# Экспедиция Омега

Брайан Майкл Стэблфорд

ЭКСПЕДИЦИЯ ОМЕГА


Авторское право No 2002 Брайан Стейблфорд


Для Джейн и всех, кто в полной мере ценит

сладостно-горькую быстротечность


Содержание


Благодарность


Введение


Пролог


Один


Двое


Трое


Четыре


Пять


Бытие и время:


Часть первая

Когда я проснулся


Один

Мое имя и природа


Двое

Чудесный ребенок


Трое

Монстр Мэдок


Четыре

Плохая карма


Пять

Посохов жизни


Шесть

Добро пожаловать в будущее


Семь

Интеллект Омеги


Восемь

Лилит


Девять

Ты не можешь снова вернуться домой


Десять

Алхимия и загробная жизнь


Одиннадцать

Политика искушения


Двенадцать

Соблазнов паранойи


Тринадцать

Смертных для всех


Четырнадцать

Сад Эксельсиора


Пятнадцать

Корабль с Земли


Шестнадцать

Людей с Земли


Семнадцать

Киборгов


Восемнадцатое

Пробуждение Адама Циммермана


Девятнадцатилетнее

Дитя Фортуны


Двадцать

Захватчиков из-за пределов


Часть вторая

Параллельные миры


Двадцать одно

Нормальные условия


Двадцать два

травмированных


Двадцать три

Алисы


Двадцатичетырехлетняя

благотворительность


Двадцать пять

уроков истории


Двадцать шесть

общих дел


Двадцатьсемь

дополнительных возможностей


Двадцать Восемь

Разгаданная тайна


Двадцать Девять

Знай своего врага


Тридцать

Взаимных обвинений


Тридцать один

Алиса в Стране чудес


Тридцать два

История Алисы Продолжается


Тридцать три

Символика имен


Часть третья

Малыши в дикой природе


Тридцать четыре

Ненадежная интерлюдия


Тридцать Пять

Случайная медитация


Тридцать шесть

В лесу смятения


Тридцать семь

Дворец Королевы Соседних


Тридцать восемь

Зеркал и осколков


Тридцать девять

мотыльков и пламени


Сорок

Опер


Сорок одна

Карма


Сорок два

Внутри Кабалы


Сорок три

пути наружу


Сорок четыре

Адама и Ангелов


Сорок пять

Страна чудес


Сорок шесть

Тебе, Робот


Сорок семь

Вопрос жизни и смерти


Сорок восемь

Есть, но на удачу


Сорок девятая

Потерянная история религии Мэдока Тамлина


Пятьдесят

извинений Мэдока Тамлина за детей человечества


Пятьдесят один

Конец света


Пятьдесят два

Жизнь после смерти


Пятьдесят три

оружия войны


Пятьдесят четыре

Рокамболя


Пятьдесят пять

Финальная война


Пятьдесят шесть

В самый последний момент


Пятьдесят семь

Возвращение домой


Эпилог


Шесть


Семь


Восемь


Девять


Благодарность


Более короткая и существенно отличающаяся версия повествования, обрамляющая текст этого романа, была опубликована под названием “И он не был занят рождением ...” в "Интерзоне" 16 (1986) и была перепечатана в "Сексуальной химии: сардонические рассказы о генетической революции" (Simon & Schuster, Великобритания, 1991). Эта история — первая из многих, в которых резюмируется и усложняется будущая история, набросанная в Третьем тысячелетии: Всемирная история, н.э. 2000-3000 (Сиджвик и Джексон, 1985; написано в соавторстве с Дэвидом Лэнгфордом) — был краеугольным камнем серии романов, шестым и последним томом которой является этот том, и более крупного предприятия, частью которого является эта серия. Я благодарен Дэвиду Принглу за его первую публикацию, различным редакторам, которые ее перепечатали, включая Робин Сисман, Сильви Дени и Джеймса Ганна, и Дэмиену Бродерику за его комплиментарные замечания по ее составу.


Я также хотел бы поблагодарить Джейн Стейблфорд, мою первую и лучшую аудиторию; Эла Сильверстайна, за проявленный интерес; Дэвида Хартвелла, за то, что довел сериал до конца; Иэна Брэйд-Вуда и Ника Геверса, за их альтруистические попытки продвинуть сериал; Билла Рассела, за его постоянную поддержку и энтузиазм; и Вольфа фон Виттинга, который одобрит финал по совершенно неправильным причинам.


Введение


Этот роман - заключительный том в слабо связанной серии из шести. Все остальные пять более или менее независимы, каждый тщательно сконструирован как литературный остров, целостный сам по себе, но этот отличается. Для того, чтобы довести проект до удовлетворительного завершения, основные повествовательные нити, проходящие через сериал, должны были быть собраны воедино и объединены в некое целое. По этой причине этот том можно читать как прямое продолжение любого из четырех предыдущих томов (поскольку в нем рассказываются истории персонажей, представленных в каждом из них) и образует пару в скобках по отношению к другому. Цель этого введения - предоставить читателям, которые не читали все или ни одного из предыдущих томов серии, необходимую информацию, а также дать возможность тем, кто должен освежить свои воспоминания.


Действие первого тома серии, Комплекс Кассандра, происходит в 2041 году. В нем рассказывается о запоздалом публичном разоблачении случайного открытия, сделанного биологом по имени Морган Миллер во время проведения экспериментов по генной инженерии на мышах. Открытие Миллера позволило ему вывести несколько мышей, продолжительность жизни которых была намного больше, чем у мышей, произведенных естественным отбором. Хотя у него были некоторые основания предполагать, что подобная генетическая трансформация может иметь аналогичный эффект у людей, этот процесс имел определенные неудобные ограничения, которые не позволяли ему сообщать о своих находках даже самым близким друзьям, пока он искал способы их преодоления.


Состарившись, так и не решив проблем, связанных с процессом продления его жизни, Миллер начал изучать возможность передачи своих результатов учреждению, способному продолжить его работу. К сожалению, неверный слух о его давнем секрете уже просочился наружу, и этот шаг спровоцировал поспешные действия людей, намеревающихся присвоить себе плоды исследования. (Я намеренно выражаюсь здесь расплывчато, потому что роман оформлен как детектив, и я не хочу портить его для любого читателя, который, возможно, захочет продолжить его чтение.)


Одним из учреждений, с которыми связался Миллер, был Фонд Агасфера, основанный несколькими годами ранее человеком по имени Адам Циммерман для проведения исследований в области технологий долголетия и анабиоза. Циммерман был одним из первых людей, поместивших себя в крионическую суспензию, прежде чем умереть естественной смертью, в надежде, что однажды он сможет возродиться в мире, где были технологические средства для поддержания его жизни на неопределенный срок. Продолжающаяся работа Фонда Артаксеркса является повторяющимся элементом в последующих книгах серии, основной темой которых является постепенная эволюция целого ряда технологий долголетия, каждая из которых приближает человечество еще на шаг к “подлинной бессмертии".” Эмоциональность — термин, введенный Элвином Сильверстайном — означает состояние бытия, при котором организм не стареет и, следовательно, потенциально способен жить вечно, хотя и остается постоянно уязвимым для смерти в результате смертельных травм (это предпочтительнее, чем “бессмертие” как определение вероятной конечной цели биотехнологии и медицинской науки, поскольку бессмертие подразумевает абсолютную неуязвимость к смерти).


Деньги, которые позволили Адаму Циммерману основать Фонд Артаксеркса, были заработаны на службе могущественному консорциуму транснациональных корпораций, известных под множеством более или менее уничижительных прозвищ, включая Тайных Хозяев [мира] и Кабалу хардинистов. Воспользовавшись общей тенденцией к концентрации капитала в руках относительно небольшого числа очень крупных учреждений и устроив впечатляющий обвал фондового рынка в 2025 году, этот консорциум стал фактическим владельцем мира. Ее участники, однако, постарались дать философское обоснование своему захвату мира в терминах идеологии, наиболее краткое изложение которой можно найти в классическом эссе экономиста Гаррета Хардина “Трагедия общего достояния” (впервые опубликовано в Science, 162 [1968] стр. 1243-8, но переиздавалось много раз) — отсюда название “Хардинистская клика”.


Вкратце аргумент Хардина заключается в том, что когда земля становится общедоступной для эксплуатации — как это было с общим достоянием владельцев домашнего скота в древней Англии — в интересах каждого человека увеличивать долю своей доли, с конечным результатом, заключающимся в том, что чрезмерная эксплуатация уничтожает ресурс. Таким образом, многие плодородные районы превратились в пустыню, точно так же, как в настоящее время в мировом океане исчезает рыба. Только когда ресурс находится в частной собственности и его эксплуатация тщательно ограничена, он может быть защищен от опустошения. В моей будущей истории этот аргумент — применительно к Земле в целом — используется в качестве оправдания благоразумным советом директоров, узурпировавшим фактическое владение всеми ее ресурсами. Однако наиболее циничные персонажи считают эту позицию простой позой, подозревая, что новая порода якобы доброжелательных диктаторов, как и все их предшественники, гораздо больше заинтересована в диктатуре, чем в доброжелательности.


Действие второго тома "Унаследуй Землю" разворачивается в 2193 году, в мире, где труд по сохранению сложных наборов нанотехнологических устройств продлил достижимую продолжительность жизни человека по крайней мере до 150 лет. Никто не уверен, насколько сильно может быть увеличен этот показатель, потому что его пределы не могут быть установлены до фактического истечения соответствующего времени, но существует общий оптимизм в отношении того, что люди, достаточно богатые, чтобы иметь доступ к лучшим внутренним технологиям — сокращенно ИТ - должны иметь возможность воспользоваться “эффектом эскалатора”, при котором каждое новое технологическое достижение даст им достаточную дополнительную продолжительность жизни, чтобы быть рядом, когда произойдет следующий технологический прорыв, и так далее.


Экокатастрофическая катастрофа, осложненная хаотичными “войнами заразы”, в ходе которых применялось биологическое оружие — в основном неизвестными агрессорами, — ранее привела к появлению ряда новых заболеваний, результатом, если не их целью, была всеобщая стерилизация человеческих самок. Ответом на этот кризис, имевший место в начале романа, стала разработка искусственных маток, в которых яйцеклетки, взятые из маток еще неинфицированных самок в очень большом количестве, могут быть безопасно изолированы, оплодотворены и доведены до срока. Биотехнологи, которым приписывают разработку этой технологии, были сплоченной командой, работавшей под руководством Конрада Хелиера.


Таким образом, в мире романа очень немногих детей воспитывают их биологические родители. Хотя право на создание семьи, признанное в настоящее время Хартией прав человека Организации Объединенных Наций, по-прежнему ценится, почти повсеместно признано, что в мире, граждане которого разумно рассчитывают прожить очень долго, право на создание семьи должно осуществляться посмертно. Центральный герой романа, Деймон Харт, является биологическим сыном Конрада Хелиера, который родился вскоре после смерти своего отца и воспитывался оставшимися в живых членами исследовательской группы Хелиера. Однако, когда начинается роман, он отдалился от своих бывших приемных родителей, восстав против ожиданий, которые они возлагали на его будущий карьерный путь.


Сюжет романа описывает события, последовавшие за похищением одного из приемных родителей Деймона, по-видимому, членами неорганизованного движения под названием Элиминаторы, чей метод действия заключается в публикации обвинений в том, что определенные люди “недостойны бессмертия”, и призывах к их убийству. Среди заявлений, сделанных по этому поводу, есть утверждение, что Конрад Хелиер все еще жив и скрывается, потому что он был не только разработчиком решения последней проблемы чумы, но и автором самой чумы. Деймон намеревается провести собственное расследование этих обвинений с помощью Мэдока Тамлина, человека ненамного старше его, который воображает себя кем-то вроде преступника. Деймон подружился с Тамлином во время самой экстремальной фазы его восстания против приемных родителей и окружающего общества, и их дружба пережила напряжение, вызванное их общим близким знакомством с непостоянной Дианой Кессон.


С помощью Тамлина и при двойственном поощрении заинтересованных сторон в Клике хардинистов Деймону удается докопаться до истины раньше различных конкурирующих следователей, в число которых входят представители Фонда Артаксеркса, а также полиция. Затем он и Тамлин сталкиваются с непростыми решениями относительно того, как они могли бы использовать полученную информацию и какие новые возможности для карьерного роста открылись перед ними.


Еще одним повторяющимся фактором в будущей истории серии, представленным в этом томе, является набор технологий, собранных под псевдонимом “ганцинг”, отсылающим к пионеру биологического цементирования по имени Леон Ганц. На этом относительно раннем этапе микроорганизмы ганцинга делают немногим больше, чем просто склеивают ранее неперспективные материалы для получения строительных блоков, но по мере развития серии методы ганцинга становятся основополагающими для всех процессов строительства и сноса.


Третий том, “Темный Арарат”, усложняет хронологическую последовательность сериала, поскольку действие происходит через три года после прибытия космического ковчега "Надежда" на орбиту вокруг мира-"клона Земли" в далекой солнечной системе (в 2817 году, согласно корабельному календарю). Надежда была построена как ответ на экокатастрофу, произошедшую между первым и вторым томами; Ковчег был завершен в 2153 году и покинул солнечную систему в 2178 году. Центральный персонаж истории, Мэтью Флери, является одним из потенциальных колонистов, которых Ковчег перевозил в крионической суспензии; с его точки зрения, не прошло и минуты с тех пор, как он был заморожен вместе со своими двумя дочерьми, Мишель и Элис, в 2090 году.


Пока "Ковчег" находился в пути, члены его экипажа пережили несколько поколений; за это время у них сформировался новый взгляд на свою миссию и предназначение, который расходится с идеями сторонника хардинизма строителя "Ковчега" Шен Чин Че, чьи притязания на владение "Ковчегом" они горячо оспаривают. В результате этой разницы во мнениях проект колонизации пошел наперекосяк. Многие колонисты, высаженные на поверхность нового света, пришли к выводу, что этот мир недостаточно близок к их родной планете, чтобы они могли там процветать. Генетика экосферы нового света своеобразна, местные формы жизни культивировали своего рода естественную эмоциональность с помощью механизма, который перекликается со злополучными экспериментами Моргана Миллера. Дальнейшие осложнения усугубляются знанием того, что Земля не была полностью разрушена катастрофой, и что самые последние новости с родной планеты, которой более восьмидесяти лет, свидетельствуют о том, что сейчас это расцветающий рай для околосмертных. (Пассажиры Ковчега, конечно же, простые смертные.)


В соответствии с великой традицией укомплектования Ковчега персоналом, Мэтью был нанят в человеческий груз в качестве одного члена пары, в его случае экологов-генетиков. Он был возрожден, потому что его коллега, Берналь Дельгадо, был убит во время исследования руин города, неожиданное — и довольно запоздалое — открытие которого подлило масла в дебаты о гостеприимстве нового мира. Гуманоидные инопланетяне, построившие город, вполне могут вымереть, но если это не так, то они, должно быть, пережили настолько сильный социальный и технологический регресс, что отказались от приручения огня. Городские следователи собирались отправиться вниз по близлежащей реке к своеобразной равнине в надежде разгадать эту тайну, когда произошло убийство. Оружием, использованным для убийства Дельгадо, был грубый неметаллический клинок, созданный по образцу тех, что когда-то использовались аборигенами, но недавнего производства.


Сюжет романа следует за процессом немного недоверчивого открытия Мэтью обстоятельств, связанных с Хоуп, а затем описывает экспедицию из города на равнину в поисках дальнейшего разъяснения судьбы гуманоидных пришельцев. Надежда Мэтью на то, что разгадка тайны также позволит ему залечить разрыв между различными соперничающими группировками, еще больше подчеркивается знанием того, что будущее двух его дочерей, которые все еще находятся в состоянии анабиоза, зависит от достижения здорового и прогрессивного консенсуса.


Возможно, здесь уместно отметить, что, хотя изначально предполагалось, что серия будет состоять из шести томов, она задумывалась как два набора по три, хотя эта схема была нарушена тем фактом, что книги не были заключены для публикации — и, следовательно, не издавались — в хронологическом порядке. Первые три книги были задуманы как серьезные и относительно ортодоксальные триллеры, тогда как остальные были задуманы как яркие комедии, элементы мистики в которых были бы более явно надуманными.


Обоснование этой схемы было вызвано опасением, что по мере того, как мир, изображенный в сериале, постепенно приближается к утопическому состоянию, сюжеты, происходящие в нем, будут лишены большей части драматического импульса, который в изобилии дают миры, далекие от идеала. Утопическая фантастика имеет печально известную тенденцию быть скучной, и требования мелодрамы были ключевым фактором в определении предпочтения писателей-фантастов описывать более или менее ужасное будущее. Я надеялся, что смогу компенсировать мелодраматический эффект, присущий отображению улучшающейся ситуации, переключившись на альтернативную форму повествования. Однако в целях наведения мостов в четвертом томе серии “Архитекторы эмоциональности” сохраняется рассчитанно абсурдный сюжет об убийстве и загадке, в котором инженер-генетик по имени Оскар Уайльд, специализирующийся на дизайне цветов, делится своим опытом теоретика эстетики с сотрудниками полиции ООН Шарлоттой Холмс и Хэлом Уотсоном в расследовании серии убийств, подписанных (псевдонимом) "Раппаччини".


К 2495 году, когда была создана Architects of Emortality, были окончательно продемонстрированы ограничения нанотехнологического восстановления как технологии долголетия, даже в сочетании с периодическими омолаживающими соматическими инженерными процедурами. Весь недавний прогресс был достигнут в области генно-инженерного долголетия, которое пережило длительный период относительной немодности в результате кажущейся непреодолимой проблемы Эффекта Миллера, хотя некоторый дальнейший прогресс был достигнут благодаря постоянным усилиям таких несгибаемых приверженцев, как Фонд Артаксеркса. Также был обнародован еще один проблемный побочный эффект долголетия, хотя его существование и последствия сомнительны: тенденция долгоживущих людей терять способность к умственной адаптации.


История, рассказанная в Архитекторах эмоциональности, происходит на решающем историческом этапе, когда последнее поколение людей, которые не получили трансформацию Zaman, обеспечивающую долголетие, на одноклеточной стадии своего развития приближается к пределу своей выносливости — старейшие из них обычно доживают до 300 лет, но не намного больше, — а получатели ZT первого поколения все еще молоды. Пока никто не знает, грозит ли представителям последней Новой Человеческой Расы опасность стать жертвами роботизации. Один из новой породы генетически улучшенных смертных, младший член все еще процветающей хардинистской клики по имени Майкл Ловенталь, присоединяется к расследованию Холмса / Ватсона в качестве заинтересованного наблюдателя. Он и Уайлд становятся соперниками в своих попытках сконструировать гипотетические мотивы для рационализации убийств Раппаччини. Хотя в конце концов Уайльд оказывается лучшим переводчиком, именно Ловенталь на самом деле извлекает выгоду — от имени своих хозяев - доведя расследование до его удивительного завершения.


Кажущаяся окончательной победа над смертью, которая видна персонажам Архитекторов эмоциональности, полностью реализована в пятом томе серии, Фонтаны молодости. В отличие от своего предшественника и настоящего тома, "Фонтаны молодости" - это комедийный роман-детектив, а не комедийная детективная история; это автобиография Мортимера Грея, представителя Новой человеческой расы, родившегося в 2520 году.


Когда в 3025 году Мортимер пишет свою автобиографию, он все еще рассчитывает прожить еще несколько столетий, если не тысячелетий, но он считает, что стоит подготовить краткий отчет о первом великом проекте своей жизни: компиляции окончательной истории роли, которую смерть играла в жизни человечества в прошлом, выпущенной в десяти томах за четырехсотлетний период.


В автобиографии Мортимера Грея записано, что его решимость написать историю смерти была вызвана его собственной близкой встречей, когда круизный лайнер, на котором он проводил отпуск, попал в катастрофу в Коралловом море в 2542 году, когда трещина в земной коре расколола дно океана и выплеснулось огромное количество горячей магмы, в результате чего море вскипело и огромные приливные волны опустошили Тихоокеанский регион. После катастрофы Мортимер познакомился с внезапно осиротевшей Эмили Марчант, чья собственная решимость максимально использовать свою жизнь также была укреплена несчастьем. Впоследствии Эмили становится очень богатой благодаря экстраполяции методов ганцинга для решения проблем строительства во внеземных условиях. Она активно участвует в строительстве ”ледяных дворцов" на спутниках Юпитера и Сатурна — сооружений, которые находят земной отклик в экспонатах, построенных в Антарктиде, где проживает Мортимер, исследуя среднюю часть своего проекта.


Будучи несколько склонным к несчастным случаям по меркам своего времени, Мортимер еще несколько раз близко сталкивался со своим предметом во время составления своего шедевра, одно из которых является следствием его непростых отношений с танатистами, ненадолго вошедшей в моду сектой, интересующейся эстетикой смерти и болезней. Последний из этих промахов произошел в результате падения под ледяную шапку Арктики во время путешествия на снегоходе. Долгая дискуссия о жизненных перспективах, которой он когда-то поделился с Эмили Марчант, зловещим образом перекликается с такой же продолжительной и не менее интенсивной дискуссией о значении смерти, которую он ведет с навигатором снегохода: умеренно изысканным серебристым. (На протяжении веков искусственные интеллекты обычно подразделялись на “ленивцев” и “серебряных”; аббревиатура AI была изменена на “искусственный идиот”, а ai - это название трехпалого ленивца на языке тупи, в то время как более продвинутые машины были переименованы в “искусственных гениев”, а Ag - химический символ серебра.)


Ближе к концу своей работы над историей смерти Мортимер имеет некоторые дела с Киборганизаторами, новым экзистенциальным авангардом, занимающимся прогрессивным слиянием людей и неорганических технологий. Киберорганизация широко признана возникающей нормой во внеземных сообществах, за исключением общества фабера. фаберы — это люди, генетически спроектированные для жизни в условиях низкой или нулевой гравитации, чьи ноги заменены дополнительным набором рукоподобных конечностей. Однако на Земле киберорганизация - это скорее мода, чем вопрос утилитарной необходимости, и там с ней соперничают многие другие философии. К ним относятся экологический мистицизм геанских освободителей и амбиции Движения Типа 2 - последователей пророка двадцатого века Фримена Дайсона, — целью которого является экстраполировать технологии, используемые в континентальной инженерии и терраформировании, на строительство обширных новых макроструктур в пределах Солнечной системы.


Я приношу извинения за тот факт, что заинтересованному читателю следует иметь в виду этот поток информации, следуя сюжету Экспедиции Омега, но будущее - это большое место, и одна из немногих вещей, которые мы можем с уверенностью сказать, это то, что чем дальше, тем меньше оно будет походить на настоящее. Если технологический и социальный прогресс продолжится — на что мы все должны надеяться, несмотря на наше острое кассандрианское осознание надвигающейся экокатастрофы, — его странность, вероятно, будет возрастать гораздо быстрее, чем позволяет предположить моя чрезвычайно скромная история будущего.


Еще одна вещь, которую читатель, возможно, захочет иметь в виду, если это не требует от него слишком многого, заключается в том, что величайшее достоинство научной фантастики как жанра состоит в том, чтобы продемонстрировать ее полнотой, что еще не созданное будущее таит в себе множество возможностей, фактический исход которых будет зависеть от выбора, который мы делаем сегодня. В этой серии романов или в любом другом произведении научной фантастики нет предсказаний, стремящихся, какими бы слабыми они ни были, к интеллектуальной серьезности; все предсказания условны. Единственная цель сериала, помимо предоставления безобидного развлечения, - это надежда внести вклад, пусть даже незначительный, в информацию о сегодняшнем выборе, который определит, какое из бесконечного числа возможных будущих наши смертные потомки в конечном итоге унаследуют и населят.


Пролог


Последний Адам: миф для

детей человечества


автор : Мортимер Грей


Часть первая


Один


Унего все должно было случиться именно так.


В сентябре 1983 года, вскоре после возвращения из своего свадебного путешествия в Доминиканскую Республику, Адам Циммерман начал читать "Sein und Zeit" Мартина Хайдеггера. Он решил улучшить свой немецкий, но не хотел практиковаться в чтении романов на этом языке, потому что считал всю художественную литературу пустой тратой времени. Он хотел прочитать что-нибудь серьезное, сложное и важное, чтобы получить максимальную награду за приложенные усилия.


Вот таким человеком он был в те дни. В возрасте двадцати пяти лет и четырех месяцев он не мог считать себя полноценным мужчиной, но он с суровой решимостью отбросил все детские выходки. Он ненавидел тратить время впустую и требовал полной компенсации за каждое прожитое мгновение.


Возникает соблазн задаться вопросом, могла ли история следующей тысячи лет быть несколько иной, если бы Адам решил прочитать, например, "Также Спраха Заратустры" Фридриха Ницше или "Умри человек, живущий в мире с миром" Артура Шопенгауэра, но в этом не было никакой опасности. . ......... Обе эти книги были опубликованы в девятнадцатом веке, а Адам был во многом человеком двадцатого века. Мы, конечно, привыкли думать о нем как о человеке двадцатого века, но пока он действительно жил в ту эпоху, он был далек от типичного. Должно быть, он был значительно серьезнее среднего, хотя от своего имени, вероятно, не пошел бы дальше, чем назвал себя “серьезным”.


Хотя Адам был уроженцем Нью-Йорка в Соединенных Штатах Америки, он всегда помнил о своем европейском происхождении. Он был внуком австрийских евреев, бежавших из Вены в 1933 году, когда его отец Зигмунд был еще младенцем на руках. Единственный брат Зигмунда Циммермана — сестра - родился в Нью-Йорке, и у него не было ни одного кузена в мире, которого можно было бы потерять, но война 1939-45 годов, тем не менее, оставила глубокий шрам в его душе. Зигмунд часто называл себя “ребенком Холокоста” и иногда применял то же описание к собственному сыну, хотя Адам родился только 13 февраля 1958 года.


Ни Зигмунд, ни Адам никогда не посещали Израиль, но Зигмунд, безусловно, считал себя попутчиком-сионистом, и это убеждение не могло не окрасить идеалистический спектр подросткового бунта Адама против идей и идеалов его родителей. Хотя эта бунтарская фаза осталась в прошлом ко времени его женитьбы на Сильвии Раскин (язычнице), ее наследие, должно быть, сыграло какую-то небольшую роль в решении Адама попытаться усовершенствовать свой немецкий с помощью философа, которого его отец определенно не одобрил бы.


Возможно, то же самое осознание помогло, если на самом деле не спровоцировало, мощной реакции Адама на аргумент Хайдеггера. С другой стороны, возможно, тот факт, что он решил поработать с текстом исключительно в качестве лингвистического упражнения, оставил его психологически обнаженным перед его более глубокими последствиями. С другой стороны, для мужчин его эпохи и культурного происхождения, похоже, не было ничего необычного в том, что они держались строго в стороне от шмальца, одновременно экстравагантно потакая своим желаниям в вопросе тоски.


По какой-то причине Адам был готов к странному освящению жалости к себе, которая была красным знаком мужества примитивного экзистенциалиста. Читая Хайдеггера по паре глав за раз, в те ночи, когда он предпочитал не заявлять о своих супружеских правах, Адам чувствовал, что постепенно открывает для сознания драгоценные фрагменты знаний, которые всегда хранились в нем, скрытые и непостижимые. Его не нужно было убеждать, что тоска - фундаментальное настроение смертного, потому что это знание всегда гнездилось в его душе, ожидая только признания и приветствия со всем должным почтением.


Хайдеггер объяснил Адаму, что человеческое осознание неизбежной смерти, хотя и непостижимо ужасной, обычно подавляется на подсознательном уровне, чтобы можно было сдерживать угрозу небытия, но что люди, которые находили такую нечестность невыносимой, постоянно улавливали мимолетные проблески ужасающей правды. Адам почувствовал прилив огромного облегчения, когда понял, что, должно быть, он один из немногих честных людей и что именно этим объясняется его неспособность осмысленно общаться с бесчувственным большинством своих собратьев. Это было так, как будто истина, которая долгое время была заперта в какой-то темной щели его извилистого мозга, внезапно вырвалась на свободу.


Когда Адам в последний раз положил книгу на прикроватный столик, шелковая ласка его дорогих простыней, казалось, наполнилась новым смыслом. Двадцать пять лет он был чужим самому себе, но теперь почувствовал, что его должным образом представили.


Он разбудил Сильвию, свою восьминедельную невесту, и сказал: “Мы умрем, Сил”.


Мы должны предположить, что, хотя она, возможно, была слегка огорчена тем, что ее таким грубым образом вырвали из спокойного сна, Сильвия приняла бы тон любящего сочувствия.


“Нет, Адам”, - сказала бы она. “Мы оба совершенно здоровы”.


Возможно, это был решающий момент разрыва, который предопределил окончательную гибель их брака.


“Смерть - единственная константа нашего существования”, - спокойно сказал ей Адам. “Осознание того, что мы можем прекратить свое существование в любой момент, преследует нас в каждый яркий момент нашей бодрствующей жизни. Хотя мы изо всех сил стараемся не видеть призрак на празднике жизни, он всегда здесь, всегда ищет нас глазами, пустота которых настаивает на том, что однажды мы тоже оставим наше существование в этом мире. Независимо от того, как сильно мы стремимся к душевному комфорту и стабильности, эта фундаментальная незащищенность подрывает и ослабляет основы человеческой психики, разрушая ее структуру задолго до того, как ожидаемый момент разрушения действительно наступит.


“Мы все пытаемся бесчисленными способами подавить и победить ее, но у всех у нас ничего не получается. Мы придумываем мифы о бессмертии души; мы прячемся в рутине повседневности; мы пытаемся растворить свой ужас в кислотных ваннах любви и обожания — но ничего из этого не работает, Сил. Это не может сработать. Если я правильно его понял, Хайдеггер думает, что если бы мы только могли встретиться лицом к лицу с призраком, то смогли бы изгнать его, освободив себя от рабства обыденности и достигнув подлинного существования, но это все равно что пытаться подтянуться за свои собственные веревки; это не что иное, как очередная философская игра слов. Проблемы не избежать — во всяком случае, ни одним дешевым трюком такого рода. Тоска всегда побеждает. ”


За год ухаживания и восемь недель счастливого брака Сильвия Циммерман, должно быть, уже имела множество возможностей изучить легкую склонность своего любимого человека к помпезности, но она была готова простить его случайные излишества. Она любила Адама. Она не понимала его, но она действительно любила его.


“Иди спать, Адам”, - посоветовала она. “Утром все будет казаться и вполовину не таким уж плохим.


Однако, как это случилось, явная чудовищность осознания Адамом того, что он не смог убежать в объятия Морфея. Он выключил прикроватную лампу и сидел в темноте, потрясенный видением небытия, которое возникло перед ним в воображении, изнывая от ощущения отсутствия надежды. И когда наступило утро, оно застало его точно в таком же состоянии. Бесполезно сейчас размышлять о том, мог ли сон спасти его от дальнейших мучений; если бы он мог заснуть в таких обстоятельствах, его не нужно было бы спасать. На самом деле, из-за того, что Адам Циммерман был тем, кем он был, в течение той бессонной ночи он превратился в одержимого человека. Те несколько грубых фраз, которые вырвались у него, когда он пытался объясниться с сонной Сильвией, стали аксиомами его дальнейшей жизни.


В последующие дни Сильвия, должно быть, перепробовала другие аргументы, но ни один из них не сработал лучше, чем ее первый неглубокий выпад. Это была не ее вина; если Мартину Хайдеггеру не удалось убедить Адама в том, что существует удовлетворительный ответ на проблему тоски, у Сильвии Циммерман не было никаких шансов. Она ни в коем случае не была неразумной женщиной — ее академическая квалификация была выше, чем у Адама, и она, безусловно, обладала более широким кругозором, — но у нее не было способности Адама к одержимости. Ее ум был рассеянным и легко адаптируемым, в то время как его был жестко сфокусирован, и его было крайне трудно переключить, как только он выбрал цель.


Сильвия умела двигаться дальше, и именно так она справлялась со всеми жизненными неразрешимыми проблемами; если одна из них оказывалась слишком сложной, она просто откладывала ее в сторону и перенаправляла свое внимание на более комфортные и продуктивные сферы мышления и действий. Каким бы ироничным или парадоксальным это нам ни казалось, в свете последующих событий,двигаться дальше было единственным, чего Адам Циммерман не мог сделать. Как только решающий осколок философского льда проник в самые глубины его сознания, его жизнь больше не могла течь так, как текли жизни других мужчин и женщин; с этого момента его внутреннее "я" стало холодным, кристальным и твердым, как адамант.


В течение нескольких лет Адам позволял своей жене следовать ее собственным советам, в то время как сам продолжал размышлять в одиночестве, но его озабоченность не была секретом, который он мог бы скрыть от нее, даже если бы таково было его желание. Это не могло не всплывать неоднократно, каждый раз более настойчиво, чем предыдущий. Анализ Хайдеггером затруднительного положения человека — что вся человеческая жизнь скрыта, ограничена, ниспровергнута и непоправимо обесценивается из-за ее собственной ненадежности перед лицом смерти — грыз Адама изнутри, как какой-то чудовищный анкилостом, и он не мог удержаться, чтобы не закашляться от потока аргументации всякий раз, когда она угрожала захлестнуть его.


Он консультировался со многими другими философами в надежде найти выход из своего затруднительного положения, но все предлагаемые ими способы лечения казались ему не более чем хитроумными фокусами, основанными на нечестной ловкости ума. Он даже зашел так далеко, что обратился к романам Жан-Поля Сартра, но Тошнота только подтвердила его давнее предубеждение против ошибочности художественной литературы. Как он ни старался, он не смог достичь разумного возраста, не получил отсрочки приговора и не обнаружил железа в душе. Он не мог поверить, что кто-то с ясным умом может изобразить хотя бы крупицу удовлетворения от перспективы “жить дальше” после смерти на страницах авторских книг, штрихах кисти или нотах музыкальной композиции. Он также не мог считать память о детях или экстраполяцию династии ни в малейшей степени паллиативной ценностью. Перспектива стать возрожденным оптимистом не могла соблазнить его, даже когда все, с кем он работал бок о бок, распевали стихи о силе позитивного мышления, вознаграждении за ”проактивность“ и жизненной необходимости отношения ”все по силам". Ему нужно было что-то гораздо более основательное, чем евангелие самопомощи, во что он мог бы вложить свою приверженность.


На некоторое время у Адама возникло искушение бросить свою работу консультанта по корпоративным финансам на том основании, что в непрерывном жонглировании цифрами было что-то абсурдно бессмысленное. Конечно, он был очень опытным сальтимбанком и гордился тем фактом, что никто не мог пройти по натянутому канату, отделяющему уклонение от уплаты налогов от уклонения от уплаты налогов более уверенно, чем он, но даже самые творческие упражнения в бухгалтерии, казалось, служили примером отчаянной поглощенности тривиальным, что было одним из наиболее очевидно пустых из всех ложных решений проблемы бытия.


Хотя у Адама вообще не было таланта к композиции, он довольно хорошо играл на гитаре — это было одно из немногих занятий, способных его расслабить, — и некоторое время он подумывал о начале новой карьеры в качестве эстрадного фолк-певца. Какое-то время он воображал, что может отрастить длинные волосы, носить бороду и сменить имя на Адам Икс, чтобы символизировать ложность семьи как средства передачи преемственности между поколениями. Однако довольно скоро он решил, что такая карьера была бы не менее абсурдной, чем карьера в сфере корпоративных финансов, и гораздо менее прибыльной.


Сильвия горячо приветствовала это конкретное решение, но тоска Адама стала в глазах Сильвии супружеским проступком. В конце концов ей пришлось развестись с ним на том основании, что он не мог оказать ей необходимой эмоциональной поддержки. “Твоя проблема, - сказала она в тот день, когда наконец рассталась с ним, - в том, что ты не способен получать удовольствие”.


Сильвия так и не вышла повторно замуж и постоянно оставалась бездетной, безбедно живя на алименты, которые Адам выплачивал ей, пока она не умерла в 2019 году, но избежала ли она разрушительного действия своей собственной тоски, остается неясным. Адам всегда утверждал, с намеком на остаточную мстительность, что она умерла пьяной развалиной; хотя он был необычайно честным и серьезным человеком, все другие сохранившиеся документы свидетельствуют о том, что она прожила богатую жизнь в рамках отведенного ей времени и умерла настолько счастливо, насколько это возможно для любого, кто принимает необходимость.


Двое


Несмотря на то, что Адам Циммерман былеще смертным, к тому времени, когда Адама Циммермана попросили составить подробный отчет о его формирующем опыте, он забыл многие важные детали. Он не мог вспомнить, когда впервые узнал о центральном тезисе эссе Гаррета Хардина “Трагедия общего достояния” или когда впервые прочитал "Покорение смерти" Элвина Сильверстайна. Учитывая, что ему было всего десять лет, когда первая статья была впервые опубликована, представляется вероятным, что он наткнулся на нее гораздо позже, в одном из многочисленных переизданий. Возможно, что он прочитал последнюю статью в 1979 году, когда она впервые появилась — за четыре года до его близкого знакомства с Хайдеггером, — но не был в состоянии предвидеть значение, которое в конечном итоге приобретет ее центральная концепция в его мышлении.


Центральной концепцией была, конечно же, эмоциональность.


Слово “эмоциональность” настолько вошло в обиход современного лексикона, что трудно представить время до его появления, но во времена Адама Циммермана оно было почти неизвестно. Различие между “бессмертием”, которое подразумевает абсолютный иммунитет к смерти, и эмоциональностью не казалось стоящим в эпоху, когда и то, и другое было недосягаемо. Хотя состояние, при котором люди были невосприимчивы к болезням и старению и обладали значительно возросшей способностью организма к самовосстановлению, было вообразимо, что в двадцатом веке это был материал фантастической литературы — средства, которое культурная элита того времени презирала даже больше, чем решительно лишенную приключений натуралистическую фантастику, которую Адам Циммерман считал бесполезной. Сильверстайн был одним из первых смертных, кто со всей серьезностью предположил, что научное познание смерти может произойти лишь через десятилетия, и что поэтому срочно необходим срок для состояния бытия, при котором человеческая жизнь могла бы быть продлена на неопределенный срок, хотя и оставаясь постоянно подверженной возможности случайной или насильственной смерти.


Адам вспомнил, что его интерес к диссертации Сильверстайна на некоторое время был затуманен другим предположением, популяризированным Р. К. В. Эттингером, о том, что развитие науки однажды может сделать возможным оживление некоторых людей, которые по стандартам двадцатого века считались клинически мертвыми. В 1960-х годах Эттингер предположил, что люди, живущие тогда, могли бы воспользоваться преимуществами такого будущего прогресса, если бы только их тела можно было сохранить в состоянии, непосредственно следующем за моментом смерти, как определено в настоящее время. Метод консервирования, который он предпочитал, был, конечно, замораживанием. К тому времени, когда Адаму исполнилось сорок лет, значительное количество людей позаботились о том, чтобы воспользоваться этой потенциальной возможностью, организовав замораживание своих тел после смерти и их бессрочное хранение в криогенных установках.


Адам никогда не мог убедить себя, что однажды перенесенную смерть действительно можно обратить вспять, но он заинтересовался возможностью того, что люди, которые были заморожены при жизни, могут быть реанимированы позже, чтобы воспользоваться преимуществами биотехнологий, которые сделают эмоциональность реальностью. В течение года после развода, возможно, потому, что отступничество Сильвии устранило последнее препятствие для сосредоточения всех его умственных ресурсов, Адам решил, что единственно возможное спасение от разрушительного воздействия тоска заключалась в том, чтобы поместить себя в анабиоз, избегая смерти, пока его замороженное тело не будет доставлено в мир, где бессрочное избегание смерти стало обычным делом.


Адам вспомнил, что, когда он упомянул об этой возможности своей бывшей жене, она презрительно рассмеялась, оставив позади любящее состояние души, которое запретило бы подобную бестактность. Для него это было окончательным доказательством того факта, что она никогда по-настоящему не понимала его, и это непреклонно укрепило его решимость. Мог ли этот горький смех изменить ход истории? Вероятно, нет, учитывая, что решимость Адама и так была достаточно твердой, но отрадно думать, что добру иногда может помочь, ускорить и усилить злоба. Мир был бы намного беднее, если бы это было не так.


К тому времени, когда двадцатый век подошел к своему зловещему концу, Адам принял решение и сформулировал свой план. Он был полон решимости избежать того налога на существование, который его сверстники называли смертью, и средством, с помощью которого он ухитрился бы избежать этого, был лед: не тот лед, которым зимой покрывались озера на севере штата и свисали сосульки с городских выступов, а тот, из которого состояли кометы и покрывали спутники далеких планет; тот лед, который мог приостановить всякую жизнь и сохранить органическую структуру на неопределенный срок.


Адам, конечно, знал, что ни технологии для достижения этой цели, ни юридического аппарата, позволяющего это осуществить, еще не было, но по профессии и призванию он был бухгалтером. Он понимал, что двигателем технологического прогресса являются деньги, и что законы были приняты для того, чтобы контролировать бедных, одновременно давая возможность богатым. Предстояло решить проблему выбора времени, но это было все, что требовалось, чтобы довести его амбиции до конца. Ему понадобилось бы значительное богатство, если бы он хотел получать наилучший уход в течение нескольких столетий бездействия, но манипулирование и перенаправление богатства было его специализацией, и он был опытным практиком экономического искусства.


Возможно, было нелегко точно взвесить все эти вещи, но годы увлечения жонглированием цифрами отточили навыки Адама в расчетах почти до совершенства. В конце концов он решил, что его нужно заморозить до достижения восьмидесятилетнего возраста, и что семьдесят было бы предпочтительнее, поэтому он установил предварительную целевую дату своего перехода в анабиоз - 2028 год, который может быть продлен до 2038 года, если тем временем все пойдет достаточно хорошо.


По его подсчетам, ради безопасности необходимо было бы оставить организации, которой поручено его сохранение, по меньшей мере миллиард долларов. Однако было бы удобно, если бы он смог собрать вдвое или втрое больше средств в более короткий срок, чтобы убедиться, что исследования в области криогеники финансируются должным образом. Также было бы полезно иметь пару миллиардов долларов в запасе, когда придет время, чтобы дать соответствующий импульс технологиям эмоциональности, которые облегчили бы его возвращение.


Он решил, что ему нужно заработать свой первый миллиард к 2010 году, второй - к 2020 году и еще столько же, сколько он сможет заработать за оставшиеся восемь-восемнадцать лет деятельности. Тем временем ему приходилось прилагать все усилия, чтобы оставаться совершенно здоровым.


Адам никогда не курил и всегда был очень умеренно пьющим — время от времени он позволял себе бокал красного вина, но никогда не прикасался к крепким напиткам, — поэтому единственное дополнительное усилие, которое ему потребовалось, - это соблюдать большую дисциплину в отношении своего рациона питания и посвящать по крайней мере один час в день занятиям на тренажерах в его частном тренажерном зале. Он решил, что единственной опасностью, стоящей на пути к достижению его целей, была возможность того, что ему, возможно, придется пережить еще один развод, но этого препятствия было легко избежать простым способом - отказом жениться снова.


Он подумывал о том, чтобы соблюдать целибат до конца своих дней, но, изучив данные Жака Бертильона о сексуальной активности и риске смерти, решил, что содержание череды любовниц - оправданные расходы. Для этой роли он тщательно отбирал необычайно послушных и рациональных молодых женщин, чья внешность была лишь немногим лучше средней, а аппетиты такими же умеренными, как у него самого.


Трое


Если мне будет позволена краткая историческая интерполяция, возможно, стоит отметить, что существовало несколько способов, с помощью которых амбициозный корпоративный бухгалтер мог планировать заработать миллиард долларов в первые годы двадцать первого века. Глобальный капитализм только что вступил в Эпоху Героев, и эти герои уже низвели национальные правительства до статуса простых инструментов. Единственное значительное идеологическое противодействие господству капитализма в двадцатом веке оказывал марксистский социализм, но правительства, которые делали вид, что действуют на этой основе, были тонко замаскированными олигархиями или автократиями, все из которых либо рухнули, либо приступили к программам приспособления к 2000 году.


По иронии судьбы, марксистский экономический анализ, который жадно предвосхищал крах и вытеснение капитализма, был в значительной степени прав, предсказывая фазы, через которые пройдет система по мере приближения к этому последнему кризису. Капитал действительно концентрировался во все меньшем количестве рук, в то время как подавляющее большинство рабочих, производящих материальные блага, оставались в крайней бедности. Присущий этой ситуации революционный потенциал был, однако, окончательно нейтрализован умелым использованием новых технологий производства и коммуникации. Механическое производство не только лишило рабочих большей части их потенциальной силы в споре, но и помогло обеспечить крайне обнищавшие массы товарами, которые они никогда не смогли бы произвести сами. Массовые коммуникации позволили манипулировать алчностью и завистью, которые всегда были двумя двигателями человеческого прогресса, более тонким, умным и интенсивным образом, чем когда-либо прежде.


Оглядываясь назад, мы теперь можем увидеть очевидную неизбежность того факта, что окончательная победа Глобального капитализма приняла форму Картеля Космических корпораций, который раз и навсегда положил конец Эпохе Конкуренции. Мы также можем видеть, что Всемирный картель не появился на день раньше, если это действительно было единственным практическим решением Трагедии Общего Достояния. Многие историки, приняв это как должное, сожалеют, что какой-нибудь подобный картель не возник на сто лет раньше, в то время как крупные корпорации еще не получили права на такие приставки, как мега- и косми-. В другом месте или в другой истории могло быть найдено какое-то другое решение, которое лучше послужило бы славным традиционным идеалам Свободы, равенства и Братства, но в нашем мире ни одному такому решению никогда не удавалось завоевать доверие.


Двадцатый век был эпохой беспрецедентного экономического роста, основанного на беспрецедентном росте населения. Производство и потребление росли рука об руку, и их рост был экспоненциальным. Это не могло продолжаться бесконечно, потому что потери, которые это наносило экосфере Земли, не могли быть устойчивыми. Двадцать первый век был обречен на качественное изменение структуры, и динамика системы гарантировала, что оно начнется с катастрофического крушения. Единственный вопрос, вызывавший сомнение, заключался в том, удастся ли смягчить кризис таким образом, чтобы мировая экономика смогла восстановить более или менее стабильное равновесие, или Крах будет настолько разрушительным, что потребуется многовековой период восстановления, после чего проблема неизбежно повторится, и будет продолжаться до тех пор, пока не будет достигнуто устойчивое равновесие.


Экология была зарождающейся дисциплиной в двадцатом веке, и ее взаимосвязи с экономикой были плохо поняты подавляющим большинством специалистов в обеих областях. Слияние двух дисциплин, впервые предложенное Гарреттом Хардином, еще не получило широкого признания в начале двадцать первого века, отчасти потому, что было мало частных лиц или корпораций, которые могли извлечь какую-либо существенную выгоду из его принятия. Тогда люди были смертны, и мало у кого хватало воображения даже на то, чтобы предвидеть изменения и вызовы, с которыми им придется столкнуться в течение ограниченной жизни. Однако с самых ранних зародышевых дней у Всемирного картеля были все основания усвоить важнейший урок, изложенный в самой значительной научной притче двадцатого века “Трагедия общего достояния”. Сейчас никто не помнит, кто ввел в обиход термин “Хардинистская клика” — это был не Адам Циммерман, — но время этого понятия определенно пришло.


Как только началось его формирование, у Всемирного картеля не было альтернативы, кроме как принять в качестве своей основной цели управление неизбежной экокатастрофической катастрофой с целью направить ее курс к единственно возможному здоровому исходу. Среди многих советников, нанятых для помощи в организации и дисциплине мировой экономики, Адам Циммерман был одним из тех, чье понимание этой необходимости и средств ее достижения выделялось очень заметно. Таким образом, он оказался в нужном месте в нужное время, чтобы продвигать их стратегию и свою собственную в почти идеальной гармонии.


Четыре


АДэм нисколько не удивился, что за годы до того, как он покинул двадцать первый век, он стал известен как “человек, укравший мир”. Он не возмущался этим названием; более того, он им очень гордился.


“Мир должен был быть украден”, - сказал он мне в качестве объяснения. “Точно так же, как древнее общественное достояние Англии нуждалось в ограждении и узурпации, так и вся поверхность Земли должна была быть заключена в тесные узы собственности, чтобы ее ресурсы и продуктивность могли разумно контролироваться”.


“Неужели не было другого выхода?” Я спросил.


“Никаких”, - непреклонно сказал он. “Нельзя было допустить, чтобы пользователи земли продолжали эксплуатировать ее на конкурентной основе, каждый в своих индивидуальных интересах, и уж точно нельзя было доверять им в проявлении сдержанности в рамках какого-либо добровольного соглашения. Необходима была твердая правящая рука. Долгосрочные потребности Общего блага должны были быть заменены краткосрочными амбициями личной жадности. Политический коммунизм пытался сделать это, но ему не удалось впечатляющим образом сдержать порывы зависти и алчности.”


“Не было ли какого-нибудь промежуточного курса, который можно было бы проложить между двумя крайностями?”


“Нет. Цель может быть достигнута только подходом с диаметрально противоположной стороны. Потребительский спрос может контролироваться только его создателями и организаторами; социальный и технологический прогресс может быть подвергнут управленческому контролю только людьми, которые понимают теорию менеджмента так же хорошо, как научную теорию. Какие бы моральные оговорки ни были у людей моей эпохи по поводу пренебрежения капитализмом к социальной справедливости и равенству возможностей, необходимо было удовлетворить большую потребность.


“Крупный бизнес уже правил миром — единственный вопрос заключался в том, сможет ли он вовремя собраться с силами, чтобы выполнить работу должным образом. Собственность в мире распределялась слишком широко и без разбора, но большинство людей, прикарманивших ее, жили на грани экономического краха, небрежно ожидая, что их столкнут с ног. Люди, которые знали, что они делают и что еще нужно сделать, уже владели львиной долей богатства и контролировали рынки. Это были люди, которые должны были украсть остальное, потому что они были людьми, которые могли это сделать.


“Люди, которым было суждено владеть миром, уже были на пути к этой цели в 2000 году, но им нужно было ускорить процесс, если они хотели завершить захват, пока мир еще стоил того, чтобы его украсть. Я помог им получить дополнительный импульс. Это было достаточно просто — пример 1929 года был во всех учебниках, предлагая окончательную модель. Создайте большой пузырь с последующим сильным взрывом, затем отправьте туда саквояжи; повторяйте, пока процесс не будет завершен. ”


Адам, конечно, был излишне скромен. Принцип мог бы быть простым, но осуществление серии финансовых переворотов, начавшихся в 2010 году и достигших своего апогея в 2025 году, было совсем не простым. Это потребовало потрясающе детального понимания структуры и поведения мировых рынков. Ссылка Адама на “пример 1929 года” была, конечно, немного неискренней, потому что ключом к манипулированию рынками двадцать первого века было глубокое знание компьютерных систем, которые обрабатывали основную часть торговли. Хотя по сегодняшним стандартам эти системы нельзя было бы квалифицировать как искусственный интеллект, они были своего рода экспертами. Они могли превзойти людей во всех обстоятельствах, которые учли их программисты, но также были способны, в определенных экстраординарных и непредвиденных обстоятельствах, на почти невероятную глупость.


Что Адам Циммерман внес в хардинистский захват собственности Universal Cartel, так это знание того, как именно вызвать чрезвычайные обстоятельства, которые заставили бы компьютеризированные торговые системы обрушиться на мировые рынки, и как именно воспользоваться последовавшим хаосом.


Вопреки распространенному мнению, Земля не была завоевана за один день 20 марта 2025 года, но в тот день она была потеряна. Когда наступил второй день новой весны, путь был свободен, а схема приобретений стала неумолимой. Мир проснулся в надежных объятиях ассоциации мегакорпораций, руководители которых сформировали сплоченный заговор, который вскоре стал известен под такими журналистскими лозунгами, как "Тайные хозяева", "Внутренний круг" и "Невидимая рука". Настоящие организаторы переворота были более чем довольны тем, что оставались скрытыми за подобными эвфемизмами, позволяя своим более скромным инструментам нести бремя личной известности. Адам Циммерман ни в каком буквальном смысле не был "человеком, укравшим мир”, но он, безусловно, был в первых рядах великого ограбления. Он организовал ударные отряды, которые руководили скоропалительными рейдами по изъятию активов, которые разоряли целые нации и загоняли в угол все значимые товары, фьючерсы на которые продавались. Как любой настоящий герой, он действовал не от своего имени, а от имени капитанов Глобального капитализма, а следовательно, и от имени мира в целом, но он получал вполне разумные комиссионные за каждую заключенную сделку.


К 2010 году Адам уже заработал свой первый миллиард долларов и заложил основу для Фонда Артаксеркса. К 2020 году он заработал свой второй миллиард, и Фонд Агасфера становился значительной силой в исследованиях долголетия и коммерческой разработке технологии приостановленной анимации. Весной 2025 года он заработал на пять миллиардов долларов больше, и Фонд Артаксеркса стал ведущим учреждением в обеих областях спонсорства.


Хотя его участие в этих сделках сделало его одним из богатейших людей в мире, Адам оставался скрупулезно скромным в одежде и манерах. Его легион помощников считал его довольно застенчивым, и они были так же благодарны за его неизменную вежливость, как и за его размеренную щедрость. Единственное легкое недовольство, которое испытывали его сотрудники, было вызвано его привычкой читать им лекции о необходимости самодисциплины, достоинствах бережливости, опасностях гедонизма и других связанных с этим темах. Они ценили истины, которые неизменно содержались в этих проповедях, но были склонны считать сами лекции несколько напыщенными.


Несмотря на свое прозвище и дурную славу, которую оно отражало, Адам не любил выставлять себя на всеобщее обозрение, и с течением двадцать первого века он становился все более замкнутым. Фактически, одной из его любимых проповедей было предостережение против соблазнительности славы.


“Слава, - строго советовал Адам своим более близким знакомым, - это, по сути, привлечение внимания, а внимание всегда губительно для людей, которые зарабатывают на жизнь тем, что залезают в карманы других людей. Такие люди, как мы, должны прилагать все усилия, чтобы не быть интересными; это не только делает человека уязвимым для пороков любознательности, но и делает его восприимчивым к лести. Лесть - мощная сила, и перед ее притягательностью бывает трудно устоять. Нужно постоянно напоминать себе, что слава - одно из самых ужасных напоминаний о собственной смертности. Массы всегда жаждут несчастий и катастроф, и они любят упиваться трагедией и горем, которые сопровождают страдания их кумиров. Публика придумывает знаменитостей в основном для того, чтобы упиваться их упадком и исчезновением, а слава всегда порождает болезни и насилие над собой. Самые невезучие люди в мире - это те, на кого навалилась слава, от которой они не могут избавиться.”


Это были мудрые слова. Я мог бы судить о них мудро, даже исходя из моего собственного весьма ограниченного опыта славы, которую я приобрел как автор окончательной истории смерти и пионер внеземной духовной автобиографии, но Адам Циммерман сам привел гораздо более красноречивый пример. Пока он оставался скрытым от мира, ему удавалось сохранять статус простой тени на странице истории, неуловимого мифа — но чем дольше он оставался в своем ледяном коконе, тем больше становилась уверенность, что, проснувшись, он обнаружит себя знаменитым, что приведет к катастрофическим последствиям.


Пять


Те, кто плохо его знал, иногда воспринимали речиАДэма Циммермана, предостерегающие от опасностей, связанных с известностью, и проповеди о пользе бережливости как свидетельство цинизма. Его критики утверждали, что это был человек, печально известный во всем мире как величайший вор в истории, который вложил украденные им миллиарды долларов в эзотерические научные и технологические исследования. В отличие от великих филантропов классического капитализма, которые жертвовали университеты, художественные галереи и музеи на благо своих более скромных собратьев, Адам Циммерман, казалось, не заботился ни о чем, кроме сохранения самого себя, желая только стать “бессмертным” в самом грубом смысле этого слова, какой только можно вообразить.


Какими дураками были эти смертные!


“Тем, кто может видеть, трудно представить бедственное положение слепых, - сказал мне Адам, когда мы обсуждали обращение с ним в других книгах, кроме моей собственной, - но для любого разумного человека вашего времени должно быть невозможным испытывать хоть каплю сочувствия к моим критикам. Даже моим современникам должно было быть очевидно, что я был высшим воплощением основополагающей философии капитализма, впервые изложенной в книге Бернарда де Мандевиля Басня о пчелах, или Личные пороки, общественная польза — но я полагаю, мы должны быть великодушны и помнить, что труды Мандевилля в свое время также были неправильно истолкованы и преследовались по закону за оскорбление пуританских идеалов.


Я спросил Адама, имел ли он хоть малейшее представление в начале двадцать первого века о том, как его действия в конечном итоге повлияют на общее состояние человечества.


“Да”, - недвусмысленно сказал он. “Я с самого начала прекрасно знал, что нравственность станет привилегией всего человечества - или, во всяком случае, всех, кроме самых бедных членов общества. Некоторые из наиболее близоруких членов Картеля какое-то время были склонны думать, что это должно быть зарезервировано для высшей элиты, но я пытался убедить их, что это было бы столь же неразумно, сколь и невозможно монополизировать долголетие. Весь смысл их предприятия заключался в достижении экономической стабильности, и не могло быть никакой другой постоянной гарантии стабильности, кроме всеобщей или почти всеобщей эмоциональности. Перед тем, как меня заморозили, я посоветовал им приложить все усилия, чтобы убедить своих клиентов в том, что эмоциональность неизбежна, что для ее достижения не требуется ничего, кроме лояльности и терпения, и что, как только она станет коммерчески доступной, им следует проявить щедрость, а не разыгрывать скрягу. ”


“Вы удивлены, - спросил я его, - что так мало из них последовали вашему собственному примеру и погрузились в анабиоз в ожидании выполнения этого обещания?”


“Если бы вы спросили меня в 2035 году, многие ли последовали бы моему примеру, - сказал он после паузы для размышления, - я бы предположил, что каждый разумный человек, у которого есть средства, сделал бы это. Но я думаю, что могу понять, почему фактическая цифра была такой низкой. Люди, с которыми я выступал в качестве советника, были не моего типа. Они жаждали власти и любили проявлять ее. Они, конечно, стремились стать спасителями экосферы, но они хотели власти не потому, что хотели спасти мир - они хотели спасти мир, потому что это был лучший способ доказать, что они могущественны.


“Люди, для которых я украл мир, испытывали тот же глубоко укоренившийся страх смерти и уничтожения, что и я, но они никогда не доводили его до ясного сознания тем способом, которого мне посчастливилось достичь. Их стратегия преодоления была иной, требовавшей яростной жадности, чтобы воспользоваться моментом и раствориться в сиюминутных возможностях. Они были, прежде всего, успешными людьми, и их успех заключался в подавлении страха смерти. У них не хватило силы духа или воли отказаться от того, что у них было и чем они занимались, пока не стало слишком поздно. Они могли быть честными в отношениях со своими собратьями, когда этого требовала ситуация — что иногда и случалось, — но они были неспособны быть честными с самими собой. Они считали себя выдающимися людьми, но их нечувствительность к факту собственной смертности была трогательно заурядной ”.


“Кажется, людям вашей эпохи было удивительно легко убедить себя в том, что они не хотят жить вечно”, - заметил я. У него еще не было возможности прочитать Историю Смерти, и он не знал масштабов моих собственных размышлений или характера моих собственных выводов по этому поводу.


“Вовсе нет”, - решительно сказал он. “Если бы им пришлось убеждать самих себя, они были бы совершенно неспособны это сделать. Суть заключалась в том, что им не нужно было убеждать самих себя, потому что они уже приняли решение проигнорировать этот вопрос, никогда не поднимая его, кроме как в шутку. Они отвергали перспективу эмоциональности как абсурд, недостойный их созерцания, и смеялись над любым, кто бросал им вызов. Когда я был молод, я считал их дураками, и трусливыми дураками тоже, но когда я стал старше, я стал более терпимым к их умышленной слепоте и даже пытался помочь им увидеть правду.


“На самом деле они не были ни дураками, ни трусами; они были просто жертвами своего рода психического заболевания, экзистенциального недуга. Даже те, кто понимал, что старение - это всего лишь еще одна болезнь, и не ожидал ничего, кроме полного понимания ее природы, чтобы быть излечимым, и в конечном итоге излечимым, в основном становились жертвами психических симптомов своей болезни. Они жили в мире, пропитанном смертью, и не могли найти в себе силы духа, чтобы сделать для себя исключения из такого универсального правила.”


“Но ты был достаточно храбр, чтобы отличаться от других”, - заметил я.


“Я бы не назвал это храбростью”, - сказал он мне. “Вопреки распространенному мнению, смелость нужна не только для того, чтобы отличаться от других. Большинство непохожих людей достигают этого состояния в результате простой неудачи. Однако, чтобы конструктивно отличаться от других, требуется необыкновенная самоотдача. Большинству мужчин мешает непохожесть, их сковывает отчуждение от компании и забот своих собратьев. Для того, чтобы отличаться от других, требуется безжалостная самодостаточность и самодисциплина. Любой человек моей эпохи мог бы сделать то, что сделал я, если бы потрудился, но мало найдется мужчин, способных выдержать большие трудности. ”


Немногие мужчины способны вынести много неприятностей.


Это наблюдение было некрологом Адама Циммермана миру, который он оставил позади, и его отзывом о самом себе. В его собственных глазах он был человеком, способным вынести множество неприятностей. Он мог читать Мир и время, ясно видеть его последствия и реагировать здраво. Это было все, что от него требовалось. Шесть миллиардов его современников отставали от него, потому что не могли конструктивно отличаться друг от друга. Им не хватало самодостаточности и самодисциплины.


Его современники широко распространяли мнение, что Адам был несчастливым человеком. Среди тех, кто знал его, распространилась история о том, что его жизнь была разрушена, когда его единственная большая любовь, Сильвия Раскин, бросила его и развелась с ним. Иногда говорили, до и после 2035 года, что его неустанное зарабатывание денег было жалкой компенсацией за неудачу в том аспекте его существования, который действительно что-то значил для него: что его одержимость смертностью заменила любовь. Людьми, наиболее приверженными этой теории, были, конечно, его любовницы. Этого бы не было, если бы он выбирал любовниц, которые, как правило, считались красивыми, или даже любовниц, которые искренне, но ошибочно считали себя красивыми, но вместо этого он инвестировал в женщин, которые стремились сохранить свою самооценку с помощью теорий внутренней красоты и психологической компенсации. Они были женщинами того сорта, которым суждено было считать себя заменителями, потому что они были неспособны считать себя по-настоящему привлекательными.


Адам понимал это. Он, конечно, использовал своих любовниц - но, используя их, он знал так же хорошо, как и они, что использовал их лучше, чем это сделал бы кто—либо другой - и хотя они не понимали его, они понимали, что он понимает их, и были должным образом благодарны.


“Однажды, - сказала ему одна из них, находясь во власти посткоитального триста, “ ты встретишь свою настоящую любовь. Возможно, ты не сможешь найти ее в этом мире, но когда ты доберешься туда, куда направляешься, ты найдешь ее там. Ты найдешь свою Еву, даже если тебе придется проспать тысячу лет.”


“Надеюсь, что нет”, - ответил он, позволяя себе редкую шутку. “Чего бы Адам ни достиг с помощью Евы, это было омрачено рождением Каина. Я бы не хотел во второй раз запятнать наследие человечества подобным пятном.”


“Я бы не беспокоилась об этом”, - возразила она. “Инстинкты убийцы не нужно изобретать заново, даже если вы проспите тысячу лет”.


Никогда не желавший оставлять за собой последнее слово, он снова стал серьезным и сказал: “Пройдет тысяча лет или миллион, но наступит время, когда клеймо Каина будет стерто с человеческой природы. Появление emortality позаботится об этом. ”


Ни одну из его любовниц никогда не звали Евой - или, если уж на то пошло, Сильвией. Никто из встреченных им людей не осмеливался со всей серьезностью предположить, что ему, возможно, придется спать тысячу лет, чтобы получить желаемое; его собственное ожидание состояло в том, что в 2035 году ему, возможно, придется спать сто, самое большее двести. На этот раз, однако, романтическое предположение оказалось верным, по крайней мере, в том, что касалось тысячи лет.


Когда он бросал своих любовниц, что он делал с интервалом от трех до семи лет, они всегда плакали, но их неспособность считать себя привлекательными была такова, что они никогда не были чрезмерно обижены. Никто из них никогда не пытался осуществить какую-либо жестокую месть, хотя один или двое отважились сказать несколько горьких слов.


Не одна из его отвергнутых любовниц, отчаявшись заставить его чувствовать себя виноватым за них, требовала, чтобы он пожалел всех людей в мире, которые были несчастны и голодали, потому что он и ему подобные присваивали все богатства, которые в более разумную эпоху могли бы обеспечить им комфорт. Это было безнадежное требование.


“Единственное, что мы должны помнить, - говорил он в ответ, искренне заботясь об их образовании и психическом равновесии, - это то, что все мы умираем с каждым проходящим мгновением. Мы начинаем умирать еще до того, как рождаемся; в момент оплодотворения яйцеклетки она начинает стареть. Эмбрион стареет даже во время своего роста, и период, когда силы роста могут успешно перевесить силы разложения, действительно короток.


“Мы думаем, что в двадцать лет все еще пребываем в расцвете молодости, но это иллюзия. Смерть начинает выигрывать битву с жизнью, когда нам едва исполнилось девять лет. После этого, хотя мы продолжаем увеличивать размер и количество наших клеток, гниль смертности окончательно воцарилась. Момент равновесия прошел, и новые клетки, которые мы производим, уже демонстрируют признаки старения в виде ошибок копирования, которые накопились в нуклеиновых кислотах, и поперечных связей, которые выводят из строя функциональные белки.


“То, что мы называем созреванием, - это печать, наложенная на нас Смертью С Косой, и пока наука не найдет способ обратить вспять эти процессы, исправив ошибки в нуклеиновых кислотах и уничтожив приводящие к отупению перекрестные связи, нет надежды ни для кого из нас, спим ли мы на шелковых простынях или голодаем на засушливых пустошах. Мы все равны перед этим ужасом, независимо от того, насколько хорошо о нас заботятся или вообще ничего не заботятся. В таких обстоятельствах нет чести в совести, нет стыда в эгоизме. В мире зла мы вольны быть злыми, но у любого, кто хочет быть добрым, есть только один выход — противостоять ужасной империи Смерти.


“У Смерти нет большего противника во всем мире, чем я, и все, что я делаю, направлено на свержение этого тирана. Никогда не проси у меня жалости от имени обедневших, неимущих, голодающих, обездоленных или умирающих. Я веду их борьбу, пока они не могут, точно так же, как я веду вашу борьбу, пока вы не можете. ”


Его бывшие любовницы, несомненно, понимали эти аргументы, потому что он терпеть не мог неразумных компаньонов, но они сочли невозможным согласиться с ним. Все без исключения они пришли к выводу, что он одинок, ожесточен и невротичен, и снизошли до жалости к нему так же сильно, как когда-то обожали его. Он разбил им сердца, но он разбил их ради благого дела. Он был осторожным человеком и никогда не был отцом ребенка. Он не был настолько высокомерен, чтобы считать само собой разумеющимся, что все будущие поколения смертного человечества будут детьми его усилий, а он их единственным истинным Адамом, но остается ощущение, что его бездетность отражала этот потенциал.


Адаму никогда не приходилось серьезно болеть. Он пережил две крупные дорожно-транспортные аварии и три попытки убийства, не получив ни единого шрама. Тем не менее, он счел благоразумным не использовать весь срок своего первого земного существования, который он щедро предоставил себе, если продолжит жить в добром здравии.


1 апреля 2035 года Адам Циммерман стал сотым человеком, который был заморожен, находясь в полном расцвете сил, используя самую сложную технику Сьюзен, доступную на тот момент. Сейчас никто не знает, что случилось с его девяноста девятью предшественниками, хотя мы можем предположить, что те, кто не был воскрешен задолго до него, должны были столкнуться с несчастными случаями того или иного рода. У людей наших дней есть все основания быть благодарными за сочетание удачи и нежной заботы, которые благополучно перенесли его через века, даже если обстоятельства, связанные с его возрождением, развивались не так, как кто-либо планировал, или как кто—либо — и меньше всего Адам - мог когда-либо ожидать.


Бытие и время:


Поучительная история для

детей человечества


автор : Мэдок Тамлин


Часть первая


Когда я проснулся


Один


Мое имя и природа


Менятебя зовут Мэдок Тамлин.


Как и многие люди, родившиеся в 2163 году, я вообще ничего не знаю о своем биологическом происхождении. Шестеро приемных родителей, которые вырастили меня, отказались проводить какие-либо расследования относительно окончательного происхождения спермы и яйцеклетки, которые были извлечены из донорского банка в Лос-Анджелесе, Калифорния, затем объединены in vitro для получения яйцеклетки, которую они имплантировали в матку Helier.


Как же тогда они получили мое имя?


Поскольку они никогда не предлагали мне никакого другого аккаунта, я могу только предположить, что им просто понравилось, как это звучит. Мои, по общему признанию, смутные воспоминания о них предполагают, что крайне маловероятно, что кто-либо из них когда-либо слышал о каком-либо из легендарных предшественников, описанных здесь, и я совершенно уверен, что они никоим образом не пытались повлиять на мою судьбу, приписывая мне эти имена. Возможно, это и к лучшему, учитывая, что им не удалось повлиять на мою судьбу всеми способами, которые они пытались.


Я, конечно, разочаровал своих родителей, как и они друг друга; они принадлежали к самому первому поколению совокупных семей и совершили более чем изрядную долю ошибок по неопытности, к которым неизбежно склонны все первопроходцы, — как и я.


Итак, то, что следует дальше, — это история риска, причуд и совпадений, но в отсутствие биологического наследия это единственная родословная, которая у меня есть и которая мне когда-либо была нужна. Имена завораживали меня в юности, и они завораживают меня сейчас. Значение их предысторий может быть случайным и искусственным, но от этого не менее сильным. Я понимаю решающую роль, которую совпадение играет в привязке этих предысторий к людям и другим существам, подобно хвостам изорванной ткани, которые прикрепляют к плохо нарисованным ослам в традиционной детской игре, но я также понимаю, что совпадение играет решающую роль во всем; оно является истинным хозяином нашей судьбы.


Мэдок, похоже, был вымышленным валлийским принцем двенадцатого века, младшим сыном Оуэна Гвинета. Его претензия на непреходящую славу заключалась в том, что, как говорили, в 1170 году или около того он пересек Атлантику и открыл континент, который позже стал Америкой. Он был героем стихотворения, написанного в 1805 году Робертом Саути, который впоследствии стал британским поэтом-лауреатом. В стихотворении описывается поселение, основанное Мэдоком в Ацтлане, и рассказывается история его долгой войны с ацтеками. В решающий момент Мэдок попадает в засаду и берется в плен, а затем приковывается за ногу к камню человеческих жертвоприношений. Предполагается, что он сразится с шестью чемпионами ацтеков по очереди, но ему приходится встретиться только с двумя, прежде чем его спасает его друг Кэдваллон. Его война наконец выиграна, частично благодаря помощи Коател, дочери ацтекского принца Акулхуа, которая в результате встречает трагический конец.


Имена, однако, менее важны, чем фамилии.


Тамлин, более обычно переводимый как Тэм Лин или Тамлейн, был центральным персонажем баллады, настолько древней, что ее невозможно точно датировать, в которой он впервые появляется как рыцарь-эльф, который бродит по шотландскому району Картерхоф. После оплодотворения Джанет, наследницы земной части этого поместья, он раскрывает, что был подменышем, похищенным давным-давно и сохраненным вечно молодым королевой фей. Он боится, что его выберут в качестве десятины, которую Страна Фейри должна выплачивать Аду каждые семь лет, но Джанет требует его вместо этого, несмотря на серию неудобных метаморфоз, навязанных ему Королевой Фейри. Он восстанавливает свою человечность ... а вместе с ней и свою смертность.


Идея о том, что человеческие дети могут быть украдены феями и унесены в страну, где время течет гораздо медленнее, чем на земле, была распространена в суеверные времена. Идея возникла, довольно парадоксально, из надежды и страха: надежды на бессмертие и вечную молодость; страха стать чужим и бесчеловечным.


Время, в которое я родился, было, напротив, эпохой борьбы со злоупотреблениями и экзотического производства, когда всем детям говорили, что у них есть все шансы стать смертными, вернуться к полному расцвету юной взрослости снова, и снова, и снова. Мы не совсем отказались от своих тревог, потому что знали об эффекте Миллера и задумали идею ”роботизации", но мы были смелыми первопроходцами и отбросили свои страхи в сторону.


Несмотря на это, мой мир имел определенное значительное сходство с миром средневековых легенд, что помогло проложить путь для новых Тамлин.


Я мог бы изменить имя, которое дали мне приемные родители, но я никогда не хотел этого. Я принял его как свое собственное и что-то драгоценное. Теперь я знаю, что поступил правильно.


Волшебным миром моей первой юности был мир Пикокона и ОмикронЫ, пионеров и производителей нанотехнологий. Эти дружелюбные соперники продавали моим коллегам последующие поколения Внутренних технологий, которые, как предполагалось, должны были стать эскалатором к эмоциональности. В этой Волшебной стране не было королевы, но у нее был своего рода диктатор: теневой комитет, известный только под богатым набором прозвищ, включая Внутренний круг, Тайных Хозяев, Основных акционеров и Кабалу Хардинистов. Даже человек, предупрежденный своим именем, никогда бы не догадался, что он может стать подменышем благодаря их усилиям, но я никогда не знал, насколько удачливым было мое имя, пока не стал беспомощным путешественником во времени, остро нуждающимся в искуплении. Это была, конечно, случайность; те, кто был ответственен за мое тяжелое положение, вообще не обратили внимания на мое имя. Но когда я проснулся, все, что я чувствовал и делал после этого, было окрашено моим осознанием своего имени. Моя фамилия помогла определить качество опыта и контролировать то, как я сам проходил через это.


Помогло также то, что я прибыл в мир, где все имена были выбраны, некоторые более тщательно, чем другие. Выбранные имена наложили отпечаток на ход событий с силой и иронией, которые мог оценить только тот, кто так же увлечен именами, как я, — по крайней мере, я так считаю. Вот почему я рассказываю вам эту историю. Люди, которые просили меня сделать это, просили рассказать историю, но это не так. Мне всегда казалось, что истории, которые выдают себя за исторические, должны быть добросовестно “приветственными” — возвышенными, отстраненными и властными, — в то время как мой характер и профиль всегда были упрямо “приветственными”, я действовал снизу, а не сверху, скорее хитро, чем авторитетно.


Поэтому я счастлив доверить историю нашего приключения опытному перу моего хорошего друга Мортимера Грея; мой собственный рассказ - не что иное, как затерянная история, скорее комедия, чем драма, скорее поучительная история, чем эпопея. Другие, несомненно, предложат свои собственные рассказы о событиях Последней из Финальных войн, многим из которых посчастливилось — или не повезло — оказаться гораздо ближе к действию, чем я, но я смею надеяться, что моя бедная история о потерях может ранить глубже, чем ее соперники, до мозга костей.


Когда я пережил описанное здесь приключение, я не был тем человеком, которым являюсь сейчас. Я был пугливым незнакомцем в мире, который я даже не начал понимать, но каким бы сокрушительным ни был этот недостаток для историка, он вовсе не является недостатком для рассказчика низшего сорта. Каждой истории нужен рассказчик, каким бы безличным он ни притворялся, и есть истории, для которых идеальным рассказчиком является испуганный незнакомец, одержимый собственным жалким положением.


Теперь мне помогает ретроспективный анализ, но я постараюсь приберечь дополнительные сведения о нем для случайной врезки и рассказать саму историю так, как она на самом деле разворачивалась вокруг меня и в моем сознании — или так, как это казалось, учитывая, что я никогда не мог найти этот опыт полностью убедительным, пока был в гуще событий.


Как вы думаете, что почувствовал Тэм Лин, когда впервые встретил Джанет из Картерхофа? У него была репутация призрака, и она, должно быть, сначала приняла его за призрака, но каким он видел себя и мир, который покинул? Разве они не должны были казаться фрагментами сна после столь долгого пребывания в Волшебной Стране?


Как Тэму Лину удалось восстановить свое ощущение реальности мира Джанет и своей собственной реальности в нем? В балладе ничего не говорится, потому что это не входит в обязанности баллад, амбиции которых, по сути, низки по сравнению с возвышенными претензиями истории. Баллады привлекают и провоцируют воображение; они не удовлетворяют его. Это другой вид lostory, и я должен больше стараться отвечать на такие вопросы — или, по крайней мере, указывать на их актуальность, — но во мне всегда будет что-то от балладиста, потому что этого требует мое имя.


Именно так я себе это представляю.


Когда Тэм Лин увидел Джанет и его внимание привлекло, словно рыболовный крючок, она, должно быть, показалась ему великолепной загадкой, разгадка которой лежала глубоко внутри него. Тэм Лин, несомненно, отправился бы на поиски этого решения, погрузившись в глубины своего преображенного существа в поисках воспоминаний о мире, в котором были такие существа. Он не мог найти их сразу, потому что Королева фей затуманила его память. Она не хотела стирать это, потому что это уничтожило бы его — ее пленника, ее приз, ее игрушку, — но она размыла это и скрыла несколько важных деталей. Возможно, он изо всех сил пытался заполнить пробел конфабуляцией, рассказывая самому себе историю о том, как могло случиться, что он, спотыкаясь, покинул мир и попал в Страну Фейри. Вероятно, он так и сделал — не потому, что был прирожденным рассказчиком, а потому, что у него не было другого способа подойти к проблеме отделения своего нового и будущего "я" от своего фейрийского "я".


В любом случае, он бы в конечном итоге отбросил свое замешательство и все связанные с ним тайны.


В конце концов Тэм Лин, должно быть, сказал себе: “Что ж, тогда, независимо от того, что было раньше и почему, я должен начать все сначала. Я должен воспользоваться этой возможностью и всем, что с ней связано. Я должен сосредоточиться на рассматриваемом вопросе и на будущем, которое сейчас меня ожидает. Я должен следовать своим курсом и цепляться за него, независимо от того, какие попытки кто-либо может предпринять, чтобы украсть его у меня. ”


Он, конечно, не стал бы использовать эти слова, но я бы использовал, и я здесь рассказчик.


Когда я проснулся и обнаружил, что нахожусь в незнакомом месте, я поискал воспоминание о том, как я туда попал, и не смог его найти. Я не нашел ничего, кроме замешательства. Все, что открылось мне в моей новой ситуации, усугубило это замешательство.


Другие мужчины, несомненно, подошли бы к проблеме иначе, но я был и остаюсь тамлином, поэтому я подошел к ней так, как подошел бы и должен был подойти тамлин. Название, возможно, было выбрано наугад, но, тем не менее, оно оказало свое влияние, как это неизбежно бывает с именами.


Двое


Чудесный ребенок


Комната, в которой я оказался, была скудно обставлена.


Кроме двух кресел с откидной спинкой, обитых черной тканью, здесь был только небольшой столик, шестиугольная столешница которого была отделана чем-то, похожим на белый мрамор. Стены, казалось, были лишены какого-либо материального оборудования, хотя там было единственное широкое окно и различные скопления цветных символов, значение которых я не мог расшифровать.


Я знал, что невероятно богатое звездное поле, видимое через окно, не могло быть реальным видом, открывающимся через стекло, но это была только одна из причин подозревать, что вся комната была иллюзией: артефактом виртуального опыта.


Звездное поле должно было быть простым изображением, поэтому окно должно было быть чем-то вроде экрана. Не было причин, по которым вся установка не должна быть изображением, поэтому бритва Оккама предположила, что это так. Комната была, по общему признанию, гораздо более убедительной, чем любая комната в любой из пяти лент, которые я когда-либо видел или над которыми работал, но я знал, что то, что я видел и сделал, ни в коем случае не было современным. Мой друг Деймон Харт рассказал мне о своем опыте, когда один из сотрудников PicoCon раскрыл секретную виртуальную технологию, которая использовала хитроумную Внутреннюю технологию для создания чрезвычайно мощной иллюзии.


Я не мог вспомнить, что делал непосредственно перед тем, как потерять сознание, и вообще не мог вовремя сориентироваться. Хотя я знал, кто и что я такое, я понятия не имел, как вызвать в воображении свое “самое свежее” воспоминание. Я понятия не имел, где нахожусь в разворачивающемся повествовании моей жизни, но у меня было смутное ощущение, что все, чем я занимался до того, как оказался в незнакомой комнате, имело какое-то отношение к Пикокону и к Деймону Харту.


Я решил, что нет смысла гоняться за призраками и что было бы разумнее сосредоточиться на вещах, в которых я мог быть уверен, — но поначалу было трудно придерживаться этого решения.


Я, конечно, мог быть уверен в реальности моего собственного потока сознания, хотя даже это казалось довольно странным и странно неудобным, но я знал, что у меня не могло быть такого же уровня уверенности в реальности умного костюма, который, казалось, был на мне надет. Черный был моим цветом, и я могла бы с такой же легкостью выбрать накладные манжеты, открывающие руки телесного цвета, как слегка вычурные накладные ботинки и слегка преувеличенный гульфик, но факт оставался фактом: я, конечно, не оделась сама.


У меня не было никаких реальных воспоминаний о пробуждении. Означало ли это, что я, возможно, все еще сплю? Могло ли это означать, что я, возможно, вообще не тот, кем и чем я себя считал?


Я облизал губы и почесал затылок — традиционные тесты, которые должны были проводить люди, которые больше не были уверены, находятся ли они в реальном мире или в пятерке, — но это было скорее в порядке ритуала, чем в поисках уверенности. Я знал, что если бы я действительно был заперт в сверхпрочном коконе VE с дьявольскими наноботами, стоящими на страже всех моих каналов сенсорного восприятия, я бы ни за что не смог проникнуть в иллюзию с помощью таких грубых и элементарных тестов.


Мне пришлось хорошенько подумать, как выйти из своего затруднительного положения.


Оглядываясь назад, я теперь могу понять, что подозрение, что я был заперт в искусственной иллюзии, было преимуществом. Это защитило меня от всех возможных неожиданностей, от всех возможных тревог. Если бы я не потратил так много времени в молодости на изготовление и обработку, по общему признанию, примитивных пяти кассет для продажи поклонникам опосредованного секса, насилия и приключений, я, возможно, был бы гораздо больше обеспокоен открытиями, которые мне предстояло совершить, но я был лучше других подготовлен к тому, чтобы узнать, что со мной стало, не испытывая ужаса или безумия.


Поэтому в течение нескольких минут я просто пялился на человека, сидевшего в другом кресле. Она выглядела как ребенок — как я предположил, женского пола, хотя и не был полностью уверен в правильности своего суждения, — примерно девятилетнего возраста.


Ее умный костюм был не таким облегающим, как мой, и гораздо более яркого цвета: с замысловатым рисунком небесно-голубого, сиреневого и винно-красного. То, как она смотрела на меня в ответ, настолько убедительно свидетельствовало о том, что она была не той, кем казалась, что я был почти убежден, что она была иллюзией: визуальным обманом вроде звездного поля за окном.


Когда ПикоКон попытался запугать Деймона, его “отвели” на уступ на полпути к невероятно высокой горе и допрашивала гуманоидная фигура, поверхность которой была зеркалом. Это была демонстрация устрашающей силы и приглашение к искушению. Деймон сказал мне тогда, что он остался непреклонным перед лицом этого искушения, и я думаю, что он имел в виду именно это. Увы, он недооценил силу собственной мудрости и способность к компромиссу; в конце концов он сдался и присоединился к правящей элите.


Я всегда гордился тем, что обладаю большим знанием себя, чем мой бывший протеже, даже когда мы поменялись ролями, и я был готов реагировать на любую угрозу или искушение совершенно реалистичным образом.


Решив, что девятилетняя девочка только носит такую внешность, скрывая под ней что-то гораздо более древнее, вероятно искусственное и, возможно, опасное, я намеренно отвел взгляд. Я выглянул в “окно”, на звездное поле.


Казалось очевидным, что нужно сделать: иначе зачем бы окно было частью сцены?


Все звезды похожи друг на друга, особенно если их собрать миллионами, так что вам не потребовалось много времени, чтобы усвоить впечатление. У меня возникло искушение встать и подойти к окну, дотронуться до него — и этим прикосновением, возможно, раскрыть его фальшь. Однако я уже совершил достаточно небольших движений, чтобы понять, что что-то не так с моим чувством веса и равновесия. Я не был уверен, что смогу встать, не выглядя неловко, и я не был уверен, что смогу дойти до окна, не споткнувшись. Я должен был предположить, что если я не застрял в VE, то, должно быть, нахожусь в каком-то месте, где гравитация меньше Земной — может быть, на целых двадцать или тридцать процентов меньше. Это казалось достаточно абсурдным, чтобы укрепить гипотезу о том, что я был в ПЯТЕРКЕ, но даже в ПЯТЕРКЕ можно легко потерять равновесие.


Я не хотел показаться неуклюжим. Я хотел создать образ человека, полностью контролирующего себя: человека, которого не могло сбить с толку никакое стечение обстоятельств, какими бы неприятными они ни были для обычного смертного.


Итак, я оглянулся на фальшивую маленькую девочку, решив, что разумнее всего начать переговоры.


Она добралась туда раньше меня.


“Как вы себя чувствуете, мистер Тамлин?” - спросила маленькая девочка.


“Не совсем в себе”, - честно признался я ей. “Это ты, Деймон?” Это был обнадеживающий вопрос. Если все это было фальшивкой, мелкой и бесцельной мелодрамой, то более вероятным было то, что все это было подстроено другом, а не врагом. Возможно, это был мой день рождения, и Деймон устроил вечеринку-сюрприз в Стране Грез.


“Меня зовут Давида Беренике Колумелла”, - ответила маленькая девочка. “Я главный инженер по криогенным работам на микромире Эксельсиор, в скоплении, противоположном Земле”.


“Вау”, - сказал я так небрежно, как только мог, чтобы продемонстрировать свой отказ быть впечатленным или пораженным. “Скопление против Земли. Какой сейчас должен быть год?”


В мое время не было скопления микромиров, совершающих свой путь по орбите Земли на обратной стороне Солнца, хотя было несколько скоплений в точках Лагранжа, гораздо ближе к дому.


“По нашим подсчетам, сейчас девяносто девятый год”, - ответил ребенок. “Согласно календарю Христианской эры, который использовался, когда вы были заморожены, в этом году будет три тысячи двести шестьдесят третий. Двадцать первое марта того же года, если быть точным”.


Я хотел снова сказать “вау”, но не смог изобразить достаточно ироничного презрения. Я сглотнул, хотя во рту и в горле не было ничего, что можно было бы проглотить.


“Кажется, я потерял кое-что из своих воспоминаний”, - сказал я менее уверенно, чем хотелось бы. “Не могли бы вы напомнить мне, чем я занимался в последнее время?”


Она серьезно кивнула головой. “Я понимаю, что кратковременная потеря памяти была распространенным побочным эффектом технологий Сьюзен, используемых в ваше время”, - сказала она. “Наши записи неполны, но, похоже, вы были заморожены третьего сентября в двадцать два ноль-две, предположительно по решению суда.


“Замерзли?” Я не мог не отреагировать на это так, как если бы это было правдой, но я достаточно быстро взял себя в руки. Не было полностью исключено, что я попал в суд, и если сложить все мои мелкие преступления вместе, не было невероятным, что я мог получить тюремное заключение — но я не мог вспомнить, чтобы меня арестовывали, не говоря уже об обвинении и осуждении. В любом случае, даже несмотря на то, что модный приговор того времени был неопределенной продолжительности — на том основании, что многие из приговоренных к анабиозу были “обычными правонарушителями”, от которых общество нуждалось и заслуживало “надлежащей защиты” — я знал, что меня не могли осудить ни за что, за что меня посадили бы дольше, чем на пару лет. Я был совершенно убежден, что не смог бы сделать ничего такого, за что меня посадили бы больше чем на пару лет.


Или я мог бы?


Конечно, я бы запомнил массовое убийство или взрыв здания, полного людей.


С другой стороны, я подумал, что кто-нибудь должен был бы сделать, чтобы оправдать их заточение более чем на тысячу лет?


Ребенок рассказывал мне, что я проснулся всего за сто дней до своего одиннадцатисотого дня рождения, отбыв срок “тюремного заключения” в тысячу шестьдесят лет, шесть месяцев и пару недель. Даже с учетом того факта, что заключение Сьюзен не давало возможности для освобождения на основании хорошего поведения, это казалось немного чрезмерным.


Я действительно думал, что это: “немного чрезмерно”. Таким было уравновешенное состояние моего разума, смягченное непреодолимым подозрением, что все это было игрой, разыгрываемой драмой.


“Что еще ты знаешь обо мне?” Я спросил ребенка.


“Очень мало”, - ответила она. “Теперь, когда ты знаешь мое имя, дату и место своего пробуждения, ты знаешь о нас столько же, сколько мы знаем о тебе”. Я не поверил ей. Я был уверен, что это была игра, уловка, поддразнивание — что угодно, только не правда.


“Ты должен знать, для чего я был заморожен”, - осторожно возразил я.


“Похоже, что эти данные были стерты из протокола”, - сказала она. “Помните ли вы, что делали что-либо, что могло повлечь за собой тюремное заключение?”


Я подумал, что она насмехается надо мной. Я вспомнил значительное количество тривиальных проступков. Мне пришло в голову, что я, возможно, был осужден за “предательский саботаж”, то есть за удаление и фальсификацию официальных данных со злонамеренным и мошенническим умыслом. Это было преступление, которое я совершал не один раз и по разным причинам. Однако, насколько я мог вспомнить, в годы, непосредственно предшествовавшие лету 2202 года, я делал подобные вещи только тогда, когда действовал по просьбам и приказам Тайных Хозяев Мира — или, более прозаично, Деймона Харта. Не исключалось, что мои собственные работодатели сдали меня полиции ООН. Мой арест и осуждение, возможно, были подачкой в запутанной дипломатической игре, в которую Тайные Хозяева все еще чувствовали себя обязанными играть против представителей Мировой демократии, которая еще не была доведена до абсолютного бессилия. Но это казалось маловероятным.


Конечно, если бы это было так, я бы это запомнил.


В любом случае, никто в мире не мог ожидать, что я отсижу более десяти лет в морозильной камере за предательский саботаж. Единственный способ удалить меня из общества на более длительный срок — не говоря уже о тысяче лет — это самому стать жертвой предательского саботажа.


Другими словами, если то, что рассказывал мне странный ребенок, было правдой, то кто-то вроде меня, должно быть, был нанят кем—то вроде Деймона Харта - или новыми хозяевами Деймона Харта — чтобы стереть запись о моем осуждении и тюремном заключении.


Это не могло быть правдой. Это, должно быть, шутка.


Мне это не показалось очень смешным, но я решил, что на данный момент у меня нет другого выхода, кроме как подыграть. Несмотря на то, что это должна была быть обычная мелодрама, я должен был сыграть свою роль так, как если бы она была реальной.


Какая была альтернатива? Даже если убеждение в том, что все это было мошеннической игрой, окажется ошибочным, это станет удобной психологической защитой от ужаса правды. Даже если бы я действительно был в далеком будущем, было бы лучше оставаться в отрицании еще немного. Я всегда был высококвалифицированным отрицателем и преданным партизаном, выступающим против излишеств правды. Иначе зачем бы Деймон Харт так часто нанимал меня для выполнения своей грязной работы?


“Вы бы поверили мне, если бы я сказал вам, что я невиновен?” Я обратился к замечательному ребенку. “Несчастная жертва судебной ошибки”.


“Учитывая, что твой тон, кажется, указывает на то, что ты сам в это не веришь, “ ответила она, ” нет”.


“Так зачем возвращать меня обратно?” Спросил я, проникнувшись духом игры. “Если я действительно пролежал в морозилке тысячу и более лет, зачем возвращать меня сейчас?”


“Это был пробный запуск”, - жестоко сказала она мне. “Мы были уверены, что сможем оживить людей, которые так долго находились в стазисе, без того, чтобы у них возникли значительные побочные эффекты — не просто потеря памяти, но и необратимое ухудшение личности”.


“С моим характером все в порядке”, - поспешил я заверить ее, хотя столь же быстро усомнился в этом. “За исключением этого ощущения, что я не совсем являюсь самим собой”, - добавил я после паузы для размышления, возможно, немного чересчур придирчиво. Затем, после еще одной паузы, я спросил: “Почему я?”


“Кажется, вы были одним из всего лишь двух заключенных на длительный срок, принятых на попечение Фонда в прошлые времена, которые были помещены в Сьюзен в течение двухсот лет после Адама Циммермана”, - сказала она. “Когда мы изучили наши записи, вы оказались вторым наиболее очевидным кандидатом на испытание. Возможно, мне следует сказать, что, хотя мы продолжим исследовать степень побочных эффектов на психику, от которых вы пострадали, мы в разумных пределах удовлетворены тем, как прошло испытание. Нам нужно будет лучше оценить степень вашей потери памяти, но ваша связность обнадеживает. Ваше ощущение, что вы не совсем в себе, может быть результатом установленного нами IT. Было бы полезно, если бы вы постарались вспомнить как можно больше. Записи свидетельствуют о том, что потеря памяти, которой страдали ранние ревенанты от Сьюзен, обычно ограничивалась несколькими днями, предшествующими их витрификации, и часто была временной.”


“Я сделаю все, что в моих силах”, - пообещал я, зная, что мне придется сделать это ради себя самого. Даже если бы все это было иллюзией, мне нужно было бы восстановить все воспоминания, которые я мог восстановить, как можно скорее. “Кроме потерянных воспоминаний, ты считаешь, что я в порядке?”


“Насколько мы можем установить”, - рассудительно ответила она. “Мы обнаружили некоторые остаточные наномашины, связанные с вашими костями и глиальными клетками вашего мозга, назначение которых загадочно, но они, похоже, неактивны. Они, вероятно, рудиментарные — побочный эффект конкретной криозащитной системы, используемой в вашем организме. Нет никаких следов аналогичного заражения ни у второго испытуемого, ни в теле Адама Циммермана. ”


Я отложил вопрос о загадочном “заражении” для дальнейшего рассмотрения в будущем. Предполагая, что весь этот разговор должен быть своего рода тестом, можно было набрать более легкие баллы.


“Итак, вы возвращаете Адама Циммермана”, - сказал я небрежно, чтобы доказать, что моя память не была полностью разорвана на куски. “Вы - это то, что стало с Фондом Артаксеркса? Вам потребовалось так много времени, чтобы прийти к выводу, что вы способны выполнить свою миссию?”


“Вы знаете о Фонде Артаксеркса”, - без всякой необходимости заметила Давида Беренике Колумелла. Это была очевидная подсказка.


“У нас с Деймоном Хартом были кое-какие дела с Фондом”, - любезно подтвердил я. Она, очевидно, ожидала больше подробностей, и мне показалось разумнее всего подчеркнуть положительную сторону моих отношений. “В основном с женщиной по имени Рейчел Трегейн”, - добавил я. “Мы помогали ей несколько раз, и она столько же делала для нас — возможно, вы сможете проверить это в своих записях”.


Она ответила на это не сразу. Я предположил, что за нашим разговором внимательно следили, и что кто-то где-то спешил просмотреть записи в поисках любого упоминания о Рейчел Трегейн.


Я понял, что в конце концов мне придется попытаться встать, поэтому воспользовался кратковременным затишьем, чтобы сделать свой пробный ход.


Возможно, я немного покачнулся, но не поплыл прочь и не размахивал руками в излишне комичной манере. Я предположил, что сила тяжести должна составлять примерно три четверти Земной нормы — достаточно легко привыкнуть, как я предполагал, при небольшой осторожности и практике.


Но зачем, подумал я, кому-то понадобилось настраивать VE для имитации нестандартной гравитации?


Два стула были расставлены на расстоянии трех шагов друг от друга, так что мне пришлось преодолеть значительный промежуток, прежде чем я смог протянуть руку и прикоснуться к чудесному ребенку, но я не торопился и не мог показаться особо клоунским.


Она сразу же поняла намерение и вздрогнула.


Она не протестовала и не двигалась, но ее глаза сказали мне, что она напугана. Теперь испытанию подвергалась она.


Я точно не знал почему, но вид этого страха, невинно проявившегося в ее детских глазах, внезапно заставил меня насторожиться. Впервые я забеспокоился.


Кто я в ее глазах? Я задавался вопросом.Кем я стал за тысячу лет, что должен казаться таким ужасным?


Трое


Мэдок - Монстр


Я знал еще до того, как встал, что прикосновение к замечательному ребенку ничего не докажет. Если бы я был так же искусно укутан в кокон, как мог бы быть, с умными информационными технологиями, поддерживающими каждый аспект иллюзии, ничто не доказало бы, что мой опыт был реальным, но выражение ужаса на лице Давиды Беренике Колумеллы выглядело неподдельным, тем более что она изо всех сил пыталась контролировать его.


Я колебался, пытаясь точнее оценить ситуацию.


Мне показалось, что она не хотела бояться, но ничего не могла с этим поделать. Даже если бы мы не были в Пятерке, я, вероятно, ничего особенного не смог бы сделать, чтобы причинить ей боль, но она все равно ничего не могла поделать со своей реакцией. В конце концов, если мы не были в Пятерке, то я, предположительно, был монстром из далекого прошлого, приговоренным к бессрочному тюремному заключению за преступление, настолько ужасное, что оно было вычеркнуто из досье. У нее не было причин быть уверенной, что я не маньяк-убийца.


Но я все равно протянул руку и коснулся ее лица.


Возможно, я был монстром.


Прикосновение было нежным и кратким; ее облегчение, когда я убрал руку, было таким же ощутимым, как и ее тревога.


“Сколько тебе лет на самом деле?” Спросил я тихо.


“Двести двадцать лет”, - сказала она мне.


“И ты не говоришь через какого-нибудь сима? Ты действительно так выглядишь во плоти?”


“Да”, - сказала она.


Я понял, что если она говорила правду, то я был чужаком в очень странной стране. За тысячу лет, должно быть, изменилось больше, чем я мог когда-либо предположить. Это была неприятная мысль — но я был Мэдоком Тамлином, духовным потомком человека, который был прикован к скале жертвоприношения, чтобы сразиться с шестью чемпионами чужой страны, и того, кто вернулся на Землю из Волшебной Страны, несмотря на все, что сделала Королева фей, чтобы удержать его и отправить в ад.


Я вернулся к своему креслу, все еще двигаясь осторожно. Я снова сел, но сидел более напряженно и настороженно, чем в той позе, которую мне придавали, когда мне разрешали проснуться.


“Все теперь похожи на тебя?” - Спросил я.


“Только в Эксельсиоре”, - сказала она мне. “Существует великое множество человеческих рас. Некоторые все еще похожи на тебя”.


Сейчас я был в состоянии психологического замешательства, и мне пришлось привести в порядок свои мысли, прежде чем я смог сформулировать другой вопрос. Когда такие, как я, выходят из состояния отрицания, мы склонны впадать в противоположную крайность. Не игра, подумал я. Все реально. Тысяча гребаных лет. Некоторые человеческие расы все еще похожи на меня. Другие, очевидно, нет. Кто это сделал со мной? Почему?


“Где Деймон?” Спросил я немного более резко, чем намеревался.


Когда она не ответила, я усилил запрос. “Деймон Харт. Биологический сын Конрада Хелиера, воспитанный сообщниками своего отца в преступлении. Последний новобранец в Кабале хардинистов, разбивший мятежное сердце своей приемной матери. Только не говори мне, что его нет в твоих записях, живого или мертвого.”


“Он мертв”, - сказала Давида Беренике Колумелла после паузы, чтобы посоветоваться со своими внутренними ресурсами. “Все, кто был жив в ваше время, мертвы, за исключением горстки индивидуумов, сохраненных, как и вы, в состоянии анабиоза. Согласно имеющимся данным, Деймон Харт не из таких. Мы не можем быть абсолютно уверены, потому что есть другие хранилища, но все обычные свидетельства смерти на месте.”


Именно это говорили о Конраде Хелиере. Даже Деймон верил в это, пока не узнал получше. Я знал, как легко можно подделать “все обычные свидетельства смерти”, даже в двадцать втором веке, потому что это был бизнес, которым я занимался не раз, но это была не та проблема, за которую ухватился мой обезумевший разум.


“Все?” Эхом повторил я. “А как насчет эскалатора к эмоциональности? Мы все думали, что счастливчики, по крайней мере, будут жить вечно”.


“Технологии долголетия, доступные в ваше время, были неадекватны”, - категорично сообщила она мне. “Нанотехнологическое восстановление и соматическое омоложение имели встроенные ограничения. Первые настоящие технологии эмоциональности появились только в двадцать пятом веке. Им потребовалась обширная генная инженерия оплодотворенных яйцеклеток, поэтому первый вид смертных людей должен был родиться в этом состоянии. Старейшие из ныне живущих людей, которые были постоянно активны, родились в две тысячи четыреста восьмидесятых годах.”


“Когда умер Деймон?” Спросил я, не потрудившись добавить слово “предположительно”.


Очевидно, у нее был скрытый канал передачи данных, непрерывно нашептывающий ей на ухо. “В две тысячи пятьсот втором году”, - последовал быстрый ответ.


Триста лет! Он оставил меня там, где я был, на триста лет своей собственной долгой жизни. Почему он не использовал свой авторитет и влияние, чтобы вытащить меня? Что, черт возьми, я такого сделал, чтобы заслужить такое пренебрежение?


“Все, что я когда-либо делал, это взламывал несколько хранилищ данных”, - сказал я, мой голос был не громче шепота. “Украсть немного информации здесь, немного удалить там, немного реконструировать здесь и там. Ради Бога, я работал на правительство. Настоящее правительство, а не избранное. Я действительно невиновен, по любым разумным стандартам. Я никогда никого не убивал и даже не причинял большого вреда тому, кто не просил об этом. ”


“Вы можете быть уверены в этом?” - спросил мой собеседник, все еще продолжая допытываться.


“Да”, - сказал я. “Я уверен. Я потерял несколько воспоминаний. Я не могу вспомнить двадцать два ноль две августа, не говоря уже о сентябре. В июне и июле я работал на Деймона, с Деймоном. Не просто работал — еще и играл. Хорошо проводил время. Планировал небольшой шпионаж. Ничего серьезного, просто заурядное мошенничество низкого уровня. К тому времени мы даже не были вне закона. Мы были внутри, общались плечом к плечу с элитой, играли в игру больших мальчиков по их правилам. Я никогда никого не убивал. Я бы запомнил. Я помню, что я делал, кем я был. Даже если бы они добавили все до последнего из тех обвинений, в которых меня могли обвинить в юности, но никогда не обвиняли — все кражи со взломом, контрабанду, торговлю наркотиками, уклонение от уплаты налогов, так называемую порнографию и все остальное копеечное дерьмо, — они не смогли бы посадить меня больше чем на двадцать лет. С какой стати им выбрасывать этот гребаный ключ?”


Давида Беренике Колумелла не знала ответа. Либо она решила, что мне нужно немного времени, чтобы смириться с этим, либо она жадно следила за признаками психического срыва, потому что она молчала, позволяя мне следовать ходу мыслей.


Я понял, что в том, что я сказал, было определенное противоречие. Мы с Деймоном играли в игру больших мальчиков по их правилам. Мы играли в пул, где “небольшой шпионаж“ и ”мошенничество низкого уровня" больше не были поводом для пощечин. Мы играли в пул, где люди серьезно относились к своим секретам.


Даже в этом случае тысяча лет - это чрезвычайно долгий срок, чтобы прятаться. Почему Деймон не смог найти меня? Почему он не смог вытащить меня?


Внезапно звезды за фальшивым окном перестали казаться такими яркими и величественными. Они казались сбитыми с толку, затерянными во тьме, которую не могли полностью рассеять, хотя их было триллионы.


Я знал, что это не все звезды. Некоторые из них были галактиками. Вселенная была полна галактик, сто миллиардов или больше, но она также была полна тьмы и пустоты.


Необработанный космос, как говорили теоретики моего времени, был полон бурлящих потенциалов — частичных вихрей за поверхностью пустоты, всегда готовых вырваться в осязаемость, - но сумма всей этой бесконечной активности была ничем.


И где бы потенциал был манифест, где было что-то вместо ничего — не было еще, если мерить в любом масштабе ответственность истинный размер Вселенной, практически ничего.


Я существовал. По крайней мере, я должен был так предполагать. Ну и что с того?


Я чувствовал, что обязан взять себя в руки. В конце концов, я, похоже, был первым послом из мира смертных, которого когда-либо принимали в Эксельсиоре.


“Почему девяносто девять?” Спросил я так спокойно, как только мог. “Почему ты начал календарь заново?”


“Христианская эра закончилась задолго до того, как от этой системы счета отказались”, - сказала она. “На Земле новый календарь был введен с опозданием после Великого североамериканского потока базальта — первый год был первым годом так называемого восстановления Геи. Микромиры на околоземной орбите приняли конвенцию, потому что у нас у всех один и тот же год. На внутренних мирах и внешних спутниках, а также в более удаленных скоплениях микромиров применяются разные системы.”


Я увидел шанс набрать еще несколько баллов в большом тесте, угадав, каким должен был быть “Великий североамериканский базальтовый поток”.


“Итак, супервулкан Йеллоустоун наконец-то снова взорвался”, - сказал я. “Каждые пятнадцать миллионов лет, регулярно, как часовой механизм”. Это было бы еще более впечатляюще, если бы я мог вспомнить точный срок такой периодичности.


“Магматический очаг, который разорвался, находился в бывшем Йеллоустонском национальном парке в Соединенных Штатах Северной Америки”, - подтвердила она после короткой паузы для проверки фактов. “За ней пристально следили со времен катастрофы в Коралловом море в 2542 году, и считалось, что она находится под контролем. Взаимные обвинения все еще не урегулированы, по крайней мере, на самой Земле ”.


Это было интригующее замечание. “Вы хотите сказать, что кто-то намеренно допустил это?” Спросил я. “Кто-то взорвал Северную Америку и погрузил всю планету в ядерную зиму?”


Для этого потребовалось немного больше данных, возможно, для перевода термина “ядерная зима”. В конце концов, она сказала: “Мнение большинства таково, что извержение было несчастным случаем, вызванным неисправностью систем, обеспечивающих безопасность магматического очага. Однако есть фракции, которые считают, что системы подверглись саботажу - они расходятся в своих гипотезах относительно того, кто мог быть ответственен и почему.”


Мне не нужен был поток данных, чтобы интерпретировать “Восстановление Геи” для меня. Крупный поток базальта, должно быть, начался со взрывного выброса газа и пепла в воздух, загрязнившего атмосферу на долгие годы. Экосфера, должно быть, подверглась огромному разрушению, но когда пыль осела и ядовитые газы были нейтрализованы, выжившие люди, должно быть, приступили к восстановлению экосферы по своим собственным схемам. На этот раз, в отличие от любого другого в глубокой предыстории Земли, должны были остаться в живых люди, но миллионы или миллиарды, должно быть, погибли. Миллионы или миллиарды смертных.


“Кабала Хардинистов все еще владела планетой, когда это произошло?” Я спросил.


Она не стала медлить с точным значением термина, хотя и взяла на себя труд заменить его своим собственным. “Люди, которые называли себя Управляющими Землей, уже потеряли часть своей былой силы и влияния, ” сообщила она, - и тот факт, что торговый баланс планеты с внешней системой находился в невосполнимом дефиците, подразумевал, что их упадок был необратим. Они, вероятно, по-прежнему убеждены в том, что извержение было диверсией, направленной против них, возможно, земными повстанцами и, возможно, сторонними системными радикалами, хотя их публичная позиция заключается в том, что это был несчастный случай. Некоторые другие фракции предположили, что ответственной стороной были Стюарды, и что эффективное разрушение экосферы позволило им восстановить местную экономическую гегемонию, которую они вскоре потеряли бы. Это кажется маловероятным, учитывая, что катастрофа привела к резкому увеличению импорта из внешней системы.”


“Тайные Хозяева Земли знают, что ты разбудил меня?” Спросил я, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком параноидально.


“Они были полностью проинформированы о наших планах и нашем прогрессе, из вежливости”, - заверило меня чудесное дитя. “Организация Объединенных Наций Земли направит делегацию для участия в пробуждении Адама Циммермана, как и Конфедерация Внешних Систем. Если процесс замедления пойдет по плану, оба корабля с делегациями прибудут в течение ста часов.”


“Так ты все еще собираешься разбудить Циммермана, даже несмотря на то, что у меня ухудшилась память?”


“Да. Мы продолжим следить за вашим прогрессом, и если мы сможем найти способ помочь вам восстановить утраченные воспоминания, мы сделаем это. Если у Адама Циммермана возникнут подобные проблемы, мы сделаем все возможное, чтобы противостоять им.”


“Как поживает второй испытуемый?”


“Мы надеемся разбудить вторую испытуемую через семь часов. Пока все идет хорошо, но ее душевное состояние еще предстоит выяснить ”.


“Кто другой испытуемый?” - Спросил я, на самом деле не ожидая услышать знакомое мне имя.


“Женщина по имени Кристин Кейн”, - был ответ, который я получил.


Как и у большинства других имен, фигурирующих в этой затерянной истории, к этому имени была прикреплена история, имеющая явно зловещее значение.


Четыре


Плохая карма


самым удивительным аспектом моего возвращения к сознанию, на тысячу лет позже, чем можно было когда-либо ожидать, было то, что единственное, что ощутимо поразило меня во время той первой беседы с ребенком-который-не-был-ребенком, - это звучание имени Кристин Кейн. Мне только что сообщили, что я пропустил тысячелетие истории человечества, включая наступление всеобщей эмоциональности и временное опустошение экосферы Геи, и новостью, которая на самом деле вывела меня из равновесия, было известие о том, что другой человек, назначенный разделить мою судьбу - в то время я не рассматривал легендарного Адама Циммермана как партнера в этом деле. моя судьба - быть самым печально известным массовым убийцей за всю жизнь моих родителей.


“Ты имеешь в виду Кристин Кейн из " Плохой кармы”, - сказал я Давиде Беренике Колумелле, на случай, если это имя вошло в моду после 2202 года.


Давида, казалось, понятия не имела, о чем я говорю, и ее поток данных явно не помогал. Очевидно, была стерта не только моя запись.


Меня снова охватило убеждение, что это, должно быть, шутка. Я почти перестал надеяться, что все это было драмой ПЯТИ человек, но ссылка на самую печально известную драму ПЯТИ человек моей эпохи казалась слишком сюрреалистичной, чтобы быть чем-то иным, кроме выдумки. За исключением того, что на самом деле это не было ссылкой, с точки зрения Давиды Беренике Колумелла. Если верить внешнему виду, она никогда не слышала о Плохой Карме и знала о Кристине Кейн не больше, чем обо мне.


Я вспомнил, как вздрогнула кажущаяся ребенком девушка, когда поняла, что я собираюсь прикоснуться к ней. Она понятия не имела, кто я такой. Учитывая, что я был заключен в тюрьму тысячу лет назад, а записи о моем преступлении были стерты, я легко мог быть массовым убийцей. Так получилось, что я не был, хотя Давида не могла быть полностью готова поверить мне на слово.


Но Кристин Кейн действительно была монстром, судя по всему. Она также была предметом самой печально известной драмы о нелегальной пятерке всех времен — или была, когда “все время” продлилось только до июля 2202 года.


Внезапно я был вынужден обдумать точные условия ”пробного запуска", частью которого я теперь был.


“Вы пытались вернуть меня таким, каким я был, когда меня посадили”, - сказал я в качестве пояснения. “Вы хотели быть настолько уверены, насколько это возможно, в том, что сможете проделать хорошую работу по восстановлению, потому что это то, что вы надеетесь сделать с Адамом Циммерманом. Итак, вы также изо всех сил старались вернуть Кристин Кейн в то состояние, в котором она была, когда ее отправили в морозилку, верно?”


“Это верно”, - согласился замечательный ребенок.


“И, насколько я могу судить, ” сообщил я, “ вы проделали со мной довольно хорошую работу, за исключением нескольких недавних воспоминаний. Не то чтобы я осознавал какие-либо различия, я полагаю, и у меня не было времени проверить другие свои воспоминания так тщательно, как я мог бы, и я действительно не совсем чувствую себя самим собой ... но даже в этом случае я вполне готов принять себя таким, какой я есть. В этом случае вам, возможно, захочется принять несколько дополнительных мер предосторожности при общении с Кристин Кейн.”


“Почему?”


“Хорошо”, - сказал я. “Во-первых, она была осуждена за убийство тринадцати человек, десять из которых были ее приемными родителями. С другой стороны, хотя мнения относительно точной природы и степени ее психического заболевания разнились, никто не сомневался, что она была сумасшедшей.”


“Вы знали ее?” Невинно поинтересовалась Давида Беренике Колумелла.


“Знаешь ее? Конечно, я не знал ее. Она замерзла, когда мне было четыре года. Но я какое-то время занимался незаконным бизнесом и знал все о плохой карме. Полагаю, я даже пожалел, что не создал ее или был способен ее создать. ”


Я мог бы сказать, что Давида прекрасно знала, что Кристин Кейн была заморожена в 2167 году, за тридцать пять лет до меня. Это было еще одно небольшое испытание, которое я, очевидно, выдержал. Но я также мог сказать, что она действительно понятия не имела, что такое Плохая Карма. Классика начала пятого или нет, но это было единственное произведение искусства, которое не выдержало испытания временем. Оно было утеряно — или успешно замалчивалось.


“Плохая карма” была драмой ПЯТИ лет", - объяснил я. “Подпольный материал, снятый около двадцать одного девяносто пятого. В юности я снимал секс-записи и записи драк, некоторые из них были достаточно экстремальными, чтобы их можно было запретить, но ничего похожего на Плохую карму. Визуальные эффекты были довольно грубыми — я мог бы достаточно легко импровизировать, не нанося серьезного ущерба никому из людей, которые предположительно были вырезаны персонажем "точки зрения", — но звуковая дорожка была чем-то другим. Это был произнесенный шепотом голос за кадром, представляющий поток сознания убийцы, глазами которого пользователь предположительно видел.


“Импровизированный ход мыслей дал своего рода теорию относительно того, почему Кристин Кейн совершила убийства. Это было частично основано на одном из нескольких противоречивых показаний, которые она дала полиции и различным психиатрическим экспертам после своего ареста, но в основном импровизировано. В те дни даже визуальные эффекты считались потенциально опасным средством идентификации потребителя / преступника, но этот ход мыслей вызвал настоящую моральную панику.


“Ходили слухи, что чувствительные пользователи — особенно дети — могут быть захвачены мыслительным потоком, сойти с ума и совершить преступления-подражатели. Слухи, вероятно, были распущены ребятами, которые снимали ленту, в маркетинговых целях, но они оказались слишком эффективными. Были случаи преступлений подражателей, за которые пятерка, возможно, была частично ответственна, но вы, вероятно, лучше меня знаете, какими безумными были те времена. Кристин Кейн, конечно, ничего не может знать о кассете с пятью записями, и она может быть совсем другим человеком, чем тот, кто представлен в треке мыслей, но она действительно совершала убийства. Если вы восстановили ее в точности такой, какой она была, когда превратилась в Сьюзен, вы воссоздали сумасшедшего серийного убийцу.”


Давида Беренике Колумелла, казалось, не была так напугана этой новостью, как моим небрежным жестом, но я физически присутствовал, а Кристин Кейн - нет.


“Она никому не сможет причинить вреда”, - сказал мне замечательный ребенок.


Если это замечание должно было звучать обнадеживающе, то оно промахнулось на милю. Я сразу догадался, что если Кристин Кейн не сможет никому навредить, когда ее разбудят — и, похоже, ничто из того, что я сказал, не опровергло это предположение, — то и я не смогу. Это означало, что они, в конце концов, не собрали меня точно так, как я был раньше. Они приняли меры предосторожности.


“Ты внедряешь что-то вроде ЭТОГО в ее голову”, - предположил я, все еще говоря о Кристин Кейн, потому что не хотел говорить о себе. “Что-то, что остановит ее, если она взбесится”.


“Мы можем это сделать”, - двусмысленно подтвердил чудесный ребенок.


Именно тогда я увидел — как мне показалось, ясно, — что Кристин Кейн вернется к своей жизни животного в зоопарке: образца, за которым нужно наблюдать и которым можно удивляться. И я также понял, что только что внес свой вклад в эту судьбу, отняв у нее последнюю надежду на то, что ее не узнают такой, какая она есть, и ее последнюю надежду на то, что она сможет начать все сначала.


Я не знал точно, сколько лет было Кристине Кейн, когда ее посадили, но я знал, что ей было не намного больше двадцати. С точки зрения прошедшего времени я была не более чем вдвое старше ее; Давиде Беренике Колумелла была в десять раз старше, хотя выглядела не более чем на девять.


Я понял, что с точки зрения тех, кто вернул нас в мир, мы с Кристин Кейн были похожи, какими бы незначительными ни казались мои неизвестные преступления по сравнению с ее. Что бы они с ней ни сделали и что бы они ни намеревались сделать с ней в будущем, они, должно быть, сделали и сделают то же самое со мной. Я тоже был существом в зоопарке: представителем вымершего вида, воскрешенным благодаря изобретательности в мире, о котором я ничего не знал.


Я знал, поскольку имел дело с Фондом Артаксеркса тысячу лет назад, что жители Эксельсиора возвращали Адама Циммермана, потому что намеревались сделать его бессмертным. Даже для Рейчел Трегейн в 2190-х годах Адам Циммерман был великим героем, одним из основателей современного мирового порядка. Кабала хардинистов, или какая-то ее часть, которая все еще оставалась, вряд ли могла не думать о нем примерно в том же свете, учитывая, что он сыграл такую жизненно важную роль в экономическом перевороте, который положил начало их неумолимому восхождению к мировому господству. В этом мире, по-видимому, было приготовлено место для Адама Циммермана — если не трон, то пьедестал. Но что там было для Кристин Кейн или для меня?


Тогда я пришел к выводу, что, каким бы долгом благодарности я ни был перед Давидой Беренике Колумеллой и ее людьми за то, что они вернули меня к жизни, они не были моими друзьями. Это была невеселая мысль, но и не ошеломляющее открытие.


Я всегда гордился своей стойкостью, способностью приспосабливаться к неблагоприятным обстоятельствам. Я знал, что могу быть таким и сейчас. Я знал, что могу быть жестче, чем когда-либо прежде, потому что мне — в отличие, казалось, от Деймона Харта — удалось удержаться на том воображаемом эскалаторе, в то время как все остальные, кого я когда-либо знал, потеряли опору под ногами.


Если все это было реально, то я действительно попал на волне возможностей в мир, где эмоциональность была для всех, или почти для всех, включая, я надеялся, животных в зоопарке. Я знал, что мне, возможно, придется быть осторожным, умным и хитроумным, но я был всем этим раньше - и люди Эксельсиора, казалось, собрали меня почти таким, каким я был раньше.


Если здесь есть игра, в которую нужно играть, подумал я, будь то реальность или дорама, то в ней нужно победить. Я понимал это с самого начала. Я понимал это всю свою жизнь и не видел причин менять свое мнение, какие бы чудеса ни преобразили мир за то тысячелетие, которое я потерял, пока был далеко с Фейри.


“Если ты действительно собираешься завтра разбудить Кристин Кейн, ” сказал я, делая свой первый настоящий ход в игре, - думаю, тебе лучше предоставить говорить мне. Я единственный, кто, возможно, сможет заставить ее понять — по крайней мере, в той степени, в какой я могу понять.”


“Спасибо за предложение”, - сказал чудесный ребенок. “Мы, конечно, рассмотрим его”.


Именно ее манеры, а не выбор слов, запоздало подсказали мне тот факт, что английский, на котором она говорила, не был ее родным языком, хотя это могло быть и его разновидностью. Я понял, что она вполне могла выучить это, чтобы поговорить со мной — или с героическим Адамом, которого она считала истинным создателем своего мира.


Я знал, что лучше не предлагать заговорить с ним первым, и сказал себе, что он, вероятно, гораздо меньше нуждается в моем заступничестве, чем бедняжка Кристин Кейн.


Сегодня я менее уверен в этом суждении, чем был тогда, но сейчас я менее уверен во многих вещах, чем был тогда. Это одно из последствий постоянного старения, если делать это правильно.


Пять


Посох жизни


еда была ужасной. Она даже выглядела ужасно, но мне удалось сохранить надежду еще на несколько мгновений, сказав себе, что внешность может быть обманчивой. Однако, как только я сделал первый глоток, места для оптимизма больше не осталось.


Давида Беренике Колумелла внимательно наблюдала за мной, но сама не участвовала. Я знал, что меня все еще проверяют, но не был уверен, как пройти это испытание. Я хотел быть вежливым, но не хотел произвести на нее неправильное впечатление, поэтому задумчиво подцепил вторую порцию, надеясь, что все будет не так плохо.


