# Молчаливая женщина

Эдвард Марстон

Эдвард Марстон


Молчаливая женщина


‘Как часто заключались принудительные контракты, чтобы присоединять землю к земле, а не любовь к любви? И объединять дом к дому, а не сердца к сердцам? Которая стала поводом для того, чтобы мужчины превратились в монстров, а женщины - в дьяволиц.’


— ТОМАС ХЕЙВУД: Короткая лекция


Глава Первая


Ветер с небес подул в адский огонь и снес проклятие. Зрители, столпившиеся во дворе "Головы королевы" на Грейсчерч-стрит, сначала подумали, что все это было частью развлечения, каким-то новым и тщательно отрепетированным эпизодом, который был вплетен в ткань спектакля специально для них. Это заставило их смеяться еще больше. Но вскоре они поняли, что их веселье было совершенно неуместным и что они оказались в настоящем кризисе. Буйная комедия превратилась в суровую трагедию. Грозила катастрофа.


В тот залитый солнцем полдень они смотрели "Путешествие дьявола по Лондону" , основную драму из репертуара Westfield "s Men", одной из ведущих театральных трупп столицы. Сюжет был прост. Решив посетить город, чтобы напугать его жителей, Дьявол, которого с маниакальным весельем играет Барнаби Гилл, постоянный клоун компании, обнаружил, что не может оказать никакого влияния, потому что боль, несчастье и злоба, с которыми он столкнулся на земле, были намного хуже всего, что он мог предложить в аду. Человеком, который больше всего олицетворял зло Лондона и вокруг которого с головокружительной скоростью вращалась пьеса, был сэр Генри Блудник. Предатель, трус, лжец, вор, пьяница, игрок и распутник в высшей степени, он заставлял семь смертных грехов кружиться в воздухе с мастерством искусного жонглера. Роль сэра Генри в очередной раз виртуозно исполнила Лоуренс Фаэторн, актер-менеджер и непревзойденная звезда "Людей Уэстфилда", что позволило ему поочередно забавлять, шокировать, инструктировать и возбуждать аудиторию и доводить ее до неистовства одним щелчком реплики, когда бы он ни захотел. Фаэторн сделал злодейство привлекательным и покорил сердца и умы всех, кто наблюдал. Неудивительно, что Князь Тьмы пришел к выводу, что сэр Генри Блудник был гораздо большим дьяволом.


Вместо того, чтобы пугать горожан страшными предупреждениями о том, что ждет их впереди, Его Сатанинское Величество был настолько потрясен ужасами повседневной жизни в Лондоне, что сбежал обратно в преисподнюю так быстро, как только позволяли его раздвоенные ноги. Склонившись над жаровней в задней части сцены, он грел руки у мерцающих углей и размышлял о глупости своего визита.


Сернистый смрад моего собственного поместья


Это духи по сравнению с Billingsgate.


Мои самые мерзкие пытки - это мелкие болячки


О разлагающихся, пораженных оспой шлюхах из Ист-Чип.


Наши стоны боли - это счастливые вздохи


Когда услышала крики Бедлама.


Мой самый отвратительный яд никогда не сможет соперничать с моим


С элем "Марвудз" на Грейсчерч-стрит.


В закусочных Саутуорка готовят еще хуже


Чем те, кто трудится здесь, в логове Дьявола.


Первый порыв ветра оживил жаровню, и языки пламени взметнулись вверх, облизывая руки Барнаби Гилла в красных перчатках. Он притворился, что намеренно разжег огонь, и танцевал вокруг него с комическим отчаянием.


Смертные, смотрите! Вы все были свидетелями того, как


Лондон сейчас - самое настоящее Чистилище.


Отныне я буду сдавать в аренду холодный и робкий ад


И поселиться вместо этого в огненном Клеркенуэлле.


Одетый с головы до ног в кроваво-красный костюм, Дьявол откинул свой развевающийся красный плащ и принял позу полного поражения. Он держал ее недолго. Как только его одежда коснулась жаровни, призрачный ветер с такой силой подул на угли, что они превратились в ревущий ад. Плащ воспламенился, Дьявол превратился в существо из ослепительного света, а Барнаби Джилл в диком возбуждении метался по сцене, пытаясь избавиться от своего горящего одеяния. Его бедственное положение не вызвало у зрителей сочувствия. Они раскачивались от смеха и восторженных возгласов. Этот акт самовозгорания был самой забавной вещью, которую они когда-либо видели, и они восхищались мастерством Джилл. Однако, когда незадачливый клоун наткнулся на задник, который свисал с галереи над сценой, все веселье мгновенно угасло. Нарисованное адское пламя теперь было ужасающе реальным. На самом деле зрители не видели выдающегося подвига опытного комика. Перед ними буквально горел человек.


Началась паника. Мужчины орали, женщины визжали, лошади в конюшнях ржали и брыкались. Все церемонии были прекращены. Сотни посетителей, столпившихся плечом к плечу во дворе, отчаянно сражались, чтобы добраться до ближайшего выхода. Кавалеры и их дамы, заплатившие лишний пенни или два за то, чтобы посидеть на галереях, в отчаянии опрокинули свои скамейки, когда в них полетели желтые искры, и предложили превратить их прекрасную одежду в огненные шары. Николас Брейсвелл был первым, кто ворвался на сцену. Взяв под контроль представление из-за кулис книгохранилище теперь целенаправленно включилось в действие, выбежав с деревянным ведром воды и выплеснув его на плащ Барнаби Джилла, прежде чем сорвать с него одежду. Николас слегка обжег пальцы, но, несомненно, спас жизнь своему коллеге. Все еще визжа от страха, Дьявол помчался в артистическую, чтобы скрыться. Николас оценил ситуацию, но это было за пределами даже его изобретательности. Огонь добрался до заднего полотна и жадно пожирал свой путь вверх. Стена пламени предстала перед истеричными зрителями.


Теперь началось столпотворение. Казалось, вся гостиница была объята пламенем. Куда бы ни бежали люди, их окутывал дым. Едкий запах заполнил их носы, потрескивающее пламя ударило в уши, страх перед отвратительной смертью свел с ума их умы. Они были такими же обезумевшими и беспомощными, как животные, которые сейчас дико брыкались в своих стойлах. Предпочитая жить в бедности, чем умереть богатыми, карманники в толпе не воспользовались хаосом и обеими руками выцарапали проход со двора. Поездка дьявола по Лондону превратила "Голову королевы" в настоящий ад. Выживание было всем, что имело значение. Личный интерес был оглушительным.


Николас Брейсвелл не терял времени даром. Он знал, что настоящая опасность кроется в нависающей соломенной крыше на самой верхней галерее. Высушенный солнцем и крошащийся с возрастом, он вспыхнет, как трут, если его поджечь, и все заведение будет уничтожено вместе с несколькими прилегающими зданиями. Было жизненно важно как можно быстрее локализовать пожар и остановить его распространение. Николас вытащил кинжал и помчался к задней части сцены, чтобы перерезать веревку, удерживающую заднюю часть сцены. Оторванный от своих причалов, он на секунду взлетел в воздух, прежде чем опуститься, как огромная рука судьбы, чтобы вцепиться в бегущую толпу обжигающими пальцами. Это больше не было веселой возней. Это был Страшный суд.


Книгохранилище схватило еще одно ведро воды из артистической и помчалось обратно на сцену, чтобы затушить горящую заднюю панель. Затем он храбро прыгнул в пламя и попытался затоптать его. Другие последовали его примеру и принесли свежие запасы воды. Томас Скиллен, древний смотритель сцены, вылил ведро над жаровней, а затем крикнул своим помощникам, чтобы они вылили воду на заднее полотно. В то время как эти скромные члены труппы поспешили наполнить свои ведра из ожидавших их бочек, сами актеры вышли сразиться с общим врагом. Огонь был отличным средством выравнивания социального положения. Положение и достоинство были забыты в нарастающей катастрофе. Люди Уэстфилда не просто помогали спасать своих покровителей. Они хотели сохранить свой театр и средства к существованию.


Лоуренс Фаэторн влетел обратно на сцену с промокшим одеялом в руках. Лишенный вызова на занавес и того, что он считал заслуженной наградой за свое великолепное исполнение роли сэра Генри Блудника, он яростно кричал и мстительно бил по огню. Эдмунд Худ был огорчен внезапным прекращением одной из своих лучших пьес и вышел с ведром воды, болтающимся в каждой руке. Барнаби Гилл достаточно овладел собой, чтобы снова появиться с пожарной лопатой и разгрести тлеющие бревна. Дородная фигура Оуэна Элиаса появилась из пасти ада, которым была труппа, и вытащила одну из больших бочек с водой. Николас подскочил, чтобы помочь ему, и они вдвоем с трудом перевернули его. Пылающая задняя скатерть превратилась в шипящую реку дыма, которая почти полностью скрыла двор гостиницы. Переполох теперь достиг апогея.


И там, посреди всего этого, усиливая шум и мешая спасательной операции, приплясывая на цыпочках и размахивая руками, как ветряная мельница во время шторма, был Александр Марвуд, хозяин "Головы королевы", человек, вся жизнь которого была непрерывной репетицией этого последнего момента истины. Пророк катастрофы дожил до того, чтобы увидеть исполнение своего пророчества, и объявил об этом почти с ликующим ужасом.


‘Бог наказывает меня!’ - причитал он.


‘ Помоги с ведрами, ’ попросил Николас.


‘Эта пьеса была греховной!’ - продолжал Марвуд, прыгая по сцене и сталкиваясь по очереди с каждым членом труппы. ‘Нас призывают к ответу!’


‘Уничтожьте этот тростник!’


Но домовладелец был слишком поглощен своим личным пожаром. Жгучее чувство вины пронзило его тело. Раскаяние заполнило его разум. Его поджаривали заживо, как протестантского мученика на костре. Жгучий пот выступил из каждой поры. И все же глубоко в великом черном ужасе его ночного кошмара было одно крошечное утешение. Его предсказание оказалось верным. Александр Марвуд всегда верил, что его сотрудничество с людьми Уэстфилда однажды закончится крахом. Армагеддон наконец пришел на Грейсчерч-стрит. Было мимолетное удовлетворение от того, что ты - вестник судьбы, доставивший свое послание по правильному адресу.


Лоуренс Фаэторн врезался в домовладельца.


‘С дороги!’ - прогремел он.


‘Посмотри, что ты сделала с моей гостиницей!’ - взвизгнул Марвуд.


‘Это еще можно спасти’.


‘ Это вы виноваты, мастер Фаэторн. Вы и ваши дьявольские игры. Вы и ваши насмешки над моим элем. Вы и ваша банда безумцев. Говорю вам, сэр...


Но Фаэторн услышал достаточно и решил, что ведро воды, вылитое на домовладельца, принесет гораздо больше пользы, чем на огонь. Он выплеснул свою ношу с сердитой точностью, затем убежал, чтобы снова наполнить ведро. Промокший до нитки Марвуд разразился еще более дикими проклятиями, но ни у кого не было ни времени, ни желания слушать. Невысокое, худое, веретенообразное создание было совершенно одиноко среди вздымающегося моря тел, произнося свой монолог перед глухой аудиторией и хватаясь за оставшиеся пучки волос, как сумасшедший садовник, выкорчевывающий сорняки. Александр Марвуд сгорал от негодования, будучи насквозь мокрым.


Затем произошло чудо. Ветер, который разжег огонь и полностью испортил представление, теперь раскаялся, исчезнув так же быстро, как и появился, и послав вместо себя легкий дождик. Тлеющие угли потеряли свой яростный блеск. Пламя поднималось с меньшей силой и убежденностью. Дым медленно начал рассеиваться. Многое еще предстояло сделать, но страх перед тотальным опустошением прошел. Те, кто боролся с огнем, с удвоенной энергией пересекли сцену и поднялись на галереи. Они почувствовали победу.


Николас Брейсвелл был повсюду, отдавая приказы одной группе, одновременно подавая пример другим, направляя усилия своих товарищей в самые важные области и следя за тем, чтобы пламя не достигло соседних объектов. Опасность пожара была постоянной угрозой для театральных трупп, и неосторожные курильщики трубки могли нанести ужасающий ущерб выброшенным пеплом. Николас слишком хорошо знал, что может натворить неконтролируемое пламя, и поэтому перед каждым выступлением принимал тщательные меры предосторожности. Во всех частях здания хранился обильный запас воды, и десятки ведер были под рукой. Он даже провел для нанятых компанией людей базовую подготовку по ведению себя в чрезвычайной ситуации. Эта подготовка была сведена на нет размерами и внезапностью пожара, но теперь это начало проявляться. Люди начали работать вместе, а не наугад. Вода постоянно попадала в цель, а не растрачивалась расточительными руками. Метод заменил инстинкт. Уверенность росла. Они побеждали.


‘Посмотри на мою соломенную крышу!’


На этот раз Александра Марвуда услышали все. Он указал костлявым пальцем на самую верхнюю галерею и запрыгал взад-вперед с новым трепетом. Горящие щепки были взорваны, чтобы остаться на соломенной крыше, и теперь она начала дымиться и потрескивать. Николасу хватило одного взгляда. Мгновенный ответ был их единственной надеждой. Подбежав к краю сцены, он взобрался по деревянной опоре и перевалился через балюстраду первой галереи. Все остальные остановились, чтобы понаблюдать и подбодрить его, пока он поднимался по своему обугленному маршруту, как матрос, взбирающийся по снастям. Соломенная крыша теперь кипела багровой яростью и грозила взорваться. Поэтому, как только Николас добрался до нее, он вырубил ее пылающую середину, и каскад горящего тростника разметал тех, кто был внизу. Балансируя ногами на балюстраде, он затем вытянулся прямо вверх, чтобы опустить верхнюю половину своего тела на все еще горящую соломенную крышу.


Это был акт такой глупости и храбрости, что вызвал аплодисменты зрителей, но их опасения не утихли. Высоко над ними, сквозь клубящийся дым пятидесяти угасающих костров, виднелся мужчина, рисковавший своей жизнью, чтобы спасти крышу гостиницы. Его ноги ненадежно опирались на почерневшее дерево, грудь была сильно прижата к тлеющей соломе, а кинжал глубоко воткнут в камыш, чтобы хоть как-то поддержать его. Глаза крепко зажмурились, мышцы напряглись, его сильно вырвало, и он почувствовал, как горячий пот струится по его лицу. Только кожаная куртка и мощь широкой груди отделяли его от ужасной смерти. Мужество Николаса Брейсвелла теперь стало выглядеть как извращенный акт самоубийства.


И все же каким-то образом это сработало. Дождь усилился, дым рассеялся, и его агония постепенно утихла. Лишенный всякой лицензии, огонь угасал дюйм за мучительным дюймом. Огромный параллелограмм соломенной крыши, венчавший здание, был спасен. Ведра теперь достигли верхней галереи, и волны воды хлынули на Николаса. Опасность миновала, и он осмелился расслабиться. В конце концов, его не поджаривали до смерти на крыше "Головы королевы". Одобрительные возгласы снизу сказали ему, что он герой часа. Это стоило ему куртки и принесло еще несколько незначительных ожогов, но это была небольшая цена. Фактически, он только что оказал максимально возможную услугу людям Уэстфилда. Он спас их театр от неминуемого уничтожения.


Десять минут спустя последние тлеющие остатки костра были потушены, и Николас стоял посреди двора, тяжело дыша от напряжения и вознося безмолвную благодарственную молитву. Среди его товарищей было множество синяков и ожогов, а среди убегающих посетителей - несколько сломанных костей, но никто не умер, и ни одна из лошадей не пострадала. Бог был поистине милостив. Теперь Николас мог принимать поздравления от остальных. Лоуренс Фаэторн был первым, кто заключил его в теплые и нежные объятия.


‘Ник, дорогой! Мы у тебя в вечном долгу!’


‘Ты - наш Избавитель", - добавил Эдмунд Худ.


‘Я больше никогда не буду играть с жаровней", - раздраженно сказал Барнаби Джилл. ‘Мое выступление было испорчено’.


Фаэторн ощетинился. ‘Судьба компании важнее, чем качество твоей работы. Во всем виноват твой идиотизм, Барнаби. Благодаря вам наш театр был практически стерт с лица земли. Благодаря Николасу у "Головы королевы" все еще есть будущее.’


‘Какое-то время нет", - сказал Николас со вздохом.


Теперь дым рассеялся достаточно, чтобы он мог оценить масштабы ущерба. Он был намного меньше, чем мог бы быть, и в основном ограничивался театром для труппы и галереями непосредственно над ним, но все равно требовалась существенная перестройка. Главные балки прогорели насквозь или были сильно ослаблены. Обвалились полы. Николас понимал, что пройдет несколько недель, если не месяцев, прежде чем "Голова королевы" снова сможет принять театральную труппу.


Александр Марвуд установил еще более длительный срок для их возвращения. Когда пожар в конце концов удалось взять под контроль, он не знал, радоваться ли ему, что его гостиница уцелела, или чувствовать себя обиженным из-за того, что его пророчество не сбылось, и поэтому он выбрал облегчение страданий путем компромисса. Он ненавидел спектакли, он ненавидел актеров, и его возмущал вид обломков вокруг него. Это была его награда за безумие позволять безответственным актерам арендовать его собственность. Он пробрался к Лоуренсу Фаэторну и вынес ему смертный приговор.


‘Люди Уэстфилда" больше никогда не будут здесь играть!’


‘Но у нас есть соглашение", - сказал Фаэторн.


‘Оно было отозвано’.


‘Замолчи, ты, бормочущее ничтожество!’


‘Это мое последнее слово, сэр’.


‘И так тому и быть!’ - прорычал Фаэторн, вытаскивая кинжал и занося его для удара. ‘Умри, маленькая ядовитая жаба! Умри, ты, паразит!’


‘ Подождите! ’ крикнул Николас, вставая между двумя мужчинами и отталкивая Марвуда. ‘ Не торопитесь, ’ сказал он успокаивающим тоном. ‘Это было крайне прискорбно, и мы сожалеем об этом не меньше вас, но Голова Королевы все еще стоит. Ее можно восстановить в былом великолепии. И мы были спасены, чтобы продолжить нашу работу’.


‘Не в моей гостинице, мастер Брейсвелл’.


Кинжал Фаэторна сверкнул. ‘ Помни о нашем договоре.


‘Это было проклятием моей жизни’.


‘Контракт есть контракт’.


‘Нет, мастер Фаэторн!’ Хозяин был непреклонен. ‘Вы имели право ставить свои пьесы в моем дворе, а не сжигать дотла мое помещение. Взгляните на свою проклятую работу, сэр! ’ Марвуд сделал театральный жест рукой, достойный самого актера-менеджера. ‘Дьяволу нет нужды разъезжать по Лондону, когда люди Уэстфилда могут делать за него его работу. Не говори мне о нашем контракте. Он превратился в дым!’


Лондон был быстро растущим сообществом, которое уже давно вышло за пределы высоких городских стен, которые определяли и защищали его со времен Римской империи. Пригороды выросли как к северу, так и к югу от Темзы, сделав столицу в десять раз больше Норвича, ее ближайшего английского конкурента. По размерам и значимости он не уступал ни одному городу Европы с суетой и энергией, которые не имели себе равных. Звуки и запахи Лондона распространялись на многие мили во всех направлениях. Это было гораздо больше, чем просто географическое явление. Независимо от того, служил ли город домом, рынком, портом или резиденцией правительства, он был полностью и торжествующе оживлен.


Не было лучшего места, чтобы понаблюдать за разнообразием и жизненной силой этого места, чем Ладгейт, один из мощных порталов, пронзающих стену и позволяющих горожанам и посетителям входить и выходить под приподнятой опускной решеткой. Ворота были недавно перестроены, и декоративные статуи королевы Елизаветы, короля Лада и двух его сыновей теперь смотрели с отремонтированных насестов на происходящее внизу. Повозки, кареты и телеги с грохотом въезжали в город. Стук копыт не прекращался. Дети беззаботно играли среди уличного движения. Собаки принюхивались, дрались и визжали. Нищие прятались, чтобы подзывать новичков или докучать тем, кто уходит. Друзья встретились, чтобы побеседовать. Кучка зрителей собралась посмотреть, как бидл избивает злоумышленника. Более суровые наказания претерпевали те, кто был заключен в тюрьму Ладгейт и кто просунул свои умоляющие руки через зарешеченные окна в поисках еды и питья. Птицы хлопали крыльями и пикировали.


Мужчина, который сидел верхом на лошади сразу за воротами, наблюдал за всем этим проницательным взглядом. Его телосложение и осанка наводили на мысль о йомене, но его камзол и рейтузы были ближе к тем, что носят городские джентльмены. Его шляпа была оторочена мехом. Он был среднего роста, а его грубоватое лицо несло отпечаток по меньшей мере тридцати насыщенных событиями лет. Его иссиня-черная борода была достаточно хорошо подстрижена, чтобы намекать на тщеславие, и он задумчиво поглаживал ее. Легкая аура деревенской жительницы, казалось, сохранялась только для того, чтобы быть развеянной знающей искушенностью лондонки.


Он был там с рассвета, когда рыночные торговцы хлынули в город со своими товарами, чтобы расставить свои прилавки. Никто, проходивший через Ладгейт в течение долгого утра, не избежал его пристального внимания, и мужчина почти не двигался со своего наблюдательного поста, разве что время от времени спешивался, чтобы размять ноги. Даже когда он справлял нужду у стены в укромном уголке, он не ослаблял наблюдения. Когда звонкий хор колокольчиков возвестил о наступлении полудня, он снова был в седле, окидывая суровым взглядом последнюю группу прибывших, а затем раздраженно прищелкнул языком, когда не нашел лица, которое так искренне искал.


Мог ли он ошибиться? Было невозможно думать, что его бдительность была ошибкой, но самые острые глаза были бесполезны, если направить их не на то место. Предположим, что его жертва прошла по Холборну, чтобы войти в город через Ньюгейт? А что, если бы он забрался еще дальше на север и прошел под зубцами Олдерсгейта или даже Крипплгейта? Он отбросил эти альтернативы почти сразу, как только рассмотрел их. Тот, кто уже проехал так далеко, не стал бы без необходимости увеличивать продолжительность своего путешествия. Большинство путешественников, приближающихся с юго-запада, проезжали через Вестминстер до Чаринг-Кросс, затем продолжали движение по Стрэнду, пока он не сливался с Флит-стрит. Это делало Ладгейт единственной логичной точкой доступа.


Так где же он был? Задержал ли его какой-нибудь несчастный случай или отвлек его внимание? Информация этого человека поступила из надежного источника, и согласно ей, его добыча была в Колнбруке прошлой ночью. Неужели потребовалось так много времени, чтобы преодолеть расстояние в пятнадцать миль? Тот, кто так стремился добраться до Лондона, наверняка не стал бы задерживаться. Если только он не был предупрежден о том, что ждет его впереди. Было ли его отсутствие вызвано своевременным предчувствием? Почувствовал ли он, что его ждет в тени Ладгейта? Страх направил его в город более анонимным путем?


Встревоженный часовой все еще пытался осознать эту новую возможность, когда его долгое ожидание подошло к концу. Еще одна группа путешественников, человек двадцать или около того, трусцой приближалась к нему. Им было жарко и пыльно от долгой поездки, но их дискомфорт был забыт в волнении от прибытия. Для большинства из них было ясно, что это первый и ошеломляющий визит в столицу. Это были провинциальные зеваки. Глаза, которые раньше выпучивались при виде бесчисленных чудес Вестминстера, теперь расширились от благоговения, когда собор Святого Павла возвышался над стеной впереди перед ними, как гора. Этот опыт был одновременно волнующим и пугающим.


Он сразу заметил свою добычу. Юноша ехал в середине кавалькады, используя своих спутников как защитное кольцо, ошеломленный увиденным и пребывающий в каком-то благоговейном оцепенении. Невысокий, пухлый и бледный, с простыми чертами лица, центром которых был курносый нос. У него была нежная кожа, чисто выбритое лицо, густые и некрасивые брови. Он был одет в куртку из кожи буйволовой кожи и лосины с кепкой, надвинутой на коротко остриженные волосы. На вид мужчине было около семнадцати, и он знал, что это его намеченная цель. Все остальные в компании были намного старше, и юноша во всех деталях соответствовал присланному ему описанию.


Когда лидеры въехали через Ладгейт, мужчина повернул свою лошадь, чтобы присоединиться к арьергарду группы. Раздались новые крики изумления, когда путешественники оказались лицом к лицу с истинным сердцем города, с его безумным нагромождением домов, гостиниц, церквей и гражданских построек, а также со счастливой суматохой на его улицах. Голоса затерялись в шуме, они пробирались сквозь бурлящую массу тел, собравшихся на кладбище церкви Святого Павла. К тому времени, как они добрались до Уотлинг-стрит, они начали расходиться по своим направлениям, некоторые направлялись в сторону Чипсайда, другие срезали путь к реке, некоторые свернули на Кордвейнер-стрит, чтобы сделать первую покупку у сапожников.


Юноша держался в хвосте отряда, который направлялся прямо на восток, на Кэндлвик-стрит. Рядом с ним ехал крупный, хорошо одетый мужчина средних лет на гнедой кобыле. В отличие от остальных, он, очевидно, был опытным путешественником, который присоединился к компании только ради безопасности, которую она предлагала. Явно чувствуя себя непринужденно в Лондоне, он проявлял отеческую заботу о молодежи и указывал на каждый новый предмет, представляющий интерес. По мере того, как остальные члены группы расходились, осталась лишь горстка людей, которые, наконец, свернули на Грейсчерч-стрит. Все еще следуя на почтительном расстоянии, мужчина с черной бородой наблюдал, как юноша и его услужливый друг въезжают во двор "Головы королевы". Хотя из-за пожара, произошедшего накануне, часть здания была закрыта, в пивной было так же оживленно и шумно, как и всегда.


‘Пойдем, парень. Глоток эля придаст тебе сил’.


‘Нет, сэр. Я не буду медлить’.


‘От пыльной поездки пересыхает в горле. Проглоти вкус путешествия, прежде чем отправишься своей дорогой’.


"В этом нет необходимости, сэр’.


‘Я не потерплю отказа. Ты выпьешь со мной пинту пива во имя дружбы. Это меньшее, что ты можешь сделать’.


‘Действительно, это так", - признал юноша. ‘Я благодарю вас за вашу помощь и выпью за вас, но я не могу задержаться надолго’. Он нервно оглядел зал. ‘Я должна заниматься своими делами’.


Они сидели на табуретах возле низкого деревянного стола. Юноше было явно не по себе, но его спутница чувствовала себя как дома в такой обстановке. По взмаху руки подошла служанка, и вскоре перед ними были поставлены две кружки с элем. Оловянный чокнулся оловянным тостом, после чего мужчина одним жадным глотком осушил половину своей пинты. Юноша просто пригубил свой напиток. Оставив свою лошадь у конюха, их тень теперь прокралась в пивную и подкралась так, чтобы он был в пределах слышимости. Он достал что-то из мешочка у себя на поясе, подождал, пока юноша заговорит снова, затем быстро вошел с заискивающей улыбкой.


‘Я узнаю этот голос!’ - сказал он с мягким акцентом западного Кантри. ‘В нем есть нотки Тивертона, клянусь!’


‘Не из Тивертона, сэр", - сказал юноша. ‘Но из той части страны, это правда’.


‘ Рад встрече, парень! Черная борода приблизилась к молодому лицу, когда мужчина похлопал его по плечу. ‘ Девон - более милое место, чем Лондон. Что привело тебя сюда?


Смущенное заикание. ‘ У меня... поручение, сэр.


Юноша был совершенно не в состоянии справиться с этим внезапным знакомством, навязанным ему, и его попутчик встал на его защиту, но его помощь была излишней.


‘Добро пожаловать, юный друг!’ - сказал вновь прибывший, пятясь с прощальной улыбкой. ‘Приятного пребывания здесь’.


Когда он быстро отошел, они потеряли его из виду среди движущихся фигур людей под низкими балками. Оба были возмущены вторжением и были рады, что теперь они снова одни. Ни один из них не заметил, как что-то ловко подсыпали мальчику в эль, когда его товарищ-девонец наклонился к нему. Мужчина постарше снова поднял свою кружку.


‘Выпей, парень!’ - настаивал он.


‘Очень хорошо, сэр’.


На этот раз юноша поужинал поглубже. Чтобы угодить своему доброму другу, он даже притворился, что наслаждается горьким вкусом. Мужчина допил свой эль и облизал губы, лучезарно улыбаясь своему спутнику. Не было лучшего способа отметить окончание долгого путешествия, чем отпраздновать дружеские отношения в гостинице. Он счастливо рассмеялся. Ему никогда не приходило в голову, что он только что стал соучастником убийства.


Глава Вторая


Встреча была проведена в доме Лоуренса Фаэторна в Шордиче, потому что было необходимо держаться подальше от грозного хозяина гостиницы "Голова королевы". По крайней мере, в этом пункте было достигнуто общее согласие. Однако по более насущному вопросу возникли глубокие разногласия, и исходили они от самого неподходящего человека.


‘Нет, нет, нет!’ - твердо сказал Эдмунд Худ. ‘Я не буду’.


‘Оставь эти шутки", - проворковал хозяин.


‘Я говорю серьезно, Лоуренс. Я не покину Лондон’.


‘Останьтесь здесь, и мы умрем с голоду", - сказал Барнаби Джилл с крайним отвращением к этой мысли. ‘Люди Уэстфилда должны отправиться в турне. Я содрогаюсь при мысли о том, что растрачиваю свой Богом данный гений на провинциальных языческих свиней, но ничего не поделаешь. Актеры, потерявшие театр, должны искать другой в другом месте. ’


‘Эдмунд присоединится к нам в этом поиске", - уверенно сказал Фаэторн. ‘Он никогда бы не бросил нас в трудную минуту. Предательство чуждо его натуре. Он скорее умрет, чем увидит, как его компания сражается в дикой местности. Имя Худа - символ верности и товарищества.’


‘Ты меня не убедишь, Лоуренс", - сказал Худ.


‘Я просто напоминаю тебе о твоей репутации и чести’.


‘Они нужны здесь, дома’.


‘Дом там, где компания", - пропел Джилл, раздраженно взмахнув рукой. ‘Прийти - твой долг’.


- Долг и повинность, ’ поддержал Фаэторн.


‘Мне наплевать ни на то, ни на другое’.


‘Эдмунд!’


‘ Прошу прощения, джентльмены. Меня ждут в другом месте.


‘Останься!’


Фаэторн рявкнул команду, которая остановила бы кавалерийскую атаку на месте, затем он выставил свое мощное тело в дверном проеме, чтобы преградить своему другу путь к отступлению. Худ невозмутимо встретил его стальной взгляд. Они стояли так несколько минут, сцепившись в испытании грубой силы. Фаэторн применил весь свой репертуар свирепых взглядов, поднятия бровей, скривления губ и скрежета зубами, но все безрезультатно. Барнаби Джилл время от времени раздувал ноздри и топал ногой, но даже этот дополнительный парад неудовольствия не смог привести негодяя в чувство.


Все трое мужчин были участниками компании, рейтинговыми игроками, которые были указаны в королевском патенте для мужчин Уэстфилда и, таким образом, входили в число немногих привилегированных представителей профессии, получивших юридическое признание. То, что они были участниками, давало им право первого выбора главных ролей во всех постановках, а также часть любой прибыли, полученной компанией. Было несколько других участников, но политика эффективно контролировалась этим трио. Если быть более точным, она была разработана Лоуренсом Фаэторном, а затем представлена двум его коллегам для комментариев и одобрения. Барнаби Джилл, тщеславный и темпераментный, всегда бросал вызов авторитету Фаэторна как нечто само собой разумеющееся, и дом в Шордиче часто оглашался эхом их язвительных перепалок. Привычной ролью Эдмунда Худа была роль миротворца, и он примирял ссорящихся соперников больше раз, чем хотел бы вспомнить, и все же здесь был тот же самый мягкий, безобидный человек, этот луноликий романтик, этот поэт и мечтатель, этот голос спокойствия и умеренности, этот апостол дружбы, осмелившийся бросить своих товарищей во время острого кризиса. Это было немыслимо.


Фаэторн разорвал напряженную тишину ревом.


‘Повинуйся мне, мужчина! Или вот этой рукой я привяжу тебя к барьеру и потащу за собой’.


Худ остался равнодушен к угрозе. ‘ Я не пойду.


‘Ты это сделаешь’.


‘Возьми другую на мое место’.


‘Божьи сиськи, Эдмунд! Ты должен прийти!’


Он атаковал отступника взрывом ругательств, от которых воздух стал голубым, а с потолочных балок поднялись клубы пыли. Худ поморщился, но не ослабел. Пришло время Барнаби Джиллу взять верх и заменить апоплексическое бахвальство хладнокровными рассуждениями. Эдмунд Худ был постоянным актером-драматургом, творческим источником труппы, единственным настоящим создателем той галереи персонажей, увековеченных на сцене благодаря исключительному таланту Фаэторна и Джилла. Обратиться к нему можно было только через его работу.


‘Мы поставим твою новую пьесу, Эдмунд", - сказал он.


‘Это еще не закончено’.


‘Используй время вне Лондона, чтобы закончить это’. Джилл взяла его за руку и повела через гостиную к эркеру. "Купец из Кале" станет твоим шедевром. Мы можем опробовать ее в туре и отшлифовать до блеска, пока она не засияет, как солнце. Все, что написано Эдмундом Худом, привлекает внимание, но эта пьеса поднимет вас высоко над вашими сверстниками ’. Вмешался личный интерес. ‘Моя роль уже написана? Есть ли в ней настоящая страсть? Есть ли песни для меня? И я должен потанцевать’. Он сжал руку Худа, продолжая льстить. "Торговец из Кале" выйдет на сцену штурмом. Разве тебя не прельщает такая перспектива?’


‘Нет", - сердито сказал драматург. ‘Я не желаю штурмом выходить на сцену перед пукающими деревенщинами в каком-нибудь продуваемом на сквозняках деревенском зале. Это единственная морковка, которой ты можешь помахать, Барнаби? Он повернулся к своему коллеге и отмахнулся от его руки. Спектакль "Купец из Кале" должен был состояться в "Розе" в Бэнксайде перед "сливками Лондона". Я не позволю, чтобы в нее играли в сарае, чтобы удовлетворить вульгарный вкус деревенщин с соломинкой во рту. Найдите какой-нибудь другой аргумент. Этот колеблется.’


‘Моя не пойдет", - сказал Фаэторн, снова перехватывая инициативу и пересекая комнату, чтобы противостоять ему. "У тебя нет выбора, кроме как путешествовать с нами, Эдмунд. Этого требует верность. Этого требует дружба. Этого требует судебный процесс.’


‘Я глуха ко всем мольбам’.


‘Ад и проклятие! Ты соучастница!’


‘Тогда я разделю с тобой радости Лондона’.


‘Вы заключили контракт, чтобы служить нам’.


‘Лучше всего я делаю это, отдыхая от компании’.


‘У тебя нет выбора, мужчина!’


‘Мое решение окончательное’.


‘Это разрывает мне сердце", - сказал Джилл, принимая позу.


‘Это разъедает мои внутренности!’ - взвыл Фаэторн. ‘Больше никаких уклонений. Мы присягнувшие товарищи в священном братстве. Отрекись от нас, и ты отрекешься от самого Бога. Посмотри мне в лицо, Эдмунд. Его голос стал зловеще спокойным. ‘ Теперь выслушай меня ясно. Прекрати эту чушь и пообещай себе отправиться в это турне. Или никогда больше не называй меня другом.


Предупреждение прозвучало как удар, и Худ отпрянул от него. Его глаза увлажнились, щеки покраснели, а кадык забился беспокойно. Его решимость наконец дала трещину, и он заметно корчился от боли, борясь со своей дилеммой. Люди Уэстфилда были его семьей. Предвидеть их сейчас было бы актом чудовищной жестокости, но когда раскаяние начало захлестывать его и заставило задрожать нижнюю губу, еще более громкий призыв наполнил его уши. Эдмунд Худ просто не мог уехать из Лондона. Огромным усилием воли он справился со всеми своими опасениями, а затем быстро, но с достоинством удалился. Последняя просьба не удалась.


