как Приключения трех англичан и трех русских на юге Африки и как Измерение меридиана)


14 Ссылка на автора: “V. Hugo, Les Orientales; les Djinns.” Восточные сказки были опубликованы в 1829 году; в “Джиннах” более восьми строф, и строки каждой различаются по длине, первая и последняя строфы очень короткие, в то время как строки в середине значительно расширяются.


15 Пьеса Виктора Гюго, премьера которой в феврале 1830 года считалась ключевым событием в судьбе французского романтического движения.


16 Приведенная цитата была приписана Талейрану, хотя, вероятно, она апокрифична, и даже если он действительно сказал это, он всего лишь перефразировал Вольтера.


17 Хотя варианты пистолета Гатлинга, запатентованного в 1861 году, использовались в Гражданской войне в США и франко-прусской войне, на момент написания настоящего рассказа они были в значительной степени заменены оружием Nordenfelt, запатентованным в 1873 году. Автор, очевидно, не знает, что Норденфельты вскоре будут вытеснены гораздо более эффективным пулеметом Maxim, прототип которого был впервые продемонстрирован в октябре 1884 года и который стал прародителем пулеметов, использовавшихся в Великой войне 1914-18 годов. С точки зрения автора, альтернативная история, в которой пулеметы выходят из употребления до тех пор, пока Лихтманн не изобретет свою сверхмощную версию, не была неправдоподобной.


18 В Африке нет орангутанов, но граф де Бюффон, автор стандартной естественной истории, все еще используемой во Франции в 1880-х годах, перепутал виды человекообразных обезьян на основе ненадежных сообщений из вторых рук, смешав азиатских орангутанов с одним из двух африканских видов, которые он основывал на описаниях шимпанзе и горилл. Его современник Линней не совершал той же ошибки, но был соблазнен апокрифическими рассказами об интеллекте орангутанов, заставив задуматься, следует ли относить их к роду Homo как близких к людям. Так называемые орангутанги, имеющие очень мало сходства с реальным видом, широко представлены в военной роли в сатирическом рассказе Альфреда Робиды о приключениях Сатурнина Фарандула, который автор настоящего текста, вполне возможно, читал.


19 Author’s reference: “Hackländer, Humoristiche Schriften.” Имеется в виду Фридрих Вильгельм Хаклендер (1816-1877), первым писательским успехом которого стал рассказ о его военной службе, что побудило его предложить объемные подробные описания всего остального своего опыта. Цитируемая работа, на самом деле озаглавленная "Юмористическая эрзехлунген", была опубликована в 1847 году.


20 Придворный Франсуа де Бассомпьер (1579-1646) прославился своими посмертно опубликованными мемуарами.


21 Лазарь Гош (1768-1797) был французским генералом времен революционных войн, командовавшим армиями Мозеля и Рейна.


22 Примечание автора: “Палатки”.


23 Цитата, напечатанная с небольшой ошибкой в оригинальном тексте, взята из латинской версии Библии, из Псалмов 2:10. Эквивалентный текст в версии короля Якова звучит так: “Итак, будьте мудры, о вы, цари, будьте наставлены, судьи земли”.


24 Это сокращение от "Тройственного союза” должно было регулярно использоваться во время Великой войны для обозначения союза между Германией, Австро-Венгрией и Италией, предполагаемого здесь.


25 "Борда", спущенная на воду в 1864 году, — одно из нескольких французских военно-морских судов, носящих такое название, — использовалась в начале 1890-х годов Военно-морской школой в качестве учебного корабля.


26 Это каламбур по-французски, потому что se corse [усложнение] перекликается с Corse [Корсика.


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


105 Адольф Ахайза. Кибела


102 Alphonse Allais. Приключения капитана Кэпа


02 Анри Аллорж. Великий катаклизм


14 Дж.-Ж. Арно. Ледяная рота


61 Charles Asselineau. Двойная жизнь


118 Анри Австрийский. Эвпантофон


119 Генрих Остри. Эпоха Петитпаона


120 Генрих Австрийский. Олотелепан


130 Барийе-Лагаргусс. Последняя война


103 С. Генри Берту. Мученики науки


23 Richard Bessière. Сады Апокалипсиса


121 Richard Bessière. Повелители Безмолвия


26 Альбер Блонар. Все меньше


06 Félix Bodin. Роман будущего


92 Луи Буссенар. Месье Синтез


39 Альфонс Браун. Стеклянный город


89. Альфонс Браун. Покорение воздуха


98. Эмиль Кальве. Через тысячу лет


40 Félicien Champsaur. Человеческая стрела


81 Félicien Champsaur. Оуха, Царь обезьян


91. Félicien Champsaur. Жена фараона


03 Дидье де Шузи. Ignis


97 Мишель Корде. Вечный огонь


113 André Couvreur. Необходимое зло


114 André Couvreur. Кареско, Супермен


115 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 1)


116 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (Том 2)


117 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (Том 3)


67 Капитан Данрит. Подводная одиссея


17 К. И. Дефонтенэ. Звезда (ПСИ Кассиопея)


05 Чарльз Дереннес. Жители Полюса


68 Джордж Т. Доддс. Недостающее звено и другие истории о людях-обезьянах


125 Чарльз Додман. Бесшумная бомба


49 Альфред Дриу. Приключения парижского воздухоплавателя


-- Дж.-К. Дуньяк. Ночная орхидея;


-- Дж.-К. Дуньяч. Воры тишины


10 Henri Duvernois. Человек, который нашел Себя


08 Achille Eyraud. Путешествие на Венеру


01 Генри Фальк. Эпоха свинца


51 Charles de Fieux. Ламекис]


108 Луи Форест. Кто-то крадет детей в Париже.