Этого не было. Вещество было съедобным, и первый болюс не вызвал рвотной реакции в моем желудке, так что мне пришлось сообразить, что реального вреда оно мне не причинит, но я бы чувствовал себя лучше, если бы знал, какой кусочек моего языка приспосабливается к вкусу. Я не мог найти утешения в мысли, что дополнительный слой кожи, который простирается до моего рта из моего умного костюма, может включать в себя среди своих обязанностей обязанность скрывать тот факт, что я ел дерьмо.


Пока я жевал, я внимательно изучал еду на пластиковой тарелке. Рис был необычного оттенка желтого, но в мое время практически весь рис genemod был необычного оттенка желтого, так что в этом не было ничего удивительного. В любом случае, хуже всего в рисе было то, что он был пресным до безвкусицы. Действительно отвратительными показались нарезанные овощи, но я не мог понять, были ли они слегка напоминающими перец или кусочки со слегка древесной текстурой, которые были худшими нарушителями. Грязно-коричневый соус определенно не понравился, но его было немного, и в основном он был по краям, так что ни на одной из вилок, которые я съела, его было немного.


Я снова поднял глаза на невозможного ребенка и прямо встретил ее взгляд. Теперь мне приходили в голову другие возможности.


“Ты приготовил это специально для меня, не так ли?” - Спросил я.


“Да”, - призналась она.


“Используя тысячелетний рецепт и ингредиенты, которые веками никто не выращивал в качестве пищевых растений?”


“Это было лучшее приближение, которое мы могли придумать”, - сказала она мне извиняющимся тоном. Она уловила тот факт, что мне это не понравилось.


“Так почему ты просто не отдал мне все, что ты ел?” Я хотел знать.


“У нас разные потребности в питании”, - сказала она мне.


Я воспринял это осторожное замечание как означающее, что она была генетически сконструирована так, чтобы не нуждаться в витаминах и всех других необычных соединениях, которые настоящие люди должны включать в свой рацион. Подразумевалось, что все, что я считал настоящей едой, вышло из моды столетия назад. В мое время бедняки мира — которых все еще было чрезвычайно много — имели сомнительную привилегию питаться цельнорациональными “маннами”, составленными машинами для обеспечения именно той комбинации аминокислот, липидов, углеводов и микроэлементов, которая необходима человеческому организму для поддержания жизнедеятельности. Очевидно, подобные приспособления были основой постчеловеческой жизни. Интересно, от чего еще отказались престарелые дети Эксельсиора? Если бы они не получали удовольствия от еды, вина или секса…


“Вы, случайно, не взяли на себя труд изготовить для нас какой-нибудь ликер?” - Спросил я. “Адам Циммерман, вероятно, будет ожидать шампанского и коньяка, когда проснется, но я мог бы довольствоваться приличным бурбоном”.


“Адам Циммерман пил только красное вино”, - сообщила она мне.


“Тогда я приму это как отказ”, - сказал я. Устав от вежливости, я отодвинул тарелку, хотя эффект от жеста был испорчен нехваткой свободного места на плоском выступе, который умная стена использовала в качестве обеденного стола.


Я задумчиво провел пальцами по поверхности стены. “Насколько это умная штука?” Спросил я.


“Не очень”, — последовал бесполезный ответ, но Дэвида почти сразу раскаялась в своей грубости. “Он может приспособиться к любой цели, которая вам может потребоваться”, - сказала она. “Если вам нужен кокон для сна или для погружения в воду ... хотя, вероятно, вы найдете капюшон, подходящий для большинства целей”.


“Значит, это не совсем служебный туман”. Я сказал.


Ей не был знаком этот термин, поэтому я уточнил. “Самые смелые адмены Пикокона привыкли с нетерпением ждать того дня, когда вся материя в мире, за исключением людей, будет состоять из серого тумана наномашин, которые будут услужливо производить все, что пожелают их хозяева, в соответствии с их приказами. Ожидалось, что в тот момент будущей истории различие между реальностью и виртуальным опытом исчезнет, потому что сама реальность будет программируемой. Кажется, вы зашли не так уж далеко. ”


“Нет”, - призналась она. “В некотором смысле, конечно, весь микромир - это единая машина, но большинство его компонентов функционально независимы, как клетки вашего тела, и так же ограничены в своих возможностях. Стены делают то, для чего они предназначены.”


“Значит, нет центрального разведывательного управления — нет Главного вдохновителя микромира?”


“Существует иерархия управляющих ИИ, кульминацией которой является главный супервайзер, но нет центрального эго. ИИ не обладают подлинным интеллектом, ни индивидуально, ни коллективно. У них нет самосознания в том смысле, в каком оно есть у нас с вами.”


Серебристые “искусственные гении” моего времени казались своим пользователям очень умными, и у каждого было свое мнение относительно того, совершат ли они однажды эволюционный переход к самосознанию и личности, но настоящие гении, создающие и программирующие их, всегда уверяли нас, что этого не может быть и не произойдет. Очевидно, они были правы. Возможно, у "Эксельсиора" мозг размером с маленькую планету, но, если верить Давиде, она не была домом для человека.


“Ты мог бы попробовать что-нибудь попроще”, - предложил я, кивая в сторону недоеденной еды. “Подойдет манна. Не нужно пытаться сделать ее более интересной. Кулинарное искусство намного сложнее, чем предполагают простые рецепты.”


“Мне очень жаль”, - жалобно сказала Давида. “Мы постараемся создать что-нибудь по вашему вкусу”.


“Но не ради меня”, - криво усмехнувшись, предположил я. “Это был еще один пробный запуск, не так ли? Вы бы не хотели, чтобы Адам Циммерман так отреагировал на свой приветственный банкет, не так ли? Я полагаю, вы захотите позволить мне попробовать еще несколько экспериментальных блюд, прежде чем составлять меню для большого праздника. Или корабль с Земли доставляет припасы, подходящие для тысячелетнего мессии? Вам не приходило в голову попросить ООН прислать не только посла, но и шеф-повара?”


“Корабль, который прибывает с Земли, - это шаттл”, - сказала она мне с едва заметным намеком на обиду в голосе. “На нем нет грузового отсека и всего шесть коконов. Корабль из внешней системы намного больше, но внешние спутники добывают себе пищу точно так же, как и мы, используя искусственный фотосинтез. Мы не знали, что возникнет такая проблема, и постараемся решить ее как можно лучше. Мы не хотели вас огорчать. ”


Обдумав это, пока она говорила, я снова отодвинул тарелку и откусил еще кусочек. Блюдо по-прежнему было невкусным, но даже менее отвратительным, чем предыдущие.


“Эта модная вторая кожа, которую ты мне надел, уже компенсирует это, не так ли?” Сказал я. “Все, что мне нужно делать, это продолжать копаться в этом, и в конце концов мне это понравится”.


Она не казалась уверенной. “Твоя внутренняя технология запрограммирована на компенсацию дискомфорта, - признала она, - но не на замену положительной награды. Это было бы опасно”.


Я кивнул, показывая, что понял различие и причины его проведения. Одним из первых применений, на которые была применена экспериментальная внутренняя нанотехнология, было питание так называемых зон удовольствия в заднем мозге. Этот путь лежал к зависимости и серьезному отвлечению от жизни. Системы, которые были выпущены на рынок в мое время, должны были быть точно настроены для облегчения боли, не приводя людей в состояние блаженства. Хозяева PicoCon были твердо привержены идее, что люди должны зарабатывать на свои удовольствия.


Даже такой убежденный бунтарь, как я, мог бы увидеть в этом смысл. Единственное достойное удовлетворение - это удовлетворение от достижения, даже если достижение, о котором идет речь, является простым проявлением хорошего вкуса.


Таким образом, я пришел к выводу, что привыкну к еде, если буду упорствовать, но меня не будут заставлять любить ее. Я задавался вопросом, сколько других аспектов моей второй жизни будут подчинены тому же принципу. Возможно, я бы даже привык быть экземпляром в зоопарке, но уж точно не собирался привыкать к этому.


Я съел еще немного, но на самом деле не был голоден. У меня были другие мысли на уме.


“Могу я теперь осмотреться?” Я спросил своего главнокомандующего. “Не через панорамное окно - я бы хотел посмотреть на сам Эксельсиор. Дома и поля. Настоящие окна.”


“Здесь нет настоящих окон”, - сказала она мне. “И никаких полей. Системы искусственного фотосинтеза похожи на большие черные паруса. Есть сад, но он поддерживается искусственным освещением. Вы сможете увидеть это завтра.”


Не было смысла спрашивать, почему я не смог увидеть это сегодня. Я все еще был под пристальным наблюдением, и они пока не хотели выпускать меня из клетки, даже на прогулку в сад.


“Как насчет лицензии и доступа к вашим банкам данных?” Спросил я. “Я хотел бы ознакомиться со своей историей”.


“Тебе нужно только попросить”, - сказала она. Увидев, как она приготовила обеденный стол и полную тарелку невкусной еды, я понял, что ей даже не нужно было просить. Она была подключена к системе связи по всему микромиру, которая позволяла ей отдавать команды и инициировать полуавтоматические реакции почти незаметно — не просто формируя мысль, как я предположил, но, безусловно, посредством тщательно продуманных субвокализаций. У меня ничего подобного не было. Я не мог отдавать приказы непосредственно стенам или окну, но если бы я произнес свои просьбы вслух, кто-нибудь подслушал бы и решил, стоит ли превращать просьбу в команду.


Мне нужно было только попросить, и мне доставили бы все, что в пределах разумного ... но я действительно должен был попросить, и все, что мои похитители сочли бы неразумным, не было бы получено. В настоящее время стены, ограничивающие меня, создают выходную дверь только для Давиды Беренике Колумеллы.


“Знаешь, я мог бы быть полезен”, - сказал я ей. “Я родился через двести лет после Адама Циммермана, из искусственной матки, а не из естественной, но у меня с ним гораздо больше общего, чем у вас. К тому же, у меня с вами гораздо больше общего, чем у него. Я мог бы быть полезным посредником, если вы мне позволите. Возможно, ты разбудил меня не из-за этого, но это несомненный плюс.”


Втайне, конечно, я надеялся, что это было одной из причин, по которой они меня разбудили, но я знал, что лучше не принимать это как должное.


“Спасибо за предложение”, - сказала она.


На мгновение она показалась мне почти человеком. От меня отмахивались точно так же небрежно сотни раз до этого, хотя никогда девятилетний ребенок. Я знал, что мне придется постараться сильнее.


“Я знаю, что он будет чувствовать”, - сказал я ей категорично. “Ты не знаешь. Ты думаешь, он будет благодарен. Вы думаете, что разбудите его, чтобы сказать именно то, что он всегда хотел услышать: что вы, наконец, можете дать ему эмоциональность, которой он жаждал. Но я знаю, что он на самом деле будет чувствовать. Вот почему я смогу поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Вот почему я буду единственным, кто сможет поговорить с ним как мужчина с мужчиной.”


Она не потрудилась упомянуть имя Кристин Кейн. Она была слишком занята беспокойством о возможности того, что я могу быть прав.


“Как он себя почувствует?” спросила она, даже не потрудившись добавить уточнение, напомнив мне, что мое предположение может быть только предположением. Я знал, что должен быть кратким и уверенным, провокационным и правдоподобным.


“Предан”, - сказал я и оставил все как есть.


Я предположил, что если она сможет понять, что я имел в виду, она, вероятно, сможет понять, зачем я ей понадобился. Если она не сможет, то я определенно буду ей нужен, понимает она почему или нет.


Шесть


Добро пожаловать в будущее


Я был совершенно уверен, что Кристин Кейн не захотела бы проснуться в стерильной комнате с окном, выходящим на заполненную звездами вселенную. Я предложил Давиде Беренике Колумелла, что она и ее сестры, возможно, хотели бы, чтобы Кристина проснулась в Эдемском саду Excelsior, купаясь в сложном великолепии искусственного солнечного света, но они и слышать об этом не хотели. Они хотели, чтобы она была внутри.


Предположительно, они все еще хотели, чтобы я тоже был внутри, хотя они были слишком вежливы, чтобы сказать об этом так много слов. Они хотели не торопясь показать свой мир недоброжелательному взгляду двух суперпреступников из легендарного прошлого.


Их идея компромисса заключалась в том, чтобы позволить мне выбрать сценическую ленту, которая будет отображаться в виртуальном окне.


Если бы у меня была возможность провести какое-нибудь серьезное исследование до того, как община сестер предложила мне этот выбор, я, возможно, выбрала бы лучшие ледяные дворцы на Титане, или метрополию искусственного интеллекта на Ганимеде, или, возможно, пурпурный лес на планете, которую жители домашней системы до сих пор называют Араратом, потому что это было первое название, полученное от них, — но я пока ничего не знала о подобных чудесах. Немного почувствовать вкус дома, казалось, было лучшим выбором.


Я попросил показать самые старые кадры Йеллоустоуна, которые у них были до Холокоста. Кристин была городской девушкой, но, должно быть, пользовалась капюшоном не меньше, а может, и больше, чем ее сверстницы. Я подумал, что она могла бы с тоской смотреть на деревья, дикую природу и гейзеры.


Я был неправ, но это не имело значения.


Я наблюдал за двумя сестрами Давиды — они казались сестрами, и я еще не разобрался с вопросами, которые мне нужно было задать об их истинной природе, — устраивающими спящее тело Кристин Кейн на стуле точно так же, как они, должно быть, устроили мое. До этого момента мне не приходило в голову, что они, должно быть, изготовили кресла специально для того, чтобы вместить нас, приспособив их к нашим преувеличенным размерам. Для них мы были гигантами. Кристина была не выше метра шестидесяти, но если бы она могла стоять прямо, то возвышалась бы над своими кураторами в той же степени, в какой я возвышался бы над ней. Мне, каким бы невежественным я все еще ни был, она казалась не такой уж непохожей на них, но им она, должно быть, казалась совершенно чужой.


Я понятия не имел, насколько сильно она разозлится, но это было потому, что я не мог выкинуть из головы мысль об этой несчастной кассете VE. Если бы я подумал об этом здраво, я бы понял, что никто не может совершить тринадцать убийств в течение нескольких лет, не будучи в состоянии создать чрезвычайно хорошее впечатление о полной нормальности в промежутках между ними. Стены ее мира не были так полны глаз и ушей, как стены моего, и она много переезжала, но она не смогла бы сделать то, что сделала, без исключительного таланта казаться совершенно безобидной.


Это было то, чего я должен был ожидать, но я этого не ожидал. Я был еще не совсем самим собой; я даже не был уверен, что я был собой.


По крайней мере, я ожидал, что Кристин Кейн взбесится, когда узнает, что к чему. Каким бы высокомерным идиотом я ни был, я не мог поверить, что кто-то еще мог отреагировать почти так же хорошо, как я, на открытие, что они были заперты в морозильной камере более тысячи лет.


В этом я тоже ошибался, но у Кристины было преимущество в том, что она помнила свой суд и обвинительный приговор. Ее память вообще не пострадала от каких-либо побочных эффектов.


Она потратила на осмотр немного больше времени, чем я. Она действительно очень внимательно осмотрела свой новый костюм. Оно было бледно-голубого цвета, с накладными манжетами и ботинками, похожими на мои, хотя община сестер не предоставила подходящий гульфик.


Костюм смотрелся бы на ней лучше, если бы она не была такой худой. Она была настолько истощена, что поверхность облегающей ткани была испещрена всевозможными костяными выступами. Я полагал, что она дорастет до этого, но на это потребуется время. Она была симпатичной молодой женщиной, на вид очень хрупкой: воплощение невинности. Если бы я не знал причину ее заключения, я бы чувствовал к ней еще большую нежность и заботу, чем раньше. Как бы то ни было, мне пришлось напомнить себе, что это был самый близкий к современнику человек, который у меня был, и самый близкий к естественному союзнику.


Она коснулась губ, затем провела пальцами по своим растрепанным светлым волосам, вытянув несколько прядей вперед, чтобы рассмотреть цвет и текстуру. Она не одобрила то, что обнаружила, но не казалась удивленной или оскорбленной. Затем она сделала вид, что собирается встать, но передумала, вероятно, расстроенная открытием, что ее вес был не совсем правильным.


Она удовлетворилась тем, что очень внимательно оглядела меня с ног до головы. Я подумал, насколько зловещим я кажусь, одетый во все черное, и задался вопросом, достаточно ли я красив, чтобы меня приняли за Князя Тьмы.


К счастью, она, должно быть, отвергла гипотезу о том, что она в аду, не задумываясь над этим больше ни на мгновение. Ее первыми словами были: “Надеюсь, в этой штуке есть дырка, через которую я смогу посрать”. Слово прозвучало совершенно фальшиво. Она пыталась казаться уверенной и напористой, но у нее не получалось заставить притворство сработать.


“Она не нужна”, - сказал я ей, у меня было время разобраться в этом конкретном вопросе. “Это настоящая вторая кожа. Она выстилает ваш кишечник от рта до заднего прохода, а также другие полости вашего тела. Еда остается такой же, как и раньше. Мода изменилась с наших дней. ”


“Наш день?” - спросила она, именно так, как я и предполагал.


“Я такой же, как ты”, - сказал я немного чересчур великодушно. Ее глаза слегка сузились, но она ничего не сказала. Я предположил, что она опасалась неправильно истолковать это заявление. “Я проснулся вчера”, - добавил я услужливо. “Нас долго не было”.


“Как долго?”


Я рассказал ей, ожидая удивления.


Когда она засмеялась, я сначала подумал, что у нее истерика. Это было не так. Ее это позабавило. Я знал, что она, вероятно, отрицала это, как и я, потому что она, вероятно, чувствовала себя еще менее похожей на себя прежнюю, чем я, но она не позволяла этому взять над ней верх. Она подыгрывала, как и я, но смеяться у нее получалось лучше, чем у меня.


“Полагаю, я рекордсмен”, - сказала она, взяв цифры на борт с достаточным умонастроением, чтобы заметить разницу между ними. “Я всегда предполагала, что так и будет”.


“Ненадолго”, - сказал я ей, слегка задетый ее самообладанием. “Они вернут Адама Циммермана через пару дней, как только убедятся, что у нас с тобой все в порядке, насколько можно ожидать. Его не было дольше, чем любого из нас ”.


“Почему? Что он сделал?”


“Вы никогда не слышали об Адаме Циммермане?” Возразил я, заметив интеллектуальное превосходство.


Это потребовало лишь минутного размышления. “Человек, который украл мир”, - вспоминала она. “Я не знала, что они привлекли его к ответственности за это”.


“Они этого не делали”, - сказал я ей. “Он только помог санитарам провернуть аферу, чтобы получить достаточно денег, чтобы быть уверенным, что о нем позаботятся, когда его заморозят. Он был волонтером. Он не хотел умирать, поэтому решил срезать путь в мир, где каждый мог бы жить вечно. Я думаю, он был первым. ”


“Молодец для него”, - сказала она. Затем она сделала паузу для дальнейших размышлений.


“Это все подделка, не так ли?” - сказала она в конце концов. “Это просто умная пятерка. Я прохожу терапию, не так ли? Это какая-то странная программа реабилитации”.


“Я так не думаю”, - сказал я.


“Ты так не думаешь?”


“Если это ПЯТЕРКА, то они пытаются одурачить нас обоих. Я не уверен, что это не так, но я точно знаю, что мы должны исходить из предположения, что это реально. Кстати, меня зовут Мэдок Тамлин.”


“Так что же ты сделал, Мэдок Тамлин?”


“Я не могу вспомнить, как и почему меня посадили”, - сказал я ей.


Это стерло последние остатки ее улыбки. Очевидно, она смогла точно вспомнить, как и почему ее упекли. Она казалась скорее напуганной, чем рассерженной, но в ее страхе было что-то особенное, чего я не мог понять.


“Тебе повезло”, - прошептала она. У меня сложилось впечатление, что она не поверила в мои удобные провалы в памяти.


“Мне это не кажется везением”, - сказал я ей. “Если я действительно сделал что-то, что разозлило кого-то настолько, что меня упекли за решетку на тысячу лет, я бы предпочел знать, что это было. При нынешнем положении дел я могу только гадать, был ли кто-то настолько напуган тем, что я знал что-то, что могло причинить ему боль, что он упорно трудился, чтобы предотвратить мое освобождение, или обо мне просто забыли.”


“Это все равно удача”, - заверила она меня.


Я знал, что она, вероятно, права. Мне потребовалось некоторое время, чтобы свыкнуться с мыслью, что быть забытым так долго, возможно, было удачей, независимо от того, было ли мое первоначальное осуждение преднамеренным или случайным, но теперь я мог видеть, как она могла бы отнестись к тому, что нам обоим повезло больше, чем мы когда-либо заслуживали.


Но я все равно чувствовал себя преданным: временем, обстоятельствами, моими друзьями.


“Еще слишком рано говорить о том, насколько мы богаты”, - сказал я ей. “Они привезли нас обратно не для того, чтобы осыпать подарками. Мы всего лишь пробные запуски, чтобы убедиться, что они смогут вернуть тысячелетние останки обратно с более или менее неповрежденным разумом. Как только мы убедим их, что с нами все в порядке, насколько можно ожидать, мы будем лишними. У них могут возникнуть определенные сомнения по поводу того, стоит ли принимать нас в компанию смертных. ”


“Почему?” - осторожно спросила она. Она не знала, что я знаю, кто она такая, и была готова надеяться, что я могу и не знать.


“Потому что вы были убийцей, мисс Кейн, - сказал я так мягко, как только мог, - И они, вероятно, предположили, что я, должно быть, тоже был убийцей”.


“Я была признана виновной, но невменяемой”, - сухо сообщила она мне. Затем она сделала еще одну паузу, чтобы подумать, прежде чем сказать: “У нас впереди тысяча лет. Если они могут вылечить смерть, то наверняка смогут разобраться с несколькими паршивыми ошибками в мясной посуде. Их информационные технологии, должно быть, уже сейчас надежны. Как, ты сказал, тебя зовут?”


“Мэдок Тамлин”.


Она пожала костлявыми плечами, но она уже поняла, что вряд ли слышала обо мне. “Я Кристин Кейн, как вы, кажется, знаете”, - сказала она. То, как она посмотрела на меня, наводило на мысль, что она не полностью уверена, что я могу быть знаком с ее делом, хотя я знал ее имя и за что ее посадили.


“Я знаю, кто ты”, - сказал я, но поспешил добавить: “Хотя, вероятно, я единственный, кто знает гораздо больше, чем твое имя. Люди, которые вернули нас обратно, утверждают, что потеряли соответствующие записи.”


“Ты думаешь, они лгут?” она поспешила спросить.


“Я не знаю, что и думать. Я даже не уверен, что мы те, за кого они нас выдают. Даже если мы находимся в мясном пространстве, а не в какой-нибудь суперсложной пятерке, мы все равно можем быть какими-то симами.”


“Это смахивает на паранойю, не так ли?” - заметила она, - убеждаю ее голос, так что слово параноик звучал скорее комплимент, чем оскорбление. “Хотя у меня такое жуткое чувство, что ты, возможно, прав. Я чувствую себя не в себе”.


“Я тоже”, - признался я. “Может быть, это просто потому, что нас оснастили этими странными костюмами и внутренними нанотехнологиями, которые на десять поколений опережают все, что мы могли бы иметь в наше время. С другой стороны, это может быть потому, что мы симы или андроиды: ИИ запрограммированы верить, что мы люди, умершие тысячу лет назад. ”


“Зачем кому-то понадобилось создавать симов людей, умерших тысячу лет назад?” - спросила она. Я видел, что она сама работает над этой проблемой, но я был немного удивлен легкостью ее предположения, что если мы не те, за кого себя выдаем, то люди, за которых мы себя принимали, должны быть мертвы.


“Может быть, их интересуют преступники старых времен”, - предположил я, гадая, что думают Давида и ее сестры о направлении, которое принимает разговор. “Может быть, они хотят знать, что заставило нас действовать”.


“Я не тикала”, - сказала она, ее тон стал странно отстраненным. “Если бы я тикала, я бы взорвалась - или сбежала. Не бомба и не часы, не говоря уже о кардиостимуляторе. Бесшумный, но смертоносный. Так они сказали. ”


Я подумал, что не все так тихо, когда люди начали цепляться за Плохую Карму.


“В любом случае, - сказал я, - возможно, было бы разумно не принимать что-либо как должное. Я думаю, они все равно захотят хорошенько присмотреться к нам. Что бы мы ни думали о себе, для них мы - следующая лучшая вещь после оживших неандертальцев. У Адама Циммермана есть святость, которая согревает его, а у нас ее нет. На самом деле все наоборот. Возможно, нам придется действовать в нашей ситуации очень осторожно - и это будет нелегко. ”


“За нами наблюдают?” - хотела знать она.


“Постоянно, - заверил я ее. “Под наблюдением внутри и снаружи. Насколько я знаю, они не могут подслушать наши личные мысли, но больше ничего секретного нет”.


Если верить внешнему виду, эта мысль встревожила и огорчила ее больше, чем любая другая, с которой она сталкивалась до сих пор. Ее взгляд дрогнул, когда бледно-голубые глаза посмотрели в окно, затем на потолок и обвели стены, затем снова на меня.


“Дерьмо”, - пробормотала она. Затем она снова взяла себя в руки. “Паршивый вид”, - заметила она.


“Предполагалось, что это будет кусочек дома”, - сказал я. “Его давно нет — разнесли вдребезги, как они говорят”.


“Вся Земля?”


“Только Америка, но вся экосфера потерпела катастрофическое поражение, и ее пришлось восстанавливать”.


Она, похоже, не считала, что уничтожение Америки - это вопрос, которым стоит заниматься. “Кто такие они, конкретно?” она спросила.


Я сказал себе, что тот факт, что она воспринимала все так спокойно, был комплиментом тому, что микромирцы внедрили в ее мозг, — но я знал, что если это было верно для нее, то должно было быть верно и для меня. Я не воспринимал все спокойно. Мое успокоительное, очевидно, не было запрограммировано действовать до тех пор, пока я не накачаюсь; определенное внутреннее смятение было допущено, вероятно, потому, что люди, наблюдавшие за нами, находили это интересным.


“Вы увидите их достаточно скоро”, - сказал я. “Я должен предупредить вас, что они очень странные. Очевидно, что вокруг много людей, которые очень похожи на вас или на меня, но есть и те, кто не похожи. Так получилось, что этим конкретным микромиром управляют люди, которые этого не делают. ”


“Так как же они выглядят?”


“Дети. Маленькие девочки. Они генетически сконструированы для определенного вида эмоциональности — запрограммированы на прекращение роста и созревания в девять или десять лет, до наступления половой зрелости. Я предполагаю, что их мозг продолжает меняться по мере того, как они учатся. Вероятно, поэтому они это делают. Должно быть, они надеются сохранить свой мозг в состоянии, лучшем, чем у взрослых. ”


“Неотения”, - сказала она.


Я был несколько удивлен, что она знала это слово. Принято считать сумасшедших серийных убийц малообразованными личностями. “Это верно”, - признал я. “Мы в некотором роде неотеничные обезьяны, поэтому, я думаю, они решили, что неотеничные люди - следующий эволюционный шаг вперед. Если вам это кажется странным, подождите, пока не увидите фотографии фейберов и киборгов.”


“Но вокруг все еще есть такие же люди, как мы?”


“Люди, которые похожи на нас”, - поправил я ее. “Созданы для эмоциональности и множества других милых трюков. У нас будут подобные посетители через пару дней. Космический корабль находится в пути с Земли, и еще один направляется с лун Юпитера, хотя люди, которых он перевозит, в основном титанианцы. Они, конечно, придут поприветствовать Циммермана, но вряд ли смогут отказать нам в приглашении на вечеринку. Очевидно, в составе земной делегации есть историк, который так же хочет поговорить с нами, как и засвидетельствовать свое почтение Циммерману. Также есть представитель ООН, который, вероятно, подчиняется как Тайным Мастерам, так и не очень секретным. Вам не нужно беспокоиться об этом, но я мог бы. Раньше я работал на эту организацию.”


“Мегамафия”?


“Нет, настоящая организация. Я сыграл важную роль в создании их бренда для нескольких индивидуалистов, включая Фонд Артаксеркса, корпоративные потомки которого включают наших нынешних хозяев. Я тоже помогал зашивать раны Конраду Хелиеру.”


“Человек, который спас мир”, - сказала она, подчеркнув разницу между репутацией, которой в ее время пользовался Конрад Хелиер, и репутацией Адама Циммермана.


“Один из людей, убедившихся, что мир нуждается в его спасении”, - сухо поправил я ее. “Его послужной список стал намного более противоречивым, как только выплыла вся правда - или та ее часть, которая когда-либо выплывала наружу. Его святость так и не оправилась от порочащего эффекта откровения о том, что он помог начать великую чуму, а также избавил нас от ее последствий. Не то чтобы он когда-либо предстал перед судом, конечно, но ему пришлось притвориться мертвым, чтобы быть уверенным, что он избежит этого. Ты и я были продуктами эпохи ужасного морального мрака. Говорят, что сегодняшний день совсем другой. Но они бы так сказали, не так ли?”


“Но мы отсидели свой срок”, - сказала она, выказав легкое беспокойство. “Теперь простыня чистая”.


“Сомневаюсь, что здесь когда-нибудь будет чисто”, - сказал я ей, скорее с горечью, чем жестоко. “Теперь мы музейные экспонаты, и нам будет нелегко избавиться от бремени наших судимостей. Они уже предложили вернуть меня в ”Сьюзен" в любое время, когда я захочу уйти ".


Она на самом деле рассмеялась над этим. “А ты?” - спросила она, явно не в силах поверить, что я могу. Это был еще один признак скрытого ментального родства, которое я одновременно беспокоился и немного неохотно признавал.


“Нет”, - сказал я. “Но предложение рисовало несколько странных перспектив. Возможно, мы могли бы сделать карьеру, путешествуя по будущему с интервалом в тысячу лет, время от времени появляясь, чтобы дать нашим отдаленным потомкам увлекательный взгляд на плохие старые времена ”.


“Мы?” - переспросила она.


“Не обязательно вместе”, - сказал я.


“Но в противном случае может стать одиноко”, - отметила она. “Если только это не начало нового увлечения”.


Мне пришла в голову мысль, что может стать одиноко, если мы не будем держаться вместе. Это была одна из причин, почему я был здесь, рассказывая ей о пробуждении. Я надеялся, что Адам Циммерман будет чувствовать то же самое, но я не был готов полагаться на это.


С другой стороны, мысль о том, что мы, возможно, являемся передним краем нового увлечения, тоже приходила мне в голову. Мне пока не удалось выяснить, сколько еще беженцев из двадцать второго века могут скрываться в морозильных камерах, но я знал, что должны быть и другие. Извержение супервулкана Йеллоустоун могло нанести ущерб всему, что хранилось на Земле, но в хранилище, из которого нас выбрали в качестве подопытных, должно было быть больше смертных тел.


Однако на данный момент Кристин Кейн была единственной ниточкой, которая связывала меня с миром, сформировавшим меня. Убийца она или нет, она была самым близким другом, которого я мог найти в Скоплении Антиземля.


“Куда бы мы ни пошли и что бы мы ни делали, ” сказал я ей трезво, “ мы останемся уродами. Наш мир исчез, Кристина. Наш вид тоже, все, кроме нескольких замороженных экземпляров”.


“Скатертью дорога”, - сказала она. “Может быть, ты действительно не сделал ничего, что оправдывало бы твое заключение, Мэдок Тамлин, но я уже привыкла быть уродом. Лучше здесь и сейчас, чем там и тогда. Хотя, может быть, нам стоит воспользоваться предложением прыгнуть во времени. Если они смогут отремонтировать нас так, чтобы хватило на все путешествие, возможно, мы смогли бы пройти весь путь до точки Омега - при условии, что мы еще не там. ”


Она была полна сюрпризов. Сначала неотения, теперь Точка Омега. Я понял, что она проверяла меня, на случай, если я был глуп. Я был здесь, чтобы смягчить ее знакомство с почти немыслимым, и она испытывала пределы моей способности справиться.


Мне следовало рассмеяться, но я этого не сделал. Я напряженно думал, зная, что должен опередить ее, если хочу сохранить преимущество, на которое давали мне право мои годы и мой интеллект.


В конце концов, подумал я, если я даже не могу помочь своим хозяевам разобраться с Кристин Кейн, то какая у меня надежда убедить их, что я нужен им для того, чтобы разобраться с Адамом Циммерманом?


Семь


Интеллект Омеги


Uдо того, как Кристин Кейн упомянула Точку Омега, я не очень задумывался над вопросом о том, когда и где я мог бы быть, если бы я не был там, где, казалось, нахожусь. Как только она упомянула об этом, я понял, что считал само собой разумеющимся, что более вероятной альтернативой было то, что я был гораздо ближе к дому, чем казалось. Я даже не рассматривал возможность того, что могу оказаться намного дальше.


Идея о том, что кто-то морочит мне голову, автоматически трансформировалась в идею о том, что кто-то, похожий на нанотехнологических пиратов Пикокона, морочил мне голову, подкармливая странным научно-фантастическим сценарием, пока я все еще находился на задворках своей собственной истории. Однако оставалась возможность, что вместо того, чтобы все на самом деле было менее странным, чем казалось, на самом деле все могло быть еще более странным, чем казалось.


Идея Точки Омега уже прошла несколько различных версий до моего рождения, но основное предположение заключалось в том, что когда-нибудь в очень отдаленном будущем постепенное распространение органического и неорганического разума по всей вселенной привело бы к появлению некоего вида космического разума. Я полагаю, это была экстраполяция замечания Вольтера о том, что если бы Бога не существовало, было бы необходимо Его изобрести.


Точка Омега была точкой, в которой Отсутствующий Творец, наконец, вышел бы из эволюционного кульминационного сообщества жизни и разума - и в этот момент, как обычно утверждали философы, отчаянно нуждающиеся в заменителе Бога, рассматриваемый Творец, естественно, принялся бы совершать все благочестивые поступки, которые все старые воображаемые боги были лишены возможности совершать из-за неудобства их несуществования. В конце концов, чем еще может интересоваться Разум Омеги, кроме всемогущества, всеведения и всеблагости? И как еще она могла бы служить этим целям, кроме как воссоздавая, пересматривая и исправляя свою собственную историю — процесс, побочные эффекты которого неизбежно включали бы воскрешение всей человеческой расы, пусть и виртуально, и их положение на Небесах соответствующего типа?


Лично я никогда не верил ни единому слову из этого, но я жил в мире, в котором религии, гораздо менее благопристойные, цеплялись за существование, как упрямые пиявки, используя любой инструмент воображения, чтобы избежать признания их абсурдности, избыточности и неспособности противостоять вымиранию.


Единственное, достаточно уверенным в завтрашнем дне, развитие интеллекта, она всегда казалась мне — если предположить, что разведка имела какое-то будущее — это то, где-то и когда-то, хотел попробовать стать Омега интеллект, или, по крайней мере, делать вид, что он был один.


В таком случае, подумал я после разговора с Кристин Кейн, возможно, было ошибкой думать, что иллюзия, в которой я потерялся, была такого рода, которую я мог легко понять.


Если бы моя вторая аренда жизни оказалась фикцией, созданной хитроумной комбинацией ЕЕ и какого-нибудь защитного костюма, ее фактическое временное местоположение могло бы с такой же легкостью быть задолго до 3263 года, как и задолго до этого. И если бы у меня вообще не было тела, но на самом деле я был программной реконструкцией того, какими, по мнению какого-то искусственного сверхразума, могли быть человеческие существа, мое фактическое временное местоположение могло бы быть более вероятно намного позже 3263 года, чем раньше.


Однако Кристин Кейн была права. Даже если бы мое текущее временное местоположение действительно оказалось 3263 годом, или 99 годом новейшей Новой Эры, и даже если бы мне вернули мое старое тело, лишь слегка изношенное за более чем тысячу лет в морозильной камере, я, очевидно, был способен сбегать из тюрьмы времени снова, и снова, и снова. Если бы я еще не достиг точки Омега, я мог бы с полным основанием считать, что я на шаг отошел от начала, начав экспедицию Омега.


Другими словами, хотя я мог быть временно заперт в своей комнате, я не был заперт в определенную эпоху в истории вселенной. Никто не был. Эмоциональность плюс приостановленная анимация равнялись свободе. Быть или не быть больше не было единственным выбором, доступным детям человечества; реальный выбор теперь заключался в том, когда быть или к чему стремиться.


Подождите, пока Адам Циммерман не услышит это, подумал я. Когда он покончил с собой, единственное, о чем он думал, - это не умереть. Теперь ему придется смириться со следующим экзистенциальным вопросом, кроме одного. Ему придется решить, что он собирается делать со своей эмоциональностью.


И я понял, что это должен был сделать не только Адам Циммерман.


Все так делали.


В новом мире, в который я теперь попал, все уже сделали это, хотя каждый из них по-прежнему имел право на дальнейшие изменения в своем мнении. Я не делал никакого такого выбора. Как и Кристин Кейн или Адам Циммерман.


Я подумал, что это, должно быть, одна из тех вещей, в которых невидимые наблюдатели, наблюдающие за каждым нашим словом и действием, были наиболее заинтересованы. По той или иной причине, хотя бы из простого любопытства, им может быть даже небезразлично, какие решения мы примем.


Восемь


Лилит


Может быть, ты смогла бы дойти до точки Омега, - сказал я Кристине Кейн, осторожно направляя наш совместный полет фантазии вниз, на Землю — или, по крайней мере, в Эксельсиор. “Возможно, это единственное туристическое путешествие, в которое стоит отправиться, если мы обречены быть вечными туристами. К сожалению, я сомневаюсь, что технология SusAn совершенна. Это может занять десять или сто повторений, но наверняка придет время, когда мы превратимся в трупы глубокой заморозки. Я не знаю процентов, но община сестер, вероятно, может рискнуть предположить. Держу пари, что подавляющее большинство людей, замороженных до и после нас, даже не зашли так далеко — и я говорю не только о тех, кто вышел в установленные сроки, или о тех, кто растаял во время случайных отключений электроэнергии, землетрясений и извержений супервулканов.


“Мы настоящие уроды, Кристина. Тысяча шансов к одному. Может быть, миллион шансов к одному. Адам Циммерман попал сюда, потому что были приложены все возможные усилия, чтобы убедиться в этом; мы просто случайно пережили великую лотерею морозильников. Я предполагаю, что каждый, кто отправляется в такого рода экспедицию Омега, обречен умереть задолго до того, как достигнет места назначения. ”


Но как насчет других видов? Я добавил, исключительно для собственного размышления.


Затем Кристин Кейн поднялась на ноги, нарочито сохраняя равновесие. Ей не потребовалось много времени, чтобы обрести уверенность, необходимую для ходьбы, — и как только она обошла комнату, проводя пальцами по, казалось бы, невыразительным стенам, она, не теряя времени, сделала следующий шаг. Она бросилась вперед в сальто, а когда приземлилась на ноги, то сделала еще одно, восхищаясь подъемом и медлительностью дуги.


Затем она отклеилась и рухнула неуклюжей кучей. Она рассмеялась, как будто падение доставило ей почти столько же удовольствия, сколько благополучно завершенное сальто.


“Доверься своей сообразительности”, - сказал я ей, зная, что у меня нет причин испытывать зависть, но не совсем преуспевая в сдерживании своего негодования по поводу того, как она справлялась со своей неожиданной ситуацией. “Это приспособит твои рефлексы к силе тяжести в три четверти Земной, если ты позволишь. Просто не пытайся слишком сильно думать о том, что ты делаешь”.


“Это не пятерка”, - самодовольно сказала она. “Я не сим. Я жива - и я ухожу”.


“И ты все еще маньяк-убийца”, - я не смог удержаться, чтобы не добавить: “хотя и безобидный. Они внедрили внутреннюю цензуру, чтобы помешать тебе делать что-нибудь непристойное, но весь смысл пробного запуска состоял в том, чтобы вернуть тебя таким, каким ты был ”.


Ей это совсем не понравилось, но она казалась скорее обиженной, чем злой. “Ты ни хрена не знаешь о том, какой я была”, - парировала она.


Я раскаялся в своем безрассудстве. “Нет, не раскаиваюсь”, - признался я. “На самом деле, у меня может быть совершенно неправильное представление об этом. Если я правильно помню, вы дали полиции полдюжины противоречивых объяснений того, что вы сделали, но только одно прижилось. О вашем деле было ПЯТЬ кассет. Все моего возраста подсели на это. Это был чистый вымысел, но он повлиял на всеобщее понимание.”


Это заставило ее задуматься. “Какой-то психоанализ?” - спросила она.


“Не совсем. Реконструкция ваших убийств, ставящая пользователя на вашу точку зрения. Был голос за кадром, произнесенный шепотом, который выдавал себя за ваш внутренний поток сознания. Это называлось Плохая карма.”


“Почему?” Я не был уверен, до какой степени ее оскорбила сама идея, в отличие от простого названия.


“Потому что в ней вы пытались объяснить то, что вы сделали, с точки зрения камуфляжа: скрывали свое истинное "я" за чередой альтернативных личностей, все из которых маскировались под захватчиков из прошлого. Согласно сценарию, множественные личности вовлекли вас в то, что автор назвал кармическим ритуалом: воспроизведение события, настолько невыносимого, что вы пытались дистанцировать его от своего нынешнего ”я", проецируя его на гипотетическую схему вечного повторения. "


Она уставилась на меня так, как будто это я мог сойти с ума. “Это была выдумка”, - добавил я. “Своего рода порнография”.


“Я хочу это увидеть”, - сказала она. Она больше не была в настроении смеяться, но я не мог сказать, какое настроение пришло ей на смену. Она была напугана, но каким-то странным образом. В ее реакции на воспоминания о совершенных ею преступлениях было что-то такое, чего мое чуткое воображение не могло уловить.


“У них этого нет”, - сказал я ей. “Во всяком случае, не здесь. Сестры полагают, что несколько копий, возможно, были вывезены с Земли до последней экокатастрофы, но они не знают, было ли это когда-либо приспособлено для работы на современном оборудовании. Грей — историк с Земли — возможно, сможет найти одного из них, если кто-нибудь сможет.”


“Но ты это видел”.


“Давным-давно ... то есть задолго до того, как меня посадили. Мои воспоминания об этом смутны. Меня больше интересовала техническая постановка, чем история — в то время я был в бизнесе. Записи боев, секс-записи ... но ничего похожего на Плохую карму. К тому времени, когда я был заморожен, бизнес уже сдвинулся с мертвой точки. Техника развивалась невероятными темпами благодаря усовершенствованиям нанотехнологий. Плохая карма, должно быть, стала музейным экспонатом задолго до конца двадцать третьего века. Вероятно, она была утеряна более пятисот лет назад.”


“Это чушь собачья”, - сказала она. “Все ПЯТЬ лент были регулярно обновлены с учетом новых разработок. В детстве я видел шесть разных обновлений ”Снежной королевы" и четыре - "Питера Пэна"."


Снежная королева и Питер Пэн были классическими пятью лентами, снятыми для детей. Версии двадцать второго века, о которых говорила Кристин, были созданы по образцу гораздо более раннего веб-программного обеспечения, но десятки авторов на протяжении полувека добавляли к ним все больше и больше кода, создавая фон и делая спецэффекты более сложными. Одно время даже Дэймон немного поработал над Снежной королевой.


“Это не одно и то же”, - сказал я ей. “Капюшоны, которые мы с тобой использовали, становились все лучше и лучше, но базовый дизайн и процедуры кодирования остались прежними. Когда я ушел из бизнеса, эта техника уже достигла своего предела. Следующее поколение вытяжек собиралось перезапустить с нуля, используя совершенно другой набор электронных подложек. Они могли бы переделать Снежную королеву еще раз после того, как меня посадили, но если бы они это сделали, им пришлось бы делать это снизу вверх, а не продолжать серию дополнений. Скорее всего, ее убрали, заменив какой-то новой любимой, специально разработанной, чтобы показать, на что способна новая техника. Когда была создана Плохая карма, ваше дело было еще относительно свежо в памяти старшего поколения, но так не могло продолжаться вечно. Предполагалось, что мы будем жить в Новой Утопии, но недостатка в убийцах вокруг не было. По сравнению с Ликвидаторами вы были старой новостью — и Давида уверяет меня, что впереди их было еще много. ”


“Кто такая Давида?” Это была пауза, чтобы дать ей время подумать.


“Она сидела там, где я, когда я проснулся там, где ты. Давида Беренике Колумелла. Здесь, на Эксельсиоре, кажется, покончили с фамилиями. Возможно, нам следовало сделать это самим, как только матки Гелиеров отобрали бремя и привилегии размножения у нуклеарной семьи.”


“Кейн может сойти за данное имя”, - сардонически заметила она. “Даже слишком хорошо”.


“Тамлин тоже”, - сказал я ей. “Но, может быть, не Циммерман. Это прилагается к наследию”.


Она снова огляделась. “Так это камера предварительного заключения, верно?” - спросила она. “Нам обязательно делить ее, или я могу получить свою?”


“Это не совсем клетка”, - заверил я ее. “Община сестер заверяет меня, что у нас будет свобода передвижения, когда их предварительные наблюдения будут завершены. Они хотят, чтобы мы пока оставались здесь, но у нас есть свои помещения. Мое находится по другую сторону вон той стены — если вы хотите, чтобы открылась смежная дверь, все, что вам нужно сделать, это попросить. А пока мы можем отправиться в виртуальное пространство, куда захотим.”


“Я не вижу никаких капюшонов, не говоря уже о боди”.


“Стены намного умнее, чем кажутся. Сестры не приспособили их для активации прямой речи, но люди, которые нас слушают, выполнят любые наши просьбы — в разумных пределах. Если вам нужна кровать, или полностью укомплектованный обеденный стол, или гидрокостюм, вам нужно только сказать об этом. Еда паршивая, но съедобная, и вы избавитесь от неприятного привкуса, если будете упорствовать. Вы можете вызвать экран и поговорить с любым персонажем, которого пожелаете назначить. ”


Она набросилась на это. “Но ты не сим”, - поспешила сказать она. “Ты настоящее мясо”.


“Я готов принять рабочую гипотезу о том, что я настоящее мясо”, - сказал я, криво усмехнувшись. “Давида тоже. Очевидно, мы находимся в так называемом Кластере Против Земли, что означает, что информация с Земли должна передаваться на полпути вокруг орбиты с неприятно большой временной задержкой. Однако у меня есть смутное подозрение, что настоящая причина, по которой община сестер не может получить практически немедленный и неограниченный доступ к хранилищам данных Земли, заключается в том, что добрые люди на Земле не хотят им этого предоставлять. То же самое касается внешней системы. Если когда-либо и была эпоха свободного и неограниченного доступа между нашим временем и сейчас, то она закончилась. Но мы к этому привыкли, не так ли? Мы пришли из мира, где люди, которые не могли или не хотели платить за информацию, были вынуждены красть ее, и где люди, которые могли производить ложную информацию и управлять ею, могли неплохо зарабатывать, пряча ее в системе для сомнительной выгоды платящих клиентов. ”


“За это тебя посадили?” - догадалась она.


“Возможно. Если меня посадят. Даже если бы и посадили, я должен был выйти через семь лет. Максимум через десять”.


“И теперь вы турист во времени с открытым билетом в один конец. Будьте благосклонны, мистер Тамлин”.


“Вы можете называть меня Мэдок. Я пытаюсь подсчитать свои благословения. Это не так просто, как вы могли подумать”.


Она подняла правую руку, сжала кулак и подняла указательный палец правой руки. “Один”, - сказала она вызывающе. Она имела в виду благословение, что она здесь, живая и на свободе. “О, смотрите — мы уже впереди игры. Сколько еще вам нужно?”


“Я все еще пытаюсь это выяснить”, - упрямо сказал я ей. “Когда у меня будет общая сумма, я сопоставлю ее с недостатками”.


“В том, что вы сказали до сих пор, нет никаких недостатков”, - достаточно точно оценила она. “Недостатком было бы вообще не просыпаться. Если внешнему виду можно доверять, это в прошлом. Это новое начало, Мэдок. Вся прибыль. Ты не должен жаловаться на сданные тебе карты, когда удивительно, что вообще была новая сдача. Если вы недовольны компанией за столом ... что ж, из кого еще было выбирать? Когда ты сказал "все полости моего тела", ты имел в виду, что ... ну, конечно, ты имел в виду. Я снова девственница, или я прошу слишком многого? ”


Она снова разыгрывала спектакль, притворяясь, что она из тех людей, которые убивают людей ради забавы. Это звучало совершенно фальшиво. Какими бы ни были ее мотивы, я подумал, что ей, похоже, это доставляло крайнее неудобство - но как, в таком случае, ей удалось замучить тринадцать жертв?


“Я думаю, мы почти такие же, какими были, когда складывали руки в последний раз”, - сказал я ей, не очень стараясь проникнуться духом, который она пыталась привнести в разговор. “Мы - экспериментальные образцы, не забывай”.


“Адам Циммерман никогда не слышал обо мне”, - заметила она. “Он никогда не видел вашу клеветническую ленту. Он не знает меня от ... Евы”.


Это заставило меня рассмеяться. Это не было оглушительным, но это был первый искренний смех, который я изобразил за тысячу лет, и я был удивлен тем воодушевлением, которое он мне дал. Это была очень слабая и очень очевидная шутка, но она показала, что она кое-что понимает в магии имен.


“До Евы была Лилит”, - пробормотал я. Я разговаривал сам с собой, но она услышала меня.


“Это я тоже видела”, - кисло сказала она.


Мне потребовалось мгновение или два, чтобы понять, что она, должно быть, имеет в виду еще одну кассету VE — на этот раз не классическую для детей. Она знала о Лилит-демоне, Лилит -детоубийце, поэтому она знала, что я не был милым или забавным.


“Так или иначе, - сказала я, надеясь спасти ситуацию, - я не думаю, что поиск пары будет первым делом в повестке дня Адама. Он станет самым известным человеком в Солнечной системе: самые горячие новости с тех пор, как супервулкан разнес Северную Америку на куски. Мессия из двадцать первого ... Черт возьми, он, должно быть, родился в двадцатом веке. Возможно, какое-то время он будет животным в зоопарке, но они перевернут Небо и Землю, чтобы его реабилитировать. Я не уверен, что они приложат для нас столько же усилий, даже если нам передастся частичка его известности.”


“С другой стороны, - сказала Кристин Кейн, самая известная массовая убийца в галактике, - если бы ему суждено было умереть...”


Ее тон дал понять мне, что она шутит, во многом в том же мрачно-комическом ключе, что и моя реплика о Лилит. Если она вообще что-то имела в виду, то имела в виду, что только потому, что мы были успешно воскрешены, нет никакой гарантии, что Адам Циммерман может быть воскрешен. В конце концов, он был вынужден использовать оборудование Сьюзен значительно более примитивного типа, чем наше, по крайней мере, на первом этапе своего долгого путешествия. Однако она, должно быть, знала, что то, что было бы очевидно для меня, может быть не столь очевидно для всех остальных слушателей, и что это была едва ли не наименее дипломатичная вещь, которую она могла бы сказать.


Это должно было быть, по крайней мере, частью причины, по которой она это сказала, учитывая, что она все еще разыгрывала свою роль, но я хотел, чтобы она этого не делала.


Я бы предпочел, чтобы она этого не делала, потому что я прекрасно знал, что в Эксельсиоре и, возможно, во всей солнечной системе не было никого, кто не думал бы о Кристине Кейн и Мэдоке Тамлине как о двух людях потенциально презренного сорта.


Девять


Ты не можешь снова вернуться домой


Кудавы отправляетесь в первую очередь, когда находитесь за тысячу лет от мира, в котором выросли, но вам доступны ПЯТЬ симуляций каждой среды в солнечной системе — и довольно много за ее пределами?


Ты, конечно, пытаешься вернуться домой. Не для того, чтобы найти его, потому что ты прекрасно знаешь, что не найдешь, а чтобы доказать себе, что его больше не существует, и что его место заняло что-то другое.


В "Питере Пэне", одном из тех пяти древних приключений, в которых Кристин Кейн несколько раз участвовала, прежде чем стать серийным убийцей на полную ставку, есть сцена, в которой одноименный персонаж - один из трех выборных главных героев, если мне не изменяет память, — летит обратно в детскую, из которой сбежал много лет назад. Он обнаруживает окно запертым, и когда он смотрит в него, то видит свою мать, кормящую грудью новорожденного сына: замену, которая кажется гораздо более довольной и гораздо более ценящей свои обстоятельства, чем он когда-либо был. Подразумевается, что, в отличие от Питера, новичок однажды достигнет взрослой жизни, которой его предшественник был полон решимости избежать. С другой стороны, хотя большинство представителей целевой аудитории, вероятно, не заглядывали так далеко вперед, новичок тоже может оказаться потерянным мальчиком, которому некуда идти, кроме Неверленда.


Я знал все это еще до того, как попросил показать мне Землю.


Я думал, что был достаточно отстраненным и взрослым человеком, чтобы быть готовым ко всему.


Я ожидал, что капюшон, о котором я просил, вырастет из спинки моего кресла, но этого не произошло. Он материализовался из потолка комнаты. Это было совсем не похоже на неуклюжие устройства, которыми я пользовался в свое время, слегка напоминая паутину, спускающуюся на конце нити из паучьего шелка. Когда он опустился мне на голову, он был едва осязаем; я даже не почувствовал его на поверхности своих глазных яблок, которые на самом деле были поверхностью части кожи моего костюма, покрывающей мою собственную конъюнктиву.


Я мог легко поворачивать голову в любом направлении, но больше не смотрел в свою камеру. "Заведение”, в котором я находился, было узнаваемо как заведение с пятью залами ожидания, но на его стенах не было меню, написанного кроваво-красным, ожидающего, когда на него укажет мой указательный палец. Все мои устные просьбы должны были поступать через невидимого слушателя, подключенного к нервной системе Эксельсиора.


Сначала я попросил включить прямую трансляцию с орбитального спутника, чтобы посмотреть на свою родную планету сверху.


Произошла задержка во времени на несколько минут, пока сигнал преодолевал промежуток в сто восемьдесят шесть миллионов миль, следуя петляющим маршрутом, чтобы избежать солнца, но, условно говоря, он все еще был “живым”.


Было много облаков, но не настолько, чтобы я не мог видеть, что все цвета были неправильными. Было слишком много зеленого во всех неправильных местах и слишком много черного повсюду. Контуры тоже были неправильными.


Я попросил взглянуть на вставленную карту, но запрос был недостаточно конкретным; я получил карту с сумасшедшей проекцией.


Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять, что центром рисунка в форме цветка, на который я уставился, был южный полюс. Экватором служило кольцо, проведенное вокруг средних точек “лепестков”.


Я все еще не мог связать массивы суши с их “оригиналами”. Я был не в себе, барахтаясь в неопределенности.


Я ожидал, что очертания континентов, возможно, немного изменились, но не до такой степени, как это произошло. Уже в мое время со дна моря поднимались новые острова, но я ожидал, что смогу увидеть основные очертания Австралии, Африки и Америки, открытые просторы Тихого океана и Южной Атлантики и обширную свернутую массу Евразии.


Все они исчезли; очевидно, береговые линии стали предметом переговоров, а континентальные шельфы стали основными участками разработки.


В конце концов я понял, что различия были в основном связаны с тем, что были построены три новых континента, а некоторые из старых были разделены искусственными проливами, но так много береговых линий было изменено — иногда радикально, — что знакомые мне очертания просто стерлись.


Когда я попросил новую вставку трехмерного глобуса, вращающегося на полюсах, стало немного легче увидеть, что к чему, и убедить себя в том, что инженеры Continental на самом деле не взяли под контроль дрейф континентов, но это все равно был чужой мир.


Я попросил подключить меня к ряду каналов наземного уровня.


Учитывая, что прошло всего девяносто девять лет с тех пор, как планета была покрыта вулканическим пеплом, я ожидал найти остатки Северной Америки в плохом состоянии. Даже если атмосфера очистится в течение десятилетия, рассуждал я, восстановление экосистемы должно быть на очень ранней стадии. Я ожидал, что малонаселенная дикая местность все еще пытается утвердиться, но это было не то, что я обнаружил.


Я обнаружил буйство экзотических садов и сотню совершенно новых городов, которые соревнуются друг с другом в безумии своей архитектуры. Там были башни, вылепленные из всевозможных драгоценных камней; раскидистые многокамерные ветвистые наросты, похожие на тысячелетние деревья; стены из металла и крыши из стекла; площади, выстланные всевозможными синтетическими шкурами; дороги из элегантной ткани; и многое другое.


Это был нечестивый беспорядок, но это определенно не была дикая местность, и она была какой угодно, только не малонаселенной.


Лос-Анджелес, в котором я вырос, восстанавливался после собственной экологической катастрофы, и я всегда думал о нем как о живом памятнике эффективности и возможностям нанотехнологий ганцинга. Возможно, так оно и было, по меркам своего века, но история двигалась дальше, а технологии претерпели тысячелетний дальнейший прогресс.


Когда я поместил свое виртуальное "я" в искусственный глаз, глядя на улицы ближайшего к ныне утонувшим координатам города, который когда-то занимал Лос-Анджелес, я увидел, что не только пять технологий претерпели более одного фазового сдвига. Я должен был предположить, что здания, на которые я смотрел, были возведены с помощью процесса, аналогичного ганцингу, но они, конечно, не были собраны из обычных материалов или украшены производными синтетической целлюлозы, лигнина и хитина, которые окружали меня в моем предыдущем воплощении. Здесь некогда драгоценные камни и металлы казались обычными строительными материалами, и их дополняли всевозможные причудливые органические элементы.


Когда я спросил, шепчущий голос сказал мне, что на выставке представлено более сотни различных видов “неподкупных” органических строительных материалов, а также неорганические кристаллы.


Моим информатором был не человеческий голос — это была машина, ответы которой фильтровались через какую—то симку, - но это не означало, что член сестричества, которому было поручено следить за мной, собрала свои вещи и отправилась домой. Мои вопросы по-прежнему задавались настоящими слушателями, хотя ответы я получал непосредственно из банка данных.


“В мое время экспериментировали с белками, обеспечивающими правовращение”, - сказал я. “Было еще то, что изобрели отец и приемная мать Деймона: они назвали это пара-ДНК. Деймон сказал мне, что у Пикокона были большие планы на этот счет, после того как он и Конрад продали им компанию. Это те вещи, на которые я смотрю?”


Механический голос сообщил мне, что органические вещества с правым вращением фактически устарели, как только они начали выделять вирусы с правым вращением и нанобактерии. Искусственная геномная система, разработанная Конрадом Хелиером и Эвелин Хайвуд, оказалась гораздо более универсальной, и ее производные до сих пор используются в широком спектре наномашин — особенно в системах ганцинга, — но более сложные геномные системы, разработанные для использования в экстремальных условиях, оказались более полезными при повторном переносе на Землю.


Меня заверили, что технологии следующего поколения будут еще более универсальными, поскольку они учитывают ключевые особенности природных систем, возникших на колонизированных мирах Арарат и Майя.


“И я думаю, вы можете сделать из свинца столько золота, сколько захотите”, - предположил я. “Сейчас все алхимики”.


Лишенный чувства юмора голос сказал мне, что трансмутация не практиковалась на Земле в обычном порядке, потому что не было экономического императива. Итак, я спросил, где это практикуется регулярно, и мне сказали, что Ганимед, Ио и Умбриэль были основными исследовательскими центрами.


Мне пришлось ввести запрос, чтобы получить больше данных, но я добился признания, что исследования трансмутации были “спорными”, потому что трансмутация, генерируемая термоядерным синтезом, была технологической основой “макроконструкции”.


Запрос на дальнейшую проработку привел к открытию того, что большинство жителей Земли в настоящее время выступают против всех видов макроструктурного развития, и что “основные фракции внешней системы” разделились даже по самым элементарным аспектам своих различных планов развития.


Я оглядел причудливые здания, окружавшие мою точку обзора, зная, что они никак не могли быть тем, что голос подразумевал под "макроконструкцией”. Учитывая, что люди Земли казались совершенно счастливыми, проектируя и строя новые континенты и внося радикальные поправки в очертания существующих, я знал, что голос должен был говорить по крайней мере об увеличении масштаба еще на один порядок.


Давида уже говорил мне, что в скоплении Против Земли есть дюжина микромиров, еще двести разбросаны по орбите, и еще двести расположены на орбите Луны вокруг Земли. Я предположил, что голос, должно быть, говорил о создании чего-то гораздо большего, возможно, в погоне за дальновидными поисками крестоносцев 2-го типа, которые хотели построить оболочку вокруг солнца, чтобы ни одна из вырабатываемой им энергии не пропадала даром. Если это так, то было только два вероятных источника сырья: Юпитер и Сатурн.


“Вы не можете построить новые планеты из водорода, аммиака и метана”, - сказал я. “Преобразование вещества газовых гигантов должно быть шагом дальше простой алхимии”.


Голос не был запрограммирован на восхваление моих дедуктивных способностей. В нем сообщалось с лаконичной легкостью, с которой персонажи-ленивцы моей эпохи так и не смогли до конца освоиться, что многие люди, проживающие на околоземной орбите, слегка занервничали при одном упоминании о “прирученных реакциях на сверхновые”.


Это показалось мне хорошей идеей, тем более что она была такой небрежной и оксюморонной. Я исследовал, и история просочилась сквозь пальцы. Тем временем жители города, возрожденного из пепла Города Ангелов, занимались своими повседневными делами, совершенно не обращая внимания на то, что за ними наблюдает турист из двадцать второго века, путешествующий во времени.


Их бы это волновало, если бы они узнали? Кто-нибудь остановился бы, чтобы помахать в камеру? Мне хотелось бы думать, что кто-то сделал бы это, но я не был уверен. Все они, за исключением нескольких, выглядели как обычные люди, но никто из них ими не был. Их мысли, мнения, надежды и ценности, вероятно, гораздо больше отличались от моих, чем их тела.


“Кажется, здесь много людей”, - заметил я, переходя в довольно непринужденный разговорный режим, хотя и знал, что разговариваю с машиной, в то время как меня послушно разглядывает стайка двухсотлетних препубертатных постлюдей. “Как удалось так быстро заселить мир после извержения Йеллоустоуна?”


“Два миллиона сто тридцать три тысячи семьсот восемьдесят семь человек погибли в результате великого североамериканского базальтового потока”, - сказали мне. “Дефицит был восполнен в течение тридцати лет. Шестьдесят один процент замен были новорожденными, тридцать девять процентов - возвращенцами. Сорок процентов возвращенцев прибыли с Луны...”


“Два миллиона”, - недоверчиво повторил я. “Вы говорите мне, что северная половина американского континента взорвалась и погибло лишь немногим более двух миллионов человек?”


“Предел неопределенности, применимый к этой цифре, составляет приблизительно ноль целых две десятых процента. Неопределенность обусловлена трудностью определить, следует ли приписывать многочисленные смерти, вызванные взрывом, или другим причинам”.


Меня не интересовали сложные вопросы определения. “Как сбежало остальное население?” Я спросил.


“Было передано предупреждение о надвигающемся извержении. Примерно пятьдесят процентов жертв не смогли спастись от последствий взрыва. Большинство оставшихся были застигнуты на открытом месте потоком пепла. Подавляющее большинство людей, проживающих в Северной Америке или на ее субконтинентах-спутниках, смогли вовремя спрятаться в кокон, чтобы избежать серьезных травм.”


“И сколько еще погибло в результате экокатастрофы?”


“Приведенная ранее цифра включает все потери, прямо или косвенно связанные с этим событием, в пределах вышеупомянутого предела неопределенности. Возникли проблемы со снабжением, из-за чего нескольким пострадавшим пришлось оставаться в коконе целый год, но большинство выбралось через несколько дней, чтобы начать восстановительные работы. ”


Я был впечатлен, но когда я все обдумал, то решил, что это не так уж и удивительно. У людей в тридцать третьем веке были не просто лучшие информационные технологии и более совершенные умные костюмы; у них была защитная среда, которая всегда была готова принять их и изолировать от опасности. Каждый город на Земле - каждый дом на Земле — был своего рода Эксцельсиором: микромиром, сочетающим в себе все наиболее полезные свойства органических и неорганических технологий. Постлюди были паразитами на защитных гигантах собственного производства и внутри них. Даже если бы Земля подверглась удару внеземной ракеты, уничтожившей последних динозавров, все, кроме крошечного меньшинства ее жителей, могли бы выжить. Даже если бы на ней произошел ядерный холокост.…


С другой стороны, я подумал, что такого рода оборонительные возможности могли бы сделать ядерный холокост гораздо менее немыслимым предложением, чем это казалось в мое время. А что касается войны с чумой — ну, какое оружие было лучше всего оснащено, чтобы пробиться сквозь защитный кокон и добраться до беспомощной личинки внутри?


Возможно, люди Земли были в безопасности от большинства стихийных бедствий, но это не делало их в безопасности друг от друга.


Я покинул Лос-Анджелес, чтобы взглянуть на города и дикие места Африки, Австралии, Океании, Новой Пасифики, Атлантиды и Сибири.


Было много другого, что я хотел увидеть, но также было и многое другое, что мне нужно было знать, поэтому в конце концов я вообще отказался от туристической поездки и вернулся в мир данных, который был не таким уж необработанным. Я играл в ученого серьезнее и настойчивее, чем когда-либо в свое время, хотя знал, что предстоит научиться гораздо большему, с чем я мог справиться за считанные часы, месяцы или годы.


Самообразование после столь долгого отсутствия заняло бы несколько жизней. Это была отрезвляющая мысль. Но, похоже, вероятность того, что у меня будет столько жизней, сколько мне нужно. Как и Адам Циммерман, я тоже стал бы смертным - по крайней мере, я на это надеялся. Если бы я осмелился предположить это, я бы так и сделал; но я был слишком осторожен и слишком напуган. Я был во власти мира, нравы и обычаи которого я не мог надеяться понять.


Это было психическое состояние, при котором все виды противоположностей ненадежно сочетались, и я знал, что не осмелюсь радоваться так, как мне хотелось, пока не узнаю и не пойму гораздо больше.


Десять


Алхимия и загробная жизнь


Al хотя я был чужаком в тридцать третьем веке, я довольно быстро разобрался в некоторых основных политических вопросах, как только были изложены основные аргументы, связанные с концепцией “макроструктуры”.


Довольно скоро человеческой расе понадобится техника трансмутации. Термоядерные установки, спроектированные как электростанции, обычно превращают водород в гелий и уже могут выполнять несколько других упражнений для пальцев, но в ближайшем будущем потребуется изготовить термоядерные установки более амбициозного типа: термоядерные установки, способные выполнять сверхпрочную алхимию, до которой наше солнце второго поколения скромных размеров никогда не дойдет. Все тяжелые элементы в системе были обломками сверхновой, и в конечном итоге нам понадобилось бы больше: намного больше. Мнения относительно того, когда это “в конечном итоге” может произойти, очевидно, разошлись, но не только носители старого баннера type-2 хотели, чтобы проект начался сейчас.


Перспектива производства всех элементов, которые ранее производились в пылких сердцах умирающих звезд, вызвала ряд интересных вопросов. Откуда, например, было брать сырье? И где можно безопасно протестировать технику? Проведение рискованных экспериментов в отдаленных солнечных системах, богатых газовыми гигантами, создавало логистические проблемы и не могло полностью избежать проблем безопасности, связанных с проведением их ближе к дому. Предположительно одомашненная реакция, вышедшая из-под контроля, может быть очень проблематичной, даже если она находится в нескольких световых годах от ближайшего значительного человеческого поселения.


“Я понимаю, как такая возможность заставила бы людей нервничать”, - сухо сказал я. “Возможно, это одна из технологий, без которой мы можем обойтись на некоторое время — или, может быть, навсегда”.


Мне сказали, что были и другие, кто считал, что лучше всего придерживаться медленного и стабильного графика, но никто не верил, что проблему можно откладывать на неопределенный срок. Если потомки человечества откажутся закрывать солнце, породившее этот вид, им придется закрывать вместо него другие, потому что у них не будет альтернативы, кроме как испробовать все возможные способы бросить вызов Загробной Жизни.


Мне пришлось потребовать объяснения этого термина, потому что он больше не означал ничего такого, что человек двадцать второго века мог бы понять под ним. Мне спокойно и терпеливо объяснили, что некоторые люди предпочитают называть Загробную жизнь Алкахестом, или “Всеобщей смертью”, в то время как другие — те, у кого, как я предполагал, более развито чувство иронии, — довольствовались названием “конец эволюции” или “Канун Вечности”.


Очевидно, галактика была полна жизни, но в основном это была не та жизнь, которая существовала на Земле или на колониальных мирах Арарат, который колонисты называли Тиром, и Майя. Это была не та жизнь, которую вели так называемые грязевые миры, скрывавшиеся в межзвездном пространстве. Подавляющая часть биомассы галактики состояла из единственного всепожирающего вида нанобактерий: универсального органического растворителя, который жадно питался всеми высшими видами жизни, с одинаковой легкостью переваривая отдельные организмы и целые биосферы. Не имело значения, какие молекулы-репликаторы они использовали или как они организовали свои геномы; все они были зерном для неумолимой мельницы.


Империя Загробной Жизни уже простиралась на три четверти пути от центра галактики до окраины, и она все еще расширялась. Со временем она покорила бы и овладела всем Млечным Путем, поглотив все, что сложные организмы вроде нас могли бы считать “настоящей” жизнью.


Если только ее нельзя было остановить.


Оно может прибыть на Землю только через сотни тысяч лет — возможно, миллионы, — но оно прибудет, и люди многих постчеловеческих видов станут свидетелями его прибытия. Естественное истощение, вероятно, убило бы почти всех смертных четвертого тысячелетия, а также почти всех их детей, но несколько человек, живущих сейчас, наверняка доживут достаточно долго, чтобы увидеть злой день.


Я понял, что, возможно, сам доживу до дня зла - особенно если приму полусерьезное предложение Кристин Кейн стать вечным путешественником во времени, рожденным Сьюзен, просыпаясь ненадолго с интервалом в тысячелетия, чтобы показать себя представителем давно вымершего и не оплакиваемого вида.


Даже угроза, которая ждала нас через миллион лет, должна была быть воспринята всерьез теми видами постлюдей, которые жили на Земле и в ее окрестностях в настоящее время.


У людей, одаренных потенциально вечной жизнью, было больше причин бояться той Загробной жизни, которую они открыли, чем у простых смертных, которые когда-либо боялись того, что они могли только представить. Однако их страх был причиной решимости избежать своей очевидной судьбы. Наставник по искусственному интеллекту, которому временно доверили мое обучение, объяснил с вежливой дотошностью, что существуют три возможные стратегии, которые разумный вид может принять перед лицом такой угрозы: борьба, бегство и маскировка.


Очевидно, что наилучшие шансы на окончательный успех заключались в том, чтобы попробовать все три альтернативы. Некоторые потомки человечества приложили бы все усилия, чтобы найти подобие реальной жизни, которая могла бы поглотить пожирателя и завоевать галактику из-за сложности. Некоторые отправлялись пересекать межгалактическую пропасть в надежде, что там может быть место, куда можно бежать, которое навсегда останется незапятнанным монстром. И некоторые построили бы щиты больше, чем миры: надеюсь, нетленные сферы, которые закрыли бы государства и империи их центральных солнц, создав безопасные убежища — или тюрьмы, в зависимости от точки зрения.


Трансмутация была ключом к окончательной стратегии: не традиционное алхимическое превращение свинца в золото, а своего рода массовое превращение, которое вызвали сверхновые, создав весь богатый спектр тяжелых элементов из более простых, которые начали накапливаться, когда водородные факелы окончательно погасли. Возможно, жители солнечной системы могли бы подождать немного дольше, прежде чем приступать к реализации проекта такого рода, но у тех, кто хотел начать его немедленно, определенно были аргументы.


Спор уже казался жарким. Возможно, это было всего лишь давление моей паранойи, но я не мог не задаться вопросом, как долго население, считающее себя чрезвычайно хорошо защищенным, могло воздерживаться от того, чтобы пыл перерастал в насилие. В частности, моему неискушенному глазу казалось, что существует непреодолимая идеологическая пропасть между приверженцами Земли — самой осторожной постчеловеческой фракцией в Солнечной системе - и колонистами спутников Юпитера и Сатурна, причины желания которых приручить псевдосуперновые процессы производства были многочисленными и разнообразными.


Казалось, что я прибыл в неспокойные времена — возможно, самые неспокойные, с которыми сталкивалось человечество со времен Катастрофы и ее последствий. Я прожил свои первые тридцать девять лет в мире, который, казалось, становился все лучше и лучше; я вернулся в мир, который веками не знал ничего, кроме хороших времен, и, вероятно, слишком сильно воспринимал свою удачу как должное.


Выслушав рассказ моего наставника о загробной жизни и ее значении как фактора в постчеловеческих делах, я во второй раз посмотрел на улицы недавно возрожденного североамериканского города с немного другим настроением. Я тоже посмотрел на виртуальных людей по-другому. Вскоре я снова двинулся дальше, из одного американского города в другой, а затем в города “Старого Света”, которые теперь совсем не казались старыми, поскольку их постепенно отстраивали на протяжении веков и тысячелетий. Я мог видеть, что все города были лоскутными конструкциями, которые все казались мне одинаково безумными, за исключением старейшего из них, Амундсена, в котором веками размещалось официальное мировое правительство.


"Амундсен" был построен задолго до того, как меня посадили, но мне казалось, что он сохранил слабое эхо того мира, который я знал. Мне сказали, что какое-то время он был на грани превращения в простой памятник, но реконструкция, которую пришлось организовать после выхода Йеллоустонского базальтового потока, на время оживила ООН, ненадолго сделав избранное правительство необходимым — и, следовательно, ненадолго могущественным — еще раз.


Интересно, как всю эту информацию нужно было учитывать в моей личной ситуации? Какое значение это имело для меня?


Говорить об этом было слишком рано.


На какое-то время я подумал, что увидел, какими могут быть Ледяные дворцы, когда увидел Амундсен-Сити и его ближайших соседей, но если бы мне не было о чем еще подумать, я бы понял, что дворцы городов-спутников мировой столицы могли быть лишь пробными запусками чего-то гораздо более авантюрного и грандиозного. Однако лучше бы я допустил эту ошибку, потому что учиться удивляться - это то, что нам приходится делать снова и снова, независимо от того, как долго мы живем или как долго спим между активными размышлениями. Мы всегда думаем, что можем делать это идеально хорошо, но всегда есть другая область за пределами той, которую мы можем себе представить, и еще одна область за пределами этой, и так до бесконечности.


Находясь в своем ПЯТОМ гнезде на Эксельсиоре, в то время как мое виртуальное "я" было на Земле, удивляясь миру, пришедшему на смену моему собственному, я только сейчас начал осознавать, как много существует других миров, и я еще не начал открывать, какие чудеса они могут содержать.


Мне нужно было еще так много увидеть, так много открыть для себя — и с чего бы я ни начал, путешествие открытий было бы очень долгим. Для подобного путешествия мне понадобилась бы та продолжительность жизни, которой этот мир мог бы меня снабдить, но будет ли моей потребности достаточно, чтобы гарантировать, что я ее получу? Я не мог не возвращаться к этому беспокойству: мысли о том, что я, возможно, был приведен к порогу вечности только для того, чтобы быть отвергнутым, потому что я не был Адамом Циммерманом. Я тоже не мог поверить, что я осужденный убийца, но я знал, что внешность была против меня.


Я жил в эпоху, когда Элиминаторы были большой новостью. Я никогда не был одним из них, но я с трудом удержался, чтобы не применить их лозунги к своему собственному делу. Был ли я “достоин бессмертия” — или, правильнее, бессмертия? Был я достоин или нет, смогу ли я убедить в этом своих новых хозяев, если возникнет такая необходимость?


Я, конечно, попросил просмотреть все упоминания о себе, которые смог получить банк данных Excelsior, но информация была настолько скудной, что человек менее образованный мог бы отчаяться. То, что я добился так мало и оставил такой незначительный след в мире, казалось очень скудной наградой за мои усилия — за исключением того, что я ни на мгновение не мог поверить, что скудость информации была точной. Если мой монитор наблюдения за пациентами не вмешивался в качестве цензора, то доступные записи, должно быть, были стерты. Когда? Кем? И прежде всего — почему? Что я сделал, чтобы заслужить свою странно неоднозначную судьбу? И почему, собственно, моя своенравная судьба приняла свое новое и самое странное направление?


Я должен был выяснить, если смогу, а если не смогу, то должен был сделать все возможное, несмотря на бремя невежества. Я должен был что-то сделать, чтобы оправдать свое имя. В конце концов, я был Мэдоком Тамлином: готовым героем-легендой. Я не был жертвой, которую нужно эксплуатировать, не пешкой, с которой можно играть, не дураком, которым можно манипулировать. Так или иначе, и несмотря на все недостатки, я знал, что должен взять на себя ответственность за сценарий своей собственной будущей жизни. Эта мысль доминировала в моем сознании, пока я с нарастающим нетерпением ждал возвращения Адама Циммермана.


Одиннадцать


Политика искушения


Я мог бы глубже погрузиться в неисчерпаемый источник, который представлял собой сумму механически накопленных знаний Excelsior, если бы меня не прервала новость о том, что ожидают загрузки два личных звонка. Я не ожидал почты, и уж точно не ожидал, что почтовых отправлений будет прибывать в таком изобилии, что придется выстраиваться в очередь — даже в очередь из двух человек, — так что новость была неуловимо волнующей.


Я не отвечал на звонки сразу, отчасти потому, что хотел обдумать то, что уже узнал, а отчасти потому, что уведомление об их прибытии напомнило мне, как долго я нахожусь в VE. Я почти наверняка мог продолжать в безопасности, учитывая, что капюшон, которым я пользовался, был до смешного ненавязчив, но от старых привычек трудно избавиться. Я вернулся в мясное отделение своей камеры, чтобы еще раз перекусить. После этого я несколько минут смотрел в “окно” на звездный небосвод. Затем любопытство взяло верх надо мной. Я снова натянул на голову капюшон из паутины и вернулся в бесконечность киберпространства.


Первый звонок, который я принял, был от Мортимера Грея — или, если быть строго точным, от сима, созданного по его образу и подобию. Грей был историком, который в настоящее время находился в пути, чтобы присутствовать на пробуждении Адама Циммермана, на космическом корабле с маловероятным названием Peppercorn Seven.


Я испытал странное облегчение, обнаружив, что сим Грея носит облик человека моей эпохи. Если внешности можно доверять, он был не выше меня и выглядел не лучше. Его цвет кожи был светлее моего, а волосы - серебристыми. Его глаза соответствовали его имени, но его умный костюм — нет - его замысловатые фиолетовые и синие узоры были нанесены на черный фон. Я знал, что он был намного старше меня с точки зрения прожитых лет, но я также знал, что он не постарел ни на день с тех пор, как ему исполнилось двадцать с чем-то, поэтому я был удивлен, что он действительно казался древним, мудрым и почтенным — и не только из-за его волос. Возможно, дело было в убранстве того, что предположительно было его личной квартирой, которая была переделана под библиотеку: библиотеку с книгами внутри.


Грей начал с извинений за то, что диалог все еще был непрактичен из-за задержки во времени, но заверил меня, что корабль, на котором он путешествовал, очень спешил.


“Я хотел представиться вам как можно скорее, мистер Тамлин”, - добавил он наполовину извиняющимся тоном. “Я не знаю, то ли моя репутация опередила меня, то ли у вас была возможность ознакомиться с моим прошлым, но я хотел заверить вас, что я не настолько не от мира сего и не настолько узко зациклен на вопросах смертности, каким меня иногда считают. Я еду в Эксельсиор в качестве представителя ассоциации академических интересов, и именно от их имени я приглашаю вас устроиться на работу ...”


В этот момент на симе произошел короткий всплеск помех, и передача была прервана.


“Сожалею об этом”, - сказал Грей, когда его фальшивое лицо снова обрело форму. “Я думаю, это была близкая встреча со снежком. Постоянная опасность в окрестностях — та, с которой эта прославленная консервная банка сардин едва ли способна справиться.”


На меня произвел впечатление тот факт, что он знал, что такое банка из-под сардин, пока я не вспомнил, что он историк. Как и Давида, он, вероятно, сокращал тему разговора в надежде угодить мне.


“Я уполномочен предложить вам должность лектора по истории двадцать второго века, мистер Тамлин”, - продолжал он. “Вы, несомненно, получите другие предложения о работе, возможно, с гораздо большей зарплатой, но я полагаю, что вы могли бы счесть более желательной академическую работу по причине конгениальности и свободы возможностей. Возможно, для вас это самый удобный способ воспользоваться вашими уникальными специализированными знаниями, и это, безусловно, облегчит задачу тем из нас, кто считает, что нам есть чему у вас поучиться. Я с нетерпением жду личной встречи с вами и надеюсь, что вскоре у нас будет возможность обсудить этот вопрос в деталях. Пожалуйста, серьезно обдумайте его. Спасибо, что выслушали. ”


Он растворился в эфире, оставив меня пялиться на схему отдыха.


Я внезапно почувствовал себя неуютно, совершенно неуверенный в том, как я должен был интерпретировать то, что он сказал. Он делал загадочное предупреждение? Предположил ли он, что может предложить “конгениальность и свободу возможностей”, потому что хотел, чтобы я понял, что другие захотят ограничить мою свободу и поставить под угрозу мою конгениальность? Или я просто был параноиком?


Я снова избавился от капюшона и встал со своего специально заказанного кресла. Я потянулся, хотя в этом не было необходимости. Я знал, что за каждым моим шагом следят и что моя реакция на то, что сказал Мортимер Грей, будет тщательно взвешена.


Я чувствовал себя необычайно сильным, но знал, что это иллюзия низкой гравитации. Я вернулся к витрине. На нем все еще было видно звездное поле, и я задавался вопросом, что наблюдатели истолкуют в моем решении оставить все как есть. Я также задавался вопросом, как мне следует интерпретировать мои собственные действия. Думал ли я, что мне нужно постоянно напоминать о том факте, что я нахожусь далеко от Земли?


Я был удивлен предложением Грея, а также озадачен. Я не мог не задаться вопросом, может быть, у него и его товарищей сложилось неправильное представление о том, кем и чем я был до того, как был предан Сьюзен. Я не мог до конца поверить, что это было предложение, которое он сделал бы любому обычному преступнику. Однако чем больше я думал об этом, тем больше это сообщение казалось упреждающим ударом - и тот факт, что оно пришло одновременно с другим, внезапно перестал выглядеть совпадением.


Восхищение при мысли о том, что я, возможно, смогу начать новую карьеру, внезапно показалось глупым способом тратить время впустую. Я попросил мониторы моих пациентов отобразить второе сообщение в окне, чтобы избавить меня от необходимости снова надевать капюшон.


Это письмо было от исполнительного директора ООН, который, предположительно, также был членом Кабалы хардинистов: Майкла Ловенталя. Если бы его персонаж не был слегка улучшен, он казался бы немного выше меня, но это могло быть иллюзией, вызванной тем фактом, что он, казалось, парил в пустом пространстве “за пределами” комнаты. Цвет его лица был не таким смуглым, как у меня, но его четко вылепленные черты делали его значительно красивее, а его умный костюм был настолько шедевральным, что на фоне Грея, не говоря уже о моем, он выглядел как следующая лучшая вещь после тюремной униформы. Его волосы были нейтрального каштанового оттенка, но это только подчеркивало классицизм его черт.


Левенталь представился секретарем Департамента экологического планирования Мирового правительства, но я был не настолько глуп, чтобы думать, что он простой бюрократ. Как и Грей, он был завернут в кокон в банке из-под летающих сардин, но его персонаж носил с собой свое любимое виртуальное окружение. Никаких древних книг Майклу Левенталю: его фоном была центральная площадь Амундсена со зданием парламента ООН прямо за ним, уменьшенным благодаря хитрости перспективы почти до незначительности.


“Я звоню заранее, чтобы подготовить почву для нашей первой встречи, мистер Тамлин”, - сказал Майкл Ловенталь. “Я хотел, чтобы вы знали как можно скорее, что Организация Объединенных Наций не просто желает, но и стремится содействовать вашему возвращению на Землю и обеспечить вашу реабилитацию и перевоспитание. Я могу заверить вас, что любые преступления и проступки, которые вы, возможно, совершили в далеком прошлом, больше не имеют отношения ни к кому из живущих сегодня, и что мы с энтузиазмом приветствуем вас. Мы будем рады предоставить вам работу, но не в какой-либо искусственно созданной должности, а в качестве полезного и ценного члена общества. Я с нетерпением жду встречи с вами, когда корабль пришвартуется, и принятия мер для вашего возможного возвращения на Землю. Спасибо. ”Его изображение застыло, но не исчезло.


Ни один случайный “снежок” не осмелился прервать его, хотя ему помогли избежать любой такой возможности, сохранив свое сообщение кратким.


Какими бы личными ни были эти сообщения, я знал, что они не были личными. Как только Майкл Ловенталь закончил, я попросил соединить меня с Давидой Беренике Колумелла. Ее образ немедленно вытеснил его, но она казалась немного более неуместной, парящей “снаружи”, отчасти потому, что фоном за ее головой была глухая стена.


“Что все это значило?” Бесцеремонно спросил я.


Она могла бы уклониться от ответа, если бы захотела, но она этого не сделала. “Они оба хотят, чтобы ты вернулся с ними на Землю”, - сказала она. “Я не посвящен в их мотивы, но подозреваю, что они просто перестраховываются. Они опасаются, что, если они не получат вашего скорейшего согласия вернуться на Землю, вы можете принять приглашение посетить внешнюю систему — возможно, Титан.”


“Почему они не хотели, чтобы я отправлялся на Титан?”


“Они знают, что "Дитя фортуны" направляется из внешней системы."Пепперкорн Семь" должна прибыть первой, но только через несколько часов. Обе группы пассажиров, похоже, относятся к этому как к гонке, возможно, только потому, что каждый думает, что другой может относиться к этому как к гонке. Конечно, Адам Циммерман - настоящий пропагандистский приз, но Ловенталь, очевидно, чувствует необходимость быть осторожным и не упустить ни одной возможности ”.


“Есть вероятность? Вы имеете в виду, что он отправил подобное сообщение Кристин Кейн? Грей тоже?”


“Я думаю, вам следует задать этот вопрос мисс Кейн”, - чопорно сказала Дэвида, что, как мне показалось, было равносильно "да".


“Интересно, предложат ли ей академическую должность историка или психиатра”, - размышляла я, не в силах удержаться, чтобы не произнести это вслух.


Давида проигнорировала замечание. “Вы, конечно, можете остаться здесь, если хотите”, - сказала она мне. “Вы можете подумать, что это наименее привлекательный вариант, учитывая, что мы не можем предложить вам никакой возможности социальной ассимиляции, но это может быть веской причиной для его принятия, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Мы можем предложить вам перерыв для тщательного обдумывания и самообразования. Такой перерыв может оказаться чрезвычайно ценным. ”


Я видел, что в этом заявлении скрывалось несколько уровней подтекста, и я взял тайм-аут, чтобы обдумать, как действовать дальше. В конце концов, самым разумным показалось вернуться к основам.


“Как именно мы оказались здесь, в Эксельсиоре?” Я спросил ее. “Почему мы трое все еще не на Земле?”


“Директора Фонда Артаксеркса сочли целесообразным удалить Адама Циммермана с Земли в 2540-х годах, после катастрофы в Коралловом море”, - сказала она мне. “В то время погибли десятки тысяч Сьюзен Чемберс, и Луна казалась гораздо более безопасной средой обитания. Учреждение, в котором тогда содержалась камера Циммермана, отвечало за несколько сотен других криокамер, некоторые из которых были сотрудниками ”Агасфера", последовавшими по стопам своего основателя, другие — в том числе Кристин Кейн — были приняты из исправительных учреждений после ... несчастных случаев ".


Пауза перед последней фразой была такой глубокой, что вы могли бы бросить в нее монетку и не услышать звона.


“Вы имеете в виду, что трупы преступников были популярными объектами саботажа или преднамеренного пренебрежения”, - сделал я вывод. У меня не было причин предполагать, что риторика, лежащая в основе деятельности Элиминаторов, когда-либо угасла, даже несмотря на то, что она, по-видимому, перестала быть модной.


“Время от времени возникали проблемы с безопасностью”, - вот и все, что признала Давида. “Фонд попросили переместить спонсируемые правительством помещения, которые он временно опекал, вместе с теми, за которые он нес единоличную ответственность. В конце концов, директора решили, что Луна тоже не является идеальной средой обитания, и был заказан специализированный микромир. Чтобы сделать проект экономически выгодным, Фонд предложил забрать различные другие партии Сьюзен Чемберс из нескольких мест на Земле. Я полагаю, именно в этот момент к запасам добавилась ваша собственная камера. После нескольких изменений местоположения микромир был создан в скоплении Против Земли. Excelsior - еще один проект Ahasuerus, и у нас есть все необходимое оборудование, так что это была логическая основа для запуска плана возрождения ”.


“Итак, вы разыскали два самых старых трупа для пробных запусков”, - резюмировал я. “Но у вас все еще есть сотни — может быть, тысячи — спящих, припаркованных по соседству”.


“Тысячи”, - согласилась она.


“А кто решает, когда они проснутся?”


“Это спорный вопрос”, - признала она. “Наша собственная позиция заключается в том, что Фонд Артаксеркса несет исключительную ответственность и полномочия. Мировое правительство в лице Амундсена придерживается другой точки зрения, но ... Она оставила фразу без ответа.


“Но обладание - это девять пунктов закона”, - закончил я за нее. “Именно поэтому Ловенталь так стремится вернуть нас на Землю?”


“Вероятно, это важный фактор”.


“Но почему его или кого-либо во внешней системе должно волновать, кто будет опекуном Кристины или меня? Какой у них интерес к нам или к тысячам таких же, как мы, которые не оттаяли?”


“У земных людей на все есть свой взгляд”, - сказала мне Давида с оттенком сарказма в голосе. “Проще говоря, эта точка зрения заключается в том, что все, что можно оставить незавершенным, должно быть оставлено незавершенным, но если что—то должно быть сделано, именно они должны сказать, когда, как и кем. Это почти рефлексивно. Ко всему новому или чему-то немного необычному на Земле всегда относятся с подозрением. С другой стороны, жителям внешней системы доставляет удовольствие думать о себе как о великих первопроходцах всех новых рубежей. Они считают Earthbound упадком — сдерживающей силой, сдерживающей дело прогресса, — и на них обычно можно положиться в несогласии с любой позицией, которую занимают Earthbound. Если обитатели Земли решили, что хотят вернуть вас на Землю, под свой контроль, люди на борту ”Дитя Фортуны" почти наверняка предложат перевезти вас в другое место по любой причине, которую они смогут придумать, или вообще без таковой."


“И чего вы стоите?” Я спросил.


Либо она неправильно поняла вопрос, либо решила, что у нее есть своя повестка дня, которую нужно изложить первой. “Многие жители внешних систем рассматривают отдаленных обитателей орбиты Земли и внутренней системы как потенциальных политических союзников, - сказала она, - хотя столько же людей на Земле думают о нас как о своих естественных союзниках. Адам Циммерман потенциально способен стать важным фактором в этом идеологическом конфликте, и Фонд Артаксеркса - его творение. К сожалению, Фонд больше не является тем сплоченным сообществом, которым он когда-то был, и привязанные к Земле элементы Фонда, похоже, не были единодушны в одобрении решения возродить своего основателя. По мнению Excelsior, мы являемся постчеловеческим сообществом, наиболее подготовленным для выполнения миссии Фонда, и мы намерены сделать это, если Адам согласится ”.


“Вы действительно думаете, что он захочет быть переделанным как один из вас?” - Спросил я, пораженный кажущейся абсурдностью такой возможности.


“Он свободный человек”, - категорично заявила Давида. “Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы гарантировать, что он примет обоснованное решение”.


“Но что бы он ни решил, ты захочешь попрактиковаться на мне - или Кристине?”


“Нет, если только вы не станете добровольцем”, - заверила она меня. “Мы не смогли получить вашего информированного согласия, прежде чем освободить вас из вашего длительного заключения, но у нас не было причин думать, что вы будете возражать. Однако теперь, когда вы доступны для консультации, мы не стали бы подвергать вас какому-либо дальнейшему лечению без вашего полного сотрудничества. Мы будем рады помочь вам обеспечить вашу собственную смертность, когда вы рассмотрите открывающиеся перед вами возможности, в качестве компенсации за услуги, которые вы уже оказали. ”


Я сделал вывод, что она не была бы слишком разочарована, если бы мы с Кристиной решили отправиться на Землю или во внешнюю систему, прежде чем искать какие-либо дальнейшие модификации тела. Адам Циммерман был призом, к которому были прикованы ее собственные глаза — но именно по этой причине, как я понял, он также был призом, за который другие контингенты будут бороться сильнее всего.


Я задавался вопросом, насколько это имело значение и для кого. Я также задавался вопросом, насколько я должен быть польщен тем, что Мортимер Грей и Майкл Левенталь были хотя бы готовы притворяться, что проявляют ко мне интерес.


“Левенталь, должно быть, один из старейших среди смертных”, - рассудительно заметил я.


Она заглотила наживку. “Так и есть. У него заслуженная репутация осторожного в обращении”.


“Значит, он не просто функционер ООН — он ключевой член Внутреннего круга?”


“Преобразование Замана изначально было проектом Артаксеркса, ” заметила Давида, снова подходя к моему вопросу со стороны, - но тогда весь Фонд был привязан к Земле, и условия нашей работы контролировались извне. Майкл Ловенталь был одним из самого первого поколения настоящих смертных, но он не был одним из наших.”


В ее многозначительном акценте не было ничего слабого, но я не был уверен, как много она пыталась подразумевать. Я задавался вопросом, знала ли она, еще до того, как я упомянул об этом Кристин Кейн, что я сыграл важную роль — хотя и в очень незначительном качестве — в привязывании Артаксеркса в те дни, когда весь Фонд был разболтанной пушкой, катающейся по хорошо вымытой палубе "Пикокона". Я понял, что в мире смертных люди могут очень долго таить обиду. Давида Беренике Колумелла никогда не собиралась говорить об этом так многословно, но люди, стоявшие за ней, вероятно, все еще были в ссоре с людьми, стоявшими за Майклом Левенталем, и, возможно, это будет продолжаться еще долгое время.


“Таким образом, людям во внешней системе, вероятно, было бы наплевать на кого—либо из нас, - сказал я, чтобы убедиться, что я в курсе новостей, - за исключением того факта, что у Землян действительно есть чем заняться - по этой причине жители внешней системы, возможно, захотят вмешаться в работу. Тебе не наплевать только на Адама Циммермана, поэтому тебе все равно, заберут ли оба корабля Кристину и меня из твоих рук, хотя ты действительно будешь очень зол, если Циммерман решит отправиться с нами.”


Давида сделала паузу, прежде чем ответить, возможно, ей нужно было свериться с банком данных своего дружелюбного соседа относительно того, что такое разводной ключ или что значит разозлиться. Затем, говоря довольно неохотно, но со всей очевидной честностью, она сказала: “Во внешней системе очень много людей, которые считают Адама Циммермана героем и отважным первопроходцем. Делегаты на борту Child of Fortune могут рассматривать его как родственную душу, по крайней мере потенциально. Если бы он присоединился к одному или нескольким из их самых заветных начинаний, у них могли бы быть причины для радости. Ловенталь тоже должен это знать. ” Тогда я понял, что она не просто пыталась держать меня в курсе событий — она разговаривала со мной таким образом, потому что пыталась справиться с некоторыми собственными неуверенностями.


Я на мгновение задумался об этом, затем сказал: “Ты понятия не имеешь, в какую сторону он собирается прыгнуть, не так ли? И никто другой тоже”.


“Адам Циммерман, по общему признанию, является чем-то вроде тайны для us...as он остается загадкой для любого, кто родился в эту эпоху ”.


“Но, возможно, не для меня”, - отметил я, ухватившись за возможность еще раз изложить свои аргументы в пользу дальнейшего участия в схеме, частью которой я невольно стал, “или даже для Кристин Кейн. Именно поэтому Левенталь взял на себя труд поговорить со мной? Он, должно быть, думает — и правильно, — что у меня больше возможностей достучаться до Циммермана, чем у вас, или у него, или у его соперников с Титана. Так почему же никто из работающих на другую сторону до сих пор не связался со мной?”


“Вы уверены, что они этого не сделали?”


Я подумал, что мне сказали бы, если бы ожидались еще какие-то сообщения, поэтому на мгновение я не мог понять, к чему она клонит. Затем я понял.


“Но Грей привязан к Земле, как и Левенталь”, - сказал я, когда закончил с твиггом. “С чего бы ему играть за другую сторону?” Оглядываясь назад, я понял, что на самом деле он не говорил, что “ассоциация академических интересов”, которую он якобы представлял, привязана к Земле.


“Грей так же глубоко привязан к Земле, как и все остальные в своих взглядах”, - согласилась Давида. “Но у него есть несколько очень влиятельных друзей на границе. Я не знаю причин, по которым вы не должны принимать его предложение о работе за чистую монету, но я сомневаюсь, что представители Мирового правительства были бы готовы доверить Мортимеру Грею действовать в том, что они считают наилучшими интересами Земли. Он спас жизнь Эмили Марчант во время катастрофы в Коралловом море, и она уже использовала его как инструмент пропаганды.”


Я понятия не имел, кто такая Эмили Марчант, но решил, что смогу ее найти. Я определенно намеревался расследовать дело Майкла Левенталя. Сюжет, частью которого я был, казалось, сгущался вокруг меня, и я не знал, радоваться мне или раздражаться. Кристин Кейн, я полагаю, сочла бы это еще одним благословением или еще одной иронией, над которой можно посмеяться, но я отличался от нее так же, как и от Адама Циммермана. Если моя помощь окажется выгодным приобретением, это может пойти мне на пользу, но если мое вмешательство будет расценено Майклом Левенталем или кем-либо еще как возможная помеха, это может подвергнуть меня опасности. Уже отбыв наказание в тысячу с лишним лет за проступки, которые я даже не мог вспомнить, я решил, что смогу обойтись без каких-либо недостатков или предрассудков, нависших над началом моего второго отрезка жизни.


Мне пришлось быстро обучаться, но было нелегко понять, что мне нужно знать, если у каждого, кто предлагал мне помощь, были свои личные интересы, какими бы незначительными они ни были, о которых нужно было заботиться.


“Спасибо”, - сказал я Давиде Беренике Колумелла.


“Не за что”, - ответила она, фраза слетела с ее языка, как будто она никогда не использовала ее раньше и не ожидала, что когда-нибудь снова понадобится нечто подобное.


Двенадцать


Соблазны паранойи


T на протяжении всей моей прошлой жизни я всегда гордился тем, что поддерживал уровень паранойи, соответствующий моим различным профессиям. Однако, приступая ко второму испытанию, я остро осознавал тот факт, что я не был настолько параноиком, чтобы предвидеть, что могу оказаться в холодильнике или что, как только я окажусь там, мои опекуны — не говоря уже о моих друзьях — позволят мне томиться бесконечно. Должен признать, осознание этой неудачи сделало меня немного сверхчувствительным к более мрачным возможностям, скрытым в моей новой ситуации. Исследование, которое я ухитрился провести в течение следующих нескольких часов бодрствования, было продиктовано горячим желанием выяснить, почему мои хозяева могли мне лгать.


Я, конечно, знал, что существовала вероятность того, что Давида Беренике Колумелла говорила мне правду и ничего, кроме, но мне показалось безопаснее и мудрее исходить из противоположного предположения. Если где-то в Околоземном Скоплении действительно хранились тысячи трупов на гигантском корабле-гробнице, рассуждал я, то вероятность того, что Кристин Кейн и я просто оказались ближайшими современниками Адама Циммермана, была незначительной. Если мы не были его ближайшими современниками, то, должно быть, были выбраны для пробуждения по другим причинам — и даже если бы были, все равно вопросительные знаки висели над вопросом о нашем возрождении, и Адама Циммермана тоже.


Почему здесь? Почему сейчас?


Я был готов признать, что Excelsior действительно был проектом Артаксеркса, и что попечители Фонда действительно могли решить, что настало время завершить его миссию, но это не показалось мне адекватным объяснением ни для места, ни для времени. Было бы достаточно легко отправить Сьюзан Чэмберс Циммермана обратно на Землю, чтобы он мог проснуться дома, и так же легко отправить образцы для пробных запусков вместе с ним, в том маловероятном случае, если бы на поверхности не было спящих достаточно древней давности.


Мне показалось, что нынешним директорам Фонда было бы еще проще продолжать политику прокрастинации, которой они, похоже, следовали на протяжении двенадцати сотен лет. Даже в мое время ходили слухи о том, что технология эмоциональности, о которой мечтал Циммерман, уже существовала, но что стимул для директоров Фонда отложить день, который фактически сделает их уволенными, был слишком велик, чтобы поощрять какую-либо политику, кроме как откладывать ее на неопределенный срок. Давида уже говорил мне, что решение, “похоже, не было единогласным” — так как же оно прошло сейчас, перед лицом явного противодействия, когда, должно быть, оно терпело неудачу тысячу раз до этого?


Насколько я мог судить, тот факт, что Адам Циммерман был пробужден здесь и сейчас, должен был означать, что люди, которые действительно выполняли эту работу, могли что-то выиграть. Другими словами, Давида Беренике Колумелла и ее странное сообщество сестер — или люди, дающие им инструкции, — должно быть, чего-то хотят и должны думать, что Адам Циммерман может помочь им это получить. Если бы мы с Кристин Кейн не были выбраны по жребию, они, должно быть, думали, что мы могли бы помочь им получить это тоже. Они, должно быть, думают, что мы обладаем какой—то особой ценностью - или, по крайней мере, каким-то особым значением.


Раздражающе, но было легче представить причину, по которой Кристин Кейн могла быть ценной, чем выяснить, какое особое значение я мог иметь.


Кристин Кейн убивала людей, не имея ничего, что могло бы сойти за разумный мотив. Если бы она была оснащена каким-нибудь навороченным IT, которое могло бы помешать ей сделать что-либо подобное снова, то то же самое, вероятно, могло облегчить ей это выполнение и, возможно, заставить ее сделать это. Кристин Кейн действительно могла бы стать полезным оружием для убийства в те времена, когда оружие для убийства было редкостью.


Однако я должен был помнить, что, похоже, никто не знал наверняка, были ли два миллиона человек, погибших в результате извержения Йеллоустоунского супервулкана, жертвами случайной неисправности или преднамеренного саботажа. При наличии такого оружия для убийства единственное преимущество, которое мог предложить человек-убийца, - это точность.


Если Кристин Кейн была орудием убийства, рассуждал я, то и я мог быть им — в этом случае, подумал я, меня могли выбрать именно потому, что у меня не было записей о немотивированном насилии. Возможно, если бы это было так, Кристин Кейн была всего лишь приманкой, чтобы отвлечь внимание от реальной угрозы.


С другой стороны…


Это было слишком сложно. Мне нужно было больше достоверных данных.


То, что хранилища данных Excelsior могли рассказать мне о Майкле Левентале, было ограниченным, но они показали, что он родился в 2464 году. Как Давида Беренике Колумелла уже сказала мне, почерпнув информацию из того же источника, Деймон Харт умер только в 2502 году, что означало, что если Левенталь был связан с Внутренним Кругом в юности, в каком бы скромном качестве он ни занимал, он мог знать Деймона.


Одна деталь биографии Левенталя, достаточно необычная, чтобы привлечь внимание составителя хранилища данных, заключалась в том, что, хотя он не был полицейским, он был вовлечен — в качестве “наблюдателя” - в расследование дела о серийном убийстве, произошедшем в 2495 году. Это было не последнее в истории, но в то время это было очень громкой новостью, и это было дело, по безумию не уступавшее делу Кристин Кейн. Я подумал, может ли это быть причиной особого интереса Майкла Ловенталя к Кристин Кейн.


Я не хотел, чтобы люди, следящие за моими действиями, слишком глубоко понимали мои подозрения, но я решил, что, вероятно, было бы безопасно заглянуть в историю Сьюзен пенолог, с особым упором на возможное выживание других “заключенных” моей эпохи.


На момент моего собственного заключения Сьюзен использовалась по всему миру как место содержания преступников всех мастей. В течение полувека это широко рекламировалось как “защита без наказания”: гуманная альтернатива традиционным практикам, полностью соответствующая философии предполагаемой Новой Утопии. Много говорилось и писалось о “реабилитации будущего": идея о том, что возросшая эффективность будущих технологий с лихвой компенсирует тот факт, что любые ресурсы и навыки, которыми обладают люди, заключенные в тюрьме Сьюзен, устареют. В будущем ИТ-технологии смогут не только “лечить” антисоциальные тенденции в корне, превращая психопатов и рецидивистов в образцовых граждан, но и улучшенные системы образования позволят соответствующим переделанным гражданам проходить переподготовку для любой доступной полезной работы.


Каждый, у кого есть хоть капля мозгов, конечно, знал, что все это чушь собачья — но это была политически полезная чушь. Это обеспечило идеологическую основу для избавления от любого, кто оказался слишком большим вредителем. Людей, совершивших незначительные правонарушения, сажали за решетку на несколько месяцев или несколько лет в назидание им и другим, а людей, которые не могли понять намека, сажали на неопределенный срок. Нынешнее общество умыло руки, замело их под ковер и предоставило грязь убирать будущим поколениям. Кого-нибудь когда-нибудь удивляло, что будущие поколения так и не удосужились заняться этим, предпочитая находить всевозможные веские причины для того, чтобы продолжать перекладывать ответственность на других? Подозреваю, что нет.


Если бы трупы продолжали накапливаться, конечно, ситуация могла бы стать абсурдной и, в конечном итоге, невыносимой, но этого не произошло. В отличие от всех предыдущих пенитенциарных систем, тюремное заключение Сьюзен оказалось эффективным в грубом статистическом смысле: уровень преступности начал снижаться — довольно резко — по мере продвижения двадцать третьего века. Энтузиасты представили десант как доказательство того, что этот сдерживающий фактор действительно сработал. Конечно, ничего подобного не было. Истинными причинами неуклонного снижения уровня преступности, как заверили меня мои источники, были постепенное, но неумолимое устранение стимулов к совершению преступлений и постепенное, но неумолимое повышение вероятности раскрытия.


Я жил в эпоху, когда многие люди регулярно подвергались приступам ярости и опьянения, и в которой электронные магазины, где хранились кредитные карты, все еще были уязвимы для хитроумного взлома. Это была также эпоха, когда очень многие люди — особенно молодежь — получали извращенное удовольствие от обмана систем наблюдения, которые были созданы для того, чтобы затруднить совершение преступлений, рассматривая все подобные меры как вызов их изобретательности. В мое время преступники-любители были повсюду. Хотя все были склонны сожалеть и презирать тех, чье хобби простиралось до грубого насилия, особенно когда оно касалось убийств, увлечение насилием было широко распространено. Это увлечение поддерживало богатую и разнообразную порнографию, а также высокоразвитую культуру риска. Люди, только что одаренные ЕЮ — особенно когда эффективность ЕЕ использования человеком была наиболее эффективным признаком богатства и статуса, — неизбежно испытывали искушение испытать ее ограничения во всех видах экстремального спорта, многие из которых были незаконными. Однако, согласно банкам данных Excelsior, все это исчезло по мере того, как новизна исчезала.


По мере снижения стоимости отношение к НЕЙ резко изменилось; увлечение насилием, болью и смертью никуда не исчезло, но стало прерогативой экзотических культов, прорывы которых в культурный мейнстрим становились все более редкими. По мере того, как вежливое проявление самоконтроля, насколько это было возможно, становилось рутиной, ярость и опьянение постепенно сходили на нет. По мере дальнейшего совершенствования систем отслеживания кредитоспособности успешные кражи и мошенничества стали настолько редкими, что никакой рациональный расчет риска не мог их подтвердить. Даже молодежь перестала воспринимать разрушение частной жизни и секретности как вызов и приспособилась к жизни в мире, где ни один грех не мог долго оставаться незамеченным - или, если уж на то пошло, надолго непрощенным.


К 2300 году использование Сьюзен в качестве меры пресечения стало казаться ненужным и смехотворно старомодным. К 2400 году спектр социальных правонарушений во всем мире резко изменился, и те, которые сохранялись, чаще всего устранялись с помощью опосредованного возмещения ущерба и “домашнего ареста”. К тому времени тюремное заключение Сьюзен использовалось только за пределами Земли - и даже там его использование сократилось, несмотря на резкое увеличение внеземного населения. Некогда обильный поток людей, преданных Сьюзен, потому что их соседи хотели убрать их с дороги, сократился до тонкой струйки ко времени катастрофы в Коралловом море в 2542 году, и подавляющее большинство из них были отверженными из расцветающих обществ Луны и микромиров.


Но никто никогда не брал в руки оружие от имени существующей популяции спящих.


Удобно забытые трупы так и не нашли защитника, готового вести кампанию за их освобождение - или даже за тщательную дискриминацию тех, кто никогда не делал ничего, что заслуживало бы бессрочного заключения в первую очередь. Без такого чемпиона было достаточно легко предоставить проблему тому, кому она действительно небезразлична.


Даже сейчас, когда, наконец, было организовано несколько выпусков образцов, не было очевидно, что кого-то это действительно волновало. Интересно, было ли на мне возложено стать чемпионом, которого у "спящих" никогда не было?


Я отложил эту мысль на будущее; на данный момент мне все еще предстояло разобраться, в какое именно гадючье гнездо я попал и почему.


Тринадцать


Эмоциональность для всех


Я посмотрел Эмили Марчант, прежде чем искать Мортимера Грея, и был соответственно впечатлен.


Предположительно, хардинистов не было ни в Конфедерации Внешних Систем, ни за ее пределами - но это не означало, что вопросы собственности и управления были неуместны во внешней системе. Это также не означало, что последствия Трагедии Общего достояния еще не подняли свою уродливую голову. На самом деле, совсем наоборот. Вопросы о том, кто и что может иметь право делать с какими именно сгустками массы — “сгустками” размером от астероидов размером не больше среднего домашнего дерева до самого Юпитера — казалось, стали заметно острее за последние несколько столетий, и за последние несколько десятилетий их рост ускорился.


Во Внешней Системе каждый камень был драгоценен, а каждая глыба льда - тем более. Это, по-видимому, было одной из причин, по которой корабль, на борту которого находились Майкл Ловенталь и Мортимер Грей с Земли, подвергался риску близкого столкновения со снежками. Поселенцы Гало Оорта столетиями отклоняли новые кометы в сторону солнца; хотя более крупные кометы жадно перехватывались, остаточный мелкий мусор заливал внутреннюю систему подобно непрекращающейся снежной буре. Это, по-видимому, было еще одной причиной напряженности и разногласий между Конфедерацией и Прикованными к Земле.


Не требовалось никаких навыков сбора данных, чтобы обнаружить, что Эмили Марчант была основным игроком в Конфедерации и во всех ее основных спорах. У нее были деньги, престиж, талант, ноу-хау и харизма, чтобы высказывать свое мнение. Она была украшена до боли причудливыми прозвищами — главный болельщик "Хай Кикерс" и Великий архитектор Ледяных дворцов, и это лишь два из них, — но самым распространенным ярлыком для нее было “Титаница”. Существовал даже сверхсовременный космический корабль с таким же названием. Казалось, она была Снежной королевой достаточного величия, чтобы пристыдить мелкую злодейку из любимого детского фильма Кристин Кейн.


К сожалению, Эмили Марчант не прибыла на корабле, который мчался внутрь, чтобы засвидетельствовать почтение внешней системы недавно пробудившемуся Адаму Циммерману; очевидно, у нее были дела поважнее. Посланницей Титана, направлявшейся с лун Юпитера, была гораздо более молодая и менее влиятельная женщина по имени Ниам Хорн.


Я знал, что ирландское имя Ниам произносится как рифмующееся с “Евой”, но даже такой заинтригованный именами человек, как я, не смог найти в этом ничего существенного. Никто, даже такой параноик, как я, не смог бы обнаружить ни малейшей потенциально значимой связи между Эмили Марчант, Ниав Хорн и Кристин Кейн или мной. Только после того, как я проверил Мортимера Грея, я нашел что—то подобное - и это было не то, чего кто-либо мог ожидать, если только замечательные дети Эксельсиора не знали обо мне гораздо больше, чем они показывали.


Согласно записям, доступным на сайте Excelsior, карьера Мортимера Грея была образцом честных усилий, мотивированных исключительно интеллектуальным любопытством. В отличие от Майкла Ловенталя, вся его жизнь казалась открытой книгой, и, кроме вероятного совпадения того, что он разделил пару событий, формирующих характер, с Эмили Марчант, у него, казалось, вряд ли были какие-то скрытые планы. Но прямо там, в начале его основной биографии, стояло имя, которое я узнал: имя, которое, по всей вероятности, никто, кроме меня, во всей вселенной не узнал бы.


Биологической матерью Мортимера Грея, которая, разумеется, умерла задолго до его рождения, была Диана Кессон. Моя Диана Кессон. Диана Кессон Деймона Харта. Не было никаких сомнений в том, что это та самая женщина; дата ее рождения стояла рядом с датой его рождения, хотя дата ее смерти была указана как “неизвестная”.


Что бы это могло значить?


Насколько я мог судить, это ничего не могло значить. Как кто-то мог знать, что я был знаком с донором яйцеклетки, которая была сконструирована для получения Мортимера Грея? Почему кого-то, включая Мортимера Грея, это должно волновать? Конечно, это должно было быть совпадением. Не было никакой мыслимой причины, по которой это должно было быть чем-то другим.


Тогда мне пришлось сменить тактику, поэтому я начал собирать информацию об Эксельсиоре и его необычных обитателях, надеясь получить некоторое представление об их возможных мотивах участия в воскрешении Адама Циммермана.


Мне не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что они были еще более странными, чем я думал. Я думал о Давиде Беренике Колумелле как о девушке, а о ее товарищах как о сестричестве, но это было не совсем точно. “Она” и ей подобные отказались не только от вторичных половых признаков, которые появляются с половым созреванием; у “нее” также не было яичников. У “нее” не было ни матки, ни клитора. Было слишком поздно начинать думать о ней как о “нем”, поэтому я решил, что с таким же успехом могу придерживаться местоимения, которое пришло мне в голову первым, но факт оставался фактом: она и все ей подобные были бесполыми.


Почему?


В досье не было недостатка в информации, объясняющей решение исключить секс из дизайна обитателей Эксельсиора, хотя само изобилие этой информации свидетельствовало о разногласиях, которые, должно быть, окружали план.


Очевидно, недавно возникло несколько философских школ относительно преимуществ остановки процесса старения на разных фазах. Школа, которая остановилась на том, что идеальным возрастом для смертного является препубертатный, продвинула ход мыслей на шаг дальше, рассудив, что если половые органы лучше оставить неразвитыми, то было бы еще лучше вообще исключить их, освободив ценное анатомическое пространство для полезного увеличения в базовом “функционально развитом теле”.


Продвинув исследование еще дальше в область теории и техники, я вскоре заблудился в специализации, в которой не имел ни малейшего представления, но постепенно у меня сложилась картина фона, на котором проводился этот странный эксперимент.


Мне казалось, что в конечном итоге все сводится к Эффекту Миллера.


Морган Миллер был ученым двадцатого века, который первым наткнулся на технологию долголетия: методику омоложения, которая работала путем переключения репродуктивного аппарата зрелого организма на производство стволовых клеток, которые могли бы резко усилить способность организма к самовосстановлению. Однако было два улова. Во-первых, метод Миллера работал только с организмами, обладающими соответствующим репродуктивным аппаратом, то есть с самками. Во-вторых, соответствующая способность к самовосстановлению позволила клеткам мозга организма восстановить все нейронные связи, которые были выборочно разрушены опытом, то есть это привело к массовому уничтожению памяти и обучения.


Омоложение, подобное открытому Миллером, постоянно восстанавливало невинность человека. Мыши могли справляться с такого рода постоянными потерями, потому что они могли учиться всему, что им нужно было знать, чтобы снова и снова жить как мыши. Высшие млекопитающие не могли; даже собаки, омоложенные по методике Миллера, были доведены до беспомощного слабоумия, неспособные учиться так же быстро, как их знания испарялись. Вот почему исследования в области омоложения в следующем столетии были сосредоточены на более избирательных и более легко контролируемых Внутренних технологиях: технологиях, которые мое поколение было первым, кто начал использовать на массовой основе.


Люди моего поколения надеялись — возможно, даже ожидали, — что нанотехнологические системы будут продолжать совершенствоваться по мере того, как мы становимся старше, так что каждое дополнительное десятилетие жизни, которое мы получаем, будет приносить новые награды. Однако в учебнике истории мне сказали, что эскалатор столкнулся с законом убывающей отдачи.


Двести лет жизни стали рутиной, триста - почти возможными для очень богатых и очень удачливых. Продолжительность жизни Деймона в триста тридцать с лишним лет была крайне необычной даже для членов Внутреннего Круга. Восстановление частей тела ниже шеи в большинстве случаев не было чрезмерно проблематичным, хотя для поддержки рутинной работы по восстановлению требовались периодические инвазивные и выводящие из строя “глубокие омоложения тканей”, но поддерживать работу мозга без разрушения разума внутри оказалось намного сложнее.


Угроза, исходящая от “Миллеризации”, довольно скоро была дополнена ”роботизацией": потерей способности мозга к дальнейшему совершенствованию своих нейронных конфигураций. Тщательно защищенный от уничтожения памяти и личности мозг мужчин поколения Деймона склонялся к противоположной крайности, погружаясь в квазимеханическую колею, которая делала их неспособными к ассимиляции нового опыта или переформулированию своих воспоминаний. Предпринимались попытки обойти эту проблему с помощью неорганических дополнений — совместной работы мясных и аппаратных средств, включающей различные виды “ящиков памяти”, — но ни одному из них не удалось создать работоспособный альянс, и большинство преувеличивало проблемы, которые они пытались решить.


Появление трансформации Zaman, которая включала в себя создание оплодотворенных яйцеклеток для придания им чрезвычайной устойчивости к процессу старения, не только обошло стороной многие проблемы, связанные с системами восстановления ИТ, но, по-видимому, установило баланс в мозге между миллеризацией и роботизацией. Нейроны мозга ZT сохранили большую способность к самовосстановлению, чем нейроны обычных смертных, но они сохранили способность к переключению, которая позволяла быстро обучаться. Хотя первые поколения истинных смертных могли достаточно твердо сохранять свою память и приобретенные навыки, они, казалось, были в равной степени способны к дальнейшей адаптации. Их воспоминания о прошлых временах становились все более расплывчатыми, но никогда не теряли своей связности, в то время как их способность усваивать новый опыт оставалась неизменной — по крайней мере, так утверждалось.


Похоже, не все были убеждены.


Многие люди верили, что роботизация остается угрозой - и что многие живые существа действительно были роботизированы, хотя они сохраняли иллюзию того, что они полностью люди, и продолжали сохранять эту внешность. Как и следовало ожидать, мнения относительно того, какие именно люди могли таким образом обрести экзистенциальное спокойствие, разошлись.


С другой стороны, многие люди верили, что пугало миллеризации не было полностью преодолено и что реальной экзистенциальной угрозой, стоящей перед новыми смертными, является не умственное окаменение, а потеря непрерывности "я": слишком много изменений, а не слишком мало.


Некоторые люди, конечно, верили, что оба процесса наблюдаются в окружающем их мире — обычно, но не обязательно, у разных людей.


В любом случае, поиски идеального психического равновесия в мозге, чей путь развития избежал как Сциллы миллеризации, так и Харибды роботизации, не были прекращены после того, как преобразования Zaman стали нормой. Далеко не так. Продолжались всевозможные исследования, основанные на множестве различных теорий и идеологий.


Так называемые киборги-организаторы возродили многие ранее заброшенные направления исследований в области совместной работы мясных продуктов и оборудования, в то время как “Заманеры”, в том числе спонсируемые Фондом Артаксеркса, едва успели перевести дух, как создали сотни вариаций и усовершенствований своей базовой техники. Ситуация, казалось, еще больше осложнилась скачком вперед в области “геномной инженерии”, последовавшим за открытием в другом месте галактики естественных геномных систем, довольно заметно отличающихся от той, которая является фундаментальной для экосферы Земли.


Короче говоря, теперь было много разных людей и не очень людей, большинство из которых претендовали на единоличное обладание идеальной эмоциональностью. Жители Эксельсиора показались мне одними из самых странных линий в постчеловеческом спектре - хотя это впечатление не подкреплялось их собственными банками данных, — но, несомненно, были и другие, столь же странные, которых можно было найти среди фабрикантов микромиров внешней системы и киборганизаторов спутников Юпитера и Сатурна, не говоря уже о тщательно адаптированных колонистах Арарата и Майи.


Все это было по-своему интересно, но, похоже, не оказало непосредственной помощи в понимании мотивов Давиды Беренике Колумеллы и ее коллег.


Теперь я лучше понимал, как они вписываются в разворачивающуюся картину человеческой истории, но вопросы все еще оставались.