Разрываясь между яростью и печалью, Фаэторн бессильно жестикулировал, потрясенный тем, что самый надежный член его компании посмел отвергнуть его. Поведение Худа сбивало с толку, пока Барнаби Джилл презрительно не фыркнул и не дал объяснение.


‘Это женская работа, Лоуренс", - усмехнулся он.


‘ Эдмунд? Никогда!’


‘Дурак влюблен’.


"Он всегда влюблен, Барнаби. Страдание - символ его существования. Нет более надежного способа погрязнуть в муках, чем бросить семя своей привязанности на каменистую почву, и он делает это каждый раз. Эдмунд Худ - мученик безответной любви. Когда он умрет, они сделают его святым покровителем тоскующих сердец.’


‘Сейчас он не тоскует’.


‘Что вы на это скажете?"


‘Какая-то женщина, наконец, ответила на его любовь и околдовала его ноги. Они не уедут из Лондона, чтобы он не потерял ее. Нашего влюбленного поэта водит за нос полиция’.


‘Неужели это так?’


"Вы видели его таким счастливым раньше? Это неестественно!’


Фаэторн была поражена. ‘Какой простак ее пола выберет Эдмунда своим поклонником? Он скорее будет ласкать ее тело своими стихами, чем прикоснется к ней похотливыми руками. Я в это не поверю. Люди Уэстфилда отчаянно нуждаются в нем. Кто настолько глуп, чтобы ставить очарование женщины выше судьбы своих товарищей?’


"Ты должен, Лоуренс, назвать только одного’.


‘Что?’


‘Вы так скоро забыли Беатриче Капальди?’


‘Придержи свой змеиный язык!’


‘Потом была госпожа Пар...’


‘ Хватит! ’ взревел Фаэторн, с опаской оглядываясь по сторонам на случай, если его жена услышит их из кухни. - Я здесь не под судом. Эдмунд Худ обвиняется в коррупции.’


‘Он подхватил болезнь от тебя", - сказал Джилл с мстительной ухмылкой. ‘Инфекция называется Зудящим гульфиком. Она состоит из неприкрытой глупости и пульсирующего воспаления’.


‘Твой собственный гульфик достаточно сильно зачесался, когда почуял запах мужчины-шалуна", - яростно возразил Фаэторн. ‘По крайней мере, благодарение небесам! — Эдмунд не страдает от вашей заразы. Он никогда бы не продал душу за надутые губки и пару мальчишеских ягодиц.’


‘Хватит! Я этого не вынесу!’


На этот раз Барнаби Джилл топнул ногой так сильно, что у него задрожало тело и застучали зубы. Они с Фаэторном знали, как натирать раны друг друга солью, а затем добавлять уксус для пущей убедительности. Они долго боролись друг с другом, прежде чем здравый смысл, наконец, лишил их оружия и установил перемирие. Еще одна ссора между ними не вернет их заблудшую поэтессу в лоно общества. Необходимо было действовать сообща, и быстро. Они пожали друг другу руки.


‘Мы должны выяснить, кто эта женщина, Барнаби’.


‘Тогда вытащи его из-под своих похотливых бедер’.


Фаэторн ухмыльнулся. ‘ Это будет мой кабинет ...


Николас Брейсвелл снял с крючка еще один предмет одежды и аккуратно сложил его, прежде чем положить в корзину. Хью Веггес, шиномонтажник, добросовестный человек, ответственный за пошив, изменение костюмов, которые носит компания, и заботящийся о них, идентифицировал каждый из них по мере того, как они были упакованы продавцом, и отмечал их галочкой в лежащем перед ним списке.


‘Предмет, один алый плащ, отделанный зеленым бархатом и серебряными кружевами", - нараспев произнес он. ‘Предмет, одно женское платье из золотой ткани. Предмет, одна черная бархатная горошинка с золотым кружевом и голубыми атласными рукавами. Предмет, плащ Карла Великого с мехом. Предмет, серая мантия отшельника. Предмет, один белый атласный дублет. Предмет, одна пара расшитых панелями чулок, отделанных черной тафтой ...’


Николас уже собирался сложить следующий предмет одежды, когда заметил подпалины и отложил его в сторону. Античное пальто использовалось во время "Поездки дьявола по Лондону" и стало одной из многих жертв. Все костюмы, которые носили актеры, сражавшиеся с огнем, были повреждены, и многие из тех, что висели в шиномонтаже, погибли, когда пламя добралось до этого места. То, что огонь не уничтожил, почернело от дыма. Отвратительный запах все еще сохранялся в материале. Это было на следующий день после трагедии, и Николас незаметно проскользнул в "Голову королевы" вместе с Хью Веггесом, чтобы забрать все, что они могли, из труппы и добавить это к большому запасу костюмов, который хранился в отдельной комнате гостиницы. Было важно провести надлежащую инвентаризацию, прежде чем всю коллекцию перевезли в более безопасное место на чердаке дома Фаэторна. Список, который шиномонтажник представит своему работодателю, поможет определить пьесы, которые можно было бы поставить в туре.


"Дьявол больше не будет ездить верхом", - с чувством сказал Веггес. ‘Нет, если только весь актерский состав не разденется для покаяния. Костюмы испорчены, и у меня нет времени шить новые. В голосе прозвучала нотка смирения. ‘ У мастера Фаэторна не останется места для меня, когда труппа уедет. Я похожа на то античное пальто, которое ты держишь в руках, — сгоревшее из-за моей профессии.’


‘ Скоро мы вернемся в Лондон, ’ сказал Николас.


‘Когда у нас не будет театра?’


‘Наш домовладелец может смягчиться’.


‘И может пойти дождь из соверенов!’ - последовал саркастический ответ. ‘Те из нас, кто отстранен, возможно, никогда больше не будут работать в компании’.


‘Мужайся, Хью. Держись’.


Но Николас не был настроен так оптимистично, как звучал. Чтобы отправиться в тур, людям Уэстфилда придется сократить численность группы до минимума. Участники пойдут вместе с подмастерьями, но от многих наемных работников откажутся. Шиномонтажник и его помощник были роскошью, которую нельзя было позволить, когда труппа отправлялась в путь. Николасу предстояла неприятная работа - сообщить нескольким актерам, музыкантам и другим членам труппы, что в их услугах больше не нуждаются. Для таких людей, как Томас Скиллен, оператор-постановщик "Людей Вестфилда" с момента его создания, расставание могло быть окончательным, потому что он, предположительно, мог умереть до их возвращения. Возрастные недостатки, которые не позволяли ему участвовать в многочисленных тяготах длительного турне, сдерживались только ежедневным выполнением его обязанностей за кулисами. Без работы по дому и подчиненных, которых можно ругать, почтенная фигура вскоре пришла бы в упадок.


Все это усилило чувство вины, которое Николас испытывал из-за самого пожара. Хотя он не мог предвидеть странный порыв ветра, превративший тлеющие угли в смертоносный ад, это была его идея разместить зажженную жаровню на сцене в финальной сцене, и никакие похвалы, которые впоследствии были осыпаны на него за его храбрость, не могли скрыть того факта, что он каким-то образом был ответственен за катастрофу. Поскольку он непреднамеренно привел к потере помещения компании, он поклялся, что вернет его им, когда ремонт будет завершен. Это повлекло бы за собой более деликатную реставрацию, тщательное восстановление отношений с вспыльчивым домовладельцем, и с такой работой нельзя было торопиться. Следовательно, в краткосрочной перспективе необходимо сделать все, чтобы успокоить Александра Марвуда и удалить из помещения все следы его презираемых жильцов.


Когда Николас и Хью Веггес закончили, они погрузили свои корзины на ожидавшую их тележку, чтобы незаметно удалиться, но их тайный визит в гостиницу не остался незамеченным.


‘Мастер Брейсвелл!’


‘Добрый день, сэр", - сказал Николас, бросив эти слова через плечо и собираясь уходить. ‘Нам нужно спешить’.


‘Но у меня есть для тебя новости’.


Дружелюбный голос заставил его обернуться, и он увидел приближающееся желанное лицо. Он принадлежал Леонарду, огромному, похожему на бочонок мужчине с бородой, на которой еще виднелись пятна пены от последнего глотка эля. Они были хорошими друзьями, которые сошлись во время заключения в "Прилавке", и именно Николас обеспечил Леонарду работу в "Куинз Хед". Бывшему извозчику пивоварни было за что благодарить его, и он делал это регулярно с трогательной искренностью.


‘Я не знал, что ты здесь", - сказал Леонард.


‘Это всего лишь краткий визит, - объяснил Николас, - и мы хотели бы сохранить все сведения о нем в тайне от определенного домовладельца’.


‘Он ничего от меня не услышит’.


‘Спасибо тебе, Леонард’.


‘Сегодня я уже однажды защитила твое доброе имя’.


‘Как же так?’


‘Поговорив с юношей’.


‘Какой юноша?’


‘ Та, что справлялась о мастере Николасе Брейсвелле. Он пришел в пивную в этот самый час, измученный путешествием и тяжестью послания, которое он принес.


‘Сообщение?’


‘Это было для вас, сэр, и требовало немедленной доставки’.


‘Что ты сказал этому юноше?’


‘Что ж, ’ сказал Леонард, уперев руки в широкие бедра, чтобы рассказать свою историю, ‘ моей первой задачей было оттащить его от мастера Марвуда, потому что, когда молодой человек заговорил о вас, мой работодатель начал проклинать вас и вашу компанию таким нецивилизованным языком, что вы могли изнасиловать его жену и сбежать с его дочерью Розой’. Леонард хихикнул, затем посерьезнел. - Я отвела юношу в сторонку и заверила его в вашей ценности, затем, убедившись в его честности, дала ему адрес вашего жилья в Бэнксайде. Надеюсь, я поступила правильно, хозяин.


‘ Ты это сделал, Леонард. Ты говоришь, там было сообщение?


‘Я решил, что это важно, потому что оно пришло из такого долгого путешествия. Понимаете, это была его манера говорить’.


‘Манера говорить?’


‘Юноша. У него был такой же голос, как у тебя".


Леонард попытался подражать западному акценту своего друга, но его неумелый язык искажал согласные и спотыкался о гласные. Он пожал плечами в знак извинения, но он высказал свою точку зрения. Кто-то из Северного Девона приехал на поиски своего друга. Николас почувствовал беду. Он поблагодарил Леонарда за его новости, велел Хью Веггсу отвезти тележку с грузом в Шордич и попрощался с ними обоими. Он вышел на Грейсчерч-стрит и направился к реке, петляя по людной улице и гадая, какие плохие вести теперь преследуют его из дома, от которого он так много лет назад решительно отвернулся.


Анна Хендрик была встревожена, когда ее слуга привел к ней юношу. Мальчик согнулся почти вдвое, схватившись за живот, и все же он не хотел слышать ни о каком облегчении своего горя. Его единственной заботой было доставить послание ее жильцу. Когда Энн предложила, что может позаботиться о послании до возвращения Николаса, юноша объяснил, что у него нет письма, которое он мог бы передать. Это было устное сообщение, но он зашелся в таком приступе кашля, что Энн засомневалась, будет ли он в состоянии произнести его. Она и ее слуга отвели посетителя в комнату Николаса и уложили его на кровать. Затем слугу отправили за хирургом в Бэнксайд-хаус. Энн была сострадательной женщиной, которая ненавидела видеть, как кто-то испытывает такую боль, но когда она попыталась ухаживать за раненым посыльным, ей снова отмахнулись. Как ни был он явно безнадежно болен, юноша по-прежнему отказывался, чтобы к нему прикасались, и умолял оставить его в покое до тех пор, пока Николас Брейсвелл не вернется домой.


Бэнксайд был известен своими притонами удовольствий и порока, но Энн Хендрик представляла собой один из очагов респектабельности в этом районе. Английская вдова голландского шляпника, она унаследовала его дом, процветающий небольшой бизнес в соседнем помещении и его позитивное отношение к жизни. Поэтому вместо того, чтобы оплакивать его кончину, она взяла на себя управление бизнесом и упорно трудилась, чтобы улучшить его состояние. Она также взяла к себе жильца — в основном для того, чтобы обеспечить себе хоть немного мужской компании, — но отношения между ними вышли далеко за рамки общепринятых. В Николасе Брейсвелле она нашла честного, заботливого и чуткого мужчину, а он увидел в ней красивую, умную и незаурядную женщину. Они были родственными душами и иногда любовниками.


Николас оказал ей огромную помощь, и его солидное присутствие стало удобным убежищем от нежелательного внимания других поклонников. Энн никогда не чувствовала, что нуждается в нем так сильно, как сейчас. Больной юноша бормотал его имя, как будто он был каким-то спасителем. Она хотела, чтобы Николас был рядом, чтобы взять ситуацию под контроль, оказать помощь больному посетителю и успокоить тревожные мысли, которые начали проноситься в ее собственной голове. Даже в самые интимные моменты Николас никогда не рассказывал о своей жизни в родном Девоне. Для Энн это было закрытой книгой. Этот юноша, пошатываясь, вошел, чтобы открыть страницы этой книги, и она совсем не была уверена, что ей понравится их читать.


Сверху донесся глухой стук, который заставил ее подпрыгнуть, а затем броситься к лестнице. Однако в тот же момент щеколда была поднята, и в комнату торопливо вошел Николас Брейсвелл. Энн захотелось с благодарностью броситься в его объятия, но она почему-то сдержалась. Выражение смешанной тревоги и раскаяния было таким, какого она никогда раньше не видела на его лице. Теперь он был одновременно и любовником, и незнакомцем.


‘Кто-нибудь звонил сюда за мной?’ - спросил он.


‘Молодой человек. Он все еще здесь и быстро слабеет’.


‘Где он?" - спросил я.


‘ В твоей комнате. Я послал за хирургом.


‘ Что сказал этот юноша? - спросил я.


‘Он не будет говорить ни с кем, кроме тебя, Ник’.


Она посторонилась, когда он бросился вверх по лестнице, затем поспешила за ним, но было уже слишком поздно. Когда они вошли в спальню, юный посетитель лежал, скрючившись на полу под неестественным углом, с бледным лицом, искаженным агонией. Николас нащупал признаки жизни, но их не было. Он уловил какой-то запах, исходящий от губ, и низко наклонился, чтобы внимательнее вдохнуть кислый запах.


‘ Яд! ’ прошептал он.


‘Да смилуется Господь над его душой!’


Он встал, чтобы утешить ее. ‘ Пойдем, Энн.


‘Оставь меня в покое’.


‘Тебе не следует зацикливаться на таком зрелище’.


‘Это мой дом, Ник’.


‘Это злодейская работа’.


‘Но проблема этого лежит мертвой под моей крышей’.


‘Ты ничего не можешь здесь сделать. Отвернись’.


‘Нет!’


Желая его объятий, она все же подняла ладони, удерживая его на расстоянии. Интуиция победила потребность. Именно в этот момент Энн Хендрик поняла, что доверительные отношения, которые расцветали на протяжении нескольких лет, безвозвратно изменились. Он больше не был тем мужчиной, которого, как ей казалось, она знала. Николас Брейсвелл обитал в другом мире, и часть его лежала, распростертая на полу спальни, как некое ужасное обвинение. Он видел ее испуг, но не мог найти слов извинения или объяснения. Вместо этого он снова наклонился, чтобы поближе осмотреть труп.


Прилив сочувствия вызвал слезы на глазах Энн.


‘Бедняжка! Какой отвратительный способ умереть!’


‘Кто-то дорого заплатит за это", - пробормотал он.


‘Он проделал весь этот путь, чтобы увидеть тебя’.


‘Нет, Энн’.


‘И это его награда’.


‘Посмотри повнимательнее’.


‘Может ли кто-нибудь заслужить такую жалкую смерть?’


‘Есть кое-что, что ты упустила’.


‘Он был всего лишь юношей на пороге жизни’.


"Боюсь, что нет", - сказал он, снова поднимаясь на ноги и говоря со спокойным возмущением. ‘Это не юноша, Энн. Убийца более бессердечен, чем мы предполагали. Он отравил молодую женщину.’


Эдмунда Худа терзали сомнения и терзали сожаления. Прилив сил, который позволил ему бросить вызов своим коллегам и уйти из дома в Шордиче, теперь иссяк. Он чувствовал себя слабым и беспомощным. Когда он неторопливо брел по улицам Бишопсгейтского прихода, его сердце бешено колотилось, а ноги были обуты в свинцовые ботинки. Случилось невозможное. В редком порыве целеустремленных действий скромный и в высшей степени бескорыстный мужчина повел себя с грубым эгоизмом. Эдмунд Худ ставил свои собственные нужды и желания выше потребностей компании, которой он так долго служил верой и правдой. Серия взаимосвязанных предательств — Лоуренса Фаэторна, Барнаби Гилла и других участников — усугубилась из-за умышленного отрицания его собственной творческой роли. Отвергая людей Уэстфилда, он помогал задушить свою собственную карьеру драматурга.


Уныние превратило и без того бескровное лицо в белую маску скорби. Худ был предателем. Он чувствовал себя осужденным преступником в Ньюгейтской тюрьме, который, поставленный перед выбором между суммарным ужасом повешения и томительными страданиями от того, что его прижимают к смерти, выбрал последнее, потому что это позволяло его наследникам по-прежнему наследовать его имущество. На него действительно взвалили огромные тяжести, но не все они были сделаны из стали и камня. Одним из них был Николас Брейсвелл, его самый близкий друг в компании, ошеломленный предательством Худа и сильно давивший на него, как он делал на горящей крыше здания. Голова королевы. Фаэторн тоже был там, вместе с Джиллом, один бесцеремонно наступал на него, а другой танцевал одну из знаменитых джиг, которые украшали многие пьесы Худа. Оба оставили глубокие следы в его своенравном сердце. Что касается его собственной последней воли и завещания, что он мог завещать, кроме своей работы для людей Уэстфилда? Как автор и актер, он существовал только в спектакле. Пиратство было распространено в театре. Эти же его пьесы, поставленные труппой с неизменным отличием, книгохранилище охраняло ценой своей жизни. Мог ли Эдмунд Худ действительно поставить свои личные побуждения выше общественного блага? Мог ли он потребовать выкуп у людей Уэстфилда?


Груз вины и нерешительности был настолько мучительным, что заставил его остановиться. Если он пойдет дальше, то потеряет уважение своих самых дорогих друзей: если он повернет назад, то упустит свою единственную реальную возможность обрести истинное счастье. Долгое время он бесцельно бродил, но его ноги знали свой долг, ибо привели его к тому самому месту, где он впервые увидел Элизиум. Он был на ее улице, стоял напротив ее дома и смотрел на окно ее комнаты. Должно быть, невидимая рука привела его туда, чтобы оживить его упавшее настроение. Как только он осознал, где находится, перед ним возникло милое лицо его возлюбленной. Сотня друзей не разлучила бы его с ней. Тысяча театральных трупп не смогли бы заставить его покинуть Лондон, пока она украшала его своим ангельским присутствием. Миллион зрителей не смогли бы отвратить его.


Ее звали миссис Джейн Даймонд, и ее красота сияла так же драгоценно, как и ее имя. Эдмунд Худ был очарован с того момента, как обратил на нее взгляд выпуклых глаз. Уравновешенная, грациозная и жизнерадостная, она была полна восхитительного остроумия. Джейн Даймонд была настоящей королевой среди женщин, и тот факт, что у нее уже был король - ее муж был скучным, но преуспевающим виноделом, — не уменьшал его готовности ухаживать за ней. Романтические увлечения Худа всегда граничили с катастрофой, и в момент дикого самоанализа он охарактеризовал их как примеры того, что человек, которого нельзя любить, стремится к недостижимому. Джейн Даймонд была другой. Она не только поощряла его интерес, но и фактически отвечала на его привязанность. Она восхищалась его пьесами, она души не чаяла в стихах, которые он ей присылал, и ей нравились многие его безупречные качества. Это был только вопрос времени, когда последует завершение.


Вспомнив это, он понял, почему незаметно направился в сторону ее дома. Джейн Даймонд согласилась быть украшением в его постели, когда придет время, и пообещала сигнализировать о судьбоносной ночи, поставив зажженную свечу в своей спальне в тот же день. В течение последних двух недель Худ находил причину ходить к ней домой по десять раз на дню, но тьма его желания не была освещена мерцающим огоньком надежды. До тех пор, пока... глаза не обманули его? — в этот момент. Как раз в тот момент, когда он поднял взгляд на окно, в нем появилась стройная фигура и поставила на подоконник сальную свечу. Последовала пауза, крошечная вспышка света, а затем мерцающее приглашение, которое согрело все его существо. Накануне искра огня испортила его пьесу и разрушила часть их театра, но это новое пламя было добрым и радостным. Это сказало ему, что недостойный муж уедет на ночь и что у него будет великолепная жена.


Все следы взаимных обвинений покинули его, и теперь он чувствовал себя легким, как воздух. Люди Уэстфилда больше не могли вторгаться в его сознание. Свидание было назначено, и это все, что имело значение. Лондон был раем.


События в доме в Бэнксайде развивались стремительно. Прибыл хирург, чтобы найти девушку без его помощи и установить вероятную причину ее смерти. В ее внешности не было ничего, что указывало бы на ее личность, и все важные новости, которые она принесла, исчезли вместе с ней. Были вызваны констебли, и тело перенесли на плиту в морге. Николас Брейсвелл, Энн Хендрик, слуга и хирург - все дали показания коронеру под присягой, но ни о каком тщательном преследовании убийцы силами закона и порядка не могло быть и речи. Списки коронера содержали бесчисленные убийства, совершенные неизвестным лицом или лицами, и было возможно расследовать лишь крошечную часть из них. Приоритет был твердо основан на важности жертвы. Ресурсов никогда не хватило бы на полное расследование судьбы безымянной девушки из далекого графства. Невинные всегда были в опасности в городе, кишащем преступностью, где оборванная армия хищников ждала, чтобы наброситься на неразумных и неосторожных. Едва ли был день, когда какой-нибудь избитый труп не обнаруживали в каком-нибудь темном углу, или не вытаскивали из котелков с тушеным мясом, или не вытаскивали из реки. Эта несчастная молодая женщина, решил коронер со вздохом мировой усталости и нескрываемым сочувствием, была всего лишь еще одной жертвой, которую он внес в свои записи как необъяснимую и неотмщенную.


Николас Брейсвелл жаждал возмездия. Поскольку он не мог ожидать ничего от официальных кругов, ему придется найти способ разобраться с этим самому. Девушка была отравлена, но при ней все еще оставалась небольшая сумма денег, а ее одежда представляла ценность. Кража не была мотивом. Убийца даже оставил ее лошадь нетронутой, так что он не был одним из хитрых педантов, которые бродили по столице, крадя лошадей при любой возможности. Именно с животного Николас начал свои поиски. Он был убежден, что девушку ударили, чтобы помешать ей сообщить ему какие-то жизненно важные новости. Ему не хотелось даже рассматривать идею возвращения домой, но он знал, что единственный способ выяснить, кто она такая и какие вести она принесла, - это еще раз вернуться в Девон. Если бы эта тайна была разгадана, у него было бы более четкое представление о том, почему был убит молодой посланник и от чьей руки.


Энн Хендрик была на взводе с тех пор, как незваный гость впервые, пошатываясь, переступил ее порог, и ничто из произошедшего с тех пор не сняло ее беспокойства и растущего напряжения между ней и Николасом. Действительно, она была так расстроена, что демонстративно проигнорировала своего жильца и попросила хирурга проводить ее и ее слугу обратно в дом. Когда мужчина ушел с двумя женщинами, Николас более подробно рассказал коронеру об обстоятельствах и о своем собственном участии в этом деле. Он подал заявление об опеке над лошадью жертвы, чтобы вернуть ее законному владельцу в Девон и объяснить, что случилось с ее всадником. У девочки были бы встревоженные родители или заинтересованный работодатель, имеющие право знать о ее несчастье.


После тщательного допроса его свидетеля коронер признал его человеком с хорошей репутацией и здравым характером. Николас дал строгие обязательства и подписал документ, который обязывал его следовать заявленной цели под страхом ареста. Затем он взял на себя заботу о лошади и сразу же вскочил на нее, чтобы вернуться прямо в "Голову королевы". Когда он выбежал во двор, то расспросил всех конюхов, чтобы узнать, не помнит ли кто-нибудь из них, что видел чалого раньше. За день они перевезли слишком много лошадей, чтобы быть уверенными, но один из них смутно помнил, что поставил животное в стойло вместе с другим около полудня. Молодой человек спешился с чалого. Его спутник был намного крупнее, старше и в одежде торговца.


Николас отнес это двусмысленное описание в подвал, чтобы посмотреть, сможет ли Леонард исправить или дополнить его. Приветливый великан как раз поднимал на плечо бочонок с элем, когда его друг спустился по каменным ступеням, и он поставил его обратно, чтобы должным образом поприветствовать. Леонард очень хотел помочь, но не смог сообщить никаких новых существенных подробностей о спутнике жертвы. В чем он был уверен, так это в том факте, что мужчина постарше более или менее заставил мальчика — как он все еще считал его — допить свою пинту эля.


- И кружка была опустошена? ’ спросил Николас.


- Я стоял над ним, пока он допивал последние капли. Не то чтобы это доставляло ему удовольствие. Леонард почесал бороду. ‘ Бог знает почему. Это был наш лучший эль, но он пил его так медленно, словно это была горячая смола.’


‘В каком-то смысле так оно и было".


‘ Почему, хозяин?


‘Я думаю, что эта кружка была отравлена’.


Николас объяснил, и массивное лицо перед ним сначала осветилось удивлением — ‘Девушка? Пьющая в таверне под видом мужчины?’ — затем сморщилось от горя и недоумения. Осознавая, насколько важны даже самые крошечные улики, Леонард теперь начал немилосердно ломать голову, но это могло дать немногим больше, чем уже было раскрыто. Девушка и попутчик были наедине, он мог за это поручиться. Кто-то третий мог испортить эль, но соотношение вероятностей указывало на пожилого мужчину как на виновника. Ни один другой посетитель "Головы королевы" в тот день не был отравлен ядом, так что вина не могла быть возложена на Александра Марвуда.


‘Кто подал им эль?’


‘Одна из девиц’.


‘Найди ее и приведи прямо ко мне’.


‘Хозяин, вы не могли бы сами сходить в пивную?’


- Я мог бы, - сказал Николас, ‘ но я не хочу еще больше раздражать хозяина. Мосты должны быть наведены, прежде чем мы с мастером Марвудом снова сможем говорить сердечно. Чем меньше он сейчас будет встречаться с людьми Уэстфилда, тем лучше. Я был бы очень признателен, если бы вы выполнили мое поручение. ’


‘Я скажу об этом прямо’.


‘Спасибо тебе, Леонард’.


Прошло пять минут, прежде чем он вернулся, а служанка, которую он привел с собой, совсем не хотела идти. Опасаясь, что ее заманивают в подвал с какой-то гнусной целью, она упрекала и протестовала на каждом шагу. Вид Николаса немного успокоил ее, и ее перепачканное пуговкой лицо даже улыбнулось, когда он сунул ей в руку несколько монет. Она откинула назад свои жидкие волосы, чтобы как следует рассмотреть его. Николас спросил ее о двух путешественниках, которые пришли в полдень, и она смогла дать разумное описание обоих, но она ничего не слышала из того, что происходило между ними, и не видела, чтобы кто-то еще присоединился к ним за столом. Что она действительно заметила, так это то, насколько неловко молодой посетитель вел себя в таверне.


‘Можно было подумать, что это его первый визит в пивную’.


‘Первая и последняя", - пробормотал Николас себе под нос.


Поскольку в гостинице больше нечего было узнать, он поблагодарил их за помощь и забрал свою лошадь. Вскоре он уже шел по вечно многолюдной Грейсчерч-стрит, пока она не превратилась в Бишопсгейт-стрит. Когда он подъехал к самим воротам и выехал из них под головами предателей, которые были насажены там на пики, он смог добиться от чалого ровного галопа, и путешествие в Шордич закончилось довольно быстро. Добравшись до дома своего работодателя, он привязал своего скакуна и нырнул под карниз. Лоуренс Фаэторн сам открыл дверь и пронес свою подставку для книг прямо в гостиную.


‘Ты приходишь очень вовремя в свой час!’


‘Это необходимо’.


‘У нас должно состояться срочное совещание, Ник’.


‘Вот почему я здесь’.


‘Садись, парень, садись", - сказал Фаэторн, подводя его к стулу и толкая в него. ‘Расслабься, пока можешь, потому что у нас мало надежды на отдых впереди’.


‘Я должна поговорить с тобой на эту тему’.


‘Только после того, как ты сначала выслушаешь’.


Фаэторн игриво хлопнул своего гостя по плечу и отступил назад, оценивая его с нежной улыбкой. Театральная карьера и в лучшие времена была ненадежной, и мало кто выдерживал ее с какой-либо последовательностью в течение длительного периода времени. Лоуренс Фаэторн был одним из таких исключений, стойким талантом, который, казалось, никогда не угасал, актером бесконечного разнообразия и бравады. Поклонники говорили о его великолепном голосе, жестах и движениях, в то время как другие были поражены его властным видом. Превосходно, когда он был на сцене, он прекрасно понимал, сколь многим он обязан властной фигуре своего книгохранилища за арками. С Николасом Брейсвеллом за спиной он мог вести свою компанию к триумфу за триумфом.


‘Ах, Ник!’ - вздохнул он. ‘Что бы я без тебя делал!’


‘Боюсь, что тебе, возможно, придется это выяснить’.


‘Наш театр может сгореть дотла, наш домовладелец может выгнать нас, а Лондон может выгнать нас на открытую дорогу, но меня это нисколько не беспокоит. Пока у меня есть ты, у меня есть надежда".


‘Что касается экскурсии...’


‘ Все устроено, ’ прервал Фаэторн, расхаживая по комнате. ‘ Мы с Барнаби сегодня долго и упорно трудились, чтобы сшить все это вместе, как аккуратные швеи. Наш уважаемый покровитель, лорд Уэстфилд, проявил свою обычную заботу и предложил деньги и рекомендации, чтобы мы продолжили наш путь. Он сдержанно усмехнулся. ‘Деньги, увы, никогда не появятся, потому что наш дорогой покровитель более искусен занимать, чем давать взаймы, но советов поступило предостаточно. Это определило наш маршрут и дало нам обещание определенного приема по пути. Он схватил лист пергамента со стола и протянул его Николасу. ‘ Это наша компания. Возможно, она невелика числом, но достаточно талантлива, чтобы представить широкий репертуар пьес. Проследите, чтобы каждый мужчина был проинформирован о нашей цели. Мы выступаем завтра.’


‘ Боюсь, вы сделаете это без меня, мастер Фаэторн.


Его хозяин сглотнул. ‘ Что ты такое говоришь?


‘Я прошу разрешения удалиться’.


‘Извиняюсь!’ - повторил Фаэторн. ‘Извиняюсь! Увольнение Ника Брейсвелла из "Людей Вестфилда"! Это все равно что освободить Лондонский мост от перекидывания через Темзу. Смерть Господня, чувак, ты - сама наша основа! Извини, и мы падаем прямо в болото забвения.’


‘Выбор был навязан мне", - объяснил Николас.


"У нас нет выбора. Ты наша’.


‘Мое решение останется в силе’.


‘Я отменяю это. Ты уезжаешь с нами завтра’.


‘Возможно, этого и не будет’.


Фаэторн протянул руки. - Мы полагаемся на тебя, дорогая!


‘Я вернусь к компании, как только смогу. Даю тебе слово. Поэтому я остаюсь при своем мнении ...’


Он рассказал свою историю так кратко, как только мог, и манера Фаэторна сразу изменилась. Несмотря на то, что он был одержим собой и своей компанией, актер-менеджер все же мог испытывать приступы сочувствия. Убийство беззащитной девушки возложило на Николаса Брейсвелла огромную ответственность, и ничто не помешает ему выполнить ее. Его заставляли вернуться в дом, который он покинул, и в семью, от которой он отказался.


‘Другого выхода нет", - сказал он в заключение. ‘Завтра рано утром я отправляюсь в Барнстейпл’.


Насмешливое фырканье. ‘ Барнстейпл?


‘Барнстейпл’.


Николас откинулся на спинку стула и ждал, когда разразится буря. Мало кто из мужчин осмеливался противостоять воле актера-менеджера, и еще меньше людей выживали, сохранив свою самооценку. Когда Фаэторн был по-настоящему возбужден, его голос дул с силой шторма, а его брань была обжигающим дождем. Взглянув в глаза своего работодателя, Николас увидел, как ураган начался с внезапной ярости, а затем безвредно испарился, сменившись веселым огоньком. Вместо того, чтобы дать волю вихрю своей страсти, Лоуренс Фаэторн на самом деле улыбнулся. Улыбка расширилась до ухмылки, ухмылка заручилась поддержкой смешка, вскоре смешок перерос в заливистый смех, а затем неконтролируемое веселье заставило его тело содрогнуться в серии конвульсий. Ему пришлось сесть рядом со своим другом, чтобы восстановить дыхание.


‘ Барнстейпл? ’ снова спросил он.


‘Здесь есть какая-то шутка?’


‘Нет, Ник", - сказал Фаэторн, обнимая его за плечи. "Это не смех насмешки, а счастье облегчения. В самом деле, Барнстейпл! Небеса обеспечивают лучше, чем мы сами. Ты должна уйти. Твои потребности будут удовлетворены.’


‘Тогда к чему этот праздник?’


‘ Потому что ты будешь служить нам в пути.


‘ Каким образом?


‘Мы изменим наш маршрут", - объяснил другой. ‘ Мы думали отправиться на юг и сделать Мейдстон нашим первым портом захода. Затем в Кентербери и другие города Кента, но они могут подождать. В Кентербери достаточно паломников.’ Он понизил голос до шепота, чтобы высказать свое предложение. ‘ Люди Уэстфилда во многом склонятся к вашей цели, если вы немного склонитесь к нашей. Разве это не честная сделка?


‘ Расскажи мне еще, чтобы я мог правильно судить.


‘ Брат нашего патрона живет в Бате.


‘ Это недалеко от Барнстейпла.


‘ Выслушай меня, Ник. Это будет наш маршрут. Он пальцем нарисовал карту в воздухе. ‘ Мы направляемся прямо в Оксфорд и играем перед городом и мантией. Оттуда мы отправляемся в Мальборо, где нас всегда радушно принимали в своей Ратуше. Затем в Бристоль, где больше публики и мы планируем остаться подольше.’


‘А Бат?’


‘Довольно симпатичный маленький городок, но мы будем выступать в доме сэра Роджера Хордли, младшего брата нашего покровителя. Нам нужно, чтобы ты провел нас через Оксфорд, Мальборо и Бристоль, но мы сами можем остановиться в холле Хордли-Мэнор. Он подтолкнул локтем своего спутника. ‘ Ты понял, что я имею в виду?


‘Я добираюсь до Барнстейпла более медленным путем’.


‘Ты сочетаешь нашу необходимость со своей миссией’.


Николас задумался. ‘Это откладывает мои намерения на несколько дней’.


‘Мы приносим жертву, ты тоже должен’.


‘Бристоль - город, который я люблю’.


‘Отвези нас туда, и мы пожелаем тебе скорейшего выздоровления, когда отправим тебя в Барнстейпл. Выполняй свои обязанности дома, а потом сможешь встретиться с людьми Уэстфилда на досуге’. Фаэторн притянул его ближе. ‘ Мы оба удовлетворены этим. Скажи мне сейчас, разве тебе не нравится это предложение?


‘Это меня очень искушает’.


‘Значит, вы примете заказ?’