31 Арнольд Галопин. Доктор Омега


70 Арнольду Галопину. Доктор Омега и Люди-тени.


112 Х. Гайяр. Удивительные приключения Сержа Мирандаля на Марсе


88 Джудит Готье. Изолиния и Змеиный цветок


57 Эдмон Харокур. Иллюзии бессмертия


24 Nathalie Henneberg. Зеленые Боги


131 Eugene Hennebert. Заколдованный город


107 Jules Janin. Намагниченный Труп


29 Мишель Жери. Хронолиз


55 Гюстав Кан. Повесть о золоте и молчании


30 Gérard Klein. Соринка в глазу Времени


Фернан Колни, 90. Любовь через 5000 лет


87 Louis-Guillaume de La Follie. Непритязательный Философ


101 Jean de La Hire. Огненное колесо


50 André Laurie. Спиридон


52 Gabriel de Lautrec. Месть за Овальный портрет


82 Alain Le Drimeur. Город Будущего


27-28 Georges Le Faure & Henri de Graffigny. Необычайные приключения русского ученого по всей Солнечной системе (2 тома)


07 Jules Lermina. Мистервилль


25 Jules Lermina. Паника в Париже


32 Jules Lermina. Тайна Циппелиуса


66 Jules Lermina. То-Хо и Золотые разрушители


127 Jules Lermina. Битва при Страсбурге


15 Gustave Le Rouge. Вампиры Марса


73 Gustave Le Rouge. Плутократический заговор


74 Gustave Le Rouge. Трансатлантическая угроза


75 Gustave Le Rouge. Шпионы-экстрасенсы


76 Gustave Le Rouge. Жертвы Победили


109-110-111 Gustave Le Rouge. Таинственный доктор Корнелиус


96. André Lichtenberger. Кентавры


99. André Lichtenberger. Дети краба


72 Xavier Mauméjean. Лига героев


78 Joseph Méry. Башня судьбы


77 Hippolyte Mettais. 5865 Год


128 Hyppolite Mettais. Париж перед потопом


83 Луиза Мишель. Микробы человека


84 Луиза Мишель. Новый мир


93. Тони Мойлин. Париж в 2000 году


11 José Moselli. Конец Иллы


38 Джон-Антуан Нау. Силы противника


04 Henri de Parville. Обитатель планеты Марс


21 Гастон де Павловски. Путешествие в Страну Четвертого измерения


56 Georges Pellerin. Мир за 2000 лет


79 Пьер Пелот. Ребенок, который ходил по небу


85 Эрнест Перошон. Неистовые люди


100 Эдгар Кине. Артаксеркс


123 Эдгар Кине. Чародей Мерлин


60 Henri de Régnier. Избыток зеркал


33 Морис Ренар. Синяя опасность


34 Морис Ренар. Doctor Lerne


35 Морис Ренар. Подлеченный человек


36 Морис Ренар. Человек среди микробов


37 Морис Ренар. Повелитель света


41 Жан Ришпен. Крыло


12 Альберт Робида. Часы веков


62 Альберт Робида. Шале в небе


69 Альберт Робида. Приключения Сатурнина Фарандула


Альберт Робида, 95. Электрическая жизнь


46 J.-H. Rosny Aîné. Загадка Живрезе


45 J.-H. Rosny Aîné. Таинственная Сила


43 J.-H. Rosny Aîné. Космические навигаторы


48 J.-H. Rosny Aîné. Вамире


44 J.-H. Rosny Aîné. Мир вариантов


47 J.-H. Rosny Aîné. Молодой Вампир


71 J.-H. Rosny Aîné. Хельгор с Голубой реки


24 Марселя Руффа. Путешествие в перевернутый мир


132 Léonie Rouzade. Мир перевернулся с ног на голову


09 Хан Райнер. Сверхлюди


124 Хан Райнер. Человек-муравей


122 Pierre de Selenes. Неизвестный мир


106 Брайан Стейблфорд. Победитель смерти


20 Брайан Стейблфорд. Немцы на Венере


19 Брайан Стейблфорд. Новости с Луны


63 Брайан Стейблфорд. Высший прогресс


64 Брайан Стейблфорд. Мир над миром


65 Брайан Стейблфорд. Немовилл


Брайан Стейблфорд, 80 лет. Расследования будущего


129 Брайан Стейблфорд. Восстание машин


42 Jacques Spitz. Око Чистилища


13 Kurt Steiner. Ортог


18 Eugène Thébault. Радиотерроризм


58 C.-F. Tiphaigne de La Roche. Амилек


104 Луи Ульбах. Принц Бонифацио


53 Théo Varlet. Вторжение ксенобиотиков (с Октавом Жонкелем)


16 Théo Varlet. Марсианская эпопея; (с Андре Бланденом)


59 Théo Varlet. Солдаты Временного сдвига


86 Théo Varlet. Золотая скала


94 Théo Varlet. Потерпевшие кораблекрушение на Эросе


54 Пол Виберт. Таинственная жидкость


Под редакцией Питера Габбани


Английская адаптация и введение Авторское право


Авторское право на иллюстрацию к обложке


Посетите наш веб-сайт по адресу www.blackcoatpress.com