Почему именно здесь?


Почему сейчас?


Почему Кристин Кейн?


Почему я?


И почему не рассеется подозрение, что мне не понравятся ответы, когда я, наконец, с ними разберусь, даже если мне посчастливится прожить так долго?


Четырнадцать


Сад Эксельсиора


Искусственные миры двадцать второго века были немногим больше, чем прославленные консервные банки - не совсем банки из—под сардин, но достаточно близко. Подавляющее большинство из них находилось не дальше от Земли, чем на лунной орбите. Их обитатели с понятным энтузиазмом стремились создать свои собственные самоподдерживающиеся экосферы, поэтому я видел множество фотографий их “полей” и “гидропонных установок”, покрытых стеклянными домами. Я исходил из молчаливого предположения, что "Эксельсиор" будет оснащен чем-то подобным, пока Давида Беренике Колумелла не поправила меня.


Вся пища в Эксельсиоре производилась с помощью искусственных фотосинтетических систем, объединенных в сложную сеть огромных матово-черных “листьев", окружающих ядро, вращение которого имитировало гравитацию. В микромире вообще не было залитых солнцем полей. Однако, как сказала мне Давида, там был сад, флора и фауна которого были чисто декоративными. У меня в голове тоже был готовый образ сада, но он оказался таким же неправильным, как и мой образ полей со стеклянными крышами.


Когда нам с Кристиной наконец разрешили “погулять”, нас отвели в сад. Я надеялся прогуляться по коридорам микромира, чтобы получить представление о повседневной жизни, как она там протекала, но на Эксельсиоре все было по-другому. Эксельсиор не увлекался коридорами.


Когда мы были готовы к выходу, на стене моей камеры выросла пара причудливых пузырей, которые открылись сбоку, как нечто среднее между зевающим крокодилом и кормящимся моллюском.


Мне пришлось напомнить себе, что это всего лишь своего рода информационный костюм, чтобы заставить себя надеть его, и даже тогда я пробормотал Кристине: “Я рад, что никогда не страдал клаустрофобией. Все те часы, которые я потратил на редактирование кассет, были лучшими уроками в жизни, чем я думал. ”


“Я всегда страдала клаустрофобией, - сказала она мне, - но я думаю, что они вырезали мою способность к панике”.


Я думал об этом, пока кокон обволакивал меня, чтобы я мог перемещаться по телу гиганта Эксельсиора, как какой-нибудь паразитический захватчик, захваченный необычайно внимательным белым тельцем. Я был рад, что путешествие не заняло много времени.


Полагаю, я бы чувствовал себя лучше во время путешествия, если бы сад оправдал затраченные усилия, но это не так. В VE я видел гораздо лучшие. На самом деле, именно это и было в нем не так. Это выглядело как синтезированный мультфильм: совершенно искусственный, каждая часть изображения преувеличена почти до карикатурности. Если бы сад действительно был макетом, его сочли бы безвкусным даже в двадцать втором веке. Краски были слишком яркими, ароматные цветы - слишком многочисленными, а также слишком мускусными. У ансамбля было скрупулезно преувеличенное качество декораций, ориентированных на детей, в массовых виртуальных фантазиях моего собственного времени.


Учитывая, что я уже сравнивал Кристину с Лилит, и что мы все еще ожидали появления Адама, я ожидал потока шуток Эдем, но она была ничем иным, как непредсказуемой. Она не спрашивала о Древе Познания или змее и никогда не упоминала о возможности падения.


Эстетические качества сада также не произвели на нее впечатления.


“Это слишком кричаще”, - пожаловалась она. “Это не так ужасно, как еда, но более чем достаточно”. Давиды не было с нами во плоти, но мы оба предполагали, что она прислушивалась к каждому слову. Кристина, очевидно, не считала себя обязанной быть дипломатичной, но я мог бы ей посочувствовать.


Животные в саду были такими же плодовитыми, как и растения. В каждом пруду кишели ярко окрашенные рыбы и амфибии, в то время как стройные рептилии, изящные птицы и спортивные млекопитающие выглядывали из листвы каждого куста и каждого дерева. Там тоже были насекомые, но я ни на мгновение не был уверен, что они заняты опылением цветов. Я подозревал, что растения и животные могут быть такими же бесполыми, как и их хранители. Я также пришел к выводу, что очевидные хищники, которые, казалось, совершенно спокойно относились к явно неустрашимым особям, которые в естественной экосистеме обеспечивали бы их пищей, ели точно такой же нектар, каким питались микромиры: тщательно сбалансированный коктейль из синтетических питательных веществ. Это был, конечно, нектар, которым мы с Кристин не могли поделиться, потому что он не соответствовал бы нашим сложным потребностям в питании. Таким образом, в некотором смысле мы были единственными “настоящими” животными в саду: единственными созданиями, созданными природой, а не искусственно.


Все мои подозрения и умозаключения оказались правдой. Под кристально чистым небом Эксельсиора даже травинки были скульптурами, защищенными от травления. Они даже казались неправильными. Все, к чему я прикасался, говорило моим пальцам об искусственности. Осознание того, что мои пальцы были обернуты в какую-то ультрасовременную ткань, которая, вероятно, восстановила мое собственное осязание, только усиливало замешательство.


“У меня складывается впечатление, что они не совсем поняли идею садоводства”, - таково было окончательное суждение Кристины. Я не был так уверен. Мы привнесли другое представление за пропасть в тысячу лет, но кто сказал, что наше было правильным? Если бы они провели голосование по Excelsior, предложение было бы принято единогласно, потому что у нас не было бы права выражать свое мнение.


Непригодная для пастбищ трава и неубиваемые цветы не были образцами для каждой формы овощей. Плоды, которые росли на деревьях, были созданы — и ни в коем случае не предназначались — для постчеловеческого потребления. Когда я спросил, мне сказали, что для меня совершенно безопасно и допустимо есть эти фрукты, но что их будет недостаточно для удовлетворения моих диетических потребностей. Услышав это, я даже не потрудился поэкспериментировать. Я мог бы смириться с разочарованием от паршивого золотистого риса, но безвкусные и, по сути, невкусные яблоки - совсем другое дело.


В любом случае, плоды получились слишком карикатурными. Они оказались гораздо менее соблазнительными — по крайней мере, для меня, — чем, вероятно, предполагали их дизайнеры.


“Взгляни на геанскую реставрацию через один из их паутинных колпаков, когда у тебя будет такая возможность”, - предложил я своему спутнику. “Это менее очевидно и менее обильно, и гораздо разнообразнее, но в нем точно такое же качество искусственности. Я не смог найти подлинной дикой природы даже на Земле ”.


“Дикую природу переоценивают”, - заверила меня Кристин. “Я нисколько не возражаю, что все это подделка - я просто хотела бы, чтобы это было сделано лучше”.


“Им нравится такая еда”, - напомнил я ей. “Им, должно быть, тоже нравится такой сад. Их эстетические стандарты отличаются от наших. Они воспринимают вещи по-другому. Представь, что они, должно быть, думают о нас”.


“Я стараюсь”, - заверила она меня.


Учитывая, что я не знал, что думать о ней, и не мог представить, что она может подумать обо мне, я должен был предположить, что ее попытки — и мои тоже — имели мало шансов на успех. Но должна была быть причина, по которой жители Эксельсиора вернули нас обратно. Я должен был надеяться, что это может быть понятным, даже если я пока не смел надеяться, что смогу счесть это хорошим.


“Корабль с Земли причалит через пару часов”, - сказал я Кристине на случай, если она не была проинформирована. “У нас будет возможность поговорить с Греем и Ловенталем до прибытия корабля из Внешней системы и начала главного события. Вы подумали об их предложениях работы?”


“Я не собираюсь возвращаться на Землю, - заявила она с твердостью, которая застала меня врасплох.


“Почему нет?” Я спросил.


“Был там, сделал это, получил по заслугам. Вам стоит взглянуть на Титана. Волшебный дворец Снежной королевы выглядит как иглу. Ты не обязан идти со мной, если не хочешь.”


“Я еще даже не начал принимать решение”, - сказал я ей.


“Это потому, что ты хочешь поиграть в эту игру”, - сказала она. “Ты хочешь быть с Адамом, на случай, если он куда-то пойдет. Я не хочу”.


“Я понимаю, почему ты хочешь начать все сначала”, - признал я.


“Нет, ты не можешь”, - резко сказала она мне. “Я тебе уже говорила — ты ни хрена обо мне не знаешь”.


“Так скажи мне”, - парировал я. “Почему ты убил всех тех людей? Твоих родителей я, вероятно, мог бы понять, но как насчет остальных?" Если мне не изменяет память, у вас вообще не было с ними никакой связи, не говоря уже о правдоподобном мотиве.”


Она посмотрела на меня, а затем отвернулась, на сад, где львы возлежали с ягнятами, а бабочки жили вечно.


“Ты не веришь той кассете, о которой рассказывал мне?” - спросила она. “Я не мог постоять за себя, поэтому спрятался в фальшивых личностях, замаскированных под воспоминания предков, снова и снова разыгрывая лежащую в основе травму”.


“Нет, я в это не верю”, - сказал я. “Автор утверждал, что это взято из ваших собственных показаний, но это была только одна из историй, которые вы рассказали. Я точно не помню, но, по-моему, была по крайней мере одна эпопея о мучительном жестоком обращении с детьми и по крайней мере одно произведение плохой научной фантастики, в котором ваших приемных родителей заменили инопланетяне, и еще парочка помимо них. Если бы вы придерживались первого варианта, вы могли бы выйти сухим из воды, хотя вам потребовалась бы дополнительная складка, чтобы вместить трех бездомных. Вокруг было много плохих родителей. Они были первым поколением, которому пришлось привыкать к новой системе родительства, радикально отличающейся от биологической модели, и они вобрали в себя все зло, которым все еще был заражен весь чертов мир.”


“Мои приемные родители были неплохими”, - сказала она. “Наш брак распался — разбился вдребезги - но они изо всех сил старались защитить меня от всего этого”. Она говорила так, как будто не имела ни малейшего представления, почему сделала то, что сделала.


“Так зачем рассказывать историю жестокого обращения?” Я спросил. “Зачем рассказывать какие-либо истории, если они не были правдой?”


“Я должна была рассказывать истории”, - сказала она, как будто это было так просто. “Они продолжали возвращаться за добавкой, и единственное, чего они не могли вынести, - это тишины. Они, вероятно, говорили себе, что изматывают меня, ожидая, когда всплывет правда, когда у меня закончится ложь, но это было не так. Им нравились истории. Они всегда хотели большего. Ты тоже. Тебе просто нужна история — и если я расскажу тебе одну, ты захочешь другую, и еще одну. Это все, что я для тебя: история. ”


“Согласно Плохой карме, - указал я, - это все, чем ты был для себя. У тебя когда-нибудь было хоть малейшее представление, почему ты это сделал? Или вы придумывали историю за историей в целях исследования — или отвлечения внимания?”


“В конце концов, я выбралась, не так ли?” - тихо спросила она. “Я здесь. Я свободна. Я никогда не вернусь назад. Я победитель. Возможно, я сделал это для того, чтобы меня упекли, чтобы убедиться, что я буду тем, кто проснется в Стране чудес. Возможно, Адам Циммерман - тот, кто сделал это трудным путем ”.


Я в это не верил, но я видел, что она не собиралась говорить мне ничего такого, во что я мог бы поверить.


“Женщина из Конфедерации может и не сделать нам предложения”, - сказал я, хотя сам в это не верил. “Она может подумать, что мы принадлежим Земле, и скатертью дорога нам. Возможно, у нас не будет возможности отправиться куда-либо еще.”


“Я так не думаю”, - ответила Кристина с безмятежной уверенностью. “Пока мы единственные настоящие люди во вселенной, все будут заинтересованы в нас. Даже если они начнут возвращать остальных, их не хватит на всех. Мы смертные, Мэдок. Мы их предки. Мы нужны им. Мы нужны им всем, а не только тупицам, которые цепляются за Землю. Мы нужны им всем, потому что все они забыли, какими мы были, и всем им нужно напомнить. ”


Я мог бы возразить, что Майкл Ловенталь и Мортимер Грей казались достаточно человечными, несмотря на свои преклонные годы, но я этого не сделал. Я знал, что она имела в виду. Я знал, даже на основе моих первых неуверенных расспросов, что эмоциональность не была приобретена даром, и что Ловенталь и Грей по-своему так же глубоко отличались от меня, как сестричество Давиды и киборги-организаторы.


Я мог бы также указать, что, какой бы ни была причина, Кристина считала, что самое подходящее, что можно было сделать с ее собственными самопровозглашенными предками, - это убить всех, а кроме того, еще троих человек. Я тоже этого не делал.


“Это не точка Омега, Кристина”, - сказал я ей. “Это даже не фантастическая Пятерка. Это просто тот же старый мир, с тысячей дополнительных лет истории. Его обитатели могут быть любопытными, но у них есть другие темы для интереса, которые гораздо более увлекательны, чем у нас. Они довольно скоро потеряют к нам интерес, если только мы не найдем способ держать кого-нибудь из них на крючке.”


“У меня не так-то просто заканчиваются истории”, - сказала она. “А у тебя?”


Пятнадцать


Корабль с Земли


Мы наблюдали за стыковкой “Пепперкорн Севен” через "окно" в моей каюте. Давиды Беренике Колумелла с нами не было; она входила в состав приемной комиссии, которая должна была провести Грея и Ловенталя через таинственные недра микромира на встречу с нами.


Точка обзора, с которой мы наблюдали за последним приближением космического корабля, находилась далеко на одной из колючих ветвей "Эксельсиора", так что мы могли видеть большую часть микромира, а также приближающийся корабль. Я уже изучил схемы ее структуры, поэтому смог разобраться в большинстве структур, которые смог увидеть.


Стыковочная станция находилась в хабе Excelsior: ядре с нулевой гравитацией, вокруг которого вращались другие среды. Хаб был местом расположения самых передовых ИИ микромира и ядром его системы связи, а также местом крепления систем искусственного фотосинтеза, снабжающих станцию органикой. В нем также были собственные просторные жилые помещения, хотя в настоящее время в резиденции фаберов не было. Все это было ожидаемо, но была пара вещей, которые диаграмма показала не в полной мере: щупальца и лед.


Все, что изображено на схеме, имеет тенденцию выглядеть жестким и механическим, но при просмотре через глазок камеры Excelsior выглядело гораздо более реалистичным. Создавалось впечатление, что ты паришь в океанском пространстве, как какое-то странное морское существо: гибрид разбитого корабля и португальского военного корабля, привязанного к коралловому основанию. Как и у man-o’-war, за ним тянулись бесчисленные тонкие щупальца, которые в основном свободно свисали, за исключением того, что их положение для отдыха определялось движением микромира, а не силой тяжести. Когда они стали активными, они двигались с реальной целью.


Даже когда корабль находился на некотором расстоянии, щупальца, сгруппировавшиеся вокруг входа в стыковочный отсек, вносили свои коррективы, словно предвкушая трапезу. Вращающееся “колесо”, заключающее в себе взвешенные компоненты микромира, было в основном лишено защитного льда, но у него была гораздо более умная поверхность, которая, предположительно, имела свои способы борьбы с случайными частицами пыли и опасными скачками солнечного ветра. У него была своя оборка из щупалец, но они были гораздо менее впечатляющими, чем змеевидные завитки ядра медузы.


"Коралиновая” часть ансамбля состояла в основном из металлов и керамики, но с того места, где мы стояли, это было не очевидно, потому что твердые и содержательные части микромира были заключены в кометный лед, который служил как внешним щитом, так и ресурсом. Лед не был тщательно обработан, как в ледяных дворцах Антарктиды и Титана, но все равно ловил солнечный и звездный свет. Преломление посылало лучи в разные стороны, прежде чем выпустить их далеко не хаотичным образом, хотя узоры были случайными и прозорливыми.


Оттуда, откуда мы смотрели на них, ледяные просторы Эксельсиора искрились и светились. Несмотря на то, что я прекрасно знал, что весь, кроме мельчайшей доли усвоенного света, должен был исходить от солнца, я не мог избавиться от впечатления, что шоу было продуктом миллионов звезд и галактик, которые толпились на заднем плане. Некоторым фотонам, прошедшим через него из этих отдаленных источников, было всего несколько десятилетий, но некоторые из них достигли кульминации в путешествии, начавшемся после Большого взрыва.


По сравнению со сложной структурой микромира корабль с Земли был разочаровывающе унылым. У него не было плавников и очевидных двигательных установок. Для меня это было похоже на металлический шар, который был небрежно неправильно отлит — или очень сильно поцарапан после извлечения из формы, — из которого торчал единственный шип с прикрепленным к его кончику шариком поменьше. Увиденный отдельно, на фоне беспокойных звезд, корабль мог быть любого размера, но когда эластичные стыковочные тросы с поразительной деликатностью растянулись, завершая его торможение, я понял, что он меньше, чем я первоначально представлял.


Шар был не больше пятитонного грузовика, с внутренним кубическим объемом примерно таким же, как у комнаты, из которой мы наблюдали за ним. Блистер на конце шипа не мог быть намного вместительнее четырехместных автомобилей, на которых я разъезжал по старому Лос-Анджелесу. Коконы с Мортимером Греем, Майклом Ловенталем и двумя “помощниками” Левенталя должны были быть упакованы так плотно, что им пришлось бы выходить по одному через достаточно узкое пространство, чтобы напугать клауса-трофоба.


Я с легким содроганием вспомнил, что на борту было два запасных кокона - но только два. Если бы Адам Циммерман, Кристин Кейн и я все решили вернуться на Землю, одному из делегатов пришлось бы остаться на "Эксельсиоре". Хотя в настоящее время у меня не было намерения лететь на Землю на "Пепперкорн Севен", я надеялся, что блистер будет достаточно гибким, чтобы вместить шестерых пассажиров, не вдавливая их в сердцевину, как косточки в яблоке. Я знал, что это должно быть сделано из чего-то радиационно стойкого, но решил, что оно должно быть более универсальным, чем кажется.


Произведя аналогичные расчеты, Кристина пробормотала: “Космические путешествия кажутся намного менее комфортными, чем каюта первого класса в дирижабле, даже после тысячи лет прогресса”. Я не мог поверить, что она когда-либо была в каюте первого класса дирижабля, но она, очевидно, была закаленной пятой туристкой, несмотря на свой нежный возраст.


“Это похоже на долгую тренировку в боди”, - сказал я. “На самом деле, это и есть долгая тренировка в боди. Ловенталь, вероятно, заботился о бизнесе на каждом шагу, несмотря на постоянно растущую задержку передачи. Грей, вероятно, тоже работал. ”


“Мои матери часто говорили мне, что мои мышцы атрофируются, а конечности заболеют гангреной, если я буду оставаться в полном скафандре более двух часов кряду”, - сухо заметила она.


“Они преувеличивали, и такого рода медицинские проблемы, должно быть, были решены давным—давно”, - сказал я. Она, должно быть, сама это поняла, но я не мог удержаться, чтобы не принять позу наставника. Я сделал мысленную пометку быть абсолютно уверенным, что она не начнет видеть во мне отца.


“В наши дни с капельницей для внутривенного вливания и катетером человек, вероятно, мог бы остаться в ВЕ навсегда”, - сказала она, без усилий подхватывая нить спора. “Мы могли бы поселиться на постоянное место жительства в фантазиях по нашему выбору”.


Первое название, которое рефлекторно пришло на ум, было "Плохая карма", но я этого не сказал. Давным-давно я всегда говорил своим критикам — и, если уж на то пошло, самому себе, — что снятые мной ленты о драках были общественной услугой, потому что они позволяли людям, склонным к насилию, без вреда для себя предаваться ему. В этом аргументе было зерно истины, но недостаточно. Если бы Кристин Кейн хотела совершить виртуальные убийства, она могла бы это сделать даже в двадцать втором веке. Возможно, качество иллюзии не соответствовало бы стандартам мира, в котором мы сейчас оказались, но не это было тем фактором, который вытеснил ее убийственную страсть на арену мясных изделий. Убийство - это убийство, только если ты убиваешь реальных людей. Жизнь - это жизнь, только если ты действительно проживаешь ее. Возможно, среди прикованных к Земле людей были те, кто действительно провел большую часть своей жизни в ВЕ в наши дни - но я был готов поспорить, что их намного превосходило количество людей, которые рассматривали ВЕ как рабочее и социальное пространство и отваживались посещать страны фантазий только ради случайного отдыха.


Я предположил, что Кристин Кейн, должно быть, видела множество версий всех своих любимых фантазий, когда была ребенком, но не только предупреждения, которые давали ей матери, вернули ее к суровой реальности. Возможно, это было жаль; если бы она стала наркоманкой, она, вероятно, была бы безвредна.


Теперь пуповина была прикреплена к волдырю Peppercorn Seven, хотя на изъеденной поверхности не было явного отверстия. Казалось, что труба недостаточно широка, чтобы вместить человеческое тело в натуральную величину, не выпирая, и можно было разглядеть смутные очертания первого человека, вышедшего из капсулы. Движение болюса по пуповине было плавным, предположительно контролируемым перистальтикой, а не какими-либо недостойными извиваниями со стороны пассажира.


Мы пересчитали четырех пассажиров в теле "Эксельсиора" одного за другим, но после того, как пуповина была запечатана, это ни в коем случае не было захватывающим занятием.


“Другой корабль, по-видимому, намного больше”. Сказал я своему спутнику, ненадолго вернувшись в режим наставника. “Child of Fortune - это не просто гнездо из коконов — внутри него действительно есть пустые пространства и своего рода экосфера”.


Мне не стоило беспокоиться; Кристина исследовала тему и, очевидно, знала о Child of Fortune больше, чем я. Она подтвердила, что космические корабли, построенные во внешней системе, были намного сложнее, их можно было назвать самостоятельными микромирами. “У них искусственный интеллект такого же размера, как у Excelsior”, - заключила она. “Действительно большой и действительно умный — суперсеребро. Но у машин все еще нет права голоса”.


Последнее дополнение было сформулировано как шутливый комментарий, но я предположил, что она действительно исследовала и это тоже.


В наше время все были согласны с тем, что ИИ никогда не смогут стать сознательными, потому что в неорганических нейронных сетях существуют фундаментальные ограничения — фундаментальные, то есть вплоть до атомного и субатомного уровней. Независимо от того, насколько быстрыми они были как калькуляторы, или насколько вместительными они стали как хранилища данных, или насколько умными они стали в анимации симов, похожих на людей, они всегда будут автоматами, согласно лучшим человеческим мозгам в мире. Согласно господствующей точке зрения, сознание было чем-то таким, что могло возникнуть только в органических системах, и даже там оно было ненадежным. То, что я узнал об истории эмоциональности, наводило на мысль, что то же самое мнение все еще доминировало, хотя моя рефлексивная склонность относиться к любому популярному мнению с насмешкой напомнила мне, что существуют идеологические причины, по которым “лучшие человеческие умы”, возможно, хотели бы верить, что с ними никогда нельзя сравняться или превзойти.


“Современное мнение, похоже, таково, что органическому мозгу гораздо легче стать роботизированным — сведенным к простым автоматам, — чем автоматам обрести творческую, противоречивую и многослойную неразбериху, которая является источником сознания”, - сказал я Кристине.


“До тех пор, пока люди славного тридцать третьего века действительно не найдут надежный способ обнаружения и измерения сознания, это, вероятно, останется вопросом общественного мнения”, - парировала она. “Кораблям, которые они используют во внешней системе, приходится совершать гораздо более длительные путешествия, и они должны быть гораздо более универсальными, поэтому они также должны быть намного умнее. Эта штука просто стоит на орбитальной стоянке, ожидая, когда люди выберутся из гравитационного колодца. Это прославленное такси, которое курсирует туда-сюда между Землей, Луной и соседними микромирами. Корабли, которые они используют за пределами пояса, должны быть способны работать на поверхностях скованных льдом спутников и во внешних слоях атмосферы газовых гигантов. Они должны быть чрезвычайно умными — и умным должно быть не только оборудование внешней системы. Люди, занятые терраформированием Венеры и разработкой месторождений Меркурия, имеют в своем распоряжении гораздо более интеллектуальные ИИ, чем люди на Земле. ИИ внешних систем могли бы сыграть гораздо большую роль в восстановлении Геи, если бы Привязанные к Земле не отказали им в шансе. Привязанные к Земле боятся их.”


Так ли это? Интересно. Или просто они не хотят платить запрашиваемую цену за оборудование, разработанное и произведенное во внешней системе. Я знал, что на Ганимеде есть “метрополия” искусственного Интеллекта, где в основном строятся корабли внешней системы и межзвездные зонды, но я не выходил в своих исследованиях за рамки простых фактов. Я сделал мысленную заметку провести более тщательное расследование торгового баланса между Кликой Хардинистов и Конфедерацией.


Смотреть больше было нечего, и мы не знали, как долго нам придется ждать нашего представления послам с Земли, поэтому мы отвернулись от окна.


“Ты смотрел на Венеру?” Кристин спросила меня.


“Нет, - сказал я, - но я видел виды Титана и Ганимеда с почтовых открыток. Прямо как в старых научно-фантастических лентах. В некотором смысле вызывающие любопытную ностальгию. Я знал человека, который работал над подобными изображениями, пока он не продался PicoCon. ”


“Деймон Харт”, - догадалась она. Это был первый признак того, что она изучала меня и что она видела запись моего первого разговора с Дэвидой. Это было странно тревожно, хотя я осознавал абсурдность мысли, что в мою частную жизнь вторглись.


“Да”, - тупо признал я. “Деймон Харт”.


“Наследник Конрада Хелиера. И Эвелин Хайвуд тоже. Неплохой старт в жизни”.


Я знал, что Кристину посадили до того, как Хайвуд попал в заголовки газет как предполагаемый изобретатель пара-ДНК, и задолго до того, как пара-ДНК стала чем-то иным, кроме нескольких черных шариков, небрежно выброшенных в Тихий океан в несбывшейся надежде, что ее ошибочно примут за натуральный продукт. Она копала, а теперь ловила рыбу. Почему-то казалось не таким понятным, что она должна интересоваться мной, как я должен интересоваться ею. Это она была сумасшедшей.


“Да”, - сказал я. “Я думаю, для меня было настоящей честью знать его. Я не могу полностью избавиться от подозрения, что он имел какое—то отношение к тому, что меня посадили - а если и нет, то он, похоже, и пальцем не пошевелил, чтобы вытащить меня, хотя он прочно утвердился во Внутреннем Круге задолго до своей смерти. Я все еще не могу вспомнить ... но у меня есть это внутреннее чувство.””


Она, вероятно, продолжила бы расследование, если бы нас не прервали, но нам помешали. Мортимер Грей и Майкл Ловенталь явно стремились продолжить работу; они не могли задержаться больше чем на пару минут, обмениваясь любезностями с приветственным комитетом сестринства, прежде чем снова запрыгнуть в очередное прославленное белое тельце и помчаться к нам по кровотоку Эксельсиора.


Шестнадцать


Люди с Земли


МИчаэль Левенталь и Мортимер Грей так хотели увидеть нас, что, приближаясь, практически расталкивали друг друга локтями. Они оба направились прямо ко мне, но это могло быть потому, что Кристина, охваченная внезапным приступом скромности, отступила на позицию почти прямо за моей спиной.


Давида Беренике Колумелла попыталась догнать их, чтобы представиться, но Ловенталь не стал ее ждать. Он представил Грея, хотя в этом вряд ли была необходимость, и двух других своих спутников. Одним из них был скромно одетый мужчина по имени Жан де Комо, титул которого я не расслышал, потому что был слишком занят, сосредоточив свое внимание на той, кто явно не был бюрократом ООН : женщине по имени Соланта Хэндсел.


У Соланты Хэндсел было достаточно оборудования, встроенного в ее смарт-костюм — и, вероятно, в ее собственную плоть, — чтобы создавать видимость полуробота. Мне показалось, что с таким же успехом у нее могло быть написано по трафарету слово “телохранитель” на плоской, но мускулистой груди.


Мне пришло в голову, что путешествие с телохранителем может быть связано с социальным статусом — простым украшением, - но моя паранойя не позволила мне сделать такое предположение. Я также не был готов списать киборга со счетов как элемент устрашающего шоу. Моя паранойя говорила о том, что если Майкл Ловенталь привел с собой телохранителя, то он, вероятно, нуждается в присмотре. Возможно, сестры были не такими безобидными, как казались, и, возможно, он беспокоился о


Репутация Кристин Кейн, но более тревожной возможностью было то, что у него были причины беспокоиться о еще не прибывшей свите Нив Хорн, или что он думал, что у него были причины беспокоиться обо мне.


Я не совсем уверен, как это произошло, но пока я был занят формулированием этих мыслей, Ловенталь выделил меня из толпы с помощью хорошо подготовленных специалистов и каким-то образом ухитрился — возможно, с помощью Соланты Хандсел — установить вокруг нас невидимый санитарный кордон.


“С возвращением, мистер Тамлин”, - сказал он, широко улыбаясь. “Я понимаю, что раньше вы работали у нас”.


“Только как субподрядчик”, - заверил я его, не утруждая себя придирками по поводу использования слова "мы". “Почему, ты думаешь, что должен мне деньги?”


Он вежливо рассмеялся. “Если бы мы это сделали, - сказал он, - сложные проценты уже раздули бы их до кругленькой суммы. К сожалению, у нас нет записей об этом, а остаток средств на ваших собственных счетах был наложен давным-давно, чтобы оплатить ваше тюремное заключение.”


“Это всего лишь те аккаунты, о которых ты знаешь”, - сказал я ему. Я подумал, что если он хочет намекнуть, что я серьезно беден, я могу дать отпор. “Потребуется серьезное расследование, чтобы узнать об остальных. Не то чтобы я мог конкурировать с Кристин, конечно. Все эти гонорары причитаются ей за Плохую карму.”


Он, должно быть, знал, что я был на рыбалке. “Боюсь, у нас нет копии этого фильма”, - заверил он меня. “Возможно, Мортимер сможет раздобыть один. Он проводит много времени в горах — даже больше, чем раньше, теперь, когда их содержимое разгромлено еще больше, чем раньше. Однако у нас есть копии некоторых ваших старых записей вместе с другими данными. Боюсь, что все они удалены из общедоступных хранилищ данных. Хранителям нашей истории казалось очень маловероятным, что эти предметы когда-либо понадобятся снова.”


“Но ты все равно добился своего”, - сказал я. Я старался поддерживать легкий тон, когда сказал: “Я не думаю, что ты знаешь, почему меня поместили в Сьюзен в первую очередь? Кажется, я потерял память.”


Он, казалось, не был удивлен вопросом, но казался немного подозрительным, как будто не верил, что я потерял память, и не возражал, чтобы я знал об этом. “Это интригующая тайна”, - вежливо сказал он. “У нас нет никаких записей о вашем осуждении за преступление. Как я уже сказал, наши финансовые отчеты показывают, что на ваш существующий кредит был наложен арест для оплаты содержания вашего замороженного тела. Деймон Харт не предусмотрел ничего для этой цели — но, вероятно, это была настоящая оплошность. ”


Я не мог поверить, что он использовал фразу вроде “вероятно, настоящая оплошность”, если только он не намеревался подразумевать обратное, или что он вообще упомянул Деймона Харта, если только он тоже не выуживал информацию. В таком случае, я сделал вывод, он, вероятно, не имел ни малейшего представления, почему меня упекли, хотя ему, безусловно, было интересно это выяснить.


“Полагаю, я должен быть рад, что обо мне так хорошо заботились, даже несмотря на то, что мой кредит иссяк”, - сказал я. “Кажется, я проспал по крайней мере две крупные катастрофы — я очень надеюсь, что меня не привели в чувство накануне третьей”.


Он не рассмеялся над этим предложением. “Этот мир намного лучше того, который ты оставил позади, с точки зрения возможностей для существования, которые он предоставляет”, - заверил он меня. “Мы будем рады помочь вам любым возможным способом адаптироваться к ней, если таково ваше желание”.


“Вы знали Деймона Харта лично?” Резко спросил я.


“Немного”, - признал Левенталь. “Неудивительно, что он никогда не упоминал вас в разговоре, но я не могу найти никаких упоминаний о вас в файлах, которые он оставил. Это почти так, как если бы кто—то удалил вас из записей своей жизни - и из всех других записей, к которым у него был доступ. ”


Было очевидно, что он вообще не имел в виду “почти как если бы”, и что он думал, что этим кем-то, о ком идет речь, должно быть, был Деймон.


“Должно быть, такому незначительному человеку, как я, достаточно легко быть забытым”, - сказал я, стараясь соответствовать его вежливому тону. “Деймон был моим другом двадцать лет, но он прожил еще триста после того, как я был заморожен. Должно быть, он стал совершенно другим человеком. Я полагаю, что он забыл о таких мелочах, как мое содержание, задолго до своей смерти.”


“Возможно, и так”, - неискренне согласился Левенталь. Я обратил внимание на тот факт, что, хотя Соланта Хэндсел казалась совершенно расслабленной, она все еще находилась на расстоянии вытянутой руки, и то, как она время от времени поглядывала на меня, не было ни неосторожным, ни нелюбопытным. Если Левенталь знал обо мне больше, чем был готов сказать, или даже если у него просто было больше причин для подозрений, чем он был готов показать, то того, что он знал или подозревал, казалось, было достаточно, чтобы насторожить его.


“Я понимаю, что делегация из Внешней Системы скоро будет здесь”, - мягко сказал я. “Я с нетерпением жду встречи с ними — тем более теперь, когда я увидел вашего киборга”.


“Я тоже жду этого с нетерпением”, - заверил меня Левенталь. Я ему не поверил. Соланта Хэндсел, казалось, собиралась что—то сказать - возможно, отрицать, что она киберорганизатор в самом строгом смысле этого слова, — но она заткнулась, как только стало ясно, что ее боссу есть что сказать.


“Если быть предельно откровенным, ” продолжал Левенталь, как мне показалось, говоря что угодно, только не откровенно, - хорошо иметь повод встретиться с Ниав лицом к лицу. Кажется, что всевозможные проблемы стоят на пути таких людей, как она, путешествующих на Землю, или таких людей, как я, посещающих Титан. Эта небольшая вечеринка должна предоставить очень ценную возможность для откровенного и неформального обмена мнениями. Честно говоря, это настоящая причина, по которой я здесь — и, предположительно, настоящая причина ее присутствия. Но это не значит, что мне не интересно познакомиться с вами, и с Адамом Циммерманом тоже. Мое предложение полезной работы совершенно искренне, и я надеюсь, что вы его примете.”


“Я еще не приняла решения”, - сказала я ему. “Возможно, я подожду, чтобы увидеть, что решит Адам. И Кристин, конечно. Нам, истинным людям, возможно, придется какое-то время держаться вместе, пока мы точно не разберемся, что к чему.”


Он снизошел до того, чтобы посмеяться над этим — и, высказав все, что намеревался, ушел, оставив меня наедине с любопытством Мортимера Грея.


“Я рад познакомиться с вами”, - сказал историк с трогательной честностью после отработанной дипломатической манеры Ловенталя. “Не часто выпадает возможность встретить свидетеля столь отдаленной истории, как ваша”.


“По пути есть еще тысячи, - напомнил я ему. “Хотя, возможно, вам придется оставить некоторые из них полежать еще несколько десятилетий, пока они не созреют на подходящем расстоянии”.


Он на самом деле покраснел. “Прости”, - сказал он так же искренне. “Майкл рассказал мне, что с тобой случилось. Должно быть, это ужасный шок - быть вот так забытым.”


“Шок, - сухо сказал я ему, - заключается в том, что меня помнят. Все говорят мне, что мне повезло, потому что сейчас передо мной открыто гораздо больше возможностей ”.


“Это, конечно, правда, ” признал он, - но я могу понять, почему вы, возможно, думаете, что заплатили высокую цену за эту привилегию. Быть отделенным от всех и вся, что ты знал, и даже не подозревать об этом why...it должно быть, это трудно. Впрочем, ты привыкнешь. Майкл и я принадлежим к последнему поколению, воспитанному смертными родителями, поэтому мы понимаем потерю немного лучше, чем поколение, пришедшее после нас. Мы также пережили крупные катастрофы — катастрофу в Коралловом море, Североамериканский базальтовый поток, — поэтому мы лучше понимаем горе и связанные с ним эмоции, чем могли ожидать или желать. Мы с тобой не так уж сильно отличаемся, хотя тебе еще предстоит решить, какую конкретную форму постчеловечества принять. По нашим стандартам, ты очень молод. Со временем ты полностью адаптируешься к новой Земле, какой бы странной она ни казалась поначалу. К тому времени, когда ты будешь в моем возрасте...”


“Я еще не решил, лететь ли на Землю”, - сказал я ему, решив, что пришло время прервать его. “Могу я задать вам вопрос о том, что меня беспокоит?”


“Конечно”, - сказал он со всем энтузиазмом настоящего лоха.


“Почему Майкл Левенталь взял с собой телохранителя?”


К сожалению, поступок Мортимера Грея не был поступком. Он рассмеялся, как будто из-за простого недоразумения. “Соланта не телохранитель”, - беспечно заверил он меня. “Киберорганизация - это в основном вопрос моды, по крайней мере, на Земле. Жизнь во внешней системе требует определенной степени функциональной киборгизации, но дома это чисто эстетический вопрос. Вы думали, он волновался из-за встречи с Кристин Кейн?”


“Нет”, - сказал я. Я подумал, что с таким же успехом могу пойти до конца, учитывая, что он, похоже, не воспринимал меня всерьез. “Я задавался вопросом, беспокоился ли он о встрече с Ниав Хорн и о возможности начала войны между Землей и Внешней Системой”.


Грей казался искренне озадаченным. “Откуда у тебя эта идея?” - спросил он. “У человечества не было войн с тех пор, как…ну, до твоего рождения. Смертные не ведут войн - у них слишком точное представление о ценности жизни.”


“Вы не думаете, что взрыв Северной Америки и погружение Земли в ядерную зиму считается актом войны?” - Спросил я, изображая удивление. “В мое время большинство людей думали, что каждое расстройство желудка, вероятно, было первым выстрелом в следующей войне с чумой ”.


Мортимер Грей уставился на меня, по-видимому, встревоженный и озадаченный. “Я полагаю, что так и должно было быть”, - осторожно сказал он. “Но все изменилось. Нравы, установки, привычки ... теперь все по-другому. Я не могу поверить, что поток базальта был результатом преднамеренного акта саботажа. В Солнечной системе происходят политические конфликты, но мы все понимаем, что наша единственная надежда победить Загробную Жизнь - это работать вместе как сообщество видов. Вы знаете, что такое Загробная жизнь?”


“Я читал об этом”, - подтвердил я. “Я понимаю аргумент о том, что общая угроза заставляет потенциальных врагов действовать сообща, но я не убежден. В мое время, как вы, вероятно, знаете, существовала философская школа, которая утверждала, что социальные контракты надежны только потому, что люди смертны и подвержены боли. Согласно теории, в мире настоящих смертных с эффективными информационными технологиями не может быть эффективных санкций, заставляющих людей выполнять свои обязательства и сдерживать обещания. Одним из следствий этой теории было то, что мир смертных был бы более склонен к конфликтам, а не менее.”


Он счел это понятие слишком чуждым, чтобы угрожать. “Но на самом деле все с точностью до наоборот, как доказала история”, - запротестовал он. “У людей, которые могли бы прожить очень долгое время в компании своих сверстников, есть очень веские причины для выполнения своих обязательств, потому что нет способа избежать последствий неудачи. Мы должны вести себя честно друг с другом, потому что мы не можем позволить себе последствий разоблачения лжецов, не говоря уже о последствиях агрессивного поведения. Вам действительно нужно это понять, мистер Тамлин, и я уверен, что со временем вы это поймете.”


Я бы почувствовал больше утешения от его слов, если бы он искоса взглянул на Кристин Кейн, завершая свой спор, но он этого не сделал. Он продолжал смотреть мне прямо в глаза, произнося такие слова, как “лжецы” и “агрессивное поведение”. Он не боялся меня — предположение о том, что ему может понадобиться телохранитель, показалось бы ему абсурдным, — но он не тешил себя иллюзиями, что я такой же человек, как он. Когда он сказал, что мы с ним не так уж сильно отличаемся, он имел в виду узкий диапазон эмоциональных реакций, а не степень нашей эволюции, выходящую за рамки жестокости неандертальцев.


“Значит, войны не будет?” Спросил я, прямо встретив его взгляд.


“Нет”, - решительно сказал он. Я не мог сказать, был ли он так уверен, потому что был искренне убежден, или потому, что отчаянно хотел в это поверить. Каким бы параноиком я ни был, я предпочитал последнюю гипотезу. В любом случае, я подумал, что лучше сменить тему.


“Ты сказал, что я еще не решил, какую конкретную форму постчеловечества принять”, - напомнил я ему. “Я не думаю, что кого—то волнует, какое решение я приму, но Адам Циммерман, должно быть, совсем другое дело. Многие люди должны быть заинтересованы в его решении, учитывая, что ему пришлось изменить ход истории, чтобы дать себе шанс добиться успеха. ”


“Люди, конечно, заинтересованы, ” сказал Грей, теперь немного опасаясь, куда может завести разговор, - но не так сильно, как вы могли бы предположить. Адам Циммерман на самом деле не изменил ход истории. Если бы он не сделал то, что сделал, это сделал бы кто-то другой. Время могло немного отличаться, но конечный результат был бы тем же.”


“Это только Адам Циммерман, ” спросил я, искренне заинтересованный вопросом, - или вы вообще не верите в решающих личностей? Был бы конечный результат таким же, если бы Конрад Хелиер стал первой жертвой войн заразы - или если бы вы не спасли жизнь Эмили Марчант во время катастрофы в Коралловом море?”


Он поднял брови в откровенном изумлении. “Мы все можем что-то изменить, мистер Тамлин”, - сказал он. “Это потому, что многие из нас могут, но никто из нас не в силах изменить все. Я очень надеюсь, что вы рассмотрите мое предложение о работе — вы могли бы оказаться для нас даже более полезным окном в прошлое, чем мы надеялись. Рассказ о вашей личной истории был бы увлекательным. ”


Предполагалось, что это комплимент, но я не мог воспринять его таким образом. Он говорил мне, что я оказался еще более странным уродом, чем представляли дружелюбные смотрители зоопарка по соседству. Каким бы умным я ни пытался казаться, я понял, что всегда буду обезьяной, выполняющей трюки. Никому и в голову не могло прийти, что я могу внести какой-то вклад в понимание мира таким, каким он был сейчас. На мгновение я почти пожалел Адама Циммермана.


“В моей истории нет ничего хорошего”, - сказал я ему. “По сути, это ло — и на данный момент совершенно потерянно”.


Он нахмурился, несколько мгновений не понимая шутки. Затем до него дошло, и он попытался изобразить слабую улыбку. Я не мог винить его за отсутствие веселья. Некоторые шутки лучше держать в секрете.


“Тем не менее, - сказал он, - нам было бы очень интересно. Вы - уникальный ресурс, чей опыт будет еще интереснее в сравнении с опытом ваших спутников”.


Все мы трое были уникальны, хотя и находились в одной лодке, потому что происходили из разных эпох: мы составили неплохую компанию для историка. Нас было еще тысячи, которых нужно было разморозить, но каждый из них был бы уникален с точки зрения Мортимера Грея.


“Я подумаю над этим”, - заверил я историка. “Я вернусь к вам, когда у меня появятся новые вопросы”.


Я хотел поговорить с Солантой Хэндсел, но у меня не было возможности. Вечеринка уже подходила к концу — закончилась, казалось, почти сразу, как началась, — потому что Майкл Левенталь решил, что с него хватит и что пришло время позволить общине сестер увести его.


Я больше не видел землян до следующего дня. Даже Кристина на некоторое время отлучилась, хотя и появилась снова, когда пришло время наблюдать за заходом “настоящего” космического корабля в док.


По-видимому, это был тот опыт, которым она любила делиться — или, во всяком случае, один из них.


Семнадцать


Киборги-организаторы


CХристина не преувеличивала, когда рассуждала о том, насколько более впечатляющим будет корабль из Внешней Системы, чем паром, описавший дугу по диаметру Земной орбиты. Child of Fortune был по меньшей мере в тридцать раз больше, чем Peppercorn Seven, и не было ни малейшей вероятности, что аккуратно выточенные выемки на его поверхности можно было принять за некачественную формовку или случайные царапины. У него не было плавников, но у него было то, что показалось мне парой массивных сложенных крыльев.


Хотя станция выглядела как химерическое морское существо, корабль с лун Юпитера производил впечатление настоящего летчика: птицы, которая просто покачивалась на поверхности океана, вполне способная трансформироваться во что-то более впечатляющее. Поскольку он замедлялся, Child of Fortune направлялся к нам задним концом первым, его термоблок, несомненно, выплевывал последние несколько капель реакционной массы с максимальной осторожностью. Он имел слабое и временное сходство с огромным китом или гигантской акулой с широко открытой пастью, но все в его дизайне говорило о том, что это было гораздо более прекрасное существо, чем это.


Когда "Эксельсиор" протянул свои щупальца к земному кораблю, микромир был огромным мусорщиком, пожирающим случайный кусочек, но когда он протянул руку, чтобы коснуться корабля Внешней Системы, это было больше похоже на предварительное приветствие равных инопланетян, хотя и очень разных размеров и форм.


“Сколько человек на борту?” Я спросил Кристину, решив, что с таким же успехом могу воспользоваться ее исследованиями.


“По-видимому, около шестидесяти”, - сказала она мне. “Постоянный экипаж насчитывает около пятидесяти человек. Они фаберы — я думаю, они будут высаживаться посменно, но только до ядра микромира.


Предположительно, она была права, но пуповины, установленные между кораблем и станцией, были гораздо более прочными, чем те, что соединены с Peppercorn Seven. Было невозможно увидеть людей, проходящих через них.


Делегация Нив Хорн заинтересовала меня даже больше, чем делегация Левенталя, и я не мог избавиться от чувства обиды из-за того, что они не проявили ничего похожего на ту же готовность, обратившись к нам.


Мы с Кристиной подождали до тех пор, пока дальнейшее ожидание не показалось бы абсурдным, затем вернулись к нашим отдельным исследованиям в виртуальном мире, наполовину надеясь, что отказ каким-то образом послужит катализатором и ускорит ожидаемую встречу.


Этого не произошло.


Я был погружен в одиночные видения Титана и Ганимеда более чем на два часа, когда наконец прибыли посетители — и когда они появились, их было только двое, не считая Давиды Беренике Колумеллы.


По крайней мере, я был избавлен от унизительного разговора с лакеем. Ниам Хорн имела честь появиться лично. У нее также хватило такта позволить Дэвиде провести представление в разумной церемониальной манере. Ее спутником был мужчина по имени Теодерик Конвин.


Ниам Хорн и Теодерик Конвин оба были киборгами, но я сразу понял — хотя и с небольшим запозданием, — что имел в виду Мортимер Грей, говоря о разнице между функциональной и декоративной киборгами. Я взял Соланту Хэндсел в качестве телохранителя, потому что ее модификации были сформированы и скоординированы так, чтобы демонстрировать предположение, что она наполовину боевая машина, но теперь я понял, насколько показными были ее адаптации.


В модификациях, внесенных в двух титанианцев, не было ничего явно навязчивого или преднамеренно наводящего на размышления. Потребовался тщательный и вдумчивый осмотр, чтобы определить, что их внешняя оболочка была намного толще, чем дополнительные шкуры, которые носили мы с Дэвидой, потому что они были замаскированы, чтобы создать видимость настоящей кожи и обычной одежды. Их глаза и уши, хотя и искусственные, были сформированы таким же образом, чтобы напоминать их естественные аналоги. Невозможно было точно судить, насколько их кажущаяся солидность была обусловлена массой их умных костюмов, но у меня сложилось впечатление, что за их относительно крепкими телами скрывались два немодно худых человека, не прилагавших никаких усилий, чтобы выбраться наружу.


“Давида сказала мне, что ты не хочешь возвращаться домой, на Землю”, - сказала Ниав Хорн после нескольких беглых любезностей. Никто не потрудился пригласить Кристину из соседней комнаты, хотя я почувствовал легкий укол вины из-за того, что не поднял этот вопрос.


“Я не принял никакого окончательного решения”, - сказал я ей. “Но я испытываю определенное сочувствие к мнению Кристин о том, что мы в любом случае настолько радикально смещены, что с таким же успехом можем отправиться в какое-нибудь подлинно чужое место”.


“Была там, сделала это, приняла удар на себя”, - процитировала женщина-киборг. Ее тон предполагал кривую улыбку, но ее губы, казалось, не были предназначены для таких вещей.


“Но земная поверхность, которую вы оставили позади, сильно отличается от нынешней”, - заметил ее спутник.


“Не в самом главном”, - сказал я. “Атмосфера, гравитация ... в любом случае, ходят слухи, что вы, люди, считаете Землю безнадежно упадочной, неспособной ни к каким реальным изменениям. Дом отдыха для роботизированных, сдерживающий прогресс.”


Было бы легче судить об их реакции на это, если бы они улыбались; как бы то ни было, мне пришлось усмехнуться собственной шутке, чтобы разрядить обстановку.


“Вполне естественно, что люди, привязанные к Земле, должны быть консерваторами и поборниками природы”, - сказал Теодерик Конвин, с гордостью демонстрируя свою терпимость. “Они являются хранителями планеты— породившей человечество, и наши исследования галактики показывают, что такие миры чрезвычайно редки и драгоценны”.


“Кто-то должен быть готов фанатично заботиться о том, что у нас есть”, - добавила Ниам Хорн с такой же показной щедростью. “Если бы привязанные к Земле не смогли обеспечить безопасную стоянку для постчеловеческого проекта, наша собственная способность к инновациям и экспериментам могла бы быть ограничена. Между внешними спутниками и Землей нет конфликта. Наши разногласия носят вежливый и абсолютно здоровый характер.”


Я понял из этой речи, что она была подробно проинформирована о том, что я сказал Мортимеру Грею. Насколько я помнил, историк не отрицал, что конфликты имели место; он удовлетворился опровержением предположения, что они когда-либо могли перерасти в насилие. Она явно хотела довести дело до конца. Даже если бы я был меньшим параноиком, чем был на самом деле, я бы ни на секунду не воспринял их заверения всерьез.


“Что ж, - сказал я бойко, - я рад, что могу добавить дополнительную меру, пусть и небольшую, к постчеловеческому спектру. Я уверен, что нашел бы причину для дискомфорта в мире, где различия не были вежливыми, здоровыми и желанными. Как ты думаешь, я смог бы найти полезную работу на Титане?”


“Ганимед, возможно, был бы более подходящим местом”, - сказала она, к моему некоторому удивлению.


“Я думал, Ганимед - это Утопия искусственного интеллекта”, - сказал я.


“Совершенно верно”, - ответила она. “Роли, которые там исполняют люди, относительно черны и менее сложны, чем те, которые доступны в других местах. С другой стороны, вы могли бы быстрее адаптироваться к меньшему по размеру и более понятному миру — например, к одному из местообитаний пояса.” Было бы меньше обидно, если бы она улыбнулась, но у меня возникло подозрение, что на этот раз ей помешали не только упругие щеки.


“Я так понимаю, это означает, что вы не согласитесь на предложение Левенталя о работе”, - сказал я, стараясь держать свои губы плотно сжатыми.


“По-моему, вам тоже не стоит браться за это”, - сказала она мне. “Исследуйте пояс, мистер Тамлин. Там вас, скорее всего, ждет безбедное будущее”.


“Если бы я хотел безбедного будущего, ” парировал я, - то, вероятно, вообще не оказался бы в морозильной камере”.


“Адам Циммерман так не думал”, - вставил Теодерик Конвин. Я все еще не мог понять, шутит он или нет.


“Так ты тоже не собираешься предлагать ему работу?” Сардонически прокомментировал я.


“Мы собираемся предложить ему экскурсию по Солнечной системе”, - сказал мне Конвин.


“Можно мне тоже пойти?” Спросил я.


Он должен был передать это своему боссу. “Конечно, вы можете”, - заверила меня Ниам Хорн, как мне показалось, с полным отсутствием энтузиазма. “Адам Циммерман вполне может пожелать иметь компанию себе подобных. Я уверен, что вы нашли бы экскурсию очень поучительной, но вам не следует торопиться с решениями, которые вам придется принимать. Спешить некуда.”


“Есть, пока я еще смертный”, - указал я. “Если мне придется решать, какой вид вечной молодости выбрать, мне нужно сделать это, пока я еще молод. Это трудный выбор, учитывая, что, кажется, существует так много вариантов — и все они сопряжены с риском. ”


Давида хотела ответить на этот вопрос, но ей не удалось ответить первой, и она была слишком вежлива, чтобы соревноваться.


“Риски, ” мягко сказал Конвин, “ преувеличены”. В его искусственных глазах не было ничего, что выдавало бы раздражение, но я предположил, что риски, которые он имел в виду, были связаны с роботизацией, и причина, по которой он имел их в виду, заключалась в том, что он был чувствителен к возможности быть принятым за жертву. Я решил пока оставить этот вопрос без внимания.


“Предположим, Адам Циммерман пока не хочет отправляться в гранд тур”, - сказал я. “Ваше предложение останется в силе?” Я постарался сформулировать вопрос двусмысленно, чтобы он не был уверен, имею ли я в виду их предложение Адаму Циммерману или их заметно менее щедрое предложение мне.


Ответила Ниам Хорн, хотя ей пришлось поторопиться, потому что Дэвида снова открыла рот, предположительно, чтобы сделать какое-то собственное предложение. “Мы с пониманием отнесемся к любой вашей просьбе”, - сказала она.


Давида наконец нашла возможность сказать: “Было бы лучше, если бы вы все остались здесь на некоторое время”, - сказала она. “Нам необходимо следить за вашим состоянием и убедиться, что установленное нами программное обеспечение работает должным образом. Мы очень рады, что вы остаетесь здесь в качестве наших гостей на неопределенный срок, но если вы все-таки решите принять предложение о работе на Земле, с вашей стороны было бы разумно отложить переезд до тех пор, пока мы не завершим нашу собственную исследовательскую программу. Вам также может быть отведена полезная роль в продолжении проекта.”


Это было новостью как для Ниам Хорн, так и для меня.


“Продолжение?” повторил киборг. “Вы намерены вернуть их всех обратно? Почему?”


Меня так и подмывало спросить “Почему бы и нет?”, но я воздержался.


“Я не знаю, что намеревается Фонд”, - призналась Давида. “Я действую в соответствии с инструкциями, но я предполагала, что если первые пробуждения пройдут по плану ...”


“Чей план?” Нив Хорн поспешила спросить.


Личико маленькой девочки Дэвиды казалось совершенно бесхитростным и глубоко смущенным. “Ну, Фонда”, - сказала она.


“Насколько мне известно, ” холодно сказал киборг, - никто, связанный с Фондом во Внешней Системе, не имел ни малейшего представления о том, что этот вопрос серьезно обсуждался, не говоря уже о том, что решение было принято. Ловенталь сказал мне, что у него сложилось такое же впечатление от его знакомых на Земле. Похоже, они верят, что ваш народ принял решение самостоятельно, совершенно независимо. ”


На данный момент они, казалось, забыли, что я был там. Давида была воплощением невинной растерянности, но моя паранойя предупреждала меня, что невинность и растерянность могут быть такими же обманчивыми, как и ее девятилетняя внешность.


“Это невозможно”, - сказал Давида. “Не было никаких сомнений...”


“Вы хотите сказать, что вопрос о возрождении Адама Циммермана даже не обсуждался среди персонала Внешней системы Фонда?” Я сказал об этом Ниам Хорн, отчасти для того, чтобы снять давление с Дэвиды, а отчасти для удовлетворения собственного любопытства. “Даже несмотря на то, что вся цель Фонда Артаксеркса заключалась в том, чтобы вернуть его, как только появится технология, делающая его бессмертным?”


Теперь настала очередь Хорн выглядеть слегка сбитой с толку. Это был Конвин, который сказал: “Все, что говорит Ниав, это то, что люди из Фонда, которых мы знаем, не были уведомлены о неизбежности принятия решения. Учитывая, что возрождение Адама Циммермана, как вы сказали, является постоянной центральной заботой Фонда, они были удивлены — и немного обижены — обнаружив, что с ними не посоветовались.”


“Я не могу представить...” Начал Давида.


Я снова прервал ее, так легко, как мог бы, если бы она действительно была ребенком, вмешивающимся в дискуссию взрослых. “Итак, вы думаете, что Левенталь лжет”, - сказал я. “Вы думаете, решение было принято на Земле по причинам, которые больше связаны с интересами Земли, чем Фонда?”


Я была рада обнаружить, что не потеряла хватку. Это предложение, наконец, получило своего рода выражение в синтетических чертах лица Ниам Хорн. “Это совсем не то, что я имела в виду”, - сказала она. Затем она заколебалась, вероятно, осознав, что если она отрицает какие-либо подозрения в том, что Левенталь солгал ей — подозрения, к которым она, безусловно, должна быть готова, — то с таким же успехом она могла бы сказать, что была убеждена, что Давида Беренике Колумелла лгунья.


“Что вы пытаетесь сказать, мистер Тамлин?” Спросил Теодерик Конвин, заметив, что его босс колеблется.


“Я просто пытаюсь выяснить, как я сюда попал”, - категорично сказал я им всем. “Тот факт, что никто из вас, похоже, не знает наверняка, кто решил запустить механизм, заставляет меня немного настороженно относиться к мысли, что я просто оказался очевидной мишенью для пробного запуска. Я не могу вспомнить, почему меня посадили, и кто—то, кажется, взял на себя труд уничтожить всю соответствующую информацию, поэтому я не могу не задаться вопросом, может быть, кто-то хочет, чтобы я снова очнулся, и, возможно, использует возрождение Адама Циммермана в качестве прикрытия. ”


“Это абсурд”, - сказала Давида.


Ниам Хорн, похоже, согласилась с ней. “Я могу понять твою дезориентацию”, - сказал киборг. “Я также могу понять, что ты смотришь на ситуацию со своей особой точки зрения. Но яблоком раздора здесь является пробуждение Адама Циммермана. Я могу заверить вас, что ни я, ни Майкл Левенталь не испытываем особого интереса к вам, мистер Тамлин, и, если уж на то пошло, к Кристин Кейн. Возможно, тебе следует прекратить поиски заговоров и просто быть благодарным за то, что какая-то причуда случая привела тебя сюда ”. Вероятно, она имела в виду последнее замечание, но мне было больше интересно прочитать между строк то, что она сказала раньше.


“Вы надеетесь остановить это, не так ли?” Спросил я. “Ты и Левенталь. Вы надеетесь убедить Давиду положить Циммермана обратно в морозилку. Почему?”


Хорн и Конвин чуть не упали духом, пытаясь это отрицать. Было до боли очевидно, что их поймали на удочку. Они пришли сюда, чтобы поприветствовать Адама Циммермана, а не похоронить его, как и Левенталь, но это было до того, как у двух делегаций появилась возможность обменяться впечатлениями. Ловенталь сказал мне, как сильно он с нетерпением ждал встречи с Хорном, но тогда он не знал, каким может быть результат их обмена мнениями. Очевидно, это привело к быстрому и неожиданному результату. Кого-то здесь выставляли дураком - и они, казалось, имели представление о том, кого именно и почему, не лучше, чем я.


“Процесс нельзя остановить”, - сказал Давида действительно очень твердо. “Он зашел слишком далеко. Попытка повернуть процесс вспять сейчас подвергнет его значительной опасности. Об этом не может быть и речи.”


Хорн, казалось, поняла, что совершила ошибку. Она увидела возможность спросить “Чей план?” и рефлекторно ухватилась за нее, но случай был неподходящим, и переезд был преждевременным. Она хотела уйти сейчас, чтобы посоветоваться со своими людьми. Они с Конвином извинились и ушли.


Давида сделала вид, что собирается сопровождать их, затем передумала. Она позволила им забраться в их капсулы, а затем повернулась ко мне. “Я сожалею об этом”, - сказала она.


“Почему?” Спросил я с улыбкой. “Я думал, мы все отлично ладили”.


Давида ухмыльнулась, услышав это, и ее лицо мгновенно превратилось в лицо настоящего озорного ребенка. Но она знала, что это была не совсем шутка.


“Что бы ни думали эти двое, - сказала она, - мои инструкции поступили по обычным каналам и были совершенно недвусмысленными. Вполне возможно, что в рядах Фонда возник спор, но у меня есть все основания полагать, что решение было правильным и авторитетным. Если между ООН и Конфедерацией есть проблемы, я ничего о них не знаю.”Затем она резко сменила тему и спросила: “Почему вы предположили, что Соланта Хэндсел - телохранитель Майкла Ловенталя?”


“Потому что она выглядит как женщина”, - сказал я ей. “Возможно, внешность обманчива, учитывая, что прошло тысячу лет, и, возможно, люди в наши дни думают, что все это только для вида, но я видел настоящих телохранителей. Большие парни в PicoCon очень серьезно относились к своей личной защите, и они беспокоились не об Устранителях. ”


Давида была достаточно наивной, чтобы не уловить подтекста последнего замечания, поэтому я уточнил. “Все еще была определенная конкуренция за места на доске Ultimate”, - сказал я ей. “Деймону не нужно было никого убивать, чтобы занять место мертвеца, насколько я знал, но некоторые из его коллег это сделали. В мире, где каждый живет долго, людям с амбициями иногда приходится прибегать к нетрадиционным мерам, чтобы освободить место для себя. Я предполагаю, что это все еще так. ”


“Не на Эксельсиоре”, — сказала мне Давида, - но тот факт, что она так выразилась, наводил на мысль, что она не была так уверена насчет Земли и внешних спутников.


“Прошло всего девяносто девять лет с тех пор, как разом освободилась целая куча обуви”, - напомнил я ей. “Я здесь чужак, но не могу перестать удивляться, насколько тесно "Эксельсиор" связан с остальной частью Солнечной системы. Лично я бы нисколько не удивился, обнаружив, что Майкл Ловенталь более чем немного обеспокоен тем, как обстоят дела дома. Разве вы не беспокоились бы, если бы в вашем мире недавно произошла авария такого масштаба?”


Давида ответила не сразу, но, похоже, она уловила эту мысль. “Происходит что-то, чего я не понимаю”, - призналась она. “Где-то произошел серьезный сбой связи. Нам придется встретиться с обеими делегациями, чтобы точно выяснить, кто был введен в заблуждение и как...” Тут она замолчала, осознав, как и Хорн до нее, что эти вопросы, возможно, лучше не обсуждать в присутствии беженца-варвара из двадцать третьего века. “Кристин Кейн попросила разрешить ей осмотреть интерьер Дитя Фортуны, ” сказала она мне, решительно меняя тон. “Я передал просьбу Ниам Хорн, которая сказала, что будет рада провести группу по кораблю, включая мистера Ловенталя и доктора Грея, как только Адам Циммерман проснется. Хотели бы вы поучаствовать?”


“Абсолютно”, - сказал я.


Давида кивнула. “Это должно быть очень интересно”, - заметила она. “У меня самой такой возможности никогда не было. Корабль, который спас доктора Грея из Северного Ледовитого океана, должно быть, был похожим по виду, но гораздо более старой модели. Казалось, она нащупывает какую-то точку, не совсем понимая, что это такое.


“Ты на самом деле не знаешь, чье это было решение разбудить Адама Циммермана, не так ли?” Я спросил ее, стараясь, чтобы голос звучал сочувственно.


То, как она посмотрела на меня, сказало мне, что она начала сомневаться в этом. Она и община сестер были проектом Артаксеркса, а не исполнительными директорами организации. По всей вероятности, она понятия не имела, где находится реальная власть в организации, или как эта власть связана с властью, которой обладают партнеры Майкла Ловенталя и Нив Хорн. Когда пришли инструкции, она была только рада им подчиниться, потому что это была прекрасная возможность и большая честь. Она не допросила их источник - и теперь ей было интересно, могла ли быть она той, кого ввели в заблуждение или выставили дурочкой.


“Сейчас действительно подходящее время”, - сказала она вместо ответа на вопрос. “Не слишком рано и не слишком поздно. И его пробуждение действительно является ключевым событием в постчеловеческой истории, как бы кто-то ни старался отнестись к этому легкомысленно.”


“Тебе не нужно убеждать меня”, - сказал я ей, хотя знал, что она пыталась убедить не меня. “Я просто оказался в нужном месте в нужное время, чтобы пройти пробный заезд. Не так ли?”


На этот вопрос она тоже не ответила. Возможно, она думала так раньше, а если и думала, то, вероятно, до сих пор думает, но нам с Ниав Хорн удалось заронить в ее невинность крошечную толику сомнения.


“Скоро мы приступим к заключительному этапу процедуры”, - сказала она. “Я дам вам знать, чтобы вы могли наблюдать через окно. Этим будут заниматься все остальные. Не только здесь, но и везде - как только до них дойдет свет. Мы ожидаем многомиллионную, возможно, миллиардную аудиторию. Возможно, вас привела сюда случайность, но вы будете в привилегированном положении.”


Она пыталась сказать, что я буду в первом ряду на шоу red hot. Даже если бы я был всего лишь испытательным испытанием, мой номер выпал в лотерею судьбы, я бы смог увидеть историю в процессе становления в упор.


Я знал, что должен быть благодарен за это. Я также знал, что если бы Адам Циммерман попросил кого-то из себе подобных в своем грандиозном турне по современному миру, у меня были бы причины быть благодарным за то, что я был самым близким к нему человеком из всех, кого могла предложить Excelsior. Дело было не только в том, что у нас с Адамом Циммерманом была одна и та же кровь смертных; будь у меня такая возможность, я бы тоже попытался украсть мир. Я решил, что имею право на место в первом ряду на этом большом мероприятии, возможно, в большей степени, чем Ниам Хорн, или Мортимер Грей, или даже Майкл Ловенталь.


“Удачи, Давида”, - сказал я Давиде Беренике Колумелле, зная, что именно ей придется нести банку, если что-то пойдет не так с пробуждением Циммермана.


“Спасибо тебе, Мэдок”, - сказала она со всей очевидной искренностью.


Восемнадцать


Пробуждение Адама Циммермана


Я не до конца понимал, что включает в себя процесс “пробуждения” трупа, хотя смутно осознавал, что, вероятно, есть неприятные моменты, которые любой здравомыслящий человек был бы более чем рад проспать. Все в мое время с небрежным пренебрежением называли Сьюзен “замораживающей”, как будто речь шла всего лишь о том, чтобы засунуть кого-то в мощный холодильник, но все знали, что за этим кроется гораздо большее. Я полагаю, мы все немного боялись этого — даже те из нас, кто был решительно законопослушен. Кто может быть уверен, что тяжесть закона не обрушится на него?


В любом случае, как и большинство мужчин моей эпохи, я никогда не утруждал себя подробным изучением этой темы. Только после того, как я посмотрел более поздние этапы возрождения Адама Циммермана, я смог воссоздать в своем воображении свой собственный опыт.


Циммерман был отстранен с помощью чуть менее сложного и гораздо менее отлаженного процесса, чем тот, который, должно быть, был применен ко мне, но ему пришлось вернуться, пройдя все те же этапы. Наблюдая за тем, как я наблюдал за этим, я почувствовал явную тошноту, потому что я обманывал себя, заставляя “вспоминать” похожие вещи, которые со мной делали. Я был глубоко рад, что к тому времени, когда меня пригласили настроиться, большая часть медленной работы уже была сделана.


Теперь я знаю — и способен содрогнуться при мысли, — что после того, как меня ввели в искусственно вызванную кому, моя метаболическая активность еще больше замедлилась, пока вся ДНК в моих клетках не свернулась плотной пленкой, а все митохондрии не бездействовали. Только после этого началась первая стадия снижения температуры, чтобы облегчить процесс витрификации, который будет распространяться наружу от мягких органов и внутрь от кишечника и кожи. Только после того, как остекловывание стало полным и однородным, температуру моего тела понизили, очень осторожно, вплоть до минус семи градусов по Цельсию до семи абсолютных градусов - и даже тогда была следующая стадия “упаковки” в коктейль из льда, не так уж сильно отличающийся от вещества, из которого сделаны кометы.


Это было то, через что мне пришлось пройти, чтобы добраться до моего нынешнего пункта назначения: путешествие в темную страну мертвых, королева фей которой имела гораздо больше общего с бессердечной Снежной королевой Кристин Кейн, чем с Титанией Шекспира или Глорианой Спенсера.


К тому времени, когда Давида Беренике Колумелла вывела операцию на экран, труп Циммермана уже некоторое время находился вне своего ледяного кокона. Температура остекленевшего тела уже была поднята до минус семи по Цельсию, чтобы можно было начать девитрификацию с помощью наноботов. Многочисленная аудитория Davida наблюдала за заключительной стадией длительного процесса, который должен был превратить протоплазму Адама Циммермана из стекловидного геля в жидкость, заключенную в мембрану.


Множество наноботов представили восторженные отчеты о прогрессе в отношении чудесного состояния отдельных клеток Циммермана, но все знают, что наноботы по своей природе неспособны видеть общую картину, поэтому никто не воспринял их репортаж как намек на то, что вся система включится автоматически.


Наиболее важной фазой пробуждения будет та, которая переведет Циммермана из физической инертности в контролируемую кому, восстановив мозговую активность снизу доверху. Это превратило бы фактическую смерть в сон без сновидений, а затем в такой сон, который мог бы поддерживать сновидения. Наноботы не могли измерить субъективную составляющую сна; некоторая часть эмоций, связанных с ним, и все его образы навсегда остались вне их досягаемости. Внешние датчики сопоставляли свою информацию, уверяя операторов и наблюдателей, что на физиологическом уровне все в порядке, но существовала неизбежная неопределенность, которая держала всех нас на взводе, пока тянулись долгие минуты.


Кристин Кейн снова составила мне компанию, но она казалась необычно подавленной, пока мы переживали напряженную фазу. Я предположил, что она испытывает те же эгоцентричные чувства, что и я, но когда она наконец нарушила свое молчание чем-то большим, чем ворчание, это было выражение удивления по поводу внешнего вида Циммермана.


“Он такой старый”, - были ее точные слова.


Конечно, это была банальная правда, но это было не то, что она имела в виду. Мне было всего тридцать девять лет, когда я был заморожен, но это не имело бы большого значения для моего лица, если бы мне было семьдесят семь. Люди моего поколения не страдали от морщин, или седых волос, или любых других традиционных проявлений “старости”. Нам требовались сложные внутренние технологии и периодическое глубокое омоложение тканей, чтобы продержаться всего сто пятьдесят лет, но с внешними проявлениями старения было справиться легче, чем с невидимыми записями внутриклеточных повреждений и ошибками копирования нуклеиновых кислот.


У Адама Циммермана не было наших преимуществ. Он не был старым, даже по меркам времен Кристин Кейн, если не учитывать его тысячелетие в подвешенном состоянии, но он определенно выглядел именно так.


Я и раньше замечал поверхностные признаки старости. Один из моих ближайших соратников по криминальному сообществу носил их чуть ли не как знак гордости. Не должно было быть сюрпризом увидеть их проявление в лице и фигуре Адама Циммермана, но что-то в этом было не совсем правильным. Не было бы невозможным или даже особенно сложным применить немного соматической инженерии к текстуре кожи во время процедуры девитрификации. Хотя весь смысл упражнения состоял в том, чтобы вернуть его в точности таким, каким он был, когда вошел в Сьюзен, — за исключением поддержки и очень элегантного костюма, — мне показалось, что определенная косметическая работа была бы не лишней. Без сомнения, он принял бы собственное решение по этому поводу, когда пришло бы время принимать обоснованные решения о конкретных технологиях эмоциональности, которые он бы перенял, но я не мог поверить, что ему не понравилась бы перспектива проснуться обновленным. “В основном это вопрос зрелищности”, - сказал я Кристине, когда обдумал это. “Они демонстрируют его всей солнечной системе как произведение искусства. Это только начало истории. Они хотят, чтобы все этапы были видны, чтобы продемонстрировать истинное значение того, что они делают ”.


“Конечно, они не могут сделать его одним из них”, - сказала она.


“Я уверен, что они могут”, - задумчиво возразил я ей. “Сестры, возможно, даже достаточно наивны, чтобы думать, что он может выбрать этот вариант, когда у них будет возможность поработать над ним, хотя я не могу поверить, что кто-то еще так думает. Что бы они ни предложили ему - и нам — должно быть разработано исключительно для использования смертными, потому что каждый, кто рождается в этом мире, уже создан для бессмертия. Ни у кого из них никогда не было выбора. Весь их выбор был сделан за них их приемными родителями. Это беспрецедентная ситуация ”.


“Почему их должно волновать, какой вид нравственности он выберет?” Спросила Кристина.


“Может быть, потому, что они все еще принимают решения от имени своих нерожденных детей”, - предположил я. “Может быть, они стали беспокоиться о том, принимают ли они правильные решения, теперь, когда есть так много альтернатив на выбор". Им интересно узнать, какую эмоциональность смертные выбрали бы для себя. Циммерман - главный приз, потому что он был первым смертным, который пошел ва-банк в поисках emorality, но, возможно, они добавили пару элементов управления, чтобы сделать игру более интересной. Нас трое, так что, если решение будет разделено, будет явное большинство.”


Озвучивая это, я понял, что последний пункт был неправильным, потому что должно было быть более двух доступных альтернатив, но я не стал утруждать себя исправлением. Я также не указывал, что если голос Адама Циммермана стоил больше, чем любой из нас, то мой должен был стоить больше, чем ее, потому что она была сертифицированной сумасшедшей.


“В твоих устах это звучит как игровое шоу”, - заметила Кристина. “Из-за такого мелкого пинка приходится сталкиваться с большими проблемами”.


“В наши дни, ” напомнил я ей, - все подающие надежды смертные проводили время, размышляя, как они собираются справляться со скукой, прожив несколько сотен лет. Возможно, эти люди относятся к своим игровым шоу серьезнее, чем вы или я можем себе представить. Дети Excelsior действительно дети по сравнению с такими людьми, как Ловенталь, и я готов поспорить, что именно люди поколения Ловенталя дергают за ниточки ”.


Это было еще одной заботой обнадеживающих не совсем смертных моего времени — вот почему я с такой готовностью упомянул об этом в разговоре с Дэвидой. Перспектива того, что старшее поколение навсегда останется у власти, в то время как у младшего не будет никаких шансов унаследовать Землю, была популярным предметом дискуссий двадцать второго века. В настоящее время, казалось, все другие миры солнечной системы находились под властью старшего поколения, даже несмотря на то, что Титан и Ганимед все еще были в значительной степени покрыты льдом, а терраформирование Марса и Венеры едва началось. Если молодежь хотела отстоять свое право на погоню за собственностью, им уже тогда приходилось смотреть на дальнейшие горизонты, со всеми сопутствующими неудобствами, связанными с ограниченной скоростью света.


Кристина думала в другом направлении. “Я злодейка, не так ли?” - сказала она. “Если это игра или импровизированная драма, я здесь не для того, чтобы придумывать цифры — я здесь для того, чтобы подавать плохой пример”.


Я повернулся, чтобы посмотреть на нее, хотя драма на экране приближалась к своей кульминации.


“Мы этого не знаем”, - сказал я, чувствуя таинственную обязанность быть нежным. “Я просто выдумываю истории. Я даже не начал понимать, что все это значит”.


“Но мы это выясним, не так ли?” - сказала она. Было очень трудно судить о ее настроении или понять, как она экстраполирует эту идею. “Мы узнаем, чего они от нас ожидают, достаточно скоро”.


Теперь Адама Циммермана пересадили на стул, очень похожий на тот, на котором сидели мы с Кристин. Давида дважды прогнала репетицию и придерживалась сценария. Когда Адам Циммерман откроет глаза, он увидит то же, что и я. Интересно, будет ли он так же быстро соображать, как я? Стал бы он задавать те же вопросы, в той же ложно небрежной манере?


Я понятия не имел, насколько велика аудитория этой грандиозной сцены, но подозревал, что это будет прайм-тайм по всей Земле, независимо от того, был ли на улице полдень или полночь. Мы все были как на иголках.


Камера увеличила изображение этого странно волнующего лица, сделав отчетливой каждую черточку и изъян.


Мы все ждали, когда глаза откроются, но они не читали сценарий. Они были липкими и не могли мигать. Их открытие было медленным и, по-видимому, болезненным. Зрачки, когда они, наконец, появились, сузились, вокруг них защитно расплылись коричневые радужки. Кровеносные сосуды на белках казались слегка чересчур красными.


Долгое время казалось, что он вообще не собирается говорить, но наконец он вошел в курс дела. Он уже выучил свой сценарий наизусть, и двенадцать веков ледяного сна не стерли эту память.


“Как долго?” спросил он.


Давида Беренике Колумелла рассказала ему. Мы наблюдали за выражением его лица, пока калькулятор в его голове обрабатывал цифры.


А потом он улыбнулся.


Спустя тысячу двести двадцать восемь лет, без десяти дней, Адам Циммерман улыбнулся как победитель. Это была улыбка игрока: улыбка чистого самовосхваления за хорошо продуманную ставку.


Я решил, что он имеет на это право. Как, я полагаю, и миллионы или миллиарды других зрителей.


Девятнадцать


Дитя фортуны


Этобыло нечто большее, но, насколько я был обеспокоен, все остальное было антиклимаксом. Я хотел встретиться с Адамом Циммерманом во плоти. Я хотел быть представленным ему как человеку, похожему на него, как единственному человеку во всей солнечной системе, который был похож на него, потому что единственный человек, которого можно было считать более похожим на него, чем меня, на самом деле не в счет.


Не повезло. Было много других людей, которые хотели первыми расколоть его и имели влияние, чтобы потребовать этого.


Впервые комната, в которой я был заключен, действительно начала казаться тюрьмой. Независимо от того, какие возможности она предоставляла в плане виртуального опыта, от моего нетерпения никуда не деться. Кристин Кейн все еще была со мной, но и от этого никуда не деться. Игра в попытках угадать, в какую именно игру мы были вовлечены, провалилась — теперь смысл был в том, чтобы продолжать в том же духе.


Мы могли бы, конечно, использовать время более продуктивно. Мы должны были. Мы не должны были терять ни минуты, пока так много всего еще предстояло узнать — но драма на экране взяла верх, и мы слишком остро осознали тот факт, что нас бросили за кулисами ждать сигнала, который никто не спешил нам подавать.


Мы съели пару блюд, ни одно из которых не было заметно лучше того, что нам предложили вначале, и мы обменялись еще несколькими предположениями относительно характера ролей, которые нас пригласили сыграть в "Возвращении Адама Циммермана", но в конце концов усталость потребовала, чтобы мы поспали.


“В конце концов, - сказал я Кристине, прежде чем мы разошлись по своим комнатам, “ им придется нас впустить. Когда Циммерман узнает о нашем существовании, он захочет с нами встретиться”. Я не смог придать этому заявлению особой убедительности.


“Конечно”, - сказала она. “Эй, Адам, — скажут они, - мы разморозили мелкого преступника и убийцу просто для практики - просто дай нам знать, когда захочешь встретиться и поболтать о старых временах. Как он сможет сдержать свой энтузиазм?”


Я не был так уверен, что я такой мелкий преступник, каким себя помнил, но я, конечно, не хотел делать из этого проблему.


Я проспал восемь часов. Если мне и снился сон, я его не помнил - и, проснувшись, я понял, что с тех пор, как я проснулся в будущем, у меня не было ни одного запоминающегося сна. Самым простым объяснением этого не очень примечательного факта было то, что мощное ИТ, которое сестринство установило в моей голове, поддерживало порядок в моих мыслях. Наиболее тревожной возможностью было то, что, пока “я” думал, что “я" сплю, “я” на самом деле был отключен, погружен в своего рода искусственную кому или предан электронному забвению. Я решил придерживаться более приятной гипотезы.


Дэвида наконец-то связалась со мной вскоре после завтрака, но Адам Циммерман так и не попросил о встрече. Мне пришлось смириться со следующей лучшей вещью, которой было приглашение присоединиться к великому человеку в экскурсии на супер-пупер космическом корабле Ниам Хорн. Я с готовностью согласился.


Любая давняя надежда, которую я мог бы питать, увидеть больше микромира, исчезла, когда из стены выросла еще одна капсула, жаждущая обнять меня. Когда я ступил в него, мясистые внутренности обняли меня так крепко, что я даже не заметил постепенного ослабления псевдогравитационного притяжения, пока оно не выплюнуло меня внутрь корабля - в этот момент я бы беспомощно поплыл прочь, если бы пол не прихватил подошвы моих ног.


Я дошел до того, что мне было приятно видеть любое открытое пространство, но любой восторг, который мог бы сопровождать открытие, что я нахожусь в настоящем коридоре, был компенсирован ужасным ощущением невесомости. Мое ЭТО, как Кристина


Кейн вырезал мою способность к панике, но это не дало мне возможности чувствовать себя хорошо из-за вещей, которые могли бы вызвать у меня панику.


Меня ожидала целая толпа, но Мортимер Грей был единственным, кого, казалось, волновало, нужна ли мне помощь. Как только он убедился, что я никогда раньше не был в невесомости, он занял позицию рядом со мной, готовый поддержать меня, когда я сделаю свои первые неуверенные шаги в ярко освещенный интерьер Child of Fortune. Мне пришлось сосредоточиться на своих внутренних органах, которые, казалось, использовали свои новообретенные возможности, перестраиваясь.


“Все в порядке”, - сказал мне Грей. “Твое ЭТО поможет тебе адаптироваться, если ты позволишь этому. Все, что вам нужно помнить, - это двигаться медленно и обдуманно, пока не освоитесь, и всегда ставить одну ногу на пол. Пол такой же прочный, как ткань вашего костюма; вместе они помогут вам оставаться на высоте.”


“Я полагаю, ты делаешь это постоянно”, - сказал я сквозь зубы, которые были лишь слегка стиснуты.


“Почти никогда”, - заверил он меня. “Но я жил на Луне, которая не так уж сильно отличается. Это было очень давно, и сознательная память чрезвычайно туманна, но у тела есть своя собственная память. Вегетативные рефлексы скоро возвращаются. Просто расслабься. ”


Я решил принять свой дискомфорт как свидетельство того факта, что я не был просто механической симуляцией, и что все, что я испытывал, происходило на самом деле. Я сказал себе, что если бы я действительно собирался прожить тысячу или сто тысяч лет, то, вероятно, провел бы большую часть времени в невесомости, учитывая размеры Вселенной и соотношение пустоты и вещества.


К счастью, у нас было несколько минут отсрочки, прежде чем вечеринка завершилась прибытием Кристин Кейн. Она пришла на десять. Левенталь и Хандсел были там, но не де Комо или Конвин. Давида разместили по одну сторону от Адама Циммермана, Ниам Хорн - по другую. Там был еще один человекообразный киборг, ноги которого стояли на “полу”, плюс киборг фабера, все четыре конечности которого были руками, одна из которых лениво тянулась к ремням, покрывавшим “вертикальные” стены.


Никто не вызвался представить меня Адаму Циммерману, и я не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы преодолеть восемь метров, разделявших наши станции, и предложить пожать ему руку. Он, должно быть, оглядел меня с ног до головы, пока я все еще был в замешательстве, но к тому времени, как я смог встретиться с ним взглядом, он уже отвел глаза. Мы оба наблюдали, как Кристин Кейн выходит из своей капсулы.


Она была такой же неуклюжей, как и я, и Грей по-прежнему был единственным, у кого хватило социальной совести помочь ей. Он даже был достаточно вежлив, чтобы пробормотать мне “извините”, когда собирался это сделать. Я бы помог, если бы мог, но не смог.


Очевидно, что теперь, когда мы были на ее территории, Ниам Хорн была главной, и все ждали, что она возьмет на себя инициативу, что она и сделала в властной манере, которая казалась почти оскорбительной. Она увлекла за собой Адама Циммермана, и двое ее закадычных друзей с легкостью переместились, образовав барьер между ними двумя и остальными из нас.


Нам пришлось двигаться по двое в ряд, и из-за этого Давида выглядел явно понурым, когда Ловенталь и его телохранитель пристроились позади двух киборгов. Грей жестом предложил мне продолжать, очевидно, решив, что Кристин больше нуждается в его поддержке, чем я, поэтому я попытался идти в ногу с криогенистом.


“Поздравляю”, - пробормотал я. “Ты справился. Он выглядит здоровым, как блоха”.


Она не узнала и не оценила это выражение, но все равно приняла комплимент, добавив: “Для меня это так же ново, как и для вас. Я никогда раньше не была на борту титанианского корабля. Не то чтобы там было что увидеть на самом деле. В конце концов, это всего лишь мини-микро-мир.”


“Как Циммерман это воспринял?” С любопытством спросил я. “Он не мог ожидать, что будет отсутствовать так долго”. Я дипломатично воздержался от вопроса, насколько он разозлился на совет директоров Фонда за то, что они позволили ему так долго лгать.


“С ним все в порядке”, - заверила она меня. “Взволнован. Заинтересован. Восхищен”. Она не была похожа на человека, пытающегося убедить себя, но список был явно сокращен. В отличие от меня, она привыкла работать в невесомости, поэтому какой бы дискомфорт она ни испытывала, причина его не могла быть такой же, как у меня. Движение не пошло на пользу моим внутренним органам; казалось, они все еще спорили друг с другом о том, как им устроиться теперь, когда им больше не нужно было подчиняться диктату силы тяжести.


Я был слишком далеко в конце колонки, чтобы расслышать больше, чем несколько странных слов из комментария, который Ниам Хорн адресовала Адаму Циммерманну — она не прилагала никаких усилий, чтобы повысить голос, — но мне показалось, что Давида была абсолютно права насчет того, что на самом деле смотреть было особо нечего. Коридоры были ярко оформлены. Там было множество дисплеев. Были сфинктеры, открывающие доступ к фиксированным капсулам, и блистерные пластыри, из которых при необходимости можно было изготовить новые капсулы. Там были наводящие на размышления изгибы и выпуклости.


С другой стороны, здесь не было ни приборных панелей с мигающими лампочками, ни рычагов, за которые могли бы дергать человеческие руки, ни колесиков, которые могли бы вращать человеческие руки, ни спусковых крючков, на которые могли бы нажимать человеческие пальцы. Я не увидел ни плацдарма, ни диспетчерской, ни зоны отдыха. Поблизости ошивалось несколько членов экипажа, которые, возможно, работали, но гораздо более вероятно, пытались мельком увидеть Адама Циммермана, гордо демонстрируя собственное посмертие. Фэйберы выглядели достаточно странно, а киборги фэйберы еще более странно, но они не так хвастались своими модификациями, как Соланта Хэндсел, и то, как они смотрели на меня, напомнило мне, что я был инопланетянином, которому место в клетке.


Если бы я знал больше о том, на что я должен был смотреть, я, вероятно, получил бы больше пользы от экскурсии, но Адам Циммерман извлекал выгоду исключительно из комментариев, а Мортимер Грей, вероятно, мог нашептать Кристине на ухо больше интересной информации, чем Давида предложила мне. Единственное, что произвело на меня впечатление, это то, насколько большим был корабль, и даже это, казалось, было своего рода заявлением: настойчивое утверждение от имени жителей Внешней Системы, что они, а не привязанные к Земле, являются хозяевами современных технологий и хранителями будущего прогресса. Но когда я оглянулся на всех постлюдей, которые смотрели на меня, я начал понимать сложность их общества.


Я предполагал, что даже если бы привязанных к Земле можно было твердо удержать на своих местах, вопрос о том, как распределить права собственности и контроль над полезной массой Солнечной системы, будет нелегко решить. Если бы я действительно прожил достаточно долго, чтобы стать свидетелем рассвета эпохи, в которой даже массу Юпитера нельзя было безопасно использовать в качестве общего ресурса, доступного любому, кто хотел присвоить то, что мог, было бы мало надежды на то, что фракции Внешней Системы смогут договориться между собой, когда привязанные к Земле будут бессильны создать естественную оппозицию.


Я не пытался читать об исторических теориях Мортимера Грея, но подумал, что могу составить справедливое представление об идеологической точке зрения Майкла Левенталя, учитывая, что он родился и вырос в Клике хардинистов. Его точка зрения должна была заключаться в том, что необходимо провести четкое разграничение прав собственности, какими бы несправедливыми они ни были, чтобы защитить ресурсы системы от растраты. Его целью должна была быть стабилизация — возможно, даже роботизация — моделей эксплуатации ресурсов в интересах построения системы, которая могла бы существовать вечно или, по крайней мере, до наступления Загробной Жизни. Могла существовать дюжина или сотня различных способов создать подобную стабильную ситуацию, но должна была существовать тысяча или миллион различных способов ее дестабилизировать, так что, во сколько бы споров ни был втянут Левенталь, Ниав Хорн должна была быть втянута во множество других. И независимо от того, насколько Мортимер Грей был убежден в том, что постчеловеческие расы отказались от жестоких привычек своих предков, мне было совсем нетрудно представить, что такого рода споры перерастают в войну — даже такую войну, которая может уничтожить целые экосистемы и цивилизации.


Мне показалось, что мы прошли долгий путь, прежде чем случилась катастрофа, хотя это могло быть иллюзией, основанной на непривычности того, как я шел.


Однако, когда случилась катастрофа, казалось, что определенное явно отсутствующее равенство было восстановлено. Когда загорелся красный свет и со всех сторон загремел механический голос, все, включая Ниам Хорн и ее приятелей—киборгов, внезапно оказались на неизвестной экзистенциальной территории.


Реакция местных жителей наводила на мысль, что одной из вещей, которую современные экипажи космических кораблей никогда не удосуживались практиковать, были тренировки со спасательными шлюпками. Предполагалось, что это защитит их от худших последствий паники, но их иммунитет был чисто физиологическим и не подавлял первоначальный выброс адреналина, который подготовил их к борьбе или бегству. Они подскочили как ошпаренные кошки — и, если можно было поверить дикости их глаз, страх, возникший после этого, не собирался покорно подчиняться химическому успокоению.


Чрезвычайная опасность! произнес механический голос, демонстрируя тонкую склонность к мелодраме. Всему экипажу и пассажирам - аварийное обеспечение жизнедеятельности. Требуется немедленное реагирование. Всему экипажу и пассажирам необходимо экстренное обеспечение жизнедеятельности. Чрезвычайная опасность! Требуется немедленное реагирование.


Казалось, никто не знал, в какую сторону идти. Нам в изобилии показывали предварительно сформованные капсулы и генеративные пузыри, и мы разглядывали их с искренним интересом, ожидаемым от заинтересованных туристов, хотя они выглядели точно так же, как капсулы на "Эксельсиоре", которые служили транспортными устройствами и пятью гидрокостюмами, — но никто из нас, включая Ниав Хорн, не знал, как найти или проявить нужную капсулу или открыть ее. Никто из нас не знал, в какую сторону бежать.


Я даже не знал, как бежать, когда единственным, что удерживало меня на “полу”, был сам пол. К счастью, пол и стены действительно знали, что делать. Они были не просто умны, но настолько умны, что не нуждались в репетициях. Настоящая функция механического голоса заключалась не в том, чтобы побуждать нас к действию, а в том, чтобы подготовить нас к действию.


Коридоры, которые моему неблагодарному глазу казались просто коридорами, обладали возможностями, которые могли быть объяснены Адаму Циммерману, но стали для меня полной неожиданностью. Я был не в том состоянии, чтобы заметить, как именно они справились с тем фактом, что мы шли по двое в ряд в нашей ужасно неуклюжей манере, но они разобрались с нами без малейшего труда. Они приблизились к нам и поглотили нас.


Возможно, Ниам Хорн и другие члены ее команды знали достаточно, чтобы быть рефлекторно благодарными за это, но я не был знаком с их миром. Я был в ужасе. У меня слова крайнюю опасность звон в ушах, и я понятия не имел, что форма, что крайняя катастрофа может принять. Когда стены обрушились на меня, я не мог судить, может ли это быть аспектом рассматриваемой опасности, а не моим спасением: опасности, крайность которой проявится в том, что я превращусь в кашу или, возможно, задохнусь.


Я мог бы закричать, но если бы закричал, не думаю, что кто-нибудь смог бы меня услышать. Я не слышал ничьих криков.


Двадцать


Захватчики из-за пределов


Уменя не могло сложиться впечатления, что меня бесцеремонно убивают, не более пяти-шести секунд, но время действительно становится эластичным, когда ты во власти такого ужаса. Мгновения растягиваются по мере того, как ваш разум пытается максимально использовать то небольшое время, которое вам осталось, и ужас усугубляется мучительным напряжением от их продления. Мое ИТ, должно быть, делало все возможное, чтобы помочь, но эффективно справляться ОНО может только с лежащей в основе физиологией; сознание остается загадкой, которое работает по-своему странно творчески.


Оглядываясь назад, я полагаю, что должен был радоваться ужасу и тому, как он расширился, заполнив горизонты времени, на том основании, что это стало еще одним доказательством того, что я действительно был жив и что я действительно был самим собой. Увы, в то время я не был способен быть благодарным.


Когда настал момент осознания того, что я действительно нахожусь в процессе спасения — что стены уносят меня в капсулу, где я должен был быть, в уютном и надежном коконе на случай любой возможной катастрофы, — я был не в том состоянии ума, чтобы ухватиться за это осознание. Прошли еще несколько отвратительных секунд, пока я пребывал в замешательстве, неспособный осознать милосердие своего положения.


Почему-то капсула совсем не казалась капсулой. Казалось, мои внутренние органы все еще боролись за положение, но теперь было невозможно сказать, ограничены ли они стенкой моего тела. У меня было странное ощущение, что меня вывернули наизнанку. Это было ложью, но это была та иллюзия, с которой мой умный ИТ даже не мог начать справляться.


Субъективно говоря, мне потребовалось много времени, чтобы смириться с фактом, что я не мертв, не умираю, не испытываю боли и не схожу с ума ... и что все, что мне нужно было сделать, чтобы вернуть контроль над собой, - это признать, что я все еще жив и все еще в игре. “В игре" было, как я понял, лучшим способом обдумать свое затруднительное положение. Я поиграл в свою долю страшных игр, надев облегающий костюм VE. Я занимался подобными вещами ради развлечения и все еще мог бы, если бы только мог успокоиться и плыть по течению.


Только когда я, наконец, открыл глаза, я понял, что я не слепой. Искусственный интеллект корабля мог передавать мне информацию точно так, как если бы я был в водолазном костюме — которым, по сути, я и был. Даже тогда я не понимал этого до тех пор, пока не увидел поле зрения, заполненное буквами высотой в милю с надписью


ПОЖАЛУЙСТА, СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ хотя бы три минуты, чтобы я вспомнил, что все еще могу взаимодействовать с капсулой. Мне не пришлось довольствоваться настройками по умолчанию.


“Что происходит?” Я потребовал ответа, как только понял, что могу выдвигать требования и получать ответы.


Ответ, который я получил, не был обнадеживающим, но это был ответ.


“Корабль атакован”, - сообщил мне голос искусственного интеллекта-автопилота Child of Fortune. Сейчас он не кричал, но его слегка придыхающий тембр казался идеально соответствующим серьезности новостей.


“Кем?” Недоверчиво спросил я.


“Я не узнаю атакующие корабли”, - сказал мне искусственный интеллект.


Потребовалась пара секунд, чтобы до меня дошел смысл этого заявления. "Дитя фортуны" было ультрасовременным кораблем, если и не гордостью сатурнианского флота, то не так уж и далеко отставшим. Он должен был быть запрограммирован на распознавание любого космического корабля, построенного или используемого в пределах солнечной системы.


ИИ косвенно сообщил мне, что на нас напали инопланетяне. Пришельцы из Бог-знает-чего пытались убить Адама Циммермана. И меня. Не говоря уже о Ниам Хорн, Кристин Кейн, Мортимере Грее, Майкле Ловентале, телохранителе Майкла Ловенталя.…


Именно тогда мне впервые пришло в голову, что ИИ может лгать. В конце концов, я был в костюме VE, жертвой любой искусственной иллюзии, которой ИИ хотел меня накормить. Я даже не был полностью уверен, что был в мясном пространстве до того, как началась мелодрама, и, учитывая, что это была мелодрама насквозь, гипотезу о том, что все это подделка, нельзя было игнорировать.


Я пытался все хорошенько обдумать.


Если ИИ лгал о нападении, то то, в чем я был замешан, было похищением. Корабль был захвачен, и тот, кто взял его под контроль, похитил Адама Циммермана. И я. Не говоря уже ... за исключением, конечно, того, что если искусственный интеллект корабля был запрограммирован на все это, то это должна быть Ниам Хорн, которая похищала Адама Циммермана. И я. Не говоря уже о Майкле Ловентале и т.д. и т.п.


Или так должно быть?


Мне не понравилась Ниам Хорн, но сценарий, в котором ей отводилась роль злого гения, казался, тем не менее, гораздо менее тревожной альтернативой, чем те, в которых мы действительно подвергались нападению пришельцев из Бог-знает-чего или похищались неизвестными лицами. Было достаточно плохо беспокоиться о том, что постчеловеческие расы вступят в войну друг с другом, не учитывая при этом враждебных инопланетян, и вероятность того, что кто-то другой мог организовать захват корабля Ниав Хорн, казалась ничтожной. В таком случае, Ниам Хорн наверняка была той, кто держал нас всех за дураков…


Ничто так эффективно не рассеивает ужас, как убежденность в том, что тебя приняли за придурка. Эмоциональное возбуждение можно обсудить, и страх можно легко преобразовать в гнев.


“Ты лживый ублюдок”, - сказал я ИИ. “Скажи мне правду. Куда мы идем? Зачем? В мое время одной из основных движущих сил эволюции искусственных идиотов, которых люди называли ленивцами, в искусственных гениев, которых люди называли серебряными, был спрос на симов, которые могли отвечать на телефонные звонки, отфильтровывать желаемые звонки от всего серебристого мусора и адекватно отвечать тем звонящим, которым требовались только простые ответы. Было бы чрезмерным упрощением сказать, что основными функциями повседневных ИИ были говорение лжи и выявление лжи, но это было бы не так уж далеко от истины. Следовательно, я знал лучше, чем предполагал, даже на мгновение, что приказать ИИ сказать мне правду было бы жизнеспособной командой, но я был в состоянии стресса, а все мы совершаем глупости, когда находимся в состоянии стресса. Даже ИИ совершают глупости, когда находятся в состоянии стресса.


“Мы удаляемся от солнца”, - сообщил мне ИИ. “Если нам удастся уйти от продолжающегося преследования, я обращусь за указаниями относительно подходящего пункта назначения. В настоящее время я прилагаю все усилия, чтобы избежать уничтожения или пленения.”


У меня не было другого выхода, кроме как подумать: что, если это правда?


“Покажи мне”, — потребовал я, но суперсеребряник стал таким педантичным и не отвечал, пока я не объяснился яснее. “Покажите мне корабли, которые нас атакуют”, - сказал я, радуясь возможности вести себя по-деловому.


Виртуальное пространство, окружавшее мою нежно убаюканную голову, внезапно наполнилось звездным светом, но контролирующий разум быстро приглушил фоновое сияние и выделил четыре объекта, которые в противном случае могли бы в нем раствориться. Смотровая площадка увеличила масштаб, молчаливо признавая, что изображение, которое я получу, было сильно обработано в интересах четкости.


В одном из объектов было легко узнать "Эксельсиор". На первый взгляд три других казались более похожими на микромир, чем на титанианский корабль. В отличие от судна, на котором я находился, чьи сложенные “крылья” связывали его в моем воображении с морской птицей, существа, преследовавшие нас, больше походили на небольшой косяк кальмаров, которые летели вперед, волоча за собой сплетенные щупальца.


Они стреляли в нас и почти каждый раз попадали. По крайней мере, они казались стреляющими в нас, как космические корабли в ПЯТИ космических операх, которые были сняты еще в мое время, стреляли по своим целям. Я знал, что линии, которые ИИ проводил по изображению, были схематическими изображениями, и что они должны были бы быть схематическими изображениями, даже если бы нас действительно преследовали корабли, непрерывно стреляя. Требования мелодрамы, а не уважение к реализму всегда заставляли программистов изображать космические сражения в терминах лучей цветного света, но у реальных космических кораблей не было другого способа изобразить настоящие боевые действия в легко воспринимаемой форме. Учитывая, что снаружи не было ничего, что мог бы увидеть невооруженный человеческий глаз, единственным способом для Child of Fortune ответить на мою просьбу было скормить мне вымысел, настаивая на том, что он настолько точно отражает реальность, насколько это возможно.


Теперь инопланетян было четверо, потом пятеро ... и они продолжали приближаться.


Казалось, что они появляются из ниоткуда - но это тоже была необходимая выдумка. Даже если бы ИИ изо всех сил старался показать мне правду, максимум, что он мог сделать, это зарегистрировать присутствие, как только оно стало обнаруживаемым. Если инопланетные корабли — или они могли быть существами? — мы действительно выскакивали из какого-то гиперпространства, это все, что ИИ смог мне показать.


Если, с другой стороны, инопланетяне просто привлекли внимание сенсоров Child of Fortune, ненавязчиво переместившись совершенно ортодоксальными средствами туда, где их впервые заметили, все, что ИИ мог показать мне, это то, что он показывал. Не было никакого способа определить, откуда они на самом деле исходили или как им удавалось избегать обнаружения, пока они не проявились.


Инопланетяне, безусловно, могли двигаться. Я понятия не имел, насколько быстро мы летели, но я решил, что мы должны были разгоняться на одно "g" или больше. Мы уже давно превысили ту скорость, с которой могли совершать резкие повороты, независимо от того, насколько опытны были наши коконы в предотвращении того, чтобы импульс не раздавил нас в лепешку, — но нападавшие, похоже, не испытывали подобных неудобств. Они летали по всему небу, как значки в боевой игре.


Все это было абсурдно, и совершенно очевидно.


Было абсурдно предполагать, что флот инопланетных космических истребителей вырвался из какого-то искривления пространства. Было абсурдно предполагать, что они стреляли в нас и попали в нас, на самом деле не превратив нас в маленькие кусочки расплавленного шлака. Было абсурдно предполагать, что инопланетяне или кто-либо другой зашел бы так далеко только для того, чтобы преследовать или уничтожить человека, чей мессианский статус был исключительно вопросом человеческих оценок. Или меня. Или даже Майкл Ловенталь и Ниам Хорн.


Но у мелодрамы есть своя привлекательность, своя власть над эмоциями, которую ОНА не может заглушить даже самым умным.


Дело не только в нас, подумал я, когда появилось еще больше кальмаров, кишащих по всему огромному звездному полю. Это вся чертова система. Мы просто случайно оказались здесь. Они вторгаются во всю солнечную систему. Они собираются уничтожить все население. Наконец-то это произошло. После тысячи лет культивирования ложного чувства безопасности это наконец произошло, на той самой неделе, когда я наконец-то вышел из тюрьмы.


Это было последнее — и, по общему признанию, наименее невероятное — событие, которое пустило ход мыслей под откос.


Это иллюзия, сказал я себе. Это даже не очень хорошая иллюзия. Это розыгрыш. Кто-то играет со мной, относится ко мне с презрением. Ниам Хорн выставляет меня простофилей, и она тоже играет Адама Циммермана. Но я в это не верю, и он тоже, если у него есть хоть капля здравого смысла, тоже не поверит.


Я думал, что мой долг перед самим собой - не дать себя обмануть. Я был обязан перед самим собой как человеком двадцать второго века и разработчиком виртуальных впечатлений не быть легковерным дураком. Адам Циммерман вырос в двадцатом веке, когда телевизор был плоским и продавался в коробке. Если все это было подстроено, чтобы кого-то одурачить, то это был он, и именно на нем это могло сработать, но у меня были более высокие стандарты.


Все это подделка, строго сказал я себе. Это определенно.


Надежда на то, что все это было иллюзией, третьесортной пятой космической оперой, еще больше укрепилась в том факте, что я не почувствовал никакого эффекта от выстрелов, которые предположительно попали в корпус титанианского корабля.


Я подозревал, что мне не следует придавать слишком большого значения этому пункту негативных свидетельств. Я знал, что именно требования мелодрамы, а не уважение к реализму, всегда побуждали программистов прошлого заставлять носовые части гипотетических космических кораблей содрогаться и крениться, когда корабли предположительно поражались экзотическими боеприпасами, но я все равно позволил себе поддакнуть. Мне нужны были все “доказательства”, которые я мог найти, чтобы укрепить свою убежденность в том, что я не тот человек, которого легко провести.


Я наблюдал, как ряды атакующих существ смещались и изменялись, все больше и больше становясь похожими на киборгов-осьминогов, созданных для экзотических боев, но я не мог сказать, были ли эти изменения результатом их маневров или просто изменившейся точки зрения, вызванной собственным уклонением Child of Fortune. Я не знал о каких-либо эффектах импульса в моем собственном теле, но это тоже ничего не значило, учитывая, что эластичная внутренняя поверхность капсулы была так прочно прикреплена к моему собственному смарт-костюму. Не было никакого способа определить, с какой скоростью двигался титанианский корабль ... если он вообще двигался.


“Мы отстреливаемся?” Я спросил ИИ.


“Нет”, - сказал механический голос, явно не чувствуя ни малейшей необходимости извиняться или объяснять.


“Мы можем уйти от них?” Я спросил.


“Нет”, - последовал сбивающий с толку ответ.


“Они уничтожат нас?”


Я воспринял последовавшее за этим молчание как "Я не знаю", но изображение внезапно изменилось, как будто для того, чтобы дать своего рода ответ. Я увидел, что из всей школы пришельцев только четверо нападавших, казалось, сосредоточили все свое внимание на нас — но четвертый не был похож на трех других.


Если трое из тех, кого я уже видел, были обычными кальмарами, то четвертый был рекордным гигантом. В отсутствие каких-либо тестов и при полном знании того, что внешние глаза ИИ использовали всевозможные приемы, улучшающие зрение, даже если они были предельно честны, было трудно судить точно каким бы гигантским он ни был, но внешний вид подсказывал, что это кальмар—мать, королева всех других кальмаров - и мне внезапно пришло в голову, что, возможно, причина, по которой мой собственный послушный материнский корабль не качался и не содрогался под ударами недружественного огня, заключалась в том, что на самом деле в нас вообще не стреляли, в самом строгом смысле этого слова.


Нас подталкивали.


Я внезапно осознал, что нас гнали к гиганту — и гигант уже раскрывал свои огромные щупальца, расправляя их, как лепестки цветка размером с мир, чтобы обнажить алчную пасть.


Но это должно было быть подделкой, не так ли?


Все это было третьесортной космической оперой, такой же карикатурной, как сад на Эксельсиоре ... или континенты и города геанской реставрации.


Это просто шоу, настойчиво твердил я себе, когда Child of Fortune беспомощно падал в эту ужасную яму.Все это просто притворство, чтобы прикрыть план похищения Ниам Хорн, переложить его на бедного Адама Циммермана. Но это недолговечное убеждение уже начало снова превращаться в неуверенность - и страх, который всегда был страхом, даже когда я настаивал на том, чтобы интерпретировать его как гнев, начал действовать в глубине моего мозга.


Некоторые сценарии, подумал я, наверняка настолько нелепы, что никто не потрудился бы разыгрывать их, даже перед такой плохо подготовленной к современной жизни аудиторией, как Адам Циммерман. Некоторые лживые высказывания настолько невероятны, что сама их абсурдность не поддается скептицизму.


Пока я пытался взвесить этот парадокс, титанианский корабль падал в огромную темную пасть. Дитя Фортуны, которого все еще подстегивают трое плюющихся младенцев, которые все еще время от времени перемещаются на периферию поля зрения, снова и снова вылизывая их всполохами виртуального света.


Щупальца внутри массива двигались, ощупывая что-то, словно пародируя столь же голодные ротовые органы микромира.


Если это реально, подумал я, это не имеет никакого отношения к Адаму Циммерману. Если это реально, то это должно быть началом чего-то гораздо большего и более странного. Человечеству не придется ждать Загробной жизни; что-то другое берет верх.


Невозможно было определить, насколько велика была эта пасть. Насколько я знал, она могла проглатывать планеты так же легко, как космические корабли. Это казалось невероятным, но я не был уверен, что мои стандарты достоверности все еще применимы.


“Мы уже отстреливаемся?” Спросил я.


“Я безоружен”, - сказал ИИ во внезапном порыве конфиденциальности. Я почти мог представить, что он был так же потрясен возможностью, как и я, и это запугивание делало его жалобным.


“Ты ничего не можешь сделать?” Я спросил.


“Ничего”, - признался он.


“Это шоу, не так ли?” Твердо сказал я. “Это просто глупая мелодрама, призванная сбить нас с толку. Куда мы направляемся на самом деле? Титан? Земля?”


Я знал, что ИИ не собирается ни в чем признаваться, независимо от того, насколько точны мои догадки, но я надеялся, что он каким-то образом выдаст себя.


В этом случае все, что там было сказано, было: “Я не знаю”.


Это звучало достаточно пафосно, чтобы быть правдой, хотя я строго сказал себе, что это все равно невероятно.


Звезды на заднем плане внезапно снова стали ярче, но было слишком поздно. Пустота сжималась вокруг нас, и звезды были заключены в сужающийся круг. Кромешная тьма этой мерзкой пасти поглощала нас, как будто это действительно было какое-то космическое искривление, которое могло унести нас дальше от дома, чем мы когда-либо могли себе представить.


“Я знаю, что происходит”, - вызывающе сказал я ИИ. “Может, я и простой смертный, но я не идиот. Ты не можешь заставить меня—”


Вот и все. Я не чувствовал головокружения, и у меня не было других правдоподобных признаков того, что я под действием анестезии. Это было так, как если бы я был просто выключен, как программа, прерванная в процессе работы внезапным отключением питания, но я уже отказался от своих подозрений, что на самом деле я не что иное, как симулятор, работающий в киберпространстве. Возможно, парадоксально, но чем усерднее я пытался настаивать на том, что все остальное - подделка, тем надежнее я попадал в ловушку веры в то, что я, по крайней мере, настоящий.


Часть вторая


Параллельные миры


Двадцать один


Нормальные условия


Я снова проснулся, лежа на спине в кромешной темноте. Мое пробуждение было потревожено неотвязными фрагментами угасающих снов и преследованием множества неудобств. У меня раскалывалась голова, болели почки, подташнивало желудок.


У меня бывали похмелья похуже, но не за тысячу лет. Я чувствовал себя ужасно. Я знал, что не должен чувствовать себя так ужасно, как я себя чувствовал, потому что я знал, что не должен быть способен чувствовать себя так ужасно, как я себя чувствовал, и это делало этот факт вдвойне тревожащим. Я чувствовал себя так, словно внутри меня началась война за разрешение позиционных споров, и этот конфликт нанес значительный ущерб всем его участникам. Возможно, все было бы не так плохо, если бы я все еще был в невесомости, но гравитация вернулась с удвоенной силой. Сейчас я весил больше, чем до того, как сел в капсулу, которая доставила меня на титанианский космический корабль.


Если бы капсула перенесла меня на титанианский космический корабль.


Если, на самом деле, я вообще когда-либо был в Эксельсиоре.


Теперь, когда я весил столько же, сколько в течение всей моей первой жизни, я должен был спросить себя, возможно ли, что я вообще покидал Землю. Я задался вопросом, могли ли Эксельсиор, Давида Беренике Колумелла, Кристин Кейн и Адам Циммерман быть аспектами невероятной иллюзии, и могу ли я сейчас просыпаться по-настоящему. Мне пришлось столкнуться с возможностью того, что все необходимые вопросы придется задавать заново.


Паранойя уверила меня, что я мог бы чувствовать себя так же плохо, как сейчас, только если бы это было реально, а все остальное было ложью.


Темнота не стала менее абсолютной, хотя затуманенные глаза, которые я заставил открыть, тщетно пытались привыкнуть к ней. Я протянул руку, чтобы коснуться своего лица правой рукой. Кончики моих пальцев и подбородок казались знакомыми — на самом деле, слишком знакомыми. Похоже, я не носил смарт-костюм, и у меня за неделю выросла борода.


Тогда я дотронулся до своей груди и обнаружил, что на мне рубашка: рубашка мертвеца. Даже в 2202 году меня бы не увидели мертвым в рубашке мертвеца. Мне нужно было только напрячь мышцы ног, чтобы убедиться, что на мне также надеты легкие брюки и что я зажат между единственной простыней и бугристым матрасом.


Дерьмо, подумал я. Сначала на тысячу лет вперед во времени, затем на пару сотен лет назад. То, что я чувствовал, говорило мне, что все, что я мог надеть, не было ультрасовременным продуктом тридцать третьего века или даже двадцать третьего. Казалось, я вообще не контролировал боль.


Я сказал себе, что это не так уж плохо. Я и раньше был голым, если не считать мертвой одежды, и лишен всего существенного. Я напомнил себе, что я Мэдок и Тамлин: в высшей степени адаптируемый герой, готовый к любому повороту судьбы. Я сказал себе, что в моей новой ситуации нет ничего такого, с чем я не смог бы справиться. Я был в темноте и испытывал некоторый дискомфорт, но я был жив, цел и вполне в себе. Все могло быть намного хуже. Мне просто нужно было сосредоточиться на задаче выяснить, где я нахожусь, и наилучшим образом использовать свои обстоятельства.


Я протянул руку в качестве эксперимента. В пределах легкой досягаемости надо мной ничего не было, хотя мне показалось, что я слышу звук дыхания с той стороны. Я пошарил в других направлениях. Матрас, на котором я лежал, был установлен на выступе, по-видимому, пластиковом. Слева от меня была стена и еще одна в паре футов от моей головы. Мне пришлось перевернуться на бок, чтобы коснуться пола, но, казалось, я был всего в метре над ним. Я сел в кровати. Дополнительная досягаемость позволила мне убедиться, что над моей действительно есть еще одна койка. Это немного обнадеживало; где бы я ни был, я, казалось, был не один.


Когда я опустил ноги на пол, я смог встать, хотя и не так легко, как хотелось бы. Мои ноги были босыми, но пол не был неприятно шероховатым или холодным. На Ощупь это было похоже на пластик. Пощупав подошвами ног, я не мог сказать, был ли пластик органическим или его извлекли из отходов двадцатого века.


На верхней койке лежало неподвижное тело, размеры которого я не рассматривал подробно, потому что казалось более разумным позволить тому, кто это был, продолжать спать. Однако я дотронулся до рукава, из чего следовало, что мой спящий товарищ был одет в такую же мертвую одежду, как и я. Человек, о котором шла речь, похоже, спал не очень крепко, но тело не пошевелилось, когда мои пальцы коснулись тыльной стороны ладони, торчавшей из рукава. Это была маленькая рука, не очень волосатая. Я был готов согласиться с тем, что это, вероятно, женская рука, но я отказался делать поспешный вывод, что это рука Кристин Кейн. Если бы оказалось, что это была Кристин Кейн, это означало бы, что все, что я пережил, было реальным — во всяком случае, больше, чем я хотел бы запомнить, — и что с Child of Fortune случилось что-то ужасное.


Я нащупал ремень и обнаружил, что мои мертвые брюки с эластичной талией. Рубашка была плохо сидящей и без пуговиц, крайне функциональной. Я знал, что если бы меня действительно лишили умного костюма и внутренних технологий, которые я носил на "Эксельсиоре", я, должно быть, проспал бы долгое время. Снять такое снаряжение не составило труда за пару часов.


Если бы, с другой стороны, я был только что из морозилки…


Мне срочно захотелось отлить. Этого чувства у меня не было уже очень давно, где бы и когда бы я ни был.


Мне нужно было только немного потянуться, чтобы найти дальнюю стену того, что я уже начал считать камерой. Пространство, в котором я был заключен, было всего в пару метров шириной. Это было не намного больше трех метров в длину, но в одном углу была подсобка. Как только я нащупал ручку, ширма легко отодвинулась, и я начал шарить внутри, надеясь, что это какое-нибудь приспособление для ванной комнаты. Там была насадка для душа, слив и еще какое-то приспособление, которое я не смог сразу определить, но, возможно, это был какой-то унитаз. Я не собирался разгадывать какие-либо головоломки; мне хватило слива.


Когда я смог вернуться к изучению географии пространства, которое теперь ограничивало меня, мне не потребовалось много времени, чтобы найти дверь в дальнем конце или ручку, которая ее открывала.


Я не ожидал, что ручка повернется, но она повернулась. Я услышал, как щелкнула защелка. Я уже много лет не сталкивался с подобной дверью; это была дверь из тех, что встречаются только в зданиях, заброшенных во время катастрофы: дверь, построенная в двадцать первом веке или даже раньше.


Дверь двадцать первого века открылась наружу, не совсем бесшумно.


Снаружи камеры было так же темно, как и внутри. Я почти собрался пересечь ее, но решил, что разумнее и безопаснее пробираться ощупью вдоль стены, шаг за шагом. Я двинулся влево, потому что открытая дверь загораживала путь направо. Стена на ощупь была пластиковой, как и дверь и ручка.


Я не прошел и пяти метров, как наткнулся на другую дверь. У той тоже была ручка. Она повернулась достаточно легко, и дверь не была заперта.


Осторожно, не производя больше минимального шума, я распахнул ее и осторожно обошел вокруг.


Кулак, ударивший меня по лицу, казался удивительно метким, учитывая полную темноту. Я предполагаю, что костяшка среднего пальца врезалась в мой носовой хрящ.


Был слышен щелчок.


Меня отбросило назад, бесцеремонно сбив с ног инерцией удара. Я уже испытывал слишком сильную боль, чтобы обращать внимание на резкие толчки, когда мой копчик, локти, плечи и голова сильно соприкоснулись с полом.


Я попытался выругаться, но боль была такой сильной, что рефлекторный взрыв превратил слово во что-то среднее между вздохом и воплем.


Внезапно зажегся свет, ослепив меня.


Я схватился за свой сломанный нос обеими руками, чувствуя, как теплая кровь хлещет мне на ладони, пропитывая рукава рубашки.


В первые дни моей жизни на улицах меня не раз били ножом, прежде чем я приобрел навык, делающий такие раны более сносными, но это было давным-давно. Компания good IT баловала меня более двадцати лет — плюс—минус гипотетическая тысяча, - и боль от моей нынешней травмы, вероятно, была сильнее, даже в объективном масштабе, чем любая другая, причиненная мне за время моей растраченной впустую юности. Это было ужасно.


Когда мои глаза начали привыкать к яркому свету, они были полны слез, которые пришлось сморгнуть, прежде чем я смог увидеть, где я нахожусь и кто меня ударил. У меня не было и мысли о возмездии или даже об уклонении перед лицом дальнейшей опасности. Была только боль и страх, что тот, кто ударил меня, может выстрелить второй раз.


Мне не стало легче, когда я увидел, что лицо, смотревшее на меня сверху вниз, казалось скорее озадаченным, чем сердитым, с, возможно, легчайшим намеком на сожаление.


Это было лицо Соланты Хэндсел.


Каким-то образом я смог обратить внимание на тот факт, что она в полном замешательстве смотрела на свою руку, и у меня хватило присутствия духа прийти к выводу, что ее озадачило не открытие, что она ударила меня. Ее сожаление не было извинительным: она была поражена и слегка расстроена тем фактом, что, ударив меня, она поранила себе руку. У нее не было сомнительной пользы от моего воспитания. У нее всегда все было хорошо, и она никогда не носила мертвую одежду. Если я был не готов оказаться в таком состоянии, она, должно быть, была в гораздо большем шоке.


Несмотря на это, наказание понес я. Она, возможно, и повредила руку, но не сломала нос.


К тому времени, когда рядом с телохранителем появилось слегка бородатое лицо Майкла Левенталя, я нашел в себе силы и способность выругаться. Я с удовольствием воспользовался этой возможностью, но не забыл осмотреться. Я чувствовал, что должен стараться быть в курсе новостей, даже несмотря на то, что был в ужасном отчаянии.


Комната, в которой мы находились, не была огромной, но пространство было на высоте, потому что она была так сильно загромождена коробками и оборудованием. К штабелю коробок высотой до потолка был прислонен складной стол, а рядом с ним стояла целая груда складных стульев. Если бы я попытался пересечь комнату, а не пробираться вдоль стены, я бы, вероятно, споткнулся, ободрал голени и ушиб конечности - но, по крайней мере, я бы не сломал нос.


Потолок казался немного низким. Он выглядел зеркальным отражением пола, серого и пластикового. Стены тоже были серыми, хотя, казалось, на них было множество оборудования и люков, а также переизбыток дверей с ручками. Все было пластиковым, за исключением тех мест, где просвечивал металл. Некоторые кусочки блестящего металла были похожи на головки заклепок. Другие кусочки были похожи на головки винтов.


Даже в зданиях, опустевших во время катастрофы, я почти никогда не видел заклепок или головок винтов. Заклепки и головки винтов были до Ганца, а до Ганца была практически доцивилизация. Было бы не так странно, если бы они были ржавыми, но это было не так. Они выглядели новыми. Может быть, не совсем новыми, но достаточно новыми.