Николас утвердительно кивнул, и Фаэторн ответил благодарным объятием. Актер-менеджер снабдил его всеми необходимыми деталями, затем проводил обратно к лошади. Вид чалого потряс их и вернул образ жертвы убийства на передний план их мыслей. Молодая женщина приложила невероятные усилия, чтобы доставить послание из Барнстейпла в Лондон, и ее стойкость дорого ей обошлась. Ее убийство уже имело серьезные последствия для жизни Николаса Брейсвелла. Когда он вспомнил образ ее истерзанного тела на полу своей спальни, его решимость выследить убийцу укрепилась. В тот день дьявол действительно проехал по Лондону, чтобы схватить свою жертву. Девушка, которая никогда раньше не была в таверне, никогда не сделает этого снова.


Как настоящий актер, Лоуренс Фаэторн набросил саван из цитаты на безымянный труп.


‘Мой самый отвратительный яд никогда не сможет соперничать с моим


С элем "Марвудз" на Грейсчерч-стрит.’


Глава Третья


Изнурительный полдень сменился долгим вечером, а затем незаметно превратился в беспокойную ночь. Энн Хендрик была крайне озадачена. Дом, которым она так дорожила и в стенах которого чувствовала себя в такой безопасности, подвергся вторжению. Умирающая девушка, отказавшаяся разглашать свое послание, нарушила упорядоченное спокойствие своей жизни в Бэнксайде и предположения, на которых оно было основано. Энн узнали, как сильно она любила Николаса Брейсвелла, но как мало она о нем знала. То, что она всегда восхищалась сдержанностью и осмотрительностью, теперь она воспринимала как скрытность. Все это время он что-то скрывал от нее , и теперь это выплыло на свет божий, как давно зарытый крот, угрожая всему будущему их дружбы. Приятные воспоминания не нуждаются в подавлении. Нужно скрывать только более мрачные секреты.


Энн беспокойно расхаживала взад и вперед, одновременно страстно желая его возвращения и молясь, чтобы он не возвращался. Ее сердце хотело, чтобы Николас ворвался в дом и заглушил все ее враждебные мысли подушкой объяснений, но ее разум знал, что он никогда не сможет этого сделать. Его поведение было открытым признанием вины. От какой страшной тайны он пытался убежать, когда покидал свой дом в Барнстейпле? Какой страшный груз несла ему девушка? Кто отправил это мрачное послание и почему оно было передано таким странным образом? Она размышляла о возможностях, но не нашла ни одной, которая принесла бы утешение. По мере того, как ночь тянулась, ее нервы становились все более напряженными, и она была совершенно выбита из колеи к тому времени, когда услышала, как он вернулся и поставил лошадь в стойло. Энн быстро села и попыталась взять себя в руки. Когда Николас вошел в дом, в его движениях чувствовалась настороженная усталость. Очевидно, он не ожидал своего обычного гостеприимства.


‘Вы опоздали", - решительно сказала она.


‘Нужно было многое сделать, Энн’.


‘Время близится к полуночи’.


‘Тебе следовало бы лечь в свою постель’.


‘Я боялась, что ты можешь присоединиться ко мне там’.


Она выпалила это прежде, чем смогла остановить себя, и сила отпора заставила его вздрогнуть. Взаимный кодекс поведения был немедленно нарушен. Всякий раз, когда у Николаса и Энн возникали серьезные разногласия — а они часто возникали между двумя волевыми личностями, - они всегда разрешали их как можно скорее в объятиях друг друга. Этот источник примирения был для него окончательно закрыт.


‘Утром мы уезжаем в Оксфорд’.


Она напряглась. ‘ Я думала, ты поспешишь в Барнстейпл, ’ резко сказала она. ‘ За тобой послали. Не позволяйте мне задерживать вас здесь.’


‘Энн...’


‘Тебя зовут более важные дела’.


‘Ты только выслушай меня...’


‘Вместо этого я послушал ту девушку. Ее молчание было слишком красноречивым. В нем говорилось о другом Николасе Брейсвелле, о человеке, с которым я никогда не была знакома, о преследуемом существе, которое использовало мой дом как укрытие.’


‘Это не так!’ - настаивал он.


‘Тогда почему ты солгала мне?’


‘Я всегда говорила тебе правду’.


‘Нет, Ник, ’ сказала она, вставая, чтобы противостоять ему, - ты рассказал мне только то, что меня удовлетворило, и умолчал об остальном. Лицо, которое ты носишь в Лондоне, - всего лишь маска, и я принял его за настоящего мужчину. Это жестокий обман. Кто ты такой!’


‘Я твоя, любовь моя’.


Он потянулся к ней, но ее глаза сверкнули так сердито, что он сразу же отдернул руки. Ее отказ от него был вдвойне болезненным. Люди Уэстфилда должны были покинуть Лондон на следующий день в длительном турне. Накануне предыдущих отъездов Николас неизменно с любовью прощался в комфорте ее постели, но этот обычай также нарушался.


‘Ты поступаешь со мной неправильно", - мягко сказал он.


‘Тогда я отплачиваю тебе тем же, Ник’.


‘Ситуация не такая, как может показаться’.


‘Просвети меня’.


Неловкая пауза. ‘ Я не могу этого сделать.


‘Потому что ты недостаточно заботишься обо мне’.


‘Я слишком много забочусь о тебе, Энн, и не хотел бы причинять боль’.


‘Это ваша уловка, сэр?’ - едко спросила она. ‘Вы свободно обманываете меня, пока ваше прошлое не начинает брать верх над вами, тогда вы притворяетесь, что все это было сделано для того, чтобы защитить мои чувства. Меня ввели в заблуждение. Со мной жестоко обращались. Почему?’


‘Я и сама не знаю, в чем суть’.


‘Вернись к началу", - предложила она. ‘Почему ты сбежала из Девона?’


‘Я уже говорил тебе раньше, Энн", - возразил он. ‘Я искал приключений. Я сделал то, что делают тысячи молодых людей, когда они слышат зов моря. Дрейк отправлялся в свое кругосветное путешествие, и это было слишком большим искушением для моего ищущего духа. Я покинул Плимут на Пеликане . Когда мы вернулись в ту же гавань три года спустя, наш корабль был переименован в "Золотую лань". ’


‘Это была не единственная перемена, которую ты претерпела", - спокойно сказала она. ‘Это был Николас Брейсвелл, сын торговца из Барнстейпла, который отправился в плавание. Он вернулся, чтобы стать книгохранилищем в театральной труппе в Лондоне.’


Он проникновенно кивнул. ‘ Ты права, Энн. Путешествие внесло много изменений. Я видела и пережила то, о чем сейчас не хочу даже думать. Такой опыт изменил бы любого.’


‘Почему ты так и не вернулась домой?’


‘Я решила остаться здесь’.


‘Кто сейчас посылает за вами из Барнстейпла?’


‘Я не знаю’.


‘ Это мужчина или женщина? Его колебание было единственным доказательством, которое ей требовалось. ‘ Даже так! Это женщина, которая все еще имеет над тобой большую власть, которой ты спешишь подчиниться, даже несмотря на то, что ее призыв привел к убийству. Теперь Энн пылала негодованием. ‘И этому мужчине я позволила разделить со мной дом и — прости меня Господи! — мою постель! Что ж, завтра уезжай из Лондона, но не надейся приклонить здесь голову, когда вернешься’.


‘Энн, подожди!" - взмолился он, когда она повернулась на каблуках. ‘Мы не должны так расставаться. Ты судишь меня слишком строго’.


‘Тогда где же твое отрицание?’ - спросила она, снова набрасываясь на него. ‘Расскажи мне все и успокои мой разум’.


‘ Это выше моих сил, ’ печально признался он, - но я не позволю тебе поверить, что все, что произошло между нами, было притворством с моей стороны. Это не так! Некоторые из самых счастливых моментов в моей жизни были с тобой. И если ты хочешь знать истинную причину, по которой я предпочитаю остаться в Лондоне, а не возвращаться в Барнстейпл, то она передо мной.’


Его мольба была такой искренней, что ее гнев на секунду остыл, и она снова увидела мужчину, к которому ее неотвратимо тянуло. Николас Брейсвелл действительно был любящим другом, которому она добровольно отдалась. У него было много безупречных качеств, но размышления о них только снова ожесточали ее. В результате недоставленного сообщения от Девона она потеряла честного мужчину и приобрела двуличного. Наслаждаясь ее благосклонностью, он всегда имел рядом с собой невидимую любовницу. Энн Хендрик просто поделилась им.


Николас мягко продолжил. ‘То, что произошло между нами под этой крышей, было очень дорого мне, Энн, и я дорожу этими воспоминаниями. Я не лукавил. Ты увидела во мне человека, которым я был на самом деле. Он неуверенно протянул руку. ‘ Я не был бы изгнан от тебя ни за что на свете.


‘Тогда я подвергну тебя испытанию", - сказала она, игнорируя протянутую ладонь. ‘Оставайся здесь’.


‘Как же так?’


‘Когда завтра компания уедет, останься со мной’.


‘Но я связан с людьми Уэстфилда’.


‘Секунду назад ты был связан со мной’.


‘Я дала слово мастеру Фаэторну’.


‘Ты и сейчас так же легко далась мне’.


‘Мы с ним пришли к сочинению’.


‘Мы тоже так делали, и достаточно часто’.


‘Я путешествую с компанией до Бристоля, а затем в одиночку направляюсь в Барнстейпл, чтобы ... чтобы ...’


‘Продолжай, продолжай", - сказала она. ‘Назови свою истинную цель’.


‘Чтобы уладить свои дела’.


‘Пока я сижу здесь, как терпеливый Гризельд, ожидая возвращения моего лорда. Ты на это надеешься?’


‘ Энн, - успокаивал он, - пожалуйста, выслушай меня. Воображение играет с тобой злые шутки. Будь непоколебима, как прежде. Но доверяй мне, пока я не вернусь, и я...


‘ Нет! ’ отрезала она. ‘ С этого дня вход в этот дом для вас закрыт. Я прошу вас отчитаться за себя, но вы не можете. Я прошу вас остаться в Лондоне, но вы этого не сделаете. Есть только один выход. ’ Ее тон был ледяным и пренебрежительным. ‘ Иди к ней, Ник.


‘ Кто? - спросил я.


‘ То создание, которое лежит с тобой в моей постели.


‘Ты говоришь загадками’.


‘Молчаливая женщина. Беги обратно к ней’.


Николас почувствовал укол боли, который заставил его пошатнуться. В то время, когда он отчаянно нуждался в любви и поддержке Энн, у него их полностью отняли. Он стоял как вкопанный, пока она поднималась по лестнице, и у него случился еще один спазм, когда он услышал, как дверь ее спальни захлопнулась за ней с видом обреченности. Прошло несколько минут, прежде чем он нашел в себе силы украдкой прокрасться в свою комнату, собрать свои вещи, бросить последний прощальный взгляд по сторонам, а затем выскользнуть в черную пустыню жизни без нее.


Полночь быстро приближалась, и Эдмунд Худ затрепетал от предвкушения радости. Это был назначенный час, когда он и его возлюбленная, наконец, сойдутся вместе и утопят недели вынужденной разлуки в бурных водах страсти. Впервые за многие годы он почувствовал настоящий подъем. На этом этапе большинства своих романтических привязанностей он будет страдать от накопившихся унижений, которые обрушиваются на тех, кому постоянно не везет в любви и кого судьба выделяет в качестве объектов презрения и насмешек. Джейн Даймонд искупила его прежние страдания. Поощряя его ухаживания, она вселила в него уверенность, которую он не считал возможной, и, уступая его желаниям — более того, воспроизводя их своими собственными откровенными стремлениями, — она придала его манерам оттенок высокомерия. Он был новым человеком.


Худ заслуживал ее. Он заслужил свое счастье постоянным рвением в своей преданности. Его любовницу осыпали письмами, стихами и подарками. Каждый раз, когда она смотрела его выступление в "Голове королевы", он писал для себя дополнительные строки кодом, который могла понять только она. Каждый раз, когда они виделись на публике, она отвечала тайными жестами, которые были бессмысленны ни для кого, кроме него. Джейн Даймонд была не просто воплощением красоты с соответствующим характером. Она была лучшим творением Эдмунда Худа, поэта и драматурга, персонажем, которого он нарисовал для себя в своих смелых фантазиях, настолько близким к совершенству, насколько это возможно для человека, и с одним качеством, которое затмевало все остальные. Она принадлежала ему.


Он притаился в дверном проеме напротив ее дома и прислушивался к полуночному звонку. Теперь их разделяла всего одна минута, и он использовал ее, чтобы поразмыслить о своей недавно обретенной силе духа. В тот же день Лоуренс Фаэторн и Барнаби Гилл предприняли двустороннюю атаку на него, но его оборона устояла. Вечером настала очередь Николаса Брейсвелла напомнить ему о его обязательствах перед людьми Уэстфилда, но даже подсказки его друга не смогли заставить его отступить. Худ отказался пробиваться по провинциям. Лондон мог предложить ему гораздо более захватывающее турне, поскольку он не искал никакой другой сцены для выступления, кроме эшафота с подушками у кровати Джейн Даймонд.


Звякнул колокольчик, появилась зажженная свеча, и Худ вприпрыжку пересек пыльную улицу, чтобы легонько постучать в дверь. Служанка, что-то шепча, приоткрыла ее.


‘Это вы, сэр?’


‘Так и есть’.


‘Моя госпожа ждет тебя’.


‘Ты хорошо нам служишь’.


Он опустил две монеты в ее протянутую ладонь, затем дверь открылась, впуская его, прежде чем со скрипом вернуться на место. Она повернула ключ в замке. При свете ее свечи он смог разглядеть толстые железные засовы. Прежде чем он успел спросить, почему она не заперла дверь, она повела его к лестнице. Как только началось восхождение, все мысли о безопасности покинули его. Он был в ее доме и в ее сердце. Теперь его ожидало самое сладостное проникновение из всех. Он сможет вдоволь напиться лучшего вина из погреба винодела.


Они достигли лестничной площадки и пошли по волнистым дубовым доскам коридора. Остановившись у двери, служанка постучала, затем показала, что ему следует войти. Она сама сделала реверанс и удалилась к лестнице. Эдмунд Худ глубоко вздохнул. Дверь была вратами в рай, и он с благоговением погладил ее, прежде чем осторожно толкнуть, открывая ее спальню.


‘Входи, Эдмунд", - позвала она.


‘Я здесь, любовь моя’.


Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь, затем вдохнул чарующий аромат ее присутствия. Он сотни раз рисовал эту сцену в своем воображении, но реальность не соответствовала его замыслу. Она выглядела и звучала гораздо красивее, чем он смел себе представить, и спальня была для нее самым подходящим местом. В тонком и расчетливом свете дюжины маленьких свечей она полулежала на кровати среди вороха белых подушек. Ее лицо было подобно цветку, волосы - водопадом коричневого шелка. На ней была длинная атласная ночная рубашка с завязками на шее, и контуры ее тела были одновременно видны и скрыты. Джейн Даймонд была ответом на часто повторяемую молитву, и она лежала готовая для него на алтаре Венеры.


Он неуверенно шагнул к ней.


‘Я ужасно скучала по тебе, Джейн’.


‘Подойди ближе, чтобы сказать мне, сколько’.


‘Я думала, этот момент никогда не наступит’.


‘Терпение и постоянство получают должное вознаграждение’.


‘Нет более терпеливого мужчины, чем я", - заявил он, придвигаясь к ней ближе. ‘А что касается постоянства, Лондонский Тауэр рухнет скорее, чем моя преданность тебе’.


‘Я хорошо это знаю, Эдмунд’.


Теперь, когда он вошел в круг света, она смогла рассмотреть его более внимательно и осталась довольна своим осмотром. Эдмунд Худ выглядел безупречно. На нем был синий бархатный камзол с зелеными атласными рукавами и расшитые панталонами, отороченные желтым дамастом. Газонный воротник на шее подчеркивал большое, белое, готовое к действию лицо. Когда он увидел, что она смотрит на его синюю бархатную шляпу со страусовым пером, он тут же снял ее и отвесил извиняющийся поклон. Она поманила его пальцем, чтобы привлечь к себе, взяла его шляпу и отложила в сторону, затем подставила ему губы.


Первый трепетный поцелуй развеял все сомнения, и он с безудержным пылом заключил ее в объятия. Они долго ждали этого знаменательного момента и оба намеревались насладиться им в полной мере. Вскоре Джейн уже теребила застежки на его камзоле, в то время как он зубами теребил завязки на ее ночной рубашке. Это не было грязным актом супружеской измены. Чистота их любви вознесла их на более неземную равнину. Их чувства были неизмеримо обострены. С каждым поцелуем их губы обретали насыщенный медовый оттенок, их руки находили более теплую плоть с каждой лаской. От аромата удовольствия у них почти закружилась голова, и это стало их погибелью, потому что они не услышали стука реального мира в дверь их фантазии. Только когда в комнату ворвалась служанка, они спустились со своих облаков блаженства.


‘Поторопитесь, госпожа!’ - крикнул незваный гость. ‘Хозяин вернулся’.


‘Этого не может быть!’ - в тревоге воскликнула Джейн.


‘Он здесь, внизу. Я удивляюсь, что вы не слышали, как он открывал дверь, она так громко скрипит’. Служанка зашипела на Эдмунда Худа. ‘Летите, сэр! Он наверняка убьет тебя, если застанет в своей постели.’


Служанка снова выбежала, и влюбленные вскочили. Джейн одернула ночную рубашку и на цыпочках выбежала в коридор как раз вовремя, чтобы услышать тяжелый топот сапог по лестнице. Она подождала достаточно долго, чтобы увидеть, как шляпа и плащ ее мужа выступили из темноты, затем юркнула обратно в спальню и закрыла дверь. Два засова были задвинуты на место, и она прислонилась к двери спиной для дополнительной защиты.


‘Беги, Эдмунд!’ - посоветовала она. "Беги!’


‘Я пытаюсь!’ - причитал пораженный жених, пытаясь подобрать с пола свою одежду. Отвага дрогнула. ‘Разве я не должен остаться, чтобы защитить тебя, любовь моя?’


‘ Он убьет нас обоих, если увидит тебя. Иди!’


Оглушительный стук в дверь убедил Худа, что быстрый уход - его единственная надежда на спасение. Открыв окно, он выбросил свою одежду, а затем безумно нырнул за ней, не поступаясь чувством собственного достоинства. Забытый ерш безутешно поплелся за ним, после чего окно было плотно закрыто. Прерванный ухажер схватил свою одежду и помчался по улицам так, словно у него на хвосте была свора гончих. Джейн Даймонд могла бы превратить Лондон в заколдованный сад, но ее муж, только что совершивший экскурсию с людьми Уэстфилда, казался бесконечно более привлекательным. Он не останавливался, пока не добрался до относительной безопасности своего жилья, и даже там забаррикадировался.


Сама дама была охвачена горем, но избежала ужаса допроса со стороны своего мужа. В ответ на его удары она сказала ему, что уже в постели и что он нарушает ее сон. Приняв ее слова, он пробормотал извинения и поплелся, чтобы провести ночь в другой комнате. Джейн Даймонд испытала такое облегчение от того, что ей удалось спастись, что бросилась ничком и зарылась головой в подушки. Она все еще репетировала оправдание, которое использовала бы на следующее утро, когда в конце концов заснула.


Настоящей жертвой ночной работы стала служанка. В дополнение к благодарности от ее хозяйки и деньгам от Эдмунда Худа, Лоуренс Фаэторн заплатил ей гораздо более щедро. В плаще и шляпе, предоставленных служанкой, любой мужчина мог бы выглядеть как вернувшийся муж, которого лишь раз видели мельком на темной лестнице, но мастер своего дела придал изображению подлинность. У отсутствующей супруги были причины быть вечно благодарной Лоуренсу Фаэторну. Мало того, что лучший актер того времени соизволил изобразить его, он еще и на волосок спас его от некоего наставления рога.


Фаэторн забрал свою лошадь и поехал в сторону Шордича в настроении самовосхваления. Как только он узнал адрес возлюбленной Худа, он покорил служанку сочетанием обаяния и подкупа, и ему сообщили об их свидании. Было просто организовать его выступление и добиться желаемой реакции. Столь необходимый член компании был насильно возвращен в ее лоно, а блуждающую жену запугивали, заставляя хранить верность, по крайней мере, две недели. Фаэторн теперь мог сыграть вернувшегося мужа в дом и провести там свою последнюю ночь в супружеских утехах. Его жена, Марджери, была сделана из более прочного материала, чем Джейн Даймонд. Когда она затаскивала своего мужчину в постель, никому и ничему не позволялось прерывать ее, пока она не выжмет из него последнюю унцию удовольствия. Фаэторн пустил лошадь каблуками в галоп.


Катастрофа в "Голове королевы" была предотвращена, но пожар там все еще был достаточно разрушительным, чтобы заслужить балладу на эту тему. Ее пел в пивной растрепанный старый разносчик с некогда мелодичным голосом, который стал хриплым от выпивки и надтреснутым от возраста. Леонард был среди толпы, слушавшей балладу.


‘Страшный пожар начался внизу


Чудо, странное и истинное


И в труппу действительно ходила


Где слонялась команда Уэстфилда


Она сожгла дотла и балку, и корягу


И не пожалела шелкового флага.


О, печаль, жалкая печаль, но все это правда!


‘Вон бегут дамы, вон бегут лорды


И поднялся большой шум


Некоторые потеряли свои шляпы, а некоторые - мечи


Затем выбегает и Фаэторн


Голова королевы, господа, пылала


Пока наш храбрый книгохранилище не высказал свое мнение


О, мужество, чудесное мужество, но все это правда!’


Пять стихов было посвящено описанию того, как Николас Брейсвелл помог предотвратить распространение огня по крыше. Разносчик не был свидетелем этого события, но он узнал достаточно подробностей от тех, кто должен был с уверенностью сочинить его балладу. Пользуясь свободой своего ремесла, он дико приукрашивал факты, но никто не жаловался, кроме Александра Марвуда. Хозяин пел горестный гимн, пока не замолчал от упрека в последнем куплете.


"Имейте в виду, теперь вы все напыщенны на сцене.


Чтобы тебя снова не поймали


И такое жжение действительно случается


Что касается тех, чей дом покрыт соломой


Воздержись от своих блудливых разводящих желчи


И отложите эти расходы на плитку


О, печаль, жалкая печаль, и все же все это правда.’


Леонард хлопнул в свои огромные ладони, чтобы сорвать аплодисменты, затем неуклюже двинулся вперед, чтобы купить один из экземпляров баллады. Хотя он и не умел читать, он уставился на нее в полном восхищении и громко рассмеялся.


‘Я подарю это самому мастеру Брейсвеллу’, - гордо сказал он. ‘Это отправит его восвояси в хорошем настроении’.


‘Где он путешествует?’ - спросила соседка.


‘С людьми Уэстфилда, сэр. Наш двор настолько разрушен, что у них нет театра, и потребности должны меняться. Они вынуждены отправиться в турне ’. Леонарду нравилось получать конфиденциальную информацию от своего друга. ‘Я слышал, компания собирается в Оксфорд и Мальборо, но в Бристоле они потеряют свою подставку для книг’.


‘Почему так?’


‘Потому что он должен отправиться в Барнстейпл’.


Другой мужчина побледнел. ‘ Барнстейпл? ’ воскликнул он, его акцент западного Кантри прорвался сквозь лондонские гласные.


‘Его призвали обратно домой. И твой голос подсказывает мне, что ты, возможно, сам из тех краев’. Серьезность новости заставила Леонарда говорить почтительным шепотом. ‘У нас были странные предзнаменования. Ему было отправлено послание, но посыльный был отравлен здесь, в этой пивной.’


‘Как же тогда это было доставлено?’ - спросил мужчина.


‘Убийство было достаточным сообщением для мастера Брейсвелла. Он знает, что нужен в Барнстейпле, и он будет там, когда время и люди Уэстфилда позволят ему’.


Слушающий погладил свою иссиня-черную бороду и проклял себя за то, что не убил свою жертву быстрее, ударом кинжала. Яд подействовал сильнее всего после того, как посыльный достиг предполагаемого адресата. Нанятый за свое безжалостное мастерство, этот человек в кои-то веки потерпел неудачу, и теперь от его неудачной работы тянулись опасные концы с концами. Эти концы нужно было обрубить, прежде чем он сможет получить свою награду. Он снова повернулся к Леонарду, который все еще читал балладу с детским восторгом.


‘Когда люди Уэстфилда покидают Лондон?’ - спросил мужчина.


‘В полдень, сэр’.


- Из "Головы королевы’?


‘Нет, - сказал Леонард, - они не покажутся здесь, пока наш хозяин все еще так радуется их огню. Я отнесу эту балладу в гостиницу "Бел Сэвидж Инн" на Ладгейт-Хилл. Именно оттуда они отправились в свое приключение.’


‘Что за человек этот Николас Брейсвелл?’


- Герой, сэр. Он помахал балладой. ‘ Вот гарантия.


‘Как бы вы выделили его среди его собратьев?’


‘Это не великое искусство", - сказал Леонард. ‘Он нормальный мужчина во всех отношениях, со светлыми волосами и бородой, похожей на описание. И хотя он живет среди игроков, которые умеют привлекать к себе внимание, он самый высокий и лучший из них.’ Он просиял от ностальгии. ‘Мастер Брейсвелл - мой друг. Я знаю его по доброте и товарищеским отношениям.’


Его спутник поблагодарил его и отошел. Он услышал достаточно, чтобы определить свою цель. Необходимо было подготовиться. На этот раз ошибки быть не должно.


Николас Брейсвелл первым прибыл в Ладгейт-Хилл. Проведя ночь у друга в Саутуорке, он встал рано, чтобы сделать последние приготовления к отъезду людей Уэстфилда. Вывод компании на открытое шоссе всегда был опасным предприятием, и это вынуждало их путешествовать вооруженными и готовыми отразить нападение одной из многочисленных банд грабителей, преступников и мужчин без хозяев, которые бродили по сельской местности. Качество их площадок резко изменилось бы, и их аудитория не была бы ни такой большой, ни так хорошо настроенной на их работу, как в Лондоне. Плохая погода только помешала бы выступлению в "Голове королевы". Она могла бы доставить труппе гораздо больше неудобств, если бы внезапно обрушилась на них на какой-нибудь пустынной дороге, промочив их костюмы и подорвав боевой дух. Николас Брейсвелл знал, что промокшие, несчастные актеры гораздо более склонны к трениям, чем те, кто сух и доволен.


‘Доброе утро, Ник!’


‘Добро пожаловать!’


‘Чума на этот проклятый тур!’


‘Да, Оуэн, ’ сказал Николас, - и все же это единственное путешествие, которое не навязано нам чумой. В Лондоне прекрасное лето, и нет причин закрывать театры и бросать нас с работы. Огонь прогоняет нас прочь. ’


‘И это может удержать нас там навечно’.


‘Голова королевы будет восстановлена, когда мы вернемся’.


‘Но позволит ли нам этот жалкий домовладелец приблизиться к этому месту? Diu! Меня бросает в пот при одном взгляде на Марвуда, но, несмотря на все это, я скорее соглашусь терпеть его прискорбное гостеприимство, чем таскать свой талант вдоль и поперек Англии.’


Николас улыбнулся. ‘ А как насчет Уэльса?


‘Это другое дело. Я бы с радостью повел людей Уэстфилда через границу на землю моих предков’.


Оуэн Элиас был энергичным валлийцем, который становился одной из опор компании. Мрачный и маниакальный, он был одаренным актером, чья карьера была остановлена вспыльчивостью характера и фатальной готовностью знакомить людей со своим истинным мнением о них. Устав от отсутствия прогресса, Элиас перешел на сторону заклятых конкурентов своей компании, Людей Банбери, и его вернуло только обещание повышения до ранга соучастника. Теперь, когда он по—настоящему заинтересовался людьми Уэстфилда, его прямолинейности немного поубавилось, но он по-прежнему наслаждался ожесточенным спором, когда чувствовал - что он делал неизменно, — что правота на его стороне. Николас Брейсвелл очень любил валлийца и знал, что его талант достаточно силен, чтобы выдержать дополнительный вес, который наложило на него турне. Крепкий, бесстрашный персонаж среднего роста, Оуэн Элиас также был чрезвычайно полезным человеком, которого можно было иметь на своей стороне в драке или поединке на мечах.


‘Как же так, джентльмены!’


‘Приветствую вас, господа!’


‘Я рада видеть вашу милость в таком добром здравии’.


‘Храни вас всех Господь!’


‘Тысяча приветствий’.


‘Прощай, дорогой Лондон!’


‘Оуэн, ты негодяй!’


‘Ник, дорогой мой!’


Приветствия посыпались на них, когда прибыла компания, поодиночке или парами, у многих были заплаканные жены или возлюбленные, цепляющиеся за их руки, а некоторые, как Лоуренс Фаэторн, со всей семьей. Это было бы трогательное прощание. "Бел Сэвидж" был подходящим местом. Это было большое, раскидистое, похожее на пещеру здание, которое существовало более ста сорока лет и которое занимало свое место с фамильярностью фахверка. Гостиница Сэвиджа, как она первоначально называлась, была также известна как "Колокол на Обруч и названия послужили общей причиной для того, чтобы дать собственности четкое название. Задолго до того, как в 1576 году был открыт первый построенный на заказ театр в Лондоне, Бел Сэвидж ставил спектакли во внутреннем дворе, и именно на этой впечатляющей арене теперь встретились люди Уэстфилда. Там также проводились бесчисленные бои на призы, показательные выступления по фехтованию и другие развлечения, но актеры рассматривали это исключительно как часть своего наследия. Когда они подняли глаза на три уровня галерей, которые выступали перед ними со всех сторон, они увидели ликующих зрителей и услышали призрак какой-то дорогой ушедшей речи. Только взглянув на своего лидера, они поняли, что призрак вернулся к жизни, потому что Лоуренс Фаэторн произносил один из своих монологов, которые он произносил, когда в молодости играл Гектора на том же самом месте.


Николас Брейсвелл выбрал место встречи как ближайшую альтернативу "Голове королевы", но он, возможно, был бы менее готов назначить это место, если бы знал, что оно выходит на то самое место, где посланница из Девона впервые была отмечена ее убийцей. Двор продолжал заполняться, и слуги разносили эль, чтобы разжечь аппетит путешественников. Теперь появились все члены компании, кроме одного, и Николас был тронут, увидев, как много ее отвергнутых членов также приложили усилия, чтобы попасть туда, чтобы помахать на прощание своим товарищам. Томас Скиллен стоял рядом, попеременно пожуривая и обнимая Джорджа Дарта, самого маленького и младшего из своих помощников смотрителя сцены, щелкая его по уху, предупреждая, чтобы он правильно выполнял свои обязанности, и заключая его в свои старые объятия, чтобы это не было последней их встречей. Это было трогательное зрелище, и оно олицетворяло истинный дух театра. Традиция передавала эстафету инновациям.


Джордж Дарт содрогнулся бы, услышав, что его разлуке с любимым, но внушающим страх наставником придается такое значение. Наемный работник занимал самое низкое положение в компании, и это вынуждало его быть задницей и козлом отпущения с удручающей регулярностью, но, по крайней мере, он все еще был занят. Тур удвоил бы и без того тяжелую нагрузку, которая была возложена на него, и обрек бы его играть ряд второстепенных ролей в пьесах, но даже эти гарантии дополнительной боли и унижения были предпочтительнее изгнания с Томасом Скилленом и другими.


Именно торопливые ноги Джорджа Дарта Николас Брейсвелл использовал накануне вечером, чтобы уведомить выбранную компанию о времени и месте отъезда. Крошечному смотрителю сцены было поручено распространять хорошие новости, в то время как Николас оставил за собой более тяжелую и печальную задачу - сообщить остальным своим товарищам, что они отстранены. Зная их места обитания и привычки, он потратил долгие часы, выслеживая их, чтобы передать плохие новости как можно мягче. Теперь ему показалось жестокой иронией, что человек, которому было приказано изгнать стольких других, сам затем был изгнан из любимого дома.


Эмоции во дворе накалялись, и среди женщин раздавались рыдания. Когда Николас увидел, как мужья успокаивают своих жен, а любовники обнимают своих любовниц, его чувство опустошения усилилось. Единственного человека, которого он хотел видеть в тот момент, там не было. В начале любого предыдущего тура Энн Хендрик всегда провожала его с любовью и наилучшими пожеланиями, но на этот раз прощального поцелуя не было. Это подчеркивало аномальность его положения. Николас был в подвешенном состоянии. Он совершал путешествие между прошлыми жизнями, между женщиной, которая выгнала его, и семьей, от которой он отрекся. Это был удручающий маршрут, потому что он оставил его без конечного пункта назначения.


Кто-то еще заметил его состояние и вмешался.


‘Иди сюда, Николас!’


‘С удовольствием, госпожа’.


‘Где твоя добрая леди?’


‘Боюсь, задержана в другом месте’.


‘Тогда я воздам тебе должное и за поцелуи’.


Марджери Фаэторн набросилась на него с неприкрытой нежностью и крепко прижалась губами к его губам. Красивая женщина с неуемной жизнерадостностью, ей всегда нравился держатель для книг, и она почувствовала его тревогу из-за отсутствия Энн Хендрик. Отношения в театральном мире изучали все крайности человеческого поведения, и Марджери научилась приспосабливаться к капризам и эксцентричности коллег своего мужа. Николас Брейсвелл был самым стабильным человеком в компании во всех отношениях. Если бы он расстался с возлюбленной, это было бы нелегко.


‘Напиши ей, Ник", - промурлыкала она ему на ухо.


‘Что ты на это скажешь?"


‘Разлука может смягчить даже самое ожесточенное сердце’.


Она поцеловала его еще раз, затем подошла, чтобы вырвать своих детей из объятий Лоуренса Фаэторна, чтобы проститься с ним как с женой. Как и все, что делал актер, это был спектакль сам по себе, и он, возможно, разыгрывал сцену из любовной трагедии. Марджери была идеальной второй половинкой, не уступавшей ему в страсти и нежности, но при этом способной мобилизовать резервы ярости, по сравнению с которыми даже его тирады кажутся мягкими. Независимо от того, ласкала ли она своего мужа или ссорилась с ним, она была самой грозной женщиной. Теперь муж и жена наклонились, чтобы поднять детей, снова заключив их в общие объятия. Когда все закончилось, актер-менеджер вскочил в седло, вытащил свою рапиру и, высоко подняв ее, произнес короткую речь, чтобы вдохновить свою труппу.


Пора было уезжать. Николас подъехал к нему.


‘ Мы должны задержаться, хозяин. Эдмунда еще нет.


‘Он появился одним из первых’.


‘Я его не вижу’.


‘Это потому, что он не хочет, чтобы его видели’.


‘Он спрятан в фургоне?’


‘ Наш поэт нашел другую маскировку. Отметьте это.’


Фаэторн толкнул локтем своего друга и указал на согбенную фигуру старого священника, сидевшего на лошади возле ворот. Он был совершенно отрешен от остальных и, казалось, погружен в торжественное созерцание. Фаэторн вывел его из этого состояния громким призывом.


‘Эдмунд! ’ предупредил он. - здесь некий мастер Мэтью Даймонд, он хочет поговорить с тобой’.


Священник ожил, лошадь заржала, и они вдвоем легким галопом выехали на улицу. Люди Уэстфилда поняли намек и выкатились вслед за ним. Экскурсия началась.


Помахав шляпой на прощание, Лоуренс Фаэторн увел свою компанию прочь на своем гнедом жеребце, гарцующем животном с характером, соизмеримым с характером его наездника. Барнаби Джилл ехал рядом с ним на великолепной серой кобыле, одетый в свой наряд и наслаждавшийся возможностью пройтись в нем парадом по улицам. Как и было предсказано, от их покровителя не поступило денег, но лорд Уэстфилд одолжил пару лошадей из своих конюшен, чтобы большинство участников могли совершить путешествие в седле. Тем, кто этого не сделал, был Оуэн Элиас, самозваный водитель фургона, который перевозил костюмы, имущество и сценические приспособления компании. Два могучих животного, зажатые между оглоблями, также тащили за собой четырех подмастерьев и пару наемных рабочих. Джордж Дарт и двое других несчастных тащились в хвосте повозки с усталой покорностью осужденных преступников, которых волокут к месту казни. Только когда процессия покинет Лондон и ей нужно будет набрать скорость, им разрешат подняться наверх вместе с остальными.