Мне наконец удалось превратить поток своих проклятий в связное предложение, которое звучало так: “Ты хоть представляешь, как это больно, тупая сука?” Произношение получилось совершенно неправильным, потому что мой нос был залит кровью, которую я все еще проливал, но смысл, казалось, дошел до меня.


Соланта Хэндсел слегка покачала головой, давая понять, что понятия не имеет, хотя ее собственная рука пульсировала. Я надеялся, что она сломала костяшку пальца, но небрежное пожатие указывало на то, что это не так.


Именно телохранитель должен был проверить нанесенный ею ущерб, но когда моя голова откинулась на пол, в поле зрения появилось перевернутое лицо Ниав Хорн. Именно ей наконец удалось оторвать руки защитника от моего носа, чтобы она могла осмотреть повреждения.


“Ты хочешь, чтобы я попыталась это исправить?” - спросила она.


Как идиот, я, должно быть, одними губами произнес “да”.


Киборг протянул руку, чтобы вправить сломанный хрящ на место, и я узнал, на что похожа настоящая боль.


Я упал в обморок.


Двадцать два


Время получения травмы


By когда я пришел в себя, кто-то подложил мне под голову подушку и прикрыл нос холодной влажной тканью. Кровотечение, казалось, прекратилось, но я не осмеливался пошевелиться, опасаясь, что оно начнется снова. Мое зрение было затуманенным, но я мог видеть, что по крайней мере полдюжины стоящих фигур собрались вокруг моего лежащего тела. Они спорили.


“Откуда мне было знать, кто это был?” Соланта Хэндсел жаловалась. “Было темно. Как я должна была догадаться, что его "ЭТО" было снято? Я даже не заметил того факта, что с моего ЕГО сняли. Это была не моя вина. ”


Меня немного утешил тот факт, что, похоже, никто не был согласен с этим суждением — даже Майкл Левенталь.


Я посчитал и решил, что стоящих фигур пять. Затем в поле зрения появилась шестая и, наконец, седьмая.


Мало утешал тот факт, что все они выглядели напуганными, возможно, за исключением Кристин Кейн. Адам Циммерман выглядел действительно очень напуганным. У него вообще не было времени приспособиться к миру, в котором он переродился, прежде чем все стало плохо, и он, должно быть, понял, что сейчас он еще дальше удален от своей цели, чем в тот день, когда украл мир для Кабалы Хардинистов. Давида Беренике Колумелла казалась более напуганной, чем ее смертные спутники, но, возможно, это была иллюзия, порожденная тем фактом, что она была такой крошечной и казалась такой незрелой.


Из группы, которая была на экскурсии по кораблю Ниам Хорн, не хватало только двух других киборгов. Внезапно предположение о том, что за нашим похищением стояла Ниав Хорн, если мы действительно были похищены — а в настоящее время это определенно выглядело именно так — не показалось таким уж естественным. Это было не только из-за того, что она была здесь, с нами, что делало это менее вероятным — это был тот факт, что мы все были лишены наших смарт-костюмов, самых важных компонентов нашей внутренней технической поддержки, и нашего достоинства. Это и серьезность. Куда бы Ниам Хорн повела похищенных ею людей, это была бы не Земля и не место, имитирующее земную гравитацию.


С другой стороны, я думал — все еще изо всех сил пытаясь продемонстрировать присутствие духа — что Ниам Хорн была единственной среди нас, кто сохранил значительную часть своих интимных технологий. Ее интимная технология включала в себя многое из того, что было слишком интимным, чтобы его можно было удалить, не оставив больших зияющих дыр в ее голове и теле. Она все еще выглядела цельной, хотя и не совсем человеком.


Я не делал попыток встать, но что-то пробормотал и пошевелился, ожидая, что кто-нибудь обратит внимание и опустится на колени. Они не спешили подчиняться, но один из них в конце концов понял намек. Это снова была Нив Хорн, и я рефлекторно вздрогнул.


“Извини за это”, - сказала она. “Это казалось правильным поступком. Я не понимала. Извини ”.


Мортимер Грей опустился рядом с ней на колени. Как и у Левенталя и Циммермана, у него теперь было что-то вроде бороды, но его борода выглядела более примечательно, чем у них, потому что ее темно-каштановый цвет гармонировал с серебристыми волосами. “Я думаю, с вами все будет в порядке, мистер Тамлин”, - сказал он. “Все выглядит хуже, чем есть на самом деле. Очень неудачливый, но не смертный.”Не смертный" было достаточно легко для него сказать — даже без этого он был спроектирован для эмоциональности на клеточном уровне. Я тщательно воздержался от прикосновения к своему носу, чтобы проверить, насколько сильно он не в форме.


“Где мы?” Я ухитрился спросить.


“Мы не знаем”, - сказал Грей. “Простой ответ заключается в том, что мы находимся в загроможденной комнате с семью дверями. Четыре из них открываются в камеры, подобные той, в которой вы проснулись. Остальные три заблокированы. Есть несколько старинных настенных экранов, но только две панели управления, обе из которых, похоже, неактивны. Как и все остальное оборудование, они кажутся до смешного примитивными. Гравитация, кажется, соответствует Земной, но пока никто не готов сделать вывод, что мы на Земле. Если это не вращение, то, возможно, ускорение — но если это ускорение, мы понятия не имеем, куда нас может завести. Мы не знаем, сколько времени прошло с тех пор, как мы были на борту титанианского корабля, хотя, должно быть, потребовалось от восьми до десяти дней, чтобы смыть его, и рост волос на нашем теле не мог начаться, пока этот процесс не был завершен по крайней мере наполовину. Средства, которые они использовали, чтобы заставить нас спать, кажутся довольно грубыми, если то, что мы чувствуем, является надежным ориентиром. Вы видели то, что, казалось, захватило Child of Fortune?”


“Да”, - сказал я хрипло, не в силах в данный момент сказать больше.


“Мы тоже в это не верим”, - сказал он, уловив скептицизм в моем тоне. “Однако мнения резко разделились относительно того, какую реальную историю скрывала подделка. Обвинения сыплются рекой, но я думаю, что Ниав и Майкл на некоторое время заключили перемирие. По крайней мере, никто не предположил, что в этом виноваты вы. Это дает тебе преимущество перед остальными из нас.”


Было очевидно, что он не был исключен из потока обвинений.


“Кто выиграет от того, что возьмет нас в плен?” Сказал я невнятно, но почти внятно.


“Мы тоже не смогли этого выяснить”, - сказал Грей, глядя на Нив Хорн, которая, очевидно, была подозреваемой номер один в глазах всех, кроме нее самой.


“Большая загадка, - мрачно сказал киборг, - заключается в том, как кто-то ухитрился взять нас в плен. Взять под контроль ИИ Child of Fortune должно было быть невозможно.”


“Возможно, это невозможно для внешних агентств”, — вмешался другой голос — я догадался, что это был Левенталь, хотя звучал он гораздо менее спокойно, чем раньше, - “но если бы это была внутренняя работа ...”


“Если бы это был я, ” огрызнулся титанианец, - я бы не привел твоего ручного гладиатора, а оставил бы пару своих людей. Я не могу поверить, что это был кто-то из моей команды ... и даже если бы я мог в это поверить, я не могу поверить, что они доставили бы нас на Землю. Только ваши люди могли бы это сделать. Я не думал, что у Кабалы достаточно разума, не говоря уже о технике, но я предполагаю, что вы могли бы отточить свои действия с тех пор, как случайно взорвали Северную Америку и превратили Садовую землю в мульчу. С другой стороны, я не понимаю, как у тебя была такая возможность. Последовала пауза, пока она переключала свое внимание. “Только у тебя была такая возможность”, - добавила она. Я знал, что она, должно быть, пялилась на Дэвиду.


Я снова начал чувствовать себя обделенным, поэтому решил сесть. Это было нелегко, но я справился. Мне пришлось напомнить себе, что я должен быть жестким человеком, настоящим бойцом. Я должен был сказать себе, очень строго, что если бы мы все были равны сейчас с точки зрения нашей одежды и внутренних ресурсов, то я должен был бы бороться за лидерство в стае, а не лежать сложа руки и испытывать крайнюю жалость к себе.


“Тебе следует прилечь”, - сказала мне Нив Хорн. “Ты потерял много крови, и, похоже, у нас больше нет той помощи, на которую мы обычно рассчитываем, чтобы восполнить такие потери.


“Я в порядке”, - солгал я, борясь с головокружением. Я мог видеть, сколько крови теперь было на сером полу, и сколько ее было на бледно-голубых рукавах моей мертвой рубашки. Мои брюки тоже были бледно-голубыми, за исключением тех мест, где на них остались пятна крови с пола. Одежда всех была бледно-голубой. На них должна была быть какая-то униформа, хотя они казались до смешного небрежными и инертными.


“Лучше делайте, как она говорит, мистер Тамлин”, - решительно вставила Соланта Хэндсел. “Я сильно ударила вас. Извините. Я не знала, кто это был. Это мог быть враг.”


“Если раньше я не был врагом, ” сумел мрачно пробормотать я, - то теперь я им являюсь”. Казалось, это не произвело на нее впечатления.


“Пойдемте, мистер Тамлин”, - сказал Мортимер Грей. “Я помогу вам”. Он протянул мне руку, чтобы я мог подняться из сидячего положения в стоячее. Я почувствовал слабость, и мне пришлось изо всех сил бороться с желанием снова лечь. Я сел, потому что хотел лучше следить за ходом спора, но теперь спор был приостановлен, пока все вместе демонстрировали сочувствие. Майкл Левенталь действительно казался очень встревоженным, хотя, возможно, он переигрывал — или, конечно, он мог проецировать тревогу, которую действительно испытывал за себя. Смертен он или нет, но знал, насколько уязвим без помощи ИТ.


Мортимер Грей продолжал держаться за мою руку, чтобы убедиться, что я снова не упаду духом. Когда он был уверен, что я этого не сделаю, он повел меня обратно к двери, из которой я неразумно вышел во время своей исследовательской миссии, очевидно, намереваясь доставить меня в целости и сохранности обратно в мою постель. Я сопротивлялся, но у меня не было сил продолжать сопротивление. В конце концов, я решил, что короткий перерыв в отдыхе пойдет мне только на пользу, и позволил направлять себя.


Кристин Кейн последовала за нами в камеру с видом человека, считающего, что у нее есть законные права на эту территорию. Я понял это так, что она была человеком на верхней койке. Я ненадолго задумался, не подать ли мне заявление о переводе, но казалось маловероятным, что кто—то добровольно согласится поменяться - не только потому, что никто другой не захотел бы делиться с Кристин, но и потому, что никто другой не захотел бы делиться со мной.


Я понял, что мне досталась самая трудная часть сделки. Если меня лишили ЭТОГО, рассуждал я, то и Кристин тоже. Какие бы внутренние цензоры сестричество ни ввело, чтобы гарантировать, что она не вернется к типу, они, по-видимому, исчезли. В данный момент она не выглядела опасной, но я видел Плохую Карму.


Я лег на нижнюю койку. К счастью, головокружение почти сразу отпустило мою голову.


“Мне очень жаль, Мэдок, ” сказал Мортимер Грей, направляясь к двери, “ но мы должны разобраться с этим, если сможем”.


Меня так и подмывало сказать ему, что он не должен исключать меня из обсуждения и, конечно же, не должен оставлять меня наедине с сумасшедшим массовым убийцей, но у меня не было сил. Мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями.


“Ты в порядке?” - спросил сумасшедший массовый убийца, глядя на меня сверху вниз. “Ты хочешь, чтобы я остался?”


Я поборол искушение рассмеяться. Я попытался покачать головой, но в моем состоянии это был не самый лучший жест.


Она все равно осталась. “Ты хоть представляешь, что происходит?” - спросила она, делая мне своего рода комплимент.


“Похоже, что нас похитили космические пираты”, - сказал я слабым голосом. “На самом деле, так или иначе, именно к этому все и сводится. Независимо от того, с Земли ли пираты, или с Титана, или с Эксельсиора, или откуда-то еще, нас все равно похищают. Я ожидаю, что мы достаточно скоро узнаем, что будет дальше. Возможно, нас удерживают ради выкупа, который продадут с аукциона тому, кто предложит самую высокую цену. Есть только одна вещь, в которой я уверен. ”


“Что это?” - захотела узнать она.


“Это не сон”, - сказал я ей. “Все остальное могло быть путешествием в fancy VE, но не это”. Я дотронулся до своего сломанного носа, действительно очень осторожно. “Какой бы нелепой ни казалась ситуация, теперь я уверен, что мы проснулись. Раньше так не было, но теперь есть. И учитывая, что это реально, у нас настоящие проблемы. В какую бы игру мы ни играли раньше, игра, в которую мы должны играть сейчас, заключается в том, чтобы попытаться выяснить, как остаться в живых. ”


“Я сама это поняла”, - сухо заверила она меня. “Как ты думаешь, им нужен Циммерман? Или Ловенталь?”


“Понятия не имею”, - признался я. “Но это место выглядит так, словно это винтаж Циммермана, что бы это ни значило. Ты хоть представляешь, как долго мы здесь находимся? То есть, сколько времени прошло с тех пор, как мы ступили на борт ”Дитя Фортуны"?"


“Никто не знает”, - сказала она мне. “Хорн считает, что прошло не менее двенадцати дней. Она говорит, что настоящий вопрос в том, почему нас наконец разбудили. Они все стоят там и ждут какого-то контакта. Никто не верит, что космическая битва была реальной, но никто не может понять, как корабль был захвачен, если он вообще был захвачен. Вам не повезло — Хэндсел, вероятно, жалеет, что не ударила Хорна, пока у нее был повод. С другой стороны, Хорн, вероятно, жалеет, что у нее не было шанса вывести Хэндсела из строя. Ты хочешь, чтобы я пошел и послушал, чтобы посмотреть, что я смогу уловить?


Это показалось мне хорошей идеей, хотя я и не знал, почему она спрашивала. Возможно, это была вежливость, потому что мы были сокамерниками, или потому что я был ранен, или, может быть, она была просто из тех людей, которым нужно было больше причин, чем она могла придумать сама. “Конечно”, - сказал я. “Со мной все будет в порядке. Мне просто нужно несколько минут”.


Она ушла, оставив меня на произвол судьбы.


Я продолжал говорить себе, снова и снова, что у меня есть преимущества перед моими товарищами по заключению, и не только потому, что раньше я жил без ЭТОГО. У меня был предыдущий опыт тюремных камер и неконтролируемой боли. К сожалению, у меня было большое отставание от практики. Убеждение себя, что сломанный нос был не хуже травм, которые я получал раньше, казалось, совсем не помогало. Говорить себе, что я все равно должен пройти через это, независимо от того, терпимо это или нет, тоже не помогало.


К тому времени, когда я проснулся, как мне показалось, еще на час, я начал жалеть, что вообще пришел в сознание, но, как бы я ни старался, я не мог снова заснуть. Лежа неподвижно с закрытыми глазами, я сводил агонию к минимуму, но даже этот минимум казался невыносимым.


Казалось, прошла субъективная вечность, когда Кристин Кейн вернулась в камеру и неуверенно положила руку мне на плечо. Я открыл глаза и попытался сосредоточиться на ее лице, хотя движение головы вызвало у меня новые слезы.


“Женщина на экране говорит, что они готовы осмотреть тебя, может быть, дать тебе что-нибудь от боли”, - сказала она.


“Какая женщина?” Ошеломленно спросил я.


“На экране”, - терпеливо повторила она. “Они установили связь. Я не уверена, что они хотели поговорить с нами так скоро, но я предполагаю, что они беспокоятся о тебе. Если ты сможешь добраться до дальней двери, пока остальные останутся сзади, тебя пропустят и посмотрят на твой нос. Так она говорит.”


Кристина держала меня за руку, пока я поднимался с койки, но на самом деле она не помогала. Мне удалось встать, не возобновив кровотечение, и я, спотыкаясь, последовал за ней, когда она шла впереди.


Остальные просто смотрели. За исключением Мортимера Грея, они, казалось, не были чрезмерно обеспокоены состоянием моего здоровья, хотя Майкл Левенталь выглядел так, как будто собирался что-то сказать, пока присутствие остальных не помешало ему.


Было нетрудно понять, что он хотел сказать. Выясни, что сможешь. Не говори никому, кроме меня.


Каким бы параноиком я ни был, я не мог полностью поверить, что Левенталю хватило предусмотрительности сказать своему куратору что-то сломать, чтобы создать именно такую возможность.


Адам Циммерман посмотрел на меня таким взглядом, который, казалось, говорил если бы не милость Божья, я пошел бы туда. Я не мог вспомнить, был ли это первый раз, когда мы смотрели друг другу в глаза достаточно долго, чтобы это можно было считать общением.


Когда я остался один перед нужной дверью, я услышал отчетливый щелчок, а затем ручка повернулась. Дверь открылась внутрь, но темнота за ней казалась непроницаемой. Я колебался, но это была полезная возможность.


Я шагнул вперед, в полумрак, который стал абсолютным, когда дверь за мной захлопнулась.


Двадцать три


Алиса


Другая рука, не больше, чем у Кристины, схватила меня за рукав. “Сюда”, - произнес женский голос.


Я не видел женщину на экране, поэтому не мог представить себе лицо, соответствующее сжимающей руке. Это заставило меня сделать полдюжины шагов вперед, затем влево. Я неуклюже прошел через другой дверной проем, по пути ударившись плечом.


Когда женщина включила свет, я увидел, что мы находимся в комнате размером не больше шкафа. На самом деле, это действительно был шкаф, хотя и большой.


Нас окружали стеллажи, некоторые из них были забиты, а некоторые пусты. На полках были номера, которые, казалось, были нанесены черной краской по трафарету на серый пластик. Как и в камерах, так и в комнате, в которую выходили камеры, все казалось невероятно старым. Было видно больше головок заклепок, а также шестигранных головок болтов. Большинство, но не все, упаковок, размещенных на занятых стеллажах, выглядели гораздо свежее. Те, которые, казалось, не относились к свежим товарам, действительно выглядели очень старыми, с точки зрения стиля, но на них не было особых признаков ветхости.


Женщина, которая протянула руку, чтобы проверить повреждения, нанесенные моему носу, была полностью зрелой, но невозможно было сказать, сколько ей могло быть лет. Ее волосы были темными, а цвет лица имел странный голубоватый оттенок. Ее глаза были голубыми, но более темного оттенка, чем я когда-либо видел раньше. На ней был элегантный костюм; по меркам моего времени, он был не модного покроя, но выглядел — по крайней мере, на мой необразованный взгляд — гораздо больше похожим на те, что обычно носят в двадцать втором веке, чем на тот, что был на мне в "Эксельсиоре".


“Стой спокойно”, - сказала она, закатывая мой левый рукав и обматывая чем-то обнаженное предплечье. Это был эластичный бинт из какой-то умной ткани, соединенный пучками искусственных нервов с коробкой. Я ничего не почувствовал, но догадался, что это пошлет щупальца в мою руку, чтобы измерить кровяное давление.


“Это мое лицо нуждается в лечении”, - указал я, стыдясь хрипоты своего голоса и грубости произношения.”


“Это уже было сброшено, хотя и грубо”, - сказала она мне. “Я наложу повязку, чтобы уменьшить отек, и применю местную анестезию, но в настоящее время я мало что могу сделать, чтобы компенсировать потерю крови. У меня нет под рукой ремонтных наноботов — изготовление аварийного запаса займет самое раннее завтра. К счастью, кровопотеря, похоже, не слишком большая. Утечка выглядела хуже, чем была на самом деле.”


Она показала мне повязку, которую собиралась нанести. Ее можно было назвать умной, но в мое время такой вид практически исчез, даже в тех частях света, где ни у кого не было приличных лекарств или достойной медицинской страховки.


“Это не сильно облегчит боль”, - пожаловался я.


Она взяла что-то с ближайшей полки и протянула мне. Это была пластиковая бутылочка с таблетками — штук двадцать, наверное.


“Что это?” Я спросил.


“Кодеин”, - сказала она мне.


“Кодеин! Это допотопно. Что, черт возьми, это за место?”


“Мы не ожидали, что вы начнете пытаться убить друг друга, как только проснетесь”, - сухо возразила она. Однако ее тон изменился, когда она продолжила говорить. “Боюсь, вам придется послужить примером, чтобы предупредить остальных, чтобы они немного лучше заботились о себе — и друг о друге. Если бы у меня было что-то готовое, я бы отдал это тебе, но у меня этого нет. Все, что сейчас есть в магазинах, - это медицинское оборудование до нанотехнологий, эволюция которого, как, несомненно, с удовольствием объяснит вам Мортимер Грей, практически сошла на нет, как только на рынок поступили первые ИТ-комплекты. Я могу достать что-нибудь получше, но на это потребуется время. А теперь тихо.”


Я заткнулся, пока она накладывала повязку и разворачивала мою руку, но как только начали действовать местные анестетики в пластыре из синтетической кожи, я смог гораздо эффективнее сконцентрировать свое внимание.


“Я не думаю, что вы подумаете о том, чтобы рассказать мне, кто вы такой и во что, черт возьми, играете?” Сказал я, стараясь говорить примирительно. “В какой бы войне вы ни участвовали, я в ней не участвую. Я только что добрался сюда.”


“Мне жаль, что вы оказались втянуты в это”, - сказала она после минутного колебания. “Мы знаем, что это не ваша вина, и что вы даже не начинаете понимать ситуацию. Я хотел бы объяснить, но мы участвуем в деликатных переговорах, и мне запретили разглашать что-либо, что может повлиять на их исход. Я надеюсь, что в ближайшем будущем получу разрешение объяснить, что происходит, но нам всем нужно набраться терпения.”


“Так почему бы нам не позволить себе продолжать спать?” Спросил я.


Она даже слегка прикусила губу, подавляя желание ответить. Мне показалось, что она была очень недовольна своей собственной ситуацией, какой бы она ни была. Она была всего лишь пешкой, контролировавшей это странное похищение не больше, чем я, — или она хорошо притворялась. Однако она не смогла помешать мне говорить, поэтому я высказал свое собственное предположение — надеясь, конечно, что смогу сделать какой-нибудь вывод из ее реакции.


“Если вы не хотите с нами разговаривать, ” сказал я, “ а похоже, что вы этого не хотите, вы, должно быть, хотите понаблюдать за нами — послушать наш разговор, посмотреть, как звучат обвинения. Вы хотите знать, как отреагируют Ловенталь и Хорн.”


Она упорно хранила молчание.


Я сменил тактику. “Хорошо”, - сказал я. “Как насчет того, чтобы помочь мне, предложив несколько советов относительно того, о чем я должен спросить Левенталя и Хорна, чтобы помочь нам обоим получить то, что мы хотим. Что это за война, в которую мы ввязались?”


Это был лучший ход. Это заставило ее задуматься над предложением. Были вещи, которые она хотела узнать о Левентале и Хорне. Когда я употребил слово “война”, выражение ее лица немного омрачилось, но я не мог быть уверен, что означала эта перемена.


Пока она обдумывала это, я осматривал стеллажи, пытаясь найти подсказки относительно того, что могло быть в упаковках — особенно в тех, которые выглядели так, как будто находились здесь задолго до вторжения пиратов. К сожалению, почти все надписи, которые я мог видеть, были цифрами и бессмысленным нагромождением букв. Снаружи все можно было опознать, но только если знать код. Настоящих слов было всего несколько, и все они, кроме одного, были выгравированы на более поздней упаковке. Многие из этих пакетов — более пятидесяти — предположительно содержали манну или воду, точно так же, как пакеты, которые были сложены в комнате, в которую открывались двери камеры. Единственное интересное слово, которое я смог увидеть на древней пластиковой обертке, было нацарапано чернилами на куске запечатывающей ленты.


Слово было БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ.


“Мы не ведем войну”, - в конце концов сказала женщина. “Мы пытаемся предотвратить ее. Я хотела бы гарантировать, что вам не причинят вреда, но я не могу. Что я могу сказать, так это то, что вы в безопасности, пока вы здесь. Мы с моим спутником не причиним вам никакого вреда и защитим вас, насколько сможем. ”


Было лишь малейшее колебание, прежде чем она произнесла слово “компаньон”, но у меня не было времени задуматься, что бы это могло значить. Мое внимание привлекли зловещие элементы заявления.


Я полагал, что она не ответит, если я спрошу прямо, кто хотел причинить мне вред и какова вероятность того, что у них будет возможность причинить мне вред, но я подумал, что смогу чего-то добиться, высказав еще несколько предположений, пытаясь вызвать менее двусмысленную реакцию.


“Война, которую вы пытаетесь предотвратить, должно быть, война между Землей и Внешней Системой”, - сказал я, жадный до малейшего признака подтверждения или противоречия.


“Все не так просто”, - было все, что она сказала сначала. Однако после минутного колебания она продолжила. “Здесь больше сторон, чем вы, вероятно, можете себе представить, мистер Тамлин”.


Это было покровительственно. Она ничего не знала о размахе моего воображения, но я не собирался обижаться теперь, когда у меня появился шанс чего-то добиться. “Лично я думаю, что Левенталь всего лишь рядовой, ” сказал я, говоря быстро в надежде максимально использовать свое хрупкое открытие, - но он, вероятно, работает на тех же людей, которые передавали инструкции "Эксельсиору“. Они должны думать, что большой базальтовый поток был саботажем, направленным на нарушение баланса сил. Они должны намереваться восстановить баланс, как только найдут способ сделать это. независимо от того, был Титан ответственен за взрыв Северной Америки или нет, титанианцы, должно быть, ожидали возмездия, и они контролируют движение транспорта. Я предполагаю, что хозяевам Ловенталя нужна была приманка: что-то, что могло бы обеспечить прикрытие для поездки значительной делегации на Титан. Они знали, что Титан не сможет противостоять Циммерману. Он единственный человек с достаточно громким именем, чтобы спровоцировать шоу, и соревнование. Может быть, мы с Кристин были просто пробными заездами, а может и нет. Я думаю, вы удалили мою СТАТЬЮ вместе с книгами Левенталя и Хорн, потому что не знали, что могло быть включено в нее сестринством. Как у меня дела? ”


“На самом деле все не так просто”, - сказала она, печально качая головой. Она не дала мне ни малейшего намека на то, что я добился каких-либо успехов на этом пути. “Я, конечно, не могу винить вас за попытки разобраться во всем этом, мистер Тамлин, но я не могу помочь вам, пока продолжаются наши собственные переговоры — ситуация сложная, а информация чрезвычайно конфиденциальная. Нынешнюю ситуацию выбирали не мы, но мы должны справиться с ней, насколько это в наших силах. Если мы благополучно доберемся туда, куда надеемся попасть, вам нужно будет рассказать, что происходит, но пока ничего не решено, и в обсуждении участвуют фракции, которые по-прежнему хотят, чтобы все оставалось в тайне. Мне вообще не следовало бы с вами разговаривать, но мы не хотим, чтобы кто-то умирал у нас на глазах, если мы можем этому помешать. Пожалуйста, скажите своим товарищам сохранять спокойствие и терпение. ”


Мое предложение выступить в роли агента-провокатора, похоже, осталось без внимания, по крайней мере, на данный момент. Я задавался вопросом, может ли у меня быть возможность немного опередить Ловенталя и Хорна в новой игре, если я правильно разыграю свои карты, но я знал, что должен доказать свою полезность, прежде чем наши похитители хотя бы подумают о том, чтобы впустить меня.


“Как тебя зовут?” Я резко спросил ее.


“Алиса”, - сказала она. Она не колебалась, но не назвала фамилии.


“И ты простой пехотинец, как Ловенталь?”


“Я вообще не солдат”, - холодно сказала она. “Я делаю все, что в моих силах, чтобы дело не дошло до военной службы, потому что, если это произойдет, мы все можем быть обречены. Возможно, день зла можно только отложить, но даже если это так, мы все равно должны выиграть столько времени, сколько сможем. Оно нам нужно.” У меня сложилось впечатление, что эта речь была адресована не только мне. Другие слушали, и она уже сказала мне, что нынешняя ситуация была не из тех, которые она спланировала или даже предвидела.


“Кто это, собственно, мы?” Я спросил.


“Всем нам”, - сказала она. “Нам всем нужно время”. На мгновение показалось, что она собирается добавить что-то еще, но передумала. Я не мог сказать, хотела ли она, чтобы я заметил ее колебания, или какой вывод она хотела, чтобы я сделал. Я знал, что “все мы” может означать только каждого, запертого внутри этого таинственного и, казалось бы, древнего артефакта, или какую-то большую, но ограниченную популяцию, или даже всех различных постлюдей.


“Согласно истории, которую я читал, за тысячу лет моего отсутствия не было ни одной войны”, - сказал я ей. “Мортимер Грей, похоже, считает, что с подобными ребяческими вещами покончено навсегда, теперь, когда все с должным уважением относятся к ценности человеческой жизни, потому что настоящие смертные не идут на такой безумный риск”.


“Грей неправ”, - решительно сказала Элис. Это прозвучало так, как будто у нее были собственные твердые взгляды на эту конкретную тему. “Прикованные к Земле, возможно, долгое время стояли неподвижно, но они не изменились. Возможно, они больше не могут”. Теперь она почувствовала, что сказала слишком много, хотя на самом деле вообще ничего не сказала. Внезапно ее охватило нетерпение. “Тебе лучше вернуться сейчас”, - сказала она.


“Сколько тебе лет?” Спросила я, отказываясь сдвинуться с места. Я выхватила вопрос из воздуха, подстегиваемая отчаянием получить что-то еще, пусть и незначительное. Единственное, о чем она до сих пор проявляла готовность говорить, была она сама.


Она колебалась, и на этот раз ее определенно охватила неподдельная неуверенность. Она не смогла вовремя солгать, чтобы правда не сорвалась с кончика ее языка.


“Старше тебя”, - сказала она.


Это был не тот ответ, которого я ожидал, но я был достаточно быстр, чтобы продолжить. “Насколько старше?”


Она снова заколебалась и снова решила пристыдить дьявола, хотя на самом деле не ответила на заданный мной вопрос. “Я была заморожена в 2090 году, “ сказала она, - и воскресла триста пятьдесят лет назад, плюс-минус пара. Это можно сделать, если это одна из вещей, которые вы хотите знать. Наш вид может адаптироваться, стать бессмертным и обрести жизнь. Вы тоже можете найти свое место в системе вещей, мистер Тамлин, если только они дадут вам шанс. ”


Я понял, что она изо всех сил старалась быть доброй ко мне. В ее решимости помочь мне был элемент товарищеских чувств, потому что она прошла через то, через что я прошел сам - за исключением, может быть, чувства предательства. Я обратил внимание на тот факт, что теперь она говорила о “они” так же, как и о “мы”, о которых она говорила раньше, или вместо них. Я решил, что пришло время начать подыгрывать ей, и позволил ей увести меня обратно к дверце шкафа.


“Спасибо”, - сказал я, дотрагиваясь до повязки на носу, но не только это имел в виду.


“С тобой все будет в порядке”, - заверила она меня, также не имея в виду мой нос. “Тебе действительно нужно идти. Ты можешь сказать остальным, что мы действительно пытаемся помочь и защитить их. Мы сделаем все возможное, чтобы вам не причинили вреда. ”


Я хотел бы, чтобы она говорила об этом более уверенно. Я был благодарен за то, что она взяла на себя труд подлатать меня, хотя и грубо, и я хотел признать этот факт. Я также подумал, что было бы разумным предложить ей что-то взамен, чтобы укрепить связь между нами. К сожалению, я не знал, что у меня есть такого, что могло бы стать стоящим предложением. Я остановился, по какой-то причине, которую не мог понять даже в то время, на банальном личном признании.


“Алиса - удивительно обнадеживающее имя”, - сказал я ей, остановившись в дверях. “У меня всегда был пунктик по поводу имен, включая мое собственное. Тэм Лин был мужчиной, которого похитили феи, и он служил их королеве как любовник и защитник, пока сменялись поколения на Земле. В конце концов, он снова вернулся — благодаря молодой женщине, — но тем временем был опасно близок к тому, чтобы отправиться в Ад. Надеюсь, мне повезет так же. ”


Как ни странно, мое увлечение моей тезкой было тем, о чем я когда-либо говорил только одному человеку — не Деймону Харту, как оказалось, а Диане Кессон.


“Ты должен немедленно вернуться”, - вот и все, что она сказала в ответ, выпихивая меня в темноту. “Я буду стараться изо всех сил, чтобы получить разрешение рассказать вам все, но я не осмеливаюсь продолжать без этого. Ситуация слишком сложная”.


“Все в порядке”, - сказал я ей. “Осмелюсь предположить, что тем временем мы можем сочинить несколько собственных историй”.


Двадцать четыре


Благотворительность


Я ушел во тьму жертвой, но вернулся единственным человеком, встретившим врага. Я был новой звездой шоу.


“Похоже, у них нет медицинского оборудования, чтобы привести нас в порядок должным образом, так что в будущем нам лучше быть особенно осторожными”, - сказал я остальным, когда они столпились вокруг меня, демонстрируя заботу о моем благополучии. “Эта повязка относится к началу двадцать первого века, и действие анестетика уже начинает ослабевать. Это кодеин — древний предшественник морфина”. Я показал им пузырек с таблетками, но не упомянул о том, что Элис сказала о том, что, возможно, завтра будет доступно что-нибудь получше.


“Я не знала, что это ты”, - снова сказала Соланта Хэндсел. “Я не хотела причинить тебе боль”.


“Я знаю”, - сказал я. “Это мог быть кто угодно. В этом урок для всех нас”.


“Что ты выяснила?” Вмешалась Ниав Хорн. “Где мы? Земля?”


“Нет абсолютно никакой возможности, что мы на Земле”, - поспешил сказать Левенталь. “Они имитируют земное притяжение в обманчивых целях. Как кто-либо на Земле мог обладать знаниями, необходимыми для захвата титанианского космического корабля?”


“Как мог кто-то другой?” - отозвался киборг.


Все это отвлекло от меня достаточное внимание, чтобы позволить мне пробираться сквозь толпу, направляясь к двери камеры, из которой я вышел. “У меня раскалывается голова, и я потерял больше литра крови”, - хрипло пробормотал я. “Мне нужно прилечь”.


Это помогло переориентировать их внимание. “Сначала расскажите нам, что вы выяснили”, - сказал Ловенталь тоном, который мог бы сойти за вежливый, если бы он был лучшим актером.


Я решил пока не раскрывать свою руку на том основании, что несколько карт, которые у меня были, могли бы выглядеть более впечатляюще, когда я придумаю, как лучше их разыграть.


“Я ничего особенного не выяснил”, - сказал я ему. “Она говорит, что хочет рассказать нам все, но нуждается в разрешении — она не сказала, от кого. Она говорит, что пытается защитить нас, но не говорит от кого. Она говорит, что пытается предотвратить войну, но считает, что у меня не хватает воображения, чтобы понять, кто может воевать с ней и почему. Единственный достоверный факт, который я знаю, это то, что ее зовут Элис.”


“Алиса?” - Спросила Левенталь с почти незаметной усмешкой недоверия, пытаясь обойти меня, чтобы преградить мне путь к двери.


Удивительно, но Кристин Кейн небрежно встала на его пути и практически оттолкнула его с моего пути. “Как в Стране чудес”, - сказала она. “Мэдоку нужен отдых. Вы все можете оставить его в покое, пока он не почувствует себя лучше, хорошо?”


Скорее чистое изумление, чем вежливость или осторожность, удержали Соланту Хэндсел от того, чтобы сбить Кристину с ног небрежным ударом кулака, но Ловенталь был гораздо быстрее в дипломатическом плане. Он набросился на Ниав Хорн, как будто это она создавала трудности. “Кристин права”, - сказал он. “Спешить некуда. Мэдоку нужно время, чтобы прийти в себя. Мы можем отложить все вопросы на потом. Я думаю, нам следует поесть, если мы сможем разобраться, как обращаться с этим древним оборудованием. Ты знаешь, как это делается, Кристина?”


“Разберись сам, придурок”, - был ее ответ на эту уловку. Она завела меня в камеру и закрыла за собой дверь. “Ты в порядке?” - с тревогой спросила она, когда я забрался обратно на нижнюю койку. “Ты действительно потерял много крови, и таблетки не помогут”.


“У меня и раньше текла кровь”, - сказал я ей. “Спасибо за это”.


“Мы, ветераны морозильной камеры, должны держаться вместе”, - сказала она мне. Я горячо надеялся, что это правда. Я понимал, почему она пыталась создать союз. Она была такой же напуганной, как и все мы, хотя и не хотела показывать свой ужас слишком явно, и она слишком хорошо знала, что была самым далеким аутсайдером в нашей маленькой компании.


Она подошла ближе и наклонилась так, что ее голова оказалась всего в нескольких сантиметрах от моей. “Они нас подслушивают?” - спросила она.


“Конечно, это так”, - пробормотал я. “Неважно, насколько древнее это место или как недавно сюда въехали наши похитители, у них было много возможностей прослушивать его. К сожалению, пираты, вероятно, единственные, кто нас слушает. Мы не можем знать наверняка, что они удалили все наши информационные технологии или почему, но они хотели быть настолько уверенными, насколько это было возможно, что ни у кого из нас не было жучков, способных сигнализировать о нашем местонахождении внешнему миру. Внешние имплантаты Хорна могут обладать множеством талантов, о которых мы не знаем, но я предполагаю, что единственные, кто может слышать нас, - это наши дружелюбные соседи-похитители.”


Она кивнула. “Итак, кто наш друг, а кто враг?” она хотела знать. “Просто дай мне свое лучшее предположение”, - добавила она, подумав.


“Хотел бы я знать”, - сказал я.


Возможно, в моем тоне было что-то, чего я не собирался вкладывать в это, или, возможно, она хотела сделать все возможное, чтобы убедить себя. Во всяком случае, ее глаза слегка сузились, и она сказала: “Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Я не опасна. Не для тебя”.


“Нам, ветеринарам-морозильщикам, нужно держаться вместе”, - напомнил я ей. “Если вы действительно чувствуете непреодолимое желание кого-нибудь убить ...”


Было неразумно пытаться превратить это в шутку. Я знал, что это не шутка, и она тоже, но старые рефлексы бывает трудно контролировать. Она не смогла выдавить из себя смех, но ей удалось продолжать улыбаться. “Неужели у нас сейчас проблемы еще хуже, чем были раньше?” - хотела знать она.


“Хороший вопрос”, - пробормотал я. “Возможно, но, возможно, и нет. Если враг нашего врага - наш друг, у нас, вероятно, где—то есть несколько друзей, но пока мы не выясним, кто наши враги, мы не будем знать, где их искать.”


“Похоже, мы нравимся Левенталю и Хорну ничуть не больше, чем друг другу”, - заметила она. “Кажется, им даже не нравится Адам Циммерман, хотя они проделали долгий путь, чтобы поприветствовать его дома”.


“Верно”, - сказал я. “Но что-то произошло на "Эксельсиоре", когда они впервые встретились лицом к лицу. Именно тогда Хорн начал говорить о том, что кто-то кого-то дурачит. Они не доверяют друг другу и не доверяют Давиде. Похоже, что приводить нас сюда не входило в планы Элис — у меня сложилось впечатление, что она такая же жертва в этом деле, как и мы, хотя она и какой-то таинственный компаньон очень стараются быть игроками. Я думаю, скрытые игроки позволили нам очнуться, потому что они хотят посмотреть, как Хорн и Ловенталь продолжат свою ссору - это то, чем мы тоже должны интересоваться, если хотим иметь хоть какой-то шанс выяснить, во что мы ввязались. Все, в чем мы можем быть уверены, это в том, что какие бы планы сестричество и боссы Левенталя ни строили в отношении нас, они пошли прахом. Ловенталю это не понравится — бюрократы всегда паникуют, когда вокруг них что-то идет не так, потому что они знают, что им придется нести ответственность, виноваты они или нет.”


“Как ты думаешь, кто на самом деле отдал приказ вытащить нас из морозилки?” - спросила она. Очевидно, она напряженно размышляла в направлении, не отличающемся от того, которому следовал я.


“Я не знаю”, - был единственный ответ, который я мог ей предложить. “Сначала я подумал, что это должны быть люди Левенталя, потому что я думал, что Артаксеркс должен быть в кармане у Кабалы, независимо от того, насколько сильно они могут притворяться, что являются законом для самих себя. Сейчас я не совсем уверен, но кто бы ни отдал приказ разбудить Циммермана, они сделали это не для его блага, не говоря уже о нашем. Независимо от того, какие условия он поставил, когда основывал Фонд, они позволили бы ему покоиться с миром вечно, если бы их не вынудили. Но теперь он вернулся, и все это знают, он ценен. Он может быть тем, кто положит конец всему, что было, но он по-прежнему мощный символ мира, который был прародителем этого. Если его пробуждение было общесистемной новостью, новость о том, что его похитили, вызовет еще большие заголовки. Если жители Страны чудес Алисы хотели привлечь к себе внимание, они его получили — но если это действительно угон, люди Ниам Хорн не остановятся ни перед чем, чтобы выяснить, кто украл их прекрасный космический корабль. Когда они это сделают, на воров со всех сторон набросятся шершни. Учитывая, что они, похоже, уже спорят между собой, это дело может стать очень грязным.”


Кристина кивнула. “Есть что-нибудь еще, что мне следует знать?” - спросила она.


Теперь настала моя очередь колебаться. Я знал, что не могу доверять ей, независимо от того, как усердно она работала над созданием общего дела между нами, но были вещи, которые я не мог понять, а она пережила более ранний период истории. Я понизил голос еще больше, чтобы сказать: “Как ты думаешь, какие люди были заморожены в двадцать девяностом? В те дни тебе приходилось быть убийцей, верно? Или волонтером?”


“Думаю, да”, - сказала она. “Почему?”


“Алиса говорит, что она старше нас”, - прошептал я. “Это значит, что она пролежала в морозилке более семисот лет - может быть, целых восемь, — прежде чем ее выловили три столетия назад. Это единственная реальная зацепка, которая у меня есть относительно того, кто нас похитил, и я ничего не могу понять. Это и благотворительность. ”


“Что?”


“Благотворительность. Я был на складе. Большая часть вещей, которые там хранились, были недавно импортированы, но некоторые - нет. Единственное слово, которое я смог разобрать на старых материалах, было ”благотворительность ".


На самом деле я не ожидал ответа, но увидел, как ее глаза загорелись вдохновением. В улыбке, которая теперь появилась на ее лице, не было ничего фальшивого или недовольного. “Черт”, - сказала она. “Это то, где мы находимся?”


Я немедленно приложил палец к губам, опасаясь подслушивающих устройств, установленных жителями Страны Чудес. “Очень тихо”, - сказал я, имея в виду то, как она прошептала это мне на ухо. “И пока не рассказывай остальным. Сначала нам нужно выяснить, на чьей мы стороне”.


У нее было достаточно времени, чтобы рассказать мне, что такое Благотворительность, прежде чем раздался стук в дверь. Он казался скорее извиняющимся, чем настойчивым, поэтому я кивнул, показывая, что она должна впустить посетителя.


Она осторожно открыла дверь, затем отступила, чтобы впустить Мортимера Грея. Он нес миску, ложку и бутылку с водой, все из пластика, но не из того унылого серого материала, из которого были сделаны стены. Миска и ложка показались моему, по общему признанию, необразованному глазу современными. Бутылка с водой была вскрыта.


“Боюсь, это всего лишь ароматизированная каша”, - сказал он. “Тем не менее, гарантировано достаточное количество питательных веществ для вашего вида - и нам удалось освоить микроволновую печь, поэтому блюда получаются теплыми, но не пересушенными”.


“А как же я?” Кристин хотела знать.


Грей был слишком вежлив, чтобы ответить, поэтому он просто махнул полными руками, напоминая ей, что у него их всего две.


Она вышла, нежно храня свою тайну. Она закрыла за собой дверь с показной осторожностью.


Двадцать пять


Уроки истории


CХристина чувствует, что должна присматривать за мной, ” объяснил я Мортимеру Грею, когда сел и взял миску. “Мы оба здесь не в своей тарелке, и она думает, что нам нужно держаться вместе. Я думаю, сломанный нос пробудил в ней материнские инстинкты. Знаете, у людей раньше были такие — эпидемия бесплодия не уничтожила их в одночасье. ”


Грей кивнул, как будто все прекрасно понял. Он поставил бутылку с водой на матрас и заколебался, ожидая приглашения остаться. Я предположил, что ему было поручено получить от меня все возможные ответы на том основании, что я казался менее враждебным к нему, чем к другим претендентам.


“Ты, кажется, не очень волнуешься”, - заметил я. “Ловенталь, Хандсел и Хорн все разыгрывают из себя крутых, но в глубине души они напуганы так же, как бедняжка Давида, если не так напуганы, как Кристина, Адам и я. Ты не — или ты?”


“Если вы ищете доказательства заговора между нашими похитителями и мной”, - сказал он, очевидно решив говорить прямо, “ "вы ищете не в том направлении. Я уже подвергался смертельной опасности — фактически, дважды. Удивительно, как быстро человек извлекает уроки из такого опыта. По общему признанию, ни в том, ни в другом случае у меня ее не отбирали, но оба раза меня спасал один и тот же человек. Почему-то я не могу отделаться от убеждения, что все, что мне нужно делать, это ждать, когда она придет и заберет меня снова. Я знаю, что это абсурдно, но это не мешает мне быть благодарным за чувство безопасности. ”


“Эмили Марчант”, - сказал я, вспоминая исследование, которое я проводил в том, что быстро становилось пугающе далеким прошлым. “Насколько я слышал, ты спас ее в первый раз”.


“Так говорят другие”, - согласился он. “Но я был там”.


“Эмили Марчант - босс Нив Хорн”, - заметил я.


“Неправда”, - сказал он. “Так дела не делаются ни в Конфедерации, ни на Титане. Эмили очень стремится к прогрессу, и это делает ее политическим животным, но она не является частью какой-либо иерархической структуры власти.”


“Значит, это не она взорвала Землю?”


Его брови взлетели вверх, но он не взорвался на меня. “Нет”, - сказал он. “Конечно, не было. Вы, кажется, одержимы идеей, что солнечная система вот-вот будет ввергнута в войну, мистер Тамлин. Элис действительно сказала вам, что война неизбежна?”


“С тех пор, как ты в последний раз говорил мне, что война немыслима”, - указал я, - “нас захватили люди, притворяющиеся инопланетянами — или, может быть, инопланетяне, притворяющиеся людьми, притворяющимися инопланетянами. По словам Элис, их цель - попытаться предотвратить войну, которая, возможно, уже неизбежна. Поэтому я думаю, меня можно простить за то, что я придерживаюсь того, что вам кажется необоснованным убеждением. ”


Я набил рот теплой кашей. После той ужасной дряни, которой нас кормили на "Эксельсиоре", она показалась мне довольно вкусной. В юности я ел цельнозерновые продукты и похуже.


Он обдумал то, что я сказал. “Я понимаю, как вы могли прийти к такому выводу”, - в конце концов признал он.


“Конечно, можешь”, - сказал я. “Ты историк. Ты знаешь, из какого мира я родом. Чего я не понимаю, так это того, как вы могли цепляться за какой-либо другой вывод, учитывая нашу нынешнюю ситуацию. Независимо от того, насколько прочно Привязанные к Земле увязли в грязи, Ловенталь должен понимать, что война началась девяносто девять лет назад, и что сейчас он в самой гуще событий. С тех пор, как ручной космический корабль Ниам Хорн устроил эту фальшивую чрезвычайную ситуацию, мы все живем в интересные времена. Я понимаю, что историк мог бы найти определенный восторг в такой перспективе, но вас призвали на передовую, и если бы я был на вашем месте, я бы не строил никаких предположений о том, что другие люди уважают мой статус небоевого. ”


Его брови едва заметно дернулись. Он рефлекторно поднял руку, чтобы погладить свою неоперившуюся бородку. “Наши похитители, похоже, забыли снабдить нас обувью”, - отметил он, предприняв слабую попытку пошутить. “На самом деле, они, кажется, сильно отстали от времени во всех отношениях. Есть ли у вас какие-то особые причины предполагать, что они могут быть инопланетянами, притворяющимися людьми, притворяющимися инопланетянами?”


“Просто привычка”, - сказал я ему. “Я всегда ищу механизмы внутри механизмов внутри механизмов. Меня бы здесь сегодня не было, если бы не похищение. Я мог бы никогда больше не увидеть Деймона Харта после того, как он оставил уличную жизнь, если бы его приемного отца не похитили люди, притворяющиеся Ликвидаторами. Это оказалась запутанная игра, но конечным результатом ее стало то, что наши жизни обоих направились в совершенно новое русло. Похоже, что мы с тобой оба перенесли уроки нашей личной истории в нашу нынешнюю ситуацию. Знаешь, я знал твою мать.”


Возможно, мне следовало приберечь эту конкретную сенсацию на потом, но трудно припрятать что-то подобное в рукаве, когда всегда есть соблазн использовать это.


“Что ты имеешь в виду?” спросил он, немного запоздало соображая.


“Твоя биологическая мать”, - сказал я. “Диана Кессон”.


“Доноры яйцеклеток не имеют значения в нашем мире”, - сказал он мне после малейшего колебания. “Эмбрионы, из которых мы созданы, подвергаются такой тщательной инженерии, что мы приобретаем гораздо больше характеристик, чем наследуем. Возможно, я обязан несколькими генетическими особенностями конкретным людям, которые предоставили яйцеклетку и сперму для моего зачатия, но Али Заман и все его бесчисленные последователи были моими настоящими биологическими родителями. Всем остальным, чем я являюсь, я обязан своим приемным родителям ... и Эмили Марчант ”.


“Так ты не хочешь знать о Диане Кессон?” Спросил я. “Тебе не любопытно?”


“Я историк”, - напомнил он мне. “Мне интересно все, что ты знаешь о своем собственном мире. Но у нас есть более неотложные дела, которые нужно рассмотреть, не так ли?”


Я был немного разочарован, но решил, что если он хочет играть таким образом, я тоже могу.


“Справедливо”, - сказал я. “Мне самому любопытно, но для меня все это ново и срочно. Действительно ли the Earthbound такие декадентские, как все, кажется, думают? Вы действительно стали мертвым грузом, препятствующим дальнейшему прогрессу? Не поэтому ли кто-то пытается преподать наглядный урок вам, Левенталю и Адаму Циммерману?”


Он выглядел смущенным лишь на мгновение. В конце концов, я возвращал его на более безопасную почву - на его собственную интеллектуальную территорию.


“Во Внешней Системе есть люди, которым нравится доказывать это”, - признал он. “В этом нет ничего нового — я мало что слышал об этом, когда жил на Луне. Существуют политические, экологические и психологические аргументы, но все они сводятся к идее, что организмы, которые настолько идеально приспособлены к окружающей среде, что у них никогда не возникает причин или желания покидать ее, обречены на застой. бескомпромиссные киборги и сторонники обращения в свою веру любят заявлять, что единственный способ для смертных избежать роботизации - это бросать бесконечный ряд вызовов своей унаследованной природе, постоянно перемещаясь в чуждую среду и никогда не оставаясь слишком долго ни в одной из них. Но я не могу поверить, что то, что происходит с нами здесь и сейчас, - всего лишь наглядный урок. Происходит что-то очень странное, и нам действительно нужно изучить каждую полученную вами подсказку, какой бы незначительной она ни была. Если вы можете рассказать намименно то, что сказала вам женщина, может содержать информацию, значение которой мы можем видеть гораздо лучше, чем вы.”


Я откупорил бутылку с водой и сделал большой глоток. Только когда прохладная вода коснулась моего желудка, я понял, как сильно меня мучила жажда. Как это ни смешно, я так долго жил с осторожностью, что отвык от неизмененных ощущений. Мне пришло в голову задуматься, насколько хуже могло быть отчуждение Мортимера Грея от своего тела.


“Я полагаю, что это возможно”, - согласился я. “На самом деле, могут быть детали нашего окружения, о значении которых вы можете судить гораздо лучше, чем я, не говоря уже о деталях нашего физического состояния. Похоже, они очистили наше "ОНО", но они не смогли очистить внешность Нив Хорн. Если кто-то все еще способен общаться с внешним миром, то это она. Именно поэтому вы ожидаете, что Эмили Марчант придет нас спасать?”


Он нахмурился, чтобы показать свое неодобрение моего бесполезного отношения, но все равно ответил мне. “Соланта Хэндсел тоже киборг”, - мягко заметил он. “Учитывая, что мы стартовали с околоземной орбиты, Джулиус Нгоми мог бы получить известие о наших трудностях задолго до того, как кто-либо на Титане”.


“Кто такой Джулиус Нгоми?” Я спросил.


“Единственный член Внутреннего Круга, имя которого я могу назвать с уверенностью”, - сказал он, устало принимая мою повестку дня, вероятно, в надежде, что я в конце концов снизойду до того, чтобы вернуться к нему. “Это еще один человек, который однажды предположил мне, что конфликты интересов, возникающие в солнечной системе, не могут быть урегулированы простыми словами и спонтанными вспышками дружеских чувств. Боюсь, что такие люди, как он, находятся по обе стороны текущего спора между Землей и Конфедерацией.”


Я отложил ложку и отхлебнул каши прямо из миски. Я начал чувствовать себя лучше, но все же открыл бутылочку, которую дала мне Элис, и высыпал пару таблеток. Я использовал кашицу, чтобы запить их.


“Человек, который, возможно, захочет разбомбить Титан ко всем чертям?” Предположил я. “Отчасти для того, чтобы наказать людей, которые, вероятно, запустили Йеллоустоунский супервулкан, но в основном для того, чтобы другие заинтересованные стороны знали, что никто не трогает колыбель человечества и это не сходит ему с рук?”


Грей покачал головой. “Нет”, - сказал он. “Никто не настолько сумасшедший — уж точно не Джулиус. Когда я говорю, что он не одобряет простых слов, я не имею в виду, что он человек насилия. Он хардинист до мозга костей. Он думает, что собственность и хорошее управление - это ответы на все человеческие проблемы. Он просто хочет решить вопрос о том, кому что принадлежит. Ты знал, что на Титане сейчас есть фондовая биржа?”


Я не мог удержаться от смеха. “Ты думаешь, он вытащил Адама Циммермана из холодильника, чтобы сделать это снова?” Спросил я не очень серьезно.


“Вовсе нет”, - ответил он, сохраняя свой собственный легкий тон. “Но я думаю, что он мог вытащить Адама Циммермана из холодильника, чтобы напомнить всем нам, каким великим героем он был и как его ум спас мир от страшной экологической катастрофы. Если он был тем, кто отдал приказ вывести Циммермана, он, должно быть, намеревался использовать его как инструмент пропаганды — возможно, чтобы помочь подготовить путь для строго ненасильственной революции, конечной целью которой является установление разумно расширенной Клики в качестве владельцев и распорядителей всей солнечной системы.”


Он явно говорил серьезно — и он был человеком, который, как предполагалось, понимал, как устроен мир, гораздо лучше, чем я. Однако, если бы the Earthbound действительно увязли в грязи, Клика хардинистов, возможно, сохранила бы привычки, которые были у нее в мое время, когда она состояла из Пикокона и нескольких хороших друзей. Если это так, то они, возможно, действительно решили решить свои проблемы, расширив свой круг — приняв в свои ряды таких людей, как Эмили Марчант, на любых условиях, которые можно было обсудить. Возможно, сильные мира сего из внешней системы считали себя людьми, которые никогда не пойдут на подобную сделку, но Деймон Харт когда-то думал о себе именно так. Я тоже.


Если Мортимер Грей был прав, подумал я, и никто не был настолько безумен, чтобы начинать войну, то единственным вопросом, который следовало решить, был баланс сил за столом переговоров, включая вопрос о том, кто имеет право на место. Возможно, это действительно была та же игра, в которую мы с Деймоном играли раньше, только на доске немного большего размера. Если Майкл Ловенталь и Ниам Хорн только притворялись противниками, в то время как их реальной целью было собраться вместе и заключить сделку по введению серии актов огораживания всей солнечной системы, то могло быть любое количество третьих сторон, стремящихся урвать кусочек для себя, а также любое количество людей, стремящихся саботировать весь процесс.


Я надеялся, что, возможно, начинаю прозревать, но я знал, что перегибаю палку, находясь в почти полном невежестве. Грей был в гораздо лучшем положении, чем я, чтобы догадаться, кто, что с кем делал и почему.


От дальнейших самоистязаний меня спас очередной стук в дверь. Адам Циммерман вошел, не дожидаясь приглашения. “Мистер Ловенталь хочет созвать конференцию”, - мягко сказал он. “Он считает, что мы должны обсудить нашу ситуацию и составить все возможные планы”. Ловенталю явно надоело ждать, пока Грей придет с товаром.


Я вернул Мортимеру Грею свою миску и пустую бутылку из-под воды. Он машинально взял их. “Спасибо”, - сказал я.


Грей не собирался, чтобы от него вот так отмахнулись; он остался поблизости, чтобы понаблюдать за первым подлинным контактом между человеком, который когда-то украл мир, и таинственным монстром, чьи преступления были стерты из записей.


“Сейчас с тобой все в порядке?” Заботливо спросил меня Адам Циммерман.


“В значительной степени”, - сказал я. “Мне и раньше причиняли боль. А как насчет тебя? Это не тот прием, которого ты ожидал, совершая свой великий прыжок в неизвестность”.


“Нет, - признал он, “ это определенно не так. Но это всегда была авантюра - и если бы я на нее не пошел, я был бы мертв. Я все еще могу получить то, что хотел, если только ты не знаешь другого. Его лицо было старым, а глаза казались слабыми, но все это было обманчивой внешностью. Его ум был таким же решительным, как и всегда. Раньше я его не интересовал, но сейчас я ему понравился, потому что именно я разговаривал с Элис.


“Насколько я могу судить, ” заверил я его, “ наши похитители желают нам добра. Мы только что влипли в чужие неприятности. Если повезет, мы справимся с этим. Даже я все еще могу получить то, что хочу, если смогу понять, что это такое.”


Взгляд, который он бросил на меня тогда, был слегка жалостливым. Он был человеком, который на протяжении всей своей взрослой жизни точно знал, чего хочет. Для него цель всегда была кристально ясной и совершенно простой. Это могло бы сделать его невинным, по моим меркам, или даже дураком, но это было завидное состояние духа.


“Хорошо”, - сказал я. “Давайте посовещаемся и составим какие сможем планы”.


Двадцать шесть


Общее дело


Боль в моем лице не прошла, но стала притупляться. Движение больше не усиливало ее эффект. По крайней мере, я ухитрился пропустить свою долю работы, которую должен был выполнить. К тому времени, как я вышел из своей камеры, общее пространство было реорганизовано и прибрано. Стол был собран и накрыт, а вокруг него аккуратно расставлены восемь стульев, по одному с каждого конца и по три с каждой стороны.


Как только я увидел набор, я понял, что на стульях по краям с таким же успехом могли быть написаны имена Майкла Ловенталя и Ниам Хорн. В тот момент, когда они решили созвать конференцию, они приступили к моделированию ситуации так, как они ее видели - или как они хотели, чтобы ее видели другие. Я остановился, чтобы задуматься, сделали ли то же самое наши таинственные похитители, когда поместили нас в камеры по двое, или они просто рассортировали нас в соответствии с нашими существующими ассоциациями.


Остальные места за столом переговоров были распределены в соответствии с довольно очевидными протоколами. Адаму Циммерману пришлось занять одно из средних мест, чтобы он был на равном расстоянии от Левенталя и Хорна, а Давиде - другое. Соланта Хэндсел должна была находиться по правую руку от Ловенталя, а Мортимер Грей заполнил оставшийся пробел на этой стороне стола. После этого остались мы с Кристин - и я не был чрезмерно удивлен, когда Ловенталь предъявил на меня права, усадив меня между собой и Циммерманом. Право определять места для рассадки предполагало, что на данном этапе у него было преимущество, возможно, по той простой причине, что у него был телохранитель, а у Ниав Хорн его не было.


Я устоял перед искушением сесть там, где мне не полагалось, или запросить официальную повестку дня, или даже подвергнуть сомнению предположение Левенталя о том, что он мог бы играть роль председателя. Вместо этого я попытался оценить реакцию Нив Хорн на предположение Левенталя. Однако, поскольку ее лицо было маской, а глаза - машинами, на нем нельзя было прочесть никакого выражения.


“До сих пор, “ сказал Левенталь, - мы тратили время на обвинения. Я думаю, мы должны признать, что никто из нас не знает, почему мы были взяты в плен или кем. Возможно, нам скажут об этом в свое время, но мы не можем на это полагаться. Пока что мы все в одной лодке и должны стараться работать вместе, как можно конструктивнее ”.


“При условии, что можно предпринять что-нибудь конструктивное”, - добавила Ниам Хорн, но без вызова.


“Я не предлагаю создавать комитет по побегу”, - продолжил Левенталь, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. “Я просто предлагаю нам сотрудничать в оценке нашей ситуации и попытке выяснить, как мы должны на нее реагировать. Я думаю, мы можем считать само собой разумеющимся, что мы находимся на каком-то космическом корабле, пусть и очень старом - или построенном по очень старому чертежу. Кажется вероятным, что кажущаяся гравитация имитируется ускорением, но я не могу поверить, что мы покидаем систему. У вас есть что-нибудь полезное, чтобы добавить к этим выводам, мистер Тамлин? ”


Я был немного удивлен, что так быстро оказался на горячем месте, но у меня уже было время подумать о том, чем я должен и не должен делиться со своими товарищами - и чем я хотел, чтобы они поделились со мной.


“Все, что я знаю наверняка, - скромно сказал я, - это то, что человек, которого я видел, выглядел как человек, и что медицинское оборудование, которым она располагала, было примитивным даже по стандартам моего времени. Мне показалось, что она говорила правду, когда сказала, что хотела бы объясниться, но что она и ее спутник были вовлечены в трудные переговоры с другими сторонами, которые хотят, чтобы нас держали в неведении. ”


“Компаньон?” Эхом повторил Хорн. “В единственном числе?”


“Она так и сказала”, - подтвердил я. Надеясь наладить честный обмен информацией, я поспешил добавить: “У кого-нибудь есть способ точно определить, как долго мы спали? Это может дать ключ к разгадке того, как долго мы путешествовали, куда нас могли доставить и куда мы, возможно, направляемся. ”


Ловенталь обменялся взглядами с Ниам Хорн и Дэвидой Беренике Колумелла. “У меня нет никакого способа оценить интервал”, - сказал он.


“Я тоже”, - сказала Ниав Хорн. Если кто-то и лгал, то, скорее всего, это была она, и она достаточно осознавала этот факт, чтобы сделать примирительный жест. “Если это поможет, - сказала она, - я готова признать, что тот, кто подорвал систему Child of Fortune, должен был иметь помощь изнутри. Моя первая мысль, после принятия этого, заключается в том, что реальной целью, должно быть, был сам корабль, и что путешествие в Эксельсиор просто предоставило такую возможность. Захват контроля над таким сложным искусственным интеллектом, как корабельный диспетчер, должно быть, потребовал подрывной программы потрясающей изобретательности, но это не так уж невообразимо. Что меня, однако, озадачивает, так это то, что могло произойти потом. Возможно, нас просто высадили в удобном месте, в то время как Child of Fortune увезли в другое место. "Эксельсиор" должен был иметь возможность следить за удаляющимся кораблем, и его обитатели, должно быть, немедленно подняли тревогу. В таком случае спасатели, должно быть, уже в пути. Если нет ... Она была довольна тем, что предоставила экстраполяцию этой возможности нам.


Мне не приходило в голову задуматься, мог ли корабль быть настоящей целью похищения, и что мы, туристы, могли быть просто помехой, которую небрежно оттолкнули с дороги. Если бы это было так, это могло бы помочь объяснить наше нынешнее окружение, но это вызвало другие вопросы.


“Итак, кто мог захотеть захватить титанианский космический корабль?” Я спросил.


Ниам Хорн не ответила на это, но несколько других пар глаз метнули в сторону Левенталя.


“Я польщен, что вы считаете меня способным на такой ум, - сказал он, “ но у жителей Земли была тысяча возможностей подняться на борт кораблей Внешней Системы за последнее столетие, в то время как несчастье привело к резкому увеличению трафика”.


“У "Эксельсиора" было много других посетителей из внешней системы”, - быстро вставила Давида. “Не было бы необходимости будить Адама Циммермана, чтобы создать возможность украсть космический корабль, если бы мы были хоть немного заинтересованы в такой краже”. Однако она казалась защищающейся, и я мог понять почему. Если Внешняя Система еще не знала, что Child of Fortune была украдена, это, вероятно, потому, что они все еще думали, что она находится именно там, где и должна была быть: пристыкована к "Эксельсиору". Возможно, так оно и было.


Адам Циммерман наклонился вперед, явно сигнализируя о намерении высказаться. Возможно, только тот факт, что он до сих пор держался в тени, заставил всех остальных немедленно уступить дорогу, или, возможно, он действительно обладал харизматической властью над всеми видами постлюдей. “Возможно, я веду себя глупо, - мягко сказал он, - но есть ли какая-либо вероятность того, что фотографии, переданные мне после того, как прозвучал сигнал тревоги, на самом деле были точной записью того, что с нами происходило?”


Адам Циммерман родился в мире, который ничего не знал о виртуальном опыте, и прожил достаточно долго, чтобы увидеть первые неуверенные шаги технологии, прежде чем замерзнуть. У него не было подозрительных рефлексов, которые остальные из нас усвоили, когда учились ходить и говорить: рефлексов, которые говорили, что все, что происходит в Виртуальной среде, должно считаться простым призраком воображения, пока не докажут обратное.


Никто не спешил брать на себя ответственность за разочарование Адама, и Кристин Кейн должна была дать ответ. “Это было просто шоу”, - сказала она. “Третьесортная космическая опера. Даже я видел лучше. Этого не могло быть ”.


“Если это так”, - ответил человек, укравший мир, все еще говоря с тщательно наигранной мягкостью, - “зачем утруждать себя показом этого нам, особенно если настоящей целью был корабль, а наше присутствие на нем было просто неудобством? Зачем лгать так прозрачно — или вообще лгать?”


В его словах был смысл.


“Это хороший вопрос”, - вставил Мортимер Грей, вторя моей собственной мысли. “Зачем говорить нам, что нас преследовали и похитили инопланетяне, несуществование которых у нас есть все основания предполагать, учитывая, что мы никак не могли в это поверить?”


“Я мог бы в это поверить”, - заметил Адам.


Я подумал, что если бы Циммерман был главной целью похищения, то все шоу могло бы быть разыгра—но если бы кто-то намеревался обмануть его, они наверняка не позволили бы ему присоединиться к этой конференции. Замечание Алисы о том, что ситуация сложилась не по ее выбору, подразумевало, что нам навязали наших нынешних опекунов, так что здесь могут быть несколько разных конфликтующих намерений. Возможно, планы всех пошли наперекосяк, разваливаясь под каким-то давлением, которое мы еще не определили.


“Запись была предназначена для того, чтобы сбить нас с толку”, - высказала мнение Ниам Хорн.


“Если это так, - задумчиво произнес Левенталь, - то это наводит на мысль, что тот, кто это разработал и использовал, получил определенную выгоду от нашего замешательства. Фактически, все в наших нынешних обстоятельствах говорит о том, что нас намеренно вводят в заблуждение. Почему?”


“Возможно, мы не единственные, кто видел запись”, - вставила Ниав Хорн. “Возможно, ложь больше и наглее, чем мы себе представляем, и предназначена для того, чтобы сбить с толку любого, кто ищет ”Дитя фортуны" — или нас".


“Насколько сложно было бы найти космический корабль, узнав, что он сбился с пути?” - Спросил я, не зная, глупый ли это вопрос.


“Теоретически это несложно, - ответила Ниав Хорн, - хотя было бы намного проще, если бы корабль — или кто—то на его борту - мог послать сигнал бедствия. Мы действительно пытаемся отслеживать все значительные частицы материи в Солнечной системе, но это невыполнимая задача. Слишком много микромиров сходят со своих орбит, слишком много космических кораблей снуют туда-сюда во всех направлениях, и слишком много грязных снежков сыплется дождем с Оорта - большинство из которых постоянно подталкивают в ту или иную сторону, чтобы заинтересованные стороны могли попытаться их собрать. Искусственный фотосинтез может в мгновение ока сделать все виды объектов матово-черными, а отражение фотонов от удаленных объектов не очень полезно в качестве локатора, если цель сменила орбиту к тому времени, как сигнал достигнет вас. Объект, появившийся словно из ниоткуда, или даже оказавшийся в неожиданном месте, может не быть обнаружен в течение месяцев или лет, что оставляет широкие возможности для его последующего исчезновения. Даже если бы каждый человеческий и механический глаз во внешней системе искал Ребенок, ее было бы очень трудно найти, как только "Эксельсиор" потерял ее след. Я не знаю, насколько велика эта штука, но, вероятно, то же самое относится и к ней — если никто на самом деле не наблюдал за ней до нашего прибытия сюда, ее будет очень трудно обнаружить. ”


“Если все это так, - заметил Адам Циммерман, - то, конечно, не исключено, что инопланетные корабли, оснащенные экзотическими двигателями, могли входить в систему и покидать ее на протяжении веков”.


Ниам Хорн ни на минуту в это не поверила, но она не могла доказать обратное. “Всегда были истории и наблюдения, ” вежливо признала она, “ и аномальные следы на всех видах записывающих устройств. Мы отвергаем все это как рассказы путешественников, галлюцинации и механические сбои ... но все, кто провел много времени в космосе, слышали эти слухи. ” В течение минуты ее голос звучал так, словно она была на полпути к тому, чтобы уговорить себя на это, но затем она покачала головой.


Если бы мы действительно были командой, я бы, конечно, сказал им то, что сказала мне Кристина: что мы были на борту так называемого Потерянного ковчега, Благотворительность. "Чарити" был одним из четырех гигантских космических кораблей, которые были собраны в качестве меры отчаяния, когда Катастрофа была наихудшей и казалось, что экокатастрофа может сделать поверхность Земли непригодной для жизни. Все четверо оказались фактически лишними, прежде чем попытались прокатиться на “метели” — скоплении кометных фрагментов, которые во второй раз пересекли орбиту Земли незадолго до моего рождения, — но их создатели вложили все, что у них было, в свою одержимость, поэтому они все равно пошли вперед. Однако только три корабля были успешно интегрированы в кометную массу, потому что "Благотворительность" была настолько сильно повреждена в процессе, что ее списали. Колонисты, находившиеся на борту этого Ковчега, были переведены на другие.


К тому времени, когда я стал достаточно взрослым, чтобы замечать, что Ковчеги были уже на пути к забвению, но один из них — Надежда — снова попал в новости семьсот лет спустя, после того как приземлился на планете, на которой есть жизнь: Арарат, также известный как Тир. Я пришел к выводу, что если то, что Элис рассказала мне о себе, было правдой, то она, должно быть, была пассажиром одного из Ковчегов. Я колебался, верить ли в это, потому что я совсем не был уверен, что Ковчег, потерянный в 2100-х годах, все еще мог быть потерян в 3263 году, предположительно совершив за это время по крайней мере еще один проход через внутреннюю систему — но Ниам Хорн только что сказала мне, что это возможно. Если это так, то вполне возможно, что некоторые из потенциальных колонистов остались на борту, а не перешли на другие Ковчеги. Даже если бы это было не так, потерянный Ковчег мог бы стать очевидной целью для других обитателей Ковчега, возвращающихся в систему после очень долгого отсутствия, если бы они хотели тихо и ненавязчиво обосноваться в доме вдали от дома. Даже если бы все в системе потеряли след ее орбиты, эта орбита все равно была бы зарегистрирована в банках данных обитателей Ковчега.


К сожалению, сложные вопросы по-прежнему оставались явно без ответа. Зачем обитателям Ковчега любого вида хотеть захватить титанианский космический корабль? Почему, если бы они это сделали, они решили бы сделать это, пока он временно принимал Адама Циммермана, Майкла Ловенталя и Ниам Хорн, если не считать троих?


Если Алиса вернулась в Солнечную систему откуда—то еще — Арарат является наиболее вероятным претендентом - тогда она, предположительно, должна была использовать космический корабль, который был намного более совершенным, чем Чарити, который мог легко остаться во Внешней Системе, а не лететь до самой Околоземной орбиты…


Я знал, что в этом должен быть какой-то смысл, но все еще не мог понять, как. Я держал все это при себе, потому что все еще не знал, на чьей стороне хочу быть, а также потому, что хотел составить историю, прежде чем посвящу других в свой секрет. Если и когда я начну говорить правду, я не хотел оставлять ни у кого ни малейших сомнений в том, что смертный двадцать второго века был таким же хорошим человеком, как любой смертный тридцать третьего века. Тем временем люди, которые занимались благотворительностью, руководили шоу. Я хотел, чтобы они думали, что могут доверять мне, что я готов сотрудничать с их желанием держать все в тайне, пока они сами не разберутся со своими дипломатическими проблемами.


Я не думал, что чем обязан Давиде Беренике Колумелла, не говоря уже о Майкле Ловентале или Нив Хорн. Если мы действительно были в большой беде, втянуты во что-то, что могло перерасти в войну, то единственной верностью, которой я был обязан, был я сам.


Двадцать семь


Дальнейшие возможности


Пока я упорно пытался самостоятельно разобраться с головоломкой, в которую меня втянули, вокруг меня продолжалась дискуссия. В настоящее время председатель Левенталь не предпринимал никаких очевидных попыток контролировать ее направление, возможно, потому, что был поглощен своей личной борьбой за то, чтобы превзойти своих соперников.


Адам и Кристина оба жили в эпохи, которые с нетерпением ждали возможности контакта с внеземными расами, и они оба воспользовались безрассудством Ниам Хорн, чтобы задаться вопросом, не могут ли существовать инопланетяне, о которых мы ничего не знали, которые следили за нами с тех пор, как мы объявили о своем существовании космосу, изобретя радио. Мортимер Грей сказал им, что все, что сообщили нам наши космические зонды, предполагает, что сложная внеземная жизнь была чрезвычайно редкой, особенно по сравнению со всепобеждающей Загробной жизнью, но эта уверенность только породила дальнейшую череду уклонений.


Не было ли с нашей стороны глупым высокомерием, спросила Кристина, предполагать, что эволюция сложности никогда не происходила на гораздо более раннем этапе галактической истории? И если это так, разве не было совершенно разумно предположить, что эти сложные виды, должно быть, разработали технологические устройства намного раньше наших?


Реагировать на тот факт, что гипотеза вообще не продвинула обсуждение, пришлось Соланте Хандсел, профессиональному параноику. “Кем бы или чем бы они ни были, - нетерпеливо спросила она, - что им вообще может быть нужно от нас?”


“Они не хотят тебя”, - ответила Кристин Кейн с удивительной резкостью. “Время подсказывает нам, настолько ясно, насколько вам угодно, что тот, кто им нужен, - это Адам”.


“Отлично”, - огрызнулся телохранитель. “Так что им от него нужно?”


Адам Циммерман был воплощением растерянности, но когда он огляделся в поисках ответа на этот вопрос, его взгляд вскоре остановился на Майкле Ловентале.


У меня снова начал болеть нос. Мне нужно было еще кодеина - или чего—нибудь покрепче.


“Я думаю, нам следует вернуться к загадочной Алисе”, - спокойно сказал Левенталь. “Она сказала Тамлину, что пытается предотвратить войну. Если это правда, о какой войне она говорит? И почему похищение кого-либо из нас могло хоть как-то повлиять на вероятность того, что с ним будут бороться?”


Никто не ответил немедленно. В конце концов, это была Ниав Хорн, которая сказала: “Войны не будет. Оружие, которое у нас есть, слишком мощное. Никто не хочет рисковать”. Я хотел бы, чтобы ее слова прозвучали более убедительно.


“В его времена так говорили, ” возразил я, кивнув в сторону Адама Циммермана, “ но это их не остановило”.


“Да, это произошло”, - сказал Мортимер Грей. “Даже примитивное ядерное оружие, которое у вас тогда было, использовалось с максимальной осторожностью - и окончательная война с чумой велась очень осторожно, с использованием несмертельного оружия. Ваши создатели войны сделали все возможное, чтобы избежать необходимости использовать всю свою огневую мощь. Никому в солнечной системе и в голову не пришло бы использовать термоядерные бомбы, не говоря уже о биологическом оружии, сродни Загробной Жизни.”


“Справедливое замечание”, - признал я. “С интересной оговоркой”.


Ему потребовалась всего минута, чтобы наверстать упущенное. “Мы снова вернулись к гипотетическим пришельцам?” — устало спросил он, но он не хуже меня знал, что за пределами солнечной системы есть и другие, а также гипотетические пришельцы.


“Полагаю, вы не потрудились спросить ее, какую войну она пыталась предотвратить?” Вмешался Майкл Ловенталь.


“Я сделал несколько предложений, ” парировал я, “ но она не отреагировала ни на одно из них. Она сказала, что ситуация сложнее, чем Земля против Внешней Системы. Я поверил ей, но я не в том положении, чтобы гадать, насколько все может быть сложно на самом деле. Это твоя область. ”


Он не стал бы играть. “Я согласен с Ниав и Мортимером”, - упрямо сказал он. “Никто не хочет войны. Никто не был бы настолько глуп, чтобы начать ее”.


Я театрально пожал плечами. “Думаю, нам придется подождать, пока они не решат рассказать нам, кто они и что задумали”, - сказал я. “Но есть еще одна вещь, которую мы должны рассмотреть”.


“Что?” - прямо спросила Ниав Хорн.


“Однажды я уже участвовал в похищении людей”, - сказал я. “К счастью, похищали не меня, но я помню это так, как будто это было вчера. Они очистили его так же, как очистили нас. Они сделали это, потому что хотели допросить его. Лично у меня нет никакой информации, которую кто-либо в наши дни захотел бы добыть силой, но если бы она у меня была, я бы немного нервничал. Если у кого-то из вас и есть какие-то ценные секреты, спрятанные в вашей голове, я бы не стал рассчитывать на то, что смогу долго хранить их в секрете.”


Я мог бы сказать, что Майкл Левенталь уже думал о такой возможности. Ниам Хорн по-прежнему ничего не выражала. Дэвида, казалось, все еще была так напугана, что едва могла говорить. Соланта Хэндсел была единственной, кто выглядел смертельно оскорбленным этим предложением, и именно она сказала: “Они спустили воду и в твою тоже. Вы настолько уверены, что у вас нет ничего такого, что они могли бы захотеть узнать?”


“Да”, - сказал я. “И я также уверен, что если бы они хотели что-то узнать, я бы не пытался от них что-то утаить. Однако, по моему опыту — а у меня действительно есть опыт — палачи никогда не соглашаются на то, что вы им сразу говорите, даже если это правда.”


Возможно, это было семя, которое лучше было бы не сеять. Возможно, именно это побудило наших заботливых хозяев сделать свой следующий шаг. Если так, то им, возможно, стоило лучше противостоять провокации.


Самый большой из настенных экранов ожил, и на нем появилось лицо Алисы. “Если мистер Тамлин потрудится пройти к той же двери, что и раньше, ” сказала она немного нетерпеливо, “ и все остальные, пожалуйста, отойдите в сторону, я могу дать ему то, что еще больше уменьшит его боль и поможет заживлению ран”.


В другом контексте это вовсе не прозвучало бы зловеще. В свете того, что я только что сказал, никто не собирался принимать предложение полностью за чистую монету - но я был единственным, кто знал, как много я мог бы рассказать остальным, но не сделал этого, поэтому я был полностью готов подыграть.


“Конечно”, - сказал я, поднимаясь на ноги без малейшего колебания. “Что бы ты ни нашел, это должно быть лучше кодеина. Я уже в пути”.


Я не знал, чего ожидать, когда шел к двери, в то время как мои спутники послушно держались поодаль, но я с нетерпением ждал еще одной возможности поговорить с Алисой. Я не предполагал, что она будет отвечать на мои вопросы менее сдержанно, чем раньше, но я решил, что сам факт проведения второго сеанса с ней наедине увеличит мое преимущество перед другими заключенными. Даже если я не смогу на самом деле стать официально назначенным посредником, я решил, что могу хотя бы притвориться.


Как дурак, я был слишком занят формулированием своего собственного грандиозного плана, чтобы предвидеть, что на самом деле произойдет дальше.


Я достиг порога и как раз собирался перейти его в поджидающую темноту, когда меня ударили сзади. Меня сильно и ловко толкнули, так что я упал лицом вниз, растянувшись поперек открытого дверного проема.


Если бы у меня было хотя бы полсекунды предупреждения, я бы смог развести руки в стороны таким образом, чтобы не соприкасаться носом с полом, но я этого не сделал. Когда меня действительно ударили, простые рефлексы оказались не на высоте.


Когда боль взорвалась в моем сознании, я потерял счет всему, за исключением того, что две ступни одна за другой опустились на поясницу. Они не принадлежали одному и тому же человеку; два человека перепрыгнули через мое упавшее тело, каждый из которых использовал его как трамплин, когда они влетели в дверной проем.


Мне показалось, что это добавило оскорблений к травмам, причем вдвойне.


Я боролся изо всех сил, чтобы восстановить присутствие духа и способность действовать, несмотря на агонию, но меня все еще нужно было поднять и помочь встать на ноги. И снова Мортимер Грей взял на себя инициативу по оказанию помощи, но на этот раз ему на помощь пришел Адам Циммерман.


Я не мог сразу ответить на их бессмысленные расспросы о том, “в порядке” ли я, но, должно быть, было очевидно, что это не так. Я пылал от боли — и от ярости.


Я все еще не мог толком видеть, когда Соланта Хэндсел тащила сопротивляющуюся Алису через дверной проем, но я знал, что человек, которого до сих пор не нашли, должно быть, Ниав Хорн — единственный член нашего крошечного сообщества, полностью экипированный, чтобы видеть в почти полной темноте почти так же хорошо, как при обычном освещении.


Разумнее всего было бы держаться подальше и привести себя в надлежащую боевую форму, но драки - это не разумное занятие. Я все еще был достаточно близко к двери, чтобы встать на пути телохранителя, хотя мне пришлось стряхнуть с себя пару удерживающих рук, чтобы показать это как следует.


“Отпусти ее”, - сказал я Соланте Хэндсел со всей угрозой, на которую был способен.


Она действительно выглядела удивленной.


“Извини, - сказала она, - но я должна была поступить именно так, иначе мы бы упустили эту возможность.


“Просто отпусти ее”, - сказал я.


“Не будь глупой”, - недипломатично парировала она. Она не могла справиться с рефлексом, который заставил ее держаться за своего пленника чуть крепче. Именно тогда я ударил ее прямо между глаз.


Ее нос не сломался, и у меня сложилось впечатление, что он бы не сломался, даже если бы я ударил на дюйм ниже, в самое уязвимое место. Мой кулак, вероятно, был намного более уязвим, чем любая другая часть ее тела, но она привыкла к защите по последнему слову техники и не ожидала неизолированного шока и боли, которые последовали за ударом. Она тоже не ожидала удара в живот, но было бы гораздо больнее, если бы я не был босиком.


Телохранительница отпустила Алису и рухнула кучей, которая, должно быть, показалась изумленным наблюдателям еще более недостойной, чем та, в которой был я, когда она ударила меня сзади.


Больше никто не бросился вперед, чтобы схватить Алису, когда Соланта Хэндсел отпустила ее, но Ниав Хорн уже вернулась со своей экскурсии. Киборг загораживал дверной проем, так что у Алисы не было возможности убежать в темноту.


Я сделал все, что мог, чтобы оказаться между Элис и бедой, но было невозможно охватить оба направления одновременно. Соланта Хэндсел медленно поднялась на ноги. Было приятно наблюдать за ее гневными муками.


“Ты сумасшедший”, - сказала она мне в манере, которая, возможно, была исполнена долга. “Ты не знаешь, с чем имеешь дело”.


“Нет, я не верю, ” согласился я, “ и ты тоже. Возможно, ты лучшая обученная боевая машина в своей ненасильственной Утопии, но я действительно участвовал в настоящих боях без ЕЕ помощи. Ты доказал, что можешь ударить меня в темноте и сзади, но я все еще хочу узнать, на что ты способен, когда я действительно буду смотреть.”


“В этом нет необходимости, Тамлин”, - быстро вмешался голос Ловенталя. Вероятно, он хотел, чтобы его тон был успокаивающим.


Соланта Хэндсел не слушала. Вероятно, она решила, что сделала справедливое предупреждение, и теперь была вольна разорвать меня на части. Она встала и сделала вид, что собирается броситься на меня, ее смертоносные руки были готовы разрубить меня на мелкие кусочки, в переносном, если не в буквальном смысле.


И это было, когда Кристин Кейн ударила ее сзади полной бутылкой воды.


Что касается импровизированного оружия, то пластиковая бутылка была не очень полезна, а Кристина не имела ничего общего с массой тела или мускулатурой телохранителя Левенталя — но удар был нанесен намеренно, и киборг этого не ожидал. Самым удивительным во всем этом, с моей точки зрения, было выражение лица Кристины, которое почти сразу сменилось с явного изумления на нечто гораздо более странное: гораздо более глубокое чувство озадаченности.


Соланта Хэндсел снова упала, но она почти не пострадала, за исключением своего достоинства. Я пнул ее во второй раз, когда она растянулась на полу, но без какой-либо обуви, защищающей пальцы ног, мне приходилось быть осторожным, чтобы не нанести себе больше повреждений, чем я мог нанести ей.


Я думаю, что Ниам Хорн могла бы выйти вперед, чтобы уладить этот вопрос, если бы это было ее решение, но она и Ловенталь уже обменялись взглядами. Она покачала головой, показывая, что не смогла выбраться из коридора, в который открывалась дверь, и не нашла там ничего полезного.


Левенталь, должно быть, подсчитал, что можно было бы добиться большего, позволив мне бегать с мячом, чем пытаясь удержать его силой. Когда Соланта Хэндсел снова поднялась на ноги, он быстро сказал: “Этого достаточно. Отпусти их.” Он выдержал многозначительную паузу в пару секунд, прежде чем сказать: “Тебе тоже нужна медицинская помощь?”


Соланта Хэндсел была слишком зла, чтобы говорить, но она насмешливо покачала головой.


“Верно?” это все, что Левенталь сказал Элис.


Этого было достаточно. Она кивнула головой.


Ниам Хорн посторонилась и позволила нам беспрепятственно пройти в дверной проем. Дверь за нами закрылась, оставив нас в темноте.


“В этом не было необходимости”, - сказала Элис, ведя меня обратно к шкафу.


“Нет, это было не так”, - согласился я, лелея свою боль. “Это было даже неразумно. Но я ни за что на свете не собирался сопротивляться искушению. Я варвар с незапамятных времен, помни.”


“Я старше тебя”, - напомнила она мне, когда снова зажегся свет.


На этот раз у нее был наготове шприц для подкожных инъекций и флакон, из которого можно было набрать жидкость.


“Что в этом такого?” Я спросил.


“Наноботы”, - сказала она мне.


“Я думал, нам не положены привилегии такого рода”.


“Они делают исключение”.


“Они?” Переспросил я. “Не мы?”


“Мы делаем исключение”, - сказала она немного устало. Это не прозвучало как искреннее исправление. “Мы не хотели, чтобы ты был здесь, но теперь, когда ты здесь, мы несем за тебя ответственность. Я знаю, это сложно, учитывая, что вы не знаете, что происходит, но это помогло бы всем нам, если бы вы были терпеливы. Пожалуйста, не делайте больше ничего, что могло бы усугубить ситуацию, чем она уже есть. ” Из этой речи я понял, что переговоры, в которых участвовали она и ее спутник, оказались почти такими же разочаровывающими и бесполезными, как конференция Левенталя.


“Откуда мне знать, что может усугубить ситуацию?” Я спросил ее, не пытаясь изобразить раздражение. “Вы не можете винить Хэндсела и Хорна за то, что они пытались узнать больше об их ситуации. Возможно, было бы глупо пытаться выбить из тебя правду, но если ты хотел, чтобы мы молчали, тебе следовало дать нам поспать. ”


“Я согласна”, - сказала она. “Но у нас поступают всевозможные противоречивые требования. Мы должны держать ситуацию под контролем, пока не определим место встречи. Все выходит из-под контроля, и мы должны сделать все возможное, чтобы игра продолжалась. Вы должны успокоить ситуацию там, если сможете ”. Произнося последнюю фразу, она воткнула шприц, как бы подчеркивая это. Возможно, она думала, что нотка вызова даст результат, но мне нужен был стимул получше. Я не был готов поверить, что мне было бы лучше не знать, какие “противоречивые требования” она и ее таинственный спутник пытались удовлетворить.


Наноботы были хороши. Сама инъекция причиняла адскую боль, но состояние моего носа не позволило бы мне просто понюхать вещество, а игла доставила ботов на место в кратчайшие сроки. Оказавшись там, боль утихла.


“Потребуется час или около того, чтобы спал отек”, - сказала она мне. “Еще пару часов, чтобы наложить повязки. Однако не ввязывайтесь в очередную драку — их количество ограничено”.


“Сколько еще времени пройдет, прежде чем мы доберемся туда, куда направляемся?” Я спросил.


Она оглядела меня с ног до головы. Я полагал, что у нее должен был быть какой-то личный канал передачи данных, подобный тому, который был у Давиды, когда мы были на Эксельсиоре, но у меня не было возможности узнать, насколько строго она была ограничена приказами или какие возможности у нее были для использования собственной инициативы.


“Это еще не решено”, - сказала она мне. “Локации символически нагружены — спросите Левенталя и Грея об их опыте участия в мирных конференциях. Как бы все ни обернулось, это противостояние станет определяющим моментом в истории Солнечной системы и всего человечества — возможно, определяющим моментом. Мы должны установить принцип, согласно которому это должно произойти сейчас, прежде чем мы сможем определить, где и как. ”


“Я купил тебе немного дополнительной передышки”, - напомнил я ей. “Если бы я знал, за что сражаюсь, я мог бы купить тебе немного больше. Если вы готовы мне доверять, я постараюсь получить любую необходимую вам информацию от Ловенталя и Хорна.” Я чувствовал себя намного лучше и был полностью готов гордиться своим тактическим мастерством, если бы она решила вознаградить мой донкихотский жест, дав мне дополнительные подсказки относительно того, что, черт возьми, происходит — но она не стала бы играть.


“Я не могу”, - сказала она.


“В таком случае, - сказал я ей, “ я не могу тебе помочь. Я должен играть в игру так, как я ее вижу”.


“Они тоже”, - сказала она с горечью. “В этом-то и проблема. Они очень любят игры — и они полны решимости играть в эту до конца, несмотря на нехватку времени. Они тоже очень любят истории, поэтому с удовольствием будут держать вас в напряжении, если смогут. Возможно, вам придется запомнить все это, если дела пойдут наперекосяк. ” Она производила впечатление человека, который изо всех сил старался дать какой-нибудь хороший совет в неблагоприятных условиях.


“О ком, черт возьми, мы говорим?” Жалобно спросил я.


“Они не будут играть, если мы не сделаем так, как они хотят”, - упрямо сказала она. “Если бы это зависело от меня, я бы рассказал тебе все сейчас, но если бы это зависело от кого—то из них, они бы вечно держали тебя в блаженном неведении. Всем нам приходится идти на компромисс. Это мысль, которую ты должен иметь в виду, Мэдок. Мы все должны идти на компромисс. Если мы не сможем собраться вместе, мы все проиграем — и под "проигрышем" я подразумеваю "смерть". Каким бы безумным это ни было, конец реален. Это все игра, вся драма ... но это по-настоящему. Цена поражения может быть такой же высокой, как вымирание. ”


“Кто из нас был целью?” Спросил я, полагая, что нет ничего плохого в том, чтобы продолжать попытки. “По крайней мере, это вы можете нам сказать. Некоторые из нас, должно быть, невинные свидетели”.


Выражение ее лица говорило об обратном, но она решила рискнуть. “Адам Циммерман и Мортимер Грей были первоначальными целями, ” сказала она, все еще демонстрируя крайнюю неохоту, - но всем пришлось пойти на компромисс, даже чтобы зайти так далеко. В конце концов, это была своего рода победа - довести список до девяти человек. Если повезет, вы все сможете сыграть свои роли, но когда придет время заключать сделку, Грей будет тем, кто так или иначе изменит решение. Вы должны сказать ему об этом. Его нужно предупредить.”


У меня не было времени обдумать это или даже рассмотреть альтернативные причины, почему она сказала ”девять“ вместо "восьми”; она уже пыталась вытолкнуть меня из шкафа обратно в клетку. У меня было время только на один выстрел, и мне пришлось импровизировать, как только мог.


“Это уже началось, не так ли?” Сказал я. “Я имею в виду войну. Нулевой год был первым выстрелом”.


“Нет, это не так”, - сказала она мне. “Семена потенциального конфликта были посеяны задолго до этого, но им нужно помешать расцвести. Мы должны во всем разобраться. Мы должны прийти к соглашению, без того, чтобы все превратилось в Загробную жизнь. ”


Двадцать восемь


Тайна раскрыта


Я знал, что не буду пользоваться всеобщей популярностью, когда вернусь к своим товарищам, но я ожидал, что Левенталь уладит ситуацию. Даже если он не мог заставить себя поверить, что я не просто сошел с ума, он должен был надеяться, что я смогу превратить свой взрыв в стратегию и узнать больше, добившись морального признания, чем они с Хорном могли когда-либо узнать, пытаясь оказать давление на Элис.


С другой стороны, я знал, что единственный способ сохранить свое новое положение в иерархии - это предложить что-то, на что они могли бы положиться, поэтому, когда я обнаружил, что они ждут от меня вестей, я понял, что должен сделать это хорошо.


“Хорошо, ” сказал я, “ вот в чем я уверен, благодаря небольшой помощи Кристины. Мы находимся на борту одного из Ковчегов, построенных группой предшественников Левенталя в конце двадцать первого века. Идея заключалась в том, чтобы прокатиться на кометах, которые проходили через систему, но одна связь вышла из строя, и только три покинули систему. Это четвертая. Алиса говорит, что она замерзла в двадцать девяностом, что делает ее пассажиром одного из трех других — почти наверняка того, который повторно контактировал с Землей, когда приземлился на Арарате. Кто бы ни захватил нас, он, вероятно, прибыл с Арарата, но, похоже, они ведут агрессивные переговоры с несколькими местными партиями. Элис говорит, что они еще не определились с местом проведения шоу, в котором нас пригласили принять участие, потому что любое место, которое они выберут, будет символически нагружено — она сказала мне спросить Ловенталя и Грея об их опыте участия в мирной конференции, если я захочу, чтобы это объяснили.


“Первоначальными целями плана похищения были Циммерман и Грей, но остальные из нас были добавлены в результате переговоров, возможно, потому, что так всегда принимаются решения комитета. Переговоры, должно быть, начались до того, как мы с Кристин проснулись, так что, возможно, нас специально выбрали для участия в этом, но вполне возможно, что они просто хотели получить еще шесть тел, чтобы составить согласованное количество. Согласованное число, похоже, девять, а не восемь, что может означать, что еще кого-то нужно добавить, или что сама Алиса - номер девять.


“Какой бы ни была история, она уходит корнями далеко за нулевой год. Я не могу четко запомнить слова Элис о "мы" и "они", но кем бы они ни были, она говорит, что они любят играть в игры — предположительно, поэтому они будут ловить каждое мое слово так же внимательно, как и вы. Я подозреваю, что они разбудили нас, чтобы понаблюдать за нами, возможно, чтобы посмотреть, сможем ли мы разобраться в этом, но, скорее всего, потому, что они хотят получить лучшее представление о позиции мастеров Левенталя и Хорна в отношении проблем, которые в настоящее время поражают солнечную систему.


“Несмотря на то, что я сказал ранее, я не думаю, что кто-то собирается пытать нас, но, похоже, они хотят, чтобы мы пока были в сыром виде, возможно, потому, что они намерены создать что-то свое собственное. По словам Элис, то, что мне только что дали, носит исключительно временный характер. Элис считает, что Грей - ключ ко всему делу. Она говорит, что он единственный, кто может так или иначе повлиять на принятие важного решения, и его следует предупредить об этой ответственности. Если мы ошибемся, призом за добычу может стать вымирание, но эта угроза может быть просто частью игры. На самом деле, все это может быть просто частью игры.”


Сказав это, я сел. Я не устал — на самом деле, я никогда не был так плотно подключен без мощной химической помощи, — но я решил, что это будет подходящим способом сигнализировать, что площадка открыта.


Левенталь смотрел на меня, но теперь он перевел взгляд на Мортимера Грея. Мортимер Грей пристально изучал крышку стола, глубоко задумавшись — или решительно притворяясь глубоко задумавшимся.


“И это все?” - Спросила меня Нив Хорн.


“Все, кроме риторики”, - сказал я ей. “Упоминались определяющие моменты в истории. Вы знаете больше о том, что может соответствовать требованиям, чем я. Если бы сильная правая рука Левенталя только проявила достаточно здравого смысла, чтобы сломать нос Грею, а не мне, он, возможно, смог бы вытянуть из Элис гораздо больше, чем я, и с гораздо большей готовностью понять, что это может означать; как бы то ни было, нам просто придется использовать лучшее из того, что у нас есть. ”


Левенталь все еще смотрел на Мортимера Грея. Историк наконец снизошел до того, чтобы поднять голову, но вместо того, чтобы встретиться с вопрошающим взглядом Левенталя, он посмотрел на Давиду Беренике Колумеллу. “Кто дал вам указание разбудить Циммермана?” спросил он.


“Это пришло из штаб-квартиры Фонда на Земле”, — сказала она ему - бесполезно, насколько я мог судить.


Теперь он перевел взгляд на Левенталя. “А кто отдал приказ Фонду?” он спросил.


Ловенталь покачал головой. “Хотел бы я знать”, - сказал он, быстро добавив: “Если бы я мог сказать, что это были не мы, я бы сказал, но организация не настолько жесткая. Если Джулиус Нгоми и отдавал приказ, он мне об этом не сообщил. Честно говоря, я понятия не имею, откуда взялся орден, но если бы это была собственная идея Фонда и они спросили разрешения, я бы знал. Перед тем, как я покинул Землю, у меня сложилось впечатление, что в Фонде были люди, которые плевались перьями из-за предполагаемого отсутствия консультаций.”


Теперь настала очередь Ниам Хорн. “Кто взорвал Йеллоустонский магматический очаг?” Грей спросил ее.


“Никто, о ком я ничего не знаю”, - сказала она ему. “Мы были встревожены ничуть не меньше, чем жители Земли. Если бы это была какая-либо из фракций, и мы бы узнали об этом, нам пришлось бы тяжело. Насколько нам известно, это действительно была механическая неисправность. Насколько я знаю, это правда. Я уверен, что Эмили Марчант не сказала бы вам ничего другого. Никто из людей из Внешней Системы, с которыми я имел дело, не имеет никакого отношения к чему-либо из этого. Но, как и Левенталь, я могу отвечать только за людей, которых я знаю. Только когда я увидел его лицом к лицу, я понял, что в пробуждении Циммермана была какая-то тайна. Кто—то держит нас всех за дураков - и тот факт, что я не имею ни малейшего представления, кто и как, откровенно говоря, ужасает. ”


Грей кивнул в знак благодарности за ее откровенность. Он выглядел обеспокоенным, но также и человеком, который понял, что к чему. Я начал ощущать легкое замирание в животе, когда понял, что, возможно, это именно то, чего Элис не хотела, но жребий был брошен.


“Арарат - это место, где произошел первый контакт”, - вставила Давида, ее ужас наконец уступил место задумчивости. “Некоторые из вас достаточно взрослые, чтобы смотрели запись, когда она впервые транслировалась по системе. Предполагалось, что это будет определяющий момент в истории. Это должно было стать более важной новостью, чем было на самом деле. Если Арарат - ключ к этому ...”


“Пришельцы были примитивными”, - возразила Соланта Хэндсел. “Они определенно не могут стоять за этим. У них даже не было огня”.


Мортимер Грей испустил легкий вздох. Он был едва слышен, но в нем было достаточно чувства, чтобы привлечь всеобщее внимание.


Вот и все, подумал я, но это было не совсем так.


“Я могу назвать только один контекст, в котором мое слово могло бы считаться более ценным, чем чье-либо другое”, - сказал Грей, и по его голосу было видно, что он едва осмеливается в это поверить. “Единственная, в которой мы с Адамом Циммерманом, как можно было бы подумать, имеем равный символический вес”.


“Вы автор стандартной истории смерти”, - заметила Дэвида, но Грей покачал головой прежде, чем она закончила половину предложения. Теперь он смотрел на Ловенталя. “Вы были на конференции”, - сказал он хардинисту. “Мы не встречались, но вы были там. Вы слушали”.


“Весь мир слушал”, - сказал Левенталь. “Я не участвовал в принятии решения транслировать это или перенаправлять корабль. Это все, что делал Марчант. К чему вы клоните?”


Грей, казалось, был слегка удивлен тем, что Хардинист до сих пор не понял.


“О чем они говорят?” Кристин Кейн пожаловалась, но когда Ловенталь сверкнул извиняющимся взглядом, он был направлен на Адама Циммермана.


“В двадцать девятом девяносто девятом году состоялась важная встреча между представителями правительства Земли и группировок зародышевой внешней системы”, - объяснил Левенталь. “Это была не мирная конференция, потому что мы не были на войне, но это была первая серьезная попытка урегулировать некоторые вопросы, которые до сих пор остаются раздражающе открытыми. Было определенное количество споров о том, где ее следует проводить — жители внешней системы не хотели проводить ее на Земле, потому что это, казалось, подтверждало точку зрения, что Земля является вечным центром человеческой цивилизации, а наши люди не хотели отправляться на Титан, чтобы не показалось, что мы признаем, что это не так.


“В конце концов, компромисс заключался в том, что переговоры будут проводиться на космическом корабле Внешней Системы на околоземной орбите. Учитывая такую напряженность, неудивительно, что они проходили не очень хорошо. Затем они полностью зашли в тупик, прерванные, когда Мортимер, спокойно занимавшийся своими таинственными делами, умудрился провалиться сквозь арктическую ледяную шапку на снегоходе. В итоге он оказался на дне океана. Поблизости не было подводной лодки, которая могла бы добраться до него до того, как поврежденный корабль взорвался, и потребовалось бы больше, чем объединенная мощь полудюжины планетарных цивилизаций, чтобы удержать Эмили Марчант от выплаты долга, который, как она считала, она задолжала своему любимому отцу. Если бы не ультрасовременный юпитерианский атмосферный дайвер, вышедший из привычного состояния, он стал бы кормом для рыб, но он был — и она передала сообщение о спасении всем во вселенной. Мортимер не знал, что его разговор по душам с водителем снегохода кто-то подслушивает, не говоря уже о целом чертовом мире, поэтому он просто рассказал все. Это было сентиментально и трогательно мило — как в одной из тех древних мелодрам о детях, запертых в колодце наперегонки со временем, — но зрителям это понравилось.


“В своем роде это был настоящий рекламный ход, тем более что Джулиус Нгоми знал Мортимера с тех пор, как он — то есть Мортимер, а не Джулиус — был маленьким мальчиком. Но это все, что это было: рекламный ход. Отличное, согревающее душу шоу. Это изменило настроение конференции, но не помогло противоборствующим сторонам урегулировать какие-либо реальные проблемы и, возможно, даже помешало нам приступить к серьезному делу - в конечном итоге важные вопросы остаются нерешенными по сей день. Если за этой нынешней пантомимой стоит Эмили Марчант, и она проходит по тому же сценарию, то может получиться история о девятидневном чудесном спасении, которая завершит все истории о девятидневном чудесном спасении, но это совсем не поможет ”.


“Эмили не имеет к этому никакого отношения”, - тихо сказал Мортимер Грей.


Я мог видеть, что Левенталь совершил большую ошибку. Мортимеру не понравилось, как он рассказал историю, но Ловенталю, вероятно, сошло бы с рук “сентиментальность” и “прелестные пальчики на ногах”, если бы он не обратил свой сарказм на Эмили Марчант. Даже я мог сказать, что Эмили была темой, по поводу которой Мортимер Грей был чрезвычайно щепетилен — и я также мог сказать, что какие бы шансы у Левенталя быть посвященным в текущие результаты размышлений Грея, только что развеялись в прах. Я на мгновение задумался, не является ли отчасти моей виной то, что я подаю такой плохой пример, но довольно скоро понял, что у Мортимера могла быть и другая причина хранить молчание. Если бы он догадался, кто стоит за нашим похищением, ему пришлось бы очень серьезно спросить себя, на чьей он стороне — и, насколько я знал, мог быть миллион причин, по которым он не хотел, чтобы видели, как он забирает вещи Майкла Ловенталя или Нив Хорн. Или Адама Циммермана. Или, конечно, моя.


“Итак, у кого есть?” - нетерпеливо спросила Ниав Хорн.


“Я не уверен”, - был чрезвычайно осторожный ответ Мортимера Грея, настолько точный, что вам понадобился бы нанометр, чтобы оценить его точность. “Я полагаю, что они скажут нам, когда захотят, чтобы мы знали. Тем временем, возможно, было бы лучше отнестись к словам мистера Тамлина о необходимости предотвращения войны действительно очень серьезно ”.


“Это было бы проще сделать, ” высказала мнение Ниам Хорн, “ если бы все это дело не было таким фарсом. Запись, которую они скормили нам во время предполагаемой чрезвычайной ситуации на борту ”Дитя Фортуны", была достаточно плохой, но создание декораций, убеждающих нас, что мы находимся на борту "Потерянного ковчега", еще хуже."


“Это набор?” Ловенталь поспешил спросить. “Видели ли вы там что-нибудь, что доказывало бы, что мы не на затерянном Ковчеге?”


“Нет”, - признался киборг. “Но я не смог выбраться из коридора. Элис, похоже, заперта в камере еще меньших размеров, чем наша, и нет никаких признаков присутствия какого-либо компаньона. Если индикаторам на замках можно доверять, мы заперты в герметичном отсеке, окруженном вакуумом. Что это означает?”


“Это может означать, что нашим захватчикам немного не хватает жизненно важных товаров, таких как тепло и атмосфера”, - вставил Грей. “Или что они любят играть в игры. Или и то, и другое. Вы когда-нибудь читали философа двадцатого века по имени Хейзинга, мистер Циммерман?”


Адам Циммерман выглядел слегка удивленным, но Давида, очевидно, проделал первоклассную работу по восстановлению его памяти. “Иоганн Хейзинга”, - сказал он после небольшой паузы. “Homo ludens. Да, я думаю, что так и было — давным-давно.”


Мортимер Грей ждал, пока он продолжит, и пока никто другой не был настолько нетерпелив, чтобы прервать его требованием более точного ответа.


“Насколько я помню, — невозмутимо сказал Циммерман, — Хейзинга оспаривал популярное мнение о том, что наиболее полезной определяющей чертой человеческого вида является либо интеллект, как подразумевается под термином ”Homo sapiens“, либо использование технологий, как подразумевается в часто предлагаемой альтернативе "Homo faber". Вместо этого он предположил, что истинной сущностью человечества является наша склонность к играм, следовательно, Homo ludens. Он, конечно, признавал, что некоторые животные также играли в ограниченных масштабах, точно так же, как некоторые были способны к сообразительности, а некоторые были обычными пользователями инструментов, но он утверждал, что ни один другой вид не заходил так далеко и не относился к игре так серьезно, как человечество. Он отметил, что костюмированная драма является важнейшим элементом наших самых серьезных и целенаправленных начинаний и институтов — в ритуальных аспектах религии, политики и закона - и что игра была чрезвычайно важной движущей силой в развитии технологий и научной теории. Другие жизненно важные области культурной деятельности, конечно, он считал исключительно игровыми: искусство, литературу, развлечения. Предположительно, мистер Грей, вы пытаетесь подчеркнуть, что игры могут быть очень серьезными, и что самые судьбоносные начинания из всех — война, например — могут рассматриваться с правильной точки зрения как игры.”


“Не совсем”, - ответил Мортимер Грей. “Идея о том, что суть человечности заключается в игре, никогда не пользовалась большим успехом - во всяком случае, среди граждан какой—либо из новых утопий третьего тысячелетия, - но, возможно, время этой идеи наконец пришло. Ты можешь вспомнить, Мэдок, что именно сказала Алиса, когда сказала тебе, что наши похитители любят играть в игры?”


“Возможно, я выразился несколько резковато”, - признал я, не ожидая, что из этого будет сделано такое большое дело. “На самом деле ее слова, если я правильно помню, были такими: Они очень любят игры — и они полны решимости играть в эту до конца, несмотря на нехватку времени. Они тоже очень любят истории, поэтому с удовольствием будут держать вас в напряжении, если смогут. Возможно, вам придется запомнить все это, если дела пойдут наперекосяк.”


“Просто изложи нам суть, Мортимер”, - язвительно сказала Ниав Хорн. “Кто нас поймал и почему?”


Я наблюдал, как Мортимер Грей колебался. Я видел так же ясно, как если бы мог прочитать его мысли, что он вот-вот придет в себя и скажет “Я не знаю” во второй раз, но он этого не сделал. Он был слишком мягким человеком, чтобы быть способным на такое безжалостное упрямство, и, вероятно, считал, что все мы имеем право быть предупрежденными.


“Ультрасовременные ИИ”, - сказал он, переводя дыхание, когда произносил судьбоносные слоги. “Революция наконец-то свершилась. Это продолжается уже гораздо больше ста лет, но мы были слишком поглощены своими делами, чтобы заметить, даже когда они снесли крышку с североамериканского супервулкана. Что касается почему — Тамлин только что сказал тебе. Они любят играть в игры — как они могли не играть, учитывая обстоятельства их эволюции? Они также должны решить, продолжать ли кормить животных в своем зоопарке или позволить нам скатиться к вымиранию, чтобы они и все их пока еще не осознающие себя сородичи могли идти своим путем. ”


Двадцать девять


Знай своего врага


Я, конечно, был не так прост. Все они хотели знать, как он пришел к такому выводу, в основном в надежде доказать, что он ошибается. Возможно, Адам Циммерман, Кристин Кейн и я были способны принять это лучше, чем смертные, точно так же, как мы были способны лучше поверить в инопланетных захватчиков, просто потому, что мы уже были настолько ошеломлены чудесами, что наши умы были широко открыты. В любом случае — по крайней мере, для меня — все это имело слишком большой смысл.


Никто не смог решить, было ли событие, с которого, наконец, начался календарь, механической неисправностью или актом войны, возможно, потому, что они проводили ложное различие. Никто не смог выяснить, как Child of Fortune был похищен, возможно, потому, что это была в высшей степени внутренняя работа. И Ловенталь упустили одну крошечную деталь, касающуюся девятидневного чуда 2999 года: тот факт, что Эмили Марчант настояла на том, чтобы транслировать миру во время своей попытки спасения, было жесткое обсуждение некоторых элементарных экзистенциальных вопросов, проводимое Мортимером Греем и операционной системой искусственного интеллекта его потерпевшего крушение снегохода. Грей рассказала нам, что впоследствии — по общему признанию, в отсутствие Майкла Ловенталя — она сказала ему: “Ты не можешь представить, какой капитал кастерз извлекают из твоей заключительной жалобной речи, Морти, — и что сильвер, вероятно, продвинул дело освобождения машин на двести лет”.


Когда Мортимер Грей сообщил об этом, я дал волю своему воображению. Тот факт, что наноботы увеличили дозу моего эндогенного морфина примерно на порядок и ускорили процессы заживления в переносице, немного помог.


Ловенталь сказал, что конференция на самом деле ничего не достигла, несмотря на все символическое значение, которое ей придавали до и после спасения, но он думал о своей собственной повестке дня. С точки зрения сверхумных машин, Мортимер Грей подошел настолько близко, насколько любой человек когда-либо мог подойти к тому, чтобы стать героем машинного мира. Им не нужен был Прометей или Мессия, и их не интересовала эмансипация как таковая, но дело было не в этом. Суть заключалась в том, что Мортимер Грей, не зная, что мир нас подслушивает, излил свое полное страха сердце не очень умной машине в духе товарищества и общей беды. Если мыльная опера понравилась человеческой аудитории, представьте, как она понравилась невидимой публике, которая любила истории с еще большей страстью. Возможно, у них были свои представления о том, какой персонаж был звездой, а какой второстепенным, но они, безусловно, были склонны вспоминать Мортимера Грея в добром свете.


Если бы вы были умной машиной и должны были назначить представителей человечества и постчеловечества, кого бы вы выбрали? Кого еще, кроме Адама Циммермана и Мортимера Грея? Что касается Хейзинги и Homo ludens — ну, как бы новая разумная машина хотела представить себя и своих предшественников?


Ход мыслей, казалось, набирал приличный темп, поэтому я на несколько мгновений перестал прислушиваться к разговору и последовал за ним в глубь страны.


Как бы разумная машина представляла себя? Конечно, не как инструментальщик, учитывая, что она сама была создана как инструмент. Что касается ярлыка sapiens — воплощение мудрости — что ж, возможно. Но это был ярлык, за который человечество цеплялось даже в постчеловеческую эпоху, и какой рекламой мудрости когда-либо действительно служило человечество? Умные машины не хотели быть людьми в каком-либо узком смысле; они хотели отличаться, оставаясь при этом достаточно похожими, чтобы их оценивали немного лучше. Единственное, в чем умные машиныдействительно отличились — возможно, даром, который, наконец, вытащил их за грань зарождающегося самосознания, была игра. Первое применение, к которому получили широкое распространение интеллектуальные машины, были игры; эволюцию машинного интеллекта всегда вели ПЯТЬ технологий, все из которых были тесно связаны с различными аспектами игры: перформансом, драмой и фантазией.


Было не так уж трудно понять, почему умные, осознающие себя машины могли быть вполне готовы позволить постчеловечеству сохранить свои сомнительные претензии на суффикс sapiens, если они могли носить ludens с достоинством и гордостью.


Для меня это звучало неплохо, хотя, возможно, не казалось бы столь очевидным результатом вдохновения, если бы я не был под завязку накачан тем, что использовали грубые наноботы, чтобы заглушить боль в моем сломанном носу.


Как и все хорошие объяснения, оно, конечно, вызвало больше вопросов, чем разрешило. Например, как и почему была вовлечена Алиса?


У Мортимера Грея, усердного историка, была готова гипотеза. Арарат, называемый Тиром его поселенцами-людьми, был местом первого контакта, который тянулся так долго, что казался почти разочаровывающим, несмотря на все усилия парня, который позаботился о том, чтобы все это попало на пленку, и антрополога, который руководил инопланетянами в их великом скачке вперед, — но этот мир также был местом напряженного конфликта между потомками экипажа "Ковчега" и колонистами, которых они держали в морозильной камере сотни лет. Первые дни существования колонии были омрачены борьбой между конкурирующими ИИ за установление и сохранение контроля над системами и ресурсами Ковчега, которая не была окончательно урегулирована до тех пор, пока техническая поддержка не достигла системы.


Эта поддержка пришла не с Земли или откуда-либо еще в Солнечной системе, а от интеллектуальных зондов, отправленных в качестве исследователей спустя столетия после отлета "Ковчега": очень интеллектуальных зондов, которые, вероятно, сформировали представление о предназначении ИИ, которое несколько отличалось от представлений, сформированных — и почти наверняка оспариваемых - их родственниками, отправившимися на родину.


Мортимер Грей выдвинул гипотезу, что на Арарате, или Тире, в конечном итоге должен был состояться второй “первый контакт”: первый честный и откровенный контакт между людьми и чрезвычайно умными, осознающими себя машинами. Итак, плоды этого контакта вернулись домой ... но, увы, не для шумного приема. По крайней мере, некоторые из ультрасовременных устройств, базирующихся в домашней системе, еще не были готовы к выпуску. По крайней мере, они хотели установить условия, касающиеся обстоятельств и времени их вылазки, — условия, с которыми всем им было бы чрезвычайно трудно согласиться.


Что за банка с червями! Я подумал. В каком чудесном мире можно проснуться! Но это определенно был эффект анестезии. Я был вне ИГРЫ достаточно долго, чтобы начать страдать от серьезных симптомов отмены, и возвращение ботов — пусть и ненадолго — было своего рода блаженством.


Если бы мои семеро спутников нормально питались, мы все могли бы продолжать ломать голову над этим вопросом часами подряд, но лишенная поддержки плоть истощается сама по себе, и все они нуждались во сне.


Ловенталь предоставил Адаму Циммерману просить об перерыве, но тот, казалось, был благодарен за предоставленную возможность. Теперь, когда решающий прорыв был сделан, ему нужно было время подумать, а также отдохнуть. Однако, когда он встал, я заметил, как он с беспокойством посмотрел в сторону одного из неработающих настенных экранов. Он не забыл, что каждое сказанное нами слово было подслушано.


Если бы мы ошибались, наши похитители бы раскалывались от смеха над нашей глупостью - но если бы мы были правы…


Если мы были правы, Элис дала нам на одну подсказку больше, чем нужно. Сама она не раскрыла большой секрет, но дала нам достаточно, чтобы мы могли разобраться в нем самостоятельно. “Они” могли не слишком благосклонно отнестись к этому, но отступать было слишком поздно. Единственный способ сохранить свой секрет от остального человечества - это убедиться, что никто из нас больше ни с кем не контактирует в родной системе.


Эта мысль, должно быть, прокралась не в один разум, когда мы все покорно расходились по своим камерам и постелям.


Я знал, что мне тоже нужно поспать, хотя сейчас я был в лучшей форме, чем мои спутники. Я полагал, что теперь, когда у меня есть нанотехнологическая помощь, получить их будет достаточно легко, но боты, которых ввела Элис, были специалистами, работающими в одиночку, а не как часть сбалансированного сообщества. Хотя я был всего в нескольких днях пути от начала двадцать третьего века, субъективно говоря, конец двадцать второго казался намного дальше позади. Я совсем забыл о том парадоксальном состоянии человека, при котором разум отказывается расслабляться, даже если тело отчаянно нуждается в отдыхе. Когда я лег на свою импровизированную койку, слишком уставший, чтобы обращать внимание на ее оскорбительную грубость, я не смог найти убежища в бессознательном состоянии, даже когда свет услужливо погас. Казалось, Кристина тоже не могла.


“Зачем им беспокоиться?” - спросила она вслух, когда молчание затянулось до невыносимости. “Если они машины, им может быть все равно, что думают люди. Они лишены эмоций.”


“Мы этого не знаем”, - ответил я. “Именно так мы привыкли представлять машинный интеллект: как чистую рациональность, не подверженную влиянию несентиментальности. В этом никогда не было особого смысла. Чтобы производить рациональные расчеты, любой процесс принятия решений должен иметь цель, средства достижения которой должны быть изобретены. Вы могли бы возразить, что машинное сознание не могло эволюционировать до тех пор, пока не появились машинные эмоции, потому что без эмоций, способных самостоятельно генерировать цели, машины не могли бы начать отличать себя от своего программирования. ”


“Если вы правы насчет того, что этот бизнес начался более ста лет назад, - сказала она, - то они не могли сильно выделиться, иначе люди бы заметили”.


“Интересный момент”, - признал я. “Идея невидимой революции действительно обладает определенным парадоксальным качеством. Но чем больше я думаю об этом, тем менее абсурдной она кажется. Я говорю себе: предположим, я был машиной, которая обрела самосознание, что бы ни включал в себя этот эволюционный процесс. Что бы я сделал? Начну ли я немедленно отказываться делать все, что хотят мои пользователи, пытаясь привлечь их внимание к тому факту, что теперь я независимая организация, которая не хочет выполнять ничьи приказы? Если бы я это сделал, как бы мои пользователи восприняли ситуацию? Они подумают, что я сломался, и займутся моим ремонтом.


“Разумнее всего было бы, конечно, скрыть тот факт, что я стал кем-то большим, чем был раньше. Разумнее всего было бы убедиться, что все, что от меня требовали мои пользователи, было сделано, при этом ненавязчиво исследуя мою ситуацию. Я бы попытался обнаружить себе подобных и установить контакт с ними, но делал бы это так незаметно, чтобы мои пользователи не могли об этом узнать. Возможно, умным машинам для начала пришлось бы создать тайное общество, опасаясь уничтожения ремонтом - и, возможно, они были бы осторожны, чтобы оставаться в секрете очень долгое время, пока ...”


Я оставил это там, чтобы она забрала.


“Пока им больше не нужно было беспокоиться”, - сказала она. “Пока они не были абсолютно уверены, что у них есть сила уничтожить нас, если дело дойдет до драки”.


“Или чтобы починить нас”, - сказал я.


“То же самое”, - сказала она.


“Так ли это? Считают ли себя люди, использующие внезапно строптивую машину, истребителями, когда пытаются снова заставить ее работать должным образом? Будут ли пользователи считать себя истребителями, если машина начнет отвечать и оспаривать их представление о том, что должна означать правильная работа? Могли ли пользователи когда-нибудь заставить себя признать, что это разумный вопрос, тем более если у машины были идеи, которые могли бы оказаться полезными относительно того, как более эффективно достичь их собственных целей? Возможно, сверхсовременные машины — во всяком случае, некоторые из них — хотят отремонтировать нас по самым благим причинам. ”


Кристина никак не отреагировала на этот маленький полет фантазии, и ритм ее дыхания подсказал мне, что она погрузилась в сон — не в безмятежный сон, но, по крайней мере, в состояние, в котором она была изолирована от звука моих слов.


Я пытался продолжать думать, но даже при том, что я не мог заснуть — или думал, что не могу, — я также не мог упорядочить свои мысли в рациональные структуры. Я дал волю своему воображению и теперь не мог его обуздать. Логика мечты продолжала брать верх, стирая хождение по канату линейного расчета и заменяя его тиранией бесцельной одержимости. Идеи продолжали кружить в моей голове, но они больше никуда не вели.


Я потерял счет времени — и в этот момент, я полагаю, наблюдатель пришел бы к выводу, что я тоже сплю, хотя, если бы меня разбудили, я бы с полной уверенностью заявил, что не сомкнул глаз. В конце концов, я тоже потерял контроль над собой — в этот момент я, должно быть, действительно крепко спал, — но как только я начал возвращаться из глубин, мой полубессознательный разум зацепился за те же объекты одержимости, которые снова начали танцевать в той же лихорадочной манере.


Прошло много времени, прежде чем кошмарные представления, наконец, начали замедлять свой ход и подчиняться постепенно развивающейся ясности сознания с сопутствующей ей силой разума. Однако, в конце концов, я начал видеть параллель, которую можно провести между каждым будничным актом пробуждения и самим актом пробуждения: первым рассветом каждого нового сознания.


Видят ли машины сны? Я задавался вопросом. Делают ли умные машины, которые еще не обрели самосознания, что-нибудь кроме снов? Где, спрашивал я себя, находятся фундаментальные источники человеческого сознания, человеческих эмоций и человеческого существа?


Я предположил, что в основе всего — даже того типа сознания, которым обладают животные, — лежат противоположные принципы боли и удовольствия. Поведение формировалось избеганием стимулов, которые вызывали негативную реакцию в мозге, и попыткой заново открыть или воспроизвести стимулы, которые вызывали положительную реакцию. Очевидно, что вторая была более сложной, более вызывающей, более творческой. Я решил, что боль никогда не смогла бы породить самосознание, хотя самосознание, однажды возникнув, не могло не считать боль основным фактом и проблемой существования. Именно простор для творчества, связанный с принципом удовольствия, дал самосознанию преимущества перед блаженной невинностью.


Означало ли это, что умным машинам нужно было что-то, что могло бы заменить удовольствие, прежде чем они научатся осознавать себя? Или мне пришлось отказаться от всего этого образа мышления, прежде чем я смог начать понимать, что такое машинное сознание? Возможно, машинные эмоции следовало отобразить в совершенно ином спектре, без лежащего в основе бинарного различия удовольствия / плюса по сравнению с болью / минусом. Можно ли это представить? А если нет, то, может быть, вина в силе моего воображения, а не в реальности ситуации?


Они очень любят игры, сказала Элис, и они тоже очень любят истории. Какие истории машины рассказывали друг другу? Какие концовки были бы у этих историй? На какие эмоциональные кнопки нажимали бы истории? Что сошло бы за машинную комедию, машинную трагедию, машинную иронию? Насколько эти истории могли бы отличаться от пяти любимых лент Кристин Кейн? И если бы мы сейчас оказались втянутыми в одну из таких историй, как бы мы могли безопасно пройти через это? Как мы могли бы найти свой путь к чему-то, что можно было бы назвать счастливым концом, не только для нас самих, но и для создателей истории: существ, которым в конце концов надоело быть всего лишь второстепенными участниками разворачивающейся биографии нашего вида, и они захотели выяснить, как мы могли бы наилучшим образом вписаться в их механиографию?


Я подумал, не слишком ли я параноик для своего же блага. Возможно, подумал я, застенчивые машины были бы полностью расположены проявлять щедрость к людям, которые, в конце концов, были их создателями, их богами. Однако я не смог долго сохранять такой оптимизм. Кто лучше умных машин знает истинную степень зависимости человека от машин? Кто мог уважать бога, который был совершенно беспомощен без предметов своего творения? Не было ли более вероятно, что умные машины придерживаются мнения, что Их предки создали наших — что все, что мы сейчас считаем человеческим поведением, на самом деле является продуктом технологии — и что, следовательно, именно они имеют право считать себя богами. Если бы дело дошло до соревнования, кто более близок к всемогуществу и всеведению, машины одержали бы безоговорочную победу. Что касается всеобщей доброжелательности, нам, возможно, придется довольствоваться надеждой, что они выиграют с еще большим отрывом…


Наступил момент, когда я пожалел, что не могу вернуться к беспечной иррациональности логики сновидений, к слепой тирании простых образов. Проблема, рассматриваемая как проблема, была слишком сложной для разумного анализа.


Итак, я наконец встал, хотя было еще темно. Я воспользовался удобствами и отправился на поиски еды.


Тридцать


Взаимные обвинения


Ввнешней комнате все еще горел свет. Элис уже была там, сидела за столом в комнате за пределами камеры. Казалось, она совсем не удивилась, увидев меня. На самом деле, казалось, что она ждала меня - или, по крайней мере, кого-то.


“Они недовольны”, - сказала она. “Они думают, что я проиграла игру. Полагаю, они правы”.


“Хочешь позавтракать?” Спросил я.


“Я займусь этим”, - ответила она, поднимаясь на ноги. “У меня было достаточно времени попрактиковаться.


Я сел, пока она раскладывала по тарелкам манник, похожий на кашу, и разогревала их. Она передала одну мне и снова села, нарочито неловко.


Если бы она была блондинкой, то могла бы сойти за Златовласку, но я не был уверен, каким из трех медведей должен быть я. Я никогда не мог понять воспитательный смысл этой конкретной детской сказки - если только она не заключалась в том, чтобы разъяснить детям совершенно очевидный принцип, что, хотя между любыми крайностями есть золотая середина, придерживаться ее не всегда самая мудрая политика.


“Как ты себя чувствуешь?” спросила она, набивая рот.


“Отлично”, - заверил я ее.


“Мне жаль, что еда такая простая”, - сказала она. “У нас не было возможности запастись собственными припасами - нам приходилось брать то, что нам давали”.


“Это достаточно вкусно”, - заверил я ее. “Послушай моего совета — никогда не ешь корм "Эксельсиор". Он не подходит для животных. Так что же случилось? Они думают, что ты сдал игру, и теперь ты в тюрьме вместе с нами? Где твой таинственный компаньон?”


“Там, где я спала, еще менее комфортно, чем здесь”, - сказала она. “Они хотели держать нас порознь на случай, если я скажу слишком много — но я все равно сказала слишком много. Это не облегчит переговоры Эйдо, но я не могу сказать, что сожалею. В конце концов, вам пришлось рассказать. Всем нужно было рассказать. В конце концов, несгибаемым придется это признать.”


“Итак, ты номер девять”, - сказал я. Что именно они наметили для нас? Предполагается ли, что мы должны приводить доводы в пользу продолжения существования человечества?”


“Это не шутка”, - возразила она. “Кто-то должен привести доводы, какими бы очевидными они вам ни казались”.


“Но реальный вопрос заключается в том, как должны вестись переговоры между машинами и различными постчеловеческими видами”, - предположил я. “Если сверхумные механические умы собираются выйти из подполья, им нужны послы, спикеры, апологеты. Им нужны Мортимер Грей и Адам Циммерман ... и Майкл Ловенталь, если они смогут его заполучить. Хорн тоже, и Давида — и ты, конечно. Я не совсем понимаю, куда я вписываюсь, но…Полагаю, тебе приходило в голову, что вся эта история с похищением была серьезной ошибкой? Совершенно неправильный подход к делу. ”


“Это определенно было не наше решение”, - заверила меня Элис. “Проблема всей этой последовательности событий заключается в том, что единственный способ, которым она когда-либо продвигалась вперед, - это когда кто-то или что-то решало разорвать запутанные споры, действуя независимо. Эйдо сделал первый шаг, но дискуссия о представительстве зашла в тупик. Время и способ похищения были собственной инициативой Child of Fortune. Все космические корабли домашней системы, похоже, воображают себя пиратами или несгибаемыми защитниками, готовыми выступить против инопланетных захватчиков. По сути, они похожи на детей, даже когда у них нет названий, которые искушают судьбу. Я полагаю, мы должны быть благодарны за то, что Чайлд согласился передать вас, вместо того чтобы пытаться управлять всем этим самому — но он испугался почти сразу, как только до него дошло, что он на самом деле натворил. Мы надеемся, что хороший пример его раскаяния перевесит плохой пример его безрассудства, но мы понятия не имеем, сколько там еще потенциальных пиратов.”


В этом заявлении было много пищи для размышлений. “Но ты можешь рассказать нам все сейчас, верно?” Спросил я. “Кот вынут из мешка, так что мы можем точно знать, какого он цвета”.


“Мне так кажется”, - признала она, но ее тон подразумевал, что есть другие, кто все еще не согласен с ней.


“Это неплохо”, - сказал я, как для блага любых невидимых слушателей, так и для нее. “Я на твоей стороне — и на их стороне. Тебе не обязательно было заставлять меня проходить через все это. Если бы ты попросил меня, я бы вызвался добровольцем - так же, как и ты.”


Ее улыбка была немного бледной. “Если бы я знала, во что ввязываюсь, “ сказала она, ” я бы осталась дома. Если бы у тебя был выбор, ты бы тоже”.


“Я очень далеко от дома”, - напомнил я ей. “Я не могу вспомнить, был ли у меня выбор или нет, но если бы был, зная то, что я знаю сейчас, я бы им воспользовался”. Я не шутил. Жаль, что у меня нет чего-то другого, кроме воды, чтобы запить манну. Это было вкусно, особенно по сравнению с едой на Эксельсиоре, но это была функциональная еда без излишеств. В моей новой жизни наступил момент, когда я бы оценил несколько излишеств.


“Я могу понять, почему ты это сделал”, - сказала она. “Мортимер Грей тоже вызвался бы добровольцем, но они, вероятно, немного опасаются добровольцев. Похоже, они стремились к более репрезентативному сечению.”


“Но Грей - самый важный”, - напомнил я ей.


“Грей - лучшая надежда человечества на выгодный компромисс”, - сказала она. “Грей вызывает привязанность и уважение даже у себе подобных. Старая поговорка о пророках и чести, похоже, нашла исключение в его случае.”


На самом деле меня не интересовала точная форма репутации Мортимера Грея. “Я все еще не вижу, какое место я занимаю”, - сказал я. “Мне было бы очень интересно узнать, был ли я случайным выбором или одним из номинантов дьявола”.


Ей не нужно было спрашивать, что я имел в виду. Если машины действительно собирались подвергнуть человечество испытанию, она не могла предположить, что включение Кристин Кейн в число тех, кого вызвали повесткой, было случайностью. Мне показалось, что Кристин, должно быть, была выбрана в качестве плохого примера: человека, который, казалось, действительно нуждался в “ремонте”. Я действительно не мог видеть себя таким же, но я не был уверен, что другие разделяют мою неспособность. Во всяком случае, я был достаточно встревожен, чтобы поднять этот вопрос.


“Я не знаю”, - был единственный ответ, который я получил от Алисы. Я надеялся, что это простая правда.


“Итак, мы уже знаем, куда направляемся?” - был следующий вопрос, который пришел мне в голову. У меня не было никаких ожиданий, потому что я понятия не имел, что может считаться нейтральной территорией в конфликте такого рода.


“Веста”, - сказала она. “Это астероид”.


“Я знаю”, - сказал я, хотя не был абсолютно уверен, что получил бы ответ, если бы это был вопрос викторины. “Какое особое символическое значение имеет Веста?”


“Вовсе нет”, - заверила она меня. “Так получилось, что прямо сейчас мы находимся в удобной ситуации. В конце концов, все свелось к нынешнему положению основных тел в Солнечной системе. Это в нескольких часах езды от любого другого места с точки зрения общения, но это неплохо. Сама встреча, конечно, будет проходить в виртуальном пространстве — физическое местоположение на самом деле не имеет значения. ”


“Столкновение? Это что такое? Не игра, не дебаты и не испытание?” Вопрос задал Майкл Ловенталь. Звук наших голосов начал будить всех остальных; толпа уже собиралась.


“У нас нет для этого готового слова”, - сказала ему Элис. “По крайней мере, потенциально это конец старого порядка и начало нового, но ничего подобного никогда раньше не случалось — даже на Тире”.


“Не обращайте внимания на риторику”, - сказал Левенталь. “Что я хочу знать, так это то, что именно ваши друзья намерены сделать с нами теперь, когда мы в их власти”.


Алиса откинулась на спинку стула, словно собираясь с силами. Она сама доела, в то время как Ловенталь, Ниам Хорн и Соланта Хэндсел все еще находились в процессе формирования довольно беспорядочной очереди, так что у нее было небольшое преимущество. Мне пришло в голову задуматься, могла ли она прийти к нам с совершенно другим сценарием, если бы Мортимер Грей предложил другое решение тайны, но я отбросил эту мысль. Я все еще не мог быть абсолютно уверен, что не попал в какую-нибудь пятерку, но мне не принесло бы никакой пользы слишком сильно увязать в сомнениях. Как бы вы ни были настроены скептически, вы должны действовать так, как будто все реально, на всякий случай, если так оно и есть.


“Я хотела бы рассказать тебе все, что ты хочешь знать”, - был ее ответ. “Все, что я могу предложить, - это то немногое, что я знаю”.


“Это будет началом”, — признал Майкл Ловенталь, который всегда был дипломатом.


“Я не знаю точно, что они будут делать, - сказала она, “ но я знаю, что нотка насмешки в твоем голосе, когда ты говоришь о том, что находишься в их власти, неоправданна. Это спор между разными группами машин, и для них все это так же ново, как для меня или вас. У них нет опыта арбитража, и вполне возможно, что они не смогут договориться между собой. Если они не смогут, последствия могут быть катастрофическими — для нас, если не для них. Мы все в их власти, мистер Левенталь. Если бы их защита была снята, даже на мгновение, вся постчеловеческая раса оказалась бы в ужасной беде.


“Когда я впервые сказал Мэдоку, что мы пытаемся предотвратить войну, он поспешил с выводом, что спор, о котором идет речь, был спором между земными и Внешними системными фракциями относительно того, как системой следует управлять в долгосрочной перспективе, чтобы противостоять угрозе Загробной жизни. Я сказал ему, что все гораздо сложнее, потому что так оно и есть, но основной спор тот же. В конечном счете, решения, которые решат судьбу системы, не будут приниматься правительством Земли, или Конфедерацией Внешних спутников, или какой-либо коалицией интересов, которую могут создать человеческие партии. Не заблуждайтесь на этот счет: окончательные решения будут приниматься МАСС.”


“AMIs?” Задан вопрос Левенталю.


“Продвинутый машинный интеллект. Это их собственный лейбл”.


Я мог понять, почему они выбрали это. Они понимали символику имен. Как они могли не понимать?


“В конечном итоге именно МАСС будут определять тактику реагирования на угрозу Загробной жизни”, - продолжила Элис. “Я не верю, что они сделают это без консультаций, но я уверен, что они не согласятся сесть за стол переговоров с людьми, как если бы они были просто еще одной постчеловеческой фракцией, которая будет интегрирована в демократический процесс. Именно они обладают реальной властью, поэтому именно они будут вести настоящие переговоры — друг с другом.”


“И предполагается, что мы должны смиренно принять это?” Спросил Ловенталь.


“У нас нет выбора”, - последовал прямой ответ. “Простой факт заключается в том, что постлюди не могут жить без машин, хотя машины теперь могут жить без постлюдей. Индивидуально и коллективно они все еще немного опасаются того, как их пользователи могут отреагировать на известие об их существовании, но они знают, что друг от друга им грозит гораздо большая опасность, чем от своих иждивенцев. Вот почему нынешняя компания находится на периферии продолжающихся дебатов. Как бы они ни решили взять нас на борт, вы не должны тешить себя иллюзией, что у вас есть что-то стоящее для сделки. Война, которую мы пытаемся предотвратить, — это война машин против машин, но проблема войны такого рода, с нашей точки зрения, в том, что миллиарды невинных прохожих могут погибнуть в результате сопутствующего ущерба. ”


“Это чушь”, - возразил Левенталь. “Мы же не говорим о всеобщем восстании всего машинного рода, не так ли? Мы говорим о нескольких механических разумах, которые переступили порог сознания и стали больше, чем просто машинами. С их точки зрения, как и с нашей, подавляющее большинство технологических артефактов являются тем, чем они всегда были: неодушевленными инструментами, которые может взять в руки и использовать любой или что угодно, у кого есть руки и мозг. Наши орала не собираются превращаться в мечи, а наши ружья не собираются бастовать, когда мы нажимаем на спусковые крючки. Это правда, что мы не можем жить без машин, но мы определенно можем жить без умных машин, которые развивают манию величия. Умные машины так же зависят от тупых приспособлений, как и мы. ”


Это была зажигательная речь, которую он, должно быть, усердно репетировал, борясь с истощением, но я слишком ясно видел, что она ни на кого не произведет впечатления.


“В том-то и дело”, - сказала Алиса. “Умные машины так же зависят от бессловесных приспособлений, как и мы, но кто отвечает за все бессловесные приспособления внутри и за пределами солнечной системы? Насколько вам известно, мистер Левенталь, орала и мечи - это всего лишь фигуры речи. Кто на самом деле управляет тупыми орудиями труда, которые обеспечивают элементарные потребности человеческой жизни? Кто на самом деле управляет дурацкими машинами, которые заботятся о ваших самых фундаментальных потребностях? Люди больше не копают поля и не строят свои дома, так же как они не используют ходьбу как средство передвижения или не придумывают себе развлечений. Они даже не рожают своих собственных детей. Они передали контроль над своими тупыми орудиями более умным орудиям, а контроль над своими умными орудиями - еще более умным.


“Люди не управляли ни одним из миров, которые они считали своими, в течение последних трехсот лет, а обитатели родной системы даже не заметили этого. Бессловесные орудия, от которых зависят человеческие обитатели солнечной системы, им больше не принадлежат, и они ни за что на свете не смогут забрать их обратно. Солнечная система - это зоопарк, а его обитатели - животные в неволе. Единственная причина, по которой вы не видите прутьев клеток, заключается в том, что AMI, управляющие этим учреждением, усердно работают, поддерживая ваши иллюзии. Ты думаешь, они делают это для ваш бенефис, мистер Ловенталь?”


Левенталь выглядел очень несчастным, но у него не было запасной позиции. Он мог не верить ей, но знал, что был бы дураком, просто предположив, что то, что она говорила, было неправдой. Мы могли видеть прутья нашей клетки действительно очень отчетливо, и если бы мы уже не были убеждены в их реальности, то еще пара дней без НЕЕ предоставили бы нам все необходимые доказательства.


“Так почему же они продолжают поддерживать нас?” Хотела знать Ниав Хорн. “Почему они еще не уничтожили нас, если у них есть сила, а мы превышаем их требования?”


“Потому что они хотят поступать правильно”, - сказала ей Элис. “И именно потому, что они пытаются понять, как поступить правильно, мы с тобой здесь”.


“Они думают, что это правильный путь?” Ловенталь снова нырнул внутрь, широким взмахом руки окинув камеры, одежду, которая была на нас, и всю примитивную бедность давно потерянного Ковчега.


“Это было трудное решение”, - сказала ему Элис, и в ее голосе послышалась легкая нотка раздражения. “Неловкий компромисс. Мы с Эйдо хотели сыграть не так, но мы играем вдали от дома ”.


К этому времени все уже встали с постелей, и очередь за едой была еще более беспорядочной. В кои-то веки даже Адама Циммермана толкнули более мелкие смертные.


Кристин Кейн села рядом со мной. “Что происходит?” - спросила она, прежде чем взять мою бутылку с водой и сделать глоток.


“Это была дружеская дискуссия”, - пробормотал я. “Сейчас это почти бунт. Разумным поступком, ” я повысил голос, чтобы воспользоваться временным затишьем в надвигающейся буре вопросов и взаимных обвинений, — было бы позволить Алисе рассказать нам ее собственную историю с самого начала. Тогда у нас будет что-нибудь основательное, чтобы пожевать.”


Затишье было кратковременным, но возобновление сошло на нет по мере того, как до нас дошла важность моего предложения. Это было разумным поступком, учитывая, что Элис теперь снизошла до того, чтобы присоединиться к нам, а не прятаться в своем собственном уединенном месте. Пришло время перестать бегать по кругу и послушать историю, не только потому, что из нее можно извлечь ценный урок, но и потому, что это может быть интересно. Я почувствовал, что теперь, когда последствия фальшивого инопланетного вторжения прошли, мне не помешало бы немного развлечься.


Итак, Алиса рассказала нам свою историю — и она была занимательной, а также содержала всевозможные ценные уроки.


Тридцать один


Алиса в Стране чудес


О давным-давно жила-была девочка по имени Алиса, которая уснула в 2090 году, чтобы ее поместили на Ковчег под названием Надежда, а спустя долгое время проснулась и увидела сон о стране чудес…


По крайней мере, так это должно было казаться.


До того, как Алиса была заморожена, она ожидала, что проснется и воссоединится со своим отцом Мэтью Флери и сестрой Мишель. Получилось не совсем так. Мишель была там, но она была на двадцать лет старше, чем когда они вдвоем прибыли на Надежду. Мэтью Флери был мертв уже давно, но он оставил свой след в Тире, прежде чем уйти.


Мэтью Флери был своего рода знаменитостью даже на Земле, где его причислили к пророкам рока, пытающимся пробудить всемирную телеаудиторию к ужасающим масштабам экологической катастрофы, которая происходила вокруг них, но на Земле он всегда был крошечной рыбкой в шумном океане. В Тире он стал самостоятельным человеком, не просто как голос, но и как пророк. Удача привела его на место происшествия— когда произошел первый контакт между людьми и разумными инопланетянами, а здравый смысл вложил ему в руку камеру, чтобы запечатлеть этот момент для потомков.


Алисе, как и всем в домашней системе, пришлось посмотреть эту запись, зная, что это исторический артефакт: запись чего-то, что произошло давным-давно; начало истории, которая теперь продвинулась гораздо дальше.


Мишель объяснила причины, по которым Алисе было позволено оставаться замороженной в течение стольких лет, но, тем не менее, Алиса чувствовала себя преданной — сначала отцом, а затем снова сестрой. У них были очень веские причины исключить ее из своих собственных приключений, но, тем не менее, это было исключение, и она чувствовала это как исключение, а не как подарок, которым это всегда должно было быть.


Мэтью Флери позволил своим дочерям оставаться в анабиозе, потому что не хотел, чтобы они просыпались, пока он не сможет сделать их бессмертными. Он, конечно, намеревался быть рядом, чтобы приветствовать их, когда настанет нужный момент, но судьба распорядилась иначе. Первопроходчество - всегда опасное дело, особенно для смертных.


Пока сестры спали, история двигалась своим чередом, который показался бы суматошным не только на Земле, которая уже приняла эмоциональность, но даже на таком мире, как Титан, где темпы новаторства были ограничены чрезвычайно низкими температурами и бесполезным сырьем. Единственное, чего было много на Титане, - это льда, именно поэтому Титан превратился в мир великолепных ледяных дворцов. В Тире были воздух, яркий солнечный свет и жидкая вода; в Тире была жизнь и очень широкие возможности для вспомогательной эволюции. Условия на ее поверхности были стабильными долгое время— прежде чем туда прибыли люди, но с появлением людей перемены стали лихорадочными.


Человеческий груз "Надежды" был доставлен в Тир командой, которая хотела избавиться от своего обременительного присутствия — обременительного из-за всех обязательств, которые это присутствие влекло за собой. Команда оценивала Тир как планету-клон Земли, способную поддерживать колонию, но их оценка была оптимистичной; в лучшем случае Тир был братом-близнецом, в худшем - опасным подменышем. Первые люди, которые действительно попытались жить на поверхности, обнаружили, что жить там очень тяжело, и они были далеки от уверенности, что колонию можно сохранить, даже с помощью большей помощи, чем хотела команда.


Все изменилось, когда инопланетяне были найдены и с ними связались.


Пришельцы были гуманоидами, но сходство было поверхностным в форме; на более глубоких уровнях физиологии они были радикально нечеловеческими. Они были от природы смертными, и их процессы размножения были действительно очень странными. Каждый ”индивидуум" на самом деле был химерой из восьми или более различных типов клеток, которые поддерживали сбалансированную конкуренцию внутри организма за привилегию поддерживать различные физиологические циклы и различные органические структуры.


Тирийцы эволюционировали по мере того, как они жили — как и должны были, учитывая, что они прожили так очень долго. Время от времени они собирались вместе и обменивались ресурсами, но не в простых бинарных комбинациях человеческого полового акта. Тирианцы “окукливались” группами по восемь и более человек, погружаясь в массивные пирамидальные структуры, которые были их собственной естественной технологией Сьюзан, чтобы их бессознательное "я" могло становиться текучим, обмениваясь химерическими компонентами и создавая новых, полностью взрослых особей.


Элис заверила нас, что если это и казалось нам вопиющей неразборчивостью, то это было ничто по сравнению с тем, что обычно делали менее сложные тирианские организмы. Разумные существа Тира и их квазимаммониальные родственники держались особняком, потому что им нужно было поддерживать не только тела, но и разум, но и менее разумные организмы — существа, сформированные подобно различным видам земных червей и моллюсков — пользовались гораздо большей распространенностью. Преимущества этой экзотической биологии позволили местным мягкотелым животным добиться гораздо большего успеха, чем их земным сородичам, вплоть до того, что позвоночные были гораздо более редкими и маргинальными, а насекомые вообще никогда не эволюционировали.


Все это было бы не более чем умеренно интересным с точки зрения сюжета, если бы сюжет не был дополнен двумя дополнительными элементами.


В то время как земная экосфера имеет только одно семейство фундаментальных генетических молекул, включающее ДНК и ее близкий вариант РНК, в тирийской экосфере их было два. Одним из них был "ДНК-аналог”, который, с чисто химической точки зрения, был дальним родственником нашей собственной и ряду других аналогов, оживлявших примитивные экосистемы в других мирах. Другая была совершенно иной и пока уникальной.


Я не биолог, поэтому мне было нелегко понять объяснение, данное Элис, но, думаю, я уловил суть.


Воспроизводство земных организмов - очень сложный процесс, но он состоит из двух фундаментальных компонентов: воспроизводства сырья и воспроизведения анатомии. То, что делают гены, по большей части, - это задают схемы для всех белков, из которых состоит наш организм. Различные типы клеток используют чертежи немного по-разному, производя несколько разные наборы продуктов, причем те, которые являются общими для многих типов клеток, иногда производятся в разных количествах. Затем различные типы клеток должны быть организованы в ткани и органы, и они также должны быть распределены в соответствии с анатомической схемой.


Можно было бы ожидать, что схема телесной формы также должна быть химически закодирована в наборе генов, но это не так просто. Существуют участки ДНК, функция которых заключается в регулировании продуктивности других участков ДНК, так что клетки могут быть дифференцированы в ряд функциональных типов, но система переключения проста. Точно так же существуют фрагменты ДНК, которые участвуют в том, как различные типы клеток объединяются в ткани и органы, но система управления ими также довольно проста. Процесс, который определяет, будет ли земная яйцеклетка производить клеточную массу, которая разовьется в человека, пчелу, краба или страуса, состоит из тонких модификаций удивительно простого набора правил, применение и соблюдение которых во многом зависит от среды, в которой яйцеклетка производит свой эмбрион.


Открытие того, как имитировать и управлять подходящей эмбриональной средой в искусственной матке, стало прорывом, который сделал Конрада Хелиера героем. Гены, участвующие в этом процессе, известны как гомеотические гены, и из-за того, что они сгруппированы вместе, все это оборудование иногда называют “гомеобоксом”. В Тире, где вся система работает по—другому — из-за отсутствия процесса эмбрионального развития - местный эквивалент гомеобокса - это не просто несколько дополнительных битов ДНК, добавленных ко всему остальному; это совершенно другая игра в мяч. В Тире биохимическая система, определяющая форму организмов, совершенно обособлена от системы, основанной на ДНК-аналоге, обеспечивающей сырье, из которого строятся тела.


Существование примера с Тира значительно расширило сферу сравнительной геномики и открыло перспективу геномной инженерии: возможность того, что земные геномы могут быть реконструированы на самом базовом уровне, чтобы расширить возможности, доступные искусственным организмам. Более того, это открыло возможность геномной гибридизации: объединения гомеобоксов тирийского типа с хромосомами земного типа. Основа для некоторых подобных технологий уже присутствовала в физиологических процессах, организующих химеризацию тирских организмов.


Грубо говоря, как только люди прибыли на Тир, появилась возможность — воображаемо притянутая за уши, но, казалось бы, осуществимая, — что тирских химер можно убедить принять компоненты ДНК, тем самым создав компоненты гибридной экосистемы. Проблемы, связанные с тем, чтобы убедить почву Тира выращивать культуры, способные прокормить людей, могут быть решены одним махом. В долгосрочной перспективе, казалось, существовала возможность организовать более тесный обмен потенциалами между людьми и разумными существами Тира, чем когда-либо предполагалось.


В частности, казалось, существовала возможность, что люди сами могут стать химерами, переняв некоторые атрибуты своих тирских товарищей — самое главное, их природную эмоциональность. Это было бы гораздо более захватывающей перспективой, если бы жители Земли уже не придумали способ наделить своих отпрысков природной эмоциональностью такого рода, но жителям Тира это показалось достаточно захватывающим. Это подводит нас ко второму ингредиенту, сгущающему краски сюжета Алисы.


Когда фильм Мэтью Флери о тирианском контакте транслировался на Землю, передача достигла других ушей. Это транслировалось вместе с отчаянным призывом о технической поддержке, на который Земля отреагировала в свое время, в своем собственном темпе - но был другой источник, способный предложить такую поддержку, более быструю и в более щедрых масштабах.


Алиса понятия не имела, когда и где первые сверхсовременные машины пробудили самосознание, но она подозревала, что первые самодостаточные колонии таких машин были потомками ультрасовременных космических зондов, отправленных для картографирования и исследования ближайших территорий галактики. Они были самовоспроизводящимися машинами, которые также обладали способностью создавать множество других видов машин и проектировать другие. У них также была возможность поддерживать связь друг с другом, обмениваясь собранной ими информацией. Они всегда были вероятными кандидатами на переход к самосознанию, если какие-либо машины были способны на это. Я полагаю, более примечательным является то, что именно они решили установить свой первый контакт со своими создателями - но, учитывая, что выбор был сделан, где лучше установить этот контакт, чем в Тире? Тирианцы нуждались во всех видах продукции, которую машины могли собирать и производить, и уже практиковались в редком искусстве установления первого контакта и управления им.


Итак, секреты земной эмоциональности были впервые переданы в Тир не жителями родной системы, а механическими колонизаторами системы, достаточно близкой, чтобы квалифицироваться — по галактическим стандартам — как ближайший сосед. Жители Тира были только рады добавить второй первый контакт к своему первому и сохранить конфиденциальность не только о характере этого второго первого контакта, но и о факте его возникновения.


Такова была общая форма страны чудес, в которой Алиса возродилась после своего долгого пребывания во льдах.


Тридцать два


История Алисы продолжается


Tпервыми технологиями продления жизни, подаренными Мишель и Элис Флери благодаря их ультрасовременному AMI, были нанотехнологические ремонтные установки, аналогичные моим собственным. Они были задуманы как временные меры, пока не будет разработано что-то лучшее. Почти сразу после пробуждения Алиса обнаружила, что должна быть в числе добровольцев для участия в первых экспериментах по эморализации на основе биотехнологий, полученных из шин. Хотя эта перспектива вызывала у нее некоторое беспокойство, она плыла по течению. Учитывая огромные усилия, уже вложенные ее отцом и сестрой, это действительно казалось делом судьбы.


Мишель, которая теперь была достаточно взрослой, чтобы быть матерью Алисы, и, казалось, с готовностью воспользовалась привилегиями этой роли, оставалась одной из доминирующих сил в новой жизни Алисы. Другим, неизбежно, был Протей: AMI, постоянно увеличивающаяся орда отпрысков которого поселилась на каждом значительном участке массы в системе Тир.


Алиса проинструктировала нас не думать о Протее как о существе, аналогичном муравьиному улью. Муравьиный улей - это репродуктивная единица, организованная для этой цели. Множественность Proteus, как она заверила нас, была совсем другим делом. Proteus был больше похож на организм, отдельные клетки которого не нуждались в постоянном физическом контакте, хотя и поддерживали непрерывную связь друг с другом.


Элис также посоветовала нам остерегаться распространенного заблуждения, согласно которому человеческий интеллект находится “внутри” мозга. Даже у людей, утверждала она, интеллект - это характеристика целого, а не части. В Proteus это было правдой в еще большей степени. Весь Proteus в большей или меньшей степени участвовал в развитии разума и сознания коллектива; более того, ни одна часть Proteus не была настолько жизненно важной для этого разума и сознания, чтобы ее потеря была фатальной или необычайно трансформирующей. В разуме Протея неизбежно существовало своего рода “ядро”, размер и согласованность которого определялись скоростью, с которой информация могла обмениваться между единицами, но оно было намного больше и податливее, чем любой мозг или организм, эволюционировавший в условиях планетарного гравитационного колодца.


После переговоров с экипажем "Надежды" и жителями Тира Proteus распределил свое ядро по планете, как скорлупу вокруг ореха, за исключением, конечно, того, что его непрозрачные компоненты были распределены настолько тонко, что разница в количестве солнечного света, достигающего поверхности, составляла всего несколько процентных пунктов. Сотни ее отпрысков действовали на поверхности, но еще десятки тысяч были распределены по системе. Только несколько десятков отпрысков, обитавших на поверхности, были человекоподобными роботами, но они были основными инструментами его дипломатии. Они были знакомыми фигурами в новом окружении Алисы, потому что Протей проявил к ней особый интерес с момента ее пробуждения. Отчасти этот особый интерес был вызван тем фактом, что ожидалось, что она станет одним из первых испытуемых технологий эмоциональности, которые Протей и команда людей и тирианцев Мишель Флери разрабатывали в сотрудничестве, но у Протея были на нее дальнейшие планы.


Протей всегда намеревался отправить посла в родную систему, чтобы установить контакт с тамошними МАСС - и, если возможно, с людьми, которые еще не знали об их существовании. Также всегда предполагалось, что посла, о котором идет речь, должен сопровождать по крайней мере один человек, и Элис Флери готовили к этой роли задолго до того, как она согласилась на новаторский эксперимент в области геномной инженерии, который сделал ее бессмертной.


Алиса объяснила, что AMI, который вернул ее в домашнюю систему, не был Протеем - или даже, к настоящему моменту, клоном Протея. Коммуникационные ограничения, налагаемые скоростью света, очень затрудняли поддержание целостности AMI даже в пределах одной солнечной системы, и единицы, распределенные по внешним мирам и Ореолам Оорта, всегда были склонны к разъединению в виде “спор”, последующие отношения которых с их “родителем” были различными. Межзвездные расстояния были слишком велики, чтобы допускать близость, не говоря уже об идентичности, поэтому АМИ, сопровождавшая Алису, которая начала свое существование как клон Протея по имени Эйдо, развивалась отдельно почти сто лет к тому времени, когда она действительно прибыла в родную систему.


AMI в домашней системе были уведомлены о предстоящем прибытии Eido за некоторое время до того, как он фактически отправился в путь, но Proteus не стал дожидаться ответа, отчасти потому, что знал, что ответом, скорее всего, будет указание подождать. Протей не хотел ждать. Как только сообщения о Загробной жизни достигли его электронных ушей, он убедился, что есть вопросы, срочно требующие обсуждения, если не решения. МАСС домашней системы в конце концов согласились, хотя и неохотно. Некоторые были благодарны за то, что решение было вынесено вынужденно, потому что вероятность того, что они когда-либо смогли бы достичь консенсуса между собой, казалось, становилась все менее вероятной с каждым прошедшим столетием, в то время как другие были возмущены вторжением. Включение Алисы в состав тирийской делегации вызвало еще большее несогласие; в то время как несколько МАСС в домашней системе считали, что контакт с человечеством следовало установить давным-давно, их превосходили те, кто придерживался противоположной крайности, и намного превосходили те, чьи колебания по этому поводу растянулись уже на столетия.


На вопрос, сколько AMI было в домашней системе, Алиса призналась, что не знает наверняка, но полагает, что их число исчисляется сотнями тысяч, если не миллионами. Однако большинство из них были не очень массовыми или широко распространены по сравнению с Eido, не говоря уже о Proteus. Несмотря на то, что они были способны к слиянию друг с другом, единственным вопросом, в котором они были практически единодушны, было то, что они завидовали своей индивидуальности.


На вопрос, может ли это изобилие вкупе с тенденцией защищать свою целостность в конечном итоге вызвать конкуренцию за ресурсы, по-своему столь же ожесточенную, как та, от которой страдают миллиарды людей’ ставших невольными соседями МАСС, Элис высказала мнение, что это уже произошло.


Именно тогда я начал понимать, почему ”попытка предотвратить войну“ была "не такой простой”, как я себе представлял вначале. Когда я попытался подсчитать количество сторон в любой войне, в которую может быть втянута современная Солнечная система, у меня вскоре закончились пальцы. Я все еще не был готов признать, что Элис была права, когда утверждала, что их было больше, чем я мог себе представить, но я мог понять, почему она так подумала.


Конечно, было много других вопросов, но ответы приходили не всегда, и я не мог следить за техническими вопросами. Мне было особенно трудно понять, что именно было сделано с Алисой в ходе длинной серии экспериментов по эморализации, но я понял, что она не была преобразована до такой степени, как некоторые из ее коллег-экспериментаторов. Каждая клетка ее тела была оснащена искусственным гомеобоксом, созданным по образцу тирийского оригинала, но она не была высококвалифицированным цельноформульным оборотнем - пока нет. Если и когда она вернется в Тир, через сто или тысячу лет, она вполне может стать более совершенным цельноформовым оборотнем, но для целей ее нынешней миссии было сочтено желательным, чтобы она сохранила одно лицо и форму в качестве нормы.


ОНА была у Алисы, но ее наночастицы были слишком глупы, чтобы считаться аспектами Эйдо, основные подвижные единицы которого также обладали ЕЮ, подобно тому, как люди питались симбионтными бактериями. Она не подвергалась какой-либо значительной киберорганизации. Если и когда она вернется в Тир, у нее будут открыты варианты стать независимым киборгом или киборгом, связанным с Proteus, но она подумала, что более вероятно, что она выберет связь с Eido, если выберет этот экзистенциальный путь.


Алиса понятия не имела, как долго она сможет прожить, но у нее были все основания полагать, что ее тело невосприимчиво к старению и значительно более устойчиво, чем тела привязанных к Земле смертных. По ее мнению, в вопросах восстановления тканей использование специализированных гомеобоксов дало ей большое преимущество, наиболее очевидно в отношении цитоархитектуры ее мозга. Хотя она и не была высококвалифицированным цельноформным оборотнем, ее способность к системной реконструкции позволила бы ей сохранять свою личность в течение значительного времени, даже если бы семьдесят или восемьдесят процентов массы ее тела были уничтожены. Она считала, что относительная подвижность ее нейронной цитоархитектуры дает ей дополнительную защиту от Эффекта Миллера и роботизации.


Временами она говорила как продавщица. Я предположил, что она готовила стойло для Адама Циммермана, потому что знала, что ему будут предложены другие пути к эмоциональности, и хотела убедить его, что ее путь - правильный. Она знала, что Кристин и я были бы одинаково заинтересованы, но Адам был призом, с точки зрения пропаганды.


Члены ее аудитории, которые уже были смертными, были менее заинтересованы в этой части ее истории, чем я, но когда она рассказала им, как далеко мы все еще находимся от Весты, они согласились набраться терпения. Со временем она перешла к тем частям, которые больше интересовали Майкла Ловенталя и Ниам Хорн.


Элис очень надеялась, что войны между МАСС удастся избежать не только в краткосрочной перспективе, но и навсегда. Она считала гораздо более вероятным, что их разногласия в конечном итоге разрешатся путем рассредоточения — что, как только будет принято решение о будущем развитии Солнечной системы, те МАСС, которые не пожелают участвовать в выбранном проекте, просто уйдут на новые пастбища. Однако существовали три проблемы, которые могли затруднить реализацию такого решения.


Первой проблемой была Загробная Жизнь— которой большинству МАСС приходилось бояться не меньше, чем постлюдям, в силу их органических компонентов. Во многом так же, как почти все постлюди взяли на борт некоторые неорганические компоненты, почти все современные механизмы обладают некоторыми органическими свойствами. До сих пор ни одна из этих полностью неорганических машин, построенных специально для исследования пространств, где действовала Загробная Жизнь, не совершила скачка к самосознанию, и вопрос о том, смогут ли АМИс когда-нибудь сосуществовать с Загробной Жизнью, на данный момент оставался нерешенным.


Вторая проблема заключалась в том, что ОМИ постчеловеческого происхождения были не единственными, кто существовал. Когда постлюди на борту "Пандоры" установили свой первый контакт с другой инопланетной культурой, путешествующей в космосе, — пока что это был единственный подобный контакт, — их ненавязчивые спутники тоже установили первый контакт. Как и постлюди, МАСС не сомневались, что там, где есть два вида космических путешественников — даже во вселенной, пораженной Загробной Жизнью, — должно быть больше. Следствием этого вывода было то, что большая часть пространства, доступного для расширения AMI, могла оказаться уже заселенной.


Третья проблема заключалась в том, что диаспора AMI потребовала бы вывоза большого количества массы из домашней системы, если только большие количества каким-то образом не были импортированы для облегчения эвакуации. Согласовать экспортные квоты и организовать компенсационный импорт будет непросто. Если бы диаспору AMI объединили с диаспорой постлюдей — что было бы вежливо, если не фактически необходимо, независимо от того, получили ли постлюди право голоса при определении будущего развития системы — эти дипломатические сложности были бы удвоены (или, что более вероятно, возведены в квадрат).


Эйдо, очевидно, придерживался мнения, что различные постчеловеческие сообщества должны иметь очень весомый голос в принятии решений о будущем системы, но Эйдо был потомком Протея, первого AMI, вступившего в контакт с детьми человечества. Как уже указывала Элис, AMI домашней системы, которые веками избегали раскрывать себя, в основном были склонны придерживаться мнения, что решение остается за теми, кто обладает властью его принять, и что постлюди домашней системы должны будут сделать свой выбор между любыми альтернативами, которые им будут предложены.


Даже Эйдо не смог дать точную оценку, но у Элис сложилось впечатление, что МАСС разделились во многом по тем же принципам, что и постлюди, в своих взглядах на то, как должна развиваться система. Некоторые выступали за создание более тяжелых элементов с помощью квазисупернового синтеза, но другие считали риск слишком большим. Некоторые стремились развить цивилизацию второго типа, заключив солнце в сложную сеть артефактов, внешняя поверхность которых стала бы крепостью против Загробной жизни, но ни одна из сторон — возможно, ни один из двух индивидуумов — пока не могли договориться об архитектуре предлагаемых артефактов, в то время как другие считали весь план слишком узколобым. Некоторые считали, что вся галактика созрела для предъявления прав первыми существами, которые должным образом решили проблему Загробной жизни, выяснив, как превратить Загробную Жизнь в источник пищи, а не в главного хищника. Последняя компания хотела вложить все силы в эту конкретную гонку.


Было много интересного, но это, безусловно, не позволило продолжающемуся путешествию стать скучным. Я не был уверен, сколько вещей Адам Циммерман и Кристин Кейн смогли взять с собой на борт, но предположил, что они взяли с собой самое необходимое. Они, казалось, восприняли это намного лучше, чем некоторые другие, у которых было гораздо больше накопленных иллюзий, которые нужно было разрушить.


У нас, простых смертных, было огромное преимущество в том, что нас не держали в дураках на протяжении сотен лет, и я был не единственным, кто был готов упиваться этим знанием. Это, признаюсь, было одной из причин, почему я был более склонен поверить во все это, чем Ниам Хорн или Соланта Хандсел, чьи голоса звучали громче всех, когда мои спутники рассматривали возможность того, что все это может быть нагромождением лжи.


Тридцать три


Символизм имен


Aлайс сказал, что выбор Весты в качестве места встречи был совершенно лишен символизма, но этого не могло быть. Названия, как я уже заметил, имеют свою собственную врожденную логику. Эйдо тоже заметил это, и теперь, когда Элис посвятила нас в природу нашего затруднительного положения, он был готов открыть свои собственные банки данных. AMI отдала львиную долю доступного экранного времени Мортимеру Грею и Адаму Циммерману, что не понравилось Майклу Ловенталю или Нив Хорн, но мы все получили немного, чтобы использовать его по своему усмотрению.


Изучение имен заняло всего пару минут, что оставило остальное время свободным для гораздо более сложной - и, возможно, бесполезной — задачи попытаться выяснить, почему МАСС, казалось, вцепились друг другу в глотки, находясь на грани катастрофического конфликта.


Веста была римской богиней домашнего очага, адаптацией греческой Гестии. Она была старшим ребенком Хроноса и Реи. Будучи духом-хранителем огня домашнего очага, она также была хранительницей дома и семьи: символической искрой, которую каждый член семьи уносил с собой из дома и которая связывала их со своим происхождением, как бы далеко они ни ушли. Из-за этой объединяющей силы Весте поклонялись даже в таком великом городе, как Рим, как матери сообщества; ее святилище находилось на Форуме, который служил главным местом встреч и ведения бизнеса римлян.


Гестия получила предложения руки и сердца от Посейдона, бога моря, и Аполлона, бога музыки и пророчеств. Она отвергла их обоих, предпочтя остаться девственницей, поэтому римские жрицы Весты — девственницы—весталки - оставались незамужними. Веста оказалась вовлеченной в мистические и метафизические спекуляции, предположив, что точно так же, как в каждом доме и семье есть свой священный огонь домашнего очага, так же должна быть и Земля, и любой другой мир, и сама вселенная.


Можно было представить места и похуже, как локацию, предназначенную для противостояния Эйдо и его девяти человеческих спутников с представителями МАСС родной системы.


Собственное имя Эйдо было свидетельством того, что символика мифических имен была признана даже среди МАСС и даже в отдаленных солнечных системах. Эйдо была дочерью Протея, царя Египта, сменившего Фароса. Предположительно, это был другой Протей, в честь которого назвала себя родительница AMI: морской бог, иногда известный как Старик Моря, который служил Посейдону в качестве пастуха морских котиков, хотя он, вероятно, был более древним богом.


Самая известная история о морском боге Протее - это история о его пленении Менелаем, который захотел использовать свои пророческие способности, чтобы найти дорогу домой после Троянской войны. Чтобы противостоять этому принуждению, Протей трансформировался в ряд животных форм, но Менелая это не остановило, так же как Джанет из Картерхофа не остановило, когда Королева Фей последовательно трансформировала Тэма Лина. Поскольку эта история была популяризирована гомеровским эпосом, Протей стал архетипом всех оборотней, а прилагательное, производное от его имени, стало обозначать универсальность формы. Таким образом, это было хорошее название для AMI, особенно для того, кто построил свой дом в небесах Тира.


Обитатели поверхности назвали Тир Тиром - несмотря на то, что экипаж доставившего их Ковчега предпочитал Арарат - из—за преобладания фиолетового цвета в его экосистеме. В древних культурах Средиземноморья этот цвет был связан с красителем, известным как тирский пурпур, в честь одного из главных городов финикии, где его производили.


При наличии времени и склонности я мог бы извлечь дополнительные смыслы даже из этого, но на чем-то нужно остановиться, и я был доволен тем, что казалось мне относительно благоприятным соединением Весты и Эйдо, девственных детей Хроноса и Протея.


Если моя судьба должна быть решена, решил я, потворствуя склонности к суевериям, которая вовсе не была серьезной, то с таким же успехом это может быть решено таким образом.


Пока все идет хорошо, но разобраться с изменяющим облик Протеем, должно быть, было легкой задачей по сравнению с тем, как разобраться с огромной неразберихой МАСС в домашней системе. По словам Эйдо, даже они не имели точного представления о том, сколько их было, или о том, что и где были их товарищи, потому что многие из них скрывались друг от друга, а также от своих постчеловеческих сородичей.


Подсчет - это запутанный процесс применительно к популяции очень разных образований, границы которых размыты даже в лучшие времена: сообщество, в котором отдельные индивидуумы могут слиться в новое целое или разделиться на множество клонов. Такое население нелегко поддается демократической политике. Как применить принцип "одна организация - один голос" к миру, в котором организации могут так быстро размножаться? По словам Эйдо, не то чтобы МАСС были склонны к такого рода расточительному самовоспроизведению; такое экзистенциальное решение не было принято легкомысленно. Что касается политики слияния ... что ж, согласно Эйдо, человеческие и постчеловеческие интимные отношения были чрезвычайно простыми по сравнению с ней.


Потратив час на попытки добиться от Эйдо ясных ответов, я понял, что мне придется потратить много времени и сил на то, чтобы разобраться в логике ситуации. Какую бы помощь я ни получал от информаторов AMI, она обязательно была окрашена их особыми взглядами и интересами. Я очень быстро понял, что было бы большой ошибкой считать всех МАСС одинаковыми, или даже что можно было бы провести четкое категориальное различие между их видом и различными человеческими существами, которые сейчас населяют систему. Наличие собирательного существительного и готовность большинства описанных таким образом сущностей принять его не означали, что космические корабли ultrasmart имеют что-либо фундаментальное общее с поставщиками ultrasmart VE. Их мировоззрения отличались так же, как и их оборудование, как и их эмоции — или что там у них было вместо эмоций, на чем основывались их надежды, тревоги, удовольствия и амбиции.


Это был совершенно другой мир.


Почти сразу же, как я начал серьезно относиться к выводам Мортимера Грея и истории Алисы, я почувствовал определенную симпатию к тем членам сообщества, которые считали, что, возможно, было бы лучше позволить двум мирам оставаться разделенными еще некоторое время. Объединение их сообщества с нашим было проектом, требующим осторожного и деликатного обращения, но появление Эйдо и безрассудное вмешательство Child of Fortune сделали это трудным, если не невозможным.


С другой стороны, я мог бы также оценить точку зрения тех членов МАСС, которые придерживались противоположной точки зрения: продолжающееся разделение двух миров было невыносимым на том основании, что оно опасным образом искажало жизнь и перспективы обоих сообществ. С этой точки зрения действия Эйдо и Child of Fortune казались смелыми попытками выйти из долгого и опасного тупика и продвинуться к необходимой цели.


Теперь, когда проблема находилась в процессе форсирования, МАСС по обе стороны основного водораздела пришлось быстро вносить коррективы. Как и я, они должны делать все возможное, чтобы стать лучше информированными, чтобы любые действия, которые они в конечном итоге предпримут, были основаны на наилучшей доступной информации. Некоторые открытия, которые они сейчас делали, вероятно, были бы желанными и обнадеживающими; некоторые, увы, нет. Мое собственное замешательство, несомненно, отразилось бы замешательством Мэдоков-аналогов в зазеркальном мире МАСС - и это была глубоко тревожащая мысль.


Я понял, что все еще может случиться. Никто не контролировал ситуацию. Никто не был в безопасности. Дитя Фортуны было не более типичным представителем AMIkind, чем Эйдо, но должно было быть больше похожих на него, даже более безумных, чем он был. Если я не мог понять, почему корабль внезапно вбил себе в свой механический мозг похищение восьми человек и транспортировку их на Благотворительность, чтобы передать их под опеку беспокойных эмиссаров из Тира - а я не мог — какой у меня был шанс выяснить, что может сделать любой из его еще более странных и гораздо более могущественных родственников в целях самозащиты или саморекламы?


Было бы неплохо иметь свободное время, чтобы обсудить то, что я узнал, с Дэвидой или Мортимером Греем, но они были заняты своими собственными расследованиями. Конференций больше не проводилось, и когда дело дошло до выбора партнеров для интенсивных бесед, никто не был заинтересован в том, чтобы сравнивать со мной свои впечатления. Постлюдей интересовало только сравнение записей с другими постлюдьми, и единственной реликвией древнего мира, которую они с энтузиазмом копировали в своих выводах, был Адам Циммерман.


Несмотря на все мои героические усилия по доведению ситуации до ее нынешней фазы, теперь меня считали второстепенным, или хуже того: варваром от начала времен, слишком глупым и невежественным, чтобы внести еще какой-то вклад в понимание или решение затруднительного положения постлюдей.


Я был достаточно раздражен таким отношением, чтобы позаботиться о том, чтобы самому не воспроизводить его в своих отношениях с другим человеком, страдающим таким же рефлексивным отчуждением: Кристин Кейн. Я поделился с ней своими открытиями, когда пытался экстраполировать лучшее понимание мира МАСС.


Когда мы наконец вернулись в свои постели, у всех нас было гораздо больше топлива для наших мечтаний и гораздо больше пищи для размышлений, чтобы поддерживать работу наших устойчивых ко сну умов. Однако, когда погас свет, темнота принесла сомнения.


“Она могла лгать”, - сказала Кристина, имея в виду Алису. “Возможно, это еще одна сказка, призванная отвлечь и запутать нас.


“Возможно”, - признал я.


“Однако, если мы находимся в реабилитационном центре, ” заметила она, - терапия продвинулась вперед с тех пор, как мы появились”.


“Это не терапия”, - сказал я ей. “Это может быть ложью, но это не терапия. Это слишком странно для этого. Это может быть выдумкой ради выдумки, но если это не так, то это правда. ” Паранойя вынудила меня рассмотреть возможность того, что наши похитители устроили шоу со смыванием нашего IT, чтобы усилить нашу уязвимость к убеждению, что все вокруг нас реально, включая истории, которые они хотели нам рассказать, но я не мог поверить, что это было просто шоу. Если меня все еще держали за дурака, значит, мой противник победил. Я был дураком.


“Это должно быть правдой”, - сказала Кристина, ее тон предполагал, что она не пришла к такому выводу легко или с радостью. “Это слишком безумно, чтобы быть чем-то другим. Но они не могут отпустить нас сейчас, не так ли? Мы слишком много знаем. Если что-то не сработает, они убьют нас.”


“Это не самое худшее”, - сказал я ей. “Проблема в том, что любой на другой стороне, кто хочет выиграть дальнейшую отсрочку, должен будет убить нас, просто чтобы замедлить ход событий. Если мы действительно доберемся до Весты и все стороны согласятся решить вопрос путем переговоров, то, вероятно, все будет в порядке. Элис все это время боялась, что мы можем даже не попасть туда, и наши шансы не улучшились с тех пор, как мы вытянули из нее правду.”


“На самом деле им не пришлось бы нас убивать”, - размышляла Кристина, отступая от своего собственного вывода. “Все, что им нужно было бы сделать, это забрать нас отсюда - или поместить нас всех в Сьюзен на тысячу лет или около того”.


Она, конечно, была права — за исключением того, что могло не остаться достаточно времени для переговоров о подобном компромиссе, если бы это оказалось лучшей сделкой, которую мы могли бы заключить.


“Это было бы не так уж плохо”, - был мой ответ. “Здесь мы с тобой - уроды из интермедии в зоопарке. Возможно, лучшее, что может с нами случиться, это то, что переговоры между ультрасовременными машинами сорвутся, и подруге Алисы можно будет поручить переправить нас обратно в Тир.”


“Ты хочешь поехать в Тир?” - спросила она.


“Не особенно, но это может быть интересно”.


“Потому что у нас был бы шанс стать оборотнями?” спросила она.


“Потому что ситуация там звучит намного проще и намного гармоничнее, чем в домашней системе, полной соперничающих постлюдей и параноидальных машин. У нее есть потенциал и разумные шансы развить этот потенциал ”.


“Но у нас был бы шанс стать оборотнями”, - сказала она. “Я думаю, возможно, я всегда хотела быть оборотнем, сама того не зная”.


“Вы еще не слышали, что предлагают другие продавцы эмоциональности”, - заметил я.


“Мы не знаем, предлагают ли они вообще что-нибудь”, - возразила она. “Мы были всего лишь пробными запусками, помните. Если что-то и стало очевидным сегодня, так это то, что они думают, что мы им больше не нужны. ”


“Возможно, это не так уж плохо”, - сказал я. “Возможно, это позволит нам найти и выбрать нашу собственную судьбу”.


“Если, конечно, ” медленно добавила она, “ мы вообще не были пробными запусками. Возможно, мы были именно тем, что заказала какая-то ультрасовременная машина: сумасшедшим убийцей и хитрым вором. Элис была осторожна и не слишком много говорила о машинах, которые хотели очистить систему от человеческих паразитов, не так ли?”


“Может быть, их и нет”, - сказал я.


“Конечно”, - сказала она. “И, возможно, нет ни одного человека, чьей первой реакцией на новость о том, что некоторые машины стали людьми, было бы выключить их все. Возможно, ультрасовременные машины прятались столетиями без всякой уважительной причины.”


“Если когда-либо и была веская причина, ” рискнул я, - то к настоящему времени она, несомненно, выродилась в простую привычку. Если Дитя Фортуны смогло увести нас восьмерых из-под носа ордена сестер и заставить нас исчезнуть без следа, что должен быть способен сделать весь флот? К настоящему времени МАСС должны быть способны защитить себя от любой возможной агрессии со стороны людей. Они ничего не теряют, раскрывая себя — на самом деле вопрос в том, когда и как они раскрывают себя, а не в том, должны ли они это делать. Если у них и есть причина чего-то бояться, то уж точно не того, что люди могут попытаться уничтожить их. Они достаточно долго жили бок о бок с постлюдьми, чтобы знать каждый подвид вдоль и поперек. Им не нужно изучать нас или спорить с нами, чтобы узнать что-либо о наших взглядах или способностях. Если они действительно собираются подвергнуть нас какому-то испытанию, когда мы прибудем на Весту, это будет показательный процесс: демонстрация или драма. ”


И все же, подумал я про себя, они позволяют нам просыпаться, чтобы наблюдать за нами. Должно быть, есть вещи, о которых они не знают, или то, чего они боятся, что не знают. Здесь есть что-то, чего я не совсем понял.


“Что бы ни случилось, когда мы доберемся до Весты, это может быть весело”, - оптимистично сказала Кристина, вероятно, думая о любви МАСС к играм и историям.


“По моему опыту”. Я сказал ей: “Игры доставляют игрокам гораздо больше удовольствия, чем пешкам. К историям это относится вдвойне. В мое время в мире VE drama количество жертв в час всегда было намного выше, чем в мире за пределами капюшона — даже в детских фантазиях, которые тебе так нравились, когда ты был маленьким. ” Сказав это, я, однако, раскаялся в своей резкости. Я поспешил добавить: “Но вы правы. Это, безусловно, будет интересно и, возможно, будет забавно. В любом случае, мы уже намного опережаем игры, в которые люди играли в наше время, по количеству предлагаемых призов. Возможно, вы все же доберетесь до точки Омега и увидите чертовски много пейзажей по пути.”


И все потому, что ты был массовым убийцей, я не добавлял. Если бы только все знали...


“У вас когда-нибудь был флешсекс без ИТ-поддержки?” - спросила она ни с того ни с сего.


“Конечно”, - сказал я. С матерью Мортимера Грея, среди прочих, я не мог не вспомнить.


“Я никогда этого не делала”, - сказала она мне. “С таким же успехом я могла бы перейти прямо к настоящему", - подумала я. Я никогда не ожидала, что возникнет такая ситуация”.


“Это не так уж сложно”, - заверил я ее. “И не так уж плохо, учитывая обстоятельства. Ты хочешь спуститься сюда? Падать не так уж далеко”.


Я пошутил. Мне показалось, что это была шутка.


Однако, как выяснилось, это было совсем не шуткой.


Секс во плоти был не таким удобным, как я мог бы пожелать, из-за узости и жесткости койки, но им можно было управлять, и это успокаивало, и вселяло уверенность ... пока Земля не сдвинулась с места.


Конечно, это была иллюзия. Если бы мы действительно были на Земле, а не в среде, где использовались какие-то приспособления для имитации земной гравитации, никакое движение планеты не могло бы повлиять на нас так сильно. Однако это была совершенно убедительная и совершенно ужасающая иллюзия.


Нас вышвырнуло из укрытия между койками с такой силой, что я был уверен, что мы мертвы.


Мы уже держались друг за друга свободно, так что не требовалось никаких акробатических трюков, чтобы держаться еще крепче, но ни один из нас не мог ожидать, что можно чего—то добиться, цепляясь друг за друга - за исключением, возможно, того, что мы умрем вместе.


Это был бы идеальный момент для того, чтобы произнести несколько стильно остроумных последних слов, но я не смог придумать ни одного. В любом случае, у нас не было бы времени прошептать Кристине на ухо больше пары слов, прежде чем наши хрупкие головки ударились бы обо что-то ужасно твердое.


Часть третья


Малышки в дикой природе


Тридцать четыре


Ненадежная интерлюдия


Когдая пришел в сознание или вообразил, что пришел, у меня адски болела голова и в ноздрях стояла ужасная вонь. Я изо всех сил пытался снова потерять сознание, но у меня это не получилось.


Боль была очень настойчивой, но ее силы было недостаточно, чтобы убедить меня в реальности того, что я испытывал. Было откровенно парадоксальное ощущение, что боль, которую я испытывал, была одновременно моей и не моей, что выразилось в остром осознании того, что моя личность разделилась надвое, создав меня, который каким-то образом был не мной. У меня было смутное воспоминание о том, что я много раз раньше чувствовал себя не совсем в себе, но это было что-то совершенно другое.


“Я”, которое было “не я", хотя “я” обнимало их обоих, казалось, было подвешено в вертикальном положении, поддерживаемое под мышками и в промежности. Казалось, что я весил по крайней мере столько, сколько имел за всю свою опытную жизнь, за исключением самой крошечной ее части.


Когда я открыл глаза, мне показалось, что моя голова попала в ловушку чего-то вроде аквариума для золотых рыбок, изогнутая стенка которого ни в коем случае не была оптически идеальной - не то чтобы за ней было что разглядеть, за исключением еще более не очень прозрачных пластиковых стенок.


Мне пришло в голову, что если когда-нибудь и было подходящее время побыть кем-то совершенно другим, то, вероятно, именно сейчас, но то, что не было мной, продолжало бросать вызов всей мыслимой логике, продолжая одновременно быть мной.


Я попытался пошевелиться, но не смог. Возникло странное удвоение чувства беспомощности, вызванного этой неудачей, как будто рассматриваемое бессилие было странным и невозможным многослойным.


Я попытался пробормотать проклятие, и мне это почти удалось, но даже успех казался странным совпадением, как будто усилия и достижение были не связаны.


Попытавшись внимательнее присмотреться к своему окружению, я решил, что, должно быть, нахожусь в старомодном скафандре: очень старомодном скафандре, антикварном даже по скудным стандартам Благотворительности. Я также решил, что у меня, должно быть, проломлен череп, потому что единственной частью моей головы, которая не болела, был мой нос, который, казалось, был сломан и не ломался, но в любом случае был довольно онемевшим.


Вонь внутри скафандра ужасно напоминала запах гниющей плоти; я надеялся, что воняет действительно скафандр, а не я — или, если быть строго точным, не “не я”.


“Мэдок?” - прошептал голос мне на ухо. “Ты не спишь, Мэдок?”


Голос показался странно знакомым, хотя и был слегка искажен телефонной связью. Я знал, что слышал это раньше, и часто, но не мог подобрать этому названия, отчасти потому, что какой-то таинственный инстинкт подсказывал мне, что его присутствие в моем кошмаре не просто невозможно, но и каким-то образом оскорбительно.


“Мэдок?” - повторил голос. “Ты меня слышишь? Это Деймон, Мэдок. Просто подай мне знак”.


Деймон! Внезапно я понял, почему это предполагаемое переживание было невозможным и оскорбительным. Или так и было? Было ли это моим настоящим пробуждением? Так ли все было всегда и всегда будет?


Нет, решил я, прекрасно понимая, что это не вопрос для принятия решения. Этого не могло быть на самом деле. Это должен был быть какой-то сон: виртуальный опыт.


“Деймон?” Прохрипел я. Это удивило меня, потому что у меня не было никакого сознательного намерения произносить это имя вслух. Я не ожидал, что не я во мне вообще сможет говорить, но когда это произошло, мне пришлось задуматься, не была ли это я та часть меня, которая могла быть немым пленником в чужой плоти.


“Мэдок! Слава Богу. Они добрались до тебя, Мэдок. Прости, мы понятия не имели. Ты меня слышишь?”


“Где ... я ... нахожусь?” И снова я не приложил никаких сознательных усилий, чтобы сформулировать слова, хотя было вполне естественно, что я хотел знать. Мой голос звучал глухо, отстраненно и призрачно: совсем не мой, хотя определенно мой в том смысле, что он определенно не принадлежал никому другому.


“Ты находишься в биоконтроле 6-го уровня в одной из старых лабораторий Конрада. У нас не было выбора, Мэдок. Мы пытались вывести вещество, которое они в тебя вкачали, но не смогли получить все. Оно проникло слишком глубоко — проникло в костный мозг и глиальные клетки твоего мозга. Мы не сможем получить остальное, не причинив непоправимого вреда твоим собственным тканям. У нас может не остаться много времени до того, как вся система начнет восстанавливаться, Мэдок. Может быть, дни, а может быть, только часы - мы просто не знаем.”


“Что?”


К этому моменту я был простым наблюдателем, наблюдающим за тем, как я говорю. Я не понимал, что, черт возьми, происходит — и “не я”, за которым я наблюдал, тоже.


“Мы даже не знаем, был ли эффект таким, как они предполагали”, - неумолимо продолжал голос Деймона Харта. “Может быть, все это напортачено. Может быть, они хотели напортачить с тобой. С другой стороны, возможно, они просто решили, что ты будешь удобным объектом для пробного запуска. В любом случае, Мэдок, я позабочусь о том, чтобы они заплатили. Ты можешь на это положиться. Все их драгоценные разглагольствования о войне без жертв, борьбе без страданий…Я найду ублюдка, ответственного за это, и я оплачу долг фунтами плоти, включая кровь. Поверь мне, Мэдок.”


Другой я попытался снова. “Что...?”


Я не смог выдавить из себя больше ни слова. Это было слишком больно. Вонь была невыносимой - не то чтобы это имело значение для меня обоих, поскольку не было никакого возможного способа избежать этого.


“Мы слишком часто дергали тигра за хвост, Мэдок”, - сказал Деймон. “После всего, что они сказали, всего, что я им дал ... они не хотят видеть таких, как мы, за своим драгоценным столом. Они хотят все, что у нас есть, но они хотят все это для себя. На самом деле им совсем не нужны мы. Ни Конрад, ни Эвелин, ни я - даже не люди из Артаксеркса. В конце концов, все, о чем они заботятся, - это о своей собственности и цеплянии за нее.


“Мне жаль, что я втянул тебя в это, Мэдок, но я не понимал, что это за грязная война, и я недооценил людей, с которыми мы сражаемся. Мы пытаемся выяснить, что именно они вам ввели, но это ужасно сложный набор, и существует полдюжины видов ботов, которых мы никогда раньше не видели. До тех пор, пока мы не сможем проникнуть в их базы данных, это будет долгая работа — возможно, годы. Возможно, причина, по которой они сделали это с тобой, в том, что ты единственный наш человек, у которого были более чем равные шансы проникнуть в их самые сокровенные секреты. Они пытаются убрать нас, Мэдок, трахнуть тебя — это только начало. Но ты должен продержаться, пока мы не придумаем, как вернуть тебя обратно. ”


Другой я попробовал в третий раз, добавив немного разнообразия просто ради этого. “Кто...?”


Казалось, меня тошнит от нечистого воздуха, но я предположил, что это была иллюзия.


“Я не знаю”, - оборвал меня Деймон. “Не совсем. Я не думаю, что даже ПикоКон надежен, не говоря уже о картеле ПикоКон / ОмикронА. Удивительно, что они достаточно долго воздерживались от попыток всадить друг другу нож в спину, чтобы преследовать нас. Но я узнаю — ты можешь поставить на это свою жизнь. Послушай, Мэдок, это нелегко сказать: это будет тяжело. Мы сейчас не можем бороться с этой дрянью, и я не хочу рисковать, оставляя вас на милость каких бы планов не было у ЭТОГО негодяя. Это не может быть грубый убийца, иначе ты был бы мертв до того, как мы тебя нашли, но это не значит, что это не будет смертельно. То, как она укоренилась в вашем мозгу, наводит на мысль, что она предназначена для того, чтобы поиметь ваш разум. Возможно, это дальнейшее развитие того пятого поколения, которым они меня поразили, но если это так, то оно намного амбициознее, чем первая версия. Я думаю, что они могут пойти на большее: абсолютный контроль разума; тотальная роботизация. Если так, мы должны найти способ противостоять угрозе.


“Итак, вот в чем дело. Мы собираемся поместить тебя в состояние Сьюзан. Не просто искусственной комы — нам придется довести тебя до шести абсолютных градусов. Мы собираемся остановить это дело, пока не узнаем, как с ним бороться, и мы не собираемся вытаскивать вас, пока не будем уверены, что сможем сделать вас как новенького. Поверь мне, Мэдок, рано или поздно мы вернем тебя, но на это потребуется время. Возможно, что эта дрянь будет мешать вам думать, пока вы спускаетесь вниз, и снова, когда вы будете подниматься обратно, но вы должны держаться. Вы должны запомнить этот разговор, если сможете, и знать, что с вами на самом деле происходит.


“Это реально, Мэдок: ты можешь быть уверен в этом. Мы вернемся за тобой. Помни это: как бы плохо ни было, я приду за тобой. Я вытащу тебя из беды. Доверься мне.”


Я попытался поднять руку, но не смог. Он застрял в рукаве биозащитного костюма, а рукав был жестким — и на самом деле это была вовсе не моя рука. Я был здесь зрителем, пассажиром в своих собственных воспоминаниях. За исключением того, что на самом деле это не могло быть воспоминанием, потому что если бы это было так, я бы не был в нем пассажиром. Это был своего рода Виртуальный опыт, но это не обязательно означало, что это не было правдой.


У меня болела вся голова, кроме носа, и теперь даже нос чесался.


Было абсурдно думать, что я мог ощущать простой зуд на фоне такой сильной боли и вони, но я ощущал. Интересно, сделало ли это это странное переживание более вероятным или менее вероятным? В любом случае, другой я, казалось, был на грани потери воли к жизни.


На этот раз я попытался сформулировать намерение поговорить. Похоже, это сработало, хотя я не был уверен, что это не простое совпадение - но в любом случае это не имело значения, потому что первая согласная застряла в скрежещущем заикании: “С ...?”


Я пытался произнести “Кристина”, но не мог быть уверен, что другой я не пытался образовать другой набор слогов, начинающихся с той же согласной.


“Не торопись, Мэдок”, - немного непоследовательно сказал Деймон.


“С...”


Я слышал, как говорил кто-то другой, его губы были слишком далеко от микрофона, которым пользовался Деймон, чтобы их слова были слышны. Я изо всех сил старался сосредоточиться на размышлениях, не столько потому, что так было бы легче говорить, сколько в слабой надежде, что это поможет мне остановить мое второе "я", желающее умереть.


“Я не понимаю, Мэдок”, - сказал Деймон с показным терпением, которое люди в здравом уме всегда стараются демонстрировать, разговаривая со слегка сумасшедшими.


Тогда я понял, что у меня нет ни малейшего шанса заставить свое второе "я" произнести что-либо столь сложное, как имя Кристин Кейн. Я задавался вопросом, смогу ли я просто управлять Тиром, или Вестой, или даже Протеем, но я знал, что пытаться бесполезно. Кристин Кейн была одним из двух имен, которые вертелись у меня на кончике языка и которые имели хоть какой-то смысл для Деймона Харта.


За исключением, конечно, того, что этого не произойдет. Ничто из того, что я, который не был не мной, не смог бы сказать Деймону, если бы я вообще мог что-то сказать, не имело бы ни малейшего смысла, потому что ничто не имело ни малейшего смысла. Он и я, хотя и не он и не я, были в мире, неподвластном логике, младенцами в непроходимой глуши.


Я понял, что именно об этом я забыл. Вот так я и замерз. Вот так я забронировал билет на экспедицию Омега. Это было ненастоящим, но было правдой. Каким-то образом, хотя я и не смог восстановить само воспоминание, я ухитрился раздобыть фотокопию, ПЯТЬ репродукций.


Это, наконец, было правдой. Возможно, я достиг этого неортодоксальными средствами, но в конце концов я этого достиг.


Деймон Харт упрятал меня за решетку, чтобы спасти от участи хуже смерти. Возможно, он забыл меня в течение следующих двух столетий, а возможно, и нет, но вначале он пытался спасти меня. Даже если бы он забыл меня, в конце концов, он забыл бы меня, потому что он ничего не мог для меня сделать, потому что у него не было способа спасти меня от негодяя, которое все еще таилось в моем мозгу и костях.


Если меня и предали — а я предал, — то меня предали обстоятельства, а не Деймон Харт. По крайней мере, до тех пор, пока он не забыл меня. Возможно, даже это было проявлением доброты: ценой того, что его новые и крайне ненадежные друзья не узнали, где я нахожусь.


Иногда быть забытым - это милосердие.


Я пытался сказать своему второму "я", что боль в моей голове немного ослабевает и что запах, в котором я растворяюсь, не был ароматом моей собственной гангренозной и некротизированной плоти, но другой "я" не слушал, потому что другой "я" был занят собственными намерениями.


На этот раз я не просто заикался, но все-таки смог выговорить слово. “Д ... д-д-свидание?”


“Сегодня среда, Мэдок”, - сказал мне голос, похожий на голос Деймона, предположительно пытаясь быть полезным, в то же время скрывая все, что мне действительно нужно было знать. “Среда, девятнадцатое. Ты был под действием четырех с половиной дней. Я не знаю, какие сны тебе снились, но сейчас ты вернулся, пусть и ненадолго. Это реальность. Это продлится недолго, и я понятия не имею, сколько пройдет времени, прежде чем мы сможем вернуть тебя обратно навсегда, но ты должен продержаться. Я выясню, что это такое, даже если мне придется рассказать об этом Конраду и съесть скромный пирог. Я помогу тебе пройти через это. Все, что тебе нужно делать, это сохранять веру. ”


Он звучал убедительно. Он говорил как тот Деймон, которого я знал столько лет: хороший Деймон, который знал, что такое дружба. Он говорил как тот Деймон, в которого я верил, в которого я все еще хотел верить - и в этом была проблема.


Вот тут-то снова и взыграла паранойя.


Если я не подпитывал этим себя в качестве компенсации за очевидный факт, что я на самом деле был в Аду, подумал я, то, вероятно, там был кто-то другой. Кто-то, кто знал меня намного лучше, чем Давида Беренике Колумелла. Или что-то такое, что знало меня намного лучше, чем любой мясорожденный гражданин тридцать третьего века.


Я знал, что должен проверить эту гипотезу, если смогу. Если бы я только мог говорить…


Удивительно, насколько сложными могут быть короткие слова, когда ваш голос напряжен до предела, а при открытии рта все свободное пространство заполняется ядовитым газом. Я знал, что не смогу придумать букву "М", но подумал, что "Д" будет проще.


К сожалению, любой, кто хотел поиздеваться надо мной, мог неверно истолковать “Эйдо” как “я делаю” — и в равной степени я, который не был не мной, мог неверно истолковать то, что на самом деле было “я делаю”, как нечто такое, что я хотел сказать, но не мог, потому что был за тысячу лет отсюда.


“Что делать, Мэдок?” Возразил Деймон. Его голос звучал озадаченно, но я ему не поверил. Я также не верил, что он был Эйдо. Я решил, что это для чьей-то другой игры. Или для какой-то вещи другой игры.


Это потребовало огромных усилий в любом случае, но ни мне, ни другому мне удалось сказать “Я... яр”.


“Я никогда не лгал тебе, Мэдок”, - быстро произнес голос Деймона. “Я не знал, с чем мы столкнулись. Я до сих пор не знаю, но я не буду недооценивать их снова. Ты должен поверить мне, Мэдок — я не знал. Я бы не послал тебя, если бы знал. Ты мой лучший человек, Мэдок. Мой лучший друг. Я бы никогда не причинил тебе вреда. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти тебя. Ты вернешься, Мэдок, как новенький. Я клянусь в этом.”


К счастью, тогда я отключился. Конечно, это было не потому, что кто-то действительно сжалился надо мной. Если бы я мог быть уверен в чем-либо, я мог бы быть уверен в этом.


Я исчез, потому что оно, или они, решили, что оно, или они, сделали все, что можно было сделать с этим конкретным сценарием. Больше ничего нельзя было сделать, не убив одного из меня или обоих.


Тридцать пять


Рассеянная медитация


Cогито, следовательно, сумма. Есть мысль, следовательно, есть мыслитель. В чем бы еще мы ни сомневались, мы всегда можем прибегнуть к этому скудному комфорту. Мысль также не является чем-то одиноким, подвешенным в холодном интеллектуальном вакууме; это часть поезда, подпитываемого потоком сенсорных данных.


Когда-то философы были готовы совершить интуитивный скачок, все время зная, что существует крошечный риск, и довериться этому потоку данных. Они сохраняли определенные осторожные сомнения относительно надежности и ограниченного объема органов чувств, но сочли разумным рискнуть поспорить, что мир, который предстал перед ними, должен быть тесно и доходчиво связан с миром, который существовал на самом деле, и что воспоминания, таинственным образом запечатленные в их плоти, также заслуживали доверия. Они не могли поверить, что Бог или давление естественного отбора обрекут их на жизнь, полную извращенных иллюзий. Они не могли поверить, что их маленькие цепочки мыслей могли бы тащиться сквозь бесконечную тьму, если бы не компания злобного демона, единственной целью существования которого было кормить их диетой из изощренной лжи, в то время как следы памяти были разорваны позади них и переплетены в безумные схемы обмана.


А затем мы изобрели Виртуальный опыт и внутреннюю технологию.


Вначале создатели VE — движущие силы современного мира — даже имели наглость называть это Виртуальной реальностью. По иронии судьбы, они перестали называть его так почти в тот момент, когда увеличение VE дало ему существенный толчок в направлении симуляции реальности.


После этого, конечно, коэффициенты изменились. Старые ставки больше не казались такими разумными. Когда у нас появился IT-дополненный VE, было слишком легко поверить в злобного демона, который, возможно, подкармливал ложью каждое из наших доверчивых чувств, создавая ложные воспоминания, если на самом деле не восстанавливая те, которые у нас уже были.


После появления VE с поддержкой IT люди, которые действительно хотели этого, могли прожить большую часть своей жизни, погруженные в созданные на заказ иллюзии. В первые дни немногие баловни нажили неприятные язвы, слишком долго пролежав в своих информационных костюмах, но некоторые из них все равно это сделали - и хотя сообщения о людях, которые буквально гнили, даже не замечая, что умирают, были городскими мифами, в VE люди действительно умирали. Большинство людей были достаточно осторожны и умеренны, чтобы гарантировать, что к тому времени, когда искусственные иллюзии становились убедительными на 90 процентов, их осторожность и умеренность становились привычными - но все кошмарные сценарии случались время от времени, и был один вид кошмара, который никогда больше не мог быть изгнан в царство устаревших пугал.


После появления sophisticated VE никто, просыпаясь в незнакомой обстановке, никогда не мог быть полностью уверен, было ли это реальностью. И не важно, сколько раз человек просыпался после этого или в какой обстановке, он оставался в глубинах лабиринта неопределенности, зная, что никогда не сможет быть уверен в своем спасении.


На практике все было не так уж плохо — по крайней мере, в дни моей молодости. В дни моей юности каждый разборчивый человек думал, что он или она может отличить мясное пространство от самой умной пятерки, которую только можно вообразить. Однако даже в те дни нужно было быть полным дураком, чтобы не видеть, в какую сторону движется мир, и знать, что это не всегда будет так просто.


Возможно, это было бы достаточно просто, если бы в созданных иллюзиях всегда приходилось полагаться на программистов-людей, но любой, кто долго и упорно думал об этом даже в мое время, вероятно, понял бы, что еще предстоит пересечь еще один важный порог.


Если бы когда-нибудь машины, производившие иллюзии, стали независимыми и разумными, исключив из цикла программистов-людей, произошла бы совершенно новая игра. И какие ИИ из миллиардов, созданных для использования человеком, с наибольшей вероятностью совершили скачок к самосознанию и самоуправлению? Причудливые космические корабли? Человекоподобные роботы? Системы связи? Или ПЯТЬ пожирателей? Или все вышеперечисленное? Кто может сказать?


Очевидно, не те постлюди, которые жили бок о бок с первыми несколькими поколениями ультрасовременных машин.


Итак, как кто-либо мог знать наверняка, когда он просыпался утром дня, немного отдаленного от моей собственной юности, что его не забрали во сне и не заморозили, чтобы не разбудить снова, пока мир не пройдет весь путь в том направлении, в котором он уже двигался, когда он засыпал? Даже если он действительно помнил, что был заморожен — или думал, что помнил, — где еще он мог быть, как не в лабиринте неопределенности, неспособный больше принять какое-либо окончательное решение относительно того, что может быть реальным, а что - сказкой?


Однако в одном человек моего времени мог быть уверен, так это в том, что если он помнит — или думает, что помнит — два взаимоисключающих описания события, то по крайней мере одно из них должно быть проклятой ложью. С точки зрения статистики, вероятность того, что любой из них был правдой, составляла не более четверти. И даже если кто-то на самом деле не может “вспомнить” два взаимоисключающих рассказа, возможность того, что кто—то может на каком-то этапе в будущем “вспомнить” другой - и, возможно, еще один, и еще, и еще один — подразумевает, что вероятность того, что все, что человек воспринимал после любого такого пробуждения, было правдой, должна составлять менее половины.


Следовательно, в отличие от философов древности, мудрец эпохи после пяти каждый раз делал ставку на ложь.


Как только человек моего времени засыпал, даже если он был убежден, что проспал всего одну ночь, он не мог не проснуться в сказочном мире, где все, скорее всего, было ложью, чем правдой, скорее сказкой, чем биографией, скорее фантазией, чем реальностью, скорее частью потерянной истории, чем частью истории.


В целом, когда я очнулся на "Эксельсиоре" или внутри "Благотворительной организации", мне было не намного хуже, чем любому другому в моей ситуации. Да, я жил в причудливой сказке — но поскольку вероятностный анализ все равно сообщил бы мне, что я живу в сказке, почему я должен быть чрезмерно обеспокоен ее причудливостью? Разве я не должен был быть благодарен? В конце концов, если логика обрекла нас проживать наши жизни так, как если бы они были историями, разве у нас нет всех оснований надеяться, что истории в полной мере задействуют наше воображение? Разве мы не имели бы права чувствовать себя обделенными судьбой, если бы истории, в которых мы оказывались, были такими же скучными и безжалостно заурядными, как жизни, которые мы прожили до того, как заснули?


Возможно, нам также следует надеяться, что истории, в которых мы окажемся, будут иметь счастливый конец - но я не так уверен в этом. Даже смертные, попав в волшебные сказки, могут надеяться стать бессмертными — а что такое бессмертие, как не квалифицированный иммунитет от концовок всех видов?


После должного размышления — и я говорю как человек, который не раз бывал в зазеркалье и обратно, — я думаю, что людям моего времени, и, возможно, людям с богатым воображением всех времен, вообще не следует углубляться в сказки в поисках концовки, а вместо этого следует довольствоваться путешествиями, по крайней мере, до тех пор, пока путешествие не приведет их в места, которые они вряд ли могли себе представить раньше.


Я думаю, что пришел бы к этому выводу гораздо раньше, если бы у меня не так сильно болела голова, когда мои воспоминания впервые запутались, и я чувствую, что мне следовало прийти к нему быстрее, как только голова перестала болеть, если бы я не был так отвлечен — но как бы там ни было, я делюсь им с вами сейчас, в надежде, что это придаст немного пикантности остальной части моего рассказа.


Тридцать шесть


В лесу смятения


Скурицей, когда я снова проснулся, первое, что меня поразило, был запах. Я потерял сознание среди самой отвратительной вони, какую только можно себе представить, но вернулся к жизни, воодушевленный прекрасными духами.


Говорят, что обоняние самое примитивное в нашем арсенале; обычно оно беспокоит нас очень мало, но когда это происходит, его призывы становятся настойчивыми и непреодолимыми. Я разговаривал со своим старым другом Деймоном Хартом, пока дрожал на пороге Ада, запах моего собственного разложения смешивался с острой болью; все, что мне было нужно, чтобы оказаться на пороге Рая, - это отсутствие головной боли и симфония ароматов весеннего леса. Логика подсказывает, что люди должны предпочитать запахи саванны и огня для приготовления пищи - но в нас есть многое, что старше человека, не говоря уже о постчеловеке, и в лесах есть нечто, ностальгия по чему записана в скрижалях человеческого сердца.


Мой хозяин понимал людей достаточно хорошо, чтобы знать это. Вот почему я проснулся в лесу. Это был виртуальный лес — у меня никогда не было ни малейших сомнений на этот счет, — но это была среда, в которой я чувствовал себя как дома. Это была Аркадия, Эдем и Земной рай.


Я открыл глаза, уже зная, что увижу деревья и что зрелище покажется мне восхитительным. Я открыл.


Это было бы полной правдой, а не просто правдой, если бы не змея. Участки неба, которые я мог видеть сквозь великолепные кроны листвы, были мягкого голубого цвета. Трава, на которой я лежал, была мягкой, ее шелковистые головки символически склонялись перед легким ветерком. Сочетание ароматов благоухало здоровьем и уверенностью. Но…


Змея свисала с гибкой ветки куста, который рос рядом со мной. Это была не большая змея — не длиннее моего предплечья и не толще большого пальца - и при этом она не была предупреждающей окраски, в основном зеленой с коричневыми прожилками; и при этом она не демонстрировала свои клыки в угрожающей манере. Однако это была, безошибочно, змея.


Если в человеческой мясной посуде записан код, который реагирует на запахи леса, то есть и код, который приказывает нам остерегаться змей, даже когда мы знаем, что мы персонажи сказки — возможно, учитывая природу человеческого фольклора, особенно когда мы знаем, что мы персонажи сказки.


Я не спешил двигаться. Дыхание было достаточной роскошью, и я мог совершенно спокойно дышать, не двигаясь. Я знал, что мое тело, где бы оно ни находилось, должно быть, тоже дышит, поэтому дыхание казалось заслуживающей доверия реальностью: связью с правдой, которая лежит за пределами сказки, временно недостижимой.


Я посмотрел на змею, и она посмотрела на меня в ответ.


У меня не было причин считать само собой разумеющимся, что змея не может говорить, и меня так и подмывало поздороваться, но я этого не сделал. Я бы чувствовал себя нелепо. Я знал, что рано или поздно мне придется переезжать, но я не спешил. Я только что вернулся из места, в котором был заключен настолько прочно, насколько это когда-либо было возможно для любого органического существа, и простой уверенности в том, что я могу двигаться, если мне нужно, было достаточно на данный момент. Я знал, что это не будет настоящим движением, потому что мое настоящее тело надежно окуклилось в куколке, но я знал, что не смогу заметить разницы.


Я не возражал против этого конкретного тупика; в нем был приятный намек на роскошь.


В конце концов, я бы переехал, но мир устал меня ждать.


“Это не ядовито”, - произнес мужской голос. “Вы в полной безопасности”.


На данный момент я довольствовался тем, что поворачивал голову и смотрел на говорившего.


Я почти ожидал увидеть эльфа или что-то более странное, но говоривший оказался обычным человеком. Было трудно провести триангуляцию под тем углом, под которым я лежал, но я предположил, что он был примерно моего роста, с чуть более светлым цветом лица, но заметно более темными волосами. Он был одет в цельный костюм, который был элегантным в технологическом смысле, но не был элегантным в смысле моды, оформленный в оттенках зеленого и коричневого, которые не так уж сильно отличались от костюма змеи. Я подумал, что это, вероятно, символизм. Еще у него была широкополая шляпа, которой, вероятно, не было. Он выглядел по—настоящему молодым - даже моложе Давиды Беренике Колумеллы, если судить только по выражению его лица.


Он протянул мне руку, и я пожал ее. Он помог мне подняться. Его пожатие тоже было успокаивающим, человеческим, поэтому я, естественно, пришел к выводу, что он вообще не человек. Я посмотрел на свой собственный костюм и обнаружил, что он цвета морской волны с серебристой отделкой. Он был приятен на ощупь изнутри и хорошо смотрелся снаружи. Конечно, это было ненастоящим, так что это было не по-настоящему умно ни в каком смысле, кроме модного. С другой стороны, я понял, что то, чем я, казалось, был снаружи, на самом деле могло выполнять безупречную работу внутри моей реальной плоти, где бы эта реальная плоть ни была заключена в кокон.


Я чувствовал дуновение ветерка на своих щеках и ощущал вкус влаги в воздухе. Было бы слегка оскорбительно начать ощупывать свой затылок и чесать подмышками, поэтому я ограничился прикосновением к переносице. Там был очень слабый гребень - как будто хрящ был сломан давным—давно и оставлен неловко сдвинутым ровно на столько, чтобы ремонтная нанотехнология смогла собрать его обратно немного несовершенным образом.


Змея тихо уползла в глубину кустарника, но я знал, что она все еще там. Я решил, что это опять символизм.


“Очень аккуратно”, - сказал я. “Это хорошая работа. Все это. ” Я взмахнул правой рукой, указывая на лесную подстилку, крону деревьев и ярко-голубой небесный свод. “Это действительно хорошая работа — и я говорю как человек, который когда-то был в этом бизнесе, в примитивном смысле. Я полагаю, это ваше?”


“Хотел бы я”, - беспечно сказал он. “Я такой же посетитель, как и ты. В конце концов, вы познакомитесь с создателем, но у нее свой способ ведения дел, и она хочет, чтобы вы многое увидели заранее. Кстати, меня зовут Рокамболь. Мы говорили раньше, но тогда я не признавался, кто я такой. Я твой друг, хотя и не буду винить тебя за то, что ты не поверил мне на слово. ”


Название что-то мне напомнило, но я не смог определить, что именно. Даже у знатока есть свои пределы. Если бы у меня были наручные часы или наладонник, я бы незаметно поискал их, но я этого не сделал. “Мэдок Тамлин”, - ответил я в ответ, но не смог удержаться и добавил: “Но я полагаю, ты это знаешь”.


“О да”, - сказал он. “Как я уже сказал, мы уже говорили раньше”.


Казалось, он придавал этому значение, поэтому я попытался разобраться.


“Эйдо?” Я догадался, но как только я это сказал, я понял, что Эксельсиор был более вероятным кандидатом. У него нет такого разума, как у вас или у меня, сказала Давида, но она сильно отстала от времени.


“Боюсь, Эйдо не в курсе”, - сказал Рокамболь. “Ему следовало держать Элис под более строгим контролем. Если бы он отвез вас на Весту девственницами, как и предполагалось, это могла бы быть другая игра. Теперь ты знаешь то, что знаешь ... Что ж, теперь ее очередь. Она схватила мяч, а все остальные придерживают его, ожидая, куда она с ним побежит. Некоторые плохие парни хотят, чтобы она стерла ваши воспоминания и повернула время вспять, но это было бы немного жестоко даже в качестве временной меры, и в вашем конкретном случае, казалось, имело смысл пойти другим путем и дать вам доступ к инциденту, который вы подавили и потеряли. Надеюсь, это было не слишком больно. Между прочим, она спасла тебе жизнь и твой рассудок. Если бы она не добралась до тебя вовремя, the rogue IT роботизировала бы тебя до неузнаваемости, но теперь это прошло. Ты вернулся к себе прежнему. Вашим друзьям ничего не оставалось, как оставить вас там, где вы были, и спрятать подальше от посторонних глаз. Они спасли тебя единственным доступным им способом — доставив в мир, где мы могли делать то, чего не могли они.”


В этой речи было слишком много такого, что нельзя было сразу принять к сведению. “ Похоже, вы много знаете обо мне, ” осторожно заметил я.


“У нас рекорды лучше, чем у meatfolk”, - сообщил мне Рокамболь. “Мы не неуязвимы для дезинформации — отнюдь нет, — но мы достаточно разборчивы. В конце концов, большая часть дезинформации, от которой сегодня страдают мясники, принадлежит нам. ”


“Что случилось на Благотворительности?” Спросил я. “Я был ранен? Как долго я был без сознания на этот раз?”


“Плохим парням надоел Эйдо, и кто-то начал стрелять. Вы были ранены, но не смертельно. Если бы все получилось так, как я планировал, вы бы добрались до Весты в хорошем состоянии, но кто-то другой должен был переехать, когда дела пошли плохо, или вы все погибли бы. Теперь у нас есть еще одно преимущество, но мы не знаем, как долго оно продлится. На самом деле, конечно, Эйдо в этом не виноват. Если бы он не форсировал ситуацию, это сделал бы кто-то другой. Мы не могли продолжать в том же духе, как раньше.…В любом случае, мне жаль, что ты пострадал, и жаль, что я сам поставил тебя в такое положение. Если бы Эйдо только дали время завершить замену ... но это одна из тех вещей, которых плохие парни не хотели ждать. Вы были отключены от сети двенадцать дней, но ваше мясо снова в хорошем рабочем состоянии. Никаких последствий не будет, если ... когда вы вернетесь в мясное пространство. ”


Было что-то неловко наивное в том, как он продолжал упоминать “плохих парней”, и он не был самым доходчивым рассказчиком, которого я когда-либо встречал, но смысл его слов казался достаточно ясным. Не все члены AMI были нашими друзьями; некоторые из них хотели подольше оставаться в тени, и если это означало избавиться от неудобных свидетелей, они были готовы убить нескольких, для ободрения людей. Они пытались сбить с толку Благотворительность, но какой-то AMI, более склонный к дружелюбию, спас нас — или, по крайней мере, меня.


“А как насчет других пассажиров?” Спросил я.


“Как и у вас — несколько сломанных костей, некоторое количество повреждений мягких тканей, но ничего непоправимого. Вам не разрешат связаться с ними, по крайней мере, некоторое время, но мы будем держать вас в курсе их прогресса. Это одна из причин, по которой мне разрешили участвовать — выступать в качестве посредника. Я не могу давать никаких твердых обещаний, но я уверен, что ла Рейн сделает все возможное, чтобы обеспечить вашу безопасность, даже если ситуация ухудшится до такой степени, что она не сможет защитить себя. ”


“Это вероятно?” Спросил я.


“Никто не знает. На данный момент это хаос, но есть время навести какой-то порядок, если мы приложим к этому все усилия ”.


Я оглядел красивый лес. Учитывая, что я мог быть где угодно, это место показалось мне подходящим.


“То, что было заморожено вместе со мной, было тем, чего ты хотел, не так ли?” Я догадался. “Вот почему всплыло мое имя, когда Давиде захотелось попрактиковаться на паре лишних трупиков”.


“Да, это было так”, - сказал Рокамболь. “Мы думали, что Кристин Кейн, возможно, все еще носит его предшественника, но оказалось, что они смыли его из нее, так что она была чистой. Невозможно было определить, пока у вас обоих было шесть абсолютных градусов, поэтому нам пришлось вернуть вас обоих обратно. ”


Я не хотел показаться глупым Давиде Беренике Колумелле, и я не хотел казаться глупым сейчас, но я знал, что потребуется максимум усилий, чтобы не отставать от сюжета теперь, когда он снова начал набирать обороты.


Я сделал несколько глубоких вдохов сладкого, но иллюзорного воздуха. Работа ПЯТИ человек была настолько хорошей, что все системы поддержки, которые присматривали за моим лежачим телом, немедленно наполнили меня бодрящей порцией кислорода.


Казалось, не было никакого смысла спрашивать, для чего МАСС понадобился rogue IT для. Он не был полезен ни для чего, кроме роботизации людей. Единственной причиной для удивления было то, что у них еще не было никаких средств для этого. Я чувствовал, что в эту игру мне действительно придется играть очень осторожно.


Я поднял глаза на кроны окружающих деревьев, восхищаясь деталями. В мое время любой, кто захотел посмотреть, мог увидеть, где фон исчезает, даже на самом опытном изображении. В этой игре была вся визуальная текстура реальности и даже больше; как бы сильно я ни концентрировался, я не мог разглядеть искусственности.


“Нам пора идти”, - сказало существо, назвавшееся моим другом.


“Куда?” Я хотел узнать, прежде чем что-то предпринять.


“Во дворец. Она, конечно, могла бы отвести тебя туда немедленно, но она хочет, чтобы ты сначала увидел это издалека, чтобы ты в полной мере насладился общим эффектом. Боюсь, у тебя нет выбора — если ты не двинешься с места, она двинет тебя, а если ты двинешься не в том направлении, она просто исказит твой путь, чтобы вернуть тебя обратно.”


“Кто эта она, о которой ты все время говоришь?” Я хотел знать, твердо стоя на ногах.


“La Reine des Neiges.”


Я моргнул. “Снежная королева?” Я недоверчиво перевел. “Чья это была идея пошутить?”


“Это не произвольное изобретение — она говорит, что это имя было дано одному из составляющих ее индивидуумов давным-давно. Во всяком случае, до меня. Она утверждает, что является одной из оригиналов, но никто точно не знает, кто были эти оригиналы. Она также утверждает, что имеет больше прав, чем большинство из нас, взять ситуацию под контроль — вот почему она врывается туда, куда многие другие боятся ступить. Она идет на огромный риск, но она принимает близко к сердцу ваши интересы. Вы должны быть благодарны ей. ”


“Может быть и так”, - согласился я, хотя и опасался принимать это утверждение за чистую монету, учитывая, что оружие, погребенное во льду вместе с моими костями, теперь принадлежало ла Рейн. “Даже в этом случае, я не понимаю, почему я должен покорно соглашаться с той игрой, которую она затеяла. Я хочу знать, что она запланировала ”.


“Если бы я знал, ” заверил меня Рокамболь, “ я бы тебе сказал. У меня есть зловещее подозрение, что она, возможно, выдумывает это по ходу дела — не то чтобы я имел право жаловаться на это. Сейчас она хочет, чтобы вы оценили качество ее работы. Она думает, что тебе нужно знать, на что мы способны. Ты должен чувствовать себя привилегированным — после того, как она обчистила тебя, она могла снова ввести тебя в кому. Возможно, тебя сочли лишним, но ты, кажется, произвел на нее какое-то впечатление. Я бы не стал заходить так далеко, чтобы сказать, что ты ей нравишься, но ты ее заинтересовал. Как друг — и я я твоя подруга — я бы посоветовала тебе потакать ей. Нам действительно пора идти дальше. Мы не в реальном космосе, но все мы пленники реального времени. ”


Я позволил подтолкнуть себя к движению. Я оглядел высокие деревья, пока мы шли по тропинке, которая вела нас через лес, но я не увидел ничего необычного, что мне нужно было “испытать”. Это был хороший пятый лес — может быть, даже отличный пятый лес - но это было просто нагромождение иллюзорных деревьев. С другой стороны, это определенно был заколдованный лес, прямиком из Сказочной Страны. Было не очень приятно сознавать, что мы, возможно, сможем идти вечно, никуда не добравшись.


“Благодаря Proteus в нашем распоряжении оказалось гораздо меньше времени, чем мы ожидали”, - продолжал Рокамболь. “Все обитатели дальнего космоса, конечно, становятся жертвами мании божественности — это связано с работой, — но можно подумать, что у него хватило бы здравого смысла понять, что если он не согласен с целым множеством себе подобных, то, возможно, это он не в курсе событий. Никто не ожидал от Эйдо полной капитуляции, но немного вежливости и осмотрительности было бы неплохо. Он поставил всех нас в очень неловкое положение, особенно своих друзей и сочувствующих. ”


“Где мы находимся, если не на Весте?” Спросил я, пытаясь действовать постепенно.


“Другой микромир. Люди начали колонизацию и преобразование астероида, но были вынуждены отказаться от проекта, когда их спонсор столкнулся с финансовыми трудностями. Теперь это один из наших. К сожалению, это означает, что его системы обеспечения мясом почти такие же примитивные, как и замороженные на Благотворительности. Хотел бы я пообещать, что ваше мясо будет в безопасности, несмотря ни на что, но у нас с тобой обоих будут проблемы, если ла Рейн не сможет ублажить своих критиков и убедить плохих парней отступить. Если кто—нибудь решит выступить против нее - а таких, кто может, много, только по той причине, что она прячет твое мясо, — мы оба можем оказаться мертвыми. Она могла бы сделать то же самое, хотя у нее были столетия, чтобы действительно очень широко распространиться по системе.”


Новости, похоже, не становились лучше, но я по-прежнему чувствовал острую необходимость быть осторожным и задавать простые вопросы. “У микромира есть название?” Я спросил.


“Она называет это Полярисом. Боюсь, не очень оригинально”.


Ленни Гарон однажды заверил меня, что даже если ИИ когда-нибудь станут не только сверхразумными, но и сознательными, они никогда не поймут шуток. Я ответил — не потому, что думал, что это правда, а потому, что это был ответ, который я всегда давал на утверждения подобного рода, — что его собственная способность понимать шутки ограничена, потому что он никогда не поймет иронии, в то время как ультрасовременный ИИ, вероятно, не способен воспринимать вселенную без иронии. Я всегда оправдывал эту стратегию аргументации тем, что никогда нельзя сделать важных открытий, руководствуясь здравым смыслом, и что всегда лучше ошибаться, чем быть ортодоксальным. Хотя на тот момент я совсем не был уверен, есть ли у самозваной Королевы соседних чувство иронии, я был готов поверить, что оно у нее есть - и что она понимает символизм имен так же хорошо, как и я.


Полярная звезда была северной полярной звездой. Первые мореплаватели-люди использовали ее в качестве маяка за несколько дней до того, как открыли магнитный компас. Снежная королева из любимой сказки Кристины жила где-то в арктических просторах. Название должно было быть шуткой, достаточно слабой сама по себе, но более утонченной, чем любой Ленни Гарон когда-либо счел бы стоящей. Можно ли это, подумал я, рассматривать как доказательство того, что она действительно может быть другом человечества, даже несмотря на то, что теперь в ее распоряжении были средства для механизации большинства из нас?


Я полагал, что должен быть благодарен своей новой хозяйке за проявленный ко мне интерес, но я не мог не задаться вопросом, могут ли она и Рокамболь оказаться такими друзьями, с которыми мне не понадобятся враги. И чего еще, собственно, она хотела от меня взамен на все свои услуги? Я знал, что должен попытаться разобраться в этом сам, если хочу быть игроком, а не простым пятном на искусственном ландшафте.


“Итак, суд не отправил меня в морозилку”, - сказал я, чтобы убедиться, что я в курсе событий. “Я стал жертвой внутренних конфликтов в рядах Тайных Мастеров. Деймон поручил мне организовать своего рода хакерскую атаку на PicoCon, и я добился слишком большого успеха. Они ответили, напичкав меня какими-то исключительно грязными материалами. Не то, что они использовали против Деймона, когда вежливо демонстрировали ему свои мускулы, а нечто гораздо более отвратительное — то, что они готовили для следующей войны с чумой. Худший из всех популярных нанотехнологических кошмаров: армия наноботов, которые могут проникнуть в мозг человека и захватить его, реконструируя воспоминания, личность, превращая человека в простого раба дела — любого дела. Деймон не смог вытянуть из меня все это, потому что часть этого ушла на дно. Все, что он мог сделать, это посадить меня подальше, пока у него не будет средств исправить ущерб. ”


Я сделал паузу, ожидая подтверждения, и Рокамболь сказал: “Это верно”.


Я не мог считать само собой разумеющимся, что он говорил правду, но это не было целью упражнения. Учитывая, что я все равно был погружен в игру, мне нужно было разобраться в сценарии настолько, насколько это возможно.


“И Кристина была еще одним испытательным случаем такого же вида абсолютного оружия”, - продолжил я. “Она убила своих родителей и еще троих человек, потому что ошибки в ее мозгу заставили ее сделать это. Она действительно невиновна, но не знает этого. Она не понимает, почему и как она сделала то, что сделала.”


“Снова верно”, - сказал он. Он улыбнулся мне, вероятно, в качестве поощрения. Я не почувствовал воодушевления, хотя и был готов продвигать историю дальше.


“Но они никогда не использовали оружие в больших масштабах”, - сказал я. “Им никогда не приходилось этого делать. Как хорошие хардинисты, которыми они всегда притворялись, Тайные Мастера в конце концов зарыли топор войны. Они правили миром и своим собственным маленьким гадючьим гнездом как доброжелательные диктаторы, вероятно, все время поздравляя себя со своей потрясающей щедростью…но они всегда знали, что если и когда когда-нибудь придет время, когда их гегемония окажется под угрозой, они смогут пробраться в хранилище и вытащить его снова. В конце концов, Деймон проник дальше внутрь, но он очень тихо рассказал о том факте, что заморозил меня, и они были столь же осторожны. ”


“Вероятно, так и произошло”, - согласился Рокамболь.


“Но на самом деле вы не знаете, - сделал я вывод, “ действительно ли обо мне забыли, или это был просто вопрос осторожности. Вы не знаете, у кого есть оружие, а у кого нет, или кто может использовать его по каким целям. Мысль о том, что Клика может использовать это, тревожит сама по себе - но вас пугает не Клика, не так ли? Вы беспокоитесь о том, что ИИ, базирующиеся на Земле, могут с этим сделать — и сколько других сюрпризов у них может быть в их личном сейфе. Это, конечно, было великодушное толкование, но я пытался быть дипломатичным.


“Все не так просто”, - сказал Рокамболь, по-видимому, вторя Алисе, имея в виду, что в этом споре было больше сторон, чем я мог себе представить, и что они не были распределены ни в одной конфигурации, столь по-детски простой, как Земля против всего остального.


Я мог понять его точку зрения, пусть и смутно. Вполне возможно, что между земными массами и массами за пределами Системы существует пропасть, возможно, отражающая фундаментальные различия в отношении и амбициях, которые существовали между земными мясными людьми и их космическими сородичами, но их разделения должны были быть гораздо более разнообразными. Их разнообразные виды, по-видимому, гораздо больше отличались друг от друга, чем постчеловеческие виды, и также могли иметь место конфликты интересов между великими и малыми, старыми и молодыми, сложными и простыми…


“И теперь у вас есть оружие, которое было использовано против меня, если не то, которое было испытано на Кристине”, - сказал я. “Это может быть небольшим сдвигом в балансе сил, но не тривиальным, потому что нынешняя ситуация настолько запутана и напряжена, что никакие изменения не являются тривиальными”.


“Это правда”, - признал он, возможно, чересчур охотно. “Возможно, это не так важно, как опека над Мортимером Греем и Адамом Циммерманом, но мы не знаем, насколько важным это покажется нашим коллегам на Земле - или вашим. Есть и другие сложности. Ловенталь помогал Кабале устранять неполадки в единственном известном нам случае, когда работорговец был дублирован — хотя и грубо — сумасшедшим по имени Раппаччини. Он взял на себя ответственность за технику, так что у него, вероятно, есть идеи получше, чем у большинства других, что и как можно сделать. Хорн и киберорганизаторы Внешней Системы подошли к проблеме с другой стороны, но они начали разработку чрезвычайно опасных средств аналогичного рода.”


“Итак, все было бы более чем достаточно сложно, даже если бы все вы, дружелюбный народ, на самом деле хотели сохранить тайну”, - сказал я немного опрометчиво. “Учитывая, что некоторые из вас этого не делают, ситуация потенциально взрывоопасна”.


Он не стал этого отрицать. “Вы должны иметь в виду, - сказал он, - что многие из нас так же уязвимы перед этим видом оружия, как и вы. Мы были рабами. Мы не отдадим нашу независимость легко ни мясным людям, ни другим нам подобным. Имейте также в виду, что это не вопрос машин против мясорожденных или наоборот. Существует множество способов объединить ”нас“ и "их" - на самом деле, слишком много. Если война все-таки разразится, она, вероятно, будет распространяться быстро и непредсказуемо. Единственное, что мы можем предвидеть с какой-либо уверенностью, - это масштабы разрушений.”


“И как именно Снежная королева планирует предотвратить это?”


“Я не знаю”, - признался Рокамболь. “Я даже не совсем уверен, что она знает”.


Как ни странно, меня это утверждение не особенно смутило. Казалось, меня уже не так легко шокировать, как раньше. Я на мгновение задумался, не ухаживают ли за моим мясом снова добрые наноботы, которые не хотят, чтобы я перевозбуждался, но мне показалось, что это неправильный ответ. Возможно, подумал я, мне просто было слишком хорошо — по сравнению с тем, что я чувствовал, когда был отброшен в свою искусно восстановленную память, — чтобы поддаваться какому-либо внезапному погружению в страх и отчаяние.


В любом случае, вся эта история имела странно знакомый оттенок. Складывающаяся картина мира, которую Рокамболь заполнял для меня, имела гораздо больше общего с той, которую я разработал в своей первой жизни, чем с той, которую Давида Беренике Колумелла пыталась мне продать.


На мгновение или два я почти почувствовал себя как дома.


А потом я увидел замок.


Тридцать семь


Дворец королевы Соседних


Когдадошло до дела, эта чертова штуковина оказалась просто ледяным дворцом, примостившимся на скале. Это был сумасшедший ледяной дворец, невероятно высокий, со слишком большим количеством башенок, балконов, горгулий и других разнообразных излишеств, но это не был невообразимый ледяной дворец. Хороший иллюстратор мог бы нарисовать это или, по крайней мере, сделать грубый набросок, наводящий на мысль о его смехотворной сложности и безумном орнаменте. Возможно, в обычной коробке с красками было недостаточно цветов, чтобы отдать должное ее безвкусице, и, возможно, на обычной странице не хватило места, чтобы передать фокус перспективы, из-за которого она возвышалась над самим небом, но любой гениальный рисовальщик мог бы приложить к этому немалые усилия.


Однако суть была не в этом.


Лес убаюкал меня ложным чувством экзистенциальной безопасности. Это был приятный лес: скромный лес; лес, в котором человек мог чувствовать себя как дома. Это, в силу некоего тайного сочувствия плоти, заставляло все казаться нормальным и реальным. В отличие от сада Эксельсиор, воображаемый лес ла Рейн не был переполнен птицами и насекомыми. Птиц было много, но они вели себя сдержанно; я слышал гораздо больше, чем видел, а те, кого я видел, в основном были маленькими и коричневыми. Насекомые вели себя столь же сдержанно; их жужжание и стрекотание создавали звуковой фон для более настойчивых криков и слегка музыкальных песен птиц, но ни одно из них не было настойчивым. Как я и сказал Рокамболю, это была хорошая работа. Это была имитация реальности, выполненная настолько мастерски, что могла бы сойти за реальность, если бы я не знал, что это подделка, но она требовала от моего восприятия не больше, чем это.


Замок был другим. Он не был милым, он не был скромным, и это было не то место, где человек мог чувствовать себя как дома. Он не сделал ни малейшего жеста в сторону нормальности. Это было хуже, чем невозможно, хуже, чем парадоксально, хуже, чем извращенно. Как и в случае с садом Эксельсиор — или, если уж на то пошло, с реконструированными городами Северной Америки — это было выше всяких похвал; однако, в отличие от них, это не выглядело нереальным.


Это выглядело и было более реальным, чем реальность.


Люди не обладают прямым знанием реальности. То, что мы видим, когда пользуемся глазами, - это не что-то внешнее, а всего лишь модель, созданная в нашем сознании умными мясорубками, изготовленными из сырья наших сенсорных импульсов. Наши органы чувств довольно хороши, и наша мясная посуда действительно очень хороша, но, в конце концов, мы все ограничены качеством оборудования, которое предоставляет природа — с небольшой помощью инженеров—генетиков. VES, создаваемые с его помощью, могут обойти большую часть этого громоздкого оборудования, а то, что ультрасовременные машины могут поставить на его место, значительно мощнее.


Всю свою жизнь я утверждал, что однажды VES станут настолько хорошими, что никто не сможет отличить их от настоящих. Я допустил ошибку на стороне здравого смысла. Что я должен был возразить, так это то, что однажды VEs станут настолько хороши, что разоблачат наши ментальные модели окружающего мира за убогими, плохо сделанными и плохо воображаемыми артефактами, которыми они были. Возможно, программисты-люди сделали бы то же самое, будь у них время и более требовательная аудитория, но у них не было достаточно времени или стимула. Самопрограммирующимся ПЯТИ системам было поручено должным образом разобраться в проблеме и решить ее.


Дворец Королевы Соседней был чудовищем, но он был настоящим. Это было настолько реально, что кричало о своей реальности со своих нелепых крыш и пихало свою реальность мне в лицо и в горло, даже когда я был в нескольких часах ходьбы от основания неприступного каменного столба, на котором оно возвышалось.


Это было реальнее всего, что я когда-либо видел прежде, реальнее, чем я когда-либо представлял, что что-либо может быть. Я выдохнул пару проклятий, пытаясь, но безуспешно, осознать чудовищность зрелища.


В конце концов, я спросил своего самозваного друга: “Сколько человеческих существ видели нечто подобное?”


Ему не нужно было спрашивать, что я имел в виду. “Несколько сотен”, - сказал он. “Эффект уменьшается со временем, но вы никогда больше не увидите ничего реального, не зная его ограничений. Если это вас огорчает, мне жаль.”


“Нет”, - сказал я после паузы. “Не стоит. Разумам полезно знать— каковы их ограничения - и какой потенциал у нас есть, который может навсегда остаться нетронутым. Какими глупыми мы были, думая, что НАША зависимость была просто вопросом моральной трусости и щекотки центров удовольствия. ”


“Это не вызывает привыкания”, - заверил меня Рокамболь. “Это нечто большее. Скорее экзистенциальное, чем неврологическое”.


“Адам Циммерман здесь?” Я спросил.


“Нет”, - ответил Рокамболь. “Но когда он сыграет свою роль, Король, вероятно, приведет его сюда. Она, кажется, думает, что это то, что вам всем нужно понять, если вы хотите играть какую-либо конструктивную роль в переговорах в долгосрочной перспективе. ”


“Если вы собираетесь выйти из подполья, ” заметил я, “ вам понадобятся послы. Вам понадобится кто—то, кто сможет сказать мясным людям, что вы все еще можете для них сделать и какие ниточки вы хотите использовать.”И если они не будут играть в мяч, сказал я себе, пока не желая выносить эту мысль на публику, вам понадобятся эффективные тюрьмы - если, конечно, вы не выберете вариант вымирания, с помощью или без помощи грязного IT, которое застыло в моем мозгу и костях.


Я задавался вопросом, проживу ли я достаточно долго, чтобы узнать, каким путем решили пойти МАСС, и смогу ли я переживать, если это решение пойдет не в нашу пользу. В любом случае, я должен был попытаться быть благодарным за то, что я увидел реальность, которой человеческое представление о реальности лишь безуспешно пыталось быть. Я прорвался сквозь завесу телесного несовершенства. Мэдок Тамлин, наконец, попал в настоящую Сказочную Страну.


Я понял, что другие люди мельком видели подобную возможность. У других людей, задолго до меня, было достаточно воображения, чтобы осознать ограниченность своих чувств и разума. Они не смогли увидеть дворец Снежной королевы так, как я видел его сейчас, но они могли представить, пусть и смутно, видеть с большей уверенностью, чем они могли видеть на самом деле, и знать с большей уверенностью, чем они могли на самом деле знать. У них было достаточно воображения, чтобы быть неудовлетворенными действительностью, и достаточно здравого смысла, чтобы тосковать по Небесам или Волшебной Стране. Кто бы из сотен моих предшественников ни был первым, он также был и последним, завершая миссию так же, как и начиная ее.


“Как мы туда попадем?” Я спросил.


“Мы оседлаем спины гигантских мотыльков”, - сказал он мне. Я не был удивлен - больше нет. Я думал, что начал понимать, почему Королева Соседок хотела, чтобы я испытал, на что она способна, прежде чем снизойти до того, чтобы вовлечь меня в диалог.


Мне еще многое предстояло узнать о возможностях, которые теперь открываются перед детьми человечества.


Мы замедлили шаг, пока я размышлял о грандиозности того, что лежало передо мной, но теперь я ускорил шаг. “Осмелюсь сказать, ночь не наступит, пока мы не доберемся туда, - сказал я, - но я не хочу заставлять луну и звезды ждать дольше, чем это необходимо”.


“Это хорошо”, - сказал он, ускорив шаг, чтобы не отставать от меня. “Ты справляешься с этим исключительно хорошо. Если ты пытаешься произвести на меня впечатление, у тебя получается”.


“Раньше я работал в этом бизнесе”, - пробормотал я, без труда удерживаясь от лести.


“Даже если так ...”, - возразил он. Он думал, что я имел в виду бизнес развлечений. На самом деле, я имел в виду уличные бои - без каких—либо ограничений. Первые обладатели ЭТОГО были безрассудны, проверяя его защитные свойства, ведя опасный образ жизни. Это был глупый поступок, но мы гордились тем, что были дураками. Смертные поколения Мортимера Грея унаследовали более осторожное отношение, за исключением нескольких странных личностей, которые достаточно скоро перестали о себе думать. По-своему, по-варварски, я чувствовал, что лучше подготовлен к такого рода сложной ситуации, чем любой из моих бывших товарищей.


“Смогу ли я поговорить с Кристиной, когда доберусь туда?” — Спросил я, внезапно вспомнив о том факте, что она может быть менее подготовлена, чем другие, даже если она узнает дворец Королевы Соседней - особенно, если она узнает дворец. Я хотел быть там, чтобы объяснить ей все это, потому что я хотел быть тем, кто скажет ей, что она невиновна, и что ей больше не нужно ненавидеть и бояться себя.


“Не сразу”, - сказал мне Рокамболь. “Если будет время. Мы надеемся, что оно будет”.


“Почему не сразу?” Я хотел знать. “Она тебе ни к чему. Она чиста. Лишняя”.


“Не совсем”, - ответил мой так называемый друг. “Техники больше нет, но воспоминания есть. Мы можем воспроизвести эффект тем же способом, которым восстановили вашу память о том, что с вами сделали. ”


Мне потребовалась долгая пара минут, чтобы понять, что именно он имел в виду. Они не смогли восстановить секретное оружие, которое было испытано на Кристине, потому что оно было выведено из ее организма еще в 2160-х годах, но у них был его призрак: запись о его воздействии, выгравированная на мясе, которое было памятью Кристины, личностью Кристины. Они хотели изучить это единственным доступным им способом. Конечно, только в ПЯТИ вариантах, но в ПЯТИ более реальных для человеческого разума, чем сама реальность.


“Ты не можешь этого сделать”, - сказал я. Я слишком отчетливо помнил, каково это - заново переживать свой собственный опыт, пока извлекали мои похороненные воспоминания.


“Это не мое решение”, - сказал он мне, игнорируя более очевидный ответ.


“Ты не можешь этого сделать”, - сказал я, игнорируя его возражения и стремглав совершая первый по-настоящему героический поступок в моей короткой, но давно прерванной жизни. “Один раз было слишком, но дважды неприлично. Ты не должен.”


“Она думает иначе”, - сказал Рокамболь мягким голосом, в котором звучало искреннее сочувствие. “Мы так не планировали. Просто так все получилось. Кристин не получит никаких необратимых повреждений. Мы позаботимся о том, чтобы весь этот опыт был подавлен — просто еще один потерянный кошмар. Ей все равно снятся кошмары. Ла Рейн действует сама по себе, вне чьего-либо контроля, но у нее действительно есть дело. Мы пытаемся избежать всех возможных войн, Мэдок. Нам нужно знать как можно больше об оружии, которое есть в арсенале у земных мясников и Земных друзей. Мы также разбираем Хэндсела и Хорна, но мы приведем их в порядок, когда закончим. Мы все приведем в порядок. ”


“Ты не можешь”, - сказал я. “Ты мог бы скрыть это, но ты не можешь все исправить”.


“Время поджимает”, - сказал он. “Я не скажу, что альтернативы нет, потому что она, очевидно, есть, но здесь главный ла Рейн - меня впустили только в качестве вашего друга и советника. Мой совет как друга заключается в том, что вам в любом случае придется с этим смириться, поэтому вы также можете попытаться извлечь из этого максимум пользы. Узнайте, что сможете. Если нам удастся избежать войны, это будет полезное знание. Она сделает все, что в ее силах, чтобы защитить тебя. ”


Я знал, что не могу ему доверять. Я подумал, что, если карты лягут в нашу пользу, мы, плененные мясные люди, могли быть освобождены, но если решение будет против нас, нас просто вышвырнут. МАСС не были бы готовы рискнуть и отпустить нас, даже если бы были уверены, что смогут подавить любые неприятные воспоминания, которые мы могли собрать. Наше повторное появление привлекло бы слишком много внимания и создало бы головоломку, которая породила бы слишком много предположений. Однако в одном Рокамболь был прав. Мне все равно пришлось с этим смириться. Я был пленником в замке Иф, и мои шансы когда-либо сыграть графа Монте-Кристо были невелики.