Николас Брейсвелл замыкал шествие на чалой лошади, доставшейся ему в наследство от погибшей девушки. Это не только позволило ему убедиться, что пешие члены компании не разбежались, но и дало ему возможность в последний раз окинуть двор долгим, полным надежды взглядом, когда он покидал его, но ее по-прежнему не было видно. Леонард подбежал к нему и сунул балладу ему в руку.


‘ Вы знамениты, мастер Брейсвелл.


‘ Ваш работодатель говорил бы обо мне совсем не так.


‘ Забудь о его горячих словах, ’ сказал Леонард. ‘ Я поработаю над ним в твое отсутствие и полностью изменю его мнение.


‘Спасибо тебе, мой друг’.


‘Однажды вернись к нам’.


‘Мы сделаем это, Леонард’.


‘Да пребудет с тобой Бог!’


Леонарду было что еще сказать, но не хватало дыхания, чтобы произнести это. Он, пошатываясь, остановился и позволил своей улыбке и жесту передать его послание. Вокруг него столпились другие доброжелатели, выкрикивая слова прощания и ободрения. Когда фургон и его груз были поглощены бурлящей толпой людей во Дворе Замка, внезапное горе охватило наблюдавшую за происходящим группу. В гастролях были свои трудности, но это было предпочтительнее, чем остаться позади. Теперь, когда компания направлялась на запад по Холборну, она оставляла за собой безработных мужчин и плачущих женщин. Отделенный от первого в силу своей профессии, Леонард вместо этого встал на сторону второго, и по его лицу потекли обильные слезы. Люди Уэстфилда превратили "Голову королевы" в захватывающее место для работы. Без них все казалось бы скучным и безжизненным.


Один наблюдатель не обратил внимания на всеобщую меланхолию. Мужчина в опрятной одежде и с хорошо подстриженной черной бородой был доволен тем, чему стал свидетелем. Он сразу выделил Николаса Брейсвелла и внимательно изучил его. Все, что ему нужно было знать, - это маршрут, по которому компания покинула город, и теперь это было ясно. Они проехали вдоль городской стены до Ньюгейта, затем свернули налево, на Аксбридж-роуд. Никто не спешил следовать за ними. Он мог судить об их темпе и о том, как далеко они, вероятно, уйдут к наступлению темноты. Его преследование должно было быть скрытным. Их продвижение заметили бы все, кого они встретят по пути, так что было бы легко выйти на их след, наведя справки. Люди Уэстфилда представляли собой незабываемое зрелище.


Он прикинул, что в первый же день их путешествия они окажутся в Чилтернсе. Биконсфилд, вероятно, был слишком близким пунктом назначения, а Стокенчерч - слишком далеким, поэтому они найдут какое-нибудь промежуточное место для ночевки. Вот тогда он нанесет удар. У него были кинжал, рапира и дубинка, но орудием убийства послужил завязанный узлом шнурок в чехле для шляпы. Поставив ногу в стремя, он вскарабкался в седло и похлопал по кожаной сумке, к которой крепился шнурок. Он будет тихо лежать там, как змея в своем логове, пока ему не позволят выйти и нанести удар своими смертоносными клыками. Николас Брейсвелл, очевидно, был сильным и бдительным мужчиной, которого нужно было застать врасплох. Он был гораздо более достойной мишенью, чем невинная девушка, чью жизнь он так небрежно оборвал. Она не могла сравниться с ним, но Николас был добычей, охотой на которую он мог гордиться.


Он с удовольствием убил бы его.


Глава Четвертая


Утро не принесло облегчения после ночи страданий. Энн Хендрик проснулась от беспокойного сна и обнаружила, что Николас Брейсвелл ушел. Его кроватью не пользовались, а из его комнаты вынесли все его вещи. Когда она стояла одна в маленькой, голой, заброшенной комнате, на нее нахлынуло чувство вины, которое заставило ее пошатнуться и протянуть руку за поддержкой. Она была слишком поспешна, чтобы осудить его, слишком медлительна, чтобы дать ему презумпцию невиновности. Годы доверия и понимания были сведены на нет одним взрывом гнева, и он был вынужден улизнуть из ее дома посреди ночи, как изгой. Это было суровое наказание за преступление, которого, возможно, даже не существовало.


Что на самом деле сделал Николас? Двадцать четыре часа назад она считала его лучшим из мужчин и могла привести тысячу примеров его доброты и надежности. Затем молодая путешественница, пошатываясь, вошла в дом в поисках своего жильца, и все было потеряно. Очевидно, посыльный принес призыв о помощи, и это отправило Николаса в Девон, хотя и извилистым путем в компании людей Уэстфилда. Первой мыслью Энн Хендрик было, что в этом определенно замешана женщина. Без мужской одежды, лежащая на каменной плите, девушка была похожа на служанку, чьи короткие волосы и коренастые черты лица позволяли ей скрывать свой пол. Ее одежда, взятая напрокат, была качественной, а лошадь хорошей породы, так что она явно работала в зажиточной семье. Ни один мужчина не отправил бы такое беззащитное создание с таким трудным поручением. Поэтому Анна предположила, что ее послала хозяйка позвать на помощь Николаса Брейсвелла, который, возможно, был ее бывшим любовником, даже мужем. Но обязательно ли это было так?


Николас не отрицал существования молчаливой женщины в своем прошлом, но в этом не должно было быть никакого романтического подтекста. Разве эта женщина не могла с таким же успехом быть его матерью, или сестрой, или родственницей? И не было ли — теперь, когда она сделала паузу, чтобы поразмыслить над этим, — еще одной причины для его отказа дать ей полное объяснение? Николас защищал Энн. Сообщение, которое принесла девушка, уже стоило одной жизни. Он не хотел подвергать опасности и ее жизнь. Пока Энн Хендрик оставалась в неведении, она была в безопасности. Вот почему он не мог полностью довериться ей. Он умолял ее о доверии, а она сдерживала его. Слепая ревность Энн затуманила ее рассудок и притупила лучшие чувства. Она потеряла его навсегда.


И все же, даже когда она снова повернулась к нему, были соображения, которые заставили ее вернуться к болезненному неодобрению. Николас Брейсвелл отклонил ее апелляцию. Оказавшись перед суровым выбором между тем, чтобы остаться с ней или отправиться в Барнстейпл, он выбрал последнее. Энн была поражена осознанием того, что, даже если бы Девон не был вариантом, он все равно ушел бы с людьми Уэстфилда. Они были истинным центром его жизни. Она была всего лишь приятным дополнением к реальному существованию, которое происходило где-то в другом месте. Это были обреченные отношения. Марджери Фаэторн однажды сказала ей, что выйти замуж за актера - значит броситься с головой в водоворот неопределенности. Деля постель с человеком из театра, Энн Хендрик оказалась в таком же беспомощном положении. Самое разумное, что она могла сделать, - это выбросить его из головы и сосредоточиться на своей работе.


‘ Вам не нужно этого делать, госпожа.


‘Что это, Пребен?’


‘Я занимаюсь изготовлением шляп более тридцати лет, и я слишком стара, чтобы учиться чему-то новому. Пожалуйста, не стойте так надо мной’. Голландец уважительно улыбнулся ей. ‘ Ты находишься в моем свете.


‘Я стою у вас на пути", - сказала она, пожимая плечами, - "но вы слишком добры, чтобы так говорить’. Энн обвела взглядом комнату, где четверо ее работников и подмастерье склонились над соответствующими шляпами, над которыми они работали. ‘Сегодня утром больше никаких поставок не будет?’


‘Никаких’.


‘ А как же наши счета?


‘Все они в порядке и актуальны’.


‘Должно же быть что-то, что я могу сделать, Пребен’.


‘Нет, госпожа’.


‘Возможно, я могла бы помочь...’


‘Пусть шляпники шьют свои шляпы", - спокойно предложил он. ‘Вот почему вы нам платите. Если вы ищете работу, отправляйтесь на поиски новых заказов, чтобы поддерживать нашу торговлю в здоровом состоянии’.


‘Это хороший совет’.


‘Когда Джейкоб был жив, он подавал пример, и мы трудились, чтобы не отставать от его ловких пальцев. Память о нем живет, чтобы направлять нас. Мы не будем экономить или расслабляться из-за того, что нас оставляют одних на нашем рабочем месте. Якоб Хендрик присматривает за нами. ’


Энн вздохнула и согласилась с мудростью его комментариев.


Пребен ван Лоу был высоким, худощавым, сморщенным мужчиной лет пятидесяти с лишним, обладавшим навыками, которые были изгнаны из его родной Голландии и которые обосновались в Лондоне. Одетый строго в черное, он был скромен и непритязателен и всегда носил темную тюбетейку на своей куполообразной голове. Энн была в огромном долгу перед ним, потому что он сохранил бизнес после смерти Якоба Хендрика, его ближайшего друга, и он обучил ее всем тонкостям своего ремесла, когда она решила сама взять бразды правления в свои руки. Ее таланты заключались в управлении другими компаниями, поиске заказов, общении с многочисленными клиентами и помощи в разработке новых фасонов головных уборов. До того утра она также знала, когда следует оставить своих сотрудников одних, чтобы продолжить их работу. Теперь она просто использовала их, чтобы занять свой ум, и ее присутствие было разрушительным.


Жестом извинившись, она направилась к двери. Пребен ван Лоу заговорил, не отрываясь от своего занятия - разрезания какого-то материала ножницами.


‘Я надеялась увидеть мастера Брейсвелла сегодня утром’.


‘ Николас?’


‘Он уезжает с людьми Уэстфилда’.


‘Я знаю’.


‘Обычно он звонит", - сказал Пребен с легким осуждением. ‘Когда ему приходится надолго уезжать, он обычно заходит сюда, чтобы попрощаться с нами’.


‘Николас торопился", - объяснила она.


‘В прошлом у него всегда находилось время для друзей’.


Анне Хендрик потребовалось мгновение, чтобы овладеть своим лицом.


‘Времена изменились", - сказала она и печально вышла.


В это время года Бакингемшир был окрашен в самые яркие цвета, и его пестрое богатство освежало тех, чьи вкусы были пресыщены городской жизнью и чьи ноздри были забиты преобладающим здесь зловонием. Люди Уэстфилда провели первый этап своего путешествия, восхищаясь красотами природы и вдыхая чистый деревенский воздух. Это помогло им забыть о своих печалях. Графство было разделено пополам Чилтернсом, который пересекал его с востока на запад, придавая ему холмистый шарм. В прежние века холмы были полностью покрыты великолепными буковыми деревьями, но их прореживали по приказу сменявших друг друга настоятелей Сент-Олбанса, которым принадлежала большая часть Чилтернов, чтобы помочь валлийским погонщикам, которые везли своих животных на продажу в Лондон. Буковый лес был идеальным укрытием для воров, которые относительно безнаказанно крали крупный рогатый скот, овец, свиней и гусей, пока места их засады и убежища не были срублены топором.


Теперь преобладали луга и пастбища, большая часть которых была отведена для кормления и откорма скота из Уэльса перед последней частью его похода в столицу. Глинистая почва реагировала на работу плуга, и в дополнение к траве и сену для скота пастухов было выращено много кукурузы. Овцы, казалось, паслись повсюду, и грохот их телег мог заставить целое стадо носиться по полю, как будто у них горели хвосты. Однако то, что забавляло проходящую мимо компанию актеров, имело более серьезное значение для других. Из-за прибыли, которую можно было получить от предоставления содержания, многие землевладельцы перешли от пахотного земледелия к выпасу овец. Последующие огораживания принесли серьезные трудности мелким фермерам, арендаторам и чернорабочим, и Бакингемшир был одним из нескольких округов Мидленда, которые периодически подвергались бунтам против нового устройства. Спокойная сцена таила в себе бунт.


Лоуренс Фаэторн вел свою труппу ровным шагом, и они остановились только один раз, в гостинице недалеко от Аксбриджа, чтобы подкрепиться и дать отдых лошадям после первых пятнадцати миль. Стремясь продвинуться как можно дальше, насколько позволяли дневной свет и осмотрительность, компания затем направилась в Биконсфилд, прежде чем совершить последний рывок в пять миль, который привел их в Хай-Уиком. Фаэторн был удовлетворен. Они были уже на полпути к Оксфорду, и им было оказано радушное гостеприимство в "Бойцовых петухах", прекрасной, большой, беспорядочной гостинице с хорошей едой и крепким элем в изобилии и комнатами, достаточными для размещения их самих и еще трех таких компаний. По крайней мере, в эту ночь они все будут спать в свежем белье.


Николас Брейсвелл взял на себя заботу о конюшне для лошадей и разгрузке фургона. Все было перенесено в гостиницу и заперто на ключ. Предметом, который Николас хранил наиболее тщательно, был сундук, в котором он хранил запас пьес труппы. Поскольку большинство из них существовало только в единственном экземпляре, сундук содержал саму кровь людей Уэстфилда. Сундук был спрятан под кроватью в комнате, которую книгохранилище должно было делить с Эдмундом Худом, что было особенно подходящим местом, поскольку в сундуке хранились все драматические произведения драматурга.


Худ сменил свое церковное одеяние на камзол и чулки, но мрачное настроение не покидало его. Он печально уставился на сундук.


‘Такое маленькое достижение за столько лет!’ - сказал он. "В этом сундуке вся моя заблудшая жизнь, Ник’.


‘Ваши пьесы привели в восторг тысячи людей’.


‘И горе их автору’.


‘ Эдмунд...


‘Закопай эту коробку в землю’, - сказал он. ‘Лопате от этого будет недолго работать. Это бесполезные реликвии праздного мозга, и их следует засыпать неумолимой землей’. Он тяжело вздохнул и написал эпитафию. ‘Здесь покоится Эдмунд Худ, бедный писец, который покончил с собой с помощью пера и пергамента и не оставил никаких воспоминаний о своей кончине. Жалею его за пустоту его существования и презираю за крах его амбиций. Аминь.’


Николас утешающе обнял его за плечи. Еще одна любовная интрижка его друга закончилась неудачей, и еще одна серия рваных ран была нанесена душе, которая и без того была изранена страданиями. Учитывая его собственные разорванные отношения, книгохранилище теперь испытывало более тесную связь с раненым драматургом.


‘Пойдем вниз ужинать", - сказал он. ‘Полный желудок напомнит тебе о твоих достоинствах, а потом ты сможешь рассказать мне, что случилось’.


‘Я бы задохнулась от этих слов, Ник!’


‘ Вам нужно немного канареечного вина, чтобы облегчить им путь. Пойдемте, сэр. Давайте присоединимся к остальным.


Заперев дверь, они спустились в пивную, которая уже бурлила от веселья. Люди Уэстфилда заняли самые большие столы и с аппетитом набрасывались на еду. Усталость вскоре была смыта элем. Хозяин был весельчаком, другие гости отнеслись с теплотой к оживленным новоприбывшим, и в целом царила атмосфера товарищества. Все это было очень далеко от обугленных обломков "Головы королевы" и вечно оплакивающего Александра Марвуда. Моему ведущему "Бойцовых петухов" явно нравились актеры.


Его привязанность разделяли и некоторые другие гости.


‘Я слышал, вы игроки из Лондона’, - сказал один из них.


‘Люди Уэстфилда’, - с гордостью объявил Лоуренс Фаэторн. ‘Ни у одной компании нет лучшей репутации’.


‘Ваша слава бежит впереди вас, сэр’.


‘Это не больше, чем мы заслуживаем’.


Мужчина встал со стула, чтобы подойти к ним. Его седые волосы обрамляли длинное, чисто выбритое лицо, которое светилось приветливостью, а осанка выдавала джентльмена. Он носил красивую одежду, и еще одним свидетельством его процветания были кольца, украшавшие обе руки. Он был в отличном настроении.


‘Люди Уэстфилда’, - сказал он со смешком. ‘Разве вами не руководит титан сцены по имени Лоуренс Файрдрейк?’


- Торн! ’ раздраженно поправил другой. ‘ Фаэторн, сэр. Если бы вы увидели, как он играет, вы бы никогда не приняли его острый шип за кряканье селезня. Лоуренс Файр-шип ! ’


‘Простите меня, сэр", - сказал мужчина. ‘Уверяю вас, я не хотел вас обидеть’. Он огляделся. ‘И этот самый мастер Фаэторн сейчас с вами?’


Актер-менеджер поднялся на ноги и выпрямился во весь рост, уперев руки в бедра, расставив ступни и выпятив бочкообразную грудь. На несколько дюймов ниже пожилого мужчины, он все же казался несравненно выше, навязывая свое присутствие в пивной. Высокомерная улыбка раздвинула его бороду.


‘Лоуренс Фаэторн стоит сейчас перед вами, сэр!’


‘Тогда для нас это настоящая честь", - сказал мужчина со смесью восторга и смирения. ‘Меня зовут Сэмюэл Грейс, и я еду в Лондон со своей дочерью Джудит’. Он повернулся, чтобы указать на привлекательную молодую женщину, сидевшую за его столиком. ‘Она никогда не видела выступления актерской труппы, и я бы исправил этот недостаток. Умоляю вас, мастер Фаэторн, давайте поиграем здесь и сейчас.’


Другие гости ухватились за эту идею и добавили свои просьбы. Хозяин был за все, что доставляло удовольствие его гостям, а сама девушка, бледная, замкнутая и скромная, смотрела на него с дрожащим интересом. Фаэторн знал, что лучше не соглашаться до того, как будут предложены какие-либо условия. Он поднял руки, чтобы утихомирить шум, затем заговорил с притворной усталостью:


‘Мы благодарим всех вас за вашу просьбу, - сказал он, положив руку на стол, - но за этот день мы проехали более двадцати миль. Вы приглашаете на спектакль, который продлится два часа и вымотает нас до нитки. Наша репутация основана на том, что мы выкладываемся по максимуму, и мы не собираемся отказывать вам в меньшем.’


"Ну же, ну же, мы должны что-нибудь съесть!’ - настаивал Сэмюэл Грейс. Он обратился к другим гостям. ‘Разве это не так?’


‘Да", - согласился голос из другого угла. ‘Покажи нам пару сцен, мастер Фаэторн. Речи, которые взволнуют наши сердца, и песни, которые доставят нам удовольствие’.


‘ Хорошо сказано, друг, ’ поблагодарила Грейс, возобновляя работу по убеждению. ‘ Развлеки нас хотя бы танцем. Я еще никогда не видел пьесы, которая не заканчивалась бы прекрасной гальярдой или веселой джигой. Моя дочь Джудит — да благословит Господь это дитя! — обожает танцы. У людей Уэстфилда наверняка достаточно крепких ног, чтобы осуществить задуманное. Развлеките нас, мастер Фаэторн, ’ проинструктировал он, засовывая руку в кошелек на поясе, ‘ и вы станете на пять фунтов богаче.


‘Я добавлю еще вдвое меньше, ’ сказал мужчина в углу, ‘ если вы наденете свои костюмы и покажете собравшимся чудо вашего искусства’.


Фаэторн сразу же согласился с предложением. Семь с половиной фунтов - это значительно больше, чем им дали бы в других местах, где они могли бы поставить полноценный спектакль, и была возможность, если они доставят достаточно удовольствия, что труппа сможет вытянуть больше денег из других кошельков. Это было хорошим предзнаменованием для их тура. Фаэторн коротко проконсультировался со своим книгохранилищем, после чего удалился со своей труппой, чтобы ознакомить их с характером импровизированного выступления и надеть соответствующие костюмы.


Тем временем Николас с помощью Джорджа Дарта и других наемных работников убрал столы и стулья, чтобы создать актерскую зону в дальнем конце пивного зала. Свечи и фонари были расставлены со стратегической тщательностью, чтобы проливать свет на арену, и гости соответствующим образом расставили свои места. Сэмюэл Грейс и его дочь заняли главное место в первом ряду. Другой организатор представления — довольно полный, румяный мужчина лет двадцати с небольшим — поставил свой стул так, чтобы одновременно видеть сцену и любоваться девичьей скромностью Джудит Грейс. Он облизнул губы таким образом, что можно было предположить, что он действительно расстался со своими деньгами, чтобы иметь возможность увидеть ее реакцию на представление. Джудит Грейс должна была стать его ночным развлечением.


Сцена была готова, раздались фанфары, и на сцену вышел Оуэн Элиас в черном плаще, чтобы произнести Пролог. Он изобразил такую лихую фигуру и атаковал реплики с такой энергией, что вызвал взрыв аплодисментов. Затем появился Лоуренс Фаэторн в роли Карла Великого, возглавляющий четырех вооруженных солдат и все же каким-то образом сумевший убедить зрителей, что он возглавляет могучее войско. Он обратился к своим войскам перед битвой, чтобы внушить им чувство миссии, затем увел армию с криком такой пронзительной громкости, что разбилась бутылка из венецианского стекла, которая стояла на столе для украшения. За воинским мастерством последовала деревенская комедия, когда Барнаби Гилл сыграл сцену с Эдмундом Худом из "Безумия Купидона" . Вскоре вся комната наполнилась смехом, и Джилл усугубил их веселье, исполнив в заключение одну из веселых джигит, которые были его визитной карточкой.


Ричарду Ханидью пришлось навести порядок и повысить тон. Одетый как французская принцесса, он сидел на табурете, поглаживая свои длинные каштановые волосы и напевая жалобные песни о любви под аккомпанемент лютни. Он был самым молодым и талантливым из четырех учеников, и его пронзительный дискант обладал самым трогательным тембром. Публика была очарована, а Джудит Грейс была так поражена всем этим, что чуть не упала в обморок. Отец поддержал ее рукой.


‘Это всего лишь мальчик, который поет, Джудит, а не настоящая принцесса’.


‘Я никогда не поверю, что это мальчик’.


‘ Говорю тебе, она парень. Хитер в своих умениях.


‘Это девочка, отец. Как я девочка, так и она’.


Ее глазеющий поклонник наклонился, чтобы установить контакт.


‘Твой отец говорит правду", - сказал он елейным шепотом. ‘Наша принцесса - всего лишь ученица с красивым голосом. Девочкам не разрешается появляться на сцене. Мальчики должны играть свою роль, и они делают это с редким мастерством.’


‘Спасибо, сэр", - сказала Джудит, затем присоединилась к хлопкам, когда Ричард Ханидью закончил свой рассказ и присел в реверансе. ‘Этот мальчик - чудо для девочек’.


Наблюдая со стороны, Николас Брейсвелл тоже был тронут сольным выступлением the apprentice, но по другой причине. Тексты песен написал Эдмунд Худ, но они были положены на музыку Питером Дигби, блестящим, хотя и взбалмошным лидером the consort, еще одним, от которого пришлось отказаться из-за срочности тура. Дигби был заменен наемным работником, который как актер-музыкант мог предложить двойную ценность, более того, у него был бы ряд функций, которые его бывший директор никогда не смог бы выполнить. Сейчас заменяющий уходил со сцены со своей лютней, но на следующий день заставал его запрягающим ломовых лошадей, загружающим повозку, готовящим сцену, когда они добирались до Оксфорда, подметающим и устилающим ее свежим тростником, затем подправляющим свои реплики так, чтобы он мог сыграть полдюжины разных ролей в пьесе, которую он никогда раньше не видел. Жизнь актера была репетицией перед сумасшедшим домом.


Когда Ричард Ханидью и его аккомпаниатор ушли, Николас убрал со сцены всю мебель, чтобы шестеро танцоров, которые только что вышли, могли скакать по своему желанию. Двигаясь с формальной грацией, они исполнили целый ряд придворных танцев, и каменные плиты "Бойцовых петухов" превратились в мраморный пол в королевском дворце. Фарс теперь великолепно выплеснулся на сцену, когда Барнаби Гилл, Оуэн Элиас и Эдмунд Худ сыграли трех доверчивых деревенщин, которые, очнувшись от пьяного оцепенения, принимают старого монаха за Святого Петра и воображают, что они умерли и были отправлены на небеса. В мантиях своего ордена, Лоуренс Фаэторн был веселым церковником, который воспользовался глупостью мужчин, чтобы рассказать им об их грехах и посмотреть, достойны ли они того, чтобы их впустили через ворота того, что на самом деле было той самой пивной, где они впервые безнадежно опьянели.


Фаэторн был настолько хорошо знаком с этой ролью, что смог вызвать взрывы веселья и доставить себе удовольствие смотреть на Джудит Грейс, пока шум не начал стихать. Он заметил, что дородный мужчина, сидевший в первых рядах аудитории, тоже обратил на нее внимание, но ее отец был слишком занят тем, что вызывал смех, чтобы заметить это. Растущая похоть Фаэторна имела необходимое оправдание. Он преследовал девушку не для собственного удовлетворения, а для того, чтобы спасти ее из лап злобного незнакомца. Его святой монах вибрировал от нерелигиозных намерений.


Теперь публика слушала музыку в более легком ключе, поскольку два других ученика — Мартин Йео и Джон Таллис — исполнили дуэты с более полным музыкальным сопровождением. Парики, платья и макияж превратили их в обаятельных юных леди, хотя круглая челюсть Джона Таллиса отличалась неженственной твердостью. Когда они покинули сцену, кульминацией представления стал отрывок из "Мести Винченцио" , полнокровной трагедии, которая была синонимом названия "Людей Уэстфилда". Лоуренс Фаэторн, как всегда превосходный исполнитель главной роли, решил сыграть сцену, в которой Винченцио признается в любви красавице Кариоле, не подозревая, что она уже умирает от яда, подмешанного ей в вино. Ричард Ханидью была превосходным фоном для него в роли злополучной героини. Здесь два конца актерской профессии — ветеран и ученица — встретились посередине, чтобы создать десять минут запоминающегося театра.


Публика была в восторге, но Фаэторна интересовал один конкретный зритель. Его ухаживания за Кариолой были тщательно продуманным ухаживанием за Джудит Грейс, и девушка, в конце концов, казалось, поняла это. Удивление сменилось тревогой, но вскоре он превратил ее в жгучее любопытство. Он чувствовал, что ее взгляд следует за ним, как луч света, и когда он, наконец, позволил себе встретиться с ней глазами над упавшим телом Кариолы, он увидел, что победа одержана. Фаэторн и Ричард Ханидью несколько раз поклонились, прежде чем им разрешили уйти, затем они вернулись в полном составе, чтобы взять последнюю порцию аплодисментов.


Сэмюэл Грейс буквально прыгал от радости. Он вложил пять фунтов в руку Фаэторна и поблагодарил его за то, что он привнес магию театра в жизнь его дочери. Актеру-менеджеру была предоставлена возможность поцеловать ее руку и вдохнуть ее аромат. Этого было достаточно. Ласка, которой она одаривала его пальцы, и тайный взгляд, которым она бросала на него, были гарантией взаимного удовольствия, и он поклялся привнести еще больше волшебства в ее жизнь в уединении ее спальни. У Фаэторна был конкурент. Полный мужчина сначала оплатил свою долю расходов, затем попытался завязать с ней разговор, но Джудит Грейс отвернулась, опустив голову и сложив руки на коленях. Другие гости подошли, чтобы внести меньшие пожертвования на угощение, и всего десять фунтов поступили в общий кошелек мужчин Уэстфилда.


Когда гости разошлись по своим кроватям, Фаэторн угостил компанию последним напитком. Один за другим они тоже начали ускользать, сознавая, что вскоре после рассвета снова отправятся в путь, и надеясь урвать немного сна до того, как первые лучи солнца поскребутся в ставни. Лоуренс Фаэторн изобразил чудовищный зевок и притворился, что тащится вверх по лестнице, чтобы упасть на свою кровать. Представление ни на секунду не обмануло Эдмунда Худа.


‘Старый кот снова мается!’ - с горечью сказал он. ‘Как он это делает, Ник? Почему он это делает?’


‘Потому что он Лоуренс Фаэторн’.


‘Что ж, пусть идет своей дорогой! Я ему не завидую. Я отрекаюсь от всех женщин. Они никогда больше не заманят меня в ловушку’.


‘Как же так?’


Они задержались в пивной одними из последних и по-дружески сели за столик. Николас Брейсвелл был не в настроении слушать о распавшемся романе, потому что сцена из "Мести Винченцио" неотвратимо напомнила ему о его собственной потере. Когда отравленный Кариола умирал в конвульсиях агонии, он увидел убитую девушку из Девона, распростертую на полу его комнаты в Бэнксайде. Не только молодой посланник был вне его досягаемости. Энн Хендрик тоже исчезла. Убийца отравил их дружбу. Однако, несмотря на то, что это могло причинить ему боль, Николас согласился послушать "Историю горя" Эдмунда Худа по двум причинам. Его долгом как друга было выразить сочувствие, и для всей компании было бы лучше, если бы он помог вытащить их драматурга из ямы отчаяния и вернуть ему его законное положение. В сундуке, где хранились другие его пьесы, также хранились его грязные бумаги о "Купце из Кале" , последней из трех новых драм, которые ему поручили написать в том году. Если бы Худу позволили избавить свой разум от его последних мучений, он, возможно, нашел бы в себе силы еще раз взяться за перо.


С этой надеждой Николас повернулся к нему.


‘ Кто она, Эдмунд? - спросил он. ‘ Расскажи мне все...


Когда Лоуренс Фаэторн удалился в свою спальню, он положил деньги в кейс, а затем обратил свои мысли к госпоже Джудит Грейс. Молодая и необразованная, она жаждала опыта и была готова передать свое образование в руки мастера. Ее недолгое знакомство с театром самым чарующим образом открыло и разум, и сердце. Со стороны Фаэторна было бы невежливо отказывать ей в кульминационном акте наслаждения. В наготе их объятий он также был бы ее рыцарем в сияющих доспехах, сражающимся с нежелательными ухаживаниями своего противника и выбивающим грубияна из седла. Альтруизм был бы действительно полезен.


Два пенса на ладони одного из камергеров помогли ему узнать, где находится ее спальня, и он дал ей достаточно времени, чтобы отделиться от отца и подготовиться. Тем временем он занялся своими усами и бородой, вглядываясь при свете свечи в зеркало, чтобы подкрутить одно и завить другое до требуемой степени совершенства. Когда пальцы и расческа сделали свое дело, он вышел из комнаты, запер дверь и прокрался по темному коридору бесшумной поступью закоренелого развратника. Лоуренс Фаэторн был в равной степени уверенным в себе человеком, независимо от того, выступал ли он в центре сцены или выполнял какую-то закулисную работу.


Он ощупью добрался до ее комнаты, легонько постучал в дверь и подождал. Ответа не последовало. Он постучал громче, но по-прежнему не получил ответа. Попробовав защелку, он с удовлетворением обнаружил, что дверь не заперта, и сразу оказался внутри комнаты. Одинокая свеча мерцала рядом с кроватью, словно мягкое приглашение. Джудит Грейс прикрыла свою скромность белым бельем и казалась робкой выпуклостью между простынями. Ему просто нужно было занять свое место рядом с ней и сломить ее символическое сопротивление. Прежде чем он успел запереть за собой дверь, раздался еще один стук, сопровождаемый хриплым шепотом и поднятием щеколды. Лоуренс Фаэторн отпрыгнул в тень, когда в поле зрения появился крупный профиль. Вошедший закрыл за собой дверь, затем посмотрел на кровать.


‘ Джудит! ’ тихо позвал он. ‘ Я пришел.


‘Тогда ты можешь снова уйти", - прорычал Фаэторн, выходя навстречу мужчине, который ранее пытался силой овладеть девушкой. ‘Прочь, негодяй!’


‘Я говорю вам то же самое, сэр!’


"Ты будешь ссориться со мной?’


‘Я поссорюсь с любым, кто встанет между мной и моей добычей. Вы вторгаетесь, мастер Фаэторн. Я здесь по праву’.


‘Ты - ходячее оскорбление женственности!’


‘Я была избрана’.


‘Слепая ведьма с иссохшей рукой не выбрала бы тебя’.


‘ И вы тоже, сэр!


‘Она упала в обморок у моих ног’.


"Она предпочла, чтобы я ухаживал’.


‘Она сжала мою ладонь’.


‘Она дала мне свой носовой платок’.


‘Останешься здесь, и я ударю тебя!’ - прошипел Фаэторн, затем моргнул, когда действительно услышал то, что только что сказал ему мужчина. ‘Носовой платок?’


‘Какой более ясный сигнал можно было бы подать?’


"Носовой платок!’


‘Это у меня здесь’.


Даже в полумраке Фаэторн разглядел, что это ее платье, и уловил запах ее духов. У этого толстого и невзрачного существа действительно была причина находиться в ее спальне. Актер развернулся, чтобы обвинить Джудит Грейс, но он разговаривал с какими-то большими подушками. Каждый мужчина считал себя любимым любовником, когда они оба были всего лишь чайками. Фаэторн быстрее всех отреагировал на ситуацию.


‘Над нами надругались, сэр", - сказал он.


‘Но почему?’


‘Возвращайся в свою комнату’.


- В моей комнате?


‘Они хотят нас ограбить’.


‘Да сохранят Небеса!’


Они вышли, ощупью пробираясь в противоположных направлениях к своим комнатам. Фаэторн обнаружил, что его комната не заперта, и подбежал к своему кейсу. Ночная выручка исчезла вместе с остальными деньгами, которые он носил с собой. Пока он ускользал, чтобы лишить девственности девственницу, она и ее сообщник ограбили его и его компанию более чем на пятнадцать фунтов. Жажда мести разлилась расплавленной лавой по его венам, и он потянулся за своей рапирой. Стук копыт по булыжнику внизу быстро привлек его к окну, где лунный свет позволил ему мельком увидеть две фигуры, выезжающие со двора, прежде чем они заговорщически слились с темнотой. Фаэторн яростно рубанул воздух своим мечом в тщетном проявлении ярости. Больше всего его задело не то, что воры сбежали с его деньгами, деньгами его предполагаемого соперника и, предположительно, с дополнительными ценностями, украденными у других ничего не подозревающих гостей. Настоящее унижение было вызвано оскорблением его профессиональной гордости.


Лоуренса Фаэторна перехитрили.


‘Все женщины - дьяволы, Ник", - сказал Эдмунд Худ с застывшим ужасом. "Они выставляют напоказ свою красоту, чтобы затащить нас в ад’.


‘Здесь дело не в этом", - заметил Николас.


‘Так и есть. Она держала меня в рабстве’.


‘Возможно, вина лежит скорее на тебе, чем на ней, Эдмунд’.


‘Действительно, это так! Я признаю это. Это ужасная правда. Я добровольно кладу голову на плаху позора. Я сам себе палач’.


Николас не согласился, но был слишком тактичен, чтобы объяснить почему. Из того, что он слышал, он был совершенно уверен, что топор держал знакомый палач. Неожиданное возвращение разгневанного мужа произвело на него впечатление режиссера, и он сразу догадался, кто узурпировал его роль. Сказать Эдмунду Худу, что он был обманут коллегой, а также лишен своего плотского вознаграждения, означало бы посеять вечную вражду между драматургом и актером-менеджером. Николас был вынужден скрывать то, чего он никогда бы не допустил.


Его обезумевший компаньон обнаружил закономерность.


‘У катастрофы три языка", - простонал он. ‘Это уже третий раз, когда она отдается у меня в ушах’.


‘Тебе не повезло, Эдмунд, вот и все’.


"Я была наказана за то, что связалась с дьяволами’.


‘Вы оказываете даме медвежью услугу’.


‘Оглянись назад, Ник. Ты был там в обоих случаях’.


‘Где?’


‘На месте моих бедствий’. Худ пересчитал их по пальцам. "Одна из них - моя пьеса "Веселые дьяволы". Вспомни, какие несчастья это принесло за собой, и как я страдала от мерзких мучений. Во-вторых, мое другое путешествие в ад, Поездка дьявола по Лондону . Я заплатил и за это опрометчивое издевательство. Наш театр был практически сожжен дотла. Третья, госпожа Джейн Даймонд. Виноторговец не был ее настоящим мужем. Она заключила контракт с самим сатаной и заставила меня страдать от худших мук из всех. Мне хорошо заплатили за мою глупость.’


‘Это не так, Эдмунд’.


‘Где твои доказательства?’


‘Позвольте мне проследить за вашими цифрами’. Николас поднял палец. "Во-первых, "Веселые дьяволы" - это не ваша пьеса, а произведение, написанное вами совместно с Ральфом Уиллоуби. Именно он был в родстве с Дьяволом и заплатил за это своей жизнью. Ты, по крайней мере, выжил. Два-’


Но Николас не стал продолжать свой спор. Лоуренс Фаэторн сбежал по лестнице с мечом в руке и оскалил зубы. Книгохранилище бросило одного раненого и поспешило на помощь другому, более свежему. Фаэторн был в бешенстве.


‘Что с вами, сэр?’ - спросил Николас.


‘Предательство! Вероломство! Злоба’.


Худ на самом деле рассмеялся. ‘Она отказала ему", - сказал он.


‘Негодяи ограбили меня!’ - завопил Фаэторн. ‘Они забрали все деньги, которые мы пытались заработать сегодня вечером’.


‘Как?" - спросил Николас.


‘Они проникли в мою комнату, пока я оставалась здесь, внизу. Только когда я проверила содержимое своего кейса, я обнаружила кражу’.


‘Подожди, Лоуренс", - скептически сказал Худ. ‘Наша выручка перекочевала в твой кошелек и оставалась там, пока ты не поднялся наверх. Они не могли украсть деньги, которые еще не были отнесены в твою комнату’.


‘Ты называешь меня лгуньей!’


Фаэторн заставил его замолчать, разразившись бранью, а затем изложил отредактированную версию событий. Он никогда не смог бы признаться, что его выманили из его комнаты хитростью хорошенького личика, хотя Николас уже был уверен, что именно это и произошло. Услышав о бегстве предполагаемых отца и дочери, он потребовал подробностей.


‘Кого-нибудь еще ограбили?’


‘Тот парень, который заплатил нам за наше развлечение’.


‘ Мастер Толстых Кишок? ’ переспросил Худ.


‘Они также опустошили его карманы’.


‘Откуда ты знаешь?" - удивился Николас.


‘Я встретила мужчину на лестничной площадке’.


"Он сказал тебе, что его обобрали?’


‘Забудь о нем, Ник", - сказал Фаэторн. ‘Наши собственные деньги пропали. Это наша единственная забота’.


‘Боюсь, что нет’.


‘Почему?’


‘Здесь кроется более глубокое злодейство. Позвони домовладельцу’.


‘Он не может преследовать этих двух негодяев’.


‘Их может быть трое", - сказал Николас.


Хозяин квартиры, которого вытащили из постели, был встревожен этой новостью и опознал в тучном госте некоего Уильяма Покока. Николас попросил отвести его в спальню мужчины, и все четверо, топая, поднялись по лестнице. Опасения книгохранилища оправдались. Когда он увидел, что комната Покока пуста, он предположил, что мужчина ушел, чтобы присоединиться к двум своим партнерам. Очевидно, все трое ловко сработались вместе.


Лоуренс Фаэторн был совершенно смущен. Обманутый молодой женщиной, он также был введен в заблуждение другой уловкой, поскольку роль Покока в "энтерпрайзе" заключалась в том, чтобы удерживать его достаточно долго в спальне Джудит Грейс, чтобы его сообщники смогли проникнуть в комнату самого актера. Фаэторн был слишком занят тем, что лелеял свое оскорбленное достоинство, чтобы заметить во всем этом хоть какую-то поэтическую справедливость, но Николас понял это сразу. Устроив хаос в спальне Эдмунда Худа, преступница теперь испытывала стыд и панику того же порядка. Это была не та мысль, над которой задерживался книгохранилище. В смутной надежде, что Покок, возможно, еще не покинул заведение, он приказал остальным обыскать заведение и помчался вниз по лестнице в пивную. Он схватил один из фонарей и поспешил во двор.


Место было пустынным. Кроме посвиста легкого ветерка и случайного ржания лошадей в конюшнях, не было слышно ни звука. Чтобы быстро уехать, Сэмюэл Грейс и его дочь — а Николас очень сомневался, что это были их настоящие отношения, — должны были оседлать и подготовить своих лошадей. У Покока также должно было быть ожидающее животное, на котором можно было мгновенно уехать. Поэтому Николас направился к конюшням, используя фонарь, чтобы отбрасывать его тусклый свет на несколько шагов впереди себя. Он добрался до двери первого конюшенного корпуса, поднял деревянный засов, удерживавший ее на месте, распахнул и вошел. Копыта зашуршали по соломе, и из дальнего конца конюшни донеслось рассеянное ржание. Все лошади были привязаны к яслям. Рядом с ними стояли деревянные ведра с водой.


Николас проверил каждое животное, но ни одно не было оседлано. Если у Покока была лошадь наготове, она должна быть на другой стороне двора. Книгохранилище повернулся, чтобы идти обратно вдоль рядов лошадей, когда испытал легкий шок. Дверь, которую он оставил открытой, теперь была закрыта, и слабый квадрат света, на который он бы нацелился, исчез. Если бы виной всему был ветер, дверь заскрипела бы на петлях и хлопнула. В этом замешан человек. Животные подтвердили это, потому что стали беспокойными и любознательными. За одним ржанием последовали еще несколько , опрокинули ведро, и шорох соломы стал постоянным. Фонарь был неподходящим ориентиром, но он сделал Николаса очевидной мишенью, поэтому он быстро погасил пламя и отложил предмет в сторону. Он сунул руку за пояс сзади, чтобы вытащить кинжал из ножен.


Опасность была старым врагом, и Николас ее не боялся. У любого, кто каждый вечер возвращался домой по зловонным улицам и переулкам Бэнксайда, развилось шестое чувство приближения угрозы. Кто был в конюшне и почему его присутствие было таким угрожающим? Это, конечно, был не Покок, чей единственный интерес, должно быть, заключался в немедленном бегстве. Неряшливый и полный, этот мужчина был плохо подготовлен для того, чтобы сразиться с могущественным Николасом в любом виде боя. И какой мотив у него вообще мог быть? В подставке для книг не было денег. Он столкнулся с более опытным противником, с тем, кто мог закрыть скрипучую деревянную дверь, не издав ни звука, с тем, кто мог терпеливо ждать, пока его добыча приблизится на расстояние выстрела. Был ли он вооружен мечом, кинжалом или дубинкой? Или он мог положиться на силу своих мускулов, чтобы подчинить Николаса?


Среди дыхания животных и топота их ног Николас напряг слух, пытаясь уловить звуки, указывающие на местонахождение мужчины. Звон сбруи заставил его обернуться, но это было сделано ударом головы лошади по болтающейся уздечке. Испуганное ржание заставило его обернуться в противоположную сторону, но он ничего не мог разобрать в густом мраке. Его предала крыса. Оно появилось из соломы с такой шуршащей настойчивостью, что Николас обнаружил, что тычет кинжалом в том направлении. Что-то твердое и онемевшее обрушилось на его руку, выбив оружие из его рук, затем мужчина набросился на него сзади, затягивая веревку с узлами вокруг его шеи и пытаясь упереться коленом в поясницу Николаса, чтобы получить рычаг воздействия. У шнура были острые зубы, и казалось, что он перегрызает ему горло. Его держал мужчина, который раньше пользовался этим орудием смерти.


Николас отреагировал мгновенно, ударив мужчину обоими локтями в ребра, а затем просунул одну руку под веревку, когда напряжение на мгновение ослабло. Он начал извиваться так яростно, что мужчине все время приходилось переставлять ногу, а укус веревки немного ослабил яд, но Николас все еще не мог сбросить его, и его собственные силы убывали. Его щеки покраснели, глаза выпучились, вены вздулись, во рту пересохло, а стук в голове стал более настойчивым. Ему показалось, что дюжина остриев мечей одновременно пронзают его шею, чтобы встретиться посередине.


Собрав всю свою энергию, он низко пригнулся, затем отскочил назад, отбросив мужчину в сторону от незакрепленного ящика с такой силой, что тот перестал хвататься за шнур. Николас сорвал его с шеи, отбросил в сторону и попытался встретиться с нападавшим лицом к лицу, но бока лошади развернулись к нему, отбрасывая его в сторону. С мужчины было достаточно. Увидев шанс на спасение, он вскочил на ноги и нанес Николасу скользящий удар кулаком в лицо, прежде чем броситься прочь по конюшне и выскочить через дверь. На этот раз он бешено стукнул, и Николас рванулся к нему, но удушение выжало большую часть силы из его конечностей, и он не мог быстро пуститься в погоню. В любом случае, нападавший был уже в седле и пришпоривал свою лошадь прочь от гостиницы. К тому времени, когда Николас, пошатываясь, вышел во двор, чтобы потереть жгучий красный рубец на шее и оглядеться затуманенными глазами, его противник был уже в сотнях ярдов от него.


Когда туман в его голове достаточно рассеялся, чтобы он мог нормально мыслить, Николас понял, почему было совершено покушение на его жизнь. Просто потому, что она принесла ему послание, жизнь безжалостно лишили безобидной девушки. Теперь, направляясь домой, Николас стал потенциальной жертвой убийства. Кто-то приложил все усилия, чтобы помешать ему добраться до Барнстейпла, и ему повезло, что он смог продолжить путешествие. Теперь он будет делать это с большей бдительностью и решимостью, потому что одно было ясно наверняка. Мужчина, который получил преимущество над ним в конюшнях, несомненно, был опытен в своем ремесле. Он нанесет новый удар.


Трое сообщников снова встретились в заброшенной лачуге недалеко от Стокенчерча. При свете свечи они пересчитали свою добычу и разделили ее на четыре равные части. Мужчина постарше передал одну долю девочке, а другую - бывшему Уильяму Пококу. Как их лидер, он забрал вторую половину денег и засунул ее в кейс, который и без того был раздут. Они обсуждали ночные похождения и долго посмеивались над тем, в какое замешательство они поставили людей Уэстфилда.


‘ Фаэторн была самой большой чайкой из всех, - сказал мужчина постарше. Он лукаво обнял девушку за тонкую талию. ‘Подумать только, он мог переспать с моей женой одним взмахом рук и парой разглагольствующих речей. Он получил по заслугам. Нет, ты вся моя, не так ли, Джудит Грейс?’


‘Да, отец", - сказала она с чувственным смешком.


‘Поцелуй меня’.


Другой мужчина откусил кусочек украденной ветчины, пока они вдвоем наслаждались долгими объятиями и жадными поцелуями. В конце концов молодая женщина сделала комплимент их тучному партнеру.


‘Нед хорошо служил нам", - сказала она.


‘Так ты и сделал, Нед", - согласился ее муж.


- Может, нам снова повторить эту уловку? ’ спросил Нед.


‘Нет", - сказал мужчина постарше. ‘Мы должны каждый раз находить новые способы ощипывать курицу, иначе у нее прилипнут перья. И мы должны дать хозяину "Бойцовых петухов" подольше отдохнуть, прежде чем снова использовать его гостиницу в качестве приманки. Мы поедем на другую сторону Оксфорда, прежде чем выберем следующего коня. Это будет означать смену одежды для нас с Эллен.’


‘Я снова Эллен, не так ли?’ - пожаловалась его жена. ‘Мне так нравилось быть любовницей Джудит Грейс. Девственность мне идет’.


‘И я был счастлив в роли Уильяма Покока", - сказал Нед.


Пожилой мужчина был настойчив. ‘Новые места, новая одежда, новые имена. Это единственный верный способ избежать поимки. Если они ищут Сэмюэля Грейса, его красавицу дочь и толстого джентльмена, ради которой горят штаны, они не обратят внимания на двух старых оксфордских ученых и их слугу.’


Они поели, выпили, еще раз обсудили свои планы, затем расстелили постель на последние несколько часов перед рассветом. Когда они втроем устроились поудобнее, старик пришел к решению, которое заставило его снова захихикать.


‘Мы ударим по ним снова’.


‘Кто?’ - спросил Нед.


‘Люди Уэстфилда’.


‘Подумай об опасности", - предупредила Эллен.


‘Они разорвали бы нас на части, если бы узнали", - сказал Нед.


‘В этом и заключается привлекательность", - объяснил их лидер. ‘ Здесь идет битва умов. Лоуренс Фаэторн - принц своей профессии, а я - своей. Мы хорошо подходим друг другу. Он может сыграть пятьдесят ролей за один раз, но ему не удавалось притворяться так хорошо, как мне.


‘Ты думаешь, он знает, кто ты?’ - спросила Эллен.


‘ Он так и сделает, моя сладкая.


Она гордилась своим мужем. ‘Домовладелец скажет ему, когда узнает правду. Есть только один человек, который мог бы придумать такой смелый сюжет для целой компании игроков — и это знаменитый Израэль Ганби.’


‘ Печально известный и разыскиваемый Израэль Ганби, ’ сказал Нед.


"Великий Израэль Ганби", - добавила она.


Эллен прижалась к мужу, и они лежали, переплетя руки. Хотя они делили убогую лачугу в Чилтернсе вместо удобной кровати в "Бойцовых петухах", она не возражала. Это было то место, где она хотела быть. Они были богаты, счастливы и свободны. Открытая дорога была их королевством, и они могли кормиться за счет путешественников, когда и где им заблагорассудится. Люди Уэстфилда получили от них щедрую сумму денег, а затем украли гораздо больше. Это придало всему предприятию чувство стиля. Она снова поцеловала своего мужа, затем прильнула к его худощавому телу, как белка, цепляющаяся за кору дерева. Израэль Ганби был самым отъявленным разбойником с большой дороги из всех, и она любила его за это. Жизнь с ним была сплошным волнением. Теперь оставался только один вопрос.


Когда им понадобится убить своего сообщника?


Глава Пятая


Гнев Лоуренса Фаэторна не утихал всю ночь. Он проснулся с криком петуха, увидел свой оскверненный футляр и возжелал крови. Джордж Дарт был первым, кто ощутил на себе гнев своего работодателя. Вытащенного из постели и основательно избитого Дарта приказали поднять остальных членов компании, прежде чем заняться дюжиной других дел по дому, которые лишили бы его всякой надежды на завтрак. Когда новые жертвы спустились в пивную "Бойцовских петухов", актер-менеджер осыпал их оскорблениями и обвинениями. Барнаби Гилл подвергся резким насмешкам, Эдмунд Худ был обруган, Оуэну Элиасу угрожали, Ричарда Ханидью раскритиковали за его исполнение роли Кариолы предыдущим вечером, Джон Таллис подвергся уничтожающему анализу недостатков своего характера, а другие члены труппы выступили гораздо хуже. В своей общей враждебности Фаэторн даже сказал строгие слова Николасу Брейсвеллу. Это приводило в замешательство.


Люди Уэстфилда были встревожены еще больше, когда услышали о пропаже своих денег. Успех их первой ночи в дороге был иллюзорным. Теперь они видели только рядовой провал, и было не слишком утешительно услышать, что они стали последней добычей дерзкого преступника. Все слышали о человеке, который их перехитрил.


‘Израэль Ганби!’


‘Главный вор с большой дороги’.


‘Самый коварный злодей на свете’.


‘Он лишил бы тебя одежды, в которой ты стоишь’.


‘Удивительно, что нас не убили в наших постелях.’


‘Израэль Ганби - монстр’.


‘Колдунья’.


‘Исчадие ада’.


‘Говорят, что Ганби однажды украл пятьдесят овец у фермера из Уорикшира, а затем продал их обратно бедному дурачку на рынке втридорога’.


"В другой раз он ограбил небольшую группу путешественников в лесу недалеко от Саффрон Уолден и ускакал с их пожитками. Не зная, что мошенник нанял среди них сообщника, они стали хвастаться, как ловко они поступили, отдав разбойникам мусор из своих кошельков, при этом утаив свои настоящие ценности, которые они прятали при себе. Когда Ганби ограбил их снова, но уже в двух милях дальше по дороге, он смог забрать все, что пропустил в первый раз.’


‘Я слышала, что он забрал также их лошадей и сапоги’.


"Израэль Ганби украл бы что угодно!’


‘Волосы с твоей головы’.


‘Оторви свою задницу’.


‘И твои яйца’.


‘Он украл бы у Христа его крест по дороге на Голгофу’.


‘Добавь еще одну историю", - злобно сказал Джилл. ‘О том, как Израэль Ганби размахивал своей шлюхой перед великим актером, пока из его задницы не начал выходить пар. Она пригласила этого идиота разделить с ней постель на ночь, и пока его не было, они с Ганби вломились в его комнату и забрали все, до чего смогли дотянуться своими вороватыми руками. Тогда великий актер...


‘Хватит!’ - громогласно провозгласил великий актер. ‘Я не желаю больше никогда слышать имя Израэля Ганби— если только это не связано с датой его казни. Я бы проехала пол-Англии, чтобы увидеть, как этого мерзкого негодяя повесят за шею. А до тех пор, джентльмены, до тех пор, не убивайте меня Израэлями и — если вам дороги ваши жизни — не стреляйте в меня огнестрельным оружием. ’


Лоуренс Фаэторн привел в исполнение свой указ, свирепо посмотрев по очереди на каждого мужчину, затем подал сигнал уходить. Он стремился как можно скорее убраться со сцены своего позора. Со своим лидером во главе колонны они отправились из "Бойцовых петухов" по дороге в Оксфорд, надеясь, что там их труды будут вознаграждены более справедливо. Радостное возбуждение предыдущего дня сменилось угнетающим пессимизмом. Это было почти так же, как если бы они запихнули Александра Марвуда в фургон вместе с остальным багажом.


Николас Брейсвелл был рад покинуть гостиницу, но не раньше, чем расспросил хозяина и его конюхов. Никто из них не мог пролить свет на таинственного злоумышленника в конюшнях. После прибытия людей Уэстфилда ни один другой путешественник не искал ночлега в той же гостинице. Это означало, что мужчина либо уже был там, когда они добрались до "Бойцовых петухов", либо пришел позже и выжидал в темноте, пока не представился удобный случай. Николаса устроило последнее объяснение. Потенциальный убийца не мог быть уверен, что они выберут именно эту гостиницу в качестве места своего упокоения. Гораздо более вероятно, что он следил за ними от Лондона, наблюдал через окно и ждал момента, чтобы наброситься. Николас вскоре пришел к выводу, что на него набросился тот же человек, который отравил девушку. Это дало ему возможность свести два счета. Он ехал на той же лошади, которая унесла девушку навстречу ее смерти, и был полон решимости, что она не потеряет еще одного пассажира, пока не доберется до дома в Барнстейпле. Поэтому Николас был чрезвычайно осторожен, когда они двигались вперед, осматривая горизонт со всех сторон и проявляя осторожность всякий раз, когда дорога уводила их под нависающие деревья.


Прошел час, прежде чем он осознал, что находится в безопасности в компании. Мужчина не стал бы нападать на него там. Николас был все еще далеко от Девона, и во время путешествия у него было достаточно возможностей для неожиданного нападения. Лоуренс Фаэторн и остальные все еще мысленно проклинали Израэля Ганби и двух его сообщников, но, по крайней мере, они были видимыми негодяями. Мужчина, который пытался задушить Николаса, был призраком, порождением ночи, который был прирожденным хищником. Николас знал свою силу и мог определить свой рост по осязанию своего тела. Борода коснулась его головы во время борьбы. Помимо этого, у него не было никакой информации об этом человеке, за исключением того, что он безжалостно относился к своей работе. Он был не из тех, кто отказывается от поставленной перед ним задачи. Единственный способ, которым Николас Брейсвелл мог спасти свою жизнь, - это сначала лишить жизни своего убийцу.


- Я думаю, не мышьяк, потому что в кислой форме он не имеет вкуса. И у нас есть доказательства того, что покойный нашел эль очень горьким для языка. В его вздохе слышалось отдаленное восхищение. ‘Средство умерщвления было очень хитрым. Девушка никогда раньше не пила эль и не узнала бы его вкуса. Должно быть, она думала, что он всегда такой острый’.


‘ Так что же подмешали ей в эль?


‘Я не могу сказать, пока они не проведут вскрытие, но даже тогда мы не можем быть уверены. Существует так много ядов, которые могут послужить этой цели, и ей дали смертельную дозу одного из них, в этом нет сомнений. Должно быть, она была сильной и здоровой, раз так долго сопротивлялась этому.’


Энн Хендрик все еще размышляла о смерти своего посетителя и ее печальных последствиях. В то утро в поисках разъяснений она обратилась к хирургу, которого вызвали к ней домой, когда состояние девочки вызвало тревогу. Это был маленький, суетливый, самодовольный мужчина лет пятидесяти с седой бородой, которая вилась миниатюрной волной, и кустистыми бровями такого же оттенка. Он обращался с Энн с вежливой помпезностью человека, обладающего тайным знанием, которым никогда нельзя поделиться с теми, кто менее умен.


Она пыталась проникнуть в тайну его призвания.


‘Вы больше ничего не можете мне о ней рассказать?’ - спросила она.


‘Я осматривала ее всего две минуты’.


‘Николасу показалось, что он почувствовал запах серы у нее на губах’.


‘ Мастер Брейсвелл не врач, ’ возразил он с высокомерной улыбкой. - Не полагайтесь на его ноздри, чтобы поставить нам диагноз.


‘Он упомянул болиголов и сок аконита...’


В голосе прозвучал сарказм. - Тогда тебе следует обратиться за советом к нему, а не ко мне. Очевидно, что он может научить нас всех в этих вопросах. Я и не думала, что какая-нибудь театральная прислужница однажды научит меня моей профессии.’


‘Он просто высказал свое мнение’.


‘Не навязывай мне его невежество’.


‘Николас и раньше видел жертв отравления’.


‘Я вижу их каждую неделю своей жизни, госпожа Хендрик", - сказал возмущенный хирург. ‘Мужья, отравленные женами, и жены - мужьями. Братья убивают друг друга крысиным аконитом, чтобы получить наследство. Враги пытаются выиграть спор с помощью аконита или белладонны. Я сотни раз наблюдал, как мышьяк творит свое безмолвное зло, и мог бы назвать вам дюжину других зелий, которые обжигают желудок и лишают человека жизни.’ Он выглядел обиженным. ‘ И вы скажете мне, что мастер Николас Брейсвелл более достойный человек, чем я, чтобы обсуждать эти вопросы?


‘Конечно, нет, конечно, нет...’


Энн пришлось потратить две минуты, успокаивая его, и еще три - извиняясь, прежде чем она смогла добиться от него хоть какого-то руководства. Хирурги завидовали высокому уважению, которым пользовались врачи, и это заставляло их остро осознавать, что они занимают более низкое положение в мире медицины. Этот член братства был особенно склонен отстаивать свое достоинство. Только когда его взъерошенные перья были приглажены, он согласился высказать свое обоснованное мнение.


‘Я ищу в трупе три вещи", - отрывисто сказал он.


‘Что это, сэр?’


‘Цвет, положение, запах. Они мои шпионы’. Он подергал себя за бороду. "Цвет ее лица сказал мне о многом, а ее гротескная поза свидетельствовала о муках ее смерти. Запах был слабым, но я уловил аромат яда.’


‘ Что в нем было? ’ настаивала она.


- Кто знает, госпожа? Возможно, какая-то смертоносная смесь из водяного цикуты, аира, лапчатки и аконита. Я не был уверен. Даже белая ртуть. Он взмахнул рукой, идя на уступку. ‘И там мог быть — я не ставлю это выше этого — там мог быть легчайший запах серы. Красная и желтая сера, смешанные с нужными ингредиентами, могли бы придать ее лицу такое измученное выражение.’


‘Как бы это было сделано?’


‘В виде порошка или зелья’. Он соединил кончики пальцев, размышляя. "Должно быть, это было зелье", - решил он. Порошок не растворился бы в эле достаточно быстро. Он слишком долго оставался бы на поверхности. Я предполагаю, что виновный нес яд в маленьком глиняном горшочке, плотно закупоренном. Секунды было достаточно, чтобы вылить свою мерзкую жидкость в бокал девушки. Он обозначил окончание разговора, открыв дверь, чтобы она могла уйти. ‘ Это все, что я могу вам сказать, госпожа. Желаю вам доброго дня.


‘Последний вопрос...’


‘Мне нужно навестить других пациентов, и они все еще живы’.


‘Где можно купить такой яд?’


‘Ни от одного честного аптекаря’.


"Это было получено где-то в Лондоне’.


‘Обратитесь к мастеру Брейсвеллу", - язвительно сказал он. ‘Он - кладезь всей человеческой мудрости в этом вопросе. До свидания’.


Энн Хендрик снова оказалась на улице, имея лишь половину ответа, но она узнала достаточно, чтобы продолжить свое расследование. Она сразу же отправилась на собеседование с коронером, который взял у них показания, когда поступило сообщение о неестественной смерти. Для него это было типично напряженное утро, и ей пришлось долго ждать, прежде чем он смог уделить ей несколько минут своего времени. Когда она назвала себя, он открыл свою бухгалтерскую книгу, чтобы просмотреть детали рассматриваемого дела. Коронер был выдающейся фигурой в своей служебной мантии, но пожизненная близость к смерти наложила на него свой отпечаток. Неторопливый и обдуманный, он испытывал настоящее сострадание к людям, чьи трупы текли перед ним так же безостановочно, как Темза. Просьба Анны Хендрик была одновременно озадачивающей и неожиданной.


‘Вскрытие?’ - спросил он.


‘Установить причину смерти’.


‘Мы уже делали это’.


‘Можете ли вы назвать яд, который убил ее?’


‘Нет’, - признался он. "Я также не могу показать вам кинжал, которым был убит этот человек, или меч, которым был зарублен тот. Смерть оставляет свой след в этом городе каждый час дня. Мы не можем каждый раз проводить вскрытие, чтобы расшифровать ее почерк.’


‘Если это вопрос денег ...’


‘У меня недостаточно мужчин для этой задачи’.


‘Эта девушка умерла в моем доме. Я причастен’.


‘Тогда вам следовало присутствовать на ее похоронах, госпожа’.


Энн разинула рот. ‘ Похороны?


‘Девушку похоронили сегодня утром’.


‘ Где? Как? Чьими полномочиями?


‘Мастер Брейсвелл отдал приказ об этом’.


‘Но он не знал эту молодую женщину’.


Коронер слабо улыбнулся. ‘Он заботился о том, чтобы оплатить надлежащие похороны. Бедняжку не просто бросили в яму в земле, и некому было ее оплакать, как многих неизвестных людей. Мастер Брейсвелл - истинный христианин и безукоризненно внимателен. Поскольку он не смог присутствовать сам, он попросил друга занять его место и помолиться за ее душу.’


‘ Друг? Тебе знакомо это имя?


‘Он не давал этого, госпожа’.


‘Это был мужчина или женщина?’


‘Мужчина’.


‘Член труппы, который остался позади?’


‘Все, что я помню, - это название гостиницы’.


‘Голова королевы" на Грейсчерч-стрит?"


‘Да, так оно и было. Этот друг там работал’.


У Энн Хендрик был ответ. Это был не тот ответ, которого она ожидала или хотела, но он указал ей направление, которое могло дать более полный ответ. Всплеск эмоций согрел ее. Тело, возможно, и было похоронено, но любовь Энн к Николасу Брейсвеллу решительно вернулась к жизни. Он проявил доброту и заботу об убитой девушке. Оплачивая ее похороны — он зарабатывал у людей Уэстфилда всего восемь шиллингов в неделю — он шел на настоящую финансовую жертву. Был еще один фактор, который сильно повлиял на Энн. Коронер говорил о Николасе с уважением, которое он оказал бы только джентльмену. Хирург сделал пренебрежительные замечания в адрес Николаса и сразу же уволил его, но коронер, который был старше и более проницательно разбирался в людях, оценил подставку для книг по достоинству. Ей это понравилось.


Она спросила, где проходили похороны, горячо поблагодарила коронера за его помощь, а затем ушла, чтобы отдать последние почести умершей девушке.


Яркое солнце и красивые пейзажи совершенно не действовали на людей Уэстфилда. Лоуренс Фаэторн заставлял их двигаться в таком темпе и распространял такую атмосферу уныния, что у них не было возможности насладиться ни одним из удовольствий путешествия. Актеры и в лучшие времена были склочными личностями, а теперь они начали ссориться всерьез. Николас Брейсвелл тратил большую часть своей энергии, вмешиваясь в ссоры с добродушной твердостью и пытаясь вывести компанию из марвудовского настроения торжествующего несчастья. Это было очень долгое и мучительное путешествие в Оксфорд.


Барнаби Джилл был в авангарде кавалькады придирок. Он осыпал Фаэторна насмешками за то, что его так легко обманом лишили денег, которые они выиграли своим импровизированным выступлением в "Бойцовых петухах", и настаивал на том, что в будущем он должен сам распоряжаться любым доходом, поскольку коварная женщина никогда не уведет его у него. Актер-менеджер терпел злобную критику столько, сколько мог, затем перешел в контратаку. Оба мужчины снова впали в угрюмую сдержанность. Прошло еще пять миль, прежде чем Джилл почувствовала, что снова в состоянии говорить.


‘Королева дважды посещала Оксфорд", - сказал он со знанием дела. ‘Первый раз это было давно, а второй - не далее как в прошлом году’.


‘ Какое мне дело до прогулок Ее Величества? ’ ворчливо сказал Фаэторн. ‘ Они не имеют к нам никакого отношения.


‘Но они это делают, Лоуренс. Оксфорд - университетский город, и они навязали ей университетский театр. Настоящих актеров обошли вниманием из-за неопытных старшекурсников". Он остановил свою лошадь рядом с лошадью своего коллеги. ‘ Ты еще услышишь об этом?


‘А у меня есть какой-нибудь выбор?’ - простонала другая.


‘Позвольте мне начать...’


Барнаби Гилл был не просто выдающимся актером с комическим талантом, он также был самопровозглашенным архивариусом Westfield's Men и всего театрального мира в целом. Его разум был энциклопедией пьес и актеров, и он мог с поразительной ясностью вспомнить каждое представление, в котором когда-либо появлялся. Другие труппы не были проигнорированы, и он мог бы перечислить весь репертуар таких трупп, как the Queen's Men, Worcester's Men, Pembrouke's Men, the Chamberlain's Men, Strange's Men, которые теперь объединились с Admiral's Men, уже объединившись с Leicester's Мужчины о смерти покровителя последней в год Армады, и — поскольку они были главной занозой в теле его собственной компании — он знал каждую деталь работы людей Банбери. По другим причинам Джилл также была в курсе деятельности мальчиков-исполнителей, прикрепленных к хоровым школам собора Святого Павла и Королевской капеллы в Виндзоре, а также к таким школам, как Merchant Taylors’. Если за его долгую жизнь была поставлена пьеса, он знал, когда, где и кем.


‘Наша дорогая королева, ’ сказал он с благоговейной фамильярностью, ‘ впервые посетила Оксфорд в 1566 году от рождества Христова и остановилась в Крайст-Черч. Именно там она стала свидетельницей представления Паламона и Арциты.


‘Я играл в такой пьесе", - похвастался Фаэторн.


‘Это было сделано другой рукой, Лоуренс. Это старая история, и ее рассказывали многие драматурги. В Оксфорде королева была свидетельницей работы Ричарда Эдвардса в Крайст-Черч-холле’. Он закатил глаза. ‘ К сожалению, это не все, что ее Величество увидела в ту роковую ночь.


‘ Что еще, Барнаби?


‘Трагедия, несчастье, хаос!’


‘Вы, должно быть, были членом актерского состава’.


- Я не участвовала в пьесе! - возразил Джилл. ‘ И еще не в том возрасте, когда драма считала меня своей. Возвращаясь к моей истории о королеве. … Ее придворные занимали балконы, пристроенные к стене, а сама она сидела в кресле с балдахином на платформе, окруженной живописным декором. Теперь мы подходим к катастрофе ...


‘Входит Барнаби Джилл!’


‘Входит большая толпа из университета и города. Они ворвались с такой силой, что проломили стену, защищавшую лестницу, и обрушили ее на себя. Три человека были убиты и пятеро ранены. Королева была сильно расстроена.’


‘Надеялась ли она на еще большую резню, чем эта?"


‘Она послала своих собственных хирургов оказать помощь раненым’.


- А как же Паламон?


‘Судя по всему, это было хорошо сыграно и заставило королеву от души рассмеяться. Она была очень довольна автором и поблагодарила его за труды’.


‘ Пьесы создают актеры, ’ прогремел Фаэторн, ‘ а не авторы!


‘Отдай поэту должное’.


‘Поставьте негодяев-писак на место".


‘Этот Ричард Эдвардс бросил университет, чтобы стать наставником "Детей часовни", но он вернулся, чтобы представить первую часть своей пьесы. Королева также удостоилась второй части "Паламона" несколько дней спустя, когда не произошло никаких неприятностей. Он предостерегающе погрозил пальцем. ‘Ты услышал поучительную историю, Лоуренс’.


‘Я отметила это предупреждение’.


‘Тогда в чем же дело?’


‘Не приглашайте королеву на наши спектакли’.


‘Остерегайтесь дикого поведения. Контролируйте наших зрителей’.


‘Мое выступление будет поддерживать в них строгий порядок’.


‘Да, они заснут вместе’.


‘Я могу увлечь любую аудиторию’.


Джилл хихикнула. - Как ты это делала в "Бойцовых петухах", названных в честь тебя и твоего жирного соперника.


Фаэторн повернулся, чтобы ударить его, но насмешливый клоун уже натянул поводья своей лошади и направил ее рысью в тыл отряда. Пока актер-менеджер кипел в одиночестве, его коллега завязал беседу с подмастерьями, которые развалились на повозке. Ричард Ханидью обладал пытливым умом и естественным уважением к старшим.


‘Вы раньше бывали в Оксфорде, мастер Джилл?’ - спросил он.


‘Я побывала везде, Дикки’.


‘Что это за место?’


‘Симпатичный городок, расположенный в прекрасной сельской местности и окруженный стеной. В нем прекрасные колледжи, большие церкви и отличные гостиницы. Будем надеяться, что он будет добр к людям Уэстфилда’.


‘Говорят, что Кембридж красивее’.


‘ Что ты знаешь о красоте? ’ спросил Джилл с огоньком в глазах. Проницательный взгляд Оуэна Элиаса с водительского сиденья заставил всадника изменить тон. ‘ Кембридж? Нет, мальчик. Он и в подметки не годится Оксфорду. Если у тебя есть желание послушать, я скажу тебе, почему...


Николас Брейсвелл был достаточно близко, чтобы подслушать перепалку между ними, но он не волновался. Оуэн Элиас был достаточной защитой для учеников. Склонности Джилл были хорошо известны и в основном терпимы в компании, но существовало неписаное правило, согласно которому ее собственных мальчиков никто не трогал. Всякий раз, когда нежные губы, или алебастровые щеки, или изящная шея заставляли Барнаби Джилла на секунду забыть об этом правиле, Николас обычно оказывался рядом, чтобы напомнить ему об этом. Старшие мальчики знали достаточно, чтобы позаботиться о себе, когда комик был рядом, но Ричард Ханидью по-прежнему обладал ничего не подозревающей невинностью херувима. Николас позаботится о том, чтобы у него это грубо не отобрали.


‘Вот что любопытно, Ник", - сказал Эдмунд Худ.


‘Любопытно?’


‘Мои сонеты, мои стихи, мое вдохновение’.


‘Что с ними?’


‘Несвежая’.


‘Как же так?’


‘Потому что она любила меня’.


"В твоих словах нет никакого смысла, Эдмунд’.


‘Успех был самой моей неудачей!’


Худ ехал рядом с Николасом и время от времени впадал в задумчивость. Он вышел из последней сцены с озарением, которое глубоко изменило его отношение к своей поэзии. Когда он безумно и неуместно влюбился в какую-то богиню, его потянуло излить свои чувства в сладких сонетах и возвышенных стихах. Действительно, чем неприступнее его возлюбленная, тем слаще его лирическая жилка. Только через истинное страдание его искусство достигло чистоты. Джейн Даймонд сначала загипнотизировала его, а затем ответила на его ухаживания с подобающим рвением. Худ писал для нее стихотворение за стихотворением, надеясь построить лестницу из слов, чтобы он мог подняться в ее комнату и получить награду в виде возлюбленной. Когда он вспомнил эти стихи сейчас — строка за неловкой строкой — он увидел, что они были плоскими, слащавыми и совершенно недостойными своей цели. Его словесная лестница привела его в творческий подвал. Божественная Джейн Даймонд, возможно, и повысила его самооценку, но она притупила его талант до неузнаваемости.