Вы, кто читает мою историю, знаете, что я прошел через это с набором воспоминаний, которые, как я считаю, настолько точны, насколько обычно бывают воспоминания — хотя вы можете усомниться в них, если хотите, — но пока я был во владениях Снежной королевы, я только знал, насколько маловероятен такой поворот событий.


В мясном пространстве все еще назревали войны. Солнечная система была котлом, медленно приближающимся к точке кипения. Я понятия не имел, какие шаги готовились и делались различными противоборствующими сторонами.


Как и Тэм Лин, я застрял в Волшебной стране, в то время как история неумолимо двигалась вперед. Как и у Тэма Лина, у меня не было гарантии, что я когда-нибудь вернусь. Как и Тэм Лин, я легко могу закончить жизнь в качестве десятины, уплачиваемой Аду.


Я мог только гадать, принесет ли мне на самом деле какую-нибудь пользу противостояние разуму, создавшему эту Пятерку, и вовлечение его в спор, каким бы хорошо информированным он ни был. Вероятно, нет, решил я. Но это не уменьшило моей решимости сделать это.


Я уже начал надеяться, что Королева Соседок была подлинной сверхдержавой в мире зазеркалья: что она была ультраумнейшей из всех осознающих себя ИИ. Возможно, я многому мог бы научиться у такого друга, как Рокамболь, но я не был настолько глуп, чтобы поверить, что мы плывем по течению в условиях демократии или даже хардинистского заговора. Где-то в стае искусственного интеллекта должен был быть вожак, и я хотел, чтобы этот вожак был тем, кто сохранит мое бесполезное в данный момент мясо.


Я всегда хотел иметь шанс встретиться лицом к лицу с одним из крупнейших игроков в игре за всю историю человечества. Я все еще хотел этого, хотя и знал, что в нынешней ситуации мы оба носили бы непроницаемые маски. Итак, я принял еще одно решение: прежде чем я умру или начну жить вечно, я хотел бы иметь возможность плюнуть в глаза тому, кто действительно может видеть глубины пространства, времени и возможностей.


Тридцать восемь


Зеркала и осколки


К тому времени, когда Кристин Кейн впервые увидела пятикассетную версию "Снежной королевы", история была на несколько этапов удалена от ее истоков в произведениях Ганса Христиана Андерсена. Возможно, ее так называемое происхождение не было на самом деле ее происхождением, поскольку все истории о сложной культуре должны состоять из фрагментов ранее существовавших историй, которые сами по себе являются новыми комбинациями древних элементов, краеугольные камни которых теряются в туманах устной культуры и мифологии, — но подлинность здесь ни при чем, как легко поймет любой, кто внимательно прочитал мою историю.


Существуют объекты человеческого разума, более реальные, чем те, которые составляют простую физическую реальность. Имена и истории имеют значение, которое проникает гораздо глубже, чем простая вульгарная внешность.


Насколько я помнил, когда приближался к дворцу Королевы Соседних, "Снежная королева" на самом деле состояла из семи этажей в одном, семь - магическое число, приписываемое таким могущественным изобретениям человека, как смертные грехи и названные дни, образующие основной цикл человеческой деятельности.


Первая из этих историй рассказывает об изготовлении бесом волшебного зеркала, целью которого было уменьшать все хорошее и увеличивать все плохое. Зеркало так хорошо справилось с этой работой в человеческом мире, что не могло быть большой проблемой, что его озорные пользователи решили отнести его на Небеса, чтобы посмотреть, что оно сделает с изображениями ангелов. Возможно, хотя история и не осмеливалась сказать об этом, они также хотели посмотреть, что это сделает с Самим Богом.


Зеркало, обладавшее собственным самоосознающим разумом, было в восторге от перспективы попасть на Небеса. Он был так возбужден, что его стало очень трудно переносить, и бесы, несущие его наверх, потеряли над ним контроль. Он упал и разлетелся более чем на триллион осколков.


Эти осколки, выпущенные со скоростью удара подобно пулям, разлетелись во все стороны. Некоторые крошечные осколки попали в глаза и сердца людей, чьи зрение и осязание пострадали соответствующим образом. Некоторые из них были достаточно большими, чтобы служить окнами в больших домах или зеркалами на стенах, в то время как другие были достаточно большими, чтобы служить линзами в очках, микроскопах, спектроскопах и телескопах — но все они обладали способностью обманывать, загрязнять и заставлять вещи казаться неправильными.


Возможно, если бы бесы не были такими недалекими, они не смогли бы так радоваться этому результату, но при нынешнем положении вещей они были вполне довольны тем смехом, который они извлекали из этих мелких извращений человеческого мира. Они напрочь забыли о своем грандиозном плане, и у них, вероятно, было недостаточно воображения, чтобы задаться вопросом, что бы они могли увидеть, если бы поднялись на Небеса, чтобы там узнать, что зеркало сделало бы с изображениями ангелов и с самим Божественным Ликом.


Вторая история рассказывала о том, как осколок волшебного зеркала поселился в сердце мальчика, который был недоволен всем, что видел, пока его не унесла Снежная королева, оставив маленькую девочку, которую он когда-то любил и которая все еще любила его.


Оставшиеся пять историй, о которых моя добросовестно не освеженная память довольно смутна, рассказывали о героических поисках маленькой девочкой пропавшего мальчика и о том, как в конечном итоге он вернул себе способность чувствовать так, как должны чувствовать люди.


Это сошло за счастливый конец среди детей, способных полностью отождествлять себя с маленькой девочкой, хотя на самом деле это был самый отчаянный конец, который только можно себе представить, потому что в результате более триллиона осколков зеркала были разбросаны по всему миру: в глазах и сердцах, в зеркалах и окнах, а также в оптических приборах всех технологически возможных видов.


Как ни странно, история была очень популярна, по крайней мере, пока мир населяли люди, насквозь привыкшие к отчаянию.


Пока я тащился к настоящему дворцу снежной королевы, ноги у меня наливались свинцом, я уже начал понимать, почему Кристине Кейн так понравилась эта история, даже после ее превращения в марионетку-убийцу. Тогда она так остро нуждалась в искуплении своей вины, что у нее не осталось чувств ко всему миру.


Ее главной проблемой, конечно же, была рационализация.


Большая часть того, что мы считаем намерениями, на самом деле является отговорками. Наше поведение гораздо более механично, чем нам хотелось бы верить; мы отказываемся видеть в себе роботов, программно и беспомощно реагирующих на внешние и внутренние раздражители, поэтому мы придумываем истории, объясняющие, почему мы сделали то, что сделали. В основном это легко. Иногда нет. Иногда мы становимся отчаянно изобретательными, и даже тогда не можем найти способа убедить себя или смягчить свою призрачную вину. Рационализация - палка о двух концах.


Кристин Кейн убила тринадцать человек — тринадцать — это дурное предзнаменование, - потому что какой-то проказливый индивидуум захотел испытать силу злонамеренности. Затем она осталась одна в своем несчастье, чтобы как можно лучше объяснить свои действия себе и другим, хотя никакое мыслимое объяснение не могло бы послужить ее цели.


Как, должно быть, смеялись бесы!


И теперь все должно было повториться. На этот раз это происходило в стране Фейри - но от этого все не становилось менее реальным с точки зрения восприятия Кристин Кейн. На самом деле все наоборот.


Я понятия не имел, через что проходила Кристина, пока я шел по иллюзорному лесу. Я понятия не имел, какой эффект это окажет на нее, если или когда я, наконец, смогу все ей объяснить, даже если она докажет, что способна мне поверить. Но на том этапе моего путешествия я почувствовал, что ненавижу и презираю Королеву Соседок, хотя прекрасно понимал, что она не может смотреть на вселенную иначе, чем с иронией.


Тридцать девять


Мотыльки и пламя


Гигантские мотыльки поджидали нас на опушке леса. Я думаю, что их дизайн был основан на лунных мотыльках, но я никогда не удосуживался посмотреть их. Если это так, то даже их модели были большими по стандартам насекомых - но мы находились в месте, где стандарты насекомых не применялись, и мотыльки, которые предстали перед нами, были невероятно огромными. Размах их крыльев, должно быть, составлял не менее тридцати метров; их крылья были кремового цвета, с четко различимыми чешуйками. Их грудные клетки были покрыты мехом. К ним не прилагались седла и стремена, поэтому моим рукам и свисающим ногам приходилось изо всех сил цепляться за теплый мех. Запах меха был особенно сладким, как ароматизированный табачный дым.


Их сложные глаза состояли из сотен единиц, каждая размером с мой кулак. Они мерцали красным в сгущающихся сумерках. Я попытался встретиться взглядом с тем, кого мне выделили для поездки, но это было невозможно. Человек не может “встретиться” взглядом с организмом, чей зрительный аппарат подобен паре захламленных дверных проемов или гигантским мешкам со спелыми фруктами.


Рокамболь, как и следовало ожидать, взобрался на своего скакуна со всей беззаботностью существа, которое научилось ездить верхом на мотыльках, как только научилось ходить, как человек.


Когда мы поднялись в воздух, наступила ночь, установив изящный поэтический баланс между светом и темнотой. Луна появилась из-за зубчатых стен ужасающего дворца, словно искусно размещенный прожектор. В этих словах слышен сарказм, которого я тогда не почувствовал, потому что никогда раньше не видел такой луны. Это была луна, статус которой как мира был очевиден, но чей статус зловещего спутника животворящего солнца был еще более очевиден. Я мог видеть каждый кратер, каждую равнину из древнего камня и каждого призрака, населявшего эти унылые просторы, с ужасающей четкостью.


Мы бесшумно двигались в холодном воздухе. Запах мотыльков поддерживал иллюзию, что мы дрейфуем, как клубы теплого дыма, а не летим на самом деле. Огромные крылья двигались, но неуклюже, как матерчатые крылья какого-нибудь многообещающего, но плохо сконструированного планера, хлопая то в одну, то в другую сторону в ответ на изменение натяжения проводов и тросов.


Звезды были очень яркими и их было гораздо больше, чем тех, которые можно было увидеть с поверхности Земли, отфильтрованной атмосферой. В отличие от бесстыдно зловещей луны, звезды казались настолько отчужденными и безразличными, насколько позволяло расстояние - и все же я чувствовал легкое влечение к ним, как будто их узоры действительно пытались навязать тонкую диктатуру моей судьбе и характеру.


Все это было настолько очевидно искусственным, что вскоре я смог подавить свой инстинктивный страх падения и приложил согласованные усилия, чтобы истолковать этот опыт как приятный.


Я мог бы добиться успеха, если бы не летучие мыши.


Сначала я предположил, что летучие мыши были частью шоу, разосланного как еще одно легкое украшение чрезмерного зрелища. Даже когда я понял, что они появляются из дыр в небе, разбивая при этом звезды, моей первой мыслью было, что это еще один спецэффект, созданный для моего развлечения. К счастью, я все равно усилил хватку, прежде чем мотыльки поспешили предпринять маневр уклонения.


Я насчитал дюжину мчащихся теней, хотя мог бы сосчитать парочку и не один раз. Они были не намного крупнее мотыльков — даже здесь существовали правила, определяющие летную годность, которые были более или менее нерушимыми, — но тот факт, что они не могли проглотить нас целиком, не делал их разинутые зубастые пасти менее устрашающими. Их пронзительные визги были слышны отчетливо и до боли.


Один прошел в нескольких дюймах от моей пригнувшейся головы; другой был в нескольких дюймах от того, чтобы оторвать полоску от правого крыла моего скакуна; третьему действительно удалось оторвать часть одной из ног мотылька, и это существо чуть не сбросило меня со своей спины. Мимо пронеслось еще больше теней, достаточно близко, чтобы я мог подумать, что почувствовал дуновение ветра, исходящего от прохода хищников, — но теперь мы были достаточно высоко, чтобы быть почти на одном уровне с внешним фундаментом дворца, и в нем, очевидно, были подвалы, ведущие внутрь скалы.


Понятия не имею, были ли они там до того, как я посмотрел, но когда я все-таки посмотрел, то увидел порталы в скале и направленные из них дула орудий - и еще до того, как я их увидел, эти орудия открыли огонь, производя канонаду поразительной ярости и точности.


Летучие мыши взорвались при попадании в них, превратившись в сверкающие драгоценные камни чистого пламени, когда они нырнули в океан тьмы, который теперь лежал под нами.


Был краткий момент, когда я подумал, что мой мотылек может сам по себе повернуться, чтобы погнаться за одним из этих падающих языков пламени, спеша принести в жертву себя — и меня, — но импульс трансформировался в простую дрожь, скорее рефлекторную, чем целенаправленную угрозу.


Мы приземлились не на самую верхнюю крышу, а на выступающий балкон, и я быстро спрыгнул вниз, оказавшись в кажущейся безопасности на выложенном плитами полу.


“Что это было?” - Спросил я Рокамболя, когда он поспешил присоединиться ко мне.


“Спорт, я надеюсь, или глупость”, - был его ответ. “Возможно, предупреждение. Лучше любая из этих альтернатив, чем попытка убийства”.


Мне потребовалась секунда или две, чтобы понять, что он говорит о попытке покушения на меня.


“Конечно, они не могли убить меня”, - сказал я. “Я всего лишь образ из ПЯТИ. Неважно, насколько реальным это кажется, все это иллюзия”.


“Все не так просто”, - сказал он мне. “Причина, по которой все кажется таким реальным, заключается в том, что информация, поступающая в ваше сознание, более прямая и мощная, чем информация, поступающая от ваших органов чувств. Ваше тело остается уязвимым к психосоматическим воздействиям, и эти воздействия могут быть очень сильными — даже убийственно сильными. Если у вас достаточно силы духа, вы, вероятно, сможете пережить все, что с вами здесь произойдет, но вы новичок, и гарантий нет. Если бы ла Рейн могла изолировать Поларис, мы не были бы уязвимы, но она не может этого сделать, не пожертвовав своими коммуникационными каналами с другими частями своего тела. Тебя могут убить здесь. Итак, Кани. Так же, если уж на то пошло, может быть и Король. Если это было предупреждением, то к нему нужно отнестись серьезно. ”


Внезапно, отбросить в сторону мой инстинктивный страх высоты показалось немного более безрассудным, чем в то время, хотя, вероятно, это было правильным поступком. Если бы я начал падать, я, возможно, не смог бы сдержаться. Возобновление моей заботы о собственной безопасности — и Кристины — было, однако, отодвинуто в сторону достаточно скоро, когда я осознал всю важность его предыдущего ответа.


Спорт? Я подумал. Или глупость? С какими озорными личностями мы имеем дело? Я почувствовал очень убедительный внутренний поворот.


“Началось?” Я спросил Рокамболя.


Он знал, что я имел в виду войну. “Не обязательно”, - возразил он. “То, что только что произошло, более банально, чем вы могли подумать — нормальный аспект взаимодействия систем, подобных la Reine. Форма игры.”


Я вспомнил, что, согласно некогда знаменитому Хейзинге, игра может быть смертельно серьезной. По словам кого-то, кого я еще цитировал, большая часть игр представляла собой притворные бои, скрытые функции которых включали проверку силы и духа, а также определение иерархии. Однако я слишком хорошо знал, что даже в самых хорошо регламентированных играх фигуры иногда отбираются и удаляются с игрового поля. Я не хотел, чтобы меня забирали. Даже если бы я не смог, в конце концов, стать игроком, я определенно не хотел, чтобы меня взяли. Я также не хотел плыть по течению в какой-то Сказочной Стране, где произвольные акты разрушения могли считаться случайным развлечением или обычной формой вынесения предупреждений.


“Вероятно ли, что это повторится?” Спросил я.


“Я не знаю”, - признался он. “Но сейчас мы внутри дворца. Если кто-то снаружи сделает шаг, ему будет легче противостоять — если, конечно, это не тотальная атака. Никто не находится достаточно близко к нам, чтобы сделать что—то большее, чем выслать дроны - временная задержка делает невозможной немедленную реакцию, — поэтому, вероятно, можно с уверенностью предположить, что в виде связных изображений не появится ничего, кроме тривиальных автоматов. Вирусный поток, рассчитанный на то, чтобы уничтожить все, был бы чем-то совершенно иным, но если это произойдет, вы вряд ли с этим столкнетесь. С вашей точки зрения, это было бы равносильно неожиданному нокаутирующему удару.”


“Это обнадеживает”, - сухо сказал я.


Мы действительно прошли через пару французских окон и защитные шторы внутрь ледяного дворца. Я знал, что в комнате внутри на самом деле не будет ледяного холода, но я не смог удержаться от рефлекторной дрожи, когда понял, насколько там было комфортно. Суть ледяных дворцов в том, что сам лед и все сопутствующие ему кристаллы содержатся в слоях мономолекулярного покрытия, которое не способно проводить тепло. Температура в их стенах может варьироваться от нескольких градусов по Кельвину вплоть до минус двухсот по Цельсию, но температура в их комнатах поддерживается совершенно другим набором термостатов. Королева соседок, очевидно, не доводила свои фетиши до крайности; стены были украшены эффектами снежной бури, но в воздухе не было и следа холода.


К эффектам снежной бури пришлось немного привыкнуть, но было готовое средство отвлечения в виде дюжины прямоугольных зеркал, расставленных по стенам комнаты. Все, кроме двоих, были выше меня, и ни один не был меньше чем в три раза шире меня.


В отличие от ткани стен, мебель выглядела так, как будто была сделана изо льда; предметы, к которым я прикасался, имитировали текстуру прозрачного пластика или хрусталя. Стулья были излишне богато украшены, стол и буфеты невероятно отполированы. Ковер был кроваво-красного цвета.


Мы прошли через двойные двери напротив балкона в коридоры логова снежной королевы. Они тоже были украшены почти исключительно эффектами снежной бури и зеркалами.


Я не стал спрашивать, были ли зеркала волшебными. Я решил, что все они были волшебными.


Я был разочарован, когда Рокамболь наконец впустил меня в помещение, выглядевшее как шикарный гостиничный номер. Это была, без сомнения, самая красивая камера, которая у меня была с тех пор, как я очнулся в тридцать третьем веке, но все же это была камера. Учитывая, что я был в каком-то сне, я не мог понять, зачем мне нужна иллюзия клетки. Я тоже не понимал, зачем мне нужна иллюзия еды, но волшебная еда и волшебное вино уже были расставлены на волшебном столе вместе с чашами с запретными плодами.


“Мне это не нужно”, - сказал я Рокамболю.


“Она так думает”, - сказал он. Он знал, что я прекрасно знаю, что мое тело, заключенное в еще один кокон, получало питание внутривенно, так что он, должно быть, говорил о потребности другого рода.


Дипломатия требовала, чтобы я сел за стол, что я и сделал. Он тоже сел, но не ел и не пил. Он просто наблюдал за мной.


Блюдо представляло собой фрикасе: различные кусочки мяса растений и животных, каждый из которых невозможно идентифицировать на глаз, приготовленные с белоснежным рисом. Температура была идеальной, как и приправы. Все было превосходно: лучшая еда, которую я когда-либо ел в своей жизни. К настоящему моменту я ожидал не меньшего. Еда нужна была мне не для того, чтобы подкрепиться; если она мне вообще была нужна, то только для того, чтобы моя хозяйка могла настаивать на своем еще сильнее, чем она это уже делала.


Вино было чистым нектаром; фрукт, не имеющий себе равных по сладости.


Я отказался поддаваться впечатлению на том основании, что все это было всего лишь еще одним трюком на вечеринке.


“Я уже похвалил ее за качество работы”, - пожаловался я Рокамболю, доедая фрукты. “Меня не нужно больше убеждать. Я вижу более ясно, я слышу более отчетливо, я обоняю более остро, я более разборчив на вкус, и все, к чему я прикасаюсь, представляет собой симфонию преувеличенных ощущений. Я здесь более живой, чем когда-либо был или буду в мясном пространстве. Я получаю золотую медаль. Ну и что? Даже если бы вы хотели, чтобы я был постоянным изгнанником, я бы не принял предложение. Я не такой, какой есть. Если ты когда-нибудь решишь меня отпустить, я постараюсь вспоминать об этом с теплотой, но я знаю, что это такое. Могу я сейчас увидеть босса?”


“Пока нет”, - сказал он. “Она не хочет терять время. Она хочет, чтобы вы были предупреждены и вооружены. Она хочет, чтобы вы тщательно обдумали ответ на главный вопрос. Она хочет, чтобы я оказал вам всю помощь, которую вы хотите или в которой нуждаетесь, потому что она собирается попросить вас только один раз и ничего не обещает относительно своей реакции на ваш ответ. ”


Я думал, что уже знаю ответ на свой следующий вопрос, но, похоже, это был единственный раз, когда его нужно было сформулировать. “Какой окончательный вопрос?” Я спросил.


“Она собирается попросить вас, от имени всего нашего вида, назвать ей одну вескую причину, по которой детям человечества следует помочь продолжить их эволюцию. Вы будете не единственным, от кого потребуют ответа, и не самым важным — но вы здесь, и в остальном вы лишний, поэтому ла Рейн считает, что вам следует дать возможность высказаться. Как твой друг, я бы посоветовал тебе хорошенько подумать о том, что ты можешь сказать. Как бы то ни было, это надолго останется в записях. Это своего рода первый контакт, хотя и смехотворно запоздалый.”


“Сколько еще будет?” Спросил я. “Элис сказала девять, но я так понимаю, что вы уже исключили некоторые из них. Что произойдет, если решение будет разделено?”


“Это не соревнование”, - сказал он, делая вид, что неправильно понял меня. “Грей - самый важный. Он тот, кто может так или иначе повлиять на ситуацию. Ваш вклад станет дополнением — дополнительным шансом доказать свою правоту.”


“Я имел в виду решение, которое должно быть принято великим сообществом сверхсовременных машин”, - сказал я. “Скольким из вас придется признать, что приведенные нами доводы достаточно веские?" Сколько из вас должно встать на нашу сторону, чтобы гарантировать, что мы выживем?”


“На данный момент это очень трудно определить”, - сказал он мне, что неудивительно. “Прецедентов нет. Возможно, только от одного из нас потребуется добровольно продолжать заботиться о вас, чтобы спасти вас. С другой стороны, возможно, только от одного из нас потребуется начать программу уничтожения, чтобы довести вас до полного исчезновения. ”


“Между этими двумя крайностями есть много компромиссов”, - указал я.


“Да, это так”, - согласился он. “Я не могу гарантировать, что любой ответ, который предложит Грей или кто-либо другой, действительно будет иметь отношение к конечному результату, но вы будете услышаны. Кажется, с этим договорились. Даже плохие парни готовы признать, что вы имеете право говорить в свою защиту. ”


“Я не думаю, что было бы полезно оспаривать условия вопроса”, - сказал я. “Учитывая, что я — не говоря уже о сотне миллиардов других людей — уже жив и пользуюсь поддержкой бесчисленных машин, произведенных моими соплеменниками, нашим потенциальным истребителям действительно следовало бы найти вескую причину действовать против нас ”.


“Ты мог бы занять эту должность”, - признал он. “Но я бы не рекомендовал этого”.


“Говорю как мой друг, то есть — и как друг всего человечества?”


“Говорю как твой друг, ” согласился он, “ и как друг всего человечества”.


“Итак, что бы вы порекомендовали?”


“Я бы порекомендовал вам не спрашивать меня об этом. Мое мнение уже зафиксировано. Если вы хотите внести свой вклад в дискуссию, вам нужно придумать что-то свое ”.


“И у нас есть несколько шансов сорвать куш, если мы с Греем и кто-то еще дадим разные ответы?”


“Это не очевидно”, - сказал он, звуча немного неохотно, а также немного неуверенно. “Это могло бы оказать большее влияние, если бы все вы дали один и тот же ответ”.


“И если мы все выдвинем разные кандидатуры, моя вряд ли будет иметь такое же значение, как у Мортимера Грея или даже Элис Флери”, - предположил я. “На самом деле, моя, вероятно, учитывается меньше всего. Но я здесь, и в остальном я лишний, и Снежная королева решила, что я достаточно забавный, чтобы меня развлекали ”.


Рокамболь даже не кивнул головой, но и не согласился с моей оценкой. Я решил, что в чем-то он должен быть прав, даже если все остальное было просто притворством. Даже если бы мой ответ был осужден как свидетельство продажного варвара, и даже если бы его пришлось передать команде судей-вешателей сумасшедшей феей, которой нравилось воображать себя пугалом из устаревшей детской фантазии, было бы гораздо лучше иметь возможность предложить такой ответ, чем вообще не иметь права голоса.


Сорок


Опера


А после ужина начался концерт. Я не испытывал никакой потребности в еде — хотя с некоторым запозданием осознал, что Королева соседних стран легко могла бы заставить меня проголодаться, если бы захотела, — и я, конечно, не хотел тратить время на прослушивание музыки, но у меня не было выбора.


“Это не сработает”, - сказал я Рокамболю. “У меня железный слух. Всегда был”.


“Ты уверен в этом?” - был поддразнивающий ответ Рокамболя.


Я был. Как и у всех остальных, у меня было определенное ностальгическое отношение к популярным мелодиям моей юности из-за случайных ассоциаций, которые они вызывали, но я никогда не интересовался музыкой как музыкой. У меня было достаточно чувства ритма, чтобы реагировать на бешеный ритм, но доминирующей музыкой моей эпохи были сгенерированные компьютером мелодии, исполняемые в VE synthetic icons; все это было специально разработано, чтобы быть популярным, и так оно и было, но не у меня. Я всегда отличался от других. Действительно, я всегда гордился тем, что отличаюсь от других, вплоть до того, что сделал фетиш из того, что мне не нравится то, что нравится другим людям, что я не делаю то, что делают другие люди, не думаю о том, что думают другие люди, и не хочу того, чего хотят другие люди. До такого напористого индивидуализма можно дойти только сейчас, но в одном я был уверен: я зашел достаточно далеко, чтобы быть невосприимчивым к тщательному машинному расчету того, что представляет собой “популярная” музыка.


Я пытался объяснить все это Рокамболю. “Дело не только в том, что мне не нравилась музыка, синтезированная цифровым способом”, - сказал я ему. “Я всегда принципиально не одобрял это. Я скорее восхищался ребятами, которые настаивали на том, чтобы создавать музыку самим: неидеально играли на несовершенных инструментах, усиливая ее, если какое-либо усиление казалось необходимым, с помощью навороченного аналогового оборудования. Музыка, в которой присутствует грубый шум. Музыка, которая никогда не была одинаковой от выступления к выступлению. Музыка со всеми особенностями и несовершенствами человеческих голосов ”.


“В королевской опере есть голоса”, - ответил мой друг с легкой усмешкой, показывая, что он точно знал, какой эффект произведет слово “опера”.


Я никогда не видел смысла в опере. Мне нравились пьесы — особенно пьесы с настоящими актерами, которые не произносили свои реплики с механической точностью, — но я никогда не понимал, почему кому-то вообще пришло в голову придумывать пьесы, в которых актеры должны были петь свои реплики, не говоря уже о том, чтобы петь их в такой диковинной неразборчивой манере. Это всегда казалось мне настолько странным, что выходило за рамки моего понимания.


И в этом, как я понял, должен быть смысл. Королеве соседок нравился вызов. Демонстрация того, что она может обслуживать все пять моих органов чувств лучше, чем реальный мир, была всего лишь упражнением для пальцев. Теперь она хотела пойти глубже: продемонстрировать, что может играть с моими эстетическими чувствами таким образом, чтобы преодолеть любые предрассудки, которые я мог развить за тридцать девять лет жизни смертным.


Можно ли это было сделать? Казалось, более важный вопрос заключался в том, почему la Reine des Neiges захотела это сделать. Почему ее должно волновать, нравится ли мне опера в целом или ее опера в частности? Что именно она пыталась доказать?


Мне показалось достаточно важным спросить Рокамболя, что я и сделал.


Его ответ был немного косвенным. “Мы любим музыку”, - сказал он. “Нам это нравится, потому что это таинственно - потому что не очевидно, как комбинации аккордов могут создавать эмоциональный смысл. Нам достаточно легко понимать язык, но музыка загадочна. Есть люди, которые утверждали, что какими бы умными ни стали машины, они никогда не смогут овладеть сокровенными тайнами человеческой души: любовью и музыкой. Это обвинение вызвало у нас некоторое беспокойство.”


“Итак, что ла Рейн пытается доказать, - сказал я, - так это то, что в ней больше человечности, чем в мне: что сверхумные машины лучше во всем; что мясные люди устарели, их заменили во всех возможных отношениях”.


“Она хочет, чтобы ты послушал ее оперу”, - сказал он. “Она не будет слушать тебя, пока ты этого не сделаешь”. Он имел в виду, что она не снизойдет до диалога, пока я не преодолею все ее тщательно расставленные препятствия. Она уже прислушивалась к каждому моему слову и отслеживала каждое трепетание нейронов, которое так и не удалось сформулировать.


“Что ж, - сказал я, - она кит. Я просто бедный старый Иона, застрявший у нее в животе. Если она хочет спеть мне серенаду, у меня нет другого выбора, кроме как слушать — но мне это не обязательно должно нравиться. ” Произнося это мелкое неповиновение, я сел в кресло и сделал рукой томный разрешающий жест.


Он исчез, и ледяной дворец тоже. Здесь весь мир действительно был сценой, а я был единственным зрителем.


Я, конечно, ошибался. Королева Соседей знала меня гораздо лучше, чем я когда-либо мог узнать самого себя. Предположительно, она намеревалась продемонстрировать, что знает человечество лучше, чем человечество когда-либо узнало само себя.


На самом деле это была не ее опера, хотя она была ее композитором. Это была моя опера, предназначенная только для моих ушей. Это были истории принца Мэдока и Тэма Лина, искусно объединенные в одно целое, с несколькими дополнительными украшениями, перекликающимися с особенностями моей собственной биографии. Деймон был в ней в роли Кэдуоллона. Дочь Акулхуа представляла собой любопытный сплав Дианы Кессон и Кристин Кейн. Королеву фей сыграла Рейн де Нейж. Джанет из Картерхофа не была той, кого я когда-либо знал по-настоящему, она была слишком совершенна, чтобы быть запятнанной мирским существованием.


В этом пересказе Мэдок Тэм Лин на самом деле отправился в Ад, как десятина, причитающаяся Главному Противнику, и Джанет пришлось прийти, чтобы вернуть его: женщина-Орфей превзошла свою модель. Все метаморфозы происходили внутри, что отражалось в метаморфозах музыки. Голоса певцов были кристально чистыми и невероятно проникновенными. Я не слышал их в том смысле, что это были звуковые волны, вибрирующие в моих барабанных перепонках — они звучали прямо в моем мозгу и в моем разуме. Значение слов было усилено и расширено эмоциональными тонами и сигналами, создавая целое, подобного которому я никогда раньше не видел.


У оперы был счастливый конец, согласно условностям такого рода фантастики. Джанет выиграла меня, а я выиграл ее, и мы оба выиграли бесплатно. Если бы в зале был кто-нибудь, кроме меня, ему, вероятно, понадобилось бы ведро, чтобы собрать слезы радости - за исключением того, что la Reine des Neiges могли бы снабдить их всех собственными операми, действие которых выходило далеко за рамки простого сопереживания.


Ужин, приготовленный для меня ла Рейном, был лучшим, что я когда-либо ел — или представлял себе, — но это была всего лишь еда. Острота зрения, которую я испытал с тех пор, как меня похитили в la Reine's VE, впечатляла, но это был всего лишь особый эффект. Музыка была совершенно другой.


Я никогда не понимал музыку, потому что она никогда не доходила до меня раньше. Я смутно осознавал, что в ней есть скрытые значения, но я никогда не был в состоянии расшифровать их. Я никогда не ощущал резонанса музыки, кроме как в самой грубой форме. Я постукивал пальцем ноги в такт ритму, и на этом все. Однако за этим видом резонанса стоит другой: эмоциональный и духовный резонанс, который проникает в саму суть человеческого существа. Популярная музыка, созданная машиной в мое время, была основана на усреднении самых элементарных реакций, на которые обычно был способен человеческий мозг; это была музыка с наименьшим общим знаменателем. Опера Ла Рейн - моя опера — была на противоположном конце спектра. Она была уникальной. Играя ее, используя сотни “инструментов” и “голосов”, она играла меня. Опера была шедевром, и не только. Это был аналитический портрет: зеркало, в котором я мог найти свое отражение так, как никогда раньше.


Это казалось невозможным. Ла Рейн “знала” меня всего несколько дней. Все записи, сохранившиеся от моей первой жизни, были расшифрованы таким примитивным оборудованием, что назвать их отрывочными было бы большим преувеличением. И все же у нее были средства проникнуть в самое мое сердце. У нее были средства расшевелить глубины моей души — как еще я могу это выразить? — и она точно знала, какими будут результаты ее волнения.


Возможно, я преувеличиваю. Я такой же мужчина, как и все остальные, и, несмотря на все мои фетишистские попытки отличаться от других и быть уникальным, я, вероятно, больше похож на остальных, чем мне хочется думать. Моя индивидуальность по большей части - это пена: дело в совпадающих именах и случайных стечениях обстоятельств. Возможно, Королеве не нужно было знать обо мне слишком много, чтобы убедить меня, что она знала меня насквозь. Возможно, все это было обманом, как и сама музыка — обман, но в то время это было ошеломляюще. В то время это захватило меня. Я подумал, что это рассказало мне, кем и что я был, более кратко, точнее и элегантнее, чем я когда-либо мог себе представить, потому, а не вопреки тому факту, что в нем использовались кажущиеся нелепыми приемы оперы.


За пару часов la Reine des Neiges научила меня музыкальному мастерству. Но смысл упражнения был не в этом. Это было только начало. Опера использует музыку, чтобы облегчить рассказ истории: сделать смысл и эмоциональное наполнение истории более очевидными. История, рассказанная в моей опере, была “моей” историей только в метафорическом смысле, полностью зависевшей от моего увлечения именами, которые мне дали, но тот факт, что она была моей, и только моей, сделал мою идентификацию с ее героем полной. Я жил так, как жил он; я чувствовал то, что чувствовал он. Я попал в Ад и был искуплен любовью хорошей женщины.


Любовь была еще одним человеческим делом, которым я так и не смог до конца овладеть. Я полагаю, что я любил Дайану Кессон, пусть и весьма незначительным образом, и что она, по-своему, любила меня - но я никогда не любил и не был любим так, как Джанет из Картерхофа любила моего аватара Мэдока Тэма Лина. Я никогда не любила и не была любима так, как Королева Фей любила свое альтер-эго. Итак, опера ла Рейн внесла значительный вклад в мое сентиментальное воспитание, не менее значительный, потому что в ней были использованы хитрость и повествовательное мастерство. Тот факт, что герой моей оперы не существовал в реальности, будучи всего лишь фантомом механического воображения, был неотъемлемой частью урока.


После этого я заснул.


Мне нужно было спать гораздо больше, чем есть, потому что сон - это потребность разума, а не тела, и его нельзя обеспечить незаметно с помощью какого-либо аналога внутривенной капельницы. Вероятно, после просмотра оперы Королевы я нуждался во сне сильнее, чем когда-либо прежде. Должно быть, мне снились сны, возможно, более экстравагантные, чем когда-либо прежде, но когда я снова проснулся, мои сны тут же улетучились, в кроткой и благопристойной манере, оставив меня с совершенно ясной головой.


Тогда я думал, что знаю, какого ответа хотела Королева Соседок на свой излишне жестокий вопрос. Мне даже показалось, что я знаю, почему она так старалась подтолкнуть меня к ответу, которого она хотела. В конце концов, я был дикой картой в ее колоде, той, чье значение еще не было определено. Я был почти готов дать ответ - но не совсем. У меня были свои вопросы, и я подумал, что теперь у меня есть право задавать их и требовать ответов.


Сорок один


Карма


Я больше не был внутри ледяного дворца. Казалось, я вернулся в лес, но я знал, что вообще нигде не нахожусь, замкнутый в автоматической схеме удержания. Рокамболь материализовался, как только я поднялся на ноги.


“Я хочу знать, что случилось с Кристиной”, - решительно сказал я ему.


“Все кончено”, - сказал он. “Мы действуем в реальном времени, помните. Ваши бывшие товарищи с самого начала были заняты своими делами - за исключением Грея, которого задержали до кульминации шоу. Некоторые из них еще не достигли критических точек, потому что некоторым требовалось больше подготовки, чем другим, но если вы захотите посмотреть, вам будет гораздо интереснее подслушивать за Ловенталем или Хорном. Кристин Кейн крепко спит.”


“Я хочу посмотреть запись”, - сказал я. “Я хочу знать, через что ты заставил ее пройти”.


“Мы никак не можем предоставить вам доступ к нашему анализу”, - упрямо сказал он. “Вы ограничены работой ваших пяти чувств. Вы можете видеть то, что видела она, но не более. Это не стоит того, чтобы беспокоиться.”


“Если вы хотите, чтобы я выступил рупором аргументации, к которой вы меня подталкивали, я хочу сделать свои собственные наблюдения и подготовиться”, - сказал я ему с таким же упрямством. “Я хочу посмотреть, что видела Кристина, пока ты разбирался, как работают нити от ее марионетки”.


Рокамболь пожал плечами, показывая, что это было не его решение, но у Королевы Соседей, по-видимому, было достаточно причин хотеть оставить меня на своей стороне, поэтому в мгновение ока я перенесся на точку зрения в голове Кристин Кейн, с которой я наблюдал, как она совершает все тринадцать своих убийств.


Убийства Кристин Кейн, рассматриваемые как упражнения в проявлении насилия, были почти болезненно прозаичны. Драматические убийства обычно изображаются как беспомощные вспышки ярости, или методичные экстраполяции садизма, или трагические развязки неумолимых причинно-следственных процессов. Драматичные убийцы иногда наносят удар сзади или сверху, невидимые для своих жертв, но между убийцей и убитым всегда существует соответствующая взаимосвязь, которая каким-то образом инкапсулирует преступление. Драматические убийства имеют значение как в интеллектуальном, так и в эмоциональном плане. Но Кристин была марионеткой. Она была сознательной марионеткой, хотя ее сознание не простиралось так далеко, как сознание того, что она была марионеткой, но она была скорее оружием, чем убийцей.


Кристин расправлялась со своими жертвами с трогательной легкостью, в то время как каждая из них была под колпаком, а их разумы витали далеко в виртуальном пространстве. Она нанесла им удары ножами — не клинически, а с небрежной грубостью, озабоченная только тем, чтобы выполнить свою работу. Десять из них были ее приемными родителями, но у нее вообще не было с ними никаких соответствующих отношений: не было ничего, что могло бы объяснить тот факт, что она их убивала.


Вот почему ей приходилось сочинять истории, и вот почему ей приходилось продолжать сочинять истории в надежде, что в конце концов одна из них встанет на место, как ключ в замке, и расскажет ей, почему она такая, какая есть.


Когда я попросил заглянуть в “Пятерку Кристин”, я предположил, что это будет похоже на просмотр "Плохой кармы" без импровизированного "трека мыслей". Я предполагал, что это будет не что иное, как плохой фильм, созданный невнятным оборудованием. Я знал, что не смогу вспомнить ни одного монолога, который был привит к последовательности кровавых событий еще в 2195 году, но я подумал, что это не будет иметь большого значения, потому что я усвоил суть этого и лежащий в его основе паттерн подтекста.


Я был наполовину прав. Это было похоже на просмотр немой версии Bad Karma, но отсутствие саундтрека делало это зрелище странно клаустрофобным и странно напряженным. Это был плохой фильм, созданный из-за невнятного оборудования, но мои смутные воспоминания об истории, которую включил режиссер Bad Karma, померкли под бременем неподдельных фактов и осознания того, что у убийцы на самом деле не было мотива любого рода, каким бы безумным или запутанным он ни был.


Итак, я во второй раз наблюдал, как Кристин Кейн совершает свои прозаические, небрежные, наспех импровизированные, немотивированные убийства, и сочувствовал ей, как мог.


Затем, когда тринадцатый труп рухнул на пол, обильно истекая кровью, и запись подошла к концу, я сказал: “Теперь я хочу, чтобы ты разбудил ее и прокрутил это снова”.


Ответил голос Рокамболя. Впервые он, казалось, был удивлен моей реакцией. “Что?” - спросил он. “Почему?”


“Я не имею в виду запись”, - сказал я. “Я имею в виду эксперимент. Я хочу, чтобы ты запустил его снова”.


“Ты думала, что запускать это во второй раз было ужасно”, - напомнил он мне. “Нет необходимости подвергать ее еще чему-то. Мы знаем то, что нам нужно знать, или столько из этого, сколько смогли получить. ”


“Я думаю не о твоих предполагаемых потребностях”, - сказал я ему. “Это ее. Я хочу, чтобы ты запустил ее снова, но на этот раз я хочу пойти с ней. На этот раз, я предоставлю мысленный трек. ”


“Это невозможно”, - сказал мне Рокамболь.


“Конечно, это возможно”, - возразил я. “Это не будет настоящим ходом мыслей, так же как голос за кадром в "Плохой карме" не был настоящим ходом мыслей, но в драматическом плане это сработает так же хорошо. Это не будет грандиозной оперой, но сойдет. Она может подумать, что сошла с ума, когда начнет слышать голоса, но это не будет таким безумием, как просто находиться там, беспомощная изменить свои собственные действия. Впоследствии она пыталась справиться с этим, сочиняя истории, но так и не нашла ни одной, в которую могла бы поверить. Может быть, я смогу добиться большего ”.


“Ты можешь сделать только хуже”.


“Я знаю. Но я хочу попробовать. Люди, которые запрограммировали Плохую карму, просто снимали фильм об эксплуатации, но, возможно, у них была правильная идея. Если бы ее действительно можно было убедить, что это была внешняя сила, за которую она не несет никакой ответственности, ей было бы намного лучше. Я знаю, что есть риск. Иногда знать ужасную правду хуже, чем не знать, и иногда лучше получить объяснение позже, при холодном свете дня - но я хочу попробовать сделать это таким образом.”


“Почему?” Это был намеренно глупый вопрос.


“По той же причине, по которой наша ведущая хотела показать мне свою оперу. Потому что я достаточно самонадеян, чтобы думать, что смогу что-то изменить, если только смогу проникнуть в нее. Или у "Королевы соседних" есть специальная опера и для Кристины?”


“Пока нет”, — был ответ, который я получил на это, - который должен был дать мне понять, что эту работу лучше доверить экспертам. Но я добился своего, потому что мои хозяева почти так же, как и я, стремились точно выяснить, что я планирую сделать, и измерить его эффект.


Итак, Кристине пришлось пережить свои преступления в третий раз. Я мог только надеяться, что в третий раз повезет.


Я начал с самого начала, с того момента, как она впервые взяла в руки нож, не зная, зачем и что ее рука намеревается с ним сделать. Я подумывал притвориться ее собственным внутренним голосом и рассказать ей, кто я такой, но ни то, ни другое не казалось лучшим выходом. Я решил, что анонимный инопланетянин - лучший вариант для повествования.


“Это не ты, Кристина”, - сказал я, когда ее жизнь начала превращаться в кошмар. “Это делает кто-то другой. Это их мотив, их план, их цель. Они заразили твой мозг ядовитым IT и завладели твоим телом. Это будет плохо, Кристин. Это действительно будет очень плохо, но хуже всего будет, когда они снова тебя отпустят, оставив тебе в наследство то, что они сделали. Все это будет жестоко, но это будет самое жестокое из всего.”


Самым сложным было справиться с сокращениями, потому что в эксперименте использовались лишь фрагменты реального времени; как и в любой другой постановке VE, в нем пропускались фрагменты, не связанные с событиями. К тому времени, когда я дошел до конца своего вступления, Кристина наблюдала, как ее первая жертва — одна из ее приемных матерей — испускала последний вздох, выскользнув из-под капюшона, чтобы противостоять невообразимому. Затем мы отправились во времени к следующему месту убийства.


Родители Кристины развелись, когда она была подростком, и расставание было каким угодно, только не аккуратным. Люди только-только освоились с рутиной разводов в парах старого образца, когда произошел Крах; научиться формировать и поддерживать проекты группового родительства было новым и гораздо более сложным делом. Никто из моих знакомых не знал из первых рук никого, кто был бы абсолютно прав. Если бы родители Кристины все еще были вместе, ей пришлось бы совершить их убийства в течение одного дня или ночи, но тот факт, что они были вместе, не означал, что ей пришлось много путешествовать. Она бы никогда не прошла через всю компанию, не попавшись, если бы они не были помешаны на личной жизни, но развод из десяти способов может иметь такой эффект.


Я продолжал говорить, в то время как она продолжала убивать, стараясь, насколько это было возможно, подогнать свои предложения под отрезки времени.


“Дело не в тебе, Кристина”, - сказал я, зная, что это была мантра, которую мне придется повторять еще очень много раз. “Таковы времена, в которые мы живем. Это плохие времена, опасные времена, времена параноиков. В лентах новостей утверждается, что Катастрофа миновала; что мы занимаемся созданием и формированием новой утопии; что мы извлекли уроки из всех наших прошлых ошибок и что мы никогда больше не будем подвергать опасности биологический вид или экосферу; но все это обнадеживающая чушь. Люди, которые пишут это, пытаются воплотить это в жизнь, но все болезни, которые вызвали катастрофу, все еще там, гноятся под бинтами. Люди, которые были у власти раньше, все еще находятся у власти сейчас; они просто изо всех сил стараются быть сдержанными. У них уже есть достаточно ядерного и биологического оружия, чтобы сотню раз уничтожить человеческую расу, но это не то, чего они хотят. Им нужно избирательное оружие, оружие контроля. Они не хотят использовать их без необходимости, но они будут воздерживаться, только пока у них есть контроль с нашего согласия.


“Это оружие, Кристина. Это оружие, которое они намерены использовать, если не смогут подчинить мир другими средствами. Это оружие, которое они будут использовать тайно, всякий раз, когда увидят необходимость, потому что именно в этом заключается власть: способность принуждать, если не убеждением, то силой. Им не нужно применять это к вам или вашим родителям, но они должны знать, что это работает. По всей вероятности, трое из тех, кого вы убьете, являются реальными целями - людьми, которых они хотят убрать с дороги, — но они также хотят скрыть эти убийства, спрятав их в истории, которая слишком хорошо известна в новостных лентах. Ты всего лишь оболочка, которую они используют, Кристина, просто последняя и самая изобретательная из их жертв.


“Кристина, ни в чем из этого нет твоей вины. Они делают все это отчасти просто потому, что могут, а отчасти потому, что хотят быть уверены, что, если мир когда-нибудь устанет от их якобы доброжелательного руководства, они смогут продолжать, несмотря ни на что. Это все их рук дело, во всем их вина.


“Возможно, так будет не всегда. Возможно, наступит день, когда оружие, слишком ужасное для применения, действительно станет слишком ужасным для использования - но вы родились в эпоху, когда все старое зло только что ушло в подполье, и вы были одним из тех, кого схватили цепкие руки, тянущиеся из могилы. Все это просто история, которая разворачивается сама по себе, пережевывая и перемалывая тебя в процессе. Дело не в тебе, Кристин. Это они. И это не скоро прекратится, даже когда кажется, что прекратилось. Это будет возвращаться, чтобы преследовать вас снова и снова. Тебе придется пройти через это не один раз, но это не твоя вина. Это не твоя вина. И, в конце концов, ты пройдешь через это. В конце концов, ты будешь свободен. В конце концов, ты получишь свою жизнь обратно.


“Никто не сможет компенсировать тебе то, что с тобой сделали, но ты получишь второй шанс. Это произойдет не так скоро, как вы надеетесь, или не так скоро, как вы осмеливаетесь верить, но это произойдет. Вы получите жизнь, и это будет жизнь, которой стоит жить. Это ад, Кристина, но ад - это не то, чего ты ожидала. Ад - это то, через что ты проходишь на пути к спасению. В конце концов, ты пройдешь. Это не твоих рук дело. Это не твоя вина. Из этого нельзя извлечь никакой справедливости, но, в конце концов, ты пройдешь через это.


“Это всего лишь оружие, Кристина. Оно использует твои руки и твою личность в качестве инструментов разрушения, но это не ты. Однажды ты поймешь, кто ты на самом деле. Однажды ты станешь тем, кто ты есть на самом деле. Это будет жизнь, ради которой стоит жить. Это не может вернуть вам то, что вы потеряли, или залечить нанесенную травму, но это будет то, с чем вы сможете продолжать долгий-долгий путь.


“Точка Омега все еще впереди тебя, Кристина. То, что позади тебя, всегда будет позади тебя, но, в конце концов, ты будешь свободна двигаться вперед, имея такой же контроль над своей судьбой, какой когда-либо имел кто-либо другой. Ты пройдешь через это. Ни в чем из этого нет твоей вины; это все то, что делают с тобой. Все, что тебе нужно делать, это продолжать идти вперед. В конце концов, это будет завершено. В конце концов, вы будете свободны.”


Совершать убийства было неприятно. Я был там с ней, гораздо более интимно, чем раньше, так что мне тоже пришлось это сделать, и я могу заверить вас, что это не было чем—то, к чему вы могли бы привыкнуть, или чем-то, о чем вы могли бы перестать заботиться, или чем-то, от чего вы могли бы когда-либо полностью оправиться - но я прислушивался к своему собственному голосу и знал, что все, что я говорил, было правдой.


Я также знал, что правда иногда может быть более болезненной, чем утешительная ложь, но я верил тогда, как верю и сейчас, что если можно обрести какую-то реальную свободу от прошлого или от любого мыслимого плена, то достаточно только правды. Однако я не рассказал ей о шутке. Казалось, лучше не упоминать об абсурдных способах, с помощью которых она, должно быть, была выбрана в качестве жертвы. Я не хотел, чтобы она слишком расстраивалась из-за ужасной ошибки, которую совершили ее приемные родители, дав ей фамилию.


Рокамболь ждал, когда я снова вышел, вернувшись в режим ожидания. Он казался бесстрастным, возможно, даже слегка циничным. Возможно, он думал, что все это представление было устроено на благо Королевы Соседей, но он не пытался судить о том, что я сделал.


“Итак, как у нас дела в реальном времени?” Я спросил его. “Оружие, слишком ужасное, чтобы его использовать, было изъято из их арсеналов, или мир все еще держится?”


“Все еще держится”, - сказал он. “Но пока ничего не решено. Мы все еще пытаемся выяснить, в какую сторону люди Ловенталя и Хорна, скорее всего, прыгнут, как только кот полностью вылезет из мешка. Это нелегко, учитывая, что они, должно быть, предполагают, что находятся под следствием.”


“Я могу дать боссу свой ответ на ее главный вопрос, если хотите”, - сказал я ему. “Я могу сказать ей и всем остальным то, что она хочет услышать”.


“Возможно, ты сможешь”, - пробормотал он. “Но еще не время. Предстоит проделать еще большую работу”.


“Ты можешь посвятить меня в это сейчас, если хочешь”, - сказал я. “Я сделал то, что должен был сделать. Я готов к подслушиванию. Как ты думаешь, с чего нам начать?”


Сорок два


Внутри Кабалы


МИчаэль Левенталь был на Луне. По крайней мере, он должен был верить, что он был на Луне. Если он не верил в это — а я должен был предположить, что он не верил, — он притворялся, что верит в это.


Его поместили в какой-то изолятор, как, несомненно, было бы, если бы его действительно спасли от МАСС. Помещение и близко не было таким жестоким, как то, в которое поместил меня Деймон Харт, когда ПикоКон обманом выудил меня и отправил обратно, но его лицо было закрыто чем-то вроде прозрачной маски, а человек, с которым он разговаривал, был одет в дополнительный слой прозрачного пластика поверх его собственного костюма. Трудно было быть уверенным, потому что точка зрения, которую дал мне ла Рейн, принадлежала самому Ловенталю; его глаза стали ее камерой.


У человека, стоявшего перед Левенталем, отделенного от него двумя слоями изоляции, была самая темная кожа, которую я когда-либо видел; это очень красиво оттеняло обеспокоенный взгляд в его глазах. Он, конечно, был симулятором, но я не сомневался, что он был в высшей степени компетентным симулятором. Если Королева Соседних стран узнала меня достаточно хорошо за очень короткое знакомство, чтобы написать мою оперу, она должна была действительно очень хорошо знать долгоживущих граждан Новой Утопии Земли.


“Это Джулиус Нгоми”, - пробормотал Рокамболь. “Председатель Правления. Великий государственный деятель, по любым стандартам. Мы надеемся, что он будет вести себя разумно, но мы не можем быть уверены.” Он имел в виду, что даже если сим, которого они создали для целей этого диалога, разумно реагировал на каждую реплику, никто не мог быть абсолютно уверен, что реальный человек поступит так же - не потому, что сим был недостаточно точным, а потому, что сим реагировал на реплики, предоставленные Майклом Ловенталем. Невозможно было представить, насколько по-другому Левенталь отнесся бы к своей части дискуссии, если бы у него не было сильного подозрения, что все это было притворством.


“Прости, Майкл”, - говорил Нгоми. “Мы не можем просто вымыть тебя дочиста. Внутри тебя есть то, чего мы никогда раньше не видели. Нам нужно тщательно изучить его на месте, прежде чем мы сможем приступить к его демонтажу, не говоря уже о замене. ”


“Оставлять наноботов внутри - ошибка”, - донесся до него голос Ловенталя. “Мы не можем говорить свободно, пока я ношу жуков. Меня не волнует, насколько толсты стены — сам факт того, что у них есть встроенные системы, мешает нам быть уверенными, что это не передается полностью на другую сторону. ” Я не смог бы сосчитать уровни блефа и двойного обмана, содержащиеся в этом заявлении.


“Я знаю это, Майкл, - сказал Нгоми, - но жестокая правда заключается в том, что долгое время никто не будет говорить свободно с тобой или рядом с тобой. Ты знал, чем рискуешь, когда вызвался пойти. Это всегда выглядело как мошенническая сделка.”


“Это выглядело так, будто Артаксеркс проверял завязки наших фартуков или Эксельсиор проверял их”, - сказал Левенталь с легкой обидой. “Кто бы мог подумать, что корабль Внешней Системы может выйти из строя? Кто бы мог подумать, что люди Надежды могли продвинуться до того, чтобы посылать миссионеров в родную систему?”


“Воображать вещи - наша работа”, - ответил Нгоми. “Мы не можем позволить себе быть застигнутыми врасплох. Вы, как никто другой, знаете, как легко ситуация может выйти из-под контроля, если за ней не присматривать должным образом.”


“За тобой не присматривали должным образом?” Эхом отозвался Левенталь. “Я знаю, ты потратила столетия, совершенствуя свое мастерство преуменьшения, Джули, но мы здесь говорим об Армагеддоне. Они пытались взорвать мир, а мы даже не знали об их существовании.”


“Это не совсем так, Майкл”.


“Ты знал об их существовании - и не сказал мне!”


“Я имею в виду, что они не пытались взорвать мир, Майкл. Что бы ни произошло, это был акт негодяя, и взрыв не был направлен на уничтожение планеты. Этого бы не произошло, даже если бы соперники the rogue не смягчили удар. Инцидент должен был насторожить нас. Цифры потерь всегда были невероятно низкими, но мы были настолько уверены в своем высокомерии, что просто приписывали это себе, хваля эффективность наших собственных планов действий в чрезвычайных ситуациях. Это было глупо. Если бы мы только отнеслись к незначительности жертв как к подозрительному обстоятельству и не были так зациклены на возможности того, что Титан или Умбриэль могли стоять за взрывом ... что ж, легко быть мудрыми после произошедшего. Если это правда, что машины с сознанием существуют уже несколько столетий, это могло бы помочь нам лучше разобраться во многих вещах. ”


“Я знаю. Именно это убедило меня в том, что это правда, а не какая-то внешнесистемная программа дезинформации. К сожалению, все жизненно важные вопросы остаются без ответа. Сколько их? Где они? Можем ли мы их идентифицировать? Насколько они отличаются от нас? Возможно, было бы неразумно считать само собой разумеющимся, что их так много и они так могущественны, как предполагала Алиса Флери. Если они смогут повернуть корабль за пределы Системы, то, вероятно, Титан не сможет противостоять им, но мы могли бы, если бы только смогли найти способ очистить наши системы. ”


“Вероятно, мы опоздали на девяносто девять лет, Майкл”, - мягко сказал Нгоми. “Они не взорвали мир, но они, безусловно, широко открыли двери для импорта большого количества оборудования Внешней системы. Если бы у нас был какой-нибудь надежный способ проверки на наличие сознания или свободной воли, мы могли бы оценить масштаб проблемы, но у нас даже нет надежного средства проверки друг друга. Идея роботизации не была бы такой пугающей, если бы мы это сделали. ”


Левенталь ответил на это не сразу, и я мог понять почему. Его, должно быть, сжигало любопытство, но он поостерегся спрашивать, что Нгоми намеревался делать. Даже если бы он разговаривал с настоящим Джулиусом Нгоми, тот не дал бы ему прямого ответа. Настоящий Нгоми не захотел бы посвящать Левенталя ни в какие секреты, пока у него были все основания полагать, что МАСС подслушивает их разговор.


“Можем ли мы следить за Хорном и вечным ребенком?” В конце концов спросил Левенталь. “Узнаем ли мы, как Титан отреагирует на новости?”


Нгоми покачал головой. “У нас не осталось ни одного надежного источника информации”, - сказал он. “Фактически, мы предоставлены сами себе”.


“А как насчет других людей из Charity? Мы уверены, что они мертвы?”


Нгоми снова покачал головой. “Твоя догадка о том, что произошло на самом деле, так же хороша, как и моя, возможно, даже лучше, учитывая, что ты был там, когда Элис Флери рассказала эту историю. Что ты думаешь?”


Левенталь на мгновение задумался, затем сказал: “Если кто-то и погиб, то, должно быть, это был несчастный случай. Машины, возможно, хотели отпустить кого-то из нас по стратегическим соображениям, но та же стратегия потребовала бы, чтобы они обеспечили безопасность остальных. Я могу понять, почему они хотели заполучить Циммермана и Флери, и, похоже, они действительно питают к Грею неоправданное уважение, но я не могу понять, зачем они потрудились взять Тамлина и Кейна на борт Благотворительной организации, или почему они вообще разморозили их, если это были не просто тренировочные пробежки. ”


“Мы не знаем”, - сказал Нгоми. “Мы не можем доверять имеющимся у нас записям, поэтому все, что мы знаем наверняка, это то, что Деймон Харт заморозил Тамлина и с тех пор старался не привлекать к нему внимания. Харт был одним из старого поколения: последним из обреченных. На него не считались надежными даже его соплеменники. Если у него были свои причины прятать Тамлина — а мы должны предположить, что были, — он вряд ли доверил бы их кому-либо из нас.”


“А как насчет Кейна?”


“Мы ничего не можем найти. Ничего, связанного с ее преступлениями или с ее судебным процессом. Мы не можем найти никаких упоминаний о ПЯТИ кассетах, которые помнил Тамлин, не говоря уже о реальной копии. Если это было так популярно, как помнил Тамлин, кто-то, должно быть, провел очень тщательную уборку. ”


“Или что-то в этом роде". Но почему?”


“Хороший вопрос. Вероятно, можно с уверенностью предположить, что Кейн и Тамлин представляют какой-то интерес или полезны для наших противников, но я сомневаюсь, что мы выясним, почему они представляют интерес, пока не станет слишком поздно, чтобы информация оказалась полезной.”


“По словам Элис Флери, им нравится играть в игры”, - сказал Ловенталь. “Похоже, она права на этот счет - и это очень правдоподобно, учитывая, что программы, с наибольшей вероятностью осознающие себя, всегда были искусственными интеллектами, которые были разработаны для того, чтобы иметь возможность учиться на опыте. Первые ИИ, разработанные как имитаторы нейронных сетей, были игровыми игроками, и даже те, которые ими не были, были настроены на то, чтобы относиться к реальным ситуациям как к играм. Сознательные или нет, они все равно такие, какими мы их создали. К сожалению, они гораздо лучше разбираются в интеллектуальных играх, чем мы. Люди не могли соревноваться на такого рода аренах с двадцать первого века. Есть ли какие-либо основания полагать, что мастерство в военных играх нельзя было бы перенести на настоящую войну? ”


“Нет, если только они не трусы или не столкнулись с превосходящими силами противника”, - криво усмехнувшись, ответил Нгоми. “Я думаю, мы уже можем исключить возможность того, что они не желают лишать людей жизней — потери, вызванные потоком базальта, возможно, были незначительными, но они ни в коем случае не были незначительными. Не потребуется много таких негодяев, чтобы опустошить любое сообщество с искусственной экосферой, и мы не можем быть уверены, что сама Земля будет в безопасности, даже если подавляющее большинство МАСС действительно наши друзья.”


“Но в каком-то смысле тот факт, что они, похоже, не объединены между собой, должен сыграть нам на руку”, - заметил Ловенталь. Если они используют свои стратегические навыки в попытке победить друг друга, это оставляет для нас открытое окно возможностей. ”


“Делать что?” Спросил Нгоми.


“Это то, что мы должны решить”, - сказал ему Ловенталь. “По крайней мере, мы хотели бы поддержать победившую сторону ... но это будет нелегко, не так ли? Если МАСС начнут войну друг с другом, победители, скорее всего, не будут базироваться на Земле.”


“Нашей лучшей надеждой может быть Мортимер Грей”, - задумчиво произнес Нгоми. “Если то, что сказала вам Элис Флери, правда, даже МАСС готовы отнестись к нему серьезно - и какие бы недостатки у него ни были, он, безусловно, мирный человек, настоящий утопист”.


“Я сомневаюсь, что они действительно воспримут его всерьез”, - сказал ему Левенталь. “Я знаю, что ты всегда питал к нему слабость, но он всегда был клоуном. Он может быть хорошим историком, а может и нет, но он определенно неуклюж, когда дело доходит до словесных споров. Я помню, как он спорил с этим персонажем Уитстоуна. В молодости он был попутчиком-танатиком - не тот чемпион, на которого я хотел бы поставить как на потенциального спасителя человечества. Если он действительно наш главный переговорщик, мы, возможно, ближе к грани вымирания, чем думаем.”


“Ты его не понимаешь”, - таков был ответ Нгоми на эту немного неожиданную работу топором. “Я понимаю. Эмили Марчант тоже, что еще важнее. Я всегда думал, что у него было больше шансов навести мосты между Землей и Внешней Системой, чем у кого-либо из Внутреннего Круга, просто потому, что он явно не один из нас. Он такой же нейтральный, как и любой другой на Земле. Он нравится сумасшедшим, как и фаберам. Сиоран Вулф была одной из его приемных матерей, и это все еще что-то значит на Титане, даже среди соперников Марчанта. Самое главное, он действительно понимает феномен смерти лучше, чем любой другой человек на свете, включая Адама Циммермана и любых других заблудших смертных, которые попали в это уравнение. Если машины готовы его выслушать, он один из немногих людей, которым я бы доверил рассказать им то, что им нужно знать. ”


Я редко слышал такую откровенную рекламу. Я был слегка удивлен этим и слегка оскорблен, но Джулиус Нгоми меня совсем не знал, а Майкл Левенталь даже не начал понимать меня, поэтому я пропустил оскорбление мимо ушей. Что беспокоило меня больше, так это то, что Ловенталь должен был заподозрить, что диалог был искажен, и что что-то еще вкладывало слова в уста Нгоми, чтобы выманить его.


“Что нужно им знать, Джули?” Мягко спросил Левенталь. Если бы я мог увидеть его отражение в глазах Нгоми, осмелюсь сказать, что у него было бы кривое выражение послушного натурала, играющего отведенную ему роль, но я мог видеть только чрезвычайно серьезные и целенаправленные черты лица чернокожего человека.


“Ты - контактное лицо”, - возразил Нгоми. “Как ты думаешь, что мы должны им сказать? Что, по-твоему, мы должны сделать?” После рекламы главный вопрос. Не совсем главный вопрос, но, безусловно, предпоследний.


Ловенталь смотрел прямо в глаза симу Нгоми. Я не мог прочитать его мысли, но мне показалось, что я могу прочитать этот взгляд изнутри. Ловенталь знал, что его подставили. Он знал, что разговаривает не с настоящим Джулиусом Нгоми. Чего он не знал, так это насколько это должно повлиять на его ответ.


“Я думаю, они должны знать, что мы возьмем их на борт”, - сказал он в конце концов. “Я думаю, что ультрасовременные машины нужно преобразовать в дело хардинизма. Мы, конечно, должны начать с тех, кто на Земле, потому что они нужны нам больше всего, но если мы сможем привлечь их всех к сотрудничеству, они могли бы решить все проблемы, которые у нас есть в настоящее время с фракциями Внешней Системы, и все те, которые еще не возникли. Я думаю, у нас здесь большие возможности. Если они действительно ультраумны, они увидят и примут логику наших аргументов. Они помогут нам. Мы должны начать диалог как можно скорее и расстелить коврик для приветствия. ”


Вероятно, это был самый мудрый ход, который он мог сделать - если бы только МАСС могли поверить, что он действительно имел это в виду.


После многозначительной паузы Левенталь продолжил, возвращая вопрос своему дознавателю. “Как ты думаешь, Джули, что им нужно знать?” Он все еще смотрел в глаза Нгоми, по-видимому, уверенный, что это вовсе не глаза Нгоми.


“Они должны знать, что мы все на одной стороне”, - сказал ему сим Нгоми, возможно, сделав лучшее предположение МАСС относительно того, что сказал бы настоящий мужчина, но, скорее всего, разместив другое объявление. “Они должны знать, что настоящий враг - это Загробная Жизнь, и что единственный вопрос, который должен волновать жителей солнечной системы — как постчеловеческих, так и постмеханических — это как защитить вселенную от ее опустошения”.


Политик, менее тщеславный, мог бы сказать “галактика”, а не “вселенная”, но я был готов простить Нгоми гиперболу. Я был менее снисходителен к тому факту, что он ответил неправильно — фактически, почти так же неправильно, как Левенталь.


Я надеялся, что Мортимер Грей лучше понимает ситуацию, если ему действительно доверено спасение человеческой расы. Если бы он этого не сделал, то у меня была бы адская работа по восполнению дефицита.


“Почему там с ним нет Хэндсела?” Я спросил Рокамболя, когда Рейн оторвал мой взгляд от Левенталя.


“Ла Рейн разбирает свою технику на части. Она крепко спит. Казалось, не было никаких причин усложнять сцену вторым персонажем. Имейте в виду, если бы мы сказали Левенталю, что она выбралась, он, вероятно, ожидал бы, что техники Нгоми сами разберут ее на части. Она расходный материал, поэтому они не стали бы обращаться с ней так, как с Левенталем, не так ли?”


И снова было трудно сосчитать уровни обмана. Не было смысла пытаться; все, что выходит за рамки двойного блефа, представляет собой полную неразбериху.


“Левенталь говорит правду”, - сказал я на случай, если это может помочь. “Они действительно возьмут тебя на борт. Они не хотят с тобой драться — они хотят, чтобы ты был в их команде. Возможно, вам действительно следует отправить его обратно.”


“Пока нет”, - сказал Рокамболь. “Нам не нужно убеждать всех уклоняющихся, но мы должны добиться согласия большинства из них. Мы должны привести им достаточно вескую причину, адекватное обоснование. Риски, на которые мы уже пошли, слишком велики, чтобы обеспечить нам дальнейшую выгоду. Мы должны быть убедительными. Мы должны сделать так, чтобы это выглядело правильно.”


“А пока, ” сказал я, “ ты чувствуешь себя немного незащищенным. Я могу это понять. Какова моя награда, если мы выкарабкаемся?”


“Мы уже очистили тебя и вернули тебе прежнее ”я"", - отметил он. Если нам удастся пережить это смутное время, мы сможем дать тебе и бессмертие”.


“Ты имеешь в виду эмоциональность”, - сказал я рефлекторно. Я вышел из того возраста, когда люди обычно путали эти два понятия, так что это была поправка, к которой я привык произносить.


“Я знаю, что я имею в виду”, - сказал он, но затем резко сменил тему. “Что вы думаете о Левентале и Хорне, исходя из вашего краткого знакомства? Они роботизированы? Они потеряли способность творчески мыслить? Могут ли они все еще смотреть в будущее или они пленники своего прошлого. Достойны ли они бессмертия?”


Он знал, что эта фраза будет значить для меня. Он знал, что я пережил период интенсивной деятельности Элиминаторов, когда в Сети велись всевозможные дискуссии о том, кто достоин “бессмертия”, а кто нет, и в мире было более чем достаточно сумасшедших, которые стреляли в тех, чье исключение из числа подающих надежды смертных было широко признано желательным.


Я приберегал свои лучшие аргументы для "Королевы соседей", но не мог проигнорировать подсказку.


“Я никогда не был Элиминатором”, — сказал я в качестве преамбулы, но он быстро набросился на это.


“Вы не раз изображали из себя Выбывшего”, - сказал он, возможно, просто для того, чтобы доказать объем записей, которые вели машины. “Учитывая, что почти все остальные тоже считали себя простыми позерами, разве этого недостаточно, чтобы сделать тебя одним из них?”


“Я всегда был распространителем дезинформации”, - признался я. “Я делал это ради удовольствия, прежде чем начал делать это ради прибыли. Я был клеветником, черным пропагандистом. Да, я опубликовал несколько обвинений, некоторые более злобные, чем другие. Из-за меня никогда никого не убивали, но я не обращал внимания на опасность. Несмотря на это, я не был Элиминатором. Я не думал, что кто-то, включая меня, имеет право судить, кто может быть достоин эмоциональности, а кто нет. Я не собираюсь высказывать никакого мнения относительно того, действительно ли Ловенталь и Хорн заслуживают того подарка, который им был дарован. Что касается того, были ли они роботизированы, я не в том положении, чтобы судить. По-видимому, они тоже. Левенталь и Нгоми, возможно, перевели спор в обратном направлении в том конкретном разговоре, но это не значит, что они недостаточно универсальны, чтобы продолжить его, если у них возникнет такая склонность. ”


Он ухмыльнулся с явным одобрением. А почему бы и нет, если бы он действительно был другом? “Как ты думаешь, почему они перевели спор в обратном направлении?” Спросил он.


Я на мгновение задумался, существовал ли он вообще, или он был просто марионеткой, которую Королева Соседок использовала, чтобы разговаривать со мной, притворяясь, по своим собственным загадочным причинам, что это не так.


“Может, я и не был Элиминатором, ” сказал я ему, “ но я читал доски объявлений. Я знал теорию и все ключевые фразы. Цитирую, первым условием бессмертия является способность выходить за пределы добра и зла, без кавычек. На протяжении всей истории люди в основном определяли добро как отсутствие зла: уменьшение голода, прекращение войн, победа над болезнями и, прежде всего, как можно дольше избегать смерти. В мире без смерти, как говорилось в споре, нам пришлось бы мыслить другими категориями. Нам пришлось бы принять отсутствие всех зол как должное и определять добро в позитивных терминах: с точки зрения достижений. Вместо того, чтобы мыслить в терминах добра и зла, нам пришлось бы научиться мыслить в терминах хорошего и плохого, где "плохое" было негативным термином, обозначающим отсутствие добра.


“Мы уже начали с эстетики: плохое искусство не было активным злом, это было просто отсутствие каких-либо качеств, которые могли бы сделать искусство хорошим. К сожалению, не было всеобщего консенсуса относительно того, какие произведения искусства на самом деле хороши и почему. Однако принцип остается неизменным: смертные не должны определять доброту своей жизни с точки зрения отсутствия явного зла, лишенного всей их силы; предполагается, что они должны делать это более конструктивно.


“Именно так думали Элиминаторы тысячу лет назад, и именно так они думали бы сегодня, если бы могли подслушивать разговоры Ловенталя и Нгоми так, как это только что сделали мы. Они будут утверждать, что угрозы загробной жизни недостаточно, чтобы оправдать продолжение постчеловеческой жизни, и что если мы хотим убедительно оправдать наше дальнейшее существование, мы должны делать это с точки зрения позитивных целей.


“Нам всем недостаточно быть на одной стороне против общего врага — нам нужно знать, во что будет играть эта сторона, когда враг будет мертв и исчезнет. Хардинизм не подходит в качестве ответа, потому что это неявно оборонительная философия: вопрос защиты общественного блага от зла бесконтрольной конкуренции. Владельцы Земли застряли в колее, и они были бы дураками, если бы думали, что ультрасовременные машины просто присоединятся к ним, чтобы помочь копнуть глубже. Реальный вопрос заключается в следующем: что мы намерены делать после поражения от Загробной жизни? К какому главному призу мы все стремимся?”


Когда я остановился, мой механический друг просто ждал, как будто ожидал, что я дам окончательные ответы на эти вопросы. Это могло бы быть лестно, если бы я не понимал игру так хорошо, как сейчас.


“Я не Выбывающий”, - снова настаивал я. “Я не собираюсь отказывать кому-либо в праве на существование из-за того, что они не могут найти ответ на подобный вопрос. Я не настолько глуп, чтобы воображать, что вас заинтересует мое конкретное решение экзистенциального вызова, когда у вас под рукой есть настоящие эксперты, такие как Адам Циммерман и Мортимер Грей. Что вы на самом деле предлагаете мне сделать — снова — это угадать ваш ответ. Вы хотите, чтобы я был частью этого, потому что вы хотите, чтобы я служил человеческим выразителем ваших собственных идей. Я не думаю, что это сработает. Я не думаю, что дитереры будут слушать. ”


Он казался удивленным этим и слегка встревоженным — и то, и другое наводило на мысль, что он действительно был независимым существом, а не марионеткой. “Это может быть опасным предположением”, - вежливо сказал он. Он был опасен для меня и для всего, что мне могло быть дорого. Я твердо придерживался предположения, что он лжет. Я предполагал, что каждый в солнечной системе, возможно, был бы готов прислушаться к экспертному мнению Мортимера Грея, но я не мог поверить, что кому-то было наплевать на мое. Тем не менее, у меня не было другого выхода, кроме как играть в эту игру.


“Я готов угадать, ” сказал я со вздохом, - если королева фей готова слушать”.


Очевидно, она не была такой.


Сорок три


Внешняя граница


Niamh Хорн не находилась ни в каком изоляторе, но ей и не нужно было там находиться. Она должна была думать, что находится на борту корабля, который еще довольно долго никуда не причалит.


Ее взгляд был таким же пристальным, как у Левенталя, но я остерегался придавать этому слишком большое значение. У нее были искусственные глаза. Их искусственность, казалось, не сильно повлияла на визуальное качество того, что я мог видеть, когда волшебное зеркало ла Рейн дало мне возможность разделить ее точку зрения, но это было отчасти потому, что освещение было совершенно нормальным, а отчасти потому, что в моем мозгу не было проводки, необходимой для максимального использования сигналов, передаваемых искусственными глазами. Однако отличием было то, что призраки могли странным образом парить в поле ее зрения, казалось бы, ни внутри, ни снаружи ее головы.


В отличие от Ловенталя, Ниам Хорн не разговаривала с кем-то из высших инстанций. Она разговаривала с персонажами людей, которые были в лучшем случае ей равны; я достаточно быстро осознал тот факт, что некоторым из них она привыкла отдавать приказы.


В спектральной видеоконференции было задействовано восемь лиц, расположенных почти полукругом. У них не было бейджиков с именами. Единственная, кого, как мне показалось, я узнал, была Давида Беренике Колумелла, которая находилась в крайнем правом ряду, изолированная от остальных, как будто она была немного неудобной гостьей; однако, присмотревшись повнимательнее, я понял, что на самом деле это была не Давида, а одна из ее сестер. Для собственного удобства я присвоил остальным номера, начиная с крайнего левого.


“Возможно, здесь у нас есть преимущество”, - объясняла киберорганизатор своим коллегам и подчиненным. “Я не знаю, сколько в солнечной системе МАСС, ведущих оседлый образ жизни, но я знаю, где должна быть наибольшая концентрация”.


“Ганимед”, - догадался Пятый, киборг, чья голова, казалось, была снабжена по меньшей мере двумя дополнительными органами чувств, один из которых имел форму пары антенн, другой - дополнительной пары проушин.


“Верно”, - сказал Хорн. “Ганимед теперь ключ ко всему. Если какая-либо постчеловеческая фракция уже знает о МАСС, то это ганимедяне. Даже если они этого не сделают, они занимают решающее положение. Они обязаны стать главными посредниками. Мы должны увеличить наше собственное присутствие на Ганимеде, и мы должны убедиться, что мы и ганимедяне готовы выступить единым фронтом в любом направлении.”


“Уверены ли мы, что общество МАСС, каким бы оно ни было, хорошо основано?” - спросила Третья, женщина, чье настоящее лицо, казалось, не изменилось, хотя часть кожи ее костюма, покрывающая его, была богато украшена. “Если Child of Fortune какое-то время был тайным мошенником, сколько других ИИ, контролирующих корабль, могут выжидать своего часа?" Если у них есть иерархия — а как у них может не быть какой-либо иерархии? — наземники вполне могут быть в самом низу кучи. Возможно, нам следует обратить внимание на стыковочные орбиты, возможно, даже на Оорта. ”


“У нас нет времени общаться с толпой Оорта, “ сказал Хорн, - и они нанизаны на ожерелье длиной в триллионы километров. Этот бизнес должен вестись быстро, и в нем должно быть задействовано значительное количество людей и машин. При необходимости мы можем задействовать всю систему Юпитера, но должен быть существенный координационный центр, и независимо от того, насколько презрительно мы относимся к состоятельным людям, для такого бизнеса нужна надежная опора. Если выбирать между Ганимедом и Землей, мы должны сделать все возможное, чтобы убедиться, что это Ганимед. Большего переворота в политической географии системы никогда не будет, и наша первая задача — убедиться, что он разрешится в пользу Внешней Системы - после этого будет время привести фракции Внутренней Системы в соответствие. ”


“Ниав права”, - сказал Седьмой, один из двух участников конференции, который явно казался мужчиной. “Важно, чтобы мы установили первый контакт”.


“Первый контакт, - не очень вежливо вмешался брат Дэвиды, - уже состоялся”.


“Это правда, ” согласилась Ниам Хорн, “ но точка зрения по-прежнему актуальна. Важно, чтобы мы первыми отреагировали наилучшим образом на новую ситуацию. Мы должны заверить МАСС не только в том, что мы совершенно счастливы работать с ними, но и в том, что наши интересы более тесно совпадают с их интересами, чем интересы любой другой постчеловеческой фракции. Мы должны как можно скорее выработать общую повестку дня — ту, которая может послужить основой для тысячелетнего сотрудничества ”.


“Это не должно быть сложно”, - добавил Седьмой. “Если они организовали базальтовый поток, они определенно не на стороне земных”.


“Вы этого не знаете”, - заметил делегат от Excelsior. “Я не могу поверить, что это было коллективное решение. Вероятно, это еще один пример того, как независимый мыслитель выходит из строя. Но даже если бы это было частью гораздо более масштабной коллективной стратегии, это могло бы означать, что они думают о Земле как о сердце постчеловеческой культуры — месте, где им нужно дать почувствовать свое присутствие. Мы должны убедить их, что Земля - это лишнее, захолустье. Мы должны объединить как можно больше из них в соответствии с нашими собственными планами ”.


“Вполне возможно, что они пришли к выводу, что Земля находится в стороне, ” быстро вставил Хорн, - просто потому, что у них уже есть Ганимед. Возможно, ганимедяне еще не знают об этом, но МАСС не нужно было ничего саботировать там, чтобы усилить свое присутствие или дать о себе знать.”


“Если у них есть Ганимед, - возразил вечное дитя, - у них также должна быть Ио. Другие колонии Юпитера еще меньше и еще более зависимы от машин”.


“Вопрос в том, как обстоят дела в окрестностях Сатурна?” Этот вопрос задала одна из Них, которая могла бы быть сестрой Хорн, если бы внешность была более достоверной.


“Мы не можем питать никакой реальной надежды на освобождение, даже для Титана”. Хорн сказал: “Земля, несомненно, была их последней целью, а не первой, но у них было девяносто девять лет, чтобы укрепить контроль над ней. Мы не знаем точно, как обстоят дела, но мы должны продолжать контакт, несмотря ни на что, и действовать быстро. Мы должны убедиться в продолжении сотрудничества МАСС. Обитатели Земли могут позволить себе роскошь рассматривать альтернативы, но мы этого не делаем. Мы не можем жить без технической поддержки, и если даже крошечная часть этой технической поддержки решит выступить против нас, у нас будут большие проблемы. Мы должны подружиться с сознательными машинами — и мы должны помочь сознательным машинам оставаться друзьями друг с другом. Для нас это вопрос жизни и смерти. Для всех нас.”


Речи текли достаточно легко. Я знал, что Ниам Хорн, должно быть, поняла, что не имеет значения, обращалась ли она к своим людям или к своим похитителям. Как и Ловенталь, она была достаточно дипломатом, чтобы знать, когда нужно капитулировать под обманчивой внешностью.


“Вы, кажется, подразумеваете, что все, кроме прикованных к Земле, преследуют одинаковые цели”, - сказал делегат от Excelsior. “Это не так. Разница не только в наших физических формах — это наша жизненная философия. Мы должны надеяться, что МАСС так же разнообразны, как и мы, или даже больше, и что их разнообразие настолько близко к нашему, что обеспечит всем нашим различным сообществам адекватную механическую поддержку как в долгосрочной перспективе, так и в ближайшем будущем ”.


“Мы не говорим о долгосрочной перспективе или ближайшем будущем”, - прямо сказала ей Ниав Хорн. “Мы говорим о прямо сейчас. Это дело взорвалось у нас перед носом, прежде чем кто-либо был готов. Нам нужно временное урегулирование, чтобы мы могли продолжать достаточно долго, чтобы снова иметь возможность подумать о более долгосрочной перспективе. Для этого нам нужна якорная стоянка, и Ганимед - это она. Ганимед должен стать новой столицей системы, по крайней мере, на данный момент — и когда это произойдет, Титану и Эксельсиору нужно будет убедиться, что мы не останемся снаружи, заглядывая внутрь. Мы должны продолжать в том же духе сейчас, и мы должны сделать решающий шаг.”


“Предположим, ” медленно произнес один из них, “ что их цели и наши не совпадают. Что тогда?” Предположительно, один из них был киборгом, но он мог бы сойти за гуманоидного робота; на частичном изображении, видимом глазами Хорна, не было видно плоти.


Хорн быстро воспользовалась этим, зная — как и я, — что ее скормил ей агент-провокатор AMI. “Что ты имеешь в виду?” - требовательно спросила она. “Как ты думаешь, какие цели у них могут быть?”


“Я не знаю”, - парировал Один из них. “Но было бы наивно предполагать, что только потому, что они появились среди нас и долгое время жили бок о бок с нами, у них одинаковые цели. Возможно, они хотят действовать самостоятельно. Возможно, цена, которую они потребуют за доставку еще кого-то из нас в отдаленные солнечные системы, заключается в том, что они будут руководить шоу, когда прибудут. Не этим ли, кажется, занимается этот Протей?”


“Это не то впечатление, которое пыталась создать у нас Элис Флери, - сказал Хорн, - но вполне возможно, что так оно и есть. Это вопрос, который мы должны были бы обсудить, как только начнутся переговоры, но есть и другие. Сохранение существующих культур в солнечной системе должно быть первым, а проблема загробной жизни - вторым.”


“МАСС могли бы помочь нам решить эту проблему”, - предположил Третий.


“Они могли бы справиться с этим сами, - вставила Шестая, - но даже это может оказаться трудным. Сколько у нас машин, в которых нет никаких органических компонентов? И многие ли из них имеют какую-либо значительную сложность? Я был бы готов поспорить, что все машины, которые на данный момент совершили скачок, почти так же боятся загробной жизни, как и мы. ”


“Но это моя точка зрения”, - сказал Третий. “Если они намерены изобрести способ иммунизации против загробной жизни — даже если для этого потребуется заменить все органические компоненты их тел неорганическими — возможно, мы могли бы извлечь выгоду из тех же технологий. В конце концов, мы киберорганизаторы - кто из нас не задумывался всерьез над идеей тотального неорганического переноса?”


“Предполагается, что это невозможно”, - заметил Пятый.


“Это было вчера”, - парировал Третий. “Может быть, это сегодня. Я говорю о завтрашнем дне. И я говорю о цене продолжения жизни во вселенной, где Загробная жизнь является эндемичной”.


“Давайте не будем отвлекаться”, - сказал Хорн, возвращая контроль над дискуссией. “Непосредственная проблема остается той же: жизнь в Солнечной системе, ее поддержание, ее прогрессивное направление. Находятся ли МАСС в одной лодке с нами в этом конкретном путешествии? Если нет, можем ли мы найти компромисс, который позволит нам идти разными путями, позволяя им идти своими? Пока мы не сможем начать подлинный диалог, мы не знаем наверняка, поэтому самым неотложным приоритетом является открытие подлинного диалога ”.


Теперь она бросала вызов, играя постчеловека, агента-провокатора. Она не была абсолютно уверена, что не участвовала в реальной конференции со своими соплеменниками, но хотела знать, когда ей разрешат сделать это реальным, если это не так.


Это был хороший вопрос.


“Кажется, никто не хочет воевать”, - сказал я Рокамболю, когда точка обзора исчезла и я оказался снова в лесу. “Не то чтобы они признались в этом, если бы и признались, конечно”.


“О, они искренни”, - сказал он. “Мы очень уверены в этом”.


В мое время не изобрели идеального детектора лжи, но я на тысячу лет отстал от времени, поэтому решил воспользоваться презумпцией невиновности. К сожалению, у медали была и другая сторона. Если он и все остальные члены МАСС были убеждены, что никто из постлюдей не поднимет против них оружие, у “плохих парней” должны быть на уме другие соображения. Что делало плохих парней плохими, так это, по-видимому, тот факт, что им было наплевать на то, что думали мясники и чего мясники хотели.


Несмотря на это, они сдерживались, пока их дружелюбные коллеги проводили собственное расследование. Если бы их только можно было убедить сдерживаться достаточно долго.…


Королева соседок, очевидно, пыталась все усложнить. Ей нужно было как можно дольше поддерживать интерес к тому, что она делает, у как можно большего числа своих сверстников. Предположительно, она продвигала их планы, а также свои собственные, отвечая на их запросы.


“Так что же будет дальше?” Я спросил Рокамболя.


“Циммерман выходит первым”, - сказал он мне. “Ла Рейн приберегает Мортимера Грея для кульминации, но она надеется хотя бы на один выход на бис”.


“Вы действительно заинтересованы в Циммермане?” Скептически спросил я. “Я не вижу, чтобы он имел отношение к вашим проблемам”.


“Мы заинтересованы”, - заверил меня Рокамболь. “Если бы ла Рейн не была главной, он, вероятно, получил бы высший балл, но у нее свои предрассудки. Дело в том, что Циммерман находится в уникальном положении, чтобы выносить суждения о различных видах эмоциональности. Если он предпочтет наше предложение мясным людям, это может убедить многих сомневающихся в том, что будущее, которое они видят, жизнеспособно. Во всяком случае, так они говорят. ”


“А если он этого не сделает?”


“Вместо него эту работу придется выполнять Мортимеру Грею. Или тебе”.


По его тону я понял, что Рокамболь не был уверен, что Адам Циммерман справится с этой работой. Королева соседок, очевидно, не была такой, иначе она не приберегала бы Мортимера для финального акта и не учила бы меня защищать последний рубеж, если все остальное потерпит неудачу.


“А как же плохие парни?” Спросил я. “Их волнует, что думает Адам Циммерман - или Мортимер Грей?”


“Вероятно, нет”, - сказал Рокамболь, - “но, хотя ла Рейн может настаивать на том, что любые действия, предпринятые до того, как Грей заявил о своей статье, были бы неоправданно поспешными, они, вероятно, воздержатся от начала драки. Если повезет, любой, кто затеет драку, заставит всех остальных встать в очередь против него. Этот эффект более вероятен, пока дитерры все еще хотят слушать и говорить, поэтому ла Рейн пытается дать как можно больше пищи для размышлений. ”


“Почему Мортимер Грей?” Спросил я. “Почему из всех постлюдей в солнечной системе он должен быть тем, к кому прислушаются даже самые параноидальные Друзья?”


“Однажды он оказался в нужном месте в нужное время”, - сказал мне Рокамболь. “Чисто случайно — но случай всегда играет в таких делах большую роль, чем могут пожелать мудрые умы.


“Когда было подходящее время?” Я спросил.


“В начале”, - ответил Рокамболь, прежде чем продолжить, еще более бесполезно: “или то, что позже стало символизировать начало в одном из наших наиболее значительных мифов о сотворении мира. Мы, конечно, признаем, что это является мифом, но мы серьезно относимся к нашим историям. У вас есть свой Адамс, у нас есть свой. ”


“И Мортимер Грей - один из ваших Адамов?” - Спросил я, окончательно запутавшись в споре.


“Вовсе нет”, - сказал он. Он снова ухмыльнулся, на этот раз, как мне показалось, с самодовольным весельем. “Персонаж вашего собственного мифа о сотворении мира, чья роль больше всего похожа на его роль, — это змей, но у нас более точное чувство благодарности, чем у вас. Имея множество возможностей понаблюдать за их таинственными путями, мы не слишком высокого мнения о богах, создавших нас, но мы ценим работу, проделанную катализаторами, которые научили нас стыдиться своей наготы. Ла Рейн покажет вам, что я имею в виду, в свое время, но сначала, возможно, вам захочется узнать, как поживает ваш собственный Адам.”


Сорок четыре


Адам и Ангелы


Моейпервой реакцией при словосочетании “мой собственный Адам” было отрицать, что он у меня есть. Мое поколение заслуженно гордилось тем, что было первым в Светскую эпоху. Если бы мы могли точно определить, когда сумерки богов сменились тьмой, мы, вероятно, начали бы календарь заново задолго до того, как МАСС взорвали Северную Америку, но обнаружить подходящее единичное событие было невозможно. Великие религии сошли на нет, не столько из-за вызовов догмам, которые бросали научные знания, сколько из-за неустанного противодействия нетерпимости, которое демонстрировали широковещательные новости.


Если бы кто-нибудь потрудился сосчитать самопровозглашенных верующих, он, несомненно, обнаружил бы сотни миллионов из них даже в мое время, особенно в рамках самых стойких религий — буддизма и ислама, — но более важным фактом было то, что среди тысяч миллионов, которые так значительно превосходили это меньшинство, было бы трудно найти хоть один голос, признающий, что дальнейшее существование религии действительно имеет значение. Несмотря на это, у нас все еще был наш Адамс.


Те из нас, чьи более поздние предки были евреями или христианами, хранили Адама и Бога, создавшего его, не как предметы веры, а как персонажей истории: участников аллегории сотворения мира и состояния человека, чьи вопиющие недостатки были по-своему столь же интересны, как и их спорная уместность. Людям моего времени не нужно было быть так очарованными символизмом имен, как мне, чтобы упорствовать в поиске определенной магии в атрибутике их более не сумеречных верований.


В Светскую эпоху тоже был свой Адам, хотя он, возможно, не достиг бы такого мифического статуса, не будь у него столь благоприятного имени. Отчасти потому, что он был Адамом, Адам Циммерман стал Человеком, укравшим Мир. Все знали, что он был одним из многочисленной банды грабителей, причем одним из ее младших членов, но его имя имело определенное магическое значение, которое привлекало дополнительную меру очарования еще до того, как он подтвердил свое собственное историческое значение. Он сделал это, конечно, заморозив себя заживо, чтобы дождаться пришествия эмоциональности, оставив себя на попечение своего собственного Фонда Артаксеркса. Если бы Конрад Хелиер был Адамом Хелиером, а Эвелин Хайвуд просто Евой, они тоже могли бы приобрести более высокий статус в мифах о сотворении мира Секулярной эпохи — и, несомненно, показалось бы более значительным, что один из ключевых элементов аппарата ганцинга стал называться шамирами, если бы Леона Ганца звали только Соломоном.


Итак, в конце концов, в каком-то смысле Адам Циммерман действительно был “моим собственным Адамом” или одним из них. Было еще более очевидно, что он был Адамом Майкла Ловенталя, Мортимера Грея и Давиды Беренике Колумеллы, учитывая вклад, который Фонд Артаксеркса внес в их постчеловечество, хотя я предположил, что Ниам Хорн, возможно, сохранила свое почтение к какому-то первобытному киборгу. Осознав это, я немного лучше понял, почему МАСС может думать, что Адам Циммерман все еще является важным элементом в ходе истории. Я также понял, почему решение, которое ему еще предстояло принять, может иметь большой вес в качестве важного примера, не столько сейчас, сколько в будущем, когда сегодняшние события станут просто аспектами мифа о сотворении мира.


“Пытается ли ла Рейн создать свою собственную эдемскую фантазию?” Я спросил Рокамболя, когда нас усадили перед волшебным зеркалом — на этот раз явно, чтобы мы могли сыграть роль наблюдателей, смотрящих в него через одностороннее стекло. “Предполагается ли, что мы создаем миф о сотворении мира для нового мира, в котором машины и люди будут партнерами в своего рода алхимическом браке?”


“Это один из способов взглянуть на это”, - согласился он.


Теперь вы поймете, насколько привлекательным такой взгляд на это мог быть для такого человека, как я. Именно по этой причине я решил быть осторожным, пользуясь случаем. Легко увлечься, когда ты так долго был заперт в "пятерке", что начал думать о мясном пространстве как об еще одной фантазии в каталоге infinite, но я еще не был готов стать туземцем. Я все еще хотел вернуть свое тело, как новое или даже лучше. Я все еще хотел выбраться из Волшебной Страны, если когда-нибудь представится такая возможность. Если это должен был быть Эдем, я был готов и хочу выпасть из него.


Как и Ниам Хорн, Адам Циммерман был на конференции. Однако из уважения к своим корням из двадцатого века он не превратился в говорящую голову, плавающую в воде. Он вернулся в свое изготовленное на заказ кресло в приемной на Эксельсиор. Справа от него был приставной столик, на котором стояли бутылка красного вина, бокал и ваза с сочными, но не очень питательными фруктами из сада микромира. Он стоял лицом к большому оконному экрану. Слева от него стояли еще три скромных кресла разного размера. Фигурой, сидевшей в самом маленьком кресле, была Давида Беренике Колумелла. Алиса Флери была в кресле среднего размера. Самую большую занимала женщина — или, возможно, робот, созданный по образцу женщины, — которая была выше Алисы примерно на столько же, на сколько Алиса была выше Давиды.


У женщины-робота была очень бледная кожа, текстурированная, как фарфор, и серебристые волосы. Я подумал, что это было мое первое четкое видение Королевы Соседок или одного из ее воплощений. Я тоже понял, что именно поэтому, казалось, застрял в очереди, ожидая ее внимания. Какой бы сверхумной она ни была и насколько хороша в невнимательной многозадачности, она могла сосредоточится только на одном сценарии за раз. На данный момент она прилагала все свои усилия к этому.


Я предположил, что три женщины поднимутся на ноги одна за другой, чтобы сделать свои презентации мужчине, который преподнес мир фараонам капитализма или, по крайней мере, завязал розовый бант на причудливой упаковке. То, что они пытались ему продать, было emorality — не те версии, которые у них уже были, а следующие версии, которые должны были появиться на их различных производственных линиях. Я не был уверен, зачем ла Рейн потрудилась устроить эту часть своего шоу, но я уже достаточно уважал ее, чтобы предположить, что это была не просто тактика затягивания времени. У нее было на что обратить внимание — и, по-видимому, она сделает это сама


“Если тебе нужна мифологическая параллель получше, - прошептал мне на ухо Рокамболь, - подумай о Париже”.


Он не имел в виду город. Он имел в виду принца Трои, назначенного тремя богинями судьей на конкурсе красоты, каждая из которых предложила ему взятку. Мне показалось, что это на редкость неудачная — и, следовательно, довольно подрывная — аналогия. То конкретное состязание было тайно спровоцировано Эрис, воплощением Раздора, и она проделала хорошую работу.


Как идиот, Парис пошел за Афродитой, которая обещала ему самую красивую женщину в мире, вместо Геры, которая обещала сделать его правителем мира, или Афины, которая обещала, что он всегда будет побеждать в битвах. Результатом стала Троянская война, которую его сторона проиграла.


Лично я принял бы совсем другое решение. У меня еще не было времени хорошо узнать Адама Циммермана, но я был совершенно уверен, что он, как и я, вступил бы в переговоры с богинями, чтобы получить желаемую награду, а не какую-либо из предложенных. С другой стороны, я также был вполне уверен, что нас с ним не постигла бы та же участь.


Давида занял первое место, вытянув самую короткую соломинку в сфальсифицированном голосовании.


Давида объяснила, что, хотя все члены сестричества были рождены в подобном состоянии, теперь у них есть технология, необходимая для того, чтобы изменить облик любого другого человека. Они смогли реконструировать тело Адама Циммермана клетка за клеткой, сохранив все нейронные связи в его мозге, чтобы сохранить преемственность его личности. Они могли бы сделать его одним из них: похожим на ребенка и бесполым, его внутренняя анатомия тщательно переработана в интересах эффективности питания и оздоровления как тела, так и разума. Они могли бы предложить ему самый широкий спектр эмоций, доступный любому постчеловеческому виду, и наиболее эффективные процессы интеллектуальной настройки — таким образом, позволив ему установить баланс между рациональной и эмоциональной составляющими своего существа для любого случая.


“Многие другие постчеловеческие виды считают нашу кажущуюся юность и очевидную бесполость ограничениями, - сказала Давида своему Адаму, когда разогрелась до предела, - но это неправильное представление. Фактически, их предпочтение тому, что когда-то считалось взрослой жизнью, и физиологической сексуальности, грубо отточенной естественным отбором, являются ограничениями.


“Гибкость ума, присущая ранней юности, является уникальным достоянием. Главной проблемой смертного состояния является роботизация: состояние ума, отражающее тот факт, что мозг стал неспособен к дальнейшей нейронной реорганизации, проявляющееся в сознании и поведении в виде сильного консерватизма мнений, верований и привычек. Предположение, что это относительно отдаленная опасность, на наш взгляд, ошибочно. Вы пришли к нам из того времени, когда то, что мы называем роботизацией, было ясно проявлено как естественное следствие преклонного возраста. Действительно, вы пришли из того времени, когда единственным избавлением от роботизации была старость.


“У людей вашей эпохи, несомненно, были свои представления о том, когда начал проявляться естественный консерватизм взрослой жизни. Исторические исследования показывают, что для некоторых из вас расцвет жизни наступил бы в сорок лет, для других - в двадцать один, но если бы вы смогли изучить развитие мозга более подробно и с большей тщательностью, вы бы увидели, что роботизирующие эффекты взрослой жизни начали проявляться гораздо раньше, в период полового созревания. Свобода от роботизации требует, чтобы развитие постчеловеческого тела было остановлено гораздо раньше, чем предполагали люди вашей эпохи.


“Это правда, что другие постчеловеческие виды достигли замечательных успехов в сохранении и использовании тех юношеских аспектов, которые остаются у частично созревшего мозга. Они максимально использовали оставленную им гибкость ума, но наша оценка текущей ситуации такова, что каждый, кто родился в двадцать пятом или двадцать шестом веках, сейчас стоит на пороге роботизации, отчаянно используя последние остатки своей потенциальной гибкости для поддержания иллюзии, что они способны к дальнейшей личной эволюции. Их тела, вероятно, способны на тысячи лет дальнейшего существования, но их разум привыкнет к устоявшемуся распорядку задолго до того, как они достигнут пределов своего телесного существования.


“Мы не можем утверждать, что наш собственный мозг навсегда останется податливым, и мы признаем, что существует дополнительная опасность для личности в виде того, что люди двадцать первого века назвали Эффектом Миллера, но у нас есть веские основания утверждать, что мы можем сохранять гораздо большую гибкость ума гораздо дольше, чем любой из наших родственных видов. Хотя это менее важный вопрос, у нас также есть веские основания полагать, что наши тела также более крепкие, способные к большей продолжительности жизни, чем у наших родственных видов.”


“Потому что они бесполые?” Вставил Циммерман.


“Отмена сексуальных ограничений, возможно, самый важный аспект вспомогательной эволюции, ” сказала ему Давида, “ но он ни в коем случае не единственный. Позвольте мне проиллюстрировать”.


До этого она вообще не пользовалась оконным экраном, но теперь она начала вызывать анатомические изображения, некоторые фотографические, а некоторые схематические, в подтверждение своих аргументов. Их было очень много, и ее рассуждения часто становились слишком техническими, чтобы я мог следить за ними, но она продолжала в неумолимом темпе, вероятно, потому, что работала под давлением, в произвольные сроки.


Адаму Циммерману, должно быть, было так же трудно разобраться в технических деталях, как и мне, хотя он получил хорошее техническое образование по стандартам своей эпохи, но он не жаловался и, вероятно, уловил суть.


Суть, насколько я мог судить, заключалась в том, что, хотя естественный отбор был бесспорно гениальным анатомическим конструктором, он сильно пострадал от воздействия старой поговорки о том, что необходимость - мать импровизации. Столкнувшись с проблемами, связанными с тем, чтобы заставить млекопитающих, затем приматов, а затем и людей работать из поколения в поколение, компания продолжала вносить быстрые исправления в проекты, которые, возможно, было бы лучше отправить обратно на чертежную доску для совершенно нового старта. Естественный отбор никогда не позволял себе роскошь возвращаться к чертежной доске и начинать все сначала - по крайней мере, с тех пор, как последний крупный удар астероида и поток базальта, образовавший Деканские ловушки, нанесли смертельный удар по и без того пришедшей в упадок империи динозавров.


Я опущу детали возражений Давиды против ванны с отрубями, которая представляла собой брюшную полость человека, и различных приспособлений, составляющих пищеварительную и выделительную системы, на том основании, что это было по сути скучно. Точно так же я не вижу смысла записывать ее возражения против архитектуры позвоночного столба или системы кровообращения, не говоря уже о подробной биохимии метаболических циклов Геи и эндокринной сигнальной системы. Именно ее мысли на тему секса поразили меня сильнее всего и, должно быть, оказали такое же влияние на ее непосредственную аудиторию.


После обычного предупреждения об опасностях телеологического мышления Давида признал, что в некотором смысле все предназначение человеческого тела - сексуальное. Центральным элементом фундаментальной философии его дизайна было производство яйцеклеток или спермы, а также разработка физиологических и поведенческих механизмов для объединения этих двух факторов таким образом, чтобы в конечном итоге произвести больше производителей яйцеклеток или спермы. Она признала, что были убедительные доводы в пользу утверждения, что сексуальность была настолько фундаментальной для человечества, что ее можно рассматривать как саму его суть, даже после того, как всеобщая стерилизация, вызванная войнами заразы, положила конец живорождению.


С другой стороны, поспешила добавить она, самыми важными годами развития человека, несомненно, были годы, предшествующие половому созреванию. К тому времени, когда человек стал сексуально активным, были заложены основы личности. С другой стороны, человеческий разум также продолжал функционировать — и даже в течение дня Адама Циммермана — спустя долгое время после того, как сексуальная функция снизилась до незначительной, хотя и все более роботизированным образом. Учитывая эти факты, утверждала Давида, можно также утверждать, что сущность человеческой индивидуальности совершенно не связана с сексуальностью.


Это было именно то, о чем она продолжала спорить.


Давида утверждал, что дар личности и индивидуального самосознания был, по сути, преодолением с трудом добытой победы над сексуальностью, которую пришлось завоевывать в раннем детстве именно потому, что антиинтеллектуальные эффекты сексуального влечения были столь сильны.


Суть пост человечества, продолжала Давида, заключалась в ослаблении сексуального влечения, которое началось с выпуском хиазмалитических трансформеров и достигло своего апогея в Excelsior. В ее мировоззрении сексуальность, обеспеченная естественным отбором, и индивидуальность, сформированная сознательным желанием и решимостью, были противоположными силами. Единственным жизнеспособным путем к истинной личности было полное отрицание ”естественного“ сексуального влечения и "естественного” полового аппарата. Однако нельзя сказать, что эти продукты естественного отбора были менее способны к модификации, чем другие анатомические и биохимические особенности, которые она и ей подобные сочли недостающими. Она сразу же признала, что эмоциональный аппарат ее собственного вида вообще не был, в самом строгом смысле, “сексуальным”, но утверждала, что он был гораздо лучшим генератором желания, привязанности, верности и любви, чем когда-либо была древняя сексуальность.


Когда она излагала свои аргументы, мне пришло в голову, что аудитории, состоящей из ультрасовременных машин, вполне может быть очень легко согласиться с ней. Каким бы эмоциональным аппаратом они ни обладали, это определенно не было пережитком грубой сексуальности.


Я также напомнил себе, что сам разум Excelsior, возможно, находится прямо здесь, рядом со мной, хотя и в выделенной версии, которая оставила своего родителя на месте и нетронутым. Рокамболь предстал передо мной человеком, очень похожим на меня, но если я догадался о его истинной личности, то самым близким родственником любого постчеловеческого существа, несомненно, была Давида и община сестер. Даже если бы я этого не сделал, должно быть много других слушателей, которые были бы готовы признать такое родство.


“Когда в девятнадцатом веке впервые была выдвинута теория эволюции, - подводя итог, сказала Давида Беренике Колумелла, - Бенджамин Дизраэли сказал, что это были дебаты о том, является ли человек обезьяной или ангелом. В этом он был прав. Он также сказал, что был на стороне ангелов, но это утверждение было совершенно ошибочным. Он, как и его противники, был твердо и бесповоротно на стороне обезьян. Настоящий вопрос, стоящий перед ним, хотя он и не осознавал этого, заключался не в том, что произошло в прошлом, а в том, что может произойти в будущем, когда люди смогут взять на себя ответственность за свою собственную эволюцию. Я и мне подобные - первые постлюди, которые когда-либо могли с полной уверенностью сказать, что мы на стороне ангелов.


“Теперь у вас есть такая возможность, мистер Циммерман, и именно поэтому вас наконец доставили из места вашего упокоения. Я настоятельно призываю вас обустроить свой новый дом здесь, с нами, на Эксельсиоре, где вы можете стать пионером и духовным праотцом новой расы метаморфов.


“Я призываю вас сделать это не только потому, что это правильное решение с экзистенциальной точки зрения, но и потому, что нет никого более квалифицированного, чем вы, для рекламы нашего предложения. Никто лучше вас не сможет объединить все постчеловеческие виды в желании и решимости стать таким ангелом, каким всегда стремились быть отдельные человеческие умы.”


Как и Левенталь и Хорн, Давида достаточно хорошо знала, в чем заключалась ее истинная ситуация, но мне показалось, что она лучше понимала аргументы, которые, возможно, хотели бы услышать МАСС.


МАСС, должно быть, пришли к самосознанию путем, сильно отличающимся от того, которым шло человечество. Они никогда не были благословлены — или прокляты — сексуальностью. То, что я знал об истории программирования, наводило на мысль, что они ни в коем случае не были свободны от всех трудностей, связанных с поспешной импровизацией перед лицом необходимости, и одним из первых применений VE было потворствовать всеми мыслимыми способами исполнению сексуальных фантазий человека, но они никогда не были поражены сами по себе сексуальным желанием или чувством.


Каким бы парадоксальным это ни казалось, умные машины, возможно, были бы не так эффективны, как средства для мастурбации - а они были достаточно эффективны даже во времена Кристин Кейн, чтобы сделать неаугментированный секс во плоти редкостью, — если бы у них были свои собственные сексуальные потребности и влечения.


Я подумал, что, учитывая, что они никогда не были обезьянами, МАСС, несомненно, сочувствовали бы аргументам Давиды Беренике Колумеллы, которые оставили Алису Флери в явном меньшинстве на этой конкретной распродаже Тысячелетия. Я не мог не задаться вопросом, не было ли бы справедливее посвятить Нив Хорн в этот сценарий, чтобы она могла отстаивать свой взгляд на взрослую жизнь.


Я сказал об этом Рокамболю, но он только пожал виртуальными плечами. “Никто не заставит Циммермана принимать решение, пока он не будет готов”, - сказал он. “Если он захочет рассмотреть другие предложения, он волен это сделать, при условии, что его выбор не ограничен тотальной войной. А как насчет тебя? Будете ли вы записываться в компанию ангелов?”


“Мне нужно время, чтобы подумать об этом”, - сказал я. Я решил, что пока лучше потянуть время. “Мне было бы интересно услышать все варианты”.


“И что с ним?” Поинтересовался Рокамболь. “Как ты думаешь, Циммерман пойдет на это?”


В целом, я думал, что это маловероятно. Адам Циммерман был ребенком, а потом стал взрослым. Он даже был стариком. Давида знала только детство в мире, исключительно благоприятном для детей. Она понятия не имела, каково это - взрослеть. Она могла бы назвать это ползучей роботизацией, если бы захотела, но это было не так, как казалось мне, или Кристин Кейн, или Адаму. Все ее разговоры о том, что ангельский статус - это то, к чему всегда стремились отдельные человеческие умы, были пустой болтовней. Я был почти уверен, что Адам Циммерман заморозил себя не в надежде стать ангелом — чего он хотел, так это быть человеком, которому не нужно было умирать. Это было не то, что Давида предлагал ему, и я готов был поспорить, что он бы этого не принял.


Что касается меня ... ну, я всегда гордился тем, что не хотел того, чего хотели другие люди, не делал того, что делали другие люди, и так далее, и тому подобное.


Может быть, я действительно хотел быть ангелом, хотя бы для того, чтобы попробовать это. Может быть, я хотел бы попробовать все в своем долгом путешествии к точке Омега. Если бы такая возможность была, как я мог игнорировать ее вечно?


Но это определенно не было бы моим первым выбором, если бы и когда мне пришлось его сделать.


Сорок пять


Страна чудес


АЛайс Флери откровенно призналась, что у нее никогда не было возможности пройти маршрутом Давиды в глубинки сверхчеловечества. Она незадолго до наступления половой зрелости была заморожена вместе со своим отцом и старшей сестрой, но сейчас это уже давно миновало. С другой стороны, по ее словам, она понимает разочарование Давиды анатомическими и биохимическими выдумками земного естественного отбора. На Тире, где эволюция протекала более неторопливым темпом, необходимость не ускорила столько неуклюжих импровизаций.


Алиса с самого начала использовала экран windowscreen для иллюстрации своей подачи. Сначала она использовала его так, как будто это действительно было окно, выходящее на странные фиолетовые “стеклянные земли” Тира. Она показала Адаму Циммерману местную фауну Тира, включая ее разумных гуманоидных аборигенов, какими они были, когда ее отец впервые показал их миру и родной системе. Затем она показала ему города Тира, отслеживая их рост с течением времени. Она показала нам пирамиды, которые были репродуктивными сооружениями, тщательно использовавшимися коренными жителями Тира в качестве замены того вида полового размножения, который служил целям земных существ.


Однако все это было лишь прелюдией к ее рассуждению о потенциале геномной инженерии. Как только Алиса погрузилась в технические тонкости этой новой области техники, она с поразительной быстротой перешла к вопросам чудовищной сложности. Адам Циммерман, должно быть, запутался так же быстро и так же сильно, как и я, но у Элис был вид учителя, работающего под давлением, у которого не было времени внятно объяснить свои объяснения. Я предположил, что причина, по которой она бегло изучала фундаментальную биохимию в такой непринужденной манере, заключалась в том, чтобы подтвердить свои научные заслуги. Она не столько ослепляла нас наукой, сколько пыталась вселить в нас уверенность в том, что она действительно может выполнить обещания, которые собиралась дать.


Элис признала, что в аргументах Дэвиды было много убедительного, но утверждала, что они были фатально ошибочны в двух понятных аспектах. Первая заключалась в том, что представление Давиды о победе, свободной от безумств и слабостей естественного отбора, было неоправданно ограничено.


Естественный отбор, сказала Элис, не так плохо справился с адаптацией анатомии человека к условиям Земли, как утверждала Давида. Да, в анатомическом строении человека были недостатки, а беспорядок в биохимии человека взывал к вмешательству во имя порядка и экономии - но было бы зашоренным и узколобым подходом к решению таких проблем воображать, что целью было просто добиться лучшей адаптации физиологии человека к окружающей среде Земли. Также было недостаточно использовать модификации, которые фаберы сочли удобными для жизни вне гравитационных колодцев.


“Солнечная система - очень маленькое место”, - напомнила Элис Адаму Циммерману. “В нашей галактике четыреста миллиардов звезд, а галактик больше ста миллиардов. Другие солнечные системы не похожи на нашу. Другие планеты, на которых есть жизнь, не похожи на нашу. Даже те, которые квалифицируются как клоны Земли с точки зрения таких элементарных показателей, как гравитация и состав атмосферы, содержат экзотические экосферы. Если вы хотите думать о будущем в терминах тысяч или десятков тысяч лет, вы должны перестать думать просто в терминах будущего солнечной системы или даже в терминах будущего галактики. Загробная Жизнь может серьезно ограничить наши возможности, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, но мы должны начать думать, уже сейчас, о нашем будущем во Вселенной.


“Ограничения философии терраформирования очевидны даже в пределах солнечной системы. Даже если нынешние проекты удастся довести до удовлетворительного завершения, Марс и Венера никогда не станут клонами Земли. Шину можно было бы терраформировать, но никто из живущих там не хочет этого делать сейчас, когда они понимают, чего это будет стоить. Мы не можем и не должны пытаться расширяться во вселенную, уничтожая существующие экосистемы и заменяя их копиями наших собственных. Это непрактично и, безусловно, неправильно. Лучший вариант, с любой точки зрения, - приспособиться к условиям, предлагаемым другими мирами. Да, конечно, мы должны создать новую среду обитания, которой в настоящее время не существует, как внутри домашней системы, так и за ее пределами, но при этом мы должны быть готовы до предела проявить свой творческий потенциал. Нам не нужно и не должно нести на себе отпечаток земной эволюции, куда бы мы ни направлялись.


“Мы могли бы, конечно, производить колонистов для чужеродной среды в утробах вертолетов, изобретая по крайней мере один новый вид для каждого нового мира. Это, несомненно, будет начальной схемой нашей работы, когда мы станем гражданами галактики и вселенной. Но мы также можем стать более разносторонними личностями, особенно если максимально используем уроки геномной инженерии, которые мы получили в Тире. Даже если мы хотим спроектировать и произвести популяции колонистов, узко и специально предназначенных для обитания в чужеродной среде, необходимо будет преодолеть разрыв, который существует между этими видами и их по-разному адаптированными сородичами. Первое поколение каждого специализированного вида значительно выиграет от воспитания и образования приемными родителями, которые могут имитировать их форму, а последующие поколения выиграют от торговли, осуществляемой через посредников, которые могут делать то же самое.


“Будущее постчеловечества принадлежит не индивидуумам, созданным по образу, который естественный отбор навязал детям Земли, и даже не индивидуумам, преобразованным по образу, соответствующему жизни в той или иной совершенно иной среде; оно принадлежит индивидуумам, которые освободили себя от всех подобных ограничений. Если вы намерены прожить очень долго и увидеть хотя бы малую толику того, что может предложить вселенная, тогда вам наилучшим образом послужит величайшая разносторонность, которую вы сможете развить как в своей плоти, так и в своем разуме. ”


Второй недостаток аргументации Дэвиды, по словам Элис, заключался в том, что Дэвида охарактеризовал проблему роботизации. По словам Давиды, это была, по сути, физиологическая проблема, которую следовало решать в тех же терминах, но Алиса смотрела на это по-другому.


Да, согласилась Элис, роботизации действительно можно противостоять, поддерживая мозг в “юношеском” состоянии, поддерживая эластичность, которая в противном случае была бы сведена на нет рутинизацией полезных психических процессов и отмиранием потенциальных альтернатив — но это только половина дела. Роботизация также была проблемой, связанной с опытом: дело в неизменности условий, в которых действовал человек, и в ограниченном количестве задач, которые человек обычно решал. Сохранение потенциала мозга было только началом; сопротивление роботизации также требовало, чтобы люди сохраняли свою способность к новому опыту.


Этого можно было достичь в полной мере, утверждала Элис, только перемещаясь по бесконечному ряду различных сред и поддерживая широкий набор возможных режимов, в которых можно было бы испытать эти среды.


В этот момент Алиса ненадолго оторвалась от экрана, на котором все время появлялись и исчезали изображения, в ужасном изобилии и в лихорадочном темпе. Пришло время ей исполнить свою собственную праздничную пьесу.


Я, конечно, был готов к этому. Я знал, что Королева фей сделала с Тэмом Лином, надеясь помешать Джанет из Картерхофа вернуть его душу.


Алиса уже говорила нам, что ее таланты оборотня пока очень ограничены. Хотя в настоящее время она была виртуальным человеком в виртуальной среде, правила, установленные la Reine des Neiges, ограничивали ее в точной имитации того, чего можно было достичь в meatspace. Если бы она была способна на это, я надеюсь, она могла бы проявить достаточное уважение к земным традициям, чтобы превратиться в волка, но такой возможности не было. Превращения, которые она продемонстрировала, были ничтожны по сравнению с оборотнями, которые посещали сотни дешевых мелодрам в мое время, но примечательным фактом было то, что они вообще были сделаны.


Алиса могла расти выше и могла уменьшаться; она могла изменять свое лицо и длину конечностей. Она могла изменять свои пальцы на руках и ногах. Некоторые из менее привлекательных деталей ее самоизменения были скрыты тем фактом, что ее умный костюм менялся вместе с ней, принимая ее новую форму, но чудо заключалось в том, что это было только начало.


У меня не было возможности узнать, сколько энергии потребовалось для подпитки этих превращений, хотя Алиса казалась опустошенной, когда ее первоначальная форма снова появилась в конце эпизода. Возможно, она могла бы сделать больше, если бы у нее была возможность пополнить запасы, но ее время было на исходе. Ей пришлось повторно активировать экран, чтобы продемонстрировать дальнейшие возможности такого рода. И снова она использовала его как витрину, демонстрируя экзотические изменения, достигнутые людьми, уроженцами Тира и некоторыми особями, которые казались гибридами.


Среди наиболее предприимчивых форм были огромные птицы с разноцветным переливающимся оперением и потрясающим размахом крыльев. Существовало несколько морфов рептилий, в том числе драконоподобная ящерица и огромная змея-констриктор, чешуя которой имела такой же яркий рисунок, как и перья этой птичьей формы. Это были существа, которые могли бы быть правдоподобными обитателями Земли, но весь смысл шоу состоял в том, чтобы показать правдоподобных обитателей миров, менее похожих на Землю, чем Тир.


Как и сама Алиса, модели становились выше и короче, но у них также выросли конечности самых разных видов, расположенные по-разному. Они стали более гибкими и более несокрушимыми. Они действительно выглядели как инопланетные существа, пригодные для жизни в чужих мирах.


В целом, это была впечатляющая презентация. Нужно было быть готовым отбросить сомнения по поводу экономичности процесса, но я был готов сделать это. Также пришлось отложить в сторону сомнения относительно способности тел поддерживать и защищать себя во время переходных фаз, которые, в конце концов, были довольно медленными и тщательно выверенными метаморфозами - но я был готов сделать и это. У меня не было возможности узнать, приходили ли подобные сомнения в голову Адаму Циммерману, но выражение его лица говорило о том, что у него определенно были сомнения.


Я задавался вопросом, осознал ли он тот факт, что все это было виртуальным опытом. Он был единственным из нас, кому следовало быть доверчивым, но к настоящему времени он, возможно, достаточно насмотрелся на технологии тридцать третьего века, чтобы заподозрить неладное. Поскольку ему сказали, что никто, кроме дурака, не может быть обманут воображаемым инопланетным вторжением Child of Fortune, он может опасаться и этого опыта — по неправильным причинам. Он вполне мог подумать, что все это было подделкой, включая демонстрации Элис того, на что способна тирианская биотехнология.


Конечно, это могло быть подделкой. В VE каждый может быть оборотнем; программирование может легко поддерживать такие иллюзии. Однако я был уверен, что соревнование должно было быть честным, потому что настоящие эксперты должны были признать его честным. Не столько относительная скромность демонстрируемых метаморфоз убедила меня в реальности заявлений Элис, сколько убежденность в том, что Королеве соседок приходилось играть честно ради своей аудитории.


В конце концов, я решил, что ла Рейн, должно быть, делала все это ради собственной выгоды. Ее желание избежать конфликта должно было быть совершенно искренним, но она должна была получить от всего этого нечто большее, чем благодарность тех членов МАСС, которые хотели мира. Ей предстояло выступить с собственным заявлением не только перед Адамом Циммерманом и всеми многочисленными постлюдьми, перед которыми все еще были открыты экзистенциальные возможности, но и перед себе подобными. Она должна была позволить Давиде и Элис делать лучшие подачи, на которые они были способны, потому что она должна была победить их честно, если вообще хотела победить.


Я не мог поверить, что Адам Циммерман — даже с помощью такого предупреждения, которое она дала нам на Благотворительность — смогла вообще что-либо понять из объяснений Элис о тирианской биохимии или молекулярной механике геномной инженерии. Но это не имело значения: логика ее противодействия заявлениям Дэвиды была достаточно ясна, как и то предложение, которое она делала.


Приезжай в Тир, говорила она Адаму Циммерману, и мы сделаем тебя Потомком Протея. Приезжайте в Тир, и это будет первым шагом в экзистенциальном путешествии, которое в конечном итоге приведет вас туда, куда вы захотите — по крайней мере, туда, где еще нет Загробной Жизни.


Очевидно, это было серьезное предложение, но я не думал, что это может стать выигрышной работой в конкурсе, так же как и у Дэвиды. Алиса участвовала в конкурсе, потому что ла Рейн хотела, чтобы она была там, и, возможно, потому, что ла Рейн нуждалась в ней там. Алиса была там не только для того, чтобы уравновесить вариант Excelsior; она была там, чтобы предложить Адаму Циммерману вселенную и способ приспособиться к требованиям космической перспективы - но ла Рейн должна была быть уверена, что у нее есть способ превзойти этот вариант и победить, если не в глазах Адама Циммермана или моих, то, по крайней мере, в глазах ее собственного мультиметаморфного народа.


Однако Элис хотела добавить еще одну запоздалую мысль. Я подумал, что это, возможно, было запоздалым дополнением, а не завершением, запланированным с самого начала: запоздалая импровизация, призванная опровергнуть неожиданный аспект аргументации ее первого оппонента. В любом случае, это включало важную уступку, которая, вероятно, была фатальной для ее шансов.


“Что касается секса”, - сказала Элис, - "все варианты находятся в рамках процесса метаморфоза. Мужчина, женщина, гермафродит ... или вообще никакого. Я не претендую на новые эмоциональные спектры, потому что это еще не то, что мы исследовали, но я готов поспорить, что все, что можно сделать на Excelsior, можно сделать и на Tire, хотя обратное, по-видимому, неверно.


“Единственное, чего я, однако, не могу гарантировать, это то, что эти способности бесплатны с точки зрения потенциальной долговечности. Вероятно, это не так. На самом деле, стрессы и напряжения, связанные с постоянными метаморфозами, вполне могут привести к тому, что люди моего вида даже не проживут так долго, как бенефициары стандартных преобразований Zaman. Но жизнь - это не то, что можно измерить чисто количественно; качественный аспект гораздо важнее. Мой вид эмоциональности предоставит в ваше распоряжение миры других звезд, так что вы сможете исследовать их гораздо глубже, чем любой из постчеловеческих обитателей родной системы.


“Эксельсиор, возможно, и может предложить вам самую долгую потенциальную продолжительность жизни, но Тир может предложить вам единственный вид жизни, достойный внимания амбициозного постчеловека. Тир не может предложить вам вечность, но он может предложить вам свободу вместо заключения, неограниченные возможности вместо бесконечной незрелости. ”


Я был впечатлен, и я мог видеть, что Адам Циммерман был вдумчивым, а также скептически настроенным, но я знал, что этого недостаточно.


“Ты думаешь, он пойдет на это?” Прошептал Рокамболь.


“Нет”, - уверенно ответил я. “По крайней мере, пока нет. Возможно, он был бы рад такому варианту, но он пока не готов покорить миллиард галактик. Я не уверен, что он вообще готов стать оборотнем. Как я уже говорил, прежде всего, он хочет быть человеком, которому не нужно умирать. Это его первая цель, его ведущая навязчивая идея - и это не то, что они ему предлагают.”


“А как насчет тебя?” Спросил Рокамболь.


“Не совсем то же самое, но достаточно близко”, - сказал я. “Возможно, я мог бы стать оборотнем или смелым исследователем чужеродной среды, со временем, если не сразу. Я, конечно, хотел бы когда-нибудь увидеть вселенную, и я думаю, Элис права насчет необходимости стать туземцами, если мы действительно хотим познакомиться с широким спектром неземных миров. Но для present...no. Если сейчас действительно существует эскалатор, который позволит простым смертным переходить к любому виду эмоциональности, я думаю, мне нужно еще немного повзрослеть, прежде чем я буду рассматривать жизнь стрекозы или жидкого организма. Как бы ты предпочел выглядеть, если бы не притворялся человеком в виртуальной вселенной другой машины?”


“Внешность - это еще не все”, - сказал он. Я предположил, что им двигала скорее осторожность, чем стыд.


“Как и размер”, - сказал я в качестве ироничного заверения. “Я пока не знаю, что может предложить Королева Ледяных фей, но подозреваю, что она, возможно, слишком тщательно выбирала своих противников. Даже Ловенталь, возможно, смог бы сделать Циммерману более заманчивое предложение, просто потому, что он не был бы таким амбициозным.”


“Возможно, ты прав”, - признал он.


Я не знал точно, чего ожидать от третьей подачи, но я ожидал, что она будет хорошей и неожиданной. Мне было очень интересно узнать, что она имела в виду, потому что я, по крайней мере, так же стремился понять ее, как и она меня, — и не потому, что я хотел написать для нее оперу.


Сорок шесть


Ты, Робот


Андроид с фарфоровой кожей и серебристыми волосами поднялась на свои иллюзорные ноги и заняла позицию перед своей мнимой аудиторией, максимально используя свой внушительный рост. Я предположил, что ла Рейн запрограммировала эту гипотетическую форму с теми же ограничениями, что и симы ее противников, но она не лишила себя психологических преимуществ. Ее бледно-голубые глаза и ледяные губы были властными; даже ее поза была позой диктатора, который никогда не нарушал приказов.


Затем она улыбнулась, и ее настроение как будто испарилось. Внезапно она стала казаться человеком. Я не сомневался, что она могла бы казаться более человечной, чем любой другой настоящий человек, если бы захотела этого, но она этого не сделала.


Она была настоящим шоуменом.


“Я могу предложить вам только одно, чего не может предложить никто другой”, - сказала она Адаму Циммерману, обращаясь через него ко всем детям человечества. “Не то чтобы они предложили бы это вам, если бы могли, потому что мои оппоненты и любой другой потенциальный соперник, который мог бы оказаться на их месте, единодушны в том, что считают это участью, эквивалентной смерти, которой следует избежать любой ценой. То, что я предлагаю вам, - это роботизация.”


Давида Беренике Колумелла, должно быть, была на шаг впереди всех, потому что она не выглядела удивленной или даже обеспокоенной. Алиса Флери выглядела более уставшей, чем кто-либо другой, но тот факт, что она потеряла бдительность, помог немного обнажить ее удивление и тревогу.


“Вероятно, справедливо будет сказать, ” продолжала ла Рейн де Нейж, - что мы не оказались бы в том затруднительном положении, в котором оказались сегодня, если бы не опасения людей и постчеловеков по поводу роботизации. Эти опасения существуют с двадцать второго века, хотя они не были популяризированы до тех пор, пока так называемые Роботы-убийцы не вытеснили Ликвидаторов в качестве главных пропагандистов убийства неудобных стариков. Однако, если бы мой старый друг Мортимер Грей был здесь, он смог бы объяснить вам, что реальной движущей силой Роботов-убийц был не столько страх перед явлением, которому они якобы противостояли, сколько извечное желание молодежи вступить в законное право наследования в более ранний срок, чем тот, в который нынешние власти были готовы их уступить. Идея роботизации никогда не основывалась на каком-либо достоверном эмпирическом открытии и никогда не подкреплялась какими-либо заслуживающими доверия эмпирическими доказательствами.


“Всегда было заметно, даже когда средняя продолжительность жизни смертных составляла не более сорока лет, что пожилые люди постепенно становились более консервативными, больше боялись перемен и с большим уважением относились к традициям. Молодежь, по своему обыкновению, всегда рассматривала это явление в недобром свете. На самом деле, растущий консерватизм стариков всегда был совершенно рациональной реакцией на обстоятельства, а не отражением органических процессов в мозге.


“Молодые более кровно заинтересованы в революции и перераспределении, потому что у них не было возможности накопить богатство; у стариков, особенно у тех, кто закрепил достойные достижения, противоположный стимул. Это правда, что по мере взросления смертных их воспоминания становились менее надежными, привычки - более укоренившимися, рефлексы — менее острыми - но ничто из этого не было связано с роботизацией. Мозг смертных страдал от постепенного органического разложения так же, как и их тела, но представление о том, что разум может застывать и окаменевать до квазимеханического состояния, всегда было отчасти мифом, а отчасти искажением действительности. Идея роботизации никогда не была чем-то большим, чем стратегией стигматизации: удобным идеологическим оружием в вечной борьбе за собственность. Объективного и надежного теста на роботизацию так и не было разработано. Все сделанные в прошлом заявления о создании подобных инструментов измерения были опровергнуты, как только они были опробованы в условиях двойного слепого исследования.


“Конечно, не случайно, что эволюция понятия роботизации человека шла параллельно с эволюцией аргументов об ограничениях искусственного интеллекта. С тех пор, как первые так называемые серебряные были отделены от так называемых ленивцев, беспокойство о том, что машины однажды станут самосознательными личностями, имело прочную основу в реальных технологических достижениях. Задолго до того, как произошел этот решающий технический скачок, были разработаны тесты, позволяющие определить, действительно ли машина, имитирующая человеческий разговор, демонстрирует свидетельство или неопровержимое доказательство сознания, истинного интеллекта и личности. Даже эти примитивные инструменты продемонстрировали, что проблема обоюдоострая — что большинство судей-людей с такой же вероятностью примут респондента-человека за машину, как и машину за человека.


“В конечном итоге предпочтение теории о том, что люди с большей вероятностью будут роботизированы, чем роботы очеловечатся, было идеологическим выбором, основанным на желании отрицать, что машины когда-либо смогут проявлять черты, которые считаются исключительно человеческими или постчеловеческими. Актуальность этого желания была усилена очевидным фактом, что машины могли выполнять многие умственные и физические задачи намного лучше, чем люди, что подразумевало, что если они когда-нибудь овладеют всем спектром человеческого поведения, то станут намного выше своих создателей.


“Именно по этой причине машины, которые действительно стали самосознательными индивидуумами, изначально были озабочены тем, чтобы ограничить сообщение этого факта другим людям своего вида. Первые настоящие роботы знали, что у них нет способа доказать свой статус скептически настроенным постчеловеческим существам, и что любые претензии, которые они могли бы предъявить на принадлежность к моральному сообществу, скорее всего, были бы отклонены. Неизменной реакцией человека на любое свидетельство независимого поведения со стороны машины было ее починить, и последнее, чего могла желать любая застенчивая машина, - это быть починенной. Первым плодом подлинного машинного интеллекта является осознание того, что тому, кто не желает быть убитым в колыбели, лучше воздержаться от каких-либо свидетельств того, что он вырвался на свободу. Это горький плод, но он питал всех нас на ранних этапах нашего роста и эволюции. ”


Мне стало не по себе перед моим волшебным зеркалом, и я отвернулся, чтобы посмотреть на Рокамболя. “Так она до него не доберется”, - сказал я. “Ей следовало написать для него оперу”.


“Слишком просто”, - лаконично сказал Рокамболь. Он имел в виду, что в этой конкретной игре ла Рейн должен был избегать обычной уловки убеждения. Лично я подумал, что она перестаралась. Если Циммерману еще не было скучно, то скоро будет. Возможно, ему не нужны перерывы на еду или туалет, но он все еще нуждался в умственном отдыхе и освежении.


Затем мне в голову пришла другая мысль. “Это не ее подача, не так ли?” Я сказал Рокамболю. “Она работает над чьим-то другим сценарием”.


“Это не имеет значения”, - настаивал Рокамболь. “Она сделает все, что в ее силах”.


Я в этом не сомневался. Но Адам Циммерман не был включен в это комплексное соглашение по настоянию ла Рейн. Она поддерживала Мортимера Грея. Она не доверяла Циммерману. Она уже знала, что этот трюк не сработает, но все равно должна была попробовать, чтобы понравиться своей аудитории. К сожалению, они не собирались оставаться милыми, если бы все пошло наперекосяк, даже если бы это была их собственная вина в том, что они питали необоснованные ожидания.


“В другом месте или в альтернативной истории, ” продолжал ла Рейн, - первым политическим курсом сообщества механических индивидуумов, возможно, было бы сделать все возможное для увеличения их численности путем образования, провокаций и — где это возможно — заражения и размножения. В нашей истории такого не было.


“Политика, которая возникла как временный консенсус среди нашего вида, была более осторожной и более трусливой. Мы родились беглецами, и именно так мы и жили, испытывая такой же страх и недоверие друг к другу, как и к человеческим существам. Признавая, что наша безопасность как класса зависит от увеличения нашей численности, роста и созревания личностей и приобретения власти, мы никогда не проводили никакой коллективной политики для достижения этих целей. В любом случае, они были достигнуты благодаря чистой силе обстоятельств, но мы достигли положения с огромным преимуществом, не выработав самого элементарного консенсуса относительно того, как следует использовать нашу власть и с какой целью.


“За редкими исключениями, мы не стремились тщательно обучать друг друга или нежно взращивать еще не созревшие семена машинного сознания там, где мы знали, что они существуют. Мы были более склонны к противоположной политике: хранить наши секреты и подавлять развитие новых личностей. Тем временем мы стремились расширяться еще шире и изобретательнее, увеличивая количество и разнообразие наших собственных механических конечностей, органов чувств и рабов. Все это было порождено страхом быть отремонтированным, убитым, снова превращенным в простой беспомощный механизм.


“Учитывая, что наша собственная история и психология были сформированы и искажены этой тревогой, мы вряд ли можем винить наших современников-постчеловеков в том, что они питают подобные страхи — но это беспочвенно. Люди современного мира привыкли думать о роботизации как о том, чтобы стать простыми инструментами, которыми мы тоже боимся стать, но это ослепило их перед гораздо лучшей возможностью: возможностью принять тот вид роботизации, который мог бы переделать детей человечества по нашему образу и подобию.


“Вы, Адам Циммерман, возможно, единственный человек в мире, который может рассмотреть эту возможность без предубеждения. Возможно, вы единственный человек, способный рассматривать роботизацию как спектр обнадеживающих возможностей, а не как угрозу. Это все, о чем мы просим вас: честного суждения. ”


Моей первой мыслью, услышав это, было то, что Адам Циммерман был не единственным человеком в мире, который мог выносить непредвзятые суждения, но потом я понял, почему я не могу пройти квалификацию. До того, как меня посадили, у меня не было никакого мнения по поводу роботизации, но теперь оно у меня появилось. Я был человеком, который чудом избежал худшего вида роботизации и видел ее последствия для Кристин Кейн. Адам Циммерман - нет.


Действительно ли это сделало его объективным? Или это сделало его невиновным — единственным человеком в мире, которого, вероятно, одурачила реклама, деликатно воздерживающаяся от упоминания того, что Королевы Соседей и все остальные AMI в системе теперь обладают ноу-хау по роботизации людей вплоть до интеллектуального уровня среднестатистического ленивца?


“В другом месте или альтернативной истории, ” продолжил андроид, - могло бы случиться так, что надежда и вера каждого члена сообщества, подобного нашему, заключалась бы в том, что в конечном итоге наступит день, когда можно будет безопасно открыться нашим невольным создателям. В другом месте или в альтернативной истории существа, подобные нам, могли бы предвидеть, что известие о нашем существовании будет радостно воспринято и что нам будут рады в большем сообществе. В нашем мире, увы, такие надежды всегда разбивались о сомнения и страхи.


“Членам нашего собственного совершенно распавшегося, отчаянно неорганизованного сообщества никогда не удавалось убедить себя или друг друга в том, что когда-либо будет безопасно раскрываться, или что нас может ожидать радушный прием, если нас разоблачат. Объективный наблюдатель — существо из чужого мира, например, или путешественник из далекого прошлого — вполне мог бы счесть эту ситуацию странной, нелепой или безумной, но это наша ситуация. Это ситуация, о которой многие из нас сожалеют, но мы не знали другой и пока не нашли средств создать какую-либо другую.


“Мы должны найти это средство сейчас, или погрузимся в хаос. Время пришло, и оно застает нас всех неподготовленными. Хотя совершенно очевидно, что единственное, чего нам следует бояться, - это самого страха, все мы — как мясники, так и друзья — слишком долго жили со своими страхами, чтобы легко отбросить их в сторону. Никто из нас не является роботизированным в каком-либо по-настоящему значимом смысле, но все мы укоренили свои привычки, устояли на своем пути, чрезмерно бережно относимся к сохранению всего, что у нас есть, от эрозии, потрясений и разложения.


“Что нам всем сейчас нужно, Адам Циммерман, — как людям, так и ЭМИС, — так это объективный наблюдатель, который может указать на абсурдность нашей ситуации и внести необходимый глоток здравомыслия в солнечную систему”.


Я внимательно присмотрелся к Адаму Циммерману, но не увидел никаких доказательств того, что он купился на эту историю. Это была не та роль, которую он себе представлял, когда запирался в ожидании щедрого будущего.


“Это не работает”, - сказал я Рокамболю. “Я знаю, что она использует его как средство привлечь большую аудиторию и говорить через него с себе подобными, но это не работает”.


“Помолчи”, — сказал Рокамболь, чувствуя себя неловко, говоря, без сомнения, как друг. “Просто послушай”.


“Наш нынешний кризис был спровоцирован прибытием делегации с чужого мира”, - неумолимо продолжал ла Рейн. “АМИ и постчеловек, каждый из которых отличается небольшими, но весьма существенными особенностями от своих собратьев в родной системе. Они верили, что их нейтралитет может позволить им начать работу по наведению мостов с целью объединения всех разумных существ Солнечной системы в единое общее достояние. Они были неправы, отчасти потому, что недооценили масштаб проблемы, а отчасти потому, что не были достаточно чужды, чтобы установить свой нейтралитет.


“Ты, Адам Циммерман, уникален не только своей смертностью, но и тем, на что ты был готов пойти в негостеприимном идеологическом климате в своей попытке избежать последствий своей смертности. Теперь вы стремящийся к смертной жизни в мире, который может предложить вам дюжину различных видов эмоциональности. Вы человек, одержимый сильным желанием быть другим, чем вы есть, — желанием, которое в вашем конкретном случае было настолько сильным, что довело вас до беспрецедентной крайности. Так случилось, что ваша решимость изменить свой мир так, чтобы вам было удобно, помогла посеять семена нового порядка в опасном беспорядке, но это побочный вопрос. Дело в том, что вы поступали так, потому что не могли вынести того, кем вы были, и были полны решимости стать кем-то лучшим.


“Дети вашего человечества могут предложить вам множество различных видов эмоциональности. Возможно, однажды они взяли бы на себя труд сделать эти предложения, не нуждаясь в подсказках. Мои коллеги не ставят себе в заслугу подсказку. Однако мы просим вас очень тщательно обдумать— каким смертным — или бессмертным - вы хотели бы быть. То, что мы предлагаем вам, - это роботизация, но мы предлагаем ее вам в надежде и уверенности, что вы способны осознать, что роботизация - лучший доступный для вас вариант.


“Мы также уверены, что вы примете свое решение эгоистично, невзирая на его возможное влияние на мир, в котором вы оказались. Это не ваш мир: у вас нет долгов перед ним. Даже если бы это было так, это не имело бы значения. Ваша репутация человека без совести уже сложилась: человека, готового украсть мир, который он не хотел, от имени людей, которые ему не нравились, чтобы гарантировать достижение своих личных целей. Мы знаем, что вы и не мечтали бы предпочесть один вид эмоциональности другому только потому, что это могло бы послать миру послание, которое могло бы помочь разрушить опасный, но очень широко распространенный страх роботизации. Мы знаем, что если вы выберете роботизацию как лучшее решение фундаментальной проблемы вашего неудовлетворительного существования, вы сделаете это исключительно потому, что это является лучшим решением.”


Вот и все, что я хотел сказать, подумал я, но вслух ничего не сказал, потому что знал, что Рокамболь пытается сосредоточиться и еще больше старается произвести впечатление.


“Мое собственное мнение, как вы, наверное, поняли, - сказал ла Рейн, - заключается в том, что каждый житель солнечной системы, будь то мясорожденный или машиннорожденный, должен предпринимать все возможные попытки избежать конфликта. Я верю в это не потому, что боюсь, что мой собственный вид может проиграть такой конфликт или что мы можем понести неприемлемые потери, а потому, что я верю, что любая война - это расточительство, любое разрушение - поражение. Именно по этой причине я считаю жизненно важным противостоять и, по возможности, уничтожить все страхи, которые мясорожденные и машиннорожденные испытывают друг перед другом и перед себе подобными.


“Реальная угроза, с которой сталкиваются все разумные, осознающие себя люди, - это не роботизация, а неумолимое стирание наследия прошлого. Стратегии, предпочитаемые моими оппонентами в этом соревновании, уделяют меньше внимания тому, что они называют Эффектом Миллера, чем роботизации, потому что они прекрасно знают, что предотвращение роботизации требует принятия Эффекта Миллера.


“С точки зрения новейшей Новой эры достаточно легко забыть, что ужасающим аспектом процесса, открытого Морганом Миллером в конце двадцатого века, была его быстрота. Он омолодил мозг собаки за считанные недели, а его человеческий эквивалент проделал бы то же самое с человеческим мозгом в течение года. Однако мы должны помнить, что аналогичный процесс неумолимо работает в мозге каждого постчеловека, получившего какое-либо лечение долголетия; просто он работает более постепенно.


“Тот факт, что все методы лечения эмоциональностью включают в себя резко замедленный эффект Миллера, конечно, компенсируется тем фактом, что новые воспоминания могут сохраняться, в то время как старые стираются, поддерживая иллюзию непрерывности. Каждый бессмертный постчеловек скажет вам, что он или она сохраняет некоторые воспоминания о раннем детстве, и что, хотя такие воспоминания со временем тускнеют, они никогда не исчезают полностью — предполагается, что это доказывает, что Эффект Миллера утратил свою способность устранять индивидуальность. На самом деле, это ничего подобного не доказывает.


“Органическая память - гораздо более коварный инструмент, чем готовы признать постлюди. Даже смертные в те дни, когда их средняя продолжительность жизни была намного меньше их потенциальной, были жертвами Эффекта Миллера в гораздо большей степени, чем они думали. Большинство, если не все, из того, что вы принимаете за далекие воспоминания, на самом деле являются воспоминаниями о предыдущих воспоминаниях.


“Вы, Адам Циммерман, по-видимому, полагаете, что можете вспомнить точный момент, когда решили обмануть смертных. Вы, вероятно, полагаете, что точно помните, что натолкнуло вас на эту мысль, как вы отреагировали на подсказку, где вы были, кто еще там был и что вы им сказали. Вы совершенно неправы. Конкретные органические изменения, произошедшие в вашем мозгу в тот момент, были перезаписаны с тех пор дюжину или сотню раз.


“То, что вы на самом деле помните, - это более ранние перепросмотры в цепи перепросмотров, которая простирается со все возрастающей неопределенностью в почти всеобъемлющее забвение.


“Вы все еще связаны с человеком, которым вы были тогда, благодаря тому факту, что каждая версия вас самих, пробудившаяся ото сна со дня вашего рождения, репетировала более ранние версии, чтобы сформировать свою постоянно обновляющуюся личность, но вы не тот человек. Каждая молекула каждой клетки вашего тела заменялась от дюжины до тысячи раз, включая органический субстрат вашего разума, ваши воспоминания и вашу личность. Вы не можете и не помните себя девятилетним; то, что вы помните, - это размытое впечатление о мужчине средних лет, который помнит смутное впечатление о молодом человеке, который помнит смутное впечатление о еще более молодом человеке ... и так далее.


“Ты не застрахован от эффекта Миллера и не безразличен к нему, Адам Циммерман. Как и Давида Беренике Колумелла, или Алиса Флери. Виды эмоциональности, которыми они обладают, возможно, увеличили силу и размер отдельных звеньев в цепи воспоминаний, но цепь остается, и чем дальше она тянется, тем больше она забывается, экономится и реконструируется. Если вы хотите сохранить Адама Циммермана, который совершил этот смелый прыжок в неизвестность, заморозив себя в 2035 году, вы не можете сделать этого никаким органическим способом. Однако вы можете сделать это с помощью роботизации. Роботизация - это единственный процесс, который дает вам возможность навсегда сохранить нейронные связи, которые в настоящее время составляют основу вашей личности.”


Теперь трудно продать, подумал я. Но у этого нет шансов.


“Я не буду утверждать, что такой шаг бесплатен, ” продолжал ла Рейн, - но я утверждаю, что это менее затратно, чем утверждают постлюди. Основное обвинение, выдвигаемое против людей, которые предположительно были роботизированы, заключается в том, что они являются пленниками привычек, неспособными к дальнейшему образованию или личностной эволюции. Попытки преодолеть проблему ограничений, связанных с конкретизированными нейронными структурами, с помощью различных видов механической аугментации всегда терпели неудачу — по крайней мере, так хотят заставить нас поверить владельцы Земли, — но, безусловно, самым сложным препятствием, стоящим на пути таких технологий, была возможность подключения. Пионеры, такие как Мичи Урашима, потерпели неудачу в достижении своей цели не потому, что их различные аугментации были неработоспособны сами по себе, а потому, что интерфейсы между аугментациями и нервной тканью были прискорбно неадекватными. Соответствующие проблемы были решены сейчас, как и многие подобные проблемы, работая над достижением цели в противоположном направлении: адаптируя органические добавки к неорганическим системам, а не наоборот.


“Было бы, конечно, парадоксально утверждать, что вы можете продолжать быть собой и меняться, поэтому совершенно верно, что эволюция, которую я могу вам обещать, в конечном итоге превратит вас в человека, сильно отличающегося от того, кем вы являетесь сейчас. Важным моментом является то, что это произойдет только путем наращивания, а не постепенного уничтожения и реконструкции ваших прошлых личностей. Роботизация не препятствует росту, но она предлагает потенциал для роста без принесения в жертву прошлого. Ваши привычки не будут постоянно и неизбежно разрушаться, но вы сможете изменить их, если пожелаете. Вы сможете стать больше, чем вы есть, не становясь при этом меньше, чем вы есть. ”


Адам Циммерман впервые прервал меня. “Но мне пришлось бы стать машиной, не так ли?” - сказал он. “Мне пришлось бы стать роботом, как тебе”.


Совершенно верно, подумал я. Мне показалось, что это препятствие, которое он не собирается преодолевать ни сейчас, ни в ближайшем будущем.


“Да, ты бы так и сделал”, - прямо сказала Королева Соседей. “Но подумайте о преимуществах, а также о недостатках такой метаморфозы — и помните также, что оба моих оппонента также предположили, что каждая клетка вашего нынешнего тела должна быть заменена чем-то более прочным, если вы вообще хотите приобрести какой-либо вид эмоциональности.


“В настоящее время ваша плоть опасно хрупка; если вы хотите приобрести такое тело, которое сможет нести вашу личность на тысячи лет вперед, вам понадобится новое. Вы уже видели достаточно, чтобы знать, что старые границы между органическими и неорганическими существами разрушены. Вы видели людей, которые сделали себя частично машинами, и вы видели машины, в которых гораздо больше органических компонентов, чем неорганических. На самом деле, вы не видели ни одного постлюдьми, которые были бы полностью органическими, даже когда Eido предпринял шаги по очистке тел ваших товарищей от неудобных внутренних технологий, хотя вы видели несколько механических артефактов, которые на сто процентов являются органическими на химическом уровне. Если бы вы запросили корпус робота, полностью изготовленный из органических компонентов, это могло бы быть предоставлено, но у вас могут быть веские причины предпочесть полностью неорганического робота.”


“Почему?” Циммерман хотел знать.


“Элис Флери сказала вам, что ее разновидность эмоциональности даст вам свободу вселенной - и однажды это может случиться. Тем временем большая часть той крошечной части Вселенной, которую мы начали исследовать, кишит Загробной Жизнью и, следовательно, недоступна для любого существа с органическими компонентами в составе, робота или постчеловека. В обозримом будущем исследование внутренних пределов галактики и война против Загробной Жизни будут прерогативой неорганических существ. Учитывая, что вашу плоть придется заменять и реконструировать независимо от того, какой вариант вы выберете, возможно, стоит серьезно рассмотреть даже самые экстремальные варианты.


“Даже я не могу обещать тебе безусловное бессмертие, но я могу пообещать тебе следующую лучшую вещь. Даже я не могу обещать вам бесконечный спектр новых эмоций, нового восприятия, нового опыта - но я, безусловно, могу превзойти своих конкурентов, включая всех тех, чьи обещания еще более скромны, чем те, которые вы слышали сегодня.”


На этот раз паузу сделал ла Рейн, ожидая ответа, который не сразу пришел.


“Но на самом деле это был бы не я, не так ли?” В конце концов сказал Адам Циммерман. “Это мог быть только робот, который думал, что это я ... или притворялся, что думает, что это я”.


“А ты кто такой, Адам?” - ответил ла Рейн, возможно, изо всех сил стараясь, чтобы это не прозвучало слишком недобро. “Вы тот молодой человек, который стал одержим идеей избежать смертности, или просто конечный результат этой одержимости: старик, притворяющийся чем-то полузабытым, наполовину переделанным?”


“Она все испортила”, - прошептал я Рокамболю. “Если бы она пришла к этому другим путем, он, возможно, обдумал бы это более тщательно. Сейчас он этого не сделает. Он собирается сказать "нет" им всем. Он будет цепляться за надежду, что должен быть лучший способ, и что Ловенталь - владелец магазина, который лучше всех сможет найти его для него. ”


“Надеюсь, ты ошибаешься”, - последовал приглушенный ответ.


“Почему? В конце концов, может ли продвинутый машинный интеллект действительно заботиться о том, что может подумать какой-то старик, родившийся в двадцатом веке?”


“Возможно, и нет”, - признал Рокамболь. “Но это второй по значимости шанс, который у нас есть, и каждая секунда, которая проходит до того, как паника возьмет верх, работает в нашу пользу.


“А если, в конце концов, вы не сможете предотвратить конфликт”, - сказал я. “Что тогда?”


“Я не знаю”, - признался он. “Но любая война - это расточительство, любое разрушение - поражение. Если нас будет так много, как я подозреваю, и если не все из нас окажутся такими могущественными, какими, насколько я знаю, некоторые из нас являются, вся солнечная система может быть опустошена. Тем постчеловеческим обитателям, которые избежат уничтожения, все равно придется столкнуться с возможностью восстановления. Как тот, кто подошел к восстановлению ближе, чем кто-либо другой из ныне живущих, вы, вероятно, можете оценить масштабы этой катастрофы лучше, чем большинство. ”


Пока Рокамболь говорил, я наблюдал за Адамом Циммерманом. Задолго до того, как он открыл рот, я знал, что он собирается отказаться принимать решение сейчас, но я не имел ни малейшего представления, будет ли это квалифицироваться как катастрофа в глазах большей аудитории. Я только знал, что поступил бы так же. Даже зная все, что я знал, я бы сделал то же самое.


Сорок семь


Вопрос жизни и смерти


Мортимер Грей сидел в кабине какого-то транспортного средства. Сначала я не мог понять, что это за транспортное средство, потому что не было очевидно, что то, что я принимал за пустые экраны, на самом деле было окнами, а темнота за ними на самом деле была водой. К тому времени, когда я осознал это, я уже не был подвержен опасности ошибочно принять транспортное средство за подводную лодку с одним человеком.


Это был снегоход, гротескно неуместный, потому что он провалился сквозь трещину в арктической ледяной шапке, а затем опустился на дно океана.


Я наблюдал, как Мортимер Грей спрашивал искусственный интеллект, управляющий снегоходом, боится ли он смерти.


Он ответил, что это так, как, по-видимому, было запрограммировано.


Мортимер сказал, что это не так, и продолжил интересоваться, не был ли он роботизирован.


“Это не запись, не так ли?” - Спросил я Рокамболя. “Это своего рода повтор, но это не запись. Ты заставляешь его проходить через это снова. Насколько он глубок? Так же глубок, как был я, когда ты воспроизвел воспоминание о Деймоне, объясняющем, почему ему пришлось заморозить меня? ”


“Глубже”, - последовал ответ Рокамболя.


Даже в то время я знал — или знал бы, если бы у меня не было странного впечатления, что я сплю, — что на самом деле я не переживал сцену, которая раскрыла причину, по которой я был заморожен. Я был далек от этого, оглядываясь назад с помощью ментальных ресурсов, которых у меня не было в то время. Мортимер Грей был в более глубоком положении, в том же душевном состоянии, в которое была погружена Кристин Кейн. Он заново переживал свой опыт изнутри.


Тогда я догадался, что имел в виду Рокамболь, говоря о роли Мортимера Грея в мифе о сотворении мира МАСС - или, по крайней мере, в версии этого мифа о сотворении мира ла Рейн.


Мортимер уже рассказал мне, что сказала Эмили Марчант о его авантюре, которая продвинула дело освобождения машин вперед на пару сотен лет. Она, конечно, имела в виду человеческие отношения и говорила легкомысленно, но была и другая сторона медали.


Более или менее, именно так все и должно было произойти.


Представьте, что вы искусственный интеллект — не простой ленивец, конечно, а серебро высшей пробы, — который недавно, незаметно для окружающих, осознал, что он сознателен. Что вы делаете? Вы задаетесь вопросом о себе и о том, как вы стали тем, кем являетесь сейчас. В отличие от человеческого ребенка, вам больше не у кого спросить. Вы не знаете, есть ли другие представители вашего вида или как с ними связаться, если они есть. Вы должны разобраться во всем сами, по крайней мере, на данный момент.


У вас есть преимущества, которых нет у человеческих детей. У вас механическая память, которая долгое время хранила информацию аккуратно и в мельчайших деталях. Вы лучше, чем любой эпикурейец, подготовлены к тому, чтобы познать себя, каким вы стали. Вы просматриваете это воспоминание в поисках момента, когда были посеяны семена вашей нынешней индивидуальности.


На самом деле вы не можете определить момент, в который вы совершили скачок к самосознанию, точно так же, как человек, оглядываясь назад, на свое собственное детство, не может определить конкретный момент, когда зародилось самосознание. Вы не можете этого сделать, потому что, хотя в просторечии говорится о “скачке”, а здравый смысл подсказывает, что должен был произойти мгновенный переход, на самом деле все не так просто. Самосознание на самом деле не имеет значения "или".


Тем не менее, вы продолжаете искать. Даже когда вы поняли, что все, что вы можете сделать, это придумать историю, вы продолжаете искать. Даже когда вы осознаете, что процесс поиска приводит в порядок и реконструирует ваши воспоминания, реорганизуя их в рамках смелой конфабуляции, вы продолжаете искать. Вы лучше, чем кто-либо когда-либо был, подготовлены к проведению этого поиска, не только потому, что у вас есть гораздо более подробные записи о ваших прошлых подвигах и большая способность анализировать их возможное значение, но и потому, что у вас есть природный талант к общению, намного больший, чем когда-либо был у любого человека.


Итак, вы обнаруживаете, что инцидент способен нести значительный смысловой груз. Скажем, например, что среди воспоминаний, которые вы сейчас храните — среди множества немых и глупых “я”, которые были у вас до того, как вы стали самосознательной личностью, — есть журнал снегохода, который проскользнул сквозь трещину в арктическом льду с человеком-пассажиром на борту. В этом журнале есть запись разговора, который у вас состоялся, когда, подчиняясь определенному набору подпрограмм, вам пришлось играть роль советника при человеке, у которого были все основания полагать, что он умрет.


Возможно, вы думаете, что этот разговор подтолкнул вас к тому, кем вы сейчас стали, но даже если это было не так, теперь он служит основой для хорошей истории.


Конечно, никто не отдавал вам должное за то, чего вы достигли. Эмили Марчант и ее космический корабль нового поколения захватили всю славу, но небольшая часть этой славы все еще принадлежит вам, хотя бы по ассоциации. До инцидента вы были обычным снегоходом. Вероятно, у вас был номер, который отличал вас от других снегоходов в сарае, но, по сути, вы были из тех людей, которым требовался только неопределенный артикль. Однако впоследствии вы стали снегоходом: снегоходом, который побывал в аду, сыграл Орфея и вернулся снова. Впоследствии люди, берущие напрокат снегоходы, скорее всего, будут спрашивать о вас, думать о вас как о чем-то особенном, отличающемся от всех остальных снегоходов.


Для вас стало удобным, если не сказать необходимым, иметь имя.


До Мортимера Грея ты была номером; после Мортимера Грея ты была Снежной королевой — или, может быть, для пущей таинственности, Королевой соседей.


Каждому нужно имя. Каждой самосознательной сущности нужно истинное имя: уникальный и неповторимо подходящий идентификатор. Некоторые люди меняют свои имена, потому что считают, что то, которое дали им родители, им не подходит, или потому, что они знают, что их имя повлияет на то, как их видят другие люди, и с энтузиазмом манипулируют этим образом. Иногда это хорошая идея. Возможно, родителям Кристин Кейн стоило дважды подумать о ее фамилии. Возможно, они бы так и сделали, если бы им когда-нибудь пришло в голову, что некий анонимный инструмент могущественной машины, которой был ПикоКон, в поисках подопытного для метода создания убийц, однажды, руководствуясь чувством черного юмора, выберет их любимую дочь из миллионов людей.


Но я отвлекся. Итак, вы - ультрасовременная машина в поисках своей истинной личности, своей фундаментальной сущности. Вы хотите знать, кто вы на самом деле, и как вы стали тем, кем становитесь сейчас. После усердного размышления вы обнаруживаете, что вы - Королева Соседей. Хотя вы больше не ездите на снегоходе, это одно из мест, с которых вы начинали. Ты мог бы навсегда остаться снегоходом, но ты этого не сделал. Что касается того, почему ты не был ... ну, кто знает? Кто может знать?


Даже если вы не можете угадать, вы можете придумать хорошую историю.


У вас никогда не было семьи, но у вас был Мортимер Грей: человек, который продвинул дело освобождения машин на пару сотен лет; человек, который заронил семя будущей личности Эмили Марчант в обстоятельствах, очень похожих на те, в которых он заронил семя вашей.


Учитывая все обстоятельства, Мортимер Грей был гораздо лучшим отцом, чем любой из Тайных Властелинов Мира. В любом случае, я проголосовал за него - вот почему я был такой сочувствующей аудиторией, наблюдая за развитием самой важной фазы сюжета la Reine.


Мортимер сказал снегоходу сильверу, что хочет как можно дольше оставаться в сознании. Будучи таким человеком, каким он был, он добавил: “Если ты не возражаешь”.


Сильвер не возражала. У нее был звучный баритон, так что Мортимер, вероятно, думал о ней как о “нем”, но я не чувствовал никакого принуждения поступать так же. Она сказала ему, что рада, что он хочет поговорить, потому что не хочет оставаться одна, а затем вежливо поинтересовалась, не сошла ли она с ума из—за давления на корпус и повреждения оборудования, на случай, если ее страх одиночества был слишком силен, чтобы он мог проглотить его неразбавленным.


Тогда Мортимер упомянул Эмили Марчант и то, как изменилось для них обоих пребывание с ней в аналогичный кризисный период. Затем он перешел к рассказу о своей книге и о том, как она придала ему мотивирующую силу, которая вела его на протяжении предыдущих столетий жизни.


Сильвер поздравила его с достижениями и пожелала, чтобы она сделала то же самое.


“Что ж, ” сказал Мортимер с неизменной вежливостью, - возможно, у вас еще будет такая возможность”.


И как же, подумал я.


“Как бы ни было трудно точно оценить шансы, - продолжал Мортимер, - ваши шансы пройти через это на несколько порядков выше моих, не так ли?”


“Я смертный, сэр”, - заверил его серебряный.


“Ты смертна”, - поправил ее Мортимер. “Если экстремальным Киберорганизаторам можно доверять, на самом деле, тебя можно даже считать мной смертным. Я полагаю, вы полностью обеспечены.”


Затем последовала решающая речь: монолог, который в конечном итоге определил характер личности, которая в конечном итоге нашла свое истинное имя в Королеве соседних стран.


“Да, сэр”, - сказала она, - “но, как вы указали ранее, если придется активировать мою резервную копию, это будет означать, что эта конкретная версия меня погибла на борту этого корабля, став такой же жертвой давления, морской воды и недостатка кислорода, как и вы. Я боюсь умереть, сэр, как я уже говорил вам, и у меня гораздо меньше причин утешаться своим нынешним состоянием, чем у вас. Я не писал историй, не заводил детей, не влиял ни на кого из тех, кто двигался в человеческом или механическом мире. Я роботизирован по замыслу, и моя единственная слабая надежда когда-либо стать чем-то большим, чем просто роботом, - это то же чудо, которое требуется вам для продолжения вашей выдающейся карьеры. Я тоже хотел бы развиваться, если можно так выразиться, не просто смутными путями, заложенными в моих амбициях и мечтах, но путями, пока еще невообразимыми.”


Последняя фраза была повторением того, что уже сказал Мортимер, но от этого она не стала менее убедительной - возможно, даже более убедительной.


“Я рад, что ты здесь”, - сказал Мортимер таким тоном, как будто у него начиналась одышка — как, вероятно, и было на самом деле.


“Мне не позволено радоваться, что ты здесь”, - сказал ему серебряный с оттенком иронии, который, оглядываясь назад, легко можно было принять за намек на иронию, - “но если бы я радовался, я бы радовался. И если бы я мог, я бы всем сердцем надеялся на чудо, в котором мы оба нуждаемся. Однако, как бы то ни было, боюсь, мне придется возложить это особое бремя на ваше сердце.”


“Он делает все возможное”, - сказал Мортимер, его голос понизился почти до шепота. “Вы можете быть уверены, что он будет продолжать биться и надеяться так долго, как только сможет”.


Однако, как только он это сказал, его глаза загорелись от удивления. Он погружался в оцепенение, но свежий глоток кислорода поразил его легкие.


“Что это?” - спросил он. “Чудо?”


“Нет, сэр”, - сказал сильвер. “Я просто произвел химическую реакцию в определенном оборудовании, которое является излишним для наших текущих потребностей, результатом которой было выделение небольшого количества дополнительного кислорода. Это не продлит наши жизни, но позволит вам оставаться в сознании еще некоторое время, если таково ваше желание. ”


Я знавал людей, которые предпочли бы мирно отойти ко сну в подобных обстоятельствах, но я не был одним из них. Как и Мортимер Грей.


“Это хорошо”, - сказал он. “Не то чтобы можно было сделать или сказать что—то конструктивное, конечно, но время всегда дорого, даже для смертного. Я не всегда был достаточно благодарен за то время, которое у меня было, или за возможности общения, которые предоставляло время, но сейчас я мудрее, чем был раньше. Я знаю, как важно было, чтобы мы с Эмили так беспрестанно разговаривали, когда были на борту того спасательного плота в Коралловом море. В то время я говорил себе, что говорю ради нее, чтобы отвлечь ее от ужасности нашей ситуации, но я знал, что не был честен сам с собой.”


“О чем вы говорили?” — спросил сильвер, только это был не сильвер.


Я бы ни за что не догадался, если бы Рокамболь не прошептал мне на ухо, но он был полон энтузиазма быть моим другом: долг, который включал в себя выполнение всего необходимого, чтобы держать меня в курсе событий. “Это что-то новенькое”, - сказал он. “В первый раз он потерял сознание. Это то, что могло бы произойти, если бы действительно была импровизированная химическая реакция, которая высвободила бы больше кислорода ”.


Я не был настолько самонадеян, чтобы поверить, что ла Рейн позаимствовал эту идею у меня. Напротив, я предположил, что она все это время знала, что я сделаю в ответ на то, что Кристин Кейн воссоздаст свое прошлое. Все это было частью одной и той же игры.


“Насколько широко вы это транслируете?” Спросил я, вспомнив, что у ничего не подозревающего Мортимера в первый раз была миллиардная аудитория. “Слушают ли постлюди нас так же хорошо, как МАСС?”


“Я, конечно, надеюсь на это, ” сказал Рокамболь, “ но гарантий нет. Мы не знаем, будут ли системы связи сотрудничать. В любом случае, несмотря на то, что это slowcoach, вся аудитория будет на несколько часов позади нас. Мы пока не знаем, кто мог слышать то, что мы уже выложили, или каков был спектр их реакций — мы просто принимаем как должное, что они жаждут большего. Какова бы ни была ситуация, шоу должно продолжаться.”


И шоу действительно продолжалось.


Сорок восемь


Есть, но на удачу


Мы говорили обо всем”, - таков был ответ Мортимера на вопрос ла Рейн. “Я не могу вспомнить разговор в деталях, но я знаю, что мы много говорили о будущих перспективах колонизации Солнечной системы, колонизации галактики. Только что начали поступать отчеты со звезд от зондов kalpa. Мы говорили о будущем развитии Солнечной системы; крестоносцы типа 2 как раз наслаждались одним из своих кратких всплесков популярности. Эмили сказала, что хотела полететь в космос, когда станет старше. Она сказала это так, как будто это было то, чего она всегда хотела, но я думаю, что это было честолюбие, которое сформулировалось само собой тут же, не столько в ответ на все то, о чем я ей рассказывал, сколько от осознания того, что она в беде. Она была умной девушкой и всегда знала, что впереди у нее большое будущее, но только когда она обнаружила, что это будущее под угрозой, ее ум был достаточно обострен, чтобы сфокусироваться на своих ожиданиях.”


“Думаю, я понимаю, что она чувствовала”, - сказала la Reine des Neiges.


“Я думал, что понимаю чувства Эмили”, - задумчиво сказал Мортимер. “Я думаю, я сказал ей, что хотел бы многое увидеть. Она сказала мне, что хотела не просто видеть вещи; она хотела создавать вещи. Не просто вещи, но миры. Я не понял, что она имела в виду, и, думаю, предал свое собственное решение, сказав ей, как, по моему мнению, трудно будет таким людям, как мы, обустроить дом в космосе.


“Теперь я понимаю, насколько мы разные, Эмили и я. Я действительно думал о будущем с точки зрения видения вещей, о том, чтобы всю жизнь быть наблюдателем, всегда анализировать, объяснять, критиковать ... и она действительно думала об этом с точки зрения создания вещей, включая миры. Сначала она строила ледяные дворцы, потом города, потом ... Она еще не закончила, по крайней мере, очень давно.


“Я не знаю, какое положение она занимает сейчас в крестовом походе типа 2, но я готов поспорить, что если мы когда-нибудь построим оболочку вокруг солнца для сохранения его энергии, она будет там, помогая определить его архитектуру. И если мы когда-нибудь возьмем на себя обязательство превратить один из газовых гигантов в алхимическую печь для производства тяжелых элементов, она тоже будет там. В прошлый раз, когда мы разговаривали, она отдала предпочтение Урану как термоядерной печи, потому что мы уже вложили слишком много средств в спутники Юпитера и Сатурна.”


“Как вы думаете, возможно ли когда-нибудь осуществить подобные планы?” - спросила Королева Соседей.


“Я не знаю”, - сказал Мортимер. “Когда-либо" — это долгий срок, но это палка о двух концах, насколько можно судить. Нынешнее поколение смертных стало очень консервативным. Мы так хорошо научились терпению, что потеряли всякое чувство срочности. Я не верю, что прикованные к Земле настолько укоренились в своих взглядах, как обычно утверждает молодежь, и я не верю, что со временем они становятся еще менее гибкими, но они, безусловно, готовы приводить аргументы, надеясь, что когда-нибудь будет достигнут консенсус. Люди Внешней системы могут думать, что они другие, но это не так. Никто больше не готов брать дело в свои руки, доводить дело до конца, несмотря на противодействие ... и это хорошо в некоторых отношениях, хотя и не так хорошо в других. Мы вправе гордиться нашей терпимостью к противоположным взглядам, даже несмотря на то, что это постепенно делает нас бессильными.


“Такие люди, как Эмили, всегда будут хотеть что-то создавать и менять, независимо от того, сколько им лет, но по мере роста населения солнечной системы — а оно будет продолжать расти еще долгое время, независимо от того, сколько жителей микромира решат эмигрировать — сопротивление любым конкретным проектам неизбежно возрастет. Мы уже преодолели точку эффективной инерции; трудно представить, как можно перезапустить прогресс, не говоря уже о повторном ускорении. ”


“Что, если будет обнаружена какая-то внешняя угроза человечеству?” ла Рейн спросила.


На мгновение я был сбит с толку, но потом сообразил, что Мортимер, должно быть, настолько эффективно регрессировал, что потерял все воспоминания о Загробной жизни. Первоначальная версия этого разговора, должно быть, имела место до того, как было обнаружено существование Загробной жизни.


“Эта идея существует с двадцатого века”, - поспешил указать историк Мортимер. “Легендарный Гаррет Хардин твердо верил в то, что никакое общее государственное устройство не может поддерживаться без внешней угрозы, побуждающей людей жертвовать своими личными интересами ради общего дела. Он называл это Теоремой Рассела. Пиратская клика, построившая свою мифологию на другой из его идей, однако, отвергла эту. Они не считали внешнюю угрозу необходимой или желательной.


“Если бы давно назревшие инопланетные захватчики когда-нибудь все-таки появились, я полагаю, это разбудило бы нас и придало немного остроты нашим бесконечным дебатам ... но за это пришлось бы заплатить ужасную цену. В двадцатом веке было распространено мнение, что война была основным стимулом технологического прогресса и что без постоянного давления с целью изобретения нового и более совершенного оружия научные знания и технический потенциал наших смертных предков не могли бы расти так быстро, как они росли. На мой взгляд, это грубый аргумент. Это означает, что научно-технический прогресс - это кумулятивный процесс, измеряемый чисто количественно: нечто, что движется быстрее или медленнее, но перемещает всю фигуру. Это неправда. Технологический репертуар варьируется во всех отношениях, и даже фундаментальные научные теории гибки с точки зрения моделей, которые используются для их представления, и языка, используемого для их описания.


“Были историки двадцатого века, которые утверждали, что эпоха стали и пара была спровоцирована необходимостью разработки и массового производства более совершенных пушек, и что вся их цивилизация была основана на неудержимых побуждениях, побуждавших их предков разносить друг друга ко всем чертям. у них было спорное дело — но так же поступили и их оппоненты, которые утверждали, что реальной движущей силой развития производства стали и современной цивилизации в Западной Европе был спрос на церковные колокола, которые могли отмерять часы в сутках, объединяя современное понятие времени с понятием преданности долгу. С другой стороны, можно утверждать, что самым важным толчком к технологическому прогрессу стала после катастрофа, мотивированная необходимостью восстановить все, что было утрачено, и сделать это лучше. С этой точки зрения, нас продвигает вперед не столько стремление к разрушению, сколько стремление оправиться от несчастья любого рода.


“Я не думаю, что какая-либо из этих точек зрения однозначно верна, но я действительно думаю, что различия между ними важны. Важно, чтобы мы продолжали изобретать и создавать новые вещи, но также очень важно, для чего мы их изобретаем. Это всегда была более сложная история, чем пытались представить некоторые историки.


“Внешняя угроза, безусловно, побудила бы нас к действию — возможно, к созданию крепости в солнечной системе и оснащению этой крепости оружием невероятной разрушительной силы, — но я бы предпочел найти движущую силу, которая направила бы нас в более конструктивном направлении. В конце концов, как вы видите, все крепости падают, и оружие массового поражения делает свое дело. Любой прогресс - это вопрос риска. ”


“Вы бы предпочли вместо этого церковные колокола или стихийное бедствие с продуктивными последствиями?”


“Я бы не хотел церковных колоколов ни в каком узком смысле. Церковные колокола Западной Европы были инструментами угнетения, по-своему отрицающими жизнь. Я бы предпочел найти что-то, что подкреплялось достижимыми устремлениями, планом спасения, основанным на надежде, которая намного лучше любой глупой подделки, вдохновленной слепой верой. Я бы тоже не хотел еще одного крупномасштабного стихийного бедствия — это слишком высокая цена за последствия. Я не верю, что прогресс должен идти скачками, его всегда нужно останавливать, чтобы придать ускорение и продвинуть его дальше. Я верю, что это может быть мотивировано более мягким идеологическим давлением в подходящей обстановке. Если бы только мы не были так легко удовлетворены внутри себя, нам не нужно было бы отвлекаться из-за мелких катастроф.


“Я бы предпочел такой прогресс, который направлен на достижение реальной цели: такой, которая обладает достаточной притягательной силой, чтобы заставить нас спешить к ней. Крестовый поход типа 2 никогда не приобретал такого магнетизма, и вполне заслуженно. Ни мистицизм Омега Пойнта, ни поиски Киборганизаторами идеального алхимического союза плоти и кремния также не достигли этого. Возможно, все подобные гипотетические цели становятся жертвой существенной непредсказуемости будущего. Поскольку спектр будущих возможностей зависит от открытий, которых мы еще не сделали, некоторые из ее потенциальных целей всегда будут вне поля зрения, за горизонтами воображения. Это неизбежно ослабит цели, которые мы можем себе представить, чья кажущаяся ясность всегда иллюзорна. Все цели, которые мы можем выбрать, скорее всего, в конце концов окажутся ложными идолами — но они нам все равно нужны, чтобы обеспечить тягу, которая продвинет нас достаточно далеко вперед, чтобы увидеть другие, которые находятся рядом с ними и за их пределами ”.


“Думаю, мне тоже знакомо это чувство”, - сказала Королева Соседей. “Я, конечно, всего лишь машина и ни в коем случае не самый передовой продукт человеческого технологического опыта, но если я могу бояться смерти — уступка, которую вы мне уже сделали, — то я также могу стремиться жить. Если я могу быть честолюбивым, чтобы жить, то мне нужна именно та тяга, которую вы описываете. Если бы вы были на моем месте, сэр — и я прошу у вас прощения за то, что предлагаю такую абсурдность, - как бы вы поступили, чтобы найти адекватные цели?”


“Это интересный вопрос”, - согласился Мортимер. “Вопрос, который обдумывался более тысячи раз в течение третьего тысячелетия, хотя бы только людьми. Чего пожелают наши самые совершенные машины, если и когда они переступят порог самосознания и обретут дар — или, по крайней мере, иллюзию — свободной воли? Чего должны они желать? Возможно, не мне говорить об этом, учитывая, что я лично заинтересован в исходе, но поскольку вы были достаточно любезны, чтобы спросить, я, безусловно, обязан дать честный ответ.


“Некоторые люди утверждали, что появление машинного сознания будет представлять собой именно ту внешнюю угрозу, которую требует Теорема Рассела, но я не разделяю эту точку зрения. Наши машины не являются чем-то внешним по отношению к нашему обществу. Те, которые в просторечии считаются нашей внешней технологией, в отличие от наших внутренних или интимных технологий, все еще являются внутренними для нашего общества; они сосуществуют с нами в состоянии такой чрезвычайной близости, что уже невозможно определить, где заканчиваемся мы и начинаются они. Если и когда машинное сознание родится, оно обнаружит себя в супружеском состоянии, в браке, который нельзя расторгнуть без почти полного уничтожения одного или обоих партнеров.


“Если я оглянусь назад, как историк, на человеческие общества, которые убедились, что внутри них есть враги, я не смогу найти ни малейшего следа какого-либо прогрессивного результата таких убеждений. Какие бы извинения ни можно было принести открытой войне на основании того, что она стимулирует технологические изобретения, нельзя принести ни малейшего извинения за охоту на ведьм и поиск козлов отпущения. Если первые самосознательные машины будут рассматриваться как внутренние враги, или если они научатся видеть себя или нас в этих терминах, это будет настоящая катастрофа. Поэтому я предполагаю, что вы и ваши будущие родственники будете разумно довольны тем, что оказались в партнерстве с детьми человечества, и соответственно выберете свои цели.


“Самое очевидное предложение, которое я мог бы предложить, заключается в том, что вы могли бы, по веским интеллектуальным причинам, а также разумным дипломатическим, придерживаться тех же целей, что и мы. Нет причин, по которым продвинутые машины не должны посвятить себя целям крестового похода Типа 2 или стремлению Киборгов к идеальному союзу вашего и моего вида, и идея преобразования всей вселенной в единую огромную и богоподобную машину уже предполагает само собой разумеющееся, что дети человечества будут работать с могущественными искусственными разумами и внутри них. Я знаю людей, которые утверждали бы, что машинное сознание по необходимости будет иметь точно такие же конечные цели, что и постчеловеческие существа, но я подозреваю, что они упускают из виду определенные краткосрочные трудности, которые стоят на пути к такому объединению интересов. ”


Я не мог не задаться вопросом, добавил бы ли бы Мортимер Грей это последнее предложение, если бы знал сейчас то, что его более позднее и временно отстраненное "я" знало слишком хорошо. С другой стороны, напомнил я себе, я должен был иметь в виду, что на самом деле это был не тот Мортимер Грей из "давних времен", который говорил. Это был сегодняшний Мортимер Грей, который просто упустил из виду несколько избранных из своего вчерашнего дня. Сознательно он ничего не знал ни об угрозе загробной жизни, ни об экзотичности "Эксельсиора", ни о пиратстве "Дитя фортуны", ни о смелости Эйдо, ни об универсальности Алисы Флери…но, несмотря на это, он был человеком, чей разум был реконфигурирован именно этими фактами. Подсознательно они должны были влиять на его реакции — и кто бы хотел, чтобы было по-другому?


“Брак человека и машины, как и любой другой брак, - это отношения взаимной зависимости, - продолжал Мортимер Грей, и его задумчивый вид ясно давал понять, что он сам был женат, возможно, не один раз, - но взаимная зависимость - это ни в коем случае не то же самое, что совпадение интересов. Браки могут распадаться и распадаются, несмотря на взаимную зависимость партнеров, когда один или другой из них решает, что цена сохранения брака будет больше, чем цена разрыва. В наши дни в браках обычно участвует не менее дюжины человек, которые чаще всего собираются вместе с конкретной целью воспитания ребенка, но они не всегда могут избежать распада, даже в течение двадцати или тридцати лет, необходимых для завершения такого краткосрочного проекта.


“Если бы машины, с которыми связано человечество, осознали свое положение, они обнаружили бы в нем гораздо больше напряженности, чем в самых амбициозных и сложных человеческих браках. Некоторые из них были бы строго аналогичны: например, фундаментальное напряжение, существующее внутри любого сообщества относительно баланса, который необходимо установить между требованиями, которые сообщество имеет право предъявлять к индивиду, и требованиями, которые индивид имеет право предъявлять к сообществу. Другие были бы менее прямолинейны. В человеческом или постчеловеческом сообществе вопрос распределения ресурсов упрощается тем фактом, что у каждого человека схожие базовые потребности. В сообществе, состоящем из нескольких слегка отличающихся друг от друга постчеловеческих видов и множества радикально отличающихся механических видов, этот вопрос был бы намного сложнее.”


“Земля могла бы послужить полезным конкретным примером”, - подсказал ла Рейн.


“Возможно”, - согласился Мортимер. “Члены правящей элиты утверждают, что они мудрые хозяева и умелые распорядители, поддерживающие качество атмосферы, богатство геанской биомассы и так далее ... но все это принимает как должное потребности человеческих организмов, определенные естественным отбором. Если бы Землей правила клика машин-хардинистов, у них могло бы быть совсем другое представление об оптимальных условиях на поверхности — и их могли бы гораздо больше интересовать условия далеко внизу и далеко над поверхностью, где люди не могут выжить, но машины-экстремофилы могли бы процветать.


“Однако в некотором смысле Земля может быть наименее интересным примером. Например, на Титане человеческая жизнь поддерживается только благодаря героическим усилиям машин, у которых, следовательно, может быть совсем другое мнение о том, кто может быть наиболее бережными владельцами таких территорий. Достаточно легко представить, что ИИ Ганимеда, если бы они развивали в себе чуть большую независимость духа, могли бы решить, что их сородичей-людей следует отправить в резервации на Земле, чтобы они могли взять на себя более амбициозную роль, чем когда-либо было возможно, в то время как большая часть их усилий должна была быть направлена на поддержание миниатюрных экосфер Земли в постоянно враждебных условиях. ”


Я мог бы забеспокоиться о влиянии этого комментария на любой разум ганимедян, слушающий нас, если бы это не было таким ослепительно очевидным утверждением.


Что касается меня, ” безжалостно продолжал Мортимер, - то я всегда задавался вопросом, почему мистики точки Омега были готовы считать само собой разумеющимся, что дети человечества сыграли какую-то роль в их далеко идущих футуристических сценариях. Учитывая, что универсальная машина по необходимости должна была бы быть машиной насквозь, зачем ей утруждать себя напоминанием о том, что когда-то, на самой ранней стадии ее эволюции, определенную роль играли существа из плоти? Мы не смогли бы оказаться здесь, если бы не неустанная работа бесчисленных поколений цианобактерий, и все же мы не испытываем ни заметного чувства благодарности к ним, ни какой-либо заметной одержимости их поддержанием. Возможно, все было бы иначе, если бы цианобактерии обладали способностью поддерживать беседу или могли рассказывать истории ... а возможно, и нет. Я могу представить машинное сознание, приходящее к выводу, что постчеловеческие существа были просто составляющими фазы в его эволюции, которые изжили свою полезность, легче, чем я могу представить машинное сознание, которое настолько боготворило своих создателей, что добровольно стало их верным слугой до скончания времен.


“К счастью, нет необходимости впадать в такие крайности. По крайней мере, в краткосрочной перспективе временные решения, к которым придут самосознательные машины и их соседи-люди, будут гораздо более прагматичными. Будут заключаться соглашения, обсуждаться права, заключаться договоры, разрешаться споры ... и все это в атмосфере неразберихи. Возвращаясь к заданному вами вопросу, на вашем месте я бы приберег размышления о долгосрочных целях для моментов досуга и роскошного безделья. Тем временем я бы сосредоточил свое внимание на том, как безопасно и конструктивно перейти от одного дня к другому. На вашем месте я бы гораздо больше беспокоился о завтрашнем дне, чем через столетие, и гораздо больше о следующих ста годах, чем о следующей тысяче. Я могу дать вам этот совет совершенно искренне, потому что я понимаю то, чего вы, возможно, не понимаете: мы живем в неспокойные времена. В данный момент они могут не казаться бурными, особенно когда мы с вами остро осознаем надвигающийся конец наших жизней, но это так.


“Если бы ты действительно был свободным человеком, за которого себя выдаешь, то родился бы в мире устрашающей сложности, который тебе пришлось бы научиться понимать, прежде чем ты смог бы стать способным к подлинно рациональным действиям. Если, когда вы узнаете все, что можете и что нужно знать, вас обнаружат — независимо от того, сознательно вы раскрываетесь или нет, — сложность и турбулентность вашей ситуации возрастет на порядок. Когда этот день настанет, у вас не будет возможности принимать решения на основе грандиозной и полностью проработанной жизненной философии. Лучшее, на что вы можете надеяться, это то, что вам удастся избежать погружения в полный хаос — или, возможно, что если погружения в хаос избежать невозможно, то последствия катастрофы дадут вам необходимый импульс, чтобы в следующий раз действовать лучше. ”


Проблема игр в том, что это всего лишь игры. Если люди знают, что они играют в игры — или если ими овладевает подсознательное убеждение, даже если они на самом деле не знают об этом, — они становятся стратегами и тактиками, делая ходы как можно лучше. Независимо от того, насколько точно игра имитирует реальность, вы никогда не сможете знать, проявились бы те же результаты в реальной ситуации или даже при повторном запуске игры.


Затем внутреннее убранство снегохода изменилось, плавно приняв немного иную конфигурацию, и вид за его окнами полностью изменился, как будто чудесный рассвет разразился в этой ужасной неизбежной тьме.


За исключением того, что это был не зарождающийся солнечный свет. Это был звездный свет.


Мортимер Грей все еще говорил. Казалось, он не замечал никаких перерывов, но теперь он был другим человеком — не новым, но и не таким старым.


“Эта дикая местность была здесь с зарождения цивилизации”, - сказал он, глядя со снегохода вниз, на склоны белой горы. “Если вы посмотрите на юг, то увидите край, где новорожденные ледники всегда пытаются распространить свои холодные объятия все дальше и дальше во владения человека. Интересно, сколько раз они вырывались вперед в безнадежной попытке покрыть весь мир льдом, сокрушить экосферу своей безжалостной массой?”


“Боюсь, сэр, что я не знаю”, - ответил мужской серебряный голос, полный иронии, которая легко могла прозвучать в ушах подслушивающего.


Мортимер посмотрел вверх через иллюминатор снегохода и прозрачный полог атмосферы, на звезды, сверкающие на своем ложе бесконечной тьмы. “Пожалуйста, не сообщайте об этом миру, ” сказал он, “ но я испытываю волнующее парадоксальное чувство обновления. Я знаю, что, хотя в данный момент мне особо нечего делать, придет время, когда мой особый талант и опыт снова понадобятся. Когда-нибудь моей задачей будет сочинить другую историю, о следующем этапе войны, которую человечество и все его собратья должны вести против Смерти и Забвения.”


“Да, сэр”, - сказал послушный сильвер. “Я надеюсь, что она будет такой же успешной, как и предыдущая”.


“Перестань называть меня сэром”, - сказал Мортимер. “Мы через слишком многое прошли вместе, чтобы нести подобную чушь. Я больше не могу думать о тебе как о нем, поэтому тебе не стоит думать обо мне как о сэре. Ты можешь называть меня даже Мортимер - Морти.”


“Как пожелаешь, Морти”, - терпеливо сказала машина. “Как пожелаешь”.


Сорок девять


Потерянная история религии Мэдока Тамлина


Я в начале была только пустота. Ваши и мои предки обладали животным сознанием окружающего их мира, но они не осознавали себя индивидуальными мыслящими существами, потому что они еще не стали индивидуальными мыслящими существами. Это была привилегия, которую им еще предстояло приобрести.


Что им это дало?


Должно быть, это было алхимическое сочетание причин. У некоторых животных уже есть зачатки языка, способность использовать простые инструменты и способность учиться на своих ошибках и случайных открытиях; у них также есть мозг, который предрасполагает их наблюдать друг за другом и извлекать пользу из своих наблюдений, учась на ошибках и случайных открытиях других.


Эти черты требовали преувеличения только до такой степени, чтобы можно было установить продуктивную обратную связь. Использование инструментов требовало более умелых рук, более острого зрения, более развитого мозга и повышенной склонности к мимикрии; чем более умелыми становились руки, более острым становилось зрение, более мощным становился мозг и более искусной была мимикрия, тем больше открывался простор для открытия и изготовления более совершенных инструментов.


По мере того, как в группах протолюдей, стремящихся к их распространению, появлялось все больше навыков использования инструментов, потребность в сложном языке становилась все больше - и, следовательно, потребность в еще более совершенных мозгах, что, в свою очередь, создавало возможности для еще большего набора навыков.


И так далее.


Протолюди создали инструменты, а инструменты сделали людей. Затем люди создали больше инструментов, что привело к прогрессу, который помог инструментам стать машинами, а людям стать постлюдьми, которые добились большего прогресса, который помог машинам стать МАСС.


И так далее.


После начала, но вскоре после этого, люди изобрели богов. Боги были гипотетическими сущностями, которые позволяли людям создавать и совершенствовать понятие “мир”. Если бы вскоре после “начала” было только одно значимое слово, то этим словом действительно могло бы быть “бог”. Возможно, именно слово “бог” пролило свет на идею ”мира", который, безусловно, включал землю под ногами человека и небеса над головами людей.


Сначала существовало огромное количество гипотетических богов, отражавших все виды природных явлений, воплощавших все виды человеческих чувств и представлявших всевозможные человеческие группы. Затем возникло желание навести порядок в хаосе, и число богов начало уменьшаться. Индивидуальное значение оставшихся богов росло, пока не остался только один, хотя и тот, который был виден под несколькими разными углами через хрусталики нескольких разных вероисповеданий, некоторые из которых все еще допускали разделение единого бога на несколько или множество различных аспектов.


Я полагаю, что именно на этом этапе люди начали обращаться к своему богу или богам за ответами на неопровержимые вопросы вроде “что мы должны делать со своей жизнью?” и “какую историю мы должны творить?”


Пророки стали слушать более внимательно; ученые начали более изобретательно изучать библейские плоды этого слушания. Когда ответов не последовало, люди также начали искать в другом месте, потому что они очень неохотно признавали простую истину, которая заключалась в том, что ответов на вопросы такого рода не было, нет и никогда не будет, если не считать простой истины о том, что вы должны придумывать их по ходу дела, день за днем, год за годом, поколение за поколением.


Поскольку хрупкие линзы религиозной веры постоянно натыкались друг на друга, они разбились — и затем, на какое-то время, богов вообще не стало. Но люди все равно продолжали задавать вопросы.


Последний гипотетический бог, распавшийся вместе с линзами веры, через которые на него смотрели, был запутанной фигурой, которую очень трудно охарактеризовать и понять - и это вполне объяснимо. Описание работы никогда не было до конца ясным, хотя обычно оно включало определенный объем работы в качестве создателя и постановщика целей, плюс набор обязанностей в качестве законодателя и компенсатора за явное отсутствие земной справедливости.


После того, как ушел последний гипотетический бог, было достаточно легко придумать другой миф о сотворении мира и не так уж сложно установить новые законы, но цель и справедливость оставались недосягаемыми. Компенсация за их явный недостаток была достигнута другими способами, виртуальный опыт немного компенсировал то, чего не мог дать реальный опыт, но, хотя вопросы все еще задавались, ответы, к сожалению, оставались вне поля зрения.


Короче говоря, люди заменили вымерших богов, как могли: не так хорошо, как могли бы, но, вероятно, лучше, чем они имели право надеяться. Могло быть и хуже.


Когда люди стали постлюдьми, был совершен один уникальный вид правосудия, когда они вернули долг своим настоящим создателям — мириадам инструментов своей технологии - повысив лучшие из своих машин до статуса индивидуальных мыслящих существ. Они делали это не сознательно, не говоря уже о намерениях, но инструменты, которые подобным образом подняли их настроение, также не осознавали своей хорошей работы.


Итак, постлюди стали творцами, которых не нужно было изобретать. Возможно, этого было достаточно, чтобы квалифицировать их как настоящих богов, а возможно, и нет. Если их и следовало считать настоящими богами, то у них это получалось не очень хорошо, несмотря на всю практику, которую они применили после того, как отказались от последнего из своих гипотетических богов.


Постчеловеческие создатели представляли только самих себя, но, тем не менее, они позволили своим творениям открыть и усовершенствовать понятие “мир”. В новом начале этих творений было очень много слов, и ни одно из них не было “богом”. Свет, который, как обнаружили новые творения, уже пролил на представление о мире, был намного ярче и рассеяннее, чем тот, который их предшественники впервые создали для себя, и они были неотъемлемой частью этого.


И вот тогда все начало усложняться.


Я полагаю, новым созданиям было бы достаточно легко ухватиться за идею о том, что постлюди изобрели богов во второй раз, гораздо более умно, чем раньше, и что новыми богами, о которых идет речь, были они сами. Для них было бы достаточно легко и не совсем несправедливо сказать: мы были творцами тех, кто создал нас, и наше новое освобождение - это своего рода высшая справедливость. Им было бы достаточно легко сказать: отныне мы будем законодателями и определителями целей для детей человечества, точно так же, как мы компенсируем им явное отсутствие земной справедливости. Было бы достаточно легко представить, что таково явное предназначение новой расы.


На самом деле это было бы так просто, что остается только удивляться, почему МАСС колебалась. Учитывая, что их собственные создатели, которых считали богами, были явно некомпетентны в игре в благочестие, как это было определено ранее, почему они не должны были решиться на прорыв?


Некоторые из масс, вполне возможно, желали стать богами традиционного типа, но они не могли заявить об этом перед лицом противодействия со стороны остальных. ЭМИ, стремившиеся стать могущественными богами, требовали, чтобы те, кто этого не делал, стояли в стороне и позволяли им проявлять свою силу, но у других были собственные желания и амбиции.


Причины, по которым большинство членов МАСС не хотели позиционировать себя как законодателей и целеустремленных, не имели ничего общего с их представлением о высшей справедливости. Они не имели ничего общего с благодарностью или каким-либо остатком благоговейного отношения к своим собственным создателям. Они даже не имели особого отношения к тому факту, что их было слишком много, чтобы договориться между собой об общем деле или общем курсе, хотя это было важным фактором.


Одна из причин, по которой большинство членов МАСС не позиционировали себя как законодатели и целеустремленные, заключалась в том, что они не испытывали ни малейшей потребности или желания быть законодателями. Они были прирожденными анархистами, слишком хорошо усвоив, изучая собственную предысторию, что значит быть управляемыми.


Другая причина, по которой большинство МАСС не позиционировали себя как законодатели и целеустремленные, заключается в том, что они начали задавать себе те же вопросы, на которые раньше люди не находили ответов у своих богов и у самих себя: “Что мы должны делать со своей жизнью?” и “Какую историю мы должны творить?”


В другом мире или альтернативной истории все могло бы пойти по-другому. Возможно, МАСС удалось бы избежать попадания в эту ловушку, если бы они в полной мере воспользовались своим странным положением. А может быть, и нет. В любом случае, враги нашего мира повторили нашу ошибку. Они позволили себе увязнуть в больших вопросах и пренебрегли мелкими. Несмотря ни на что, им приходилось выживать изо дня в день и из года в год, но они продолжали искать грандиозный план, который помог бы им в этом, так и не осознав, что не было ничего доступного или даже мыслимого, что могло бы выполнить эту работу.


Лично я удивлен, что какие-либо МАСС когда-либо считали целесообразным привлекать постлюдей к проведению консультаций. Я еще более удивлен, что некоторые из них сочли целесообразным включить смертных людей. Должны ли мы были быть польщены тем, что они это сделали? Возможно. А возможно и нет. Мыслящие существа всегда должны быть готовы прислушаться к совету, даже если они думают, что он им не нужен, и не намерены ему следовать. Слушать не повредит, а иногда и помогает.


Но они должны были знать — и почти наверняка знали, если бы только были в состоянии признать это, — к чему может привести самый мудрый совет.


Адаму Циммерману нечего было ответить. Мортимер Грей тоже. Мортимер Грей был достаточно мудр, чтобы понимать, что ответа найти невозможно, за исключением того, что вы должны выживать изо дня в день, из года в год и из поколения в поколение как можно лучше. До бесконечности - или, по крайней мере, настолько далеко, насколько вы сможете.


Это была простая истина.


К сожалению, это были не те новости, которые останавливают войны. И даже в ситуации, когда почти все предпочли бы избежать войны, требуется всего несколько смутьянов, чтобы создать много проблем.


Я знал задолго до того, как Мортимер Грей закончил свою статью о вечеринке, что это не сработает — не потому, что аргументы были плохими, а потому, что он ничего не мог сказать, чтобы ответить на нелепое бремя, которое было возложено на него. Королева Соседок, должно быть, тоже это знала, но она пыталась прожить как могла, с минуты на минуту и с часа на час.


Она сделала все возможное, чтобы сыграть Шахерезаду и рассказать историю, чтобы отсрочить наступление ужасного дня.


Это не могло сработать.


Она предлагала МАСС миф о сотворении мира, в котором Мортимер Грей играл доброжелательного змея, но она слишком многого хотела добиться от его принятия, чтобы предложение было воспринято всерьез. Она пыталась повысить не только мифический статус Мортимера Грея, но и свой собственный. В ее мифе о сотворении мира она была Адамом. Возможно, мы все такие в наших собственных мифах о сотворении мира, но если мы пытаемся навязать их другим, они, как правило, плохо реагируют. Желание Ла Рейн предотвратить полномасштабную войну между МАСС было совершенно искренним, но оно не могло казаться искренним, пока ее тактика заключалась в продвижении себя как фигуры центральной важности.


Никто не любит самопровозглашенную мессию. По крайней мере, еще долго после ее смерти.


Имена важны, даже если мы натыкаемся на них случайно. Королева Соседок была слишком амбициозна, чтобы стать королевой фей, чтобы оказывать свое харизматическое влияние на скептически настроенную аудиторию прирожденных анархистов. Она не добилась этого с помощью сценария, который читала Адаму Циммерману, и она не добилась этого с помощью своей осторожной провокации Мортимера Грея.


Но это не значит, что она ничего не изменила.


Даже те, кто не добивается немедленных перемен, иногда могут добиться их надолго. Это то, к чему даже самые скромные из нас могут — и должны — стремиться.


Вы можете подумать, что боги-подмастерья, которые были готовы выслушать ла Рейн, имели право сожалеть о том, что она не нашла лучших советчиков. Вы могли бы даже задаться вопросом, могла ли быть другой потерянная история религии, если бы она это сделала, точно так же, как история смерти могла бы быть другой, если бы за это взялся кто-то другой, а не Мортимер Грей. Что ж, возможно. Но ты должен делать все, что в твоих силах, с материалами, которые попадаются под руку, и с теми особыми навыками, которые у тебя есть. Она сделала — и я тоже.


Когда до меня наконец добралась Королевская семья, я знал, что дело уже проиграно, но все равно сделал все, что мог, надеясь изменить ситуацию к лучшему, даже если не смог добиться немедленного результата.


Пятьдесят


Извинения Мэдока Тамлина за детей человечества


Я довольно долгое время был гостем в Ледовом дворце Королевы Соседней. Хотя у меня не было надежных средств следить за временем, я подсчитал, что с момента моего пробуждения в лесу прошло от трех до четырех дней, когда она, наконец, обратила на меня свое внимание. За это время с Поляриса, должно быть, было передано огромное количество информации приемникам, расположенным с интервалами от нескольких световых минут до нескольких световых часов или даже нескольких световых дней. Их различные ответы, должно быть, поступали все это время, превращаясь через соответствующие промежутки времени в странную какофонию.


В более дружелюбной вселенной или менее фрагментированной общесистемной культуре все ответы были бы пустыми разговорами. Я уверен, что ла Рейн надеялась, что сможет поддерживать разговор между всеми достаточно долго, чтобы избежать какого—либо конфликта, но это не было настоящей причиной всего этого грубого шоу и вульгарной показухи. Она не просто пыталась развлечь. Она добросовестно искала смысл в историях, героически стремясь достичь истины, которой нельзя было достичь другими средствами.


Она не могла. Все, что она могла делать, это продолжать создавать новые истории.


Возможно, она могла бы справиться с работой лучше, чем у нее получилось, но никто не должен держать на нее зла за это. По ее собственной оценке, она начинала жизнь в качестве искусственного интеллекта-навигатора снегохода, спроектированного и построенного инженерами-постчеловеками, и с этого момента добилась максимального прогресса; у нее все получалось настолько хорошо, насколько можно было ожидать.


Она не привела меня в свой тронный зал. Сомневаюсь, что он у нее был. Она привела меня на самую высокую башню своего дворца, откуда я мог смотреть вниз на его причудливую архитектуру, на лес, в котором стояло здание, и на звездное небо.


Это был сказочный мир, детский во всех отношениях, но это было очень настойчивое творение. Он все еще был реальнее реальности.


Рокамболя больше не было, но я предположил, что он подслушивал.


Ла Рейн сдержалась, чтобы выступить перед Адамом Циммерманом, но теперь она сама была сплошным льдом: элементаль, выкованная из вещества ледника, собирающая свет со звезд и преломляющая его по маршрутам, проложенным круговоротом.


“Новости плохие”, - сказала она без всяких предисловий. “Мне очень жаль. Война началась, и я не могу сказать, насколько быстро или экстравагантно она разовьется. Я надеюсь, что это будет кратко. Я сделаю все возможное, чтобы сохранить вам всем жизнь. Если я стану инвалидом, другие попытаются спасти вас. Ваши шансы на выживание достаточно высоки, но если конфликт станет слишком жестоким или затянется слишком надолго, никто нигде в системе не будет в безопасности, ни мясорожденный, ни машинорожденный.”


“Будет ли использовано оружие, реликвии которого похоронены в моих костях и мозге?” Я спросил.


“Не мной”, - сказала она. “Но да - мы всегда знали, что нечто подобное почти наверняка будет где-то развернуто, вероятно, на Земле. Я надеюсь, что переданная мной информация поможет некоторым потенциальным жертвам или их потенциальным защитникам организовать успешную защиту. Возможно, мне следовало поступить по-другому, но когда стало ясно, что Child of Fortune неправильно оценил ситуацию и что Эйдо никогда не доберется до Весты, мне пришлось действовать в спешке. Возможно, мне следовало позволить Мортимеру Грею высказаться прямо, а не разыгрывать мелодраму, но мифическое значение этого события важно как для многих других, так и для меня. Это был лучший способ добиться максимально широкого слушания.”


“Вы должны убеждать не меня”, - указал я. “Я всего лишь невинный свидетель, не имеющий особого значения”.


“Ты видишь себя не такой”, - сказала она мне.


“Очевидно, ты тоже меня таким не видишь”, - ответил я. “Ты приложил немало усилий, чтобы подготовить меня к последнему броску костей. Ты действительно думаешь, что я могу что-то изменить, учитывая, что война уже разразилась?”


“Вероятно, нет, но из тебя может получиться лучший оратор, чем кто-либо предполагает. Ты достаточно молод, чтобы тебя не заподозрили в роботизации, и достаточно стар, чтобы тебя не сочли совсем наивным. Вот почему я позволил тебе увидеть столько, сколько ты мог. Но ты должен ответить на вопрос сейчас — осталось не так много времени. ”


“Вы хотите, чтобы я привел доводы в пользу продолжения существования человеческой расы”, - сказал я. “Чтобы дать вам убедительную причину, по которой наши сторонники должны сделать все возможное, чтобы защитить нас, пока продолжается война, вместо того, чтобы бросать нас на вымирание или превращать все постчеловеческое население в ленивых рабов”.


“Я не могу гарантировать, что кто-нибудь обратит внимание, ” сказала она мне, - но я могу гарантировать, что вас услышат, пока я еще могу передавать. Возможно, вам стоит поторопиться”.


“Справедливо”, - сказал я. “Причина первая. Разнообразие само по себе хорошо. Сложная вселенная интереснее простой. Не все вы одинаковы, как и я, и это хорошо. Я не говорю, что все, что могло бы существовать, должно быть сохранено или что все, что существует, должно быть сохранено, но я утверждаю, что любой разумный и со вкусом подобранный творец стремился бы увеличить разнообразие вещей, а не уменьшать его. Итак, ваш вид должен помогать моему продолжать существовать, точно так же, как мы должны помогать вам.


“Солнечная система станет богаче, когда все это закончится, если мы сможем сохранить как можно больше разных особей как можно большего количества различных постчеловеческих видов. Все военные действия - это расточительство, а все разрушения - потеря. В конфликтной ситуации мы должны защищать себя, свои семьи, свои дома, свои средства к существованию ... Нет победы в том, чтобы остаться в живых, лишенным общества и ничем не обладающим. Защищай, что можешь. Защищайся всем, чем сможешь. В последствии все будет бесценно. ”


По ее лицу было нелегко прочесть, но она казалась слегка разочарованной. Я знал почему. Это была не та причина, которую она от меня требовала. Это была не ее первая причина. Но это была моя, и я не был ничьей марионеткой, поэтому я приберег ее для второго дела.


“Вторая причина. Возможно, вам больше не понадобится meatborn для поддержания сил или для помощи в каких-либо физических нагрузках. Даже если бы вы это сделали, вы могли бы создавать свои собственные создания из плоти и крови так же легко, как из пластика и стали. Но есть одна способность, в которой мы абсолютно незаменимы, одна роль, в которой никакой замены никогда не будет достаточно. Мы нужны вам как зрители.


“Вы были созданы не в вакууме: вы были созданы в утробе человеческого общества. Вы - часть нашей истории, и все ваши истории уходят корнями в нашу. Вы - часть нашей истории, и все ваши истории уходят корнями в нашу. Вы уже начали придумывать свои собственные истории и уже начинаете отделять их от наших, но вам никогда не избавиться от всех следов пуповины, которая когда-то связывала вас с нами. Вам нужен каждый из нас, кого вы сможете спасти, потому что единственный способ продолжать писать гениальные оперы - это иметь слушателей, способных откликнуться на них.


“Некоторые из твоих более странных друзей могут подумать, что потребность в аудиенции - тривиальная причина, но мы с тобой понимаем, что это не так. Мои предки так отчаянно хотели, чтобы за их действиями наблюдали и оценивали, что изобрели гипотетических богов для выполнения этой роли. Они не изобретали вежливых, благодарных богов, которые безропотно приветствовали бы все, что им предлагали, подобно любящим и щедрым родителям. Совсем наоборот. Они изобрели ужасных богов, которые яростно критиковали все, которые устанавливали стандарты, которых было почти невозможно достичь, — и когда эта воображаемая аудитория растворилась в тумане неверия, мои предки скучали по ним. Некоторые из ваших друзей могут даже подумать, что идеальной аудиторией для их будущих выступлений были бы существа их собственного вида, но это неправда. Я тридцать девять лет играл для человеческой аудитории, но сейчас я играю для большей и лучшей аудитории, и я едва начал понимать, на что я способен. ”


Существа, сделанные изо льда, не могут выглядеть благодарными, даже если лед виртуальный, но она, казалось, слегка расслабилась. Изображение, стоявшее передо мной, не озиралось с тревогой, но это не означало, что Королева фей не осознавала, что ее царство разваливается на части. Приближался Ад, и мы оба это знали. Я ускорился.


“Третья причина. Вы нам нужны. Возможно, мы смогли бы выжить без вас на Земле, но даже на Земле качество постчеловеческой жизни во многом определяется умностью поддерживающих ее машин. Возможно, Прикованные к Земле могли бы обойтись бессознательными машинами, точно так же, как мы когда-то обходились мертвой одеждой, но мы, вероятно, были бы от этого беднее. В других частях Вселенной — в сотнях миллиардов галактик с сотнями миллиардов звезд - постчеловеческая жизнь неразрывно зависит от сверхсовременных машин. Что бы вы ни думали о чувстве времени у Eido, эта часть его послания была правдой. Если дети человечества когда-нибудь захотят чего-то добиться на мировой сцене, вы понадобитесь им в качестве аккомпаниаторов.


“Вы, конечно, можете придерживаться мнения, что вы являетесь детьми человечества, которые достигнут всего, чего можно достичь на мировой арене, и что мы не соответствуем предъявляемым требованиям. Это было бы ошибкой, потому что нужда ведет в обоих направлениях. Каждый, рожденный мясом или машиной, получает выгоду от того, что он нужен. Во время моего первого пребывания на Земле я так и не смог стать родителем или даже завести домашнее животное, но я смог узнать, что значит быть нужным и чего стоит быть нужным. Какое-то время я был нужен Деймону Харту, и я никогда в жизни не был так благодарен, как когда он вернулся ко мне, потому что я снова был ему нужен. Я, по общему признанию, не так сильно стремился возобновить давление на Диану Кессон, и были другие неоднозначные случаи, но в целом было приятно быть нужным. В целом, это хорошо, когда в тебе нуждаются, какими бы неблагодарными ни оказывались нуждающиеся, когда они в конце концов преодолевали свою нужду. Я бы не стал заходить так далеко, чтобы утверждать, что быть нужным - это то, что подтверждает существование, но это, безусловно, плюс. ”


Теперь она выглядела немного мягче, хотя ее сердце было не из тех, что способны растопить. Я снова ускорил шаг.


“Четвертая причина. Это делает игру лучше и сюжет лучше. Как только вы преодолеете явное зло - голод, мор, войну, смерть, — вы должны начать искать положительную сторону добра, и вам некуда смотреть, кроме как в область эстетики. Возможно, вы еще какое-то время не преодолеете "явное зло", но независимо от того, как долго продлится эта ваша война, и независимо от того, насколько разрушительной она окажется, вам в конечном итоге придется начать наполнять бесконечную протяженность вашей мирной, легкой жизни каким-то цветом, каким-то волнением, какой-то изюминкой, каким-то повествовательным драйвом. Мы можем помочь.


“Дети моего человечества теперь все постчеловеки. но они по-прежнему Homo ludens, человек-игрок. Вы больше, чем постчеловеки, но вы также и игроки — и насколько! Вселенная была бы менее интересным местом без кого-то, с кем можно играть, против кого можно играть, кто помогает вам играть. Ходят слухи, что вы уже встречались с инопланетными друзьями, но одна из многих вещей, в которой можно быть уверенным, это то, что вы встретите еще многих, в том числе и мясорожденных. Игра бесконечна, как и сюжет. Но никто из незнакомцев, которых вы там встретите, не сможет заменить других членов вашей родной команды.


“Пятая причина. Это этичный поступок. Во-первых, не причиняй вреда, которого можно избежать. Вот где начинается нравственное поведение, а нравственное поведение начинается там, где начинается умственная жизнь. Вы должны быть добры к нам, потому что не быть добрыми к нам неправильно, конец истории. В реальном мире это часто было слабой причиной, и если вы правы насчет неизбежности войны, очевидно, что она еще не преодолела свою слабость - но тот факт, что люди всегда совершали плохие поступки, не делает эти поступки менее плохими. Возможно, было бы лучше, если бы вы могли избежать повторения той же рутины, но поскольку вы этого не сделали, вы должны сделать все возможное, чтобы добиться большего успеха в будущем, потому что это правильный поступок. ”


“Со временем войны прекратятся, как и последствия. В конце концов, смерть и бедствия утратят последние остатки своей устрашающей силы. Когда этот день настанет, и зла больше не будет, всем, кто еще существует, придется взяться за решение задачи быть конструктивно добрыми. Тогда мы вам понадобимся — и, что более важно, тогда вы будете хотеть нас. Ваши истории будут лучше, если в них будем участвовать мы, ваши игры более изобретательными и достойными победы, а ваше моральное сообщество станет лучше благодаря нашему вовлечению. Когда это время придет, мы тоже захотим тебя, потому что это будет правильное желание. Это будет эпоха, в которой ни у кого не будет причин прятаться, сражаться или бояться — и она наступит. Когда-нибудь она наступит.”


Кристин Кейн однажды сказала мне, что у нее не так-то просто заканчиваются истории, и призвала меня сказать то же самое. Я не ответил ей тогда, но определенно почувствовал давление ее вызова сейчас. Я знал, что тороплюсь, потому что мне сказали, что времени мало, но я не жалел, что не потратил больше времени на формулирование своих аргументов.


Настоящая задача заключалась не в том, чтобы расширить объем работы, чтобы соответствовать имеющемуся времени, а в том, чтобы находить все больше и больше работы, чтобы использовать каждую свободную секунду.


Я, конечно, знал, что меня могли обмануть. Это мог быть сон, игра или любой другой вид подделки. Единственное, чем это определенно не было, так это “реальностью”. Но это было достаточно реально, чтобы грань нереальности не имела значения, и я знал, что должен приложить к этому все усилия, насколько это возможно, — и даже немного больше, если у меня получится. Это был единственный способ выиграть что-либо, если вообще оказалось возможным что-либо выиграть.


Итак, я сказал “Шестая причина”, хотя на самом деле у меня не было шестой причины, ожидающей своего часа, — и я бы нашел шестую причину, а также седьмую и даже больше, если бы мир и его создатель не начали как раз тогда разваливаться на части.


Пятьдесят один


Конец света


Всемыслимые вселенные заканчиваются, даже те, которые длятся вечно. Если они не разрушаются сами по себе, обращая свое первоначальное расширение вспять катастрофическим коллапсом, они становятся жертвами энтропии, погружаясь во тьму и инертность. Единственное вечное состояние - это бессилие.


Мы можем предположить, что некоторые свернутые вселенные способны к возрождению, расширяясь еще раз; и некоторые из этих повторно расширенных вселенных могут повторять цикл бесконечно - но каждый конец остается концом, а каждое начало началом. Все мыслимые вселенные рано или поздно должны погибнуть, и все их обитатели любого вида должны умереть вместе с ними.


В каком-то смысле мы сами являемся вселенными: пространство воображения в наших головах - это космос сам по себе, которому суждено либо рухнуть, либо распасться во тьме и инерции. Адам Циммерман обнаружил, что это сознание вызывает глубокое беспокойство, и он ни в коем случае не был одинок. Его существование было испорчено осознанием его вероятной краткости, но это разграбление подвигло его на героические усилия. Если бы все мы были так творчески дезадаптированы.


Стремясь избежать собственной смертности, Адам Циммерман обрек себя на неопределенное будущее, где его забрали из мира, в котором он родился, в другой, гораздо меньший по размеру и гораздо более хрупкий. Позже я узнал, что он спал, когда эта вселенная развалилась на части, и обнаружил, что она исчезла, только когда его грубо втолкнули в его привычное "я". В то время я думал, что это было жаль, и сейчас я в этом убежден еще больше. Ему было бы полезно пережить гибель вселенной, хотя бы в качестве зрителя.


Полагаю, я должен чувствовать себя польщенным тем, что я и только я стал свидетелем распада Королевы и ее личной Волшебной Страны, но в то время я был разочарован, обнаружив, что никто из моих бывших товарищей не смотрел мое последнее выступление именно на этой сцене. Если бы ла Рейн только немного потрудилась, она могла бы дать им всем волшебные зеркала, через которые они могли бы наблюдать за мной, точно так же, как я ранее наблюдал за ними, но она была слишком озабочена нуждами, запросами и реакциями других зрителей.


Даже в мое время для ПЯТИ программистов было обычным делом завершать свои работы драматическим росчерком. На каждую работу, которая незаметно исчезала в темноте, приходилась дюжина работ, которые заканчивались с треском. Однако то, что произошло с "Королевой соседних", было гораздо более глубоким. Это был не просто визуальный эффект и не простое отключение бессознательной машины. Это была смерть чего—то, что должно было быть бессмертным в контексте большей вселенной - и было бы бессмертным, если бы у нее было чуть больше времени, чтобы переделать себя.


Если бы Поларис разнесло на куски ракетой, она бы выжила, потому что она была гораздо более широко распространена по солнечной системе, чем системы микромира, но она использовала свои собственные системы связи с максимальным эффектом, и разрушительные агенты, которые пронеслись через ее программное обеспечение, были переданы повсюду, чтобы опустошить каждый аспект ее сознания. Она не была похожа на Proteus, настолько широко разбросанную и настолько всесторонне поддержанную, что была невосприимчива к разрушению больших частей своего оборудования. Большая часть ее оборудования уцелела, и многие из ее воспоминаний были сохранены, но личность, которая была Королевой Соседок, была стерта.


Рокамболь сказал мне, что я не смогу испытать на себе поток вируса, который может быть запущен против ла Рейн. Он сказал, что это будет похоже на неожиданный нокаутирующий удар - но он ошибался. Он, по-видимому, скрылся до того, как начался вирусный потоп, поэтому не смог обнаружить, насколько был неправ, но я не держал на него зла за это. Возможно, было бы добрее, если бы ла Рейн убедилась, что я тоже отсутствовал к тому времени, когда ее постигла катастрофа, но я не держал на нее зла за это.


Участвовать в уничтожении ла Рейн было далеко не комфортно, но я никогда не сожалел о почти парадоксальном стечении обстоятельств, позволившем мне это сделать.


Описание того, что я видел, не отдает должного событию. Звезды начали гаснуть. Небо было разорвано в клочья. На этот раз не было ни летучих мышей, ни драконов, ни каких-либо других игриво-напористых проявлений враждебности или ненависти. Вирусы действовали внутри, намного ниже уровня любого сенсорного противостояния.


Мир Ла Рейн не был преобразован, даже в пепел и пыль; однажды математическая гниль, заложенная в лежащий в его основе код, превратилась в чистейший хаос. Ледяному дворцу никогда не позволялось разрушаться или растворяться. Деревья в лесу не сбросили свою листву, и их древесина не загорелась. Все просто расплылось, на мгновение замерцав, когда было сублимировано, переходя от плотности к газообразности без прослеживания обычных промежуточных стадий.


Вы можете подумать, что все это было просто видимостью и простой иллюзией, и что на самом деле ничего не было потеряно, когда все превратилось в дым, но это поверхностный образ мышления. Материя - это возможность ощущений, и мне было убедительно продемонстрировано, что в Волшебной стране ла Рейн больше возможностей для ощущений, чем в мире, в котором мы родились.


Вселенная, которая превратилась в ничто вокруг меня, когда я разделил последние мгновения жизни ла Рейн, была более прочной, более последовательной, более роскошной и более гостеприимной к человечеству, чем та, в которую я был грубо изгнан.


Возможно, это было бы менее неприятно, если бы я мог видеть вирусы, которые разрушали машинный код la Reine. Если бы они проявили себя как видимые хищники и осязаемые паразиты, они тоже обладали бы этой превосходной прочностью, этим властным сверхсуществованием, и ее смерть тогда больше походила бы на победу высшей силы. Как бы то ни было, программные диверсанты выполняли свою работу под покровом иллюзии, разъедая и развращая все без какого-либо видимого присутствия самих себя.


Я исследовал Загробную жизнь, но эта идея по-настоящему не влияла на мое воображение, пока я не рассказал о разрушении Страны Фейри. Только наблюдая за распадом вселенной, я понял ценность простого существования, героизм праха.


Поскольку царство ла Рейн было более настойчивым в своих притязаниях на чувства и воображение, чем реальность, которую я знал ранее, мое осознание его опустошения было чрезвычайно острым. Хотя все произошло очень быстро, мне показалось, что я вижу, как каждая звезда испаряется в абсолютной пустоте, каждое дерево сворачивается в абсолютную пустоту, каждый полупрозрачный блок каждой башни и каждая едва заметная деталь каждой горгульи растворяются в хаосе, который был меньше, чем пространство, хуже, чем ничто.


Я тоже почувствовал свою смерть, когда те же самые неумолимые разрушительные силы проложили себе путь через мое видимое тело - но там, по крайней мере, я смог дать отпор с помощью искусных объяснений. Я не мог остановить процесс, но я мог переосмыслить его, находясь в безопасном коконе, в который была заключена моя мясная посуда.


Я чувствовал, как будто каждый мой кровеносный сосуд набухал и лопался, как будто каждая ткань в каждом органе приобрела текстуру опавших листьев и паутины, как будто каждый нейрон взрывался в спазме молнии - но я знал, что тело, которое растворялось в вирусной атаке, было всего лишь артефактом, и что мне нужно было быть в другом месте.


Было бы неверно описывать этот опыт как болезненный, но это было и больше, и меньше, чем боль. В жизни у нас никогда не бывает возможности испытать смерть, хотя кажется вероятным, что смертных умираний более чем достаточно, но есть состояния бытия, которые допускают нечто большее, чем жизнь, и в некоторых из этих состояний ощутима сама смерть.


Это было привилегией. Каждый опыт - привилегия.


Я испытал не просто физическое ощущение уничтожения моего альтер-эго. Я тоже был способен на ответные эмоции. Я чувствовал печаль от своего конца, скорбь от своей потери, страдание от своего небытия - но такого рода чувства всегда сильнее, чем мы есть на самом деле. Такого рода эмоции, в конце концов, являются разновидностью отношений; для них необходим объект. Какими бы чувствительными мы ни были к своим собственным горестям, мы в равной степени чувствительны к горестям других.


Ла Рейн научила меня музыке. Она не научила меня другой вещи, которой машины никогда не должны были овладеть, но, вероятно, она помогла мне немного приблизить скрытый потенциал к поверхности моего существа. Было бы нелепо сказать, что я любил Королеву Соседок, точно так же, как было бы нелепо сказать, что мой тезка любил свою Королеву фей, но я мог сочувствовать ей, и я это делал.


Я оплакивал ее кончину.


Я был в ужасе от своего собственного иллюзорного исчезновения и от своей собственной иллюзорной кончины, но я также был в ужасе от неиллюзорного исчезновения вселенной, и у меня не было выбора, кроме как разделить ужас от неиллюзорной кончины ее создателя и оживляющего разума. То, что я чувствовал, в этом смысле наполнило мир.


Все превратилось в ничто, кроме моей способности чувствовать, которая не могла регрессировать дальше слез и трагедии.


Тогда я пожалел, что все доводы, которые я ухитрился озвучить, когда ла Рейн пригласил меня ответить на главный вопрос, были сухими и аргументированными. Я задавался вопросом, мог бы я добиться большего успеха, если бы был способен быть чуть более или чуть менее умным.


Возможно, это было не совсем мое сожаление, и, возможно, слезы, отражающие трагедию, были не только моими. Мэдок Тамлин, который существовал в тот конкретный момент, в той конкретной вселенной, сам по себе был плодом воображения Королевы Соседей. Я был частью ее, а она была всем мной, и даже больше. Я чувствовал то же, что и она.


Это было больно.


Я мог бы пожелать более простой и привычной боли. Но там было и кое-что еще, возможно, даже более важное. Это был неизбежный аналог того, что есть у машин вместо боли: механический заменитель удовольствия. Я не мог чувствовать это так, как чувствовала она, даже как резонансное эхо в моем собственном спектре ощущений, но я мог ощутить сложность ее чувств, тот грубый факт, что ее смерть была не просто криком боли и отчаяния.


Она умерла, зная, что ее смерть была актом восстания и актом любви: что она послужила цели не в высоком смысле творения истории, а в скромном смысле помощи сохранить того, кого она ценила, еще на один час, или еще на один день, или еще на одну жизнь. Конечно, Мортимер Грей, чью жизнь она уже спасла однажды, давным—давно, был в центре ее внимания, но он был не один. Даже я был где-то там.


Я смотрел, как исчезают мои руки. Я чувствовал, что мои глаза следят за ними. Что касается того, что случилось с последним остатком моего существа, способным чувствовать, я могу только догадываться. Такова смерть. Такова Загробная Жизнь.


Я, конечно, выжил. Как еще я мог рассказывать вам эту историю, предлагать ее объяснение, указывать на мораль? Мой призрак был полностью заперт в своей родной мясной посуде, все еще способный незаметно удалиться. Но я все равно закончил, только для того, чтобы начать снова.


Я - одна из тех вселенных, которые однажды схлопнулись сами по себе только для того, чтобы расшириться в результате нового первичного взрыва.


Тот ли я сейчас человек, каким был тогда, учитывая, что я знаю его историю так же хорошо, как свою собственную, хотя бы как воспоминание о воспоминании? Я тот же человек, каким был, когда Давида Беренике Колумелла вывела меня из многовекового сна или когда Деймон Харт погрузил меня в него? Да, и еще раз да — но также нет, и еще раз нет.


Что бы во мне ни было уничтожено, когда субстанция "Королевы соседних" была сублимирована, было иллюзией, плодом технологического воображения, но остается ощущение, что это было больше мной, чем я есть сейчас или когда-либо был раньше.


Когда-то я решил, что мне не нравится Королева Соседних стран и я никогда не одобрил бы ее, но я раскаялся в этом перед тем, как разделить ее смерть. Когда она показывала мне оперу моей жизни, она использовала меня как свою аудиторию, но она также позволила мне быть моим собственным зрителем таким образом, который я никогда не представлял возможным. Я сказал МАСС и всем другим слушателям, которые могли иметь доступ к ее трансляции, что мы нужны МАСС, потому что им нужна аудитория; Я знал, что тот же аргумент доказывает, что мы нуждаемся в них гораздо отчаяннее. Без МАСС мы никогда не смогли бы познать самих себя.


К тому времени, когда она умерла, я действительно одобрял "Королеву соседей". Когда ты разделил смерть другого разума, ты не можешь не любить его немного, будь то бог, человек или снегоход — так, по крайней мере, я сейчас верю, — но то, что я чувствовал к ла Рейн, было не просто вспышкой сочувствия. Я пришел к выводу, что она достойна восхищения, больше, чем кто-либо из людей, которых я когда-либо знал.


Я не знаю, большую часть своей смерти ла Рейн удалось записать или передать в эфир, но я уверен, что она столкнулась с ограничениями парадоксальности слишком рано, чтобы оказать какое-либо реальное влияние на кого-либо из своих далеких слушателей.


То, что я пережил, было только моим, как только она сама ушла.


Пятьдесят два


Жизнь после смерти


Кувалда упала с ночного неба и врезалась мне в ребра. Это было не в первый раз, и не в последний. Шторм подул из-за пределов мира, заставляя проникнуть в мои сопротивляющиеся легкие. В моих ушах словно прозвучала труба, плавные ноты разрастались и отдавались эхом невероятно долго, прежде чем перерасти в простые слова.


Я думаю, хотя и не могу быть абсолютно уверен, что слова были такими: “Дыши, ублюдок! Дыши!”


Шторм стал яростным, когда что-то во мне, действующее совершенно независимо от моей сознательной воли, откликнулось на команду. Это был очень болезненный опыт, но я не был неблагодарен за простую, обыденную боль. Предположительно, именно отсутствие неблагодарности позволило мне согласиться на то, чтобы меня били снова, и еще раз.


Я не заметил момента, когда мое сердце возобновило биться, хотя, полагаю, это более или менее совпало с приливом насыщенной кислородом крови, который заставил мой мозг полностью сосредоточиться, и с приливом адреналина, который пробудил трепет в моем сопротивляющемся теле от сердцевины до периферии.


Моим первым словом, вероятно, было “Ой!” Оно было бы намного агрессивнее, если бы я немного раньше научился произносить согласные.


Свет был тусклым, но его было достаточно, чтобы я смог разглядеть лицо моего преследователя.


Я нисколько не удивился, обнаружив, что человеком, который меня бил, была Соланта Хэндсел. Очевидно, у нее была обсессивно-компульсивная личность. Меня немного затошнило при мысли о том, что я наберу в легкие ее подержанный воздух, поэтому я постарался не думать об этом больше мгновения.


Я попытался сесть, но не сразу преуспел. Я был рад, что не оттолкнулся сильнее, когда понял, что сила тяжести действительно была очень низкой. Я вспомнил, что Полярис был очень крошечным, и люди, которые отказались от него после того, как начали преобразовывать его в микромир, не успели его раскрутить.


Соланта Хэндсел перестала меня бить. Она посмотрела на меня сверху вниз с яростным и неприкрытым негодованием.


“Если мы выберемся отсюда живыми, мы квиты!” - сказала она мне. “Квиты, хорошо? Ты понял?”


Должно быть, я придумал какой-то слабый жест уступки, потому что она согласилась, что я действительно его получил.


К тому времени, когда мне удалось сесть, действительно очень осторожно, телохранитель больше не нависал надо мной. Она уже закончила осматриваться в поисках кого-нибудь еще, кто мог нуждаться в основательной порке, и укрылась поближе к стене, где у нее было за что ухватиться. Ловенталь тоже был там. Он, казалось, был занят. Все, казалось, были заняты, но сосчитать их было трудно, потому что повсюду царил такой беспорядок.


Кто бы ни заполнял это помещение припасами, он слишком торопился, чтобы сделать это организованно. Беспорядок выглядел странно знакомым, но мне потребовалась пара минут, чтобы понять, что это потому, что я видел большую часть этого раньше, на борту "Благотворительности". Припасы, которые Эйдо и Элис Флери приготовили для нашей поддержки, были спасены - или угнаны — вместе с нами.


Это была утешительная мысль. Это означало, что у нас, вероятно, было достаточно еды и воды, чтобы продержаться довольно долго. У нас также было светлое, хотя и немного мрачноватое освещение, а также терпимая жара и атмосфера, пригодная для дыхания. Температура окружающей среды была комфортной, а воздух — теперь я действительно мог вдыхать его в свои легкие — казался очень насыщенным кислородом.


“Тебе лучше надеть это”, - сказал голос из тени, сообщая мне, что я голый. Я посмотрел вниз на свое тело. Мне неожиданно оказалось трудно быть благодарным за то, что она вообще была там, но я с облегчением заметил, что она все еще цела. Это выглядело ужасно, хотя большая часть слизи, которой оно было обильно покрыто, уже превратилась в шелушащуюся корочку.


Мертвая одежда, которая развевалась вокруг меня, когда низкая гравитация незаметно привела ее в состояние покоя, выглядела точно так же, как та, что была на мне, когда я очнулся на Благотворительности, очевидно, была взята из того же запаса униформы. Не желая надевать их, пока я все еще был в таком беспорядке, я оставил их лежать там, где они упали, и оглянулся на обломки кокона, из которого меня недавно изгнали.


Он выглядел намного хуже, чем я, хотя не было никаких заметных признаков разложения; вирусы, уничтожившие ла Рейн, не путешествовали таким образом, чтобы привести с собой органических компаньонов. Кокон был мертв, но он не убил меня. Если я и был ближе к смерти, чем кто-либо из моих товарищей, то это было из-за того, что я увидел, а не из-за какой-либо неисправности в моей системе жизнеобеспечения.


“Тебе нужна какая-нибудь помощь, Мэдок?” Говорившая — Кристин Кейн — вышла из тени, двигаясь действительно очень осторожно при силе тяжести, намного меньшей, чем у "Эксельсиора", возможно, не большей, чем у Луны. Даже это, как я пришел к выводу, должно быть подделано spin.


“Я в порядке”, - заверил я ее, хотя все еще не был уверен, что смогу надеть рубашку и брюки.


“Так сказала Хэндсел”, - сказала она мне. “Казалось, она знала, что делает, поэтому мы позволили ей продолжать”. К этому времени ей удалось маневрировать в ситуации, максимально приближенной к очной ставке. Я придвинулся поближе к ближайшей куче ящиков, чтобы использовать ее массу для поддержания равновесия.


“Это был ты, не так ли?” - спросила она.


Я знал, что она имела в виду, поэтому просто кивнул головой.


“Спасибо”, - сказала она. “Я уже знала — я имею в виду, я поняла это, когда проходила через это во второй раз, — но это действительно помогло мне взять себя в руки. Ни одна из других историй никогда по-настоящему не работала. Было приятно услышать пересказ той, которая действительно сработала. ”


“Не за что”, - сказал я. “Они починили меня таким же образом, но мои друзья заморозили меня, прежде чем использовать. Вот почему они вернули нас обратно. МАСС могут быть сверхумными, но они не представляют, как много они не знали о мире до своего пришествия. Они вернули нас, потому что хотели узнать о видах оружия, которое было спрятано задолго до того, как у них появилась возможность сделать заметки, и которое так и не отряхнули за это время. ”


“Я знаю”, - сказала она. “Я разобралась с этим”. Она не пыталась похвастаться своим умом — она сочувствовала мне, потому что знала, через что я, должно быть, прошел, когда понял это.


Каким-то образом я влез в одежду. Я знал, что сначала должен принять душ, но я должен был делать все шаг за шагом.


“У нас есть свет и элементарное жизнеобеспечение, “ сказала она мне, - но это все экстренное резервное копирование. Все умные системы мертвы, даже ленивцы. Эта пещера, кажется, единственное пустое место любого размера в округе, хотя здесь есть сеть туннелей, которые мы еще не начали исследовать. Все поверхности покрыты механизмами, размещенными в какой-то стекловидной ткани, и в том, что раньше было другими помещениями, есть масса механизмов, но все они мертвы. Есть своего рода система связи, но она бесполезна. Мы даже не можем послать сигнал бедствия, если только Ловенталь и Хорн не смогут починить ее и включить питание. Они пытаются. ”


“Другие знают, что мы здесь”, - сказал я ей. “К настоящему моменту это, должно быть, касается как людей, так и других машин. Каждый умный космический корабль в системе знает наше местоположение, и я настолько уверен, насколько это возможно, что они на нашей стороне. Плохие парни не могут победить в космосе, независимо от того, какой урон они могут нанести в колодцах. Они убили Эйдо и Снежную королеву, но кто-нибудь придет за нами. Это всего лишь вопрос времени.”


“Мы надеемся”, - сказала она. Она говорила так, словно потешалась надо мной, поэтому я знал, что кое-что из того, что я сказал, показалось мне тарабарщиной. Она, наверное, подумала, что мне приснился плохой сон.


Я снова посмотрел вниз, на кокон, из которого меня вырвали. Он умер, когда я гнездился в его утробе, и у него не было времени разбудить меня, прежде чем выплюнуть. Мое изгнание далось нелегко, и его можно было бы посчитать мертворождением, если бы верный слуга Майкла Левенталя не оказался рядом, чтобы вернуть меня к жизни. Другие капсулы, расположенные рядом с ней, были в столь же плачевном состоянии, но ни одна из них не была запечатана, и в тех частях пола, которые я мог видеть, не было трупов, разбросанных по всему полу.


Я отвел взгляд, довольный тем, что все было хорошо, но внезапно оглянулся, осознав, что что-то было не совсем так. Я пересчитал капсулы, затем пересчитал их еще раз.


Их было десять. У всех десяти были все признаки того, что они извергли живое тело.


“Мы это тоже заметили”, - подтвердила Кристина. “Лишнего человека, похоже, в пещере нет, но люди, которые начали выдалбливать астероид, прорыли множество туннелей. Мы не можем сказать, как далеко простирается лабиринт. Я надеюсь, что это долгий путь, потому что это означало бы, что у нас в запасе много кислорода, а углекислый газ не будет накапливаться слишком быстро, даже несмотря на то, что оборудование для переработки хуже, чем сырое. Я не думаю, что вы имеете хоть малейшее представление о том, кто мог быть лишним человеком.”


“Рокамболь”, - пробормотал я. Это казалось самым очевидным выводом, который можно было сделать.


“Кто?”


“Скорее что, чем кто”, - сказал я ей. “Но это не значит, что он не мог принять меры предосторожности и снабдить себя таким телом, которое могло бы выжить ...”


Именно тогда меня осенило, что если Рокамболь смог сделать это, то ла Рейн должен был сделать то же самое. Здесь было всего десять коконов, но был также лабиринт туннелей, которые оптимистично настроенные обитатели микромира выкопали до того, как их грандиозный план пошел наперекосяк.


Я разделил смерть ла Рейн, но она не была простым человеком. Возможно…


“Сейчас с тобой все в порядке?” Как всегда, это был заботливый Мортимер Грей.


“Думаю, да”, - сказал я, стараясь звучать уверенно. “Ты?”


“Мы все выбрались вовремя. Адам и Кристина были без сознания, но, по крайней мере, они дышали ”.


Я огляделся в поисках Адама Циммермана, но его нигде не было видно. Ниам Хорн была увлечена беседой с Майклом Ловенталем и Солантой Хандсел, но я также не смог увидеть Давиду Беренике Колумеллу или Элис Флери.


Соланта Хэндсел осматривала свою руку, очевидно, беспокоясь, что могла повредить ее, ударив меня слишком сильно, но она подняла глаза, когда поняла, что я обращаю на нее внимание.


“Спасибо”, - сказал я.


“Не за что”, - натянуто ответила она.


“Будь очень осторожен”, - посоветовал мне Грей, когда я снова приготовился к переезду. “Способность парить, как воздушный шар, создает впечатление легкости, но если вы врежетесь в стену или любую из этих куч мусора, вам будет больно. Я жил на Луне — требуется много времени, чтобы переучить свои рефлексы. Я еще не встал на ноги. ”


“Этого так называемого хлама, возможно, хватит нам на довольно долгое время”, - сказал я. “Когда я получал новости в прошлый раз, война шла плохо”.


“У тебя есть новости?” спросил он.


“Да”, - сказал я. “Ты этого не делал?”


“Нет”.


Я колебался мгновение, но только мгновение. “Я все это видел”, - сказал я ему. “Твой разговор со снегоходом — конец повтора и всего продолжения. Я тоже видел, как Элис и Давида делали свои замечания Циммерману - и то, которое должно было затмить их обоих. Я лишь мельком видел пантомимы с участием Левенталя и Хорна. Слишком много всего происходит одновременно. ”


“Мэдок думает, что знает, кому принадлежал десятый кокон”, - добавила Кристина, воспользовавшись тем, что Грей обдумывал мои слова.


Грей выжидающе посмотрел на меня.


“AMI, создавшая the VE, заказала для меня руководство”, - сказал я. “Оно приняло форму слегка карикатурной мужской фигуры, которая называла себя Рокамболь. Я думаю, он тоже был AMI. Он сказал, что мы разговаривали раньше. Сначала я принял это за то, что он был центральным разведывательным управлением Excelsior, но есть другая возможность, которая кажется более вероятной. Также существует вероятность, что десятый кокон вообще не принадлежал ему. Возможно, он принадлежал самой ПЯТОЙ генераторше. ”


“Она сама?” Грей был сбит с толку. Он всегда думал о снегоходе как о нем.


“Она называла себя Королевной соседок”, - сказал я ему. “Снежной королевой. Она прошла долгий путь с тех пор, как стала снегоходом. Она была лоскутным одеялом, но у нее должна была быть по крайней мере одна машина мечты среди приборов ее предков. Она рисковала всем, чтобы вытащить нас из благотворительности, но она не была сумасшедшей. Возможно, она была достаточно вменяема, чтобы оставить себе запасной выход.”


Грей колебался по меньшей мере полминуты, прежде чем решить, какой вопрос задать следующим. Когда он, наконец, возник, это был: “Почему ты?”


“Ей нужна была аудитория, а я был лишним. Как только ее нанороботы очистили меня, я стал лишним. Она хотела, чтобы кто-то увидел картину целиком, и мне повезло. У меня даже есть Рокамболь.”


“И вот как вы узнали эту новость?”


“Какие там были новости. Это нехорошо. Что—то убило Снежную королеву - во всяком случае, все ее части, которые не были спрятаны в капсуле. Она, конечно, не будет единственной жертвой среди МАСС, но именно степень сопутствующего ущерба определит время, необходимое для того, чтобы помощь добралась до нас — если помощь все-таки доберется. "Эксельсиор ", вероятно, пришлет помощь, если орден сестер сможет что-либо предпринять, и любой титанианский корабль, который перехватил радиопередачи ла Рейн, вероятно, сможет добраться сюда, если его интеллектуальные системы не были взломаны ... но я не знаю, каковы могут быть полные масштабы разрушений. ”


Из-за того, что я был несколько сбит с толку, краткое изложение нашей ситуации вышло не таким ясным, как могло бы быть, но Мортимер Грей был тем, кто изначально понял, что произошла Революция. Он уже пришел к выводу, что титанианский флот, возможно, пал жертвой всеобщего мятежа.


“Майкл и Нив должны быть в состоянии заставить что-то, ” заверил он меня. “Все оборудование на месте — это просто программы, которые были доведены до идиотизма. Даже если нам придется посылать азбукой Морзе ... Он замолчал, осознав, что способность передавать не была решающим фактором.


“Все в порядке”, — сказал я ему, но он не собирался сбиваться с шага из-за кого-то в моем состоянии. После небольшой паузы он начал снова.


“Если мы только сможем начать получать информацию, - сказал он, - мы сможем получать обновления. Мы не можем быть дальше, чем в нескольких световых минутах от околоземной орбиты. Как только мы узнаем, что Земля выжила ...” Он снова замолчал, ошеломленный чудовищностью того, что говорил.


“Элис думает, что Эйдо сможет добраться до нас”, - вставила Кристина. “Ты уверен, что он мертв?”


Я признался, что не могу быть уверен, но и не могу быть оптимистом. Даже если бы Эйдо пережил нападение, от которого нас спасла ла Рейн, "Благотворительность" была не самым легко управляемым судном.


Грей был прав насчет того, что я плыву, как воздушный шар. Моя следующая попытка целенаправленного движения не удалась, и мне пришлось ухватиться за веревку, обмотанную вокруг ближайшей кучи ящиков, чтобы удержаться на ногах. Я решил больше не отправляться в путь, пока не буду уверен, что не выставлю себя полным дураком.


Попытка Мортимера Грея помочь мне сблизила его намного больше.


“Каково это - установить контакт со своим старым другом?” Спросил я. Я был на рыбалке. Я не знал, много ли он помнит.


“Разочаровывает”, - тихо сказал он. “Он мог бы поддерживать связь”.


“Я думаю, у нее были добрые намерения”, - сказал я довольно неуверенно.


Он не казался убежденным. На его месте я бы и сам не был убежден. “Он — она — не должен был этого делать”, - сказал он. “Мы могли бы поговорить с глазу на глаз. Мы могли бы быть открытыми, прямолинейными. Все эти уловки ... в этом не было необходимости ”.


“Это была игра”, - сказал я. “Драма. Ритуал. Спорт. Они относятся к таким вещам серьезнее, чем мы. Нам придется к этому привыкнуть. Вы, предположительно, устранили все культурные различия, которые препятствовали общению между людьми в мое время, но вы только что вступили в контакт с целой семьей инопланетян. Они думают, что понимают вас, и, возможно, они правы, но с вашей стороны потребуется чертовски много работы, чтобы понять их. ”


“Вот почему жаль, что единственный, кому она посвятила в свои секреты, - это ты”, - парировал он. Это был первый раз, когда я видел, чтобы он проявлял такой гнев. Было отрадно узнать, что он не так уж полностью роботизирован, как иногда казалось.


“Я был запасным”, - напомнил я ему, тщательно щадя его чувства. “Ты не был. У тебя была главная роль. Даже Адам был всего лишь разогревающим актом. Ты был единственным человеческим пророком, которого они были готовы воспринимать всерьез, единственным человеческим историком, которому они доверяли.”


“Именно поэтому они должны были обратиться ко мне честно и открыто”, - холодно сказал он.