Страдающий от любви автор проявил первые признаки выздоровления.


‘Ее муж был переодетым ангелом-хранителем", - жизнерадостно сказал он. ‘Вырвав меня из объятий своей жены, он вернул мне мое изобретение. Я снова Эдмунд Худ’.


‘Мы рады видеть, что вы вернулись’.


‘Если бы ее муж был здесь, я бы поблагодарила его’.


Николас посмотрел вперед, на Лоуренса Фаэторна, но ничего не сказал. Переодетый ангел был безжалостным актером-менеджером, приглашавшим своенравного драматурга в турне, но это была правда, которой нельзя было позволить раскачать хрупкий сосуд фантазии Эдмунда Худа. Он снова был дома, со своими товарищами, и это было важнее всего. Николас подколол его по поводу недавнего опоздания.


- Как поживает Торговец из Кале? - спросил он.


‘Безразлично’.


‘Это было обещано в начале месяца’.


‘Я снова начну работать над этим завтра’.


‘Почему не сегодня?’


‘В самом деле, почему бы и нет?’ решил Худ, сбрасывая с себя оцепенение, как плащ. ‘Ты поможешь мне, Ник. Какой мужчина может быть лучше? Ты происходишь из семьи торговцев в Девоне и много раз бывала в Кале. Расскажи мне о торговцах основными продуктами. ’


Для Николаса это была неприятная тема — особенно в нынешних обстоятельствах — и он тщательно подбирал слова. Однако, прежде чем он успел оформить их в предложения, его прервал теперь уже проникновенный Эдмунд Худ. Возвращалась меланхолия.


‘Научи меня пути, Ник. Я буду способной ученицей’.


‘Какой будет моя тема?’


‘Счастье в любви’.


‘Найди другого репетитора’.


‘Вы - тот пример, который я выбираю", - сказал Худ. С тех пор, как мы стали друзьями, я любил и потерял по меньшей мере дюжину прекрасных дам, которые вырывали у меня сердце и медленно поджаривали его на моих глазах. А ты? Но за все это время была только одна женщина.


Николас был уклончив. - В моем случае все по-другому.


‘Вот почему я подражаю тебе’.


‘Продолжай идти своим путем, Эдмунд’.


‘ Для дальнейших пыток? Вы с Энн наполняете меня завистью.


‘ Внешность может обманывать.


‘Нет, Ник, ’ сказал его друг, - вы двое созданы из одного теста. Я никогда не видел более довольной пары - если только это не Лоуренс и Марджери, которые вырывают друг у друга маленькие кусочки!" Госпожа Анна Хендрик - замечательная женщина.’


‘Так и есть, Эдмунд", - откровенно признался собеседник.


‘На твоем месте я бы женился на ней и оставил эту адскую профессию. Что еще нужно мужчине?’


Это был вопрос, который Николас был вынужден задать в последние пару дней. Потеря Энн из его жизни оставила неописуемую пустоту. Брак никогда раньше не рассматривался всерьез, но внезапно в нем появилась привлекательность, которую он не считал возможной. Театр приносил много радостей, но это была ненадежная и изматывающая жизнь. Рядом с Энн в качестве жены он нашел бы более подходящую и стоящую работу. Если бы у него был шанс на длительное счастье, почему, в самом деле, он остался с людьми Уэстфилда?


Один взгляд на компанию дал ему ответ и изгнал из головы соблазнительный образ Энн Брейсвелл. Пусть она остается вдовой голландца. Его место было здесь, среди товарищей, разделять их лишения и наслаждаться моментами их славы. Нужно было завершить пьесу, и он не должен позволять личным соображениям помешать этому. Он улыбнулся Худу и заговорил о ком-то, о ком не смел думать уже несколько лет.


‘Мой отец был торговцем Основными продуктами питания", - сказал он.


Оксфорд был бесконечно меньше Лондона, но для беженцев из столицы он приобрел такие размеры и важность, которые были совершенно непропорциональны его истинным размерам. Это было их желанное место назначения, гавань отдыха после изнурительного путешествия, место, где можно было поесть, выпить и поразвлечься, выступить на сцене перед достойной аудиторией, еще раз ощутить неповторимый трепет от представления, забыть ужасы пожара в "Голове королевы" и ужасную цену их краткого пребывания в "Бойцовых петухах". Весь тон тура будет задан в Оксфорде, и они стремились попасть туда, чтобы поднять себе настроение и вновь обрести чувство идентичности.


У каждого мужчины и мальчика в компании было свое видение того, что принесет город. Лоуренс Фаэторн хотел заставить его древние стены содрогаться от изумления перед блеском своего искусства и сотрясаться от аплодисментов в течение целой недели. Он также надеялся, что Оксфорд приютит его преследователя, Израэля Ганби, фальшивого отца и хитрого вора, чтобы Фаэторн мог выследить его, расчленить голыми руками, а затем разрезать его жалкое тело на сотню полосок, прежде чем скормить бродячим собакам. У Оуэна Элиаса были более скромные амбиции. Хотя он был кем угодно, только не академиком, он хотел взглянуть на колледж Иисуса, который был основан более двадцати лет назад таким же валлийцем, доктором Хью Прайсом, чтобы привить университету кельтские нотки. Стоя посреди четырехугольного двора, Элиас затем декламировал свой любимый монолог, который он специально для этого случая перевел на свой родной язык. Ричард Ханидью, питавший большие надежды, увидел место, посвященное красоте и правде. Джон Таллис, у которого были более насущные потребности, думал только об оксфордской еде, Мартин Йео пускал слюни от перспективы тайком глотнуть оксфордского эля, а Стивен Джадд, самый старший из подмастерьев, теперь борющийся с растущим интересом к женскому полу, за подражание которому ему платили, мечтал о покладистых молодых женщинах с жаждой приключений. Джордж Дарт видел в Оксфорде мягкую постель, в которой он мог бы проспать вечность.


Единственный из компании, Эдмунд Худ рассматривал город как благородное учебное заведение с международной репутацией. Сам он был хорошо обучен в Вестминстерской школе не меньшим наставником, чем Камден, но его формальное образование не дошло до университета и оставило у него ощущение, что он пропустил жизненно важный этап своего интеллектуального и духовного развития. Большинство его соперничавших драматургов были родом из Оксфорда или Кембриджа, в то время как другие преуспели в альтернативном университете Иннс оф Корт в Лондоне. Хотя он жадно читал и быстро учился, в его знаниях все еще оставались огромные пробелы, и поэтому он планировал — в буквальном смысле — общаться плечом к плечу со зданиями колледжа в надежде, что часть их знаний останется у него. Люди Уэстфилда были там, чтобы поставить пьесу, но он исправлял недостатки в своем образовании.


Николас Брейсвелл испытывал трепет. Оксфорд приблизил его к жизни, от которой он отказался, и отдалил от женщины, которую он любил. Это также содержало возможность повторного нападения со стороны человека, который пытался его убить. Численность была безопасной, но он не мог ожидать, что компания сформирует кордон вокруг него на протяжении всего их пребывания в городе. Когда Николас был один, без охраны или спал, он был привлекательной мишенью для мужчины, который мог ждать в темноте с кошачьим терпением, прежде чем прыгнуть на свою добычу. Потерпев неудачу с завязанными корд, в следующий раз он выберет более быстрый способ расправиться со своей жертвой. Николас должен был быть готов к вспышке холодной стали. У него была проблема. В суматохе подготовки сцены, расстановки труппы и контроля за выступлением он постоянно отвлекался. Нужны были другие глаза, чтобы прикрывать его спину. Он рассказал Эдмунду Худу и Оуэну Элиасу о своем тяжелом положении и поклялся хранить тайну. Когда первый не волочил свой камзол по камню колледжа, а второй не отбивал свои валлийские ритмы во дворе перед Иисусом, они были желанными часовыми для осажденного друга.


Настоящим сюрпризом стал Барнаби Джилл. Известный своим озорным юмором на сцене, он был в равной степени известен своим угрюмым поведением вне ее, и все же он был так взволнован, когда они приблизились к городу, что объезжал колонну, подбадривая своих коллег и заверяя их, что Оксфорд избавит их от страданий, с которыми они до сих пор сталкивались. Он предлагал лидерство, которое обычно обеспечивал Фаэторн. Его энтузиазм был отчасти обусловлен выбором любимой пьесы для оксфордской публики, а отчасти тем фактом, что он знал таверну, где он мог найти приятную компанию на ночь, которую трудно было найти за пределами его лондонских притонов. В дополнение ко всему этому Оксфорд дал ему возможность продемонстрировать свои театральные способности.


Он снова остановил свою лошадь рядом с Лоуренсом Фаэторном.


‘Когда королева приезжала сюда в прошлом году...’


‘Пощади меня, Барнаби!’


‘Она посмотрела две комедии, представленные университетскими актерами на латыни. Они были плохо исполнены, но Ее Величество все время милостиво слушала. Они понравились ей настолько, что она пригласила актеров поставить их работы при Дворе, но поскольку их репертуар был заключен в клетку мертвого языка, они ни к чему не обязывали. Двор слишком глуп, чтобы понимать латынь.’


‘Это еще одна поучительная история?’ - спросил Фаэторн.


‘Я просто рассказываю вам об академической драме’.


‘Это противоречие в терминах. Слишком много знаний затушевывает драму, а слишком много драмы разрушает превосходство разума’. Закипела ревность. ‘Кроме того, что могут знать о актерском искусстве болтливые, изрытые оспой студенты с выпирающей грудью? У нас здесь нет конкурентов’.


‘Именно это я и хочу сказать, Лоуренс’.


‘Они не увидят таланта моего масштаба’.


"За исключением тех случаев, когда я играла здесь в последний раз".


‘Отойдите в сторону и позвольте истинному величию выйти на сцену’.


‘Я дополняю свое первое предупреждение другим. Ожидайте зависти и подозрительности со стороны ученых. Здесь мы встретим противодействие. Они ненавидят бродячих игроков и обращаются с ними не более чем как с бродягами’.


‘Лоуренс Фаэторн исправит их привычки’.


‘Не обращай внимания на платье и развлекай город’.


‘Я хочу, чтобы там были все мужчины, женщины и блюющие студенты!’


‘Старшекурсники будут в отпуске’.


‘Верните их! Или они пропустят такое редкое и запоминающееся событие, как солнечное затмение".


‘Запоминающаяся, я согласен с тобой, - сказал Джилл, ‘ но вряд ли редкая. Я затмеваю твое солнце каждый раз, когда прохожу перед тобой на сцене’.


Они вступили в дружеский спор, пока город вдалеке не приобрел размеры и очертания. По труппе пробежал предвкушающий гул. Наконец-то наступило облегчение. Дерево и вода придали Оксфорду великолепную обстановку. Луг, кукуруза и холм дополняли его живописное очарование. Некоторые города были навязчивой идеей для пейзажа, уродливой массой домов, гостиниц и гражданских построек, разбросанных недоброй рукой по сельской местности, чтобы подчинить души тех, кто там жил, и оскорбить взгляды тех, кто проходил мимо. Оксфорд, напротив, казалось, вырос из земли, как величественный гриб, улучшая качество окружающей среды и получая от нее взамен огромную ценность. Город и деревня пели в гармонии, и это впечатляло гостей из столицы, чьи раздвигающиеся границы чаще всего вызывали громкий диссонанс на ее внешних границах.


День клонился к вечеру, и солнце опустилось достаточно низко, чтобы ослепительно блеснуть на башнях и шпилях. Приближаясь к Петтипонту, укрепленному каменному мосту через реку Черуэлл, они поразились изобретательности норманнов, соорудивших этот пункт перехода. Слева от них широко раскинулись луга Крайст-Черч, но внимание привлекла возвышающаяся справа башня колледжа Магдалины. Прямо впереди виднелась городская стена с группой зданий, смотревших на них с дружелюбной снисходительностью. Истгейт был зияющим порталом, который манил их вперед и давал Лоуренсу Фаэторну повод для выступления.


‘Входите, друзья мои!’ - воскликнул он. ‘Там, где осады потерпели неудачу, мы победим. Там, где университетские актеры скучают по латыни, мы порадуем английским королеву. Там, где религия сжигала мужчин на кострах, мы будем более добрыми пастырями по отношению к нашей пастве. Там, где процветает ученость, мы преподадим беспрецедентные уроки. Там, где уважают драму, мы придадим ей новое и потрясающее значение. ’ Его красноречие привело его через ворота на Хай-стрит. ‘Вперед, вперед, ребята! Напрягите спины и вздерните подбородки. Пусть жители Оксфорда знают, что мы здесь, среди них. Люди Уэстфилда прибывают с триумфом. Мы не скрывающиеся актеры и не бродячие бродяги. Лучшие актеры мира приехали в этот город, и мы должны заставить его почувствовать себя по-настоящему благодарным. Улыбайся, улыбайся! Маши, маши! Подружитесь со всеми, кому не лень. Скрасьте их убогое существование. Мы ведем войну за счастье!’


Смелые слова оживили путешественников и привели их на Хай-стрит в приподнятом настроении. Справа от них виднелись низкие здания Сент-Эдмундс-холла, а за ними - древний готический фасад Королевского колледжа. Почти прямо напротив находился Университетский колледж, по общему мнению, старейшее учреждение, и руководители, оценивавшие его внушительный фасад, теперь перешли на другую сторону улицы, чтобы полюбоваться более спокойным величием Всех Душ. Это удовольствие вскоре сменилось другим, когда величественная приходская церковь Святой Марии выросла настолько, что затмила все окружающие здания и пронзить небо с точностью перпендикуляра. следующим был Брейзноуз, слева - Ориел-колледж, перед которым простиралась лужайка, усеянная деревьями. За этим открытым пространством и разбросанными зданиями вокруг Пекуотерс Инн находился самый большой колледж из всех, Крайст-Черч, впервые названный Кардинал-колледжем, когда он был основан в 1525 году кардиналом Вулси, и теперь его непринужденное великолепие выходит за рамки грандиозных планов его основателя. Несмотря на то, что здание все еще было недостроено, оно излучало завершенность и постоянство, являясь архитектурной достопримечательностью, на фоне которой будет строиться все будущее здание колледжа.


Барнаби Джилл наслаждался своей ролью официального гида.


‘ Мертон-колледж находится слева, рядом с Корпус-Кристи, который стоит рядом с дровяным складом. Сзади, на этой стороне, вы можете увидеть Линкольн, затем Эксетер с колледжем Иисуса напротив них через Терл-стрит.’ Он взмахнул запястьем. ‘Я никогда не могу сказать, является ли Оксфорд городом, в котором пустил корни университет, или университетом, вокруг которого каким-то образом вырос город, поскольку они так тесно переплетены, что невозможно увидеть, где начинается один и заканчивается другой’.


Это была проблема, которая не беспокоила тех, кто жил в Оксфорде, где различие между городом и мантией было настолько заметным, что две половины были непримиримо противопоставлены друг другу. Закипающая враждебность иногда выливалась в насилие и даже в полномасштабные беспорядки, но сейчас не было никаких признаков ни того, ни другого. Удручающее единообразие воцарилось в городе и заставило шаркающих ученых мирно слиться со своими коллегами из числа горожан. Николас Брейсвелл заметил одинаковое выражение на каждом лице, мимо которого они проходили. Актеры часто бывали в Оксфорде, но появление знаменитой лондонской труппы должно было вызвать нечто большее, чем тупое любопытство, которое это вызывало сейчас. Лоуренс Фаэторн ехал во главе отряда, как будто вел армию вторжения, но даже его воинственное присутствие не вызывало интереса. Николас наклонился к Эдмунду Худу.


‘Что-то не так", - сказал он.


‘Другие игроки были здесь до нас’.


‘Правда может быть еще более суровой, Эдмунд’.


‘Почему люди отворачиваются от нас?’


‘Боюсь, есть только одно объяснение’.


Люди Уэстфилда свернули прямо на Корнмаркет, затем проехали до гостиницы "Кросс Инн", прежде чем с благодарностью свернуть во внутренний двор. Путешествие длилось целую жизнь и было полным неудобств, но теперь, к счастью, о нем забыли. Оксфордское гостеприимство решило бы все их проблемы.


Хозяин гостиницы "Крест" лишил их этой иллюзии. Невысокий, плотный, прихрамывающий на старческие ноги, он вышел, чтобы нерешительно поприветствовать их.


‘Добро пожаловать, джентльмены, но вы не можете здесь играть’.


‘Мы будем выступать в Ратуше", - объявил Фаэторн.


‘Боюсь, ни там, ни здесь, ни в "Королевской голове", ни в каком-либо другом месте в Оксфорде’.


‘Что ты хочешь нам сказать, хозяин?’


‘Печальные новости, сэр. Чума снова среди нас’.


‘Чума!’


Это слово опустошило всю компанию. Они проделали весь этот путь, чтобы лишиться удовольствия от выступления и столь необходимой награды. Это было крайне деморализующе. Чума, которая так часто изгоняла их из Лондона, теперь из чистой злости переместилась в Оксфорд и сделала их присутствие излишним. Болезнь разгоралась в летние месяцы и легче всего распространялась на общественных собраниях. Спектакли и другие общественные развлечения были запрещены. Размещение незнакомцев было ограничено, а с улиц убирали свиней и отбросы. Затравленные лица, которые они видели по пути к гостинице, принадлежали выжившим. Люди Уэстфилда не могли повлиять на умы таких существ. Люди, которые боялись, что завтра их может сразить чума, не искали развлечений по пути в могилу.


Хозяин попытался как-то утешить ее.


‘Не бойтесь, господа!’ - крикнул он. ‘Наш мэр не будет неблагодарным. Вам могут дать денег, чтобы вы не играли’.


‘Не играть!’ Лоуренс Фаэторн вздрогнул от оскорбления и рявкнул в ответ. ‘Мне платят за то, чтобы я не играл! И ты заплатишь реке, чтобы она не текла, и звездам, чтобы они не сияли? Ты дашь денег траве, чтобы она перестала расти? Сколько ты предложил дождю, чтобы он не шел, и луне, чтобы она не всходила? Ha!’ Он ударил себя кулаком в грудь с барским высокомерием. ‘Я - сила природы, и меня не остановит какой-то солодовый червяк в лице мэра. В казне Оксфорда недостаточно золота, чтобы откупиться от Лоуренса Фаэторна.’


‘У нас чума, сэр", - повторил хозяин.


‘ Чума на твою чуму! И оспа на твое радушие. Он повернулся в седле. ‘ Николас!


‘Да, хозяин’.


‘Иди к этому назойливому мэру. Скажи ему, кто я’.


‘Да, хозяин’.


‘И если он осмелится предложить нам деньги, чтобы мы сняли их, ’ яростно сказал Фаэторн, ‘ прокляните его за подлость и швырните деньги обратно в его мерзкое лицо’.


Николас Брейсвелл принял заказ, который, как он знал, не сможет выполнить, потому что было бессмысленно пытаться урезонить актера-менеджера, когда у него бурлила кровь. "Чума" была слишком сильным противником, и это снова повергло их на землю. Всякий раз, когда труппа отправлялась в турне, Николас привык встречаться с общественными деятелями, чтобы получить требуемую лицензию на выступление. Людям Уэстфилда обычно предлагали выгодные условия за постановку их пьес, но не в этот раз. Уходя, Николас смирился с неизбежным, но все же ему удалось урвать хоть каплю утешения. Чумной город был слишком опасным местом, чтобы задерживаться. Даже наемный убийца держался бы подальше от заразы. Николас мог позволить себе расслабиться. В Оксфорде он был в безопасности.


Патерностер-Роу славилась своими литературными объединениями, и многие типографии, канцелярские товары и книготорговцы имели там свои помещения. И все же именно здесь они нашли аптеку, которую искали. После нескольких часов прочесывания закоулков Кордвейнер-Уорд они расширили область поиска и в конце концов вышли на оживленную улицу, которая проходила вдоль северной стороны собора Святого Павла. В этом районе также жили торговцы, шелкопрядильщики и кружевницы, которые по праву славились количеством и качеством своих таверн. По этим и другим причинам на Патерностер-Роу никогда не было тихо или безлюдно, и Энн Хендрик была благодарна Леонарду за ободряющее присутствие, когда она пробиралась сквозь толпу вслед за ним. Они были неподходящей парой. Его неуклюжая фигура уменьшала ее подтянутую элегантность до почти детского роста. Непривычный к обществу леди, Леонард прибегнул к своего рода властной галантности, которая только сделала его неловкость еще более острой.


Когда Анна навестила его в "Голове королевы", он был более чем полезен, рассказав ей все, что мог вспомнить о своей встрече с обреченной путешественницей из Девона. Она могла понять, почему Николас выбрал этого друга представлять его на похоронах. Леонард, возможно, был тугодумом, но он был добрым человеком и полностью заслуживал доверия. С трогательной откровенностью он рассказал ей, как плакал у могилы и жалел, что не может сделать что-нибудь, чтобы отомстить за смерть девочки. Анна предоставила ему эту возможность. Было приятно находиться рядом с человеком, который испытывал такую некритичную привязанность к Николасу Брейсвеллу, и мощное телосложение Леонарда было гарантией ее безопасности на шумных улицах.


Они безуспешно посетили несколько магазинов, но Энн была систематична. Ни один из аптекарей не смог ей помочь, но каждый оказал ей определенную помощь, хотя в некоторых случаях и неохотно, рассказав ей о составляющих элементах ядов и отправив ее к другому возможному источнику информации. Процесс привел их на Патерностер-Роу, и они позвонили по указанному им адресу. Это был небольшой, но с хорошим ассортиментом магазин, и мужчина за прилавком был опрятно одет и вежлив в манерах, которые отличали его от неряшливого вида и угрюмого отношения некоторых его собратьев. У аптекаря были каштановые волосы, заостренная бородка и остатки почти поразительной красоты. Его легкий акцент в сочетании с преувеличенной вежливостью по отношению к Энн выдавали его национальность.


‘Что я могу заказать для мадам?’ - спросил он. ‘Духи из Аравии? Специи с Востока? Мои запасы в вашем распоряжении’.


‘В его состав входит яд?’ - спросила она.


‘ Яд?’


‘Вы носите с собой эти предметы?’


Энн Хендрик дала ему список возможных ингредиентов, который она впервые разработала с помощью хирурга. В каждом магазине ее список изменялся или расширялся в соответствии с рекомендациями соответствующих аптекарей. Из общего пула экспертов она выудила окончательный список. Филипп Лавалль изучил его с интересом и удивлением. Он был французским гугенотом, бежавшим из своей родной страны более двадцати лет назад, спасаясь от преследований. Поначалу ему было нелегко утвердиться, но теперь, под именем Филипа Ловела, он стал уважаемым представителем своей профессии. Бедность была его главным покупателем. К нему приходили люди, которые не могли позволить себе послать за врачом. Он мог диагностировать болезни, назначать лекарства от многих из них и пускать пациенту кровь там, где это было необходимо. Энн Хендрик совсем не походила на его покупательниц, и он предположил, что она пришла сюда, чтобы купить духи и специи, которые он хранил в глиняных горшочках, так аккуратно расставленных на его полках.


- Вы хотите этот яд, мадам? ’ осторожно спросил он.


‘Я хочу знать, продавали ли вы такие ингредиенты’.


‘Но, да. Все здесь есть в моем магазине’.


‘А кто-нибудь покупал у вас в последнее время?’


‘Почему ты хочешь это знать?’


‘Пожалуйста, сэр, ’ сказала она, ‘ это очень важно’.


‘Я не обсуждаю свои дела с незнакомцами’.


‘ Помогите леди, ’ проворчал Леонард в нелепой попытке придать голосу угрожающий оттенок. ‘ Она со мной.


Филип Ловел бросил на него презрительный взгляд и игнорировал его до конца разговора. Не желая легко расставаться с информацией о своих клиентах, он все же почувствовал надежду на материальное вознаграждение. Мужчина явно был болваном. Даже в ароматной атмосфере своего магазина Ловел почувствовал исходящий от посетителя запах пива. Очевидно, он был извозчиком или разливщиком. Женщина, с другой стороны, была привлекательна, элегантно одета и хорошо говорила. Деньги не были бы проблемой для большинства его клиентов. Только веский мотив мог привести ее с таким странным поручением, и ему было интересно узнать, что это было. Он вернул ей список и демонстративно пожал плечами.


‘Возможно, я продала эти вещи, а возможно, и нет’.


‘Если бы у вас были, сколько бы они стоили?’ - спросила она.


‘Вы хотите купить их сами?’


‘Я готов дать вам в два раза больше денег, если вы сможете описать клиента’.


Он поддался искушению. ‘ Ну...


"В три раза больше", - решила она, доставая кошелек в подтверждение своего предложения. ‘Этот яд убил молодую девушку’.


‘Он сказал мне, что это для того, чтобы избавиться от нескольких крыс’.


"Значит, вы действительно продавали эти ингредиенты?’


‘Четыре дня назад’.


‘Накануне своего приезда в Лондон’.


‘Это была дорогая покупка’.


‘Насколько дорого?’


Ловел назвал свою цену, и Энн положила деньги на прилавок. Прежде чем аптекарь успела собрать монеты, их накрыла гигантская рука Леонарда. Награду нужно было заслужить, прежде чем она будет выплачена.


‘Я продал ему три порошка из вашего списка, - сказал он, - и немного белой ртути. Затем было некоторое количество опиума в двойном пузыре. Когда я добавил секретное зелье моего собственного изобретения — оно неизвестно за пределами этой лавки, — у него было средство убить пятьдесят крыс. Такова была его заявленная цель, и я принял его за джентльмена, каким он казался.


‘ Джентльмен! ’ усмехнулся Леонард. ‘ Он был убийцей.


‘Расскажи нам все, что можешь вспомнить", - попросила Энн.


Филип Ловел многое смог запомнить, потому что покупатель был таким же необычным посетителем его магазина, как и сама Энн Хендрик, и он тщательно нарисовал свой портрет. Им показали его рост, осанку, черты лица, одежду. Аптекарь даже обратил внимание на тембр его голоса. Убежденная, что отравительница оживает у нее на глазах, Энн запечатлела в своем цепком уме каждую деталь. Когда Ловел закончила, она подняла руку Леонарда, чтобы вернуть деньги, затем снова добавила ту же сумму. Информация, которую она только что купила, была бесценной.


Леонард отреагировал медленнее. Только когда они вышли на Патерностер-Роу и начали долгий обратный путь, его мозг собрал все факты в единую связную картину. Он остановился как вкопанный и хлопнул себя по бедру.


‘Я знаю его!’


‘ Кто? - спросил я.


‘Я встречала этого мужчину. Именно таким, каким его описывали’.


‘Где?’


‘У изголовья королевы", - вспомнил он. "Он был там, когда пели балладу о пожаре. Это превратило Николаса в героя. Я знаю ее наизусть, госпожа. Я спою тебе куплет или два, если хочешь.’


‘ Этот мужчина, Леонард. Вы говорите, что знаете его?


‘Не знаю имени, но, должно быть, это был он’.


‘Почему?’


‘Он спросил о том, что Николас уехал в Барнстейпл’. Он снял кепку, чтобы почесать затылок. ‘И я действительно верю, что этот парень был там, в гостинице "Бел Сэвидж Инн", чтобы посмотреть, как уезжает компания. Да, я видела его там, клянусь в этом.’


Энн потребовалось много времени, чтобы вытянуть из него все подробности, и по мере того, как она слушала, ей становилось все страшнее. Мужчина приобрел свой яд в магазине на Патерностер-роу и приготовил его в форме, которую можно было легко подсыпать в напиток. Убивая девушку, он пытался помешать ей добраться до Николаса Брейсвелла, но эта часть его плана провалилась. Поскольку книгохранилище сейчас направлялось в город, из которого была отправлена девушка, он сам мог стать потенциальной мишенью для убийцы. Иначе почему мужчина проявил такой интерес к его отъезду из Лондона?


Николас Брейсвелл был в опасности. Энн должна была предупредить его.


‘Я должна попросить тебя об одолжении, Леонард’.


‘Это даровано’.


‘Отвези меня в Шордич’.


Глава Шестая


Мэр Оксфорда дал Николасу Брейсвеллу ожидаемый ответ. Местное самоуправление было фактически приостановлено, и в городе царила чума. Не было никакой возможности, чтобы люди Уэстфилда действовали там, и поскольку они были группой незнакомцев старше определенного числа, ни одна гостиница не смогла бы приютить их на ночь. Их выгоняли и как актеров, и как путешественников. Мэр рассыпался в извинениях, но — он неоднократно использовал эту фразу — у него были связаны руки. Тем не менее, он смог использовать их обоих, чтобы беспомощно жестикулировать и предложить некоторую компенсацию разочарованной труппе. Он пожертвовал два фунта на подставку для книг и заверил его, что в следующий раз компании будет оказан совсем другой прием. Николас поблагодарил его за великодушие и пообещал, что они отправятся, как только у них будет время дать отдых лошадям и немного подкрепиться.


Выйдя из ратуши, он положил деньги в свой кошелек и решил оставить их там до тех пор, пока они не оставят Оксфорд на много миль позади. Лоуренс Фаэторн мог быть высокомерным, но его компании нужны были все деньги, которые она могла получить, из любого источника. Николас решил дать своему работодателю больше времени остыть, прежде чем вернется с плохими новостями, и отправился прогуляться в направлении замка. Это дало ему возможность поразмышлять о превратностях жизни в драматической компании. Их ограбили в Хай-Уиком, а теперь выгнали из Оксфорда. Актеры начинали верить, что их турне было проклято. Поскольку это сократило день его поездки домой, Николас случайно заразился чумой, но это не доставляло ему удовольствия. Людям Уэстфилда нужно было выступить в Оксфорде, чтобы успокоить нервы. После того, как они приехали в город в качестве одной из ведущих трупп Лондона, они должны были улизнуть, как нелицензированные бродячие актеры. Потеря места встречи в "Голове королевы" изгнала их в пустыню.


Николас остановился, чтобы взглянуть на пять огромных башен Оксфордского замка, одной из первых каменных крепостей, построенных в Англии норманнами. Погруженный в историю и окруженный рвом, это был грозный гарнизон в городе, географическое положение которого придавало ему огромное стратегическое значение. Оксфордский замок обладал гордой прочностью, но этого было недостаточно, чтобы противостоять нападению смертельного врага. На глазах у Николаса из арочных ворот выехала лошадь и повозка со слишком знакомым грузом. При виде и запахе закутанных в саваны фигур он быстро отвернулся и направился обратно к гостинице. Чума была коварной.


На улицах было много людей, идущих по своим делам, но они делали это без какой-либо реальной цели или рвения. Атмосфера безразличия повисла над городом, поскольку соседи беседовали друг с другом, чтобы выяснить, кто был последними жертвами, и порассуждать о том, кого убьют следующим. Подобно жителям затопленной долины, они беспомощно ждали, когда на них обрушится чума, и надеялись, что их не окажется среди утонувших. Их фатализм был печальным, но вызывал жалость Николаса. Люди Уэстфилда проиграли всего лишь одно представление. Некоторые из людей, шатающихся по улицам, потеряли членов семьи и друзей.


Эта мысль заставила Николаса резко остановиться. Кризис, с которым они столкнулись в Оксфорде, затуманил память о том, что произошло до того, как они добрались до города. Сам не зная как, он рассказал Эдмунду Худу о своей собственной семье в Девоне и подробно рассказал о своем отце. Это был разговор, который был бы немыслим всего несколько дней назад, когда он все еще скрывал все упоминания о своей жизни до путешествия с Дрейком. Его акцент уверенно указывал на то, что он уроженец Вест-Кантри, но он не признавал никаких семейных уз там, до недавнего вызова из Барнстейпла. Тем не менее, он почти час обсуждал свое детство с Худом и беспрепятственно вторгся на запретную территорию. Николас не мог поверить, что он доверил своему другу так много личных подробностей, и был поражен тем, что смог противостоять призраку своего отца без обычной боли и отвращения.


Роберт Брейсвелл - это имя он держал под замком в самом темном уголке своего сознания. Он даже не произнес его Энн Хендрик. По дороге в Оксфорд его отца наконец освободили. Что было еще более примечательным, так это то, что, рассказывая о ком-то, кого он презирал и от кого отрекался, Николас на самом деле испытывал к нему смутные угрызения сочувствия и даже пытался оправдать его ошибки. Роберт Брейсвелл был заложником фортуны. Неудача преследовала его по пятам. Вскоре после того, как он стал торговцем основными продуктами питания, последний английский плацдарм во Франции был потерян, а британские торговцы были немедленно изгнаны. Королева Мария умерла, сказав, что имя "Кале" было выгравировано в ее сердце, но оно было вытатуировано в душе Роберта Брейсвелла. Тот первый ужасный шок вызвал еще больше неудач, и Николас вспомнил годы саранчи, когда его отец был на грани банкротства. Потребовалась огромная сила воли, чтобы восстановить свою репутацию и свою компанию. За это, несомненно, следует восхищаться любым мужчиной.


Сочувствие Николаса мгновенно иссякло. Сила воли могла разрушать так же хорошо, как созидать. Движущая энергия, позволившая Роберту Брейсвеллу вернуть свой статус в торговом сообществе, имела и другую сторону, и его старший сын стал одной из главных жертв. Хотя Николас многое рассказал своему другу, он скрыл гораздо больше, и он знал почему. Глубокий стыд от того, что он был членом этой семьи, все еще был там, и из-за этого имя, которое он носил, казалось разновидностью чумы. Николас был откровенно потрясен перспективой возвращения в город, который вызывал у него столько мрачных ассоциаций, но это было священное обязательство, которое нужно было выполнить. Он сосредоточил свои мысли на более насущных трудностях и ускорил шаг.


Люди Уэстфилда отправились в гостиницу, чтобы подкрепиться, но Лоуренс Фаэторн ждал их во дворе, чтобы поговорить со своим книгохранилищем. Воинственность актера-менеджера маскировала его мелочное отчаяние.


‘ Где, черт возьми, ты был, Ник! ’ потребовал он ответа. ‘ Я отправил тебя по меньшей мере час назад.


‘ Когда я приехал, мэр был занят.


‘Помолвлена!’


‘Я была вынуждена ждать’.


‘ Помолвлена! ’ взвыл Фаэторн. "Если бы этот негодяй заставил меня ждать, я бы сразился с ним на мечах и кинжалах, а затем повесил бы его на церковной колокольне вместе с его служебной цепью. Что тебе сказал этот отъявленный негодяй?’


‘Чума закрыла для нас этот город’.


‘Божья милость! Мы - лекарство от этой заразы. Неужели он этого не видит? Мы приносим радость в пещеру страданий. Мы приносим жизнь умирающему народу. Мы приносим надежду.’


‘Мэр ценит это, - сказал Николас, ‘ но артиллерия держится. Никаких спектаклей, никаких игр, никаких общественных собраний любого рода. Он шлет свои нижайшие извинения, но мы должны уехать из Оксфорда до захода солнца.’


‘Из Оксфорда!’


‘Мы чужаки в этом городе и несем угрозу’.


‘Я отправлю угрозу этому злобному злодею!’ - сказал другой. ‘У него в ушах будет чума из обнаженной стали. Он говорит Лоуренсу Фаэторну не действовать? Прикажет ли он моей компании покинуть его город? Он расхаживал вокруг, демонстрируя неповиновение, затем принял свою самую царственную позу. ‘Я король сцены, и он не заставит меня отречься от престола’.


‘Для тебя это не личный отпор", - рассуждал Николас. ‘Смертность от чумы растет с каждым днем. Если так будет продолжаться и дальше, церкви придется закрыть. Рынок уже закрыли. Это разумные меры предосторожности, которые должен принимать любой город, когда им овладевает болезнь.’