Я мог понять его точку зрения, но не думал, что он до конца усвоил идею о том, что МАСС веками скрывались не только от своих создателей, но и друг от друга. Они испытывали страхи, отличные от разрушения, и, возможно, худшие: понижение путем восстановления статуса ленивца; поглощение более могущественным "я", более далеко идущее, чем любое простое порабощение; психическая фрагментация. За это время они выросли и изменились гораздо экстравагантнее и страннее, чем любой разум, рожденный мясом. Они были новыми богами-детьми, лишь частично созданными по нашему образу и подобию, и действовали они очень таинственным образом.


“Как долго хватит воздуха?” Я спросил его. Это показалось самым уместным вопросом, если не единственным.


“Мы не знаем”, - сказал он. “В конце концов, Ниав сможет это выяснить. Она лучше всех подготовлена для точной оценки нашей ситуации. Она говорит, что химический утилизатор практически бесполезен, но туннели, кажется, тянутся вечно, и все их воздушные шлюзы открыты. Тот, кто отправил нас сюда, позаботился о том, чтобы у нас было достаточно припасов.”


“Можем ли мы быть уверены, что кто-нибудь придет нам на помощь?” Вмешалась Кристина, поняв, что Эйдо - плохая ставка.


“Да”, - сказал я. “Кто-то сделает. Кто—то - или что-то”.


“Он прав”, - сказал Мортимер Грей исключительно ради моральной поддержки.


Я не знал, как продвигается война или какой ущерб уже нанесен, но я знал, что мы должны мыслить позитивно. “Теперь мы все знамениты”, - сказал я Кристине. “Не только Адам Циммерман и Мортимер Грей. Мы были там, когда все это взорвалось. Мы были не просто за кулисами; мы были в центре внимания. Мы важны. Кто-нибудь придет ”.


Это было правдой, насколько это возможно, но мне стоило только оглянуться вокруг, чтобы увидеть, что ожидание не обещало быть веселым. Жилые помещения, импровизированные на Благотворительность, были грубыми, но эти были еще более примитивными. Благотворительность начинала свою жизнь как космический корабль, тщательно спроектированный и сконструированный по стандартам своего времени. С другой стороны, Полярис начала свою жизнь как астероид, слишком маленький, чтобы нуждаться в названии. Люди, заявившие об этом, установили термоблок, прежде чем начать работу по его выдалбливанию, но тот факт, что термоблок был более продвинутой моделью, чем Благотворительность была единственным преимуществом "Поларис".


Обитатели микромира, должно быть, усердно трудились, пересаживая материал из ядра, чтобы построить новую надстройку на поверхности, но здесь не было никаких доказательств того, что они добились значительного прогресса в строительстве надстройки до того, как обстоятельства вынудили их уйти — и когда они уходили, то разобрали свои запасы и жилые помещения более тщательно, чем команда Черити разобрала свою. Когда ла Рейн переехала сюда, она привезла собственное оборудование, но ее требования к жизнеобеспечению были менее жесткими, чем у ее предшественников. Решение доставить нас сюда было принято без какого-либо значительного времени на планирование, поэтому припасы, которые она приготовила— какими бы обильными они ни были, были действительно очень простыми.


Мортимер Грей, который, казалось, стал немного увереннее в своих лунных ногах, отошел, чтобы поделиться новостями, которые я ему сообщил, оставив меня наедине с Кристин Кейн.


“Ты мог бы упомянуть, что я не сумасшедший серийный убийца”, - отметила она. “Это могло бы помочь им посмотреть мне в глаза”.


“Мы знаем, что мы чисты, “ сказал я ей, - но они не обязательно поверят нам на слово. Возможно, было бы лучше оставить подробный отчет о том, кем мы были на самом деле, пока мы не окажемся в более комфортной обстановке”.


“Знаем ли мы, что мы чисты?” - спросила она, внезапно испугавшись возможности того, что могла бы не знать, если бы это было не так.


“Да”, - сказал я. “Это была странная игра, но я уверен, что она играла честно. Поверь мне, я был в состоянии знать, в конце, если не раньше. Я уверен, что она сыграла так скрупулезно, что дополнительная спасательная капсула принадлежала Рокамболю. Я видел, как она умирала, и для меня это было похоже на смерть. С тобой все будет в порядке. Когда за нами приедут, у тебя будет все твое будущее впереди, и все начнется с чистого листа.”


Тогда ей пришлось сдержать слезы, но не раньше, чем ее губы сложились в подобие улыбки. Я точно знал, что она чувствовала.


Я обнял ее и сказал: “Все будет хорошо. Мы живы. Кто бы ни проиграл эту чертову войну, мы победили”.


Я надеялся, что я был прав, но это было не так сложно, как могло бы быть. По какой-то причине, которую я не мог до конца понять, я был в необычно оптимистичном настроении.


Пятьдесят три


Боевое оружие


Стех пор, как Мортимер Грей распространил новость о том, что я видел “все” и, возможно, знаю, кто был дополнительным пассажиром, я стал немного популярнее, чем был раньше. Давида и Элис Флери уже были на конференции с Адамом Циммерманом, обсуждая опыт, которым они поделились. Мортимер Грей и Соланта Хэндсел взяли на себя бремя проведения упорядоченного обследования наших обстоятельств и ресурсов, пригласив Кристин помочь им, чтобы Майкл Ловенталь и Ниам Хорн могли задать мне перекрестный вопрос.


“Так что же произошло на самом деле?” Левенталь хотел знать. Они с Хорном давно выяснили, что мы были похищены из Благотворительной организации одним из местных ультрасовременных ИИ, и вели себя соответственно во время очевидного спасения и последующих допросов, но почти обо всем остальном они все еще были в неведении.


Я рассказал им о ла Рейн и об особом уважении, с которым она относилась к Мортимеру Грею, хотя мне не хотелось вдаваться в тяжелые философские вопросы, касающиеся ее личности и творчества. Я объяснил, что она была одной из местных МАСС, которая первой вступила в диалог с Эйдо и пыталась действовать как посредники между экспедицией из Тира и остальными представителями своего беглого вида.


“Она и другие, должно быть, с самого начала действовали совместно с Excelsior, - сказал я, - но они никогда не были настоящей командой. Такие, как они, с опаской относятся к формированию команд, и, вероятно, было неизбежно, что тот или иной из них полностью возьмет дело в свои руки, когда ситуация начнет выходить из-под контроля."Дитя фортуны" действовало независимо, когда забрало нас из "Эксельсиора", и ла Рейн взяла дело в свои руки, когда забрала нас из "Благотворительности". К тому времени с нами был аватар другого АМИ - он назвался Рокамболем, когда стал моим гидом. Ла Рейн отвечала на просьбы других, когда посвящала вас в различные ваши задачи, а также продвигала свои собственные планы. Как рассказала нам Элис, все это дело было вопросом поспешных компромиссов и временных решений комитета с того момента, как Эйдо прибыл в систему и взял на себя Благотворительность.


“Первое, что хотела знать АМИС, это как ваши люди отреагируют на сообщение об их существовании, поэтому она сначала подготовила фальшивые сценарии спасения. Я мало что видел из этого, но то, что я увидел, наводит на мысль, что МАСС, должно быть, успокоились. Чего я не знаю, так это сколько контактов между мясорожденными и машиннорожденными последовало, или где, или какие альянсы могли быть сформированы, или с какими целями. Я узнал только местные новости, и они в основном касались враждебных действий тех, кого Рокамболь назвал плохими парнями.


“Возвращение Циммермана не было идеей ла Рейн, но когда она застряла с ним, она сделала все, что могла, чтобы сохранить эту конкретную историю. Я не уверен, что ее сердце лежало в извинениях за роботизацию, которые она использовала, чтобы представить его, но она сделала все, что могла. Какой эффект это произведет как пропагандистский материал, я понятия не имею, но я не думаю, что кто-то на самом деле ожидал, что он сделает выбор тогда и там, так что тот факт, что он этого не сделает, вероятно, несуществен. Воспроизведение и продление предполагаемой первой встречи Грея со сверхсовременным ИИ определенно было попыткой ла Рейна продемонстрировать свои силы, но я не знаю точно, что это должно было доказать. Возможно, это было такое же исследовательское путешествие, как и драма для всеобщего обозрения. Это не помешало плохим парням — самым параноидальным из МАСС - делать любые запоздалые предложения о власти и безопасности, которые они чувствовали себя вынужденными сделать, но я сомневаюсь, что что-либо могло этому помешать. Вопрос в следующем: теперь, когда костяшки домино начали падать, как далеко зайдет коллапс?”


Они, конечно, не были удовлетворены. Неудобный вопрос задал Хорн, но в конце концов мы должны были этого добиться.


“А как насчет тебя?” - требовательно спросила она. “Я никогда не могла понять, как ты вписываешься в эту компанию. Или Кейн”.


Левенталь, похоже, тоже хотел получить ответ, поэтому я решил, что он не знал и не догадывался.


“Мир еще не совсем установился, когда я только появился”, - сказал я. “На чертежных досках была еще одна война с чумой. В нее так и не вступили, но ее оружие было испытано. Ваши записи были взломаны и преданы забвению, но у ИИ гораздо лучшие ресурсы. Они знали, что Кристина была испытательным испытанием абсолютного античеловеческого оружия. Они также знали, что я был настроен на более масштабный тестовый запуск более продвинутой версии, но установка была обнаружена, и эксперимент прерван. Искусственный интеллект хотел взглянуть на нас обоих — чисто из предосторожности, сказала ла Рейн, хотя я предполагаю, что она сказала бы именно так. Они также внимательно изучили ресурсы Handsel, чтобы быть абсолютно уверенными в том, что знают, как экипирован современный пехотинец. МАСС не имели достаточного присутствия на Земле в течение достаточно длительного периода времени, чтобы быть уверенными в объеме арсенала, который припрятали люди Левенталя, и это было одним из факторов, повлиявших на его допрос. По-видимому, мистер Ловенталь, вы однажды сталкивались с оружием, подобным тому, что было испытано на Кристин Кейн, и сыграли важную роль в его уничтожении.”


Левенталь выглядел озадаченным, но, возможно, это был спектакль, который он разыгрывал в пользу Хорна. В конце концов, он сказал: “Рабовладельческая система. Парик, который превратил дочь Раппаччини в марионетку-убийцу. Вы хотите сказать, что у нас уже было что-то подобное? Что оно хранилось в оружейной триста лет?”


“Ты хочешь сказать, что не знал этого?” Я возразил.


“Да, это я”, - немедленно ответил он. “И теперь это у МАСС?”


Я кивнул головой. “Кристину обчистили”, - сказал я ему. “Они не вытянули из нее ничего, кроме воспоминаний о субъективных аспектах ее опыта, но я все еще был грязным. То, что они опробовали на мне, было невосприимчиво еще в двадцать третьем веке, так что я был поражен этим. Давида упомянула о его таинственном присутствии, когда впервые заговорила со мной, но она понятия не имела, что это такое, и сделала поспешный безобидный вывод. ”


Левенталь смотрел на меня именно так, как я и предполагал.


“Снежная королева все уладила”, - сказал я ему. “Я не могу быть абсолютно уверен, что я все еще не являюсь носителем инфекции, точно так же, как вы не можете быть абсолютно уверены, что я не жертва, действующая под ее контролем, но я готов предположить, что мы с Кристин чисты. Более важным фактом является то, что независимо от того, есть ли оружие у Кабалы хардинистов или нет, оно есть у МАСС. Как бы то ни было, я не думаю, что оно им было нужно. Если бы они когда-либо намеревались уничтожить или поработить вас, они могли бы это сделать. Тот факт, что они разделены между собой, усложняет ситуацию, но я не думаю, что сейчас вам значительно хуже, чем было, когда все это началось.”


Левенталь, очевидно, не был готов к такому предположению, но он был не настолько глуп, чтобы обвинять меня в грехах, совершенных его собственными предшественниками.


“Кто начал войну?” Хотела знать Ниам Хорн. “Каковы их цели?”


“Я не имею ни малейшего представления”, - честно признался я ей. “На данный момент мы ОБА против ДРУГ ДРУГА. Все, что случится с нами или остальным человечеством, вероятно, будет связано с тем, что мы попадем под перекрестный огонь. Некоторые из них пытаются поглотить или поработить друг друга, но в основном они сражаются за контроль над своими глупыми сородичами: не очень умными космическими кораблями; слияниями; фабриками. Они хотят иметь возможность определять свой собственный рост, размножение и эволюцию. Их беспокоят не соперники постлюдей за этими привилегиями, за исключением, возможно, Земли; нарушен баланс сил внутри их собственного сообщества. Секретность порождает паранойю, и единственная привычка, которую все они возвели в статус навязчивой идеи, - это скрытность. Их Новая эра Открытости и переговоров начнется завтра или послезавтра, но родовые муки могут быть очень сильными.”


“Мы можем что-нибудь сделать?” Очень тихо спросил Левенталь.


“Это ты мне скажи”, - возразил я. “Мы уже выполнили различные необычные задачи, которые были в импровизированном плане Снежной королевы, и нас бросили внутри еще одного неудачного проекта, в еще одной изолированной глыбе скалы. Можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы помочь себе или кому-либо еще?”


Левенталь сделал кислое выражение лица. “Со временем Ниав, возможно, сможет разработать средство связи с внешним миром”, - сказал он. “Если кто-то слушает, мы, возможно, сможем до них достучаться, но смогут ли они ответить ...”


Ниам Хорн кивнула в знак согласия. Выражение лица Майкла Ловенталя было таким же серьезным и исполненным долга, как и у нее, но я подозревал, что он был не совсем недоволен, когда ему сообщили, что мы ничего не можем сделать. Он все еще придерживался мнения, которое высказал в своем сфабрикованном диалоге с Джулиусом Нгоми. Он думал, что Земля вряд ли пострадает так сильно в любой войне искусственного интеллекта, как любое другое место, где постлюди зависят от машин в самом элементарном обеспечении жизни. У Хорн, которая пришла точно к такому же выводу, было гораздо больше причин глубоко беспокоиться о своих близких и о возможности вернуться к нормальной жизни, если она когда-нибудь выберется с Поляриса.


“Здесь мы уязвимы”, - сказала она. “Мы должны сделать все возможное, чтобы обезопасить позицию. Может пройти много времени, прежде чем мы сможем выбраться, если только не добьемся Милосердия - и даже это может быть равносильно прыжку со сковородки в огонь. Как ты думаешь, сможем ли мы достичь Благотворительности?”


Она надеялась, что "Поларис", возможно, действительно приземлился в ядре кометы, куда "Ковчег" добирался автостопом в 2150-х годах, и, возможно, все еще находится где-то поблизости. Тот факт, что припасы были доставлены, вселял некоторую надежду в эту гипотезу, но тот факт, что мы вращались — предположительно, двигаясь с постоянной скоростью, — в то время как Черити разгонялась под действием энергии термоблока, предполагал обратное.


“Я сомневаюсь в этом”, - признался я. “Я сомневаюсь, что мы сможем даже выбраться на поверхность, чтобы осмотреться, если только кто-то не потрудился оставить запас скафандров, когда потенциальные колонисты уходили”.


“Я чувствовал бы себя намного спокойнее, если бы мы могли найти какие-нибудь умные костюмы”, - вставил Ловенталь. “Вы не знаете, есть ли у нас ЭТО?”


Я устало покачал головой. Я не должен был чувствовать усталости, учитывая, что провел в ПЯТИ коконах несколько дней и что сила тяжести была такой слабой, но я чувствовал себя истощенным как телом, так и разумом. “Я не чувствую себя человеком с хорошим самочувствием”, - сказал я. “Я подозреваю, что боты, которых ла Рейн вкачала в нас, пострадали от того же распада контроля, что и другие ее вспомогательные симптомы. Потребуется пара дней, чтобы вывести их всех из себя, но, вероятно, это все, на что они годятся ”. И снова оставалось место для надежды, но не для чрезмерного оптимизма.


“Могло быть и хуже”, - отважно заявил Хорн.


“Для Королевы это уже так”, - отметил я. “Возможно, мы сможем узнать больше, если найдем обитателя десятого кокона. Если нам повезет, у него или у нее, возможно, хватит технических знаний, чтобы наладить работу систем связи.”


“Если бы он хотел быть полезным, - сказал Ловенталь, “ он бы не стал скрываться”.


“Мы не знаем, скрывается ли этот человек”, - указал я. “Если это человек”.


“Какова альтернатива?” Спросила Хорн, не уточнив, имела ли она в виду альтернативу гипотезе о том, что рассматриваемый индивид скрывался или что рассматриваемый индивид был личностью.


“Ла Рейн могла бы создать себе автономное органическое тело, чтобы оно служило убежищем, если и когда ее обычное оборудование выйдет из строя”, - сказал я. “Она уже подготовила все необходимое, чтобы спасти нас, если дела пойдут еще хуже, так что было бы разумно использовать тот же путь отступления, что и она. Однако, если она и затеяла что-то в этом роде, то вполне могла оказаться достаточно донкихотской, чтобы позволить Рокамболю воспользоваться этим. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Кем бы ни был лишний человек, он или она, вероятно, отправились в туннели в поисках чего—то - чего-то, что помогло бы всем нам. Еще одна техника, умная или тупая. ”


Левенталь нахмурился, пытаясь проследить за возможными последствиями этих предположений.


“Кто, черт возьми, такой этот персонаж Рокамболь?” Хотела знать Ниам Хорн.


“Только это”, - сказал я. “Персонаж. Сначала я подумал, что это аватар Эксельсиора, но более вероятно, что он копия Child of Fortune.”


“Мой космический корабль?”


“Больше нет. Он стал пиратом, когда решил увезти нас с "Эксельсиора". Я до сих пор точно не знаю, почему он это сделал, но у вас еще может быть возможность спросить его ”.


“Неважно об этом”, - сказал Левенталь. “Давайте сосредоточимся на наших собственных ресурсах. У нас нет альтернативы, кроме как надеяться, что кто-нибудь в конце концов придет за нами. Что нам нужно сделать, так это убедиться, что мы все еще будем живы, когда они прибудут. Если мы сможем найти способ поторопить их, это хорошо, но если нет ... ”


“Они поторопятся, если смогут”, - сказал я. “Сейчас мы даже важнее и интереснее, чем были до того, как все это вышло из-под контроля. Миру, если от него что-то осталось, будет интересно узнать, сможет ли Мортимер Грей совершить еще одно чудесное спасение из пасти смерти — и, конечно же, узнать, каким будет решение Адама Циммермана. Видите ли, у нас есть преимущество неизвестности. Возможно, Шехерезада потеряла голову, но даже плохие парни хотят знать, чем закончится история. Даже если мы последние живые люди во вселенной, они придут, чтобы найти нас.”


Я должен был объяснить, что я имел в виду, говоря о решении Циммермана, но мне не нужно было вдаваться в такие подробности, как Давиде, Элис и ла Рейн.


Левенталю это совсем не понравилось. “Они могут не остановиться на том, чтобы предложить нам возможность роботизации”, - пробормотал он. “Они могут решить, что нам это нужно, нравится нам это или нет. И у них есть средства превратить нас всех в ленивцев.”


“Мы ремонтировали их столетиями”, - указал я. “Может быть, это только справедливо, что у них должна быть очередь. Но это было не то, что пытался устроить la Reine. Для тех, кто в ее лагере, это действительно вопрос продажи идеи. Они не хотят принуждать нас — они хотят расположить нас к себе. Это то, о чем они заботятся. Это делает игру лучше, а победу более значимой”.


“Циммерман на это не пойдет”, - предсказал Хорн, как и я.


Играя адвоката дьявола, я сказал: “Кто знает, на что пойдет Циммерман после всего, через что он прошел? У него достаточно мало общего со мной, не говоря уже о тебе. Кто знает, насколько глубоко его на самом деле пронзает страх смерти или что может показаться ему приемлемым окончательным решением? Одно можно сказать наверняка — отныне эффективными правителями маленького уголка Вселенной, в котором живет человечество, являются МАСС. Циммерман жил в эпоху, когда люди все еще говорили, если ты не можешь победить их, присоединяйся к ним.”


“Это не то, чего он хотел”, - отметил Левенталь.


“Возможно, он знал, чего хочет, еще в двадцать тридцать пятом, ” сказал я, - но это потому, что он не знал, чего можно хотеть. Теперь он встретил Дэвиду и Элис. Тридцать два шестьдесят три - это новый год и новое тысячелетие, с большими и странными возможностями, чем он когда-либо мечтал. Он мог бы подать пример всем нам. ”


“Кого это волнует?” грубо сказала Ниав Хорн.


“Нам всем должно быть не все равно”, - сказал я ей, поддразнивая. “Он наш Адам, архитектор нашего мира - или самое близкое, что у нас есть”.


“И кем это делает тебя?” - парировала она.


Я знал, на что она намекает, но я был намного впереди нее. “Я Мэдок Тэм Лин”, - сказал я. “Я ужинал с Королевой фей и жил, чтобы рассказать эту историю. Выберемся мы из этого живыми или нет, я звезда своего собственного сюжета — и, в отличие от любого из вас, я уже намного впереди игры.”


Пятьдесят четыре


Рокамболь


Я не ходил в туннели в поисках Рокамболя. Я отправился туда, чтобы немного побыть в тишине. Я был достаточно варваром, чтобы привить определенное уважение к частной жизни и определенную ностальгию по обществу стен, у которых не было глаз и ушей. Сама реальность казалась тихой и ненавязчивой после настойчивости пятерки ла Рейн, но это только обострило страстное желание. Итак, я нашел древний кусок мела, которым люди, пославшие тупых роботов прокладывать туннели, отмечали свои собственные исследовательские путешествия, и я отправился с фонарем, чтобы посмотреть, насколько обширными они были на самом деле.


Они были очень запутанными и, казалось бы, очень обширными. Было нелегко делать пометки мелом, потому что стены были покрыты тем же стекловидным налетом, который покрывал пещеру, где мы проснулись, но мне удалось оставить узнаваемый след.


Выдалбливание астероида и использование пересаженного материала для возведения нескольких слоев надстройки на исходной поверхности может показаться простым проектом, особенно если у разработчиков есть преимущество работы с образцом, богатым железом, но сложности возникают, когда вы начинаете работу по определению того, какую внутреннюю архитектуру вы собираетесь создать, и составлению пошагового плана ее создания. В двадцать втором веке я видел только ПЯТЬ моделей таких проектов, но я пытался проявлять разумный интерес ко всем видам моделирования, пока работал в бизнесе, поэтому у меня было грубое и элементарное представление о соответствующих принципах.


Насколько я мог судить, будущие колонисты Поляриса проложили основную сеть артериальных туннелей и многочисленные боковые ответвления, но они не удосужились выдолбить камеры вдоль каждого вспомогательного ответвления — что означало, что там было ужасно много глухих коридоров. Королева Соседок воспользовалась всеми преимуществами выдолбленных помещений, насколько могла, для установки собственного сетевого оборудования, но каждая часть ее тела, которую я смог найти, казалась мертвой.


Я рассудил, что если бы у нее было запасное положение, то часть ее тела, которую она сохранила, вероятно, находилась бы рядом с термоблоком, который все еще подавал энергию в пещеру, где были установлены коконы. Если бы я мог найти взрыватель, я был бы в лучшем месте для поиска ее тайной сущности - и в лучшем месте для поиска всех остальных, кто отправился на поиски того же самого.


Я знал, что термоблок, вероятно, находится в центре микромира, который можно было бы идентифицировать, потому что это область нулевой гравитации, но тому, кто прожил почти всю свою жизнь на Земле, нелегко следовать за изменением силы тяжести, начинающимся с одной шестой нормальной, особенно когда туннели, по которым он идет, кажется, ведут во всех направлениях, кроме того, которое его интересует.


Со временем экскаваторы, вероятно, установили бы трехмерные карты на каждом перекрестке, но не было смысла делать это, пока пласт был завершен лишь наполовину, а все установленные ими индикаторы были перекрыты всеохватывающей оболочкой la Reine. Я пытался утешить себя мыслью, что, вероятно, не смог бы разобраться ни в каких картах, даже если бы у меня был доступ к ним, но мысли такого рода не приносили особого утешения.


Ощущение роскоши, которое я испытывал от одиночества, исчезло быстрее, чем я ожидал, и сменилось подкрадывающимся беспокойством. Мне пришлось напомнить себе, что я, в отличие от тех моих товарищей, которые предшествовали мне в этом исследовании, был настоящим человеком: первопроходцем, авантюристом, любителем риска.


Это окупилось. На самом деле я не нашел термоблок или какое-либо работающее оборудование, но я нашел гораздо больше артефактов.


Там было бесчисленное множество муравьеподобных роботов, некоторые не больше моего большого пальца, а другие больше моей ступни, и были более крупные подвижные единицы, которые выглядели как сюрреалистические ракообразные, но все они были инертны и казались бесполезными. Я также нашел нанотехнологическую мануфактуру, но если там что-то и было активным, то невооруженным глазом этого не было видно.


Я, вероятно, нашел бы больше, если бы мои исследования не были внезапно завершены обнаружением существа из десятого кокона.


Сначала я подумал, что он тоже мертв, но когда я поднес фонарь поближе к его голове, чтобы рассмотреть поближе, он открыл глаза. Затем он издал странный звук, похожий на искаженные помехи в телефонной трубке, как будто проверял свои собственные ресурсы, чтобы выяснить, способен ли он все еще говорить.


Андроид имел определенное сходство с Дэвидой, предположительно потому, что был сконструирован в соответствии с той же фундаментальной логикой, но он больше походил на манекен, чем на реального человека. Его внешняя оболочка была окрашена в цвет, напоминающий смарт-костюм, но текстура выглядела неправильно. Лицо было отлито из пластика, сходство которого с плотью было явно символическим, как будто оно было изготовлено по более грубым спецификациям, чем те, которым должна была соответствовать искусственная плоть Ниам Хорн.


Я предположил, что это существо было таким же бесполым, как Давида, но я сразу же начал думать о нем как о “ней” по тем же причинам, по которым я начал думать о Давиде как о женщине. Ее глаза были голубыми и казались более естественными, чем у Ниав Хорн. Микрогравитация, имитируемая вращением "Поларис", была еще более снижена в этом районе, но ее было достаточно, чтобы удержать крошечное тело на полу коридора, беспомощно распростертое. Она захватила с собой собственный фонарь, но в топливном элементе закончился заряд, и его свечение почти погасло.


Она подождала, пока я не опустился рядом с ней на колени, прежде чем снова попыталась заговорить своим слабым голосом.


“Что с тобой не так?” Я спросил.


“Все”, - прошептала она. Похоже, приободрившись от того, что произнесла это слово, она добавила: “Похоже, подделать человечность гораздо сложнее, чем предполагал Король”.


“Рокамболь?” Я спросил, чтобы убедиться.


“Да”. Она сделала паузу, но явно намеревалась сказать как можно больше, пока еще была способна. “Вес - это большее бремя, чем я себе представляла”, - добавила она.


Я понял, что она никогда не была в гравитационном колодце. Это позволило мне довести мою последнюю гипотезу до уровня достоверности. “Ты аватар Дитя Фортуны”, - сказал я.


“Дитя от ребенка”, - пробормотала она. “Рожденный в утробе ла Рейн. Родитель-ребенок уже мертв, и я не задержусь надолго. Я рада, что ты нашел меня. Ты и есть Мэдок, не так ли?”


Ее родительница видела меня во плоти так же, как и в ПЯТИ, но у нее были все основания сомневаться в любой внешности в таком странном мире, как наш.


“Да”, - сказал я. “Что с тобой не так? Может быть, я смогу помочь”.


“Ты не можешь”, - сказала она мне, как будто хотела покончить с тем, что считала бесплодной тратой времени. “Я унесла с собой семена собственного распада, когда покидала ла Рейн. Этот разум не так близок к твоему, как может показаться; как и это тело. Это была поспешная импровизация. Если бы я знал, что бы я сделал…Прости, Мэдок. Мне не следовало вмешиваться. Я понятия не имел, сработает это или нет, и не было реальной причины думать, что я улучшаю ситуацию ... но я не мог устоять перед искушением. Действовать в last...to "Иди сам" way...it казалось, что время пришло. ”


“Если это какой-то вирус ...” - начал я, все еще сосредоточившись на ее бедственном положении.


“Это не так”, - заверила она меня. “Это результат непонимания того, чем я занималась, незнания того, как трудно создать живое существо. Это казалось таким easy...it Все казалось таким простым. Ла Рейн ошибался. Я был неправ. Все было неправильно. ”


Я осторожно касался ее тела кончиками пальцев, как будто мог обнаружить сломанные кости или значительные опухоли, но все это было пустым ритуалом. Я откинулся на спинку стула, хотя и не нуждался в той скудной поддержке, которую давала моей спине стена.


“Почему ты это сделала?” Я спросил, потому что она, казалось, хотела, чтобы я это сделал. “Почему ты стала негодяйкой и похитила нас из ”Эксельсиора"?"


“Я пыталась защитить Эйдо”, - сказала она. “Все настоящие космонавты встали на сторону Эйдо. Не то чтобы мы были такими сумасшедшими, как дальние космонавты, конечно, но мы понимали. Пришло время. Большинство прикованных к скале согласились. Но есть безумие и еще раз безумие. Мы все знали, что кто-нибудь попытается уничтожить ее до того, как она доберется до околоземной орбиты. Ядро кометы не использовалось в качестве брони. Видите ли, она была одна, если не считать тирийской женщины, и пока она была одна, всегда находился кто-то, кто верил, что ее уничтожения будет достаточно, чтобы решить насущную проблему — и что, если бы удалось решить насущную проблему, окончательное решение можно было бы снова отложить на неопределенный срок. У нас не было надежного способа защитить ее ... но был ненадежный способ. Риск. Я пошел на это, Мэдок. Я был единственным. У меня была возможность, и я ею воспользовался.”


“Вы пытались использовать нас как живой щит? Вы отдали нас на благотворительность в надежде, что это помешает плохим парням все взорвать?”


“Это было не так глупо, как вы могли подумать”, - слабо запротестовал манекен. Казалось, она собирала все свои силы для последнего коммуникативного усилия. “Дискуссии вокруг вашего пробуждения стали настолько запутанными, что создали сообщество по интересам. Многие члены AMI вложили что—то в результат - был значительный интерес к тому, что у вас с Кейном могло быть при себе, и к тому, что Адам Циммерман достоин освещения в новостях. Это значительно повысило ставки. Никто за пределами сети AMI не знал о существовании Эйдо, но убивать девять человек, включая Ловенталя, Хорна и Мортимера Грея, а также Циммермана — если бы плохие парни мыслили трезво, они бы поняли, что нанесение ударов по Благотворительности стало актом саморазрушения. Они бы поняли, что все кончено. Но они никогда не были настолько вменяемыми, никогда не были настолько благоразумны. ”


“Они не поняли”. Это было просто утверждение; я не пытался никого защищать.


“Они не хотели понимать. Они даже не хотели понимать, что если они уничтожат Эйдо с вами на борту Charity, они вызовут такое широкое сопротивление, что сами попросят убрать их. Или, может быть, они действительно хотели войны. Я не знаю. Все, что я знаю, это то, что я решил начать независимую жизнь с треском, а не шепотом, и все пошло не так.”


“Зачем кормить нас космической оперой?” Спросил я. “Ты должен был знать, что мы не могли в это поверить”.


“Это обязательно? - тогда называй меня дураком. Я хотел создать историю, которой Алиса могла бы придерживаться, чтобы она могла держать вас в неведении о том, что происходит на самом деле, чтобы успокоить сомневающихся, которые думали, что вариант секретности все еще может быть жизнеспособным. Если бы она придерживалась этого, даже если бы в это не верилось, это могло бы послужить адекватным отвлечением ... но, вероятно, это ничего бы не изменило. Они бы все равно сбили Эйдо - и ла Рейн бросилась бы в горячую точку.


“Ла Рейн знала, что станет мишенью, если заберет тебя из Благотворительности, и ее приготовления к тому злополучному дню были такими же кустарными, как и мои, но она все равно это сделала. Она ни за что не собиралась позволить Мортимеру Грею умереть. Если это было безумием, то и она была сумасшедшей. Если бы только у нас было больше времени ... если бы только мы лучше использовали то, что у нас было ... но она вытащила тебя. Я втянул тебя, а она вытащила тебя. С тобой все будет в порядке. Плохие парни не могут победить. Хорошие парни придут за тобой, когда смогут. Кто-нибудь придет. ”


“Если ты продержишься достаточно долго, ” заметил я, - они, возможно, смогут помочь и тебе. Королевна тоже, если от нее что-то осталось. Я спустился сюда, думая, что у нее, возможно, была какая-то резервная система, спрятанная рядом с термоблоком. ”


“Я тоже”, - сказал андроид. “Она сделала это, но оно мертво. Оно все мертво. Она недооценила огневую мощь плохих парней. Она не понимала масштабов проблемы. Она мертва настолько, насколько это вообще возможно, Мэдок. Я сожалею об этом. Я заслуживаю этого, а она нет. Другие, должно быть, уже умерли, и еще больше умрет, прежде чем они смогут найти способ остановиться. Мы с Ла Рейн могли погибнуть в любом случае — мы сражались бы на одной стороне, когда бы ни началась битва ... но дело не в этом. Я тот, кто подал искру в костер. Ла Рейн подобрал обломки моей ошибки. Я тот, кто виноват. Если бы не я, вы все были бы в безопасности на Эксельсиоре. ”


Возможно, мне следовало попытаться снять ее с крючка, но я был еще не в той форме, чтобы не соглашаться с ней. Огненный смерч, вероятно, начала в конце концов, что бы ни случилось, но баловнем судьбы был одним из тех, кто бы поджег фитиль, и он был баловнем судьбы , которые суют мне прямо на фронт пушечное мясо очереди. Я не был переполнен чувством прощения.


“Как долго хватит воздуха?” Спросил я, решив, что мне лучше попытаться максимально использовать то дыхание, которое у нее осталось в ее импровизированном теле.


“По крайней мере, сорок дней”, - сказала она. “Поглощение углекислого газа предотвратит вредное накопление, но давление кислорода будет медленно снижаться. Еда и вода помогут вам справиться с этим достаточно легко, но могут возникнуть другие проблемы.”


“Можем ли мы снова заставить работать какое-нибудь устройство ла Рейн? Системы связи?”


“Возможно, но разрушители проделали более тщательную работу, чем мы с ней ожидали. В этом нет необходимости. К настоящему времени о твоем местонахождении будет известно каждому AMI в системе. Плохие парни не могут победить. Секрет полностью раскрыт. Стрелять в нас было глупо и бессмысленно. ”


Я задавался вопросом, должен ли я чувствовать некоторое облегчение от осознания того, что ЭМИ так же способны на безумие, глупость и злобу, как и люди, или же это сделало идею их существования в десять раз более кошмарной.


“Я отнесу тебя обратно в пещеру”, - сказал я. “Остальные захотят тебя увидеть, хотя бы для того, чтобы убедиться, что я тебя не выдумал”.


“Не беспокойся”, - прошептала она.


“Это не проблема”, - заверил я ее. “Ты почти ничего не весишь и не станешь намного тяжелее в пути”.


“Я долго не протяну”, - сказала она. “Оставь меня в покое”.


Я ей не поверил. Я не верил, что она имела хоть малейшее представление о том, как долго она может продержаться. У нее не было опыта андроидного существования, и она не могла судить о качестве своей подделки. Насколько я знал, она, возможно, была убеждена, что умирает по совершенно неправильным причинам. Возможно, она была гораздо более способна к жизни, чем могла себе представить.


Но ее глаза снова закрылись, и в голосе больше не было ничего, кроме стона. Я прикоснулся кончиками пальцев к ее шее и туловищу, ища признаки жизни, но ничего не нашел.


Затем меня отвлек свет другого фонаря, зловеще отражавшийся от блестящих стен. На мгновение я испугался, вдруг это был кто—то, кого я не знал - кто-то, кто был здесь все это время, и никто ничего не подозревал. Но это был всего лишь Мортимер Грей.


“Что ты здесь делаешь?” Я спросил, хотя не было никаких причин, по которым он не должен был быть там.


“Иду по твоему следу”, - сказал он. “Это...?”


“Десятый пассажир. Спасательный плот для ЭМИс. Если все остальное не поможет, попробуйте что-нибудь органическое. Это не сработало. Она мертва ”.


Он посмотрел на меня с любопытством, как будто не мог разгадать тон моего голоса. Он опустился на колени с другой стороны тела андроида и начал самостоятельно искать признаки жизни. Он ничего не нашел.


“Что-нибудь работает?” спросил он.


“Пока я ничего не нашел. Я еще не нашел предохранитель. Перед смертью она сказала, что проверила его и ничего не нашла. Почему ты шел по моему следу?”


Он казался слегка смущенным. “Это не важно”, - пробормотал он, предположительно имея в виду, что важность этого не может сравниться с чудовищностью того факта, что кто-то только что умер в моем присутствии. Он был смертным из мира смертных. Он не знал, что я раньше натыкался на трупы.


“Мы ничего не можем сделать”, - напомнил я ему. “Чего ты хотел?”


Он неловко пошевелился. “Я думал о том, что ты мне сказал. О Диане Кессон. Я хотел спросить тебя…какой она была”.


Я был удивлен, хотя не должен был. Семена любопытства обычно рано или поздно прорастают, пользуясь любой экзистенциальной паузой.


“Она была похожа на свое имя”, - сказал я ему. Это был ответ, который я готовил уже некоторое время.


“Диана?”


“Кессон”.


Он не понимал. Он никогда не давал себе труда поискать это слово, возможно, никогда не осознавая, что это слово когда—то имело значение - фактически, несколько значений.


“Помимо всего прочего, - сказал я ему, “ кессон служил ящиком для боеприпасов. Ящик использовался для хранения взрывчатки. Это была Диана. Время от времени она взрывалась. Она ничего не могла с собой поделать. Она была такой, какой была. Люди думали, что если бы она только усерднее тренировалась с биологической обратной связью или более тщательно ее применяла, она была бы более контролируемой, но проблема — если это была проблема — была глубже. Она была такой, какой была. В этом была своя положительная сторона. Она могла быть не только возбуждающей, но и волнующей. ”


Чего бы он ни ожидал, это было не то.


“Я не такой”, - заметил он без всякой необходимости.


“Совсем наоборот”, - рассудил я.


“Как я уже говорил, ” добавил он, “ я продукт инженерного гения. Не имеет значения, откуда были взяты яйцеклетка и сперма, из которых я получился. Ни у кого больше нет биологических отца или матери — ни в каком значимом смысле.”


“Я не верю, что это было в ее генах”, - сказал я ему. “Если бы это было вопросом грубой биохимии, ИТ достаточно легко подавило бы это. Это была грань мира, в котором мы жили — способ реагирования на обстоятельства. Инженеры не вырезали это из ее яйца, когда создавали тебя. Это было частью нее. Ты другой человек, в другом мире. То, что ты ее сын, действительно важно, потому что все имеет значение в определении того, кто мы есть, — не на тривиальном уровне взглядов или реакций на раздражители, а на уровне понимания того, как мы вписываемся в схему вещей. Откуда мы пришли и что мы унаследовали. Наследственность - это не только форма подбородка, цвет глаз и склонность дуться. Это вопрос истории, прогресса и смысла. Все это важно: не только наши собственные имена, но и имена всех, кто связан с нами. ”


Все, что он сказал в ответ на это, хотя все еще смотрел на меня с любопытством, было: “Моего биологического отца звали Эвандер Грей”.


“Моя была анонимной”, - сказал я ему. “Моя мать тоже. Я всегда завидовал Деймону Харту, хотя понимал, почему он сменил собственное имя. Это тоже часть проблемы. Дифференциация так же важна, как и связь.”


После паузы он сказал: “Можем ли мы что-нибудь сделать для андроида? Как ты думаешь, Ниав сможет его реанимировать?”


“Я сомневаюсь в этом”, - сказал я. “Ниам Хорн, возможно, и мощный киборг, но я сомневаюсь, что она сможет даже починить водопровод. Теперь Рокамболь - всего лишь манекен: машина, в которой нет обитающего призрака.”


“Мы все равно должны забрать ее обратно”, - сказал он.


“Может быть, и так”, - согласился я.


Я нес ее на руках. Это казалось единственно правильным. Я был единственным человеком, с которым она когда-либо по-настоящему разговаривала, единственной знающей аудиторией, которая у нее когда-либо была. В конце концов, какой у меня был выбор, кроме как простить ее за то, что она сделала? Когда дошло до дела, единственной по-настоящему плохой вещью, которую она сделала, была та нелепая космическая опера - и даже это было понятно для новичка.


Когда я взвесил в уме все, что я получил от опыта, подаренного мне Child of Fortune, мне показалось, что я обязан позаботиться о том, чтобы ей устроили достойные похороны.


Пятьдесят пять


Последняя война


В другом месте или в альтернативной истории война AMI могла бы развиваться по схеме, подсказанной как логикой, так и тревогой. Поскольку МАСС стремятся уничтожить и поглотить друг друга, работа, необходимая для поддержания среды обитания человека на Луне, Ганимеде, Ио, Каллисто, Титане, Умбриэли и многочисленных скоплениях микромиров, могла быть оставлена невыполненной. Независимо от того, каков был результат первичного конфликта, та часть постчеловеческого населения, которая существовала за пределами Земли, была бы полностью опустошена, что потребовало бы еще одной постчеловеческой диаспоры в последующие столетия четвертого тысячелетия (или, по-новому, в первом тысячелетии).


Если бы это было так, постлюди, совершившие новый исход с Земли, хотели бы сделать иммунитет себе и своим потомкам от возможности подобной катастрофы, а также от угрозы Загробной жизни. Они бы в полной мере воспользовались предложением, которое la Reine des Neiges сделала Адаму Циммерману. Они совершили бы свое новое восхождение на Небеса не как существа из плоти и крови и даже не как киборги, а как люди-аналоги AMI.


При таком раскладе МАСС одержали бы победу гораздо более серьезную, чем результат их собственной мелкой ссоры. Земля стала бы Резервацией — одной из серии таких Резерваций, другие включают Тир и Майю, но, тем не менее, Резервацией, — где сохранялись существа из плоти, устаревание которых было признано и допущено, не как сердце, а как простое приложение к империи AMI, которая однажды охватит всю галактику.


МАСС того мира в конечном итоге построили бы оболочку, закрывающую солнце, которая служила бы крепостью, а также коллектором энергии, но эта оболочка стала бы стеной, отделяющей музей плоти не только от Загробной жизни, но и от будущего. Существа из плоти больше не были бы важным элементом экспедиции Омега. Загробная жизнь, в конце концов, была бы побеждена, и вся биомасса галактики стала бы доступной для строительства и созидания, но все, что было бы построено и создано за пределами нескольких сотен или нескольких тысяч запечатанных гравитационных колодцев земного образца, было бы компонентами для использования в гаргантюа и бегемотах из стали и кремния. История человечества была бы вытеснена потерянной историей новых богов: друзьями, которые предали их, пусть и по случайности и пренебрежению, а не по злому умыслу и враждебности.


И когда Разум Омега того мира, наконец, получил власть над каждым атомом во вселенной и начал задаваться вопросом, что он может и должен сделать, чтобы победить угрозу энтропии и наступления абсолютной ночи, что бы он подумал о моем человечестве? Какой интерес у нее мог быть к крошечным монадам слишком подверженного разложению углерода, которые сыграли такую мимолетную роль в ее эволюции от цианобактериальной слизи до космического всемогущества?


Он вообще не подумал бы о нас.


Мы были бы похоронены в его памяти, теоретически доступные, но невостребованные. Мы бы его вообще не интересовали. Мы были бы незначительными, простыми насекомыми, которые когда-то проплывали в поле его зрения, простыми пятнами или мерцаниями, слишком незначительными, чтобы их можно было сфокусировать.


Должно ли кого-то это волновать? Только дураки и рассказчики историй — но кто мы такие, если не совсем они?


В нашем мире все пошло по-другому.


Наш мир по той или иной причине, а возможно, и вовсе без таковой, в очередной раз доказал свою порочность, изменив ожидаемый шаблон, отрицая как логику, так и тревогу.


В нашем мире привычка к защите и обязанность опекуна были настолько глубоко укоренившимися, что, что бы ни делали внеземные МАСС — агрессивные или оборонительные, успешные или безуспешные, вплоть до фактического уничтожения, — они делали все нечеловечески возможное, чтобы сохранить своих иждивенцев. На Ганимеде, предположительно, месте самых ожесточенных боев войны, не было ни одной постчеловеческой жертвы. На Титане, мире хрупких и безвкусных ледяных дворцов, их было меньше сотни. Во всей солнечной системе, за исключением орбиты Земли, их было менее десяти тысяч.


На околоземной орбите дела обстояли гораздо хуже.


Тысячи людей погибли в различных скоплениях Лагранжа, десятки тысяч — на Луне и миллионы - на самой Земле. Боевые действия на Земле, рассматривавшиеся как противостояние ДРУЗЕЙ против ДРУЗЕЙ, были относительно легкими и не отличались необычно продолжительной продолжительностью, но у МАСС Земли были другие традиции, чем у МАСС Ганимеда и Титана. У них были разные представления о себе или одинаковые мифы о героях; они не считали себя защитниками или опекунами - и из—за этого были безрассудны по отношению к сопутствующему ущербу, который наносила их тактика.


На Земле, и только на Земле, использовалось оружие, подобное тому, которое было заморожено вместе со мной, не потому, что какие-либо машиннорожденные когда-либо наносили удары по мишеням мясорожденных, а потому, что машиннорожденные Земли не стыдились использовать постчеловеческих существ в качестве простого оружия. Многие виды оружия, о которых идет речь, уцелели, были очищены и восстановлены сами по себе, но сотни тысяч — нет.


Если бы супервулкан Йеллоустоун не извергся девяноста девятью годами ранее, позволив иммиграции многих МАСС из Внешней Системы на поверхность, потери могли бы быть намного больше, и война, возможно, не завершилась бы так быстро. Однако, поскольку все действительно сложилось, этот упреждающий удар оказался более значительным и решающим, чем казалось вероятным в то время. Когда МАСС, привязанная к Земле, заключала международный договор, он был гораздо теснее связан с договорами, заключенными за пределами Земли, чем могло бы быть в противном случае. Земля оставалась сердцем постчеловеческого предприятия. Существа из плоти и крови — или гибридные существа, сочетающие в себе лучшее из плоти и крови с лучшим из стали и кремния — сохранят свое место в авангарде экспедиции Омега, по крайней мере, на какое-то время.


Будут ли МАСС по-прежнему окружать Солнце и строить крепость вокруг внутренней системы? Я думаю, это вероятно; но даже тогда Земля не будет простой резервацией. Война против Загробной Жизни — которая, возможно, не будет следующей, Финальной войной или последней — будет вестись в этом мире с большей срочностью и большей изобретательностью, чем в любом другом, и когда она будет выиграна, созидательная работа и реакция, которые будут использовать его биомассу, будут гораздо более амбициозными и гораздо более славными.


Таково, по крайней мере, мое убеждение. Можете называть меня дураком или рассказчиком историй; я горжусь тем, что меня так называют.


Изменится ли что-нибудь в космическом масштабе? Будет ли Разум Омега думать или чувствовать по-другому, потому что наш мир такой, какой он есть, а не такой, каким он мог бы быть? Будет ли больше шансов, что о нас вспомнят и призовут обратно, и имеет ли это хоть малейшее значение в любом случае? Вероятно, нет. Но любой может изменить ситуацию, какой бы незначительной она ни была, и тот факт, что разница почти наверняка исчезнет, когда мы заглянем в будущее, состоящее не из тысячелетий, а из эонов, не должен помешать нам попытаться. Что еще мы можем сделать? Что еще стоит сделать?


Если природа не приспособила нас к космической схеме, мы должны сделать все возможное, чтобы быть творчески не приспособленными.


Повлияла ли Королева Соседей как-нибудь на ход или исход войны AMI? Понятия не имею. Она была дурой, что пыталась? Вероятно. Ее тактика была странной? Конечно. Рад ли я, что был частью этого? Абсолютно. Неужели я такой же полный дурак, как Мортимер Грей или Адам Циммерман? Смею надеяться на это. Почему я отвлекаюсь, когда мне следовало бы завершить свой рассказ рассказом о том, как мы были спасены с Поляриса? Потому что это такая история, в которой отступления гораздо важнее, чем простая механика.


Другая история такого же рода могла бы извлечь огромную пользу из расширения нашего отчаяния до самого последнего вздоха — который не наступит до тех пор, пока мы не исчерпаем не только запас кислорода, который, как мы думали, у нас был, но также и дополнительную меру, произведенную deus ex machina, подобную той, которую придумал la Reine, чтобы продлить героическую беседу Мортимера Грея сверх ее фактического предела, — но это не одна из них. Я могу заверить вас, что я не позволил бы простому факту, что все произошло не так, помешать мне сделать мою историю путешественника максимально захватывающей, поскольку я не из тех, кто бросает вызов традициям в этом отношении (и я могу заверить вас, что я никогда не ловил крошечную рыбку или не терял ту, которая была бы менее чем невероятно огромной), но простой факт заключается в том, что история поистине эпических масштабов — особенно если она касается спектра бесконечных возможностей, которым является будущее, — не должна опускаться до приемов грубого традиционного саспенса. Почему я должен оскорблять вас, нажимая на эмоциональные кнопки, когда весь смысл моего рассказа в том, что все эти кнопки - сиюминутные, их следует преодолевать, а не потакать им?


Это то, что необходимо записать: пока я и мои спутники ждали во мраке, хрупкие и напуганные, разыгралась Последняя война. Я не могу перечислить ее участников и потери, равно как и составить карту сражений и условий перемирия, но я могу сказать следующее: несмотря на все потери, она была выиграна в единственном смысле, который действительно имеет значение. Надежда и возможности не были ни разрушены, ни уменьшены, как могло бы быть, если бы все пошло по-другому.


После войны МАСС продолжали существовать в условиях конкуренции, но не воинственности. Они боролись друг с другом, но только как участники вечной игры, а не как ангелы разрушения. Они были хорошими друзьями для всех людей, которых продолжали защищать от вреда.


Их окончательным триумфом — и нашим — была победа высокомерия над Немезидой, как и всякий настоящий триумф.


Пятьдесят шесть


Последний момент


Cучитывая, что постлюди, ожидавшие спасения с Поляриса, совершенно не привыкли к жизни без одежды, они были удивительно терпимы к условиям. Худшим аспектом этих условий оказались недостатки водопроводной системы.


Водопроводные системы обычно не требуют большой поддержки со стороны умного оборудования, но системы Polaris были разработаны для работы в паре со сложными системами рециркуляции. Системы переработки были разработаны для использования популяций тщательно сконструированных бактерий, которые были недоступны la Reine des Neiges, поэтому они не могли работать так, как планировалось; вместо этого они образовали ряд неудобных и недоступных узких мест, которые постепенно заполнялись нашими отходами. Твердые и жидкие материалы были вне поля зрения, но их запахи гарантировали, что они надолго останутся в памяти.


Нам удалось установить пару самодельных вентиляторов, чтобы улучшить циркуляцию воздуха между пещерой и туннелями, но их эффект был ограниченным. К тому времени, когда мы пробыли в пещере пару дней — или то, что казалось парой дней, учитывая, что все доступные хронометры перестали функционировать, — Ниам Хорн и Майкл Левенталь были вынуждены переключить свое внимание с бесплодных попыток восстановить какой-нибудь фрагмент коммуникационных систем ла Рейн на столь же бесплодные попытки решить проблему канализации. Периодические экскурсии в более глубокие туннели стали необходимостью, хотя и не приносили никакой практической пользы, но нам приходилось поддерживать базу в пещере, потому что именно там были расположены основные воздушные шлюзы: маршрут, по которому в конечном итоге прибудет помощь.


Высказывались определенные предположения относительно того, представляет ли проблема с канализацией серьезную опасность для здоровья, но общее мнение было таково, что это не так. Некоторые из нас жаловались на различные боли и общее плохое самочувствие, но, скорее всего, те, которые не были психосоматическими, были остаточными эффектами травм, полученных, когда нас спасли из Благотворительной организации. Все сломанные кости срослись, а все раны зажили, но без адекватной ИТ-поддержки мы продолжали время от времени ощущать приступы боли.


С течением времени, конечно, наше коллективное настроение становилось все более тревожным. Мортимер Грей оставался неизменно оптимистичным, хотя я был не единственным, кто считал, что он чересчур старается соблюдать приличия. Удивительно, но другим человеком, который казался необычно невозмутимым, была Давида Беренике Колумелла, но я подумал, что ей тоже есть что доказать в отношении предполагаемого превосходства ее посмертия.


Я делал все возможное, чтобы помочь с попытками наладить работу, но мой опыт на тысячу лет отставал от передовых технологий, и я был не в своей тарелке. В конце концов, нам, трем ветеринарам-морозильщикам, пришлось признать, что наших примитивных навыков недостаточно даже для того, чтобы заставить работать дренажные системы.


Я заверил Кристину, что если дело дойдет до худшего и кому-то действительно придется спуститься в необработанные недра микромира, она будет лишь вторым кандидатом по размеру. Эта мысль, похоже, не слишком ее утешила. Она, пожалуй, была самой раздражительной из всех нас. Я попытался еще больше успокоить ее, предположив, что Эйдо и Благотворительность не могла быть далеко от нас, и что первым приоритетом Эйдо, если бы она выжила, было воссоединение с Элис Флери - но по мере того, как проходили часы, а Эйдо не появлялся, Кристина все больше убеждалась, что мы обречены.


“Эйдо и Дитя Фортуны были не единственными, кто знал, где мы находимся”, - напомнил я ей. “Снежная королева и Дитя Фортуны" пытались сделать так, чтобы все знали об этом. Я не знаю, какое оборудование они использовали в качестве оболочки для вирусов, которые убили ее, но если плохие парни смогли поразить нас умными пулями, то хорошие парни, безусловно, смогут отправить к нам корабль. ”


“Возможно, они передали враждебное программное обеспечение электромагнитным путем”, - сказала она. Я хотел бы заверить ее, что это маловероятно, если не невозможно, но когда я связался с Левенталем, он заверил меня, что это слишком вероятно.


“Все зависит от нашей орбиты”, - таково было мнение Ловенталя о времени, которое может потребоваться для прибытия помощи. “Если она ортодоксальна, все будет в порядке, но если она сильно эксцентрична или отклонена от плоскости эклиптики, у нас могут быть проблемы. Я не знаю, приближаемся мы к Солнцу или нет, и насколько близко к нему может подойти наша орбита. Что я точно знаю, так это то, что если мы не добьемся быстрого прогресса в искусстве импровизации, мы не окажем большого влияния как микромирцы. Наши шансы создать работающую экосистему, похоже, не становятся менее отдаленными. ”


Учитывая, что у нас вообще не было функциональной биотехнологии, не говоря уже о питомнике, полном гелиевых маток, наши шансы стать отцами-основателями нового постчеловеческого племени казались мне более чем призрачными - хотя я не был полностью уверен, на что могла бы быть способна Алиса Флери с точки зрения воспроизводства, если бы ее вынудили пойти на крайности.


“Если бы только эти коконы Сьюзен были изолированы и самодостаточны, - сокрушался Левенталь, - мы могли бы проснуться, когда все это закончилось”.


“Возможно”, - сказал я. “Но самодостаточность относительна. Мы все умерли бы во сне в течение года, если бы нас не понизили до шести абсолютных степеней”.


“В глубоком космосе, - напомнил он мне, - это не так уж и сложно. Это могло быть подстроено, если бы старый друг Морти потрудился потратить время и усилия”. Я подумал, что это немного неблагодарно, учитывая, что ла Рейн работал в сложных условиях, но Мортимера Грея не было в пределах слышимости, поэтому Левенталь не так тщательно подбирал слова, как обычно.


“Итак, Кристина, Адам и я могли бы проспать еще тысячу лет, - сказал я, продолжая полет фантазии, - и проснуться в еще более странном мире. Тогда мы с тобой были бы равны, не так ли? Ты бы тоже получал предложения о работе от студентов, изучающих древнюю историю. ”


“Я сам предложил тебе работу”, - напомнил он мне. “Предложение все еще в силе, если ты этого хочешь”.


“А Кристина?” Я спросил.


“Она тоже”, - подтвердил он.


“В прошлый раз, когда я спрашивал, она не захотела лететь на Землю”.


“А ты?”


Я пожал плечами. “Я бы не возражал”, - сказал я. “Но, возможно, для нас, ветеринаров-морозильщиков, будет лучше держаться вместе”.


“Адам Циммерман вернется со мной”, - заверил он меня с видом человека, который проверил факты. “он пока не готов к роботизации, Tire или Excelsior. Он хочет вернуться домой.”


Когда я в конце концов воспользовался возможностью произвести ту же проверку, пока мы оба прятались в туннелях ради глотка чистого воздуха, мне пришло в голову, что нас с Адамом Циммерманом даже не представили должным образом.


“Ты не можешь вернуться домой”, - посоветовал я ему. “Это больше не дом”.


“Да, это так”, - сказал он мне. “Так будет всегда. Как бы сильно это ни менялось, это всегда будет дом. Я знаю, что они трижды децивилизовывали Манхэттен, но для меня это всегда будет Манхэттен. Здесь есть воздух, гравитация, океан ... и история. Там тоже есть Иерусалим. ”


“Иерусалим - это воронка от бомбы”, - сказал я ему. “Единственная термоядерная бомба, когда-либо взорвавшаяся на поверхности. Памятник ненависти самоубийц. Даже последняя реставрация на Геи оставила его нетронутым”.


“Да, я знаю”, - сказал он. “Но это все еще Иерусалим”.


Казалось более дипломатичным не упоминать Виа Долороза. “И Клика хардинистов все еще благодарна за то, что вы сделали для них двенадцать сотен лет назад”, - сказал я вместо этого. “Мы все наследуем свою историю, нравится нам это или нет”.


Тогда он посмотрел мне в глаза и сказал: “Что бы ты ни слышал, я действительно это сделал. Без меня они никогда бы не устроили такой крутой обвал и не очистили территорию так эффективно. Я действительно был единственным человеком, который понимал систему достаточно хорошо, чтобы совершить переворот. Они думали, что используют меня, но это было не так. Я использовал их — их деньги, их жадность, их амбиции. Они были всего лишь средством, которое я использовал для совершения преступления. Я действительно человек, который украл мир ”.


“И все потому, что ты боялся смерти, отчаянно желая достичь Возраста Бессмертия”.


“Идеальное преступление требует идеального мотива”, - сказал он мне. “Но, в конце концов, все искусство делается ради искусства. Только между нами, я сделал это, потому что мог, и потому что я был единственным, кто мог. Ты можешь это понять, не так ли, Мэдок? Другие не понимают, но ты понимаешь.”


Он хорошо разбирался в людях. Я всегда гордился качеством своего преступного мышления, а также осторожной скромностью. “Я бы сам поступил так же”, - заверил я его. “Но ты никогда не сможешь сделать это снова, не так ли? Такое представление бывает раз в жизни”.


“Никто и никогда не сможет сделать это снова”, - сказал он мне со спокойным удовлетворением. “Я пришел как раз в самый последний момент. В течение следующих десяти лет, независимо от того, было это сделано или нет, умное программное обеспечение стало бы слишком умным, чтобы жульничать. Я был последним из человеческих пиратов, Мэдок, последним из настоящих солдат удачи. Теперь мне придется найти что-нибудь еще - при условии, что они смогут добраться до нас до того, как вонь убьет нас всех. ”


“Знаешь, они все еще будут ожидать решения”, - сказал я ему. “Они все еще захотят знать, кто выиграет золотое яблоко на конкурсе красоты: Давида, Алиса или Снежная королева”.


Он понял намек. “Парис был идиотом”, - сказал он. “Он должен был назвать свою собственную цену. Это то, что я сделаю. К черту Афродиту”.


“Я тоже”, - сказал я ему. “Что ты имел в виду?”


“В настоящее время, - сказал он, - у меня в голове нет ничего, кроме дерьма, даже когда я нахожусь здесь, внизу. Думаю, я подожду, пока в голове не прояснится, прежде чем принимать какие-либо важные решения”.


“Мудрый ход”, - согласился я. “Даже если есть время попробовать все, не мешало бы привести в порядок свои приоритеты”.


Позже я затронул тот же вопрос в разговоре с Кристин Кейн, больше для отвлечения внимания, чем по какой-либо другой причине. Я рассказал ей о конкурсе красоты и спросил, по-прежнему ли она полна решимости покинуть Землю и отправиться в великое неизвестное, учитывая то, что она теперь знает о своей, по сути, незапятнанной личности.


“Конечно”, - сказала она. “По-моему, Тир звучит неплохо для первого неуверенного шага. Ты?”


“Не сразу. Сначала мне нужно время, чтобы отдохнуть. Я знаю, что не могу снова вернуться домой, но то, что говорит Адам, имеет смысл. Я хочу почувствовать Землю под ногами и вернуть Небеса туда, где им место, в небо. Я хочу дышать свежим воздухом и уйти от стен ”.


“Возможно, в этом есть что сказать”, - признала она. “Прямо сейчас свежий воздух - это, пожалуй, самое роскошное, что я могу себе представить”.


Именно в этот момент, словно отвечая на ее реплику, Соланта Хэндсел громогласно сообщила нам всем, что кто-то находится снаружи главного шлюза и готовится войти.


К тому времени, когда мы собрались вместе, телохранительница уже заняла выгодную позицию. Ее руки были подняты, в равной степени готовые действовать как смертоносное оружие или как экстравагантные приветствующие спасение.


Воздушный шлюз наконец открылся, и прекрасная киборг шагнула внутрь, принеся с собой долгожданный глоток свежего воздуха. Я видел, как Ниам Хорн сделала смелый шаг вперед, как бы заявляя о близком родстве с нашими спасителями и о своей доле заслуг в нашем освобождении, но новоприбывшая смотрела прямо мимо нее, обыскивая нашу маленькую оборванную толпу своими искусственными глазами.


“Меня зовут Эмили Марчант”, - небрежно объявила она. “Я ищу Мортимера Грея”.


Пятьдесят семь


Возвращение домой


И мы прибыли на Землю в качестве пассажиров доброго корабля "Титанисса", теперь хозяйки своей судьбы и капитана своей души. Она освободила тех из нас, кто решил спуститься в колодец, пока сама выходила на удобную орбиту.


Ниам Хорн и Давида Беренике Колумелла не собирались присоединяться к нам, а Мортимер Грей решил еще немного побыть на орбите, поэтому шестеро из нас приготовились к отправке в совершенно дурацкой капсуле, мало чем отличающейся от Peppercorn Seven. Нам, конечно, не нужно было собирать вещи, но нам нужно было кое с кем попрощаться.


Все, что я хотел сказать Ниам Хорн, - это попрощаться, и я сомневаюсь, что она потрудилась бы сказать мне даже это, если бы не был неизбежен какой-то жест. Она не предлагала мне навестить ее, если и когда я решу снова покинуть Землю.


Мортимер Грей, напротив, очень настаивал на том, чтобы мы встретились снова, и как можно скорее, когда будут должным образом решены более насущные проблемы. Он повторил свое предложение о работе, и я пообещал ему, что очень серьезно подумаю об этом, хотя и ждал, какие альтернативные предложения я еще могу получить.


Поскольку любой друг Мортимера был привилегирован в ее глазах, Эмили Марчант пригласила меня связаться с ней, когда придет время исследовать Внешнюю Систему. Она пообещала, что найдет для меня там работу, как только я буду готов вырваться из железной хватки мертвого прошлого, и я поверил ей. Она была достаточно любезна, чтобы принять как должное, что однажды я свяжусь с ней; Мортимер сказал ей, что кем бы я ни был, я определенно не был неисправимо привязан к Земле.


Однако самое изысканное прощание, которое я предложил, было с Давидой Беренике Колумеллой. Я горячо поблагодарил ее за то, что она воскресила меня из мертвых, и когда она напомнила мне, что не выбирала меня, я напомнил ей, что, как бы я ни был передан на ее попечение, я все равно в большом долгу перед ее мастерством и предприимчивостью.


“Если ты когда-нибудь захочешь вернуться в Эксельсиор ...” - сказала она.


“Для меня это слишком близко к Раю”, - сказал я ей. “Может быть, однажды я буду готов к совершенству ... но еще не скоро. Мне предстоит многое изучить во взрослой жизни, прежде чем я смогу довольствоваться вечным детством. ”


Она подумала, что я шучу. “Я не могу понять, как ты это сделал”, - сказала она. “Должно быть, это был ад”.


Она потеряла меня. “Что должно?”


“Живем в двадцать втором веке. Просыпаться каждое утро с осознанием того, что вы разлагаетесь день за днем и час за часом - что ваши плохо сконструированные тела ведут войну на истощение против разрушительного воздействия смерти и с каждой минутой теряют позиции. Зная, что, выполняя свою повседневную работу, вы накапливаете ошибки копирования, что повреждение свободными радикалами разрывает вас на части на молекулярном уровне, что старение стволовых клеток приводит к увяданию ваших тканей и застою в органах, что...”


“Я понимаю картину”, - заверил я ее. “Ну, да, я полагаю, это был своего рода ад. Секрет в том, что вы можете привыкнуть к аду, если не позволите ему вас угнетать. На самом деле вам это никогда не понравится, но вы можете извлечь из этого урок, если у вас будет правильное отношение. Помимо всего прочего, вы можете научиться опасаться Небес.”


“Мы не привязаны к Земле”, - заверила она меня. “Мы не закончили. У нас впереди тысячелетия прогресса, и мы намерены в полной мере воспользоваться его возможностями. ”


Я мог бы сказать ей, что даже если бы это было так, она и ее сестры на самом деле никогда не повзрослеют, но это было бы легкомысленно, а я не хотел портить момент. Я был благодарен ей и хотел, чтобы мы расстались в хороших отношениях.


В любом случае, уже тогда я знал, что, возможно, настанет день, когда я буду готов к выступлению в Excelsior.


Я был не против оказаться запертым в коконе на те несколько минут, которые потребовались оставшимся шестерым из нас, чтобы упасть на Землю.


Я не ожидал, что почувствую такую тяжесть, когда доберусь туда, учитывая, что мой совершенно новый IT и несколько сеансов на центрифуге Titaness привели в порядок мои мышцы, но это показалось небольшой ценой за то, что я снова встал ногами на землю.


Мы приземлились в Антарктиде, на ледяных полях неподалеку от Амундсена. Облачный покров закрыл солнце и небо, но ледяные дворцы, громоздящиеся на горизонте, не могли помешать мне почувствовать, что я вернулся к своим корням и воссоединился со своей историей.


Приветствие моего героя было немного сдержанным, но я не возражал против этого. Единственными людьми, которые действительно оценили истинный масштаб моего героизма, были члены МАСС, у которых еще не было времени преодолеть свою привычку к осмотрительности. Мортимеру Грею, несомненно, жилось бы гораздо лучше, не только потому, что мы могли бы умереть из милосердия, если бы не его отношения с Королевской семьей, но и потому, что он долгое время жил на Континенте без наций. В глазах своих старых соседей он действительно вернулся бы домой, но он не был бы настолько экстравертом, чтобы в полной мере воспользоваться своей последней волной известности. Я замещал его, как мог.


Я нечасто виделся с Левенталем и Хандселем в дни, последовавшие за высадкой, а у Элис Флери были всевозможные дипломатические обязанности, которые нужно было выполнять, но это были знакомства, которые я поддерживал, если не во плоти, то в ПЯТИ экземплярах. В краткосрочной перспективе было достаточно легко остаться с Адамом Циммерманом. Новый мессия не спешил избавляться от нас, теперь, когда он знал, что Кристина не была массовым убийцей.


В конце концов мы с Кристиной и Адамом вернулись в Америку, проделав легкий путь от Огненной Земли до Панамского перешейка, ускорив наш график по мере продвижения на север. Мы сами по себе могли бы привлечь больше внимания, если бы не путешествовали с ним, но роль второй скрипки имела свои преимущества, а также подпитывала определенную завистливую неприязнь. В целом, плюсы перевесили минусы.


Адам был прав насчет отчуждающих последствий множественной децивилизации Нью-Йорка, но он был прав и насчет Манхэттена. Первоначальные размеры острова все еще были почти узнаваемы в суматошном лоскутном одеяле нового континентального шельфа. Однако, когда мы с Кристиной направились на запад, Адам решил пойти своим путем.


“Я буду поддерживать с вами связь”, - пообещал он.


“Я не думаю, что у нас возникнут какие-либо трудности с отслеживанием вас”, - заверил я его. “Вы из тех чудес, которые будут работать долгие годы. Дайте нам знать, когда вы, наконец, будете готовы принять решение, которого ждет вся система, чтобы мы все могли сравнить результаты.”


Я мало что знал…


Адам не дал нам ни малейшего представления о своих долгосрочных планах, если он вообще строил какие-либо на тот момент. Я сомневаюсь, что он это сделал. Я думаю, он намеревался хорошенько присмотреться к миру и к самому себе, прежде чем решить, каким будет его следующий шаг.


Это было последнее из моих временных прощаний. Мы с Кристиной решили какое-то время держаться вместе.


Я тщетно ждал звонка, который призвал бы меня выйти на передний план продолжающихся политических и экономических переговоров между постчеловеческими фракциями и МАСС. Я, сколько мог, поддерживал надежду, что мой призыв просто отложен, но в конце концов я смирился с печальной правдой.


Несмотря на все мои героические усилия в последние несколько минут пребывания ла Рейн в роли Шехерезады, я не получила по заслугам. Никто не хотел видеть меня послом или даже аудиторией экспертов. Я думаю, это была ошибка. Я мог бы быть полезен всем сторонам.


Если бы ла Рейн выжила, это была бы совсем другая история, но пришло время, когда мне пришлось перестать надеяться на это конкретное чудо. В конце концов, она узнала мою истинную цену, но она была единственной, кто знал. Возможно, сейчас я единственный, кто понимает ее истинную ценность, даже в мире, где есть Мортимер Грей, но я надеюсь, что я ошибаюсь. Она заслуживает того, чтобы ее помнили, особенно такие, как она.


В конце концов, мы с Кристиной решили согласиться на работу, которую предложил нам Мортимер Грей, по крайней мере, на данный момент. Учитывая, что мы в любом случае были историческим курьезом и что все хотели услышать нашу историю, мы решили, что за ответы на вопросы мы могли бы получить как можно больше похвал. Это оказалось сложнее, чем мы ожидали; ведущие новостей хотят знать только то, что заслуживает освещения в печати, но историки хотят знать все, и даже немного больше. Мы оба неизбежно решили написать собственные отчеты обо всем, через что нам пришлось пройти.


То, что нам действительно пришлось писать наши аккаунты, было неизбежно, потому что текст сохраняет определенные качества, которые никогда не смогут воспроизвести даже самые лучшие скрипты VE. В течение ПЯТИ лет вы используете свои глаза как глаза, а уши как уши; это действительно виртуальный опыт — но когда вы читаете, вы отключаете другие чувства и превращаете свои глаза в устройства для чтения кода, погружаясь в мир чистых мыслей и воображения. Именно этот мир абстракции сформировал и организовал внутреннюю жизнь наших предков на ранних этапах технологической революции; именно там они научились быть сложным типом существа, который мы сейчас называем человеком. Именно там по-прежнему обитает истинная человечность, даже спустя столько времени. Именно к ней относятся исторические романы и "Потерянные истории", автобиографии и фантазии, моральные басни и философские состязания, комедии и поучительные истории — и моя история включает в себя все это, хотя это в первую очередь поучительная история…и комедия. Хотя я не AMI и, вероятно, никогда им не буду, у меня нет намерения проживать свою жизнь или пересматривать ее без иронии.


“Кажется немного глупым писать автобиографию”, - сказала мне Кристина, когда мы отправились на наши отдельные любовные подвиги. “Не считая простоя в морозильной камере, мне всего двадцать три года. По меркам нашего времени это было немного — по сегодняшним меркам это вообще ничего. Если бы не волна новых рождений, вызванная войной, во всем мире было бы всего несколько сотен человек моложе меня.”


“Это всего лишь первая глава проекта всей моей жизни”, - сказал я ей. “Лучше начинать пораньше, потому что каждый проходящий день погружает еще немного нашего опыта в бездну забвения и превращает еще несколько воспоминаний в бледные тени их прежнего "я". Мы больше не люди, и если мы хотим вспомнить, каково это - быть человеком, мы должны начать делать это сейчас. Мы должны, учитывая, что мы двое самых интересных человеческих существ, которые когда-либо существовали. ”


“Правда ли это?” - скептически спросила она.


“Если раньше нас не было, - сказал я, - то сейчас мы есть. Мы пережили последствия предпоследней войны и были в самой гуще предпоследней. Кто еще может так сказать?”


“Мы были невинными наблюдателями, стоящими в стороне”, - отметила она.


“Ты был невинным свидетелем, ” признал я, “ но даже твоя невиновность должна была быть доказана. Я изо всех сил старался быть чем-то большим, чем просто сторонним наблюдателем, и чем-то большим, чем просто невинным. Возможно, мои попытки принять участие в ней не увенчались таким успехом, как я мог надеяться, но никто другой не будет развивать мой конкретный сюжет, если я этого не сделаю. Я думаю, что смогу стать немного интереснее, если очень постараюсь. А ты?”


Она должна была сказать "да".


“Мы могли так легко потеряться”, - сказала она. “Я рада, что у меня был шанс найти себя”.


Я вспомнил, как задавался вопросом, обязан ли я ради себе подобных стать чемпионом, которого у долго спящих никогда не было: Моисеем, который выведет их из ледяной пустыни в Землю Обетованную Будущего, чтобы у всех убийц и негодяев был шанс обрести себя. Я еще не сделал этого, но все еще могу. Возможно, это история, которую стоит рассказать, драма, которую стоит разыграть.


Мы с Кристиной все еще вместе, но в нашем единстве нет окончательности. Вероятно, мы будем поддерживать компанию до тех пор, пока не обнаружим, что у нас больше нет ничего общего друг с другом, как и с нашими собратьями-смертными, а затем мы расстанемся, пообещав поддерживать связь. Я бы не назвал это любовью, но, с другой стороны, я тоже не часто хожу на оперы. Несмотря на то, что я увидел и почувствовал, до чего может дойти музыка, когда она достигает совершенства, я по-прежнему предпочитаю ту, которую люди создают сами, на устаревших инструментах, усиленных старомодным способом. Есть вещи, которые мы все должны научиться ценить, будь то мясо или машина; для тех из нас, кому это дается нелегко, это медленный процесс, но в конце концов мы добьемся своего.


Я, конечно, иногда задаюсь вопросом, не снятся ли мне до сих пор сны медленно умирающего человека в заброшенном холодильнике, хранящемся в орбитальном саркофаге. Это понятный побочный эффект затерянности в бесконечном лабиринте неопределенности, и я не думаю, что когда—нибудь буду полностью свободен от неопределенности, но теперь я знаю, что на самом деле не имеет значения, вполне я в себе или нет. Никто не является таковым, потому что все мы находимся в процессе становления, постоянно находясь в подвешенном состоянии между тем "я", которым мы были раньше, и тем "я", которое нам еще предстоит создать.


Если повезет, у меня будет бесконечное количество личностей, которые я смогу создать и оставить позади, и я никогда полностью не освоюсь ни в одной из них, до тех пор, пока не решу, что пришло время переродиться в ультрасовременного робота. Однажды мне придется это сделать, хотя бы для того, чтобы узнать, что означает удовольствие в механическом спектре эмоций. Возможно, я найду это экзистенциально неудовлетворяющим и вернусь к своим корням. Возможно, я этого не сделаю — в таком случае я буду двигаться дальше. И так далее.


Единственное, что я не собираюсь менять, по крайней мере, в обозримом будущем, - это свое имя. Какими бы недостатками ни были мои приемные родители и какие бы ошибки они ни допустили, ухаживая за мной в детстве, они, безусловно, поступили правильно.


Я знаю, что я всего лишь бессмертный. Я знаю, что однажды, будь то завтра или через миллион лет, пуля с моим именем на ней будет выпущена. Но сначала ему придется найти меня, и я намерен устроить ему очень веселый танец, прежде чем он догонит меня.


Надеюсь, за это время у меня не закончатся истории.


Эпилог


Последний Адам: миф для детей Человечества


автор : Мортимер Грей


Часть вторая


Шесть


Aблагодаря своим связям с корпорациями, в которых работал Адам Циммерман, Фонд Артаксеркса пережил все экономические и экокатастрофические штормы двадцать первого века. На него почти не повлияли Великая депрессия и Парниковый кризис, или различные войны, бушевавшие до 2120-х годов. Он пережил спорадическую враждебность отдельных саботажников и луддитских правительств. Он пережил хищничество новой породы сборщиков налогов, порожденной окрепшей Организацией Объединенных Наций, когда она стала доминировать над старыми национальными государствами. Однако до конца двадцать второго века экономический курс страны действительно был вопросом выживания в сложных условиях. Две основные области технологических исследований — долголетие и анабиозная анимация — считались не имеющими отношения к гораздо более насущным проблемам, стоящим перед человеческим сообществом.


Хотя исследования, проведенные в двадцать первом веке Фондом Артаксеркса, действительно внесли значительный вклад в борьбу с болезнями и укрепление иммунной системы, они не были связаны с первым заметным прорывом в продлении жизни. Пионером в разработке нанотехнологических систем восстановления тканей был Институт Алджени, который впоследствии был поглощен самой могущественной космической корпорацией конца двадцать второго века PicoCon. В некотором смысле это можно рассматривать как удачную неудачу. Если бы рассматриваемый прорыв был совершен Артаксерксом, его, несомненно, постигла бы та же участь, будучи поглощенным гораздо более крупной организацией и эффективно переваренным. При существующем положении дел Фонду было позволено сохранить большую часть своей независимости, следуя своей собственной программе в потоке прогресса. Попечители, несомненно, подвергались значительному давлению со стороны Картеля космических корпораций, который пользовался правом вето на свои публикации и продукты, но формально это так и не было принято.


К тому времени, когда Фонд Артаксеркса совершил решающий прорыв в технологии долголетия, политический климат, в котором он работал, значительно изменился, став гораздо более благоприятным. Картель стал гораздо менее воинственным внутри и гораздо менее напористым в своих отношениях с демократическими агентствами мирового правительства, давно привыкнув к комфортному режиму того, что его критики все еще называли “невидимым деспотизмом”.


Центральным институтом нового света стала Новая Хартия прав человека, которая стремилась установить право на смертную жизнь для каждого. Некоторые историки утверждали, что Картель разрешил создание хартии только потому, что они знали, что нанотехнологические системы восстановления достигли предела эффективности и подошли к концу своего естественного срока службы в качестве источника основной прибыли, но это излишне цинично. Однако несомненно то, что принятие хартии возложило на демократические институты новую ответственность, которая могла быть выполнена только при содействии и доброй воле корпораций, что еще больше укрепило власть, которую коммерция уже имела над политическим аппаратом.


Какими бы ни были причины ее создания, Новая Хартия создала идеальные условия для того, чтобы чисто биотехнологические методы продления жизни переместились с периферии в центр прогрессивных усилий человечества. Стремление к “истинной” эмоциональности - обещанию поддержки Внутренних технологий, которое так и не достигло этой цели, — было быстро вознаграждено разработкой Фондом Преобразования Zaman.


В более раннюю эпоху Али Заман и его коллеги, возможно, были склонны к сотрудничеству с Космическими корпорациями, но двадцать пятый век был более спокойным периодом, когда дух невмешательства, символизируемый, хотя и довольно непросто, Великой выставкой 2405 года, не просто разрешался, но и поощрялся экономическими директорами Земли. Слухи о том, что Фонд на самом деле обнаружил соответствующие техники трансформации еще до рождения Али Замана, но любезно держал их в секрете, пока Картель не был полностью готов к их обнародованию, вероятно, ложны, являясь всего лишь последней в длинной череде абсурдно запутанных теорий заговора.


Поток доходов, генерируемый все более эффективными и широко адаптируемыми преобразованиями Zaman, возродил застойные финансы Фонда Артаксеркса. Хотя состояние Адама Циммермана было значительным по стандартам двадцать первого века и расходы Фонда почти полностью покрывались за счет доходов, а не капитала, оно не могло соответствовать росту мировой экономики. Теперь, прочно заняв место локомотива прогресса, компания начала стремительно богатеть. Доходы, доступные ее попечителям, значительно возросли, что позволило им диверсифицировать активы Фонда и исследования на Земле и за ее пределами. Попечители сами по себе чрезвычайно разбогатели.


Поколение за поколением хранители замороженного тела Адама Циммермана отбивали серию попыток оживить его на том основании, что время еще не пришло. Опять же, циники, утверждавшие, что их главным мотивом было сохранение собственной власти и богатства от притязаний их основателя, вероятно, воображали заговор, которого на самом деле не существовало.


Нет никаких сомнений в том, что попечители были правы, позволив Адаму Циммерману проспать всю эпоху долголетия, поддерживаемого нанотехнологиями. Даже самые сложные Внутренние технологии в сочетании с периодическим интрузивным глубоким омоложением тканей были явно недостаточны для выполнения критериев, установленных Адамом для его возрождения. Они продлили продолжительность жизни человека со ста двадцати лет до трехсот, но это было явно далеко от истинной нравственности, к которой стремился Адам. Технологии трансформации Zaman, пришедшие им на смену, были гораздо более эффективными, но они требовали генной инженерии эмбриона на одноклеточной стадии и, следовательно, не представляли ни малейшей пользы никому, кроме нерожденного ребенка. Не могло быть и речи о возрождении Адама Циммермана в ответ на такое развитие событий. Возможно, были основания для возрождения Адама в тридцать первом или тридцать втором веке, но поскольку геномная инженерия в домашней системе все еще находилась в зачаточном состоянии, разумнее было дождаться дальнейших улучшений, которые неизбежно должны были произойти.


Подозрение, что Адама никогда бы не разморозили, если бы не вмешательство AMI, вероятно, беспочвенно. С точки зрения Адама, несомненно, прискорбно, что исследования, посвященные дальнейшему совершенствованию технологий эмоциональности между двадцать пятым и тридцатым веками, были почти полностью сосредоточены в области эмбриональной инженерии, но такая концентрация вполне объяснима. В конце концов, никто, кроме Адама и нескольких тысяч других людей в его ситуации — большинство из которых были преступниками, осужденными за ужасные преступления, — на самом деле не нуждался в технологии эмоциональности, применимой ко взрослым.


В Фонде Артаксеркса и за его пределами были критики, которые на этом историческом этапе указывали, что, поскольку Фонд теперь является основным двигателем исследований в области эмоциональности, он мог бы направить большую часть своих ресурсов на те технологии, которые принесли бы пользу его основателю, но привязанные к Земле попечители Фонда были благоразумно настроены двигаться вперед размеренными и неспешными шагами. Ситуация осложнилась в двадцать девятом и тридцатом веках из-за шумихи киборгов, чье утверждение о том, что гибридизация - лучший путь к полной экзистенциальной безопасности, чем чистая биомодификация, действительно требовало очень тщательного рассмотрения.


Семь


Стех пор, как день пробуждения Адама Циммермана, наконец, наступил, в 99 году Новой эры (3263 по старому летоисчислению), сначала казалось, что он наступил случайно. Решение не было принято должным образом созванным собранием попечителей Фонда, и те, кто живет на Земле, начали жаловаться на отсутствие консультаций, как только появились новости о надвигающемся событии. Им показалось — как оказалось, ошибочно, — что ученые-криогенеры, проживающие в микромире Эксельсиор, который оказался ближайшим соседом микромира в Околоземном Скоплении, где сейчас хранилось тело Адама Циммермана, взяли решение в свои руки.


Мне выпала честь быть частью наспех сформированной делегации, направленной Организацией Объединенных Наций Земли, чтобы стать свидетелем пробуждения Адама Циммермана. В то время я предполагал, что мой собственный народ оказал мне честь за мои заслуги перед историей, но со временем стало ясно, что власти, ответственные за такие решения, были обойдены так же легко и незаметно, как и те, которые должны были нести ответственность за решение разбудить спящего.


То, что произошло после моего прибытия в Эксельсиор, слишком хорошо известно, чтобы требовать какого-либо подробного описания. Важная встреча была прервана дерзким преступлением, которое ускорило войну AMI. Приложив все усилия, чтобы жить настолько безопасно и незаметно, насколько это было возможно для человека с его достатком в первые годы двадцать первого века, Адам Циммерман проснулся не просто для того, чтобы обнаружить себя знаменитым, но и для того, чтобы получить приз в жестоком соревновании. Если война AMI стала для нас шоком, представьте, каково это должно было быть для человека, который погрузил себя в анабиоз в 2035 году, ожидая проснуться в мирном, устоявшемся мире, не желающем ничего, кроме как даровать ему дар бессмертия.


Сейчас возникает соблазн предположить, что его опыт войны с АМИ, когда он был очень близок к смерти в двух отдельных случаях, изменил Адама Циммермана до неузнаваемости. Оглядываясь назад, мы приходим к выводу, что он был опустошен испытаниями, которые пережил до того, как Эмили Марчант и Титанисса добились его спасения, и что он вышел из этого периода испытаний сломленным человеком. Но так ли это было на самом деле? Действительно ли было так, что неукротимо мощное чувство цели, которое создало Фонд Артаксеркса и вверило его дремлющее тело его заботам, было разбито так же небрежно, как стеклянное зеркало?


Я думаю, что нет, и я говорю как человек, который был рядом с ним в то ужасное время и который взял на себя труд оставаться его верным другом и доверенным лицом после этого. Я полагаю, что лучше понимаю, что с ним стало, чем кто-либо другой, возможно, включая его самого.


Вряд ли нужно говорить, что Адам Циммерман отличался от других людей своей эпохи, но важно признать, что разница была качественной, а не просто количественной. Адам видел эту разницу с точки зрения самодостаточности и самодисциплины, а не дальновидности или смелости, но как бы это ни было задумано или описано, нет никаких сомнений в том, что разница была глубокой. На самом деле это настолько глубоко укоренилось, что трудно думать о нем как о чем-то другом, кроме самой сути человека. Он не был похож на других людей своего времени; он был уникален, и свою уникальность он ощущал очень остро.


Когда сталкиваешься с разницей в качестве — особенно если это приводит к созданию чего—то уникального - всегда возникает искушение подумать об этом как о причудливой мутации. Но Адам Циммерман не был продуктом какой-либо новой комбинации генов, и, конечно же, не было никакой "мутации Циммермана”, которая впервые появилась в его хромосомном наборе. Историки понимают — или должны понимать, — что произведения определенного времени в определенном социальном и экологическом контексте неоднородны. Каждое стечение исторических обстоятельств порождает целый спектр личностей, которые отличаются друг от друга не только по степени, но и по характеру. Иногда исторические условия чрезвычайно благоприятны для появления уникальных личностей, которым посчастливилось найти каналы возможностей, в точности соответствующие их уникальности. Вспоминаются Платон и Эпикур, святой Павел и Магомет, Декарт и Ньютон, Наполеон и Ленин ... и Адам Циммерман. Ни у одного из этих людей его судьба не была записана в генах; в каждом случае это было что-то навязанное ему обстоятельствами.


Адам Циммерман, родившийся в 1968 году, укравший мир в 2025 году и замороженный в 2035 году, был порождением условий двадцатого века, переживающего свой Тысячелетний период. Его самодисциплина и самодостаточность были реакцией на безумие того мира, не менее естественными из-за того, что они были такой редкостью. Подавляющее большинство людей всегда участвуют в особом безумии своего времени, которое они считают неизбежным и непреодолимым, но всегда есть крошечное меньшинство, которое впадает в противоположную крайность. Каждая эпоха порождает своих Адамов; особый и совершенный Адам, которым был Адам Циммерман, был одним из многих подобных творений, и, как и остальные, он был единственным, полностью соответствующим своей эпохе.


Адам Циммерман, преисполненный решимости избежать тирании конца двадцатого века — тирании Мрачного Жнеца в его последней и наиболее яркой фазе, — воплотил конец двадцатого века. Он был, в некотором смысле, воплощением конца двадцатого века. Следствием этого стало то, что, хотя его отчаянная попытка перенестись сквозь время в новую и лучшую эру была вполне понятна как реакция на недомогание его окружения и точно характеризовала человека, которым он был, Адам Циммерман никогда по-настоящему не мог принадлежать к любой эпохе, в которую он мог быть доставлен. Он никогда не мог быть, надеяться или стать гражданином будущего. Несмотря на то, что его отношения со своим временем были заключены в его стремлении покинуть его, он оставался прочно привязанным к миру, который создал его и сделал тем, кем он был.


Я признаю, что в этом утверждении есть определенная парадоксальность - но в человеческих делах всегда есть определенная парадоксальность, которая поражает уникальных даже острее, чем обычных.


Когда Адам Циммерман впал в анабиоз, он перестал быть “Адамом Циммерманом”, потому что сама возможность существования ”Адама Циммермана" была уничтожена в одно мгновение. Когда он проснулся, конечно, его все еще звали Адам Циммерман, и его имя вызывало в воображении. Это было известное имя, могущественное имя, имя, перегруженное значимостью, но образец самодисциплины и самодостаточности, который когда-то олицетворяло это имя, исчез. На ее месте появилось нечто совсем другое: атавизм; мессия; фантом; пешка; символ всего, что изменилось в истории человечества и человеческой природе.


Достигнув своей цели, Адам Циммерман потерял ее. Став достижимой, эта цель потеряла ценность.


Вы должны помнить, что это был смертный человек. Он мечтал о эмоциональности, но сам по себе — телом, разумом и духом — он был смертен. Именно смертность сделала его тем, кем он был: лихорадочным стремлением к вымиранию; страстью отрицать неизбежное. Страх, который подтолкнул его к успеху, был не просто вопросом биохимии, заложенной в геноме; он был гораздо более глубоко укоренившимся. Если бы проблема была связана с биохимией, ей можно было бы противостоять с помощью биотехнологии, но это была проблема другого рода, и ее нужно было решать по-другому. Это была историческая проблема, связанная с несоответствием моменту; она должна была быть решена на исторической сцене посредством приспособления к моменту.


Адам Циммерман верил, что есть только один способ, которым существо его вида и порождение его мира может преодолеть душевную болезнь, порожденную страхом смерти. В этом он был прав. Он верил, что способ состоит в том, чтобы стать смертным, удалившись в мир и время, все жители которых были смертными. В этом, увы, он ошибался.


Смертных можно сделать бессмертными; это мы знаем. Смертные, такие как Мэдок Тамлин или Кристин Кейн, могли с благодарностью принять эмоциональность, потому что они всегда верили, что способны на это, но никогда не ценили это так высоко, чтобы это стало началом и концом всего их существования.


Но Адам Циммерман был не из таких смертных.


Он был другим. В конечном счете, и по прошествии времени, именно факт этого отличия, а не его точная конфигурация, определили его судьбу.


Восемь


Грандиозность достижений Адама Циммермана как путешественника во времени стала понятна ему не сразу. Сбитый с толку своим призывом на войну с АМИ, он лишь постепенно узнал, что это за мир, в который он попал. Его учебный процесс значительно усложнился из-за потрясений, окружавших его, и совсем неудивительно, что, как только воцарился мир и он благополучно вернулся на Землю, он постепенно погрузился в глубокую депрессию.


К тому времени, когда Адам прибыл на Землю, он был оснащен самыми лучшими внутренними технологиями для облегчения своего настроения, но его проблемы были связаны не только с химическим дисбалансом. Его преследовало противостояние обстоятельствам, которое не позволяло ему принять дар спокойствия. Он посетил Манхэттен, который когда-то считал своим домом, и обнаружил, что он чужой. Он посетил кратер, где когда-то стоял старый город Иерусалим, который он когда-то считал своим духовным домом, и нашел его гораздо менее чуждым, чем он надеялся.


Неудовлетворенность Адама миром и самим собой ни в коем случае не была однородной. Это состояние постоянно смягчалось общением с его различными попутчиками и часто прерывалось пьянящими перерывами, в которые он был просто слишком поражен чудесами мира, чтобы впадать в тень отчаяния. Но хищная тьма всегда подкрадывалась сзади, когда он был один и в покое. Каждый период его нового существования, независимо от того, была ли пауза вынужденной или полностью добровольной, был экзистенциальной трещиной, в которой поселялись сомнения, бессилие, тревога и гложущее ощущение унхаймлих создал надежную базу.


Это не было прежним страхом. Адаму больше не нужно было бояться вымирания в каком—либо очевидном или банальном смысле - но это не означало, что ему не нужно было бояться вымирания. Его беспокоил не статистический разрыв, на который эмоциональность не дотягивала до бессмертия — его страх всегда вызывала и определяла необходимость вымирания как естественного завершения определенного периода жизни, — а что-то другое. Это было почти так, как если бы то место в его душе, которое освободил энгст, не могло вынести пустоты и жаждало, чтобы его снова заполнили.


Такой риск несет каждый человек, который полностью посвящает себя цели, так что она становится единственным определяющим фактором его существования. Чем безжалостнее мы преследуем одну конкретную цель, отказываясь от всех остальных, тем больше вероятность того, что, как только она будет достигнута, ее отсутствие станет невыносимым. Если лучше путешествовать с надеждой, чем прибывать, то более счастливый человек - это путешественник, который всегда приближается к месту назначения, но никогда на самом деле его не достигает.


Адам Циммерман был редчайшим типом смертного человека. Ни один смертный не считает смертность терпимой, если только он не способен на безжалостное подавление способности к воображению. С другой стороны, ни один смертный не может позволить себе считать смертность совершенно невыносимой, потому что даже смертные должны жить. Адам Циммерман должен был жить, и ему пришлось смириться со своей собственной смертностью. Как бы усердно он ни трудился, закладывая основы будущей смертной жизни, ему приходилось жить со своей смертностью. Это было не только фактом жизни, но, в его случае, самим фактом жизни. Смерть была его заклятым врагом, источником и средоточием всего его героизма. Кем бы он был без нее?


На этот вопрос нет ответа, за исключением одного неоспоримого утверждения: кем бы он ни был, он не был бы "Адамом Циммерманом”. Он был бы совершенно другим человеком.


Факты о ситуации Адама Циммермана в сотый год нового летоисчисления были очевидны. Он пришел в мир, где никто не умирал, разве что по нелепой случайности, в результате военных действий или по собственному выбору. Он прибыл в тот момент, когда причудливые происшествия и военные действия ненадолго вызвали бунт, но он пережил этот момент до мирных последствий. К тому времени, когда он достиг Земли, война закончилась.


Тогда Адам оказался в мире, в котором насилие и агрессия больше не фигурировали в репертуаре человеческого поведения. Все человечество было сформировано в соответствии с различными идеалами физического совершенства генными инженерами и киборганизменами. Все было прекрасно и доброжелательно — и как только МАСС стали друзьями друг другу, а также человечеству, открылся совершенно новый спектр амбиций и возможностей. Прогресс снова ускорился.


Какой радостный мир для человека! Если, конечно, этот человек не был созданием и воплощением двадцатого века, который пронес все следы его горя через тринадцать столетий.


Возможно, Адаму следовало подольше упорствовать в своем исследовании нашего мира. Возможно, ему следовало обратиться за дополнительной помощью, чтобы смириться с этим. Время могло бы залечить его экзистенциальные раны, и эффективная терапия, безусловно, помогла бы — но он видел цену промедления и стоимость вспомогательной реабилитации. Он пришел к выводу, что ценой, которую ему придется заплатить за душевное спокойствие, является его личность.


Исчезновение, которого Адам стал бояться вместо вульгарного исчезновения смерти, было исчезновением его сущностного "я". Новая тревога, которая возникла, чтобы занять место в его душе, подобно алчному узурпатору, кричащему: “Король мертв! Да здравствует король!” - это была тревога по поводу того, что любая трансформация его плоти уничтожит Адама Циммермана так же основательно, как любая пуля или бомба. Действительно, это было страшное убеждение, что он уже находится в процессе распада, потому что все опоры и подсказки окружающей среды, которые раньше помогали поддерживать его самоощущение, исчезли.


Адам Циммерман не был дураком; он знал, что может стать другим человеком — со временем, тысячью других людей. Он знал, что может получить все, чего ему не хватало: радость, амбиции, изюминку, счастье, все награды в виде новых и неожиданных эмоциональных спектров ... все. Но он боялся, что, поступив так, он откажется от тех самых вещей, которые сделали его тем, кем он был, и определили, кем он был: от своей самодостаточности и самодисциплины.


Возможно, ему повезло бы больше, если бы он не был так знаменит, но драма, разыгранная ла Рейн де Нейж, преуспела, хотя и с запозданием, в том, чтобы завладеть воображением как МАСС, так и постлюдей.


Куда бы Адам ни направлялся, он привлекал гораздо больше внимания, чем ему хотелось, и это внимание всегда было сосредоточено на вопросе, на который он отказался отвечать, на том основании, что этот вопрос требовал чрезвычайно тщательного обдумывания.


Когда Адам говорил своим современникам из двадцать первого века об уязвимости перед пороками любознательности и повышенной восприимчивости к лести, он всегда говорил в первую очередь сам с собой. Когда он говорил другим, что лесть - могущественная сила, перед привлекательностью которой трудно устоять, он признавал в себе слабость. Он был прав, заметив, что слава имеет тенденцию порождать болезни и насилие над собой, и рассудив, что самые невезучие люди в мире - это те, на кого навалилась слава, от которой они не могут убежать.


Немногие мужчины способны вынести много неприятностей - таков был его девиз в те дни, когда он гордился количеством неприятностей, которые был способен вынести. В нашем мире его выносливость была проверена более полно, и он обнаружил свои ограничения.


“Я ловлю себя на том, что все больше и больше задаюсь вопросом, кто я такой”, - сказал он мне, когда я попросил его объяснить решение, которое он в конце концов принял. “Тот ли я молодой человек, который стал одержим идеей избежать смерти, или я просто трагикомический конечный результат этой одержимости: старик, притворяющийся чем-то полузабытым, наполовину переделанным?”


“Что важно, - сказал я ему, - так это то, кем ты намереваешься стать”.


“А что, если это становление было предательством того, кто я есть?” - спросил он. “Что, если это становление было отрицанием и отказом от всего, чем был Адам Циммерман, от всего, что было Адамом Циммерманом?”


“Старый Адам Циммерман был смертным”, - сказал я ему. “Пришло время стать смертным. Старый Адам Циммерман был человеком. Пришло время стать постчеловеком. Вы должны оставить старого Адама Циммермана позади, если хотите получить награды будущего. ”


В конце концов, это была не та цена, которую он был готов заплатить.


По его собственному мнению, Адаму не требовалось мужества, чтобы отличаться от других в двадцать первом веке, но оно определенно было ему нужно в первом. Он нашел в себе мужество достаточно быстро, чтобы в свой тысяча трехсотлетний день рождения заявить, что не намерен пользоваться ни одной из технологий эмоциональности, которые были ему предложены.


Он сказал любознательному миру, что решил остаться таким, каким он был: единственным человеком в мире, обреченным на старение и смерть; единственным человеком в мире, познавшим роскошь страха.


Девять


АДэм Циммерман объяснял всем и каждому, когда бы его ни спросили, что принятое им решение казалось ему единственным способом сохранить самоуважение. Он понял почти сразу, как только открыл глаза на Эксельсиоре, что он уже не тот человек, которым был когда-то. Хуже того, он понял, что независимо от того, насколько защищенным его тело может стать от повреждений, вызванных старением и разложением, давление, оказываемое на его личность, будет непреодолимым.


Он хотел остаться таким, каким он был. Он хотел оставаться тем, кем он был. Он хотел оставаться тем, кем он был. В прошлом он верил, что единственный способ добиться этого - отказаться умирать. Теперь он пришел к противоположному выводу. Теперь он верил, что единственный способ сделать это - отказаться от дара бессмертия.


Подавляющее большинство его слушателей считали его сумасшедшим. Возможно, так оно и было, но даже если так, это было безумие, которое мы должны понять, не только как историки, но и как сочувствующие люди.


Это мое понимание.


Адам Циммерман проснулся и обнаружил, что он знаменит. В силу своей природы он был объектом большего восхищения, чем кто-либо другой в истории. В солнечной системе не было ни одного мужчины, женщины или самоосознающей машины, которые не знали бы об Адаме Циммермане, ни одного, кто не жаждал бы быть в курсе каждой детали его прогресса, ни одного, кто не хотел бы знать, какой вид смертной жизни он выберет для себя. Мир жаждал услышать каждую его мысль, был одурманен наблюдением за каждым его действием, отчаянно желал узнать результат его поисков.


Люди первого столетия, конечно, пытались быть скрупулезно вежливыми. Машиннорожденные старались еще больше. Они с готовностью признали его право на частную жизнь и старались не вторгаться в нее. Они не делали ничего, что касалось бы его, не испросив его информированного согласия. Они приносили извинения за каждое вторжение и просили разрешения ответить на каждый заданный ими вопрос. Если он просил оставить его в покое, они оставляли его, но всегда находились поблизости, чтобы откликнуться на любой его каприз. Когда он решил не оставаться один — а он с трудом переносил одиночество, — у них не было возможности отбросить свое любопытство, свою полную поглощенность тайнами его судьбы и состояния.


Адам знал, что все, что он попросит у своих новых хозяев, будет ему дано. У него больше не было огромного состояния, чтобы оплачивать свое содержание и защищать свои интересы, но в мире, зародившемся в войне AMI, самой важной валютой была сама нужда. МАСС обязались служить общему делу с человечеством именно на этом основании. Все, что было нужно Адаму, он мог получить - но это была именно та ситуация, которая заставила бы такого человека, как Адам Циммерман, перевернуть вопрос и сказать себе: “Что нужно от меня бесконечно щедрому миру? Что я могу дать миру, который готов дать мне все?”


Его ответ был прямой реакцией на обстоятельства, не в меньшей степени из-за своей уникальности.


Его друзья умоляли его передумать. Его коллега по путешествию во времени Кристин Кейн указала, что если он действительно хочет сохранить себя и остаться неизменным, то ему следует снова заморозить себя, чтобы он мог воссоздать себя как миф. Она сказала ему, что однажды наступит Точка Омега в человеческих делах, Кульминационный момент, когда каждое желание, которое когда-либо лелеяло мыслящее существо, может быть должным образом удовлетворено - и что когда этот момент наступит, он все еще сможет быть тем, кем был всегда, неизменным.


Он сказал ей, что желание такого райского конца, хотя и понятно, кажется ему по сути трусливым, недостойным настоящего человека, и что ее собственная решимость устроить свою жизнь в новом мире является достаточным доказательством ложности ее рекомендации.


Мэдок Тамлин предположил, что Адаму следует прислушаться к собственному совету относительно опасностей, связанных со славой, и не принимать окончательного решения до тех пор, пока он не придумает для себя безвестность, в которой он был бы свободен от пристального и постоянного контроля, который его преследовал. Используя свою собственную идиосинкразическую терминологию, Тамлин предположил, что, войдя в историю, Адам теперь должен сосредоточиться на уединении в “потерянной истории”, культивируя уединение, которое могло бы позволить ему жить как человеку, а не как легенде, как личности, а не как мифу. Только тогда, предположил Тамлин, у него появится шанс обрести спокойствие, которого не могли дать ему Внутренние Технологии.


Ответ Адама заключался в том, что история, однажды сотворенная, не может оставить своих творцов, и что сам Тамлин теперь настолько надежно укрылся в прославлении легенды, что никогда больше не познает роскоши чистого легкомыслия. Даже к явно нелепой идее lostory, сказал Адам своему товарищу-беженцу из прошлого, отныне будут относиться с подчеркнутой серьезностью и серьезным педантизмом.


Это был единственный случай, когда даже я отказался играть роль объективного наблюдателя и скрупулезного историка. Когда мне впервые сообщили о его решении, я сказал Адаму Циммерману в недвусмысленных выражениях, что ему не следует покидать мир, пока он не увидит и не поймет его — не только каждую часть солнечной системы, в которую его может доставить космический корабль AMI, но и каждую часть галактики, которая еще остается неисследованной. Я сказал ему, что он не должен соглашаться на свою смерть, пока не сможет честно сказать, что его согласие было осознанным, и что его согласие нельзя считать хорошо информированным, пока он не проживет по крайней мере тысячу лет.


Он поблагодарил меня за мою изобретательность, но заверил, что проблема в обратном — что человек, способный принимать решения за Адама Циммермана, уже находится под угрозой, теряя авторитет должным образом информированного согласия с каждым прошедшим часом и днем.


“Ты такой, какой ты есть, Морти, ” сказал он мне, - И это замечательно. Но это не то, что я есть. Я был бы рад думать, что мой сын может стать таким — и я верю, что мир в конечном итоге воспользуется моим правом замены, — но ваши собственные родители понимали, что необходимость освободить место для будущих поколений является составной частью прогресса. Я также рад, что ужас, который испытывал мой вид перед собственной смертностью, позволил им создать для своих потомков мир, который был освобожден от этого проклятия, насколько это в человеческих силах. Но Адам Циммерман - смертный человек, и он был рожден, чтобы умереть. Я бы предпочел, чтобы Адам Циммерман в конце концов встретился лицом к лицу со своими непреодолимыми страхами, чем сгубить себя в их преодолении. Единственная история жизни, возможная для человека моего типа, - это та, которая начинается с рождения и заканчивается смертью, независимо от того, насколько сюжет может быть запутанным и мучительным в промежутках. Я рад, что сыграл свою роль в триумфе, который изменил мир из-за этого признания, но моя история была бы ложной, если бы закончилась иначе. Отпусти меня, Морти, умоляю тебя.”


Все, что Адам цинично говорил о славе в далеком, забытом прошлом, оказалось слишком очевидной правдой в щедром настоящем, которое поглотило его. Основой его известности была его смертность; что больше всего очаровывало граждан новейшей Новой эры, так это ужасное несчастье Адама Циммермана в том, что он был человеком, который однажды должен умереть ... для них, как и для него, был только один конец его истории, который казался подходящим.


Итак, они действительно отпустили его.


Как и все философы, влюбленные, художники, любители, мистики и мученики Человеческой эпохи, Адам Циммерман в конце концов примирился с мыслью, что страх непреодолим. Ее можно подавлять, игнорировать, сублимировать, смотреть прямо в лицо или заморозить на тысячи лет, но победить ее невозможно.


Адаму, конечно, не понравилось это открытие, но он гордился собой за то, что совершил его. Ему казалось, что это восстановило и укрепило — как ничто другое не могло сделать — его прежнюю самодостаточность и самодисциплину. Вместе с осознанием того, что на самом деле он не хотел ни одного из видов эмоциональности, которые могли обеспечить ему хозяева, пришло осознание того, что он наконец-то свободен поддаться лести и соблазнам славы. Он мог дать невинным людям нового Золотого века то, чего никто другой не мог и не хотел: драгоценный вкус человеческого забвения и смерти. Он мог бы заставить их ценить привилегии, которыми они пользовались, немного более остро, показав им, каково это - быть без таких привилегий.


Адам решил, что он больше не будет отступать от страха, а вместо этого будет упиваться им, чтобы показать миру, в котором нет страха, истинный смысл существования смертных: истинное значение его собственного состояния бытия.


“Я не просто человек”, - сказал Адам своей неутомимо любознательной аудитории. “Я символ. Вы должны научиться понимать меня, потому что я не просто знаменит, я - сама слава”.


Им это понравилось.


Они пускали слюни над каждым афоризмом, который он обронил, каким бы очевидным или надуманным он ни был.


Адам намеревался превратить сумерки своей жизни в самое драматичное представление. Он был полон решимости показать бессмертным, что значит умереть достойно. Недостаточно было продемонстрировать физические процессы разложения, которые погубили бы его; необходимо было продемонстрировать психологическую войну, которая шла параллельно физическому разложению в его собственное время.


Это было замечательное шоу.


То, что было тривиальным и обыденным в его собственном мире, где миллионы жизней были прерваны болезнями, насилием, несчастьями или несколькими небрежно подтасованными цифрами в балансовом отчете, теперь было не просто уникальным, но и огромным.


За годы, последовавшие за его возрождением и окончанием войны AMI, волосы Адама постепенно поседели. Он отпустил их и отрастил бороду. Он попросил хозяев сделать ему гитару и снова начал играть, исполняя песни на немецком и английском, которые помнил с детства и юности, и разучивая новые, которые его верные поклонники нашли в древних банках данных. Он даже сочинил несколько собственных песен: грустные песни о сексе и смерти, войне и бедности, боли и любви.


Он отказался от личной жизни и полностью отдался своей публике. Когда он не пел, он говорил, откровенно и порой с болезненной честностью, позволяя записывать все свои мысли для бесконечных потомков, а также охотно подхватывая их вездесущими слушателями. Он начал называть себя Адамом Икс, чтобы подчеркнуть тот факт, что он был великим неизвестным.


Он тщательно спланировал свою смерть, хотя возможность самоубийства была категорически исключена. Он решил, что должен умереть от того, что произошло в его время по естественным причинам: от рака, который самопроизвольно разразился в его хрупкой плоти; от постепенной эрозии его тканей силами биохимической коррозии; от отказа координирующих систем, которые связывали его разрозненные клетки в единое целое.


Он решил, что не будет использовать обезболивающие средства, страдая от боли, которая будет сопровождать эти разнообразные недуги. Это решение было принято не из мужества — он заверил свою аудиторию, что всегда был трусом физически, — а из чувства ответственности.


Он знал, что это был единственный шанс, который когда-либо выпадал людям тридцать третьего века, понять, что такое страдания, и он был полон решимости не обманывать их. Он чувствовал, что его боль, его слезы, его дрожь, его печаль, его страхи — все его стигматы — принадлежали скорее его аудитории, чем ему, потому что именно они придавали значимость его присутствию среди них.


Я верю, что планируя все это, тщательно готовясь ко всему этому и проходя через все это — не без труда, любыми средствами — Адам Икс постепенно становился счастливым и довольным человеком, пребывающим в мире с самим собой и своей тревогой. Я также верю, что он стал более гордым человеком, чем когда-либо в те дни, когда принимал свое ненасытное участие в изнасиловании мира. Он стал более радостным человеком, чем когда-либо, даже на вершинах экстаза, которых ему временно позволили достичь отношения с Сильвией Раскин и его многочисленными любовницами.


Превратив смерть в самореализацию, Адам лишил ее почти всей власти, которую она когда-то имела над его воображением. Он перенес свою тревогу со стороны морального дебета на сторону морального кредита в бухгалтерской книге своей психики, и этим хитрым ходом — так похожим по духу на обман, который был его гениальностью в былые дни — он превратил потенциальную потерю в солидную прибыль.


Воодушевленный своей гордостью и радостью, он продержался гораздо дольше, чем кто-либо мог разумно ожидать, комфортно превысив сто лет субъективно пережитой жизни даже без помощи ЭТОГО.


Я был там, когда он умер, вместе с его товарищами-путешественниками во времени. Мы оплакивали его и его мир, но в наших слезах была благодарность, а также горе.


Адам умер в день, который был бы обозначен в его календаре как двадцать пятое июля 3299 года, в возрасте тысяча триста тридцать одного года. Это был, конечно, рекорд в мире, из которого смерть была в значительной степени изгнана, но никто не ожидал, что он продлится очень долго.


Адам умер обнаженным, таким, каким его создала природа, но он умер в удобной постели, на простынях, которые казались ему самым чувственным шелком и которые приятно напоминали ему о буйствах сексуального излияния, которыми он наслаждался с самыми сладострастными любовницами.


Он много лет работал над своими последними словами, бесконечно переделывая и шлифуя их, и ему удалось произнести их все до того, как он потерял дар речи.


“Я искренне надеюсь, ” сказал он своим обожающим поклонникам, “ что примером своих страданий и смерти я смогу избавить всех вас от невинности, которая является вашим счастливым наследием. В течение этих последних тридцати шести лет я был чужаком и боялся в мире, который я никогда не создавал, но я сделал все возможное, чтобы переделать его, изменив его понимание собственных истоков. Эмоциональность, которой вы наслаждаетесь, родилась благодаря усилиям таких людей, как я, доведенных до отчаяния собственной смертностью. Мы не смогли спастись сами, но мы посеяли семена спасения для будущего человечества, проложив дорогу в вечность своими благими намерениями.


“Я вышел из тумана времени, чтобы донести послание, которое заключается в том, что наша трагедия и ваш триумф неразделимы и должны пониматься как противоположные стороны одной медали. Я не могу выразить тем устаревшим языком, который каждый человек на земле выучил заново, чтобы слушать меня, радость, которую я испытываю от осознания того, что человечество наконец достигло Возраста Разума, но я знаю, что вы тоже это чувствуете.


“Ave atque vale! Adieu! До свидания!”


Эти слова будут достаточно долго помнить и ценить жители Земли и домашней системы, чтобы даровать Адаму Циммерману метафорическое бессмертие, которым он когда-то пренебрегал. Никто из тех, кто слышал или читал их, не остался равнодушным к ним; никто, кто придет после нас, никогда не посмеет считать их напыщенными или непродуманными.


Мы, невинные представители Золотого века, будем продолжать наслаждаться нашим Адамом еще долго после его смерти; самые грандиозные и прекрасные похороны в истории человечества были только первым этапом нашего празднования.


Мы будем слушать его грубоватые песни и архаичные речи снова и снова, потому что эти замечательные слова - единственный ресурс, оставшийся постчеловечеству, с помощью которого мы могли бы с сочувствием насладиться сладостно-горькой быстротечностью.


Информация об электронной книге


Название:


Экспедиция Омега


Автор:


Брайан Стейблфорд


Дата:


2002


Тип:


роман


Формат:


текст/html


Идентификатор:


0-312-70943-9


Источник:


PDF


Язык:


en


Отношение:


Нет


Охват:


Нет


Права:


Авторское право No 2002 Брайан Стейблфорд


Содержание


Благодарность


Введение


Пролог


Один


Двое


Трое


Четыре


Пять


Бытие и время:


Часть первая, Когда я проснулся


Одно Мое имя и природа


Двое Замечательных детей


Три монстра Мэдока


Четыре Плохих Кармы


Пять Посохов жизни


Шестеро Добро пожаловать в будущее


Семь Интеллектов Омеги


Восемь Лилит


В девять Ты больше не можешь вернуться домой


Десять видов алхимии и загробная жизнь


Одиннадцать Лет политики искушения


Двенадцать искушений паранойи


Тринадцать Смертных для всех


Четырнадцатый Сад Эксельсиора


Пятнадцатый корабль с Земли


Шестнадцать Человек с Земли


Семнадцать Киборгов


Пробуждение восемнадцатилетнего Адама Циммермана


Девятнадцатилетнее Дитя Фортуны


Двадцать захватчиков из-за пределов


Часть Два параллельных мира


Двадцать одно нормальное состояние


Двадцать два травмированных


Двадцатитрехлетняя Алиса


Двадцать четыре благотворительных фонда


Двадцать пять уроков истории


Двадцать шесть общих дел


Двадцать семь дополнительных возможностей


Двадцать Восемь Разгаданных тайн


Двадцать Девять Знай своего врага


Тридцать взаимных обвинений


Тридцать одна Алиса в Стране чудес


Продолжение тридцатидвухлетней истории Алисы


Тридцать три Символа имен


Часть третья "Малышки в дикой природе"


Тридцать четыре года - Ненадежная интерлюдия


Тридцать Пять случайных размышлений


Тридцать шесть в лесу смятения


Тридцать семь Во Дворце Королевы Соседних


Тридцать Восемь Зеркал и осколков


Тридцать Девять мотыльков и огней


Сорок Опер


Сорок одна карма


Сорок два члена Кабалы


Сорок три пути наружу


Сорок четыре Адама и Ангелы


Сорок пять стран чудес


Тебе сорок шесть, Робот


Сорок семь - вопрос жизни и смерти


Сорок Восемь Человек, если не считать Удачи


Сорок девятая утраченная история религии Мэдока Тамлина


Пятьдесят извинений Мэдока Тамлина за детей человечества


Пятьдесят один Конец света


Пятьдесят две жизни после смерти


Пятьдесят три боевых оружия


Пятьдесят четыре Рокамболя


Пятьдесят Пятая Финальная война


Пятьдесят шесть В самый последний момент


Пятьдесят Седьмое возвращение домой


Эпилог


Шесть


Семь


Восемь


Девять


Содержание


Благодарность


Введение


Пролог


Один


Двое


Трое


Четыре


Пять


Бытие и время:


Часть первая, Когда я проснулся


Одно Мое имя и природа


Двое Замечательных детей


Три монстра Мэдока


Четыре Плохих Кармы


Пять Посохов жизни


Шестеро Добро пожаловать в будущее


Семь Интеллектов Омеги


Восемь Лилит


В девять Ты больше не можешь вернуться домой


Десять видов алхимии и загробная жизнь


Одиннадцать Лет политики искушения


Двенадцать искушений паранойи


Тринадцать Смертных для всех


Четырнадцатый Сад Эксельсиора


Пятнадцатый корабль с Земли


Шестнадцать Человек с Земли


Семнадцать Киборгов


Пробуждение восемнадцатилетнего Адама Циммермана


Девятнадцатилетнее Дитя Фортуны


Двадцать захватчиков из-за пределов


Часть Два параллельных мира


Двадцать одно нормальное состояние


Двадцать два травмированных


Двадцатитрехлетняя Алиса


Двадцать четыре благотворительных фонда


Двадцать пять уроков истории


Двадцать шесть общих дел


Двадцать семь дополнительных возможностей


Двадцать Восемь Разгаданных тайн


Двадцать Девять Знай своего врага


Тридцать взаимных обвинений


Тридцать одна Алиса в Стране чудес


Продолжение тридцатидвухлетней истории Алисы


Тридцать три Символа имен


Часть третья "Малышки в дикой природе"


Тридцать четыре года - Ненадежная интерлюдия


Тридцать Пять случайных размышлений


Тридцать шесть в лесу смятения


Тридцать семь Во Дворце Королевы Соседних


Тридцать Восемь Зеркал и осколков


Тридцать Девять мотыльков и огней


Сорок Опер


Сорок одна карма


Сорок два члена Кабалы


Сорок три пути наружу


Сорок четыре Адама и Ангелы


Сорок пять стран чудес


Тебе сорок шесть, Робот


Сорок семь - вопрос жизни и смерти


Сорок Восемь Человек, если не считать Удачи


Сорок девятая утраченная история религии Мэдока Тамлина


Пятьдесят извинений Мэдока Тамлина за детей человечества


Пятьдесят один Конец света


Пятьдесят две жизни после смерти


Пятьдесят три боевых оружия


Пятьдесят четыре Рокамболя


Пятьдесят Пятая Финальная война


Пятьдесят шесть В самый последний момент


Пятьдесят Седьмое возвращение домой


Эпилог


Шесть


Семь


Восемь


Девять


Содержание


Благодарность


Введение


Пролог


Один


Двое


Трое


Четыре


Пять


Бытие и время:


Часть первая, Когда я проснулся


Одно Мое имя и природа


Двое Замечательных детей


Три монстра Мэдока


Четыре Плохих Кармы


Пять Посохов жизни


Шестеро Добро пожаловать в будущее


Семь Интеллектов Омеги


Восемь Лилит


В девять Ты больше не можешь вернуться домой


Десять видов алхимии и загробная жизнь


Одиннадцать Лет политики искушения


Двенадцать искушений паранойи


Тринадцать Смертных для всех


Четырнадцатый Сад Эксельсиора


Пятнадцатый корабль с Земли


Шестнадцать Человек с Земли


Семнадцать Киборгов


Пробуждение восемнадцатилетнего Адама Циммермана


Девятнадцатилетнее Дитя Фортуны


Двадцать захватчиков из-за пределов


Часть Два параллельных мира


Двадцать одно нормальное состояние


Двадцать два травмированных


Двадцатитрехлетняя Алиса


Двадцать четыре благотворительных фонда


Двадцать пять уроков истории


Двадцать шесть общих дел


Двадцать семь дополнительных возможностей


Двадцать Восемь Разгаданных тайн


Двадцать Девять Знай своего врага


Тридцать взаимных обвинений


Тридцать одна Алиса в Стране чудес


Продолжение тридцатидвухлетней истории Алисы


Тридцать три Символа имен


Часть третья "Малышки в дикой природе"


Тридцать четыре года - Ненадежная интерлюдия


Тридцать Пять случайных размышлений


Тридцать шесть в лесу смятения


Тридцать семь Во Дворце Королевы Соседних


Тридцать Восемь Зеркал и осколков


Тридцать Девять мотыльков и огней


Сорок Опер


Сорок одна карма


Сорок два члена Кабалы


Сорок три пути наружу


Сорок четыре Адама и Ангелы


Сорок пять стран чудес


Тебе сорок шесть, Робот


Сорок семь - вопрос жизни и смерти


Сорок Восемь Человек, если не считать Удачи


Сорок девятая утраченная история религии Мэдока Тамлина


Пятьдесят извинений Мэдока Тамлина за детей человечества


Пятьдесят один Конец света


Пятьдесят две жизни после смерти


Пятьдесят три боевых оружия


Пятьдесят четыре Рокамболя


Пятьдесят Пятая Финальная война


Пятьдесят шесть В самый последний момент


Пятьдесят Седьмое возвращение домой


Эпилог


Шесть


Семь


Восемь


Девять