Фаэторн принял правду об этом. Он еще несколько минут разглагольствовал, но яд из его буйства иссяк. Оксфорд был проигранным делом. Они должны были двигаться дальше. Когда буйство Фаэторна утихло, он приподнял бровь.


- Вам предложили какую-нибудь компенсацию? - спросил он.


‘Ты сказал мне не принимать это, учитель’.


‘ Действительно, действительно, ’ подтвердил Фаэторн. ‘ Брось ему это обратно, - сказал я, - и я надеюсь, что ты так и сделал.


‘Я отказалась от денег’.


‘Хорошо’. Другая бровь приподнялась. ‘ Сколько это было? - спросил я.


‘Два фунта’.


Вздох раскаяния Фаэторна был похож на протяжное шипение пара. Благодаря его гордости они уползали из города без единого пенни. Гнев принес ему облегчение, но это была дорогая вещь. Фаэторн знал, что в результате пострадают остальные члены компании. Он дал Николасу задание, выполнить которое самому у него не хватило духу.


‘ Расскажи остальным, ’ сказал он. ‘ Мы выезжаем в течение часа.


‘Я скажу об этом прямо’.


‘О, и Ник...’


‘Да?’


‘Ничего не говори об этих двух фунтах’.


Дом в Шордиче был средних размеров, с аккуратным садом позади и крошечным фруктовым садом. Фахверковое строение, как и его соседи, имело второй этаж с оштукатуренной лепниной, на которой были видны признаки старения. Оба этажа возвышались по меньшей мере на фут над нижним этажом, и они устроились в удобной позе, как две торговки рыбой, удовлетворенно облокотившиеся на стену для обмена сплетнями на всю жизнь. Крыша была довольно прочной, но вскоре ей потребовалось внимание тэтчера. Какими бы ни были дефекты крыши дом содержался в отличном состоянии снаружи, внутри. Марджери Фаэторн позаботилась об этом. Она была дотошной домохозяйкой, которая ежедневно следила за тем, чтобы каждый этаж был подметен, каждое окно вымыто и каждая паутинка вычищена. Она делила жилище со своим мужем, их детьми и слугами, четырьмя подмастерьями и случайными наемниками, которым больше негде было приклонить голову. Марджери нравилась ее роль матери большого семейства, и она дарила всем, кто оставался под ее крышей, довольно едкую привязанность, которую она приобрела благодаря браку с Лоуренсом Фаэторном. Теперь дом казался пустым, а комнаты тихими. Она скучала по счастливой бурной жизни с мужчинами Уэстфилда и поэтому была рада, когда у нее появились два неожиданных посетителя, которые скрасили ее день.


‘И что произошло потом?’ - спросила она, совершенно взволнованная.


‘Мы посетили аптеку на Патерностер-роу", - сказала Энн Хендрик. ‘Именно там мы наконец нашли руководство’.


‘Я знаю этого мужчину", - вмешался Леонард.


‘ Какой мужчина? ’ спросила Марджери.


‘ Он. Отравитель. Эта борода, эта серьга, этот запах.’


‘ О чем болтает этот парень, Энн?


‘ Позволь мне объяснить.


Рассказ взяла на себя Энн, и Марджери слушала с растущим опасением. Когда она услышала все факты, она согласилась, что Николас Брейсвелл вполне мог находиться в серьезной опасности, и даже если бы его собственной жизни ничего не угрожало, он оценил бы всю информацию, которую удалось собрать об убийце девушки. Вклад Леонарда заключался в монотонном повторении истории о его встрече с мужчиной в "Голове королевы". Каждый раз, когда он упоминал об этом, он бессмысленно улыбался, как будто ожидал аплодисментов. Терпимость Марджери вскоре лопнула, и она отвела благонамеренного великана на кухню, поручив одному из слуг присматривать за ним, пока он снова не понадобится. Затем она вернулась в гостиную и села на стул с прямой спинкой рядом с Энн. Теперь Марджери могла беспрепятственно прощупывать почву.


‘Что ты собираешься делать, Энн?’ - спросила она.


‘Отправь сообщение Николасу’.


‘Зачем посылать это, когда ты можешь забрать это сам?’


Энн моргнула. ‘ Я?


‘Когда жизнь мужчины в опасности, ты не считаешься с личными издержками или неудобствами. Посмотри на меня. Однажды я проделал весь путь до Йорка, чтобы добраться до Лоуренса’.


‘Был ли он в опасности?’


‘Да!’ - сказала Марджери со смехом. ‘От двух сумасшедших, которых он подобрал по пути. Одна была паломницей, а другая настолько близка к панку, насколько позволяют приличия. Если бы я не села на лошадь и не поехала на север, Лоуренс уложил бы их обоих в одну постель, читая молитвы с одним, в то время как он и другой вместе читали бы более греховное вероучение. У меня разболелся зад после путешествия, но я спасла свой брак.’


‘У меня другой случай", - защищаясь, сказала Энн. ‘У тебя были причины уехать. Лоуренс был твоим мужем’.


‘Он мой мужчина. Разве Николас не твой?’


Энн удержалась от слов, которые почти сорвались с ее губ, и сделала жест трепещущими руками. Проницательный взгляд Марджери уловил каждый нюанс ее реакции. Во время прощания с Николасом в гостинице "Бел Сэвидж Инн" ее предупредили о возможности разрыва между ними двумя, и обиженное молчание Энн теперь подтверждало это. Энн опустила голову и поиграла рукавом своего платья. Марджери наклонилась вперед с понимающей улыбкой.


‘Ты поссорился из-за этой бедной девочки", - тихо сказала она.


‘Да’.


‘Разве Николас тебе всего не объяснил?’


‘Нет, Марджери’. Энн прикусила губу, затем снова посмотрела на другую женщину. ‘Именно это меня так разозлило. Что-то зовет его обратно в Девон, но я остаюсь в неведении об этом.’


‘Возможно, у Ника были на то веские причины’.


‘Он никогда раньше мне не лгал’.


Марджери хихикнула. - И в этом вся проблема? Немного лжи и обмана? Забудь о них. Честность - это добродетель, но ее нужно приправить хотя бы намеком на порок. Я бы никогда не смогла жить с мужчиной, который был настолько открытым, что я знала о нем все. Клянусь честью, я умерла бы от скуки в течение двух недель! Лоуренс всегда приправляет правду густым соусом лжи, и я не хотела бы, чтобы было по-другому. Она задумалась. ‘Скрытность делает мужчину интересным. Вот почему мы все любим дорогого Николаса Брейсвелла — за его загадочность.’


Глаза Энн заволокло пеленой, и она изо всех сил старалась сдержать слезы. В другом настроении она бы спокойно восприняла шутливый совет Марджери, но из-за ее отчужденности от Николаса эти слова глубоко ранили ее. Его отказ говорить о своей прошлой жизни действительно усилил его привлекательность для нее. Энн решила проблему скрытых лет в его жизни, придумав для него в то время свое собственное фантастическое существование. Она чувствовала, что знает его так хорошо, что может инстинктивно перенести в прошлое и восполнить недостающие детали его детства и юности. Теперь было показано, что ее версия в высшей степени романтизирована и явно неточна. Она делила свою жизнь с неким Николасом Брейсвеллом, но все эти годы назад в Девоне жил совсем другой мужчина под тем же именем.


Марджери видела двойственные чувства своей посетительницы.


‘Иди к нему", - настаивала она.


‘Возможно, он не захочет меня видеть, Марджери’.


‘Тьфу! Это не имеет значения. Ты хочешь его видеть?’


‘Его нужно предупредить!’


‘Тогда возьми это предупреждение с собой’.


‘Нет", - сказала Энн. ‘Эта работа не для меня. Мне еще слишком о многом нужно подумать, прежде чем я увижу его снова’. От внезапного страха у нее перехватило дыхание. "Если я увижу его снова’.


‘Ты, конечно, сделаешь это", - заверила ее Марджери. ‘Он более чем в состоянии позаботиться о себе. Но мы должны известить его, и без промедления’.


‘ Вот почему я пришла к тебе. Мы расстались в гневе, поэтому я ничего не знаю о его местонахождении. Помоги мне, Марджери. Каков их маршрут? Где сейчас люди Уэстфилда?


‘Они должны были прибыть в Оксфорд сегодня днем’.


‘Оксфорд!’ В Энн зародилась надежда. ‘Со сменой лошадей мужчина мог бы проехать это расстояние за день’.


Марджери сомневалась. ‘ Если он отправится утром, то не найдет их там.


‘Разве они не останутся на ночь и не выступят завтра?’


‘Оксфорд этого не допустит’.


‘Почему бы и нет?’


‘В городе ходят слухи о чуме’.


‘Чума!’


‘Я ходила сегодня на рынок", - объяснила Марджери. ‘Кое-кто из торговцев, приехавших из Эйлсбери, пронюхал об этом. Если болезнь возьмет верх, это заставит компанию разориться’.


‘В каком направлении?’


‘Мальборо’. Марджери потребовалось время, чтобы обдумать это, затем она приняла решение. ‘Они выберут гостиницу к югу от Оксфорда и остановятся там на ночь. Я предполагаю, что Лоуренс посадит их в седла с первыми лучами солнца и отправит в Мальборо как можно скорее.’


‘Я найду его там", - решила Энн, затем посмотрела в сторону кухни, когда у нее возникла идея. ‘Леонард отнесет это. Верный друг с готовностью окажет такую услугу".


‘Сжалься над бессловесным животным’.


‘ Животное?’


‘Да", - сказала Марджери. ‘Леонард никогда бы не пошел туда по тем стволам деревьев, которые они срубили, чтобы сделать ему ноги. Это заняло бы у него месяц или больше. Ему понадобится лошадь — а какое животное достаточно сильное, чтобы выдержать такой вес и скакать галопом? Она оттолкнула Леонарда ладонью. ‘ Забудь о нем. Он не быстрый гонец. Кроме того, нам нужен один друг в "Голове королевы", который вступился бы за людей Уэстфилда. Леонард должен растопить ледяное сердце хозяина. ’


‘Так кто же возьмет письмо?’


‘ Курьер. Найти этого человека будет моей обязанностью.


‘Я сейчас же пойду домой и напишу письмо’.


‘У нас здесь есть чернила и пергамент, Энн", - сказала другая женщина. ‘Но письма будет недостаточно’.


‘Как еще я могу предупредить его?’ - спросила Энн. ‘Он должен знать о том, что мы узнали в аптеке. Я напишу описание человека, который, по нашему мнению, совершил это грязное деяние.’


‘Выходи замуж, есть способ получше этого’.


‘Покажи это мне’.


Марджери внимательно посмотрела на нее. ‘ Ты носишь красивую шляпку.


‘Почему мы говорим о моей шляпе?’


‘Кто это сделал, Энн?’


‘Пребен ван Лоу’.


‘По чьему приказу?’


‘Моя собственная’.


‘Но с какой целью?’


‘Я нарисовала для него портрет’. Марджери улыбнулась ей, и Энн поняла, о чем идет речь. ‘Нет, нет. Я не художница’.


‘Рука, способная смастерить что-то столь изящное, как эта шляпа, может выделить черты мужского лица’.


‘У меня есть только описание аптекаря’.


‘ И Леонард, чтобы направлять твои пальцы. Я верю, что он видел этого человека. Он ручался за это три тысячи раз.


Женщины дружно рассмеялись, затем Марджери позвала свою служанку принести письменные принадлежности. Леонард был в восторге от того, что его снова вернули в действие и дали главную роль в создании образа мужчины с иссиня-черной бородой. Энн медленно, но тщательно работала пером, используя описание аптекаря в качестве отправной точки, а затем добавляя или исправляя по указанию Леонарда. Когда бумага превратилась в массу закорючек, она взяла чистый лист пергамента и поработала над созданием более четкого портрета. Вскоре на них уставилось лицо безжалостного убийцы.


Леонард запрыгал от люмпенского возбуждения.


‘Это он!’ - поздравил он. ‘Это он!’


В Оксфорде и без того хватало убийств. Теперь, когда чума косила население и убивала его толпами, мужчине не было необходимости входить в город в поисках отдельной жертвы. Он сам мог заразиться еще до того, как успел добраться до Николаса Брейсвелла, и это было бы двойной катастрофой. Чума была убийцей, которому нравилось немилосердно мучить свою жертву, прежде чем окончательно отправить ее в могилу. Он предпочитал выжидательную игру, и в тот вечер его терпение было вознаграждено. Со своего наблюдательного пункта на лесистом склоне он наблюдал, как люди Уэстфилда покидают войдите в город и направляйтесь на юго-запад мимо руин аббатства Осни, расположенного среди островных лугов за замком. У аббатства, с которого сняли камень для строительства Церкви Христа, было разрушенное величие, которое все еще могло привлекать внимание, и оно действительно сохраняло честь быть — в течение нескольких лет после его роспуска как монастыря в 1539 году — первым собором Оксфорда. Его религиозная принадлежность, казалось, еще больше разозлила Лоуренса Фаэторна, и он развернул свою лошадь полукругом, чтобы сделать резкий выговор городу, который только что их выселил.


Мужчина на склоне был более чем в двухстах ярдах от нас и прятался за деревьями, но он услышал тираду так ясно, как если бы стоял рядом с актером-менеджером.


‘Оксфорд, прощай!’ - прорычал Фаэторн. ‘Дьявол тебя забери! Мы покидаем ваши грязные улицы ради более свежих пастбищ. Что такое ваш знаменитый университет, как не набор паршивых, кишащих личинками колледжей, созданных римско-католическими прелатами! Оставьте своих епископов и вашего великого толстого кардинала. Бог наслал чуму на ваше папство! Мы истинные протестанты и отказываемся заниматься своим ремеслом в этом ужасном Ватикане. Он расширил свою атаку, включив в нее другой университетский город. ‘Ученость разлагает разум! Она порождает пуритан в Кембридже и папистов в Оксфорде. Покажите мне студента, и вы покажете мне меньшую породу людей. Если бы ты попросил нас, люди Уэстфилда не стали бы играть перед тобой. ’ Взмах кулаком сопровождал его последнюю насмешку. "Ты не выгоняешь нас: мы отвергаем тебя ! Есть мир в другом месте’.


Слова пронеслись по траве, как залп, и разметали диких животных, прежде чем безвредно отскочить от городских стен. Оксфорд подвергся многочисленной критике за рудиментарный римский католицизм, но он был не в состоянии защититься от этой последней теологической атаки. Все внимание журнала было приковано к смертельной чуме, которая с необычайной жестокостью убивала христиан всех конфессий. Лоуренс Фаэторн просто потренировал свои легкие. Он не сделал ничего, чтобы оживить безутешную компанию, и они ушли, как изгои.


Когда мужчина с иссиня-черной бородой увидел дорогу, которую они выбрали, он понял, где он может их догнать. В близком преследовании не было необходимости, и он очень хотел, чтобы Николас Брейсвелл его не увидел. Драка в конюшне "Боевого петуха" научила его уважать своего противника. Было жизненно важно сохранить преимущество внезапности, если он хотел добиться успеха в борьбе с таким могущественным человеком. Предупрежденный и вооруженный, Николас теперь был очень опасным противником. Ему придется нанести удар в спину.


Пока мужчина оставался в своем укрытии, компания, к несчастью, откатилась от Оксфорда. В "Гавани отдыха" царило адское беспокойство, которое заставляло их двигаться вперед так быстро, как только могло. Какая у них была гарантия, что Marlborough не поступит с ними так же и не устроит какую-нибудь совершенно новую и еще более сокрушительную неудачу? Их турне быстро превращалось в своего рода покаяние. Лоуренс Фаэторн повел их на поиски гостиницы, где они могли бы переночевать, где-нибудь достаточно близко к Оксфорду, чтобы избавить их и их лошадей от дальнейшей усталости, но в то же время достаточно далеко, чтобы быть полностью свободными от его зловонного воздуха.


Когда старый пастух, спотыкаясь, вышел на дорогу перед ними, Фаэторн обратился к нему за советом.


‘Мы ищем убежища, друг", - сказал он.


‘Я тоже, сэр, ’ ответил пастух, - потому что я не сплю с рассвета, гоняясь за заблудшими овцами’.


‘Какая здесь ближайшая гостиница?’


‘Это могли быть Бык и Мясник, сэр’.


‘Это далеко?’


‘Две мили или больше, - сказал пастух, ‘ но Собака и Медведь могут быть ближе. С другой стороны, может и нет. Дай мне подумать’.


Румяное лицо старика было в значительной степени скрыто жидкой седой бородой и потрепанной шляпой, и у него была привычка откашливаться и рассеянно сплевывать на землю. Его плечи были сгорблены, а ноги подогнуты под тяжестью брюшка, которое он носил под порванным халатом. Он опирался на свой посох, размышляя, бормоча себе под нос на местном диалекте, пока взвешивал конкурирующие достоинства и расположение двух гостиниц. Фаэторну вскоре надоела раздражающая медлительность земляка.


‘ Которая, мужчина? он настаивал. ‘ Бык или собака?


‘Чушь собачья, сэр. Да, я бы сказал, чушь собачья’.


‘Спасибо’.


‘Это поможет тебе настроиться на чтение утром’.


‘Но мы едем в Мальборо’.


‘Тогда тебе нужна Собака’.


‘Храни нас Святые! Решайся!’


‘Собака и медведь, сэр’.


‘Ты уверена?’


‘Поверни направо, когда дорога разветвляется. "Собака" - хорошая гостиница, и ты скоро дойдешь до нее’.


‘Благодарю Господа за это!’


‘Если тебе нужен мой совет...’


‘Иди своей дорогой", - сказал Фаэторн, обрывая его. ‘Ты и так уже достаточно сбил нас с толку. Мы найдем нашу собаку, а ты можешь поискать свою овцу’.


‘Так и сделаю, сэр’.


Старый пастух почтительно потянул себя за поля своей шляпы, затем неуклюже зашагал прочь через поле. Фаэторн поднял руку и подал сигнал роте двигаться вперед. Они шли по извилистой дороге в измученном настроении и тосковали по комфорту, который оставили позади в Лондоне. Наемные работники, которые считали себя счастливыми, что их взяли в тур, теперь чувствовали, что на них наложено проклятие. До сих пор они подвергались только грабежам и чуме. Какие дальнейшие испытания их ожидали?


Прошло полчаса, прежде чем они свернули во двор "Собаки и медведя". Хотя он был намного меньше "Бойцовых петухов", он оказал им радушный прием и ознаменовал конец самого унылого дня путешествия. На вывеске гостиницы, которая раскачивалась на легком ветерке, был изображен медведь, прикованный цепью к столбу и бьющий когтями собаку, которая травила его. Жестокий образ заставил Лоуренса Фаэторна зарычать по-родственному. Он сам был огромным медведем, прикованным к столбу жестокой судьбы. В то время как у животного на вывеске была только одна собака, с которой нужно было бороться , у актера была целая стая. В порыве гнева он решил вырвать кол из земли и отбиться им от своих врагов. Люди Уэстфилда достаточно настрадались. Фаэторн защитит себя от невзгод и поведет свою компанию к славе, которую они так заслужили, и к вознаграждению, в котором они так остро нуждались.


Николас Брейсвелл правильно оценил момент. Когда он и его наниматель спешились, конюхи вышли вперед, чтобы позаботиться об их лошадях. Книгохранилище на мгновение отвело Фаэторна в сторону. Запустив руку в кошелек, Николас достал монеты, которые ему подарили в Оксфорде. Он подержал их на ладони и изобразил притворное удивление.


‘Смотри сюда", - сказал он. ‘Этому упрямому мэру нельзя было отказать в щедрости. Должно быть, он сунул деньги в мой кошелек, когда я искал их в другом месте’.


‘Сколько?’


‘Два фунта’.


‘Мы этого не возьмем’.


‘Тогда позволь мне выбросить это в корыто’.


‘Нет!’ - сказал Фаэторн, схватив его за запястье, когда тот собрался выбросить монеты. ‘Давайте не будем слишком опрометчивы. В каком-то смысле люди Уэстфилда заработали эти деньги. Мы вошли в этот мерзкий город с самыми лучшими намерениями. Мы не виноваты, что "чума" давала там свое представление.’


- Тогда прими это как небольшую награду, ’ предложил Николас.


"Я не буду", - решил Фаэторн, презрительно скрестив руки на груди. ‘Нашу компанию нельзя подкупить Данегельдом. Швырните ее в воду и покажите, что мы довольны!’ Он снова схватил Николаса за запястье, чтобы остановить его. ‘ Подожди!


‘Почему бы не обсудить этот вопрос?’


‘Это хороший совет, Ник’.


‘Возьми деньги и прочувствуй их’.


‘Тогда решай утром, а?’


‘Когда ты придешь платить по счету’.


Лоуренс Фаэторн вспомнил о своем пустом кейсе и выхватил два фунта из рук друга. Николас так хорошо знал его и так быстро приспособился к его капризам. Деньги, от которых отказался актер-менеджер в Оксфорде, стали законным платежным средством теперь, когда они были далеко от города. Благодаря Николасу, это был первый доход, который им удалось сохранить. Никогда еще монеты так сладко не звенели в руках Фаэторна. Он опустил их в свой кошелек, а затем с благодарностью обнял своего книгохранилища. Актеру понравилась его демонстрация раздражения, но было отрадно знать, что в труппе все еще есть хоть один практичный человек. В голосе Фаэторна прозвучали надменные нотки.


‘Я просто оставлю это у себя до утра", - сказал он.


Николас улыбнулся. ‘ Конечно.


Старому пастуху, который направил их к Собаке и Медведю, не пришлось долго искать своих овец. Он нашел их пасущимися в сочной траве на краю рощицы. Пройдя сквозь деревья, он вышел на поляну, где на земле лежали две фигуры. Плотный молодой человек крепко спал, но девушка легко вскочила на ноги и подбежала, чтобы обнять новоприбывшую. Израэль Ганби оторвал свою накладную бороду, чтобы беспрепятственно поцеловать жену, затем снял шляпу и поношенный халат. Эллен было любопытно.


‘Ты говорил с ними?’ - спросила она.


‘Я отправила их Собаке и Медведю’.


‘Вы не боялись, что они вас узнают?’


‘Я Лоуренс Фаэторн с большой дороги’.


‘ Они тебя не заподозрили?


‘Нет, любовь моя", - сказал Ганби, возвращаясь к акценту, который он использовал в роли старого пастуха. ‘Я родился в этих краях, поэтому диалект стал моей второй натурой. Я могла бы говорить целых три дня, и ни один мужчина среди них ничего бы не понял.’


‘Мы нападем на Собаку и Медведя?’


‘Им больше нечего красть’.


‘Тогда что же?"


‘Мы снова встречаем их в Мальборо’.


‘Когда они там играют?’


‘Завтра, если все пойдет хорошо’.


"Какие части мы возьмем на себя?"


- Я назначу их, когда разберусь с этим. Он взглянул на их лежащего на спине сообщника. ‘ У Неда не так-то легко спрятать живот. Я могу избавиться от своего брюшка вот так. Он вытащил тяжелую прокладку, которая была засунута за пояс, и отбросил ее в сторону. ‘Мы не можем изменить форму Неда таким образом’.


Эллен отодвинула его на несколько ярдов, чтобы прошептать ему на ухо.


"Есть такой способ, которым мы могли бы скрыть этот вздувшийся живот’.


‘ Каким образом?


‘Закопай это на шесть футов в землю’.


Израэль Ганби ухмыльнулся. ‘ Это придет, моя дорогая.


‘Когда?’


‘ Когда он выполнит свою задачу. Нед будет полезен в Мальборо, потому что трое могут работать гораздо искуснее, чем двое. До тех пор мы сохраним ему жизнь.


‘А потом?’


‘Мы разрежем этого жирного негодяя на мелкие кусочки!’


Израэль Ганби выхватил из-за пояса кинжал и метнул его легким движением кисти. Он вонзился в землю всего в нескольких дюймах от головы их напарника и мгновенно привел его в чувство. Нед пробормотал извинения за то, что заснул, и с трудом поднялся на ноги. Вокруг него все еще витал запах крепкого эля.


‘Ты слишком много пил", - упрекнул Израэля Ганби.


‘Это была моя роль", - сказал другой. ‘ Я должен был поддерживать их веселье в пивной, пока вы с Эллен пробирались в их комнаты. Мы ушли от Быка и Мясника со всем, кроме нескольких пенсов, не дотянув до двадцати фунтов.’


Улов был намного больше, но они назвали ему меньшую цифру, чтобы его можно было обманом лишить его доли. Под видом фермера Нед снова стал приманкой в гостинице и проявил такое же возмущение, как и все остальные, когда была обнаружена кража. К тому времени, как другие путешественники достаточно протрезвели, чтобы броситься в погоню, сам Нед исчез в лесу, чтобы присоединиться к своим сообщникам.


‘Мы должны ехать дальше", - сказал Ганби, натягивая камзол. ‘С меня хватит быть старым пастухом. Это вонючее занятие, и оно оскорбляет мой нос’.


Блеяние овец пробудило его память, и он подобрал халат и шляпу, прежде чем забрать свой кинжал. Прогуливаясь обратно между деревьями, он подошел к месту, где на земле лежал связанный полуголый старик. Дюжина сопящих овец с робким любопытством столпилась вокруг своего пастуха и разбежалась, как только появился Ганби. Халат и шляпа снова упали на землю, но в руке блеснул нож. Старик взвизгнул от страха и закрыл глаза от боли, но лезвие не пролило крови из его древнего тела. Вместо этого он разрезал его путы и позволил ему свободно растирать свои нежные запястья и лодыжки.


Израэль Ганби пинком подтолкнул мужчину к нему.


‘Спасибо тебе, добрый отец", - сказал он. ‘Что касается меня, то я предпочел бы неделю быть связанным, чем носить эту вонючую одежду в течение часа, но это было необходимо’. Он бросил на колени мужчине маленький кошелек. ‘ Это тебе за твои старания. Я вор и негодяй, и все, за кого меня принимают мужчины. Но ты можешь сказать им еще кое-что, мой друг.’


‘Что это, сэр?’ - невнятно пробормотала другая.


‘Израэль Ганби не грабит бедных’.


Николас Брейсвелл оказался в затруднительном положении. Желая побыть наедине со своими мыслями, он все же нуждался в компании своих товарищей, чтобы обеспечить безопасность. Гостиница была комфортабельной, ее гостеприимство - сердечным, и в ее стенах не чувствовалось запаха опасности, но эти качества он приобрел в "Бойцовых петухах", и, тем не менее, он обнаружил, что борется за свою жизнь со злобным противником. Лучше было не рисковать. По дороге из Оксфорда он постоянно осматривал местность в поисках признаков погони, но таковых не было. Это не заставило его ослабить бдительность. Николас не подозревал, что за ним следили из Лондона, но почти наверняка именно это и произошло. Тени двигались в соответствии с расположением солнца. Они могли быстро идти перед вами или бесшумно красться за вами. В темноте ты даже не подозревал, что они там были.


После ужина в пивной Эдмунд Худ удалился в свою комнату, чтобы поработать над новой пьесой. Николас был одновременно доволен и нервничал, в восторге от того, что его друг вновь обрел творческий порыв, но опасался, как бы не использовать слишком много справочного материала, который дал ему книгохранилище. Действие "Купца из Кале" происходило на пятьдесят лет раньше, в то время, когда французский порт все еще был владением Англии. Худа привлекла идея крошечного участка британской земли, расположенного на краю большой и враждебной страны. Это позволило ему исследовать ряд любимых тем. Что беспокоило Николаса, так это страх, что теперь в пьесе может появиться его собственный отец. Худ был настолько заинтригован тем, что ему рассказали, что с тех пор расспрашивал о дальнейших деталях. Всегда готовый помочь драматургу, Николас, однако, не захотел читать "Купца из Кале" и обнаружить, что Роберт Брейсвелл был его центральным персонажем. Зрелище того, как Лоуренс Фаэторн оживляет его отца на сцене, было бы слишком болезненным для сына-отступника.


‘Что тебя беспокоит, Ник?’ - раздался обеспокоенный голос.


‘Ничего, Оуэн’.


‘Ты весь вечер была как во сне’.


‘Я устала, вот и все’.


‘Удаляйся в свою комнату’.


‘Пока нет. Я останусь здесь еще ненадолго’.


Теперь, когда он хорошо поужинал и выбросил из головы неприятные воспоминания об их визите в Оксфорд, Оуэн Элиас пребывал в приподнятом настроении. Актеры легко поддавались любой форме отказа, но они обладали стойкостью, граничащей с феноменальной. Николас видел это много раз раньше, но его все еще поражало, когда люди, которые только что корчились в яме отчаяния, затем с удовольствием выходят на сцену и великолепно справляются с комической ролью. Оуэн Элиас был архетипом, процветающим в глубоком конфликте, мгновенно переходящим от меланхолии к маниакальной радости, терпящим удары по своей самооценке, которые казались смертельными ранами, а затем проворно выпрыгивающим из своего гроба с безграничной жизненной силой.


‘Не бойся, пока ты со мной, Ник’.


‘Спасибо, Оуэн’.


‘Я буду надежным телохранителем’.


‘Острый взгляд. Дай мне острый взгляд’.


‘Они прорезали бы тик’.


Николас был рад, что доверился валлийцу. У Элиаса были свои недостатки, и время от времени указывать ему на них было незавидной задачей книгохранилища, но актерские качества сильно перевешивали его недостатки. Была еще одна причина, по которой валлиец так стремился оказать Николасу всю возможную помощь. Именно книгохранилище добилось его повышения в компании. После столь долгого томления в рядах наемников Оуэн Элиас почувствовал, что его истинную ценность не оценили, и поддался на уговоры людей Банбери. Только ловкий сценический менеджмент Николаса спас его от конкурирующей компании и обеспечил ему положение соучастника среди людей Уэстфилда. Элиас был бесконечно благодарен своему другу и готов был сражаться насмерть за него. Николас надеялся, что сможет решить проблему сам, но если потребуется помощь, сила драчливого валлийца окажется более полезной, чем неуверенность в себе такой нежной души, как Эдмунд Худ.


Выпивка всколыхнула жилку сожаления в Оуэне Элиасе.


‘Мы никогда не сможем убежать от прошлого, Ник", - сказал он. ‘Как бы мы ни старались, рано или поздно оно всегда настигнет нас. Посмотри на мой случай. Уэльс никогда не отпускает своих сыновей’.


‘Тебе удалось вырваться на свободу, Оуэн’.


‘Игра света, но не более. Послушай мой голос. Я могу говорить как англичанин, когда захочу, но мой язык терпеть не может играть роль предателя’. Он осушил свою кружку и вытер рот тыльной стороной ладони. ‘Я несу свою страну на спине, как улитка несет свою раковину. Уэльс всегда будет моим домом, даже несмотря на то, что я оставил жену, ребенка и честное занятие, чтобы сбежать в Лондон, когда меня охватило театральное безумие.’


‘Я не знала, что ты женат, Оуэн’.


‘Это была ошибка, которую я стараюсь похоронить’.


‘ И ребенок, вы говорите?


‘Он умер вскоре после того, как я уехала. Он всегда был болезненным мальчиком и недолго жил в этом суровом мире’. Он виновато поигрывал своей кружкой. "Я отправил жене те небольшие деньги, которые мог, но мы потеряли связь после смерти Родри. Она была хорошей женщиной, Ник, и заслуживала лучшего, чем я’.


‘Ты никогда не была дома?’


‘Никогда’.


‘Тебе не интересно, что стало с твоей женой?’


‘ Все время, но я довольствуюсь мыслью, что жизнь без плохого мужа, должно быть, в некотором роде улучшилась. У нее большая семья, и она ни в чем не будет нуждаться.’ Его руки крепче сжали кружку. ‘ Они плохо отзываются обо мне. Мне бы здесь не были рады.


‘ Вы всегда с такой любовью говорили о своей стране.


‘ Уэльс у меня в крови, ’ сказал Элиас с простодушной гордостью. ‘ Я никогда не смог бы отрицать свое право по рождению. Но жена - это совсем другое дело. Я не просто ушла, Ник, она умоляла меня уйти.’


‘Я понимаю’.


‘Мы все должны нести свой крест’.


Николас был тронут тем, что его друг доверил ему что-то настолько личное, и это помогло объяснить сентиментальность, которая иногда проявлялась в валлийце. В то же время он очень ясно понял, почему Оуэн Элиас затронул тему непрощенных грехов прошлого. Демонстрируя свои собственные раны, он предлагал набор верительных грамот родственной душе. Он заверял Николаса в сочувствии и понимании, если тот решит поговорить о проблемах, которые привели его домой. Актеры театра были кочевниками, странствующими из компании в компанию, переходя от женщины к женщине, оставляя свои неудачи позади в непрерывном поиске совершенства, которого они никогда не достигнут. Талант и статус были преходящими активами. Лоуренсу Фаэторну не было равных как актеру, и все же он был здесь, бросив свою семью в Лондоне, переезжая из города в город с деморализованной труппой в поисках работы и заработка. Безопасность и непрерывность были редкими благами в актерском мире, и те, кто присоединился к нему, должны были с этим смириться. Действительно, для многих — и Оуэна Элиаса в том числе — его повторяющиеся опасности и внезапные колебания были частью его привлекательности. Театр был азартной игрой. С ее беспрекословным духом товарищества, это было также хорошее место, чтобы спрятаться. Элиас узнал еще одного беглеца.


‘Зачем ты едешь в Барнстейпл?’ - спросил он.


‘Возможно, я расскажу тебе, когда вернусь’.


‘Если ты вернешься’.


‘О, я вернусь", - твердо сказал Николас. ‘Ничто больше не удерживает меня там. Меня волнует только то, что я действительно доберусь до города’.


‘Никто не остановит тебя, пока я рядом’.


‘Мы не можем жить на коленях друг у друга’.


Оуэн усмехнулся. ‘Барнаби Джилл умер бы от зависти!’


‘А пока нам нужно представить пьесы. Подумай о них’.


‘О, да, Ник. Я актер. Мое тщеславие просто чудовищно. Я все время расхаживаю с важным видом и позирую перед зеркалом своего разума’. Он подмигнул собеседнице. - Но я все еще могу подумать о друге, который в беде.


‘Спасибо тебе, Оуэн’.


‘Не бойся обращаться ко мне’.


Николас благодарно улыбнулся. Несколько человек начали играть в карты за соседним столом, и Оуэн извинился, чтобы присоединиться к ним. Ученики уже разошлись по своим кроватям, и несколько участников тоже убедились в пользе раннего сна. Лоуренс Фаэторн сидел с Барнаби Гиллом и обсуждал выбор пьес для "Мальборо" и "Бристоля". Два актера-музыканта были заняты тем, что напивались до бесчувствия. Николас был рад остаться один в своем дубовом кресле и позволить своим мыслям метаться между Лондоном и Барнстейплом, между болью потери и надвигающимся неудовольствием от нового знакомства. Пролетел час. Когда он в следующий раз поднял глаза, большинство его товарищей, пошатываясь, поднялись наверх, а пивная была практически пуста. Николас как раз собирался удалиться в свою спальню, когда через главную дверь вошел один из конюхов. Он оглядывался по сторонам, пока его взгляд не остановился на подставке для книг, затем поспешил через комнату.


‘ Мастер Брейсвелл? ’ позвал он.


‘Да’.


‘ Николас Брейсвелл?’


‘Это я’.


‘Тогда у меня есть для вас сообщение, сэр’.


‘Кто это отправил?’


‘ Джентльмен. Я должен передать вам, что он желает вас видеть.


‘Пусть он войдет’.


‘ Он хочет поговорить с глазу на глаз, сэр. Снаружи.


‘ В темноте?’


‘У конюшен горят фонари’.


‘Как выглядел этот мужчина?’ - спросил Николас.


‘Прекрасный честный человек’.


‘ Молодой или старый? Во что он одет? Как он говорит?


- Мне заплатили только за то, чтобы я доставил сообщение, сэр, ’ сказал конюх, поворачиваясь, чтобы уйти. ‘ Он ждет вас у конюшни.


У Николаса была еще дюжина вопросов, но конюх убежал прежде, чем он успел их задать. К человеку, который вызвал его, следовало относиться с величайшим подозрением. Должно быть, он следил за пивной, пока она почти не опустела, а затем послал посыльного за отставшим посетителем. У Николаса не было непосредственной поддержки, кроме двух актеров-музыкантов, находящихся на грани срыва, и миниатюрного слуги. Оуэн Элиас к этому времени отправился спать, а Эдмунд Худ погрузился в сочинение. Зачем мужчине приглашать его в конюшню? Николас вздрогнул, когда до него дошло. Ему был брошен вызов. Не сумев расправиться с ним в конюшне Бойцовых петухов, его противник приглашал его на вторую дуэль. Это должен был быть поединок один на один. Если Николас выйдет из пивной в сопровождении других людей, мужчина растворится в ночи. Только если он пойдет один, у книгохранилища будет шанс встретить своего врага и убить его.


Его меч лежал рядом с ним, и он схватил его. Он сделал несколько шагов к входной двери, затем остановился. Что, если вызов был уловкой? Мужчина мог устроить ловушку с помощью сообщников. Николас на мгновение задумался, затем пришел к выводу, что ему противостоит враг-одиночка. Если бы у него были сообщники, он бы не пережил первое нападение в Хай-Уиком. Мужчина сделал ему извращенный комплимент. Николаса поздравили с его предыдущим успехом и дали ответный ангажемент на более равных условиях. За исключением того, что мужчина, который пытается задушить оппонента сзади, всегда будет иметь искаженные представления о равенстве.


Николас принял вызов, но сдержал смелость осторожностью. Вместо того, чтобы выйти через парадную дверь, он быстро прошел в заднюю часть пивной и выскользнул в узкий коридор с выложенным каменными плитами полом. Дверь перед ним вела в какие-то хозяйственные постройки, и он мог использовать их как прикрытие, пока пробирался к конюшням. Бесшумно выйдя в ночь, он держал меч наготове и крался крадучись. Вдалеке ухнула сова. Лисица ответила ему пронзительным криком. Облака закрыли луну. Фонари отбрасывали на внутренний двор лишь слабый свет.


Завернув за угол здания, Николас услышал слабый металлический звон - это лошадь грызла удила. Животное было оседлано и стояло наготове на краю конюшни. Николас с трудом различал ее очертания в полумраке. Теперь он был уверен, что противостоит только одному человеку. Лошадь сделала возможным поспешное отступление после того, как задание было выполнено, но Николас намеревался расстроить планы своего противника. Низко наклонившись, он медленно продвигался вперед, указывая путь своим оружием. Он услышал звук позади себя слишком поздно. Раздался глухой удар, громкий стон и короткий лязг стали. Когда Николас развернулся, твердое плечо с такой силой ударило его в грудь, что он уронил меч на землю и сделал сальто назад. Две фигуры яростно сцепились над ним, но схватка закончилась прежде, чем он смог подняться на ноги, чтобы присоединиться к ней. Раздался вой боли и грохот, когда что-то ударилось о булыжники рядом с Николасом, затем одна из фигур пронеслась через двор и вскочила в седло лошади. Во второй раз убийца благополучно ускакал в ночь.


Николас вскочил и заботливо повернулся к раненому мужчине. Он узнал крик Оуэна Элиаса и опасался, что его друг серьезно пострадал. Все еще держа в одной руке свой меч, валлиец согнулся пополам от боли. Николас положил руку ему на плечо, поддерживая.


‘Ты сильно ушибся, Оуэн?’ - спросил он.


‘Злодей порезал мне руку, Ник. "Это всего лишь царапина, но она кровоточит по всему телу и жалит, как дьявол!’


‘Позволь мне помочь тебе вернуться в дом’.


‘Я справлюсь. Оставь меня в покое’.


Николас отступил на шаг, чтобы оценить его. ‘ Что, ради всего святого, ты здесь делал?


‘Пытаюсь спасти твою жизнь’.


‘Я думала, ты ушла к себе в постель’.


‘Именно это я и хотел, чтобы ты подумала", - сказал Оуэн. ‘Если бы этот трус собирался нанести удар снова, он сделал бы это только тогда, когда ты была бы одна. Я спряталась в коридоре и услышала, как доставили сообщение конюха. Отправитель обманул тебя. ’


‘Он это сделал", - признался Николас. "Он знал, что я попытаюсь подкрасться к нему сзади, поэтому устроил здесь засаду. Если бы не ты, я бы лежал мертвый на земле с кинжалом между лопаток. Тысяча благодарностей.’


‘У твоего телохранителя острый глаз и еще более острый слух’.


‘ Ты пострадал из-за меня. Зайди внутрь, и я перевяжу тебе руку. Можешь выпить столько эля, сколько пожелаешь, чтобы залечить свою рану. Николас забрал свой меч, затем взял оружие поменьше. ‘Он оставил свой кинжал’.


Оуэн вспыхнул. ‘ Я использую это, чтобы отрезать у него камни.


‘Это может послужить для нас зацепкой’.


‘ Где тот эль, о котором ты говорил, Ник? Он мне нужен.


- И я расспрошу этого конюха повнимательнее. Он услышал приближающиеся шаги. ‘ У нас гости, Оуэн.


Разбуженный суматохой, хозяин и пара слуг выбежали с фонарями. Присутствовали Эдмунд Худ и другие члены компании. Они увидели обнаженные рапиры.


‘Что за ужасная жаровня здесь была?’ - спросил хозяин.


‘Теперь все кончено", - заверил Николас.


‘Кто начал драку?’


‘Мы не знаем имени злодея’.


‘Но что привело тебя сюда, Ник?’ - встревоженно спросил Худ. "И что это был за неземной крик, который мы услышали?’


‘Это был я", - сказал Оуэн Элиас с храброй улыбкой. ‘Я тихо истекал кровью до смерти’.


Валлиец явно испытывал сильную боль. Он покачивался от усталости, попытался поднять поврежденную руку для осмотра, а затем потерял сознание в объятиях Николаса Брейсвелла.


Глава Седьмая


Дневной свет не принес облегчения людям Уэстфилда. Они проснулись и обнаружили, что гостиницу омывает непрерывный моросящий дождь. Путешествие в Мальборо предстояло промокшим. Когда они завтракали поджаренным хлебом и элем, они были несчастны и бунтовали. Жизнь за пределами Лондона была паломничеством боли. Оуэн Элиас все еще был слаб от потери крови, потому что его травма оказалась серьезнее, чем он сначала признал. Кинжал, предназначавшийся для спины Николаса Брейсвелла, вместо этого прорезал рукав куртки актера и оставил глубокую рану на его руке. Было жизненно важно немедленно остановить кровотечение, и Николас взял на себя эту обязанность. За три года, проведенных в море, он стал свидетелем нескольких ужасных травм и нескольких отвратительных болезней. Благодаря быстрому и тщательному лечению корабельный врач спас множество жизней и восстановил полноценное функционирование бесчисленных сломанных костей. Николас наблюдал, как он промывал и перевязывал самые ужасные раны, и следовал тем же принципам, что и Оуэн Элиас. Тугая повязка защитит рану до тех пор, пока они не доберутся до города, где хирург сможет осмотреть рану и перевязать ее заново.


Еще один удар обрушился на компанию, хотя и оглядываясь назад. Фермер, который ежедневно приносил в гостиницу молоко, также распространял местные сплетни. Он рассказал о пастухе, которого остановил и отобрал у него халат, шляпу и посох не кто иной, как разбойник с большой дороги Израэль Ганби. Маскировкой пользовались всего час, прежде чем вернуть ее владельцу с кошельком денег. Лоуренс Фаэторн был в ярости. Быть обманутым Израэлем Ганби один раз было унижением; быть обманутым во второй раз было невыносимо. В то время как Фаэторн воспринял это как личное оскорбление, остальная часть компании увидела в этом общую угрозу. Однажды налетев на них, Израэль Ганби и его напарники-стервятники теперь снова кружили над ними, прежде чем приблизиться, чтобы дочиста обглодать их кости.


Их моральный дух был ниже, чем когда-либо, когда они отправились в путь под моросящим дождем. Бурлящее недовольство нашло своего представителя в лице Барнаби Гилла. Он с усмешкой назвал виновника.


‘Я виню во всем этом нашего книгохранилища!’


‘Вы несправедливы", - сказал Фаэторн. ‘Ник Брейсвелл - костяк этой компании. Он ставит людей Уэстфилда на первое место во всем, что он делает’.


‘Тогда зачем он едет в Барнстейпл?’ - спросил Джилл.


‘Потому что там живет его семья", - ответил Эдмунд Худ.


Джилл была вспыльчивой. ‘У всех нас есть семьи. У Лоуренса есть жена в Лондоне, у тебя родители в Кенте, у меня мать и две сестры в Норвиче, даже у этого язычника-валлийца должны быть какие-то родственники по ту сторону границы.’ Он выпрямился в седле, сдерживая негодование. ‘ Однако, когда компания нуждается в нас, мы не бежим домой во имя семейного долга.


‘Ник верен’, - заявил Фаэторн. ‘Он согласился проводить нас до Западных земель, прежде чем покинуть нас. Я спрашиваю тебя, Барнаби, где бы мы были без Ника Брейсвелла у руля?’


"В "Голове королевы" на Грейсчерч-стрит’.


‘Мы перегорели дотла, чувак’.


‘Чья голова изобрела эту жаровню?’ - едко спросил Джилл. ‘Чья рука зажгла это пламя? Рука нашей книгохранилища. Он - причина всех наших страданий, и им нет конца.’


‘Ник был героем пожара", - сказал Худ, страстно защищая своего друга. ‘Разве ты не помнишь опасность, которую он предотвратил? Разве ты не можешь вспомнить его самоотверженное мужество? Разве ты не слышал балладу об огне?’


‘Оборванец, - сказал Джилл, - которому нельзя доверять ни на минуту. В балладе вообще не упоминается я. И я стала первой жертвой пожара.’


Трое мужчин ехали вместе во главе отряда, который трясся по изрытой колеями дороге недалеко от Вэнтеджа. Другие участники тянулись за ними, и фургон теперь был загружен под завязку. Поскольку Оуэн Элиас не мог управлять транспортным средством, Николас Брейсвелл взял бразды правления в свои руки. Оуэн сел рядом с ним и запел какую-то валлийскую мелодию печальным баритоном. Четверо подмастерьев сбились в кучу под брезентом, а наемники на борту нашли, какое смогли, укрытие под плащами и одеялами. Джорджу Дарту была оказана сигнальная честь скакать верхом на чалой лошади, и он замыкал шествие с гордостью, которую не мог испортить никакой мелкий дождь. Единственный из мужчин Уэстфилда, он подумал, что это самый прекрасный день в году.


‘Подумай об этом хорошенько", - сказал Джилл, возвращаясь к своей атаке. ‘Николас Брейсвелл приносил нам неудачу на каждом шагу. Из-за него нас вышвырнули из Лондона и ограбили в Хай-Уиком.’


‘Вы не можете возлагать вину за ограбление на него", - сказал Худ.


‘ У его ног и у гульфика Лоуренса. Они - виновные части здешней анатомии. Он повысил голос, перекрывая протест Фаэторна. ‘Мы актеры, и у нас достаточно работы, чтобы исполнять свои роли в импровизированном представлении. Мы полагаемся на Николаса в подготовке сцены и взвешивании аудитории на весах. Ему следовало выбрать Израэля Ганби.’


‘Как?" - спросил Худ.


‘Инстинктивно’.


‘ В пивной, полной других путешественников?


‘Николас - наш великий путешественник, не так ли?’ - передразнил Джилл. ‘Он объехал вокруг света и повидал людей всех сортов и состояний. Это дало ему шестое чувство в отношении людей. Лоуренс обращался к нему снова и снова.’


‘Да’, - сказал Фаэторн, - "потому что Ник никогда нас не подводил. Он может прочитать характер человека с первого взгляда и разглядеть его достоинства и недостатки’.


‘Он не прочитал Израэля Ганби с первого взгляда’.


- Ты тоже, Барнаби. Ни я, ни здешний Эдмунд.


"Николас здесь, чтобы защитить нас’.


‘Даже у него есть ограничения’.


‘Эта экскурсия раскрыла их’, - продолжил Джилл. ‘Он хорошо служил нам в прошлом, я согласен с вами, но сейчас он символ нашего несчастья. Без него не было бы Израэля Ганби, который издевался бы над нами, не было бы чумы в Оксфорде, которая досаждала бы нам, и не было бы второго визита Ганби, который мучил бы нас.’


‘Не забывай про этот моросящий дождь", - саркастически заметил Худ. "Без Ника мы бы грелись на ярком солнышке и набивали свои карманы деньгами, которые росли на каждом кусте, мимо которого мы проходили. Это полная чушь, Барнаби!’


‘И это увечье Оуэна Элиаса арранта - чепуха?’


‘Это совсем другое дело", - пробормотал Фаэторн.


‘Еще одно дело, за которое наш уважаемый книгохранилище должен понести ответственность", - настаивал Джилл. ‘Прошлой ночью на него напали в "Собаке и медведе". Доблестный валлиец пришел ему на помощь и чуть не лишился руки. Вы и там отпустите грехи Николасу?’


‘Я сделаю это", - яростно ответил Худ. "Вы не можете винить мужчину за то, что на него напал какой-то пьяный гуляка’.


‘Этот пьяный гуляка был трезв, как сосновая иголка’.


‘Оуэн поправится", - сказал Фаэторн, пытаясь увести своего коллегу от неприятной темы. ‘Это все, что имеет значение для людей Уэстфилда’.


‘Пока этот злодей не нанесет новый удар’.


‘ Какой злодей?’


‘Та, что преследует Николаса’.


‘Такого человека не существует", - слабо произнес Худ.


‘Оставь этот разговор", - неловко добавил Фаэторн.


‘Скажи мне, кто устроил беспорядки в "Бойцовых петухах", и я это сделаю", - бросил вызов Джилл. Его спутники обменялись тревожными взглядами. ‘Я не слепой, джентльмен. Николас вышел в конюшню и вернулся растрепанный. Было слышно, как лошадь галопом ускакала от гостиницы. Кто на ней ехал? ’


‘ Жирный сообщник Израэля Ганби, ’ сказал Худ.


‘Он не посмел бы померяться силой с нашим книгохранилищем. Может быть, он и был наглым негодяем, но он не был бойцом. Я полагаю, что на Николаса напал тот же человек, который вернулся прошлой ночью и искалечил Оуэна. Отрицай это, если хочешь. Он помолчал. ‘ Ну?


Лоуренс Фаэторн и Эдмунд Худ сохраняли настороженное молчание. Николас Брейсвелл рассказал им обоим, почему он должен был отправиться в Барнстейпл, и в этом путешествии таилась опасность. Барнаби Джилл сам выяснил для себя то, что они уже знали, и пришел к выводу, который значительно усилил их дискомфорт.


‘Мы отмеченные люди’, - сказал Джилл. ‘Пока мы носим с собой Николаса Брейсвелла, мы все в опасности. Когда и где этот негодяй предпримет свое следующее нападение? Кто из нас будет ранен в этом случае? Он толкнул Фаэторна локтем. ‘ Избавься от него, Лоуренс. Поставь безопасность роты превыше всего и отправь его в Барнстейпл. Или этот парень, который преследует его, убьет нас всех, одного за другим!’


Брак с актером всегда был рискованным предприятием, и когда этим актером был Лоуренс Фаэторн, отношения никогда не могли даже приблизиться к общепринятым представлениям о священном браке. Торжественные клятвы, данные перед алтарем, не могли связать пару навечно. В интересах выживания их приходилось постоянно менять, чтобы соответствовать каждой новой ситуации по мере ее возникновения. Марджери Фаэторн была сильной женщиной с целеустремленным стремлением добиваться своего, но даже она не могла навязать жесткую структуру своему супружескому счастью. Ее мужем можно было руководить, но никогда полностью не контролировать. Было бы проще пришить Молитву Господню к мыльному пузырю, чем приспособить Лоуренса Фаэторна к чему-либо, напоминающему нормальную супружескую жизнь, а собственный бурный характер Марджери никогда не смог бы вместить в роль жены. Их любовь много раз подвергалась испытаниям, и хотя с ее стороны она приобрела наслоения цинизма, а с его стороны - несколько поразительных изъянов, в ней никогда не было недостатка. Они могли ссориться и обвинять друг друга, но они всегда работали вместе, и чувство общего видения неизменно удерживало их в объятиях и мыслях друг друга.


Общее видение привело ее в Голову Королевы.


‘Они начали всерьез’.


‘Я понимаю это, Леонард’.


‘Плотники пробудут здесь две недели или больше, ’ сказал он, ‘ потом приедут штукатуры и маляры’.


‘Соломенную крышу тоже нужно заменить", - заметила она, глядя на ту часть крыши, где распростерся Николас Брейсвелл. ‘Там, наверху, тебе понадобится свежий тростник, чтобы защититься от ветра и дождя’.


‘Все будет сделано в свое время, госпожа’.


Они находились во внутреннем дворе гостиницы среди скрежета пил и стука молотков. Плотничать было оглушительным занятием. Проблема с реставрационными работами заключалась в том, что Голова королевы должна была выглядеть хуже, прежде чем она могла выглядеть лучше. Часть балконов была полностью срезана, оставив зияющую дыру в углу двора. Деревянные леса поддерживали оставшуюся часть конструкции. Там, где опоры прогорели насквозь, были временно вставлены подпорки, чтобы предотвратить дальнейшее проседание. Со временем их заменят крепкие корабельные бревна из дуба, которые нашли полезное назначение в жизни теперь, когда дни их плавания закончились. Работа была медленной, тяжелой и дорогостоящей, но она соответствовала определенному плану.


‘Вы нашли курьера?’ - спросил Леонард.


‘Он покинул город на рассвете", - сказала Марджери. ‘С Божьей помощью он доберется до Мальборо примерно завтра. Мы должны молиться, чтобы предупреждение пришло вовремя и оказалось полезным’.


‘ Вы сказали мастеру Брейсвеллу, что я видела этого мужчину?


‘Это не было забыто, Леонард’.


‘Спасибо, спасибо тебе’.


‘Этот портрет в значительной степени был вашей работой’.


‘Я рада быть полезной’.


Марджери одарила его милостивой улыбкой. ‘ Не позволяйте мне отрывать вас от ваших обязанностей, ‘ сказала она, оглядывая двор, - потому что я должна заниматься своими. Где этот ноющий трактирщик, который платит тебе жалованье?’


‘ Он в пивной. Вы хотите с ним поговорить?


‘Нет, я хочу знать, что он занят, чтобы я могла изложить свои аргументы там, где они окажут большее влияние. Слишком рано рассуждать с Александром Марвудом’.


‘Так и есть", - согласился Леонард. ‘У него приступ лихорадки каждый раз, когда звучит имя "Люди Уэстфилда". Я воздержусь от своей просьбы, пока он не придет в себя’.


‘ Действуй с осторожностью.


‘ Я хожу на цыпочках.


‘Выбери момент, чтобы заманить этого негодяя обратно к нам’.


‘ Я так и сделаю. А ты?


‘Предоставь мне заняться его женой’.


Они попрощались и разошлись. Леонард ушел выгружать еще несколько бочек из телеги, в то время как Марджери сделала первый маленький шаг к восстановлению пошатнувшихся отношений между "Головой королевы" и людьми Уэстфилда. Она приехала по настоятельной просьбе своего мужа. Пока компания была в пути, она и лорд Уэстфилд были ее представителями в Лондоне. Аристократка будет введена в курс дела позже, когда возвышение покровителя может иметь большее влияние. На этом этапе Марджери Фаэторн была гораздо более эффективным защитником изгнанной труппы. Она могла проникнуть в такие места, куда ни один здравомыслящий мужчина никогда бы не осмелился сунуться.


Сибил Марвуд находилась в комнате в задней части гостиницы, которая использовалась как гостиная в те редкие моменты, когда они с мужем действительно могли остановиться передохнуть. Она была пухлой, суровой и некрасивой женщиной, которая проводила свои зрелые годы, горько сожалея о безрассудствах своей юности. То, что когда-то было приятными чертами лица, теперь застыло в маске глубокого разочарования. В душе Сибил Марвуд было столько железа, что команда шахтеров целый месяц была бы занята его извлечением, и в процессе сломалось бы несколько отмычек.


Она оказала Марджери грубоватый прием и пригласила ее войти.


‘ Мы уже встречались раньше, ’ напомнила Марджери.


‘ Да, ’ последовал сжатый ответ.


‘ Я дал тебе разумный совет. В тот раз я тоже смог показать вам ошибочность вашего пути и указать, в чем заключается истинная выгода и продвижение по службе.’


‘ Чего ты хочешь? ’ прошипела Сибилла.


‘ Поговорить с тобой, как женщина с женщиной.


‘ Скорее, как жена жене!


‘И это тоже’.


‘ Я знаю вашу игру, госпожа Фаэторн, ’ сказала Сибилла с насмешливой усмешкой. ‘ Мой муж порвал с вашим мужем, и вы пытаетесь использовать меня, чтобы снова соединить их.


‘Это совершенно неверно’.


‘ Зачем еще вы соизволили навестить меня?


‘ Чтобы держать их порознь.


Сибил Марвуд была застигнута врасплох. Она была крайне недовольна своим посетителем и напоминанием о человеке, компания которого чуть не сожгла дотла ее дом и рабочее место. Ее первым предположением было, что Марджери пришла от имени людей Уэстфилда, чтобы подать в суд на восстановление в "Голове королевы". Какой еще мотив мог привести ее туда? Сибилла устремила на мужа взгляд василиска, который она обычно приберегала для своего мужа, но Марджери не дрогнула. Спокойная и уравновешенная, она ждала, когда ей дадут исчерпывающее объяснение. Муж научил ее тому, как важно одеваться по такому случаю, поэтому Марджери надела свой самый элегантный наряд и самую эффектную шляпку. Туфли, перчатки и все аксессуары в сочетании создавали потрясающий эффект. Сибил Марвуд находилась в присутствии леди, и это заставляло ее стесняться собственной серой одежды и засаленной фуражки мафиози. Она стала чуть более уважительной.


‘Не могли бы вы присесть, госпожа?’ - сказала она.


- Возможно, я ненадолго, ’ сказала Марджери, оглядывая пыль на всех поверхностях в комнате и клянясь не пачкать ею свое платье. ‘ У меня слишком много дел.


‘Ты говорил о том, чтобы держать их порознь’.


‘Так я и сделала’.


‘С какой целью?’


‘Люди Уэстфилда никогда не должны вернуться сюда’.


‘Они тоже", - пообещала Сибилла. "Мой муж поклялся, что они никогда больше не переступят наш порог, и я заставлю его придерживаться этого решения’.


‘Я молюсь, чтобы ты это сделала, госпожа’.


‘Почему?’


‘Потому что наша удача рухнет в противном случае’.


‘ Удача?’


Марджери сделала шаг к ней и понизила голос до доверительного шепота. Свирепый взгляд василиска теперь сменился выражением изумления в широко раскрытых глазах.


‘Могу я надеяться, что ты никогда этого не повторишь?’ - спросила Марджери.


‘Клянусь честью!’


‘Прежде всего, ты не должна говорить своему мужу’.


‘Александр - дурак. Я ничего ему не говорю’.


‘Разумное правило для любого брака’.


‘Что это за удача?’


‘К людям Уэстфилда обратились’.


‘ Кем?’


‘Еще один владелец гостиницы. Услышав, что их контракт здесь разорван, он сразу же вмешался, чтобы предложить дом для компании. Разве это не замечательная новость?’


‘Почему бы и нет", - неуверенно ответила Сибилла, почувствовав первый укол зависти. ‘Кто этот трактирщик?’


‘ Это тайна, которую я должен хранить на замке у себя на груди. Но вот что я вам скажу: хотя его гостиница меньше вашей, он надеется получить большую прибыль от своих новых жильцов.


‘ Прибыль? - переспросил я. Это слово было талисманом.


‘ Он не может понять, почему "Голова королевы" упустила такой богатый источник дохода.


‘ Этот богатый источник дохода поджег наше помещение!


‘ Это из-за ветра, госпожа, ’ сказала Марджери. ‘ Люди Уэстфилда спасли вашу гостиницу от полного разрушения. В этой балладе сказано все. Николас Брейсвелл и другие подвергли свои жизни риску ради вас и вашего мужа. Это одна из причин, которая убедила эту другую заинтересованную сторону сделать шаг вперед. Он восхищается мужчинами такого качества.


‘ Где находится эта гостиница? ’ спросила Сибилла.


Марджери радостно захлопала в ладоши. ‘Это еще одно благо’, - объяснила она. ‘Это находится за городскими стенами и, следовательно, вне юрисдикции властей. Они ненавидят театр и делают все возможное, чтобы подавить его. Если люди Уэстфилда уйдут отсюда, они оставят после себя помехи и неодобрение. Отныне им ничто не помешает.’


Сибил была озадачена. ‘ Так почему ты пришла ко мне?


‘Чтобы обеспечить безопасность нового контракта’.


‘В каком смысле?’


Хозяин гостиницы - собственник. Он хочет, чтобы компания принадлежала исключительно ему. Мой муж заверил его, что "Голова королевы" расторгла контракт с компанией. Разве это не так?’


‘Это так, это так’.


"Тогда это должно быть видно, что так оно и есть", - подчеркнула Марджери. ‘Если ваш муж хотя бы подумает о продлении этого контракта, боюсь, это отпугнет нашего нового домовладельца. Он очень ревнив и склонен к импульсивным действиям. Ты же знаешь, какими бывают мужчины, когда они на что-то решаются.’


‘Даже слишком хорошо!’


‘Можем ли мы рассчитывать здесь на вашу помощь?’


‘В самом деле’, - сказала Сибил. "Я позабочусь о том, чтобы Александр больше не общался с людьми Уэстфилда. Что сделали актеры, кроме того, что наполнили наш двор людьми низшего сорта?’


‘Они заполнили ваши балконы кавалерами и их дамами’, - напомнила Марджери. ‘И они также набили ваши карманы деньгами. Сколько пива и эля вы продали, когда спектакль собрал толпы в ’Голове королевы"? Она выдвинула еще один аргумент. ‘Какую славу принесла труппа вашей гостинице? Почему так много гостей Лондона стекаются на Грейсчерч-стрит, чтобы развлечься, а не в Саутуорк или Шордич? Люди Уэстфилда создали вам безупречную репутацию.’


‘Это правда", - признал другой, затем посуровел. ‘Но это репутация распущенного поведения. Актеры прирожденные развратники. Наша дочь Роза дважды в день едва спасалась от своей девственности, когда мы укрывали этих похотливых джентльменов.’


‘Ну же, ну же, ’ лукаво сказала Марджери, ‘ когда-то мы сами были молоды. Вспомни. Тогда похотливые джентльмены не были такими нежеланными гостями’.


Отдаленный проблеск удовольствия осветил лицо Сибил, но он тут же погас, когда она выплюнула обвинение.


‘Один из игроков продолжал посылать Розе какие-то стихи’.


‘Рифмованное двустишие не поможет тебе забеременеть’.


‘Моя дочь не умеет читать’.


‘Тогда она в безопасности от порчи’.


‘Мы рады видеть последнего из людей Уэстфилда’.


‘Тогда вы видите последнюю прибыль, которую они принесли’.


Сибил фыркнула. ‘ Какая выгода в бушующем пожаре? Сколько денег мы зарабатываем на боевых учениках?


‘Пожар - это Божье деяние, - сказала Марджери, - и каждая гостиница и жилище в Лондоне живут в страхе перед ним. Что касается переполохов среди учеников, то они вызваны вашим элем, а не какой-либо пьесой. Кроме того, ни одно выступление людей Уэстфилда никогда не останавливалось из-за беспорядков. Драма наводит порядок среди непослушных. Только после этого пьяницы дерутся.’


‘Больше нет. У нас есть Леонард, чтобы пресекать любые драки’.


‘ А кто привел Леонарда в "Голову королевы’?


Сибил сделала паузу. ‘ Мастер Брейсвелл.


‘Это было лишь одно из многих одолжений, которые он тебе оказал’.


Марджери посадила семена своекорыстия и дала им достаточно воды, чтобы способствовать росту. Теперь она могла позволить Сибил Марвуд наброситься на своего многострадального мужа. Мысль о передаче выгодного контракта другому арендодателю, по крайней мере, заставила бы Александра Марвуда снова задуматься, а тот факт, что Марджери выдернула их соперницу из воздуха, им бы и в голову не пришло. Обитель, процветавшая на супружеских разногласиях, теперь стала плодотворным источником конфликта.


Остановившись в дверях, Марджери привела последний аргумент.


‘У вас есть еще одна причина поблагодарить Николаса Брейсвелла’.


‘Как же так?’


‘Гонец, посланный к нему из Девона, подкрепился здесь, в "Голове королевы", и умер прежде, чем послание было доставлено’.


‘Умерла? По какой причине?’


‘Отравленный эль’.


‘Наш напиток самый чистый в Лондоне’.


‘Это то, во что все верят", - сказала Марджери. ‘Я уверена, ты не хотел бы, чтобы они думали иначе’.


‘Как они могли?’


‘По недостоверному сообщению. Николас Брейсвелл утверждает, что один из ваших посетителей подсыпал яд в эль в пивной. Убийство произошло под этой самой крышей’.


‘Убийство!’


"Посыльный умер в другом месте, но злодейство произошло менее чем в двадцати ярдах от того места, где мы стоим. Вам не пойдет на пользу, если эта история распространится’.


‘Этого не должно быть!’


‘Николас Брейсвелл проявляет осторожность в ваших интересах’.


‘ Мы в большом долгу перед ним.


Марджери Фаэторн была предусмотрительным садовником. ‘Такое событие может тебя погубить", - сказала она, еще раз напоследок поливая семена. ‘Когда Куинз-Хед был домом людей Уэстфилда, он пользовался известностью. Кто захочет посетить заведение, печально известное своим ядовитым элем?’


Она почти слышала, как пробиваются первые зеленые побеги.


Беркшир был прекрасным графством, и морось утихла, позволив им увидеть его в лучшем виде. Теплое солнце высушило их, подняло головы и порадовало сердца. Долина Белой Лошади была необычна тем, что была отведена почти исключительно под выращивание кукурузы, и золотые поля танцевали и колыхались повсюду вокруг них. При взгляде с крыши катящейся повозки простота сельской жизни обладала притягательной силой, и не один из путешественников задумывался о том, чтобы обменять ее на превратности собственного существования. Местные жители придерживались противоположной точки зрения, с удивлением глядя, как мимо проходит ярко разодетая труппа, и представляя себе радости принадлежности к такой элитной профессии. Даже пресыщенные актеры знали, как привлечь внимание аудитории.


Вэнтедж нанял хирурга для Оуэна Элиаса, и рану обработали, прежде чем снова перевязать. Поскольку травма была получена по его вине, Николас Брейсвелл заплатил хирургу, который похвалил его за то, как он сам оказал первую помощь пациенту. В гостинице в Хангерфорде компания отлично подкрепилась, и они отправились на заключительный этап своего путешествия, в значительной степени подавив дурные предчувствия. Даже Барнаби Джилл утратил свою кислинку. Видя впереди себя добровольных зрителей, подопечные Уэстфилда сплотились еще больше. Фургон запел, и голос Оуэна Элиаса теперь был не только мелодичным, но и веселым.


Когда они пересекли границу Уилтшира, компания невольно зааплодировала. Теперь им оставалось идти не так уж далеко. Ричард Ханидью забрался на водительское сиденье рядом с Николасом Брейсвеллом и попытался улучшить свое образование.


‘Говорят, что Уилтшир покрыт лесами’.


‘Это верно лишь отчасти", - сказал Николас, все еще держа поводья. ‘По всему графству тянутся лесные массивы, и когда мы доберемся до Мальборо, то будем сидеть на опушке одного из лучших лесов Англии’.


‘Как это называется?’


‘Змея-спаситель".


Лицо мальчика вспыхнуло. ‘ Там есть дикие животные?


‘Их сотни, Дик’.


‘ Медведи и волки?’


‘Они были истреблены столетия назад, когда Савернейк был королевским лесом. Вы все еще найдете лис, барсуков, кроликов и зайцев, не говоря уже о стадах оленей. И здесь водятся всевозможные охотничьи птицы. Николас повернулся к нему с улыбкой. ‘ Но большинство диких животных там бегают на двух ногах.


- На двух ногах?’


‘Браконьеры", - объяснил Оуэн Элиас, сидевший позади них. ‘Когда мы доберемся туда, у Савернейка будет еще одно двуногое дикое животное. Я могу поймать в силок кролика или фазана с помощью лучших из них. Доверьтесь мне, ребята, и у нас целую неделю будет жареная оленина. ’


‘И закон сядет нам на шею", - предупредил Николас.


‘Ты сказал мне, что это правда лишь отчасти", - сказал ему ученик. ‘Что еще есть в этом округе?’


‘Бескрайние, продуваемые всеми ветрами равнины и холмы. Вот где настоящее богатство Уилтшира, а не в его лесах и пашнях. Знаешь почему, Дик?’


‘Нет’.


‘Овца’.


‘Мы уже видели сотни’.


‘Путешествуйте по графству, и вы увидите тысячи и тысячи’. Николас проникся симпатией к своей теме. ‘Уилтшир способен прокормить бесконечное количество овец на своей скудной почве. Их шерсть и мясо сделали многих людей богатыми. Возьмем только случай Уильяма Стампе.’


‘ Кто? - спросил я.


‘Уильям Стампе из Малмсбери’.


Мальчик хихикнул. ‘ Забавное имя.’


‘Никто не смеялся над ним, когда он был жив, потому что он стал самым преуспевающим человеком в городе. Рассказать вам, как?’


‘Пожалуйста’. Ричард Ханидью с энтузиазмом кивнул.


‘Уильям Стампе был суконщиком", - сказал Николас. ‘Он купил себе аббатство при роспуске’.


‘Почему?’


‘Мужчине должно быть где устанавливать свои станки. Он заплатил более полутора тысяч фунтов за аббатство Малмсбери, а затем передал городу неф церкви аббатства, чтобы она могла служить приходу’.


‘Что он сделал с остальной частью здания?’


‘Он перевел своих ткачей", - сказал Николас. ‘В течение нескольких лет они выпускали три тысячи тканей в год. Это приносило огромный доход. Стампе был скромного происхождения, но вырос до члена парламента и высокопоставленного коллектора Северного Уилтшира. Даже это его не удовлетворило. У него был другой проект, гораздо более амбициозный.’


‘Что это было?’


‘Аббатство Осни’.


‘ В Оксфорде?’


‘Мы проехали мимо этого, Дик’.


‘Этот продавец одежды тоже хотел купить это?’


‘Да", - сказал Николас, который знал эту историю наизусть. ‘Он планировал нанять в Осни до двух тысяч рабочих. Две тысячи — вы можете себе представить размер такого предприятия? Стоимость такой операции? Он пожал плечами. ‘Мы никогда не узнаем, сработал бы план в аббатстве Осни, потому что он не осуществил его, но вы должны восхищаться смелостью этого человека. Две тысячи’.


‘Что случилось с Уильямом Стампе?’


- Он вложил свои деньги в землю, Дик, и это сделало его богаче, чем когда-либо. Он дожил до посвящения своего сына в рыцари, а все три его внучки вышли замуж за графов. Николас щелкнул вожжами, чтобы разогнать двух лошадей, затем подчеркнул мораль своей истории. ‘Штумпе продемонстрировал ценность тяжелой работы и ясного воображения. Независимо от того, с чего ты начинаешь в жизни, ты можешь пробить себе дорогу наверх.’


‘Откуда ты так много о нем знаешь?’ - спросил мальчик.


‘Мне рассказал мой отец’.


Фраза вырвалась у Николаса так легко, что прошло несколько мгновений, прежде чем он понял ее значение. Он был вынужден замолчать. Сам того не осознавая, он только что рассказал Ричарду Ханидью историю, которую его отец часто приводил ему в пример, когда Николас был примерно того же возраста, что и подмастерье. Это было жестокое напоминание о том времени, когда Роберт Брейсвелл часами наставлял своего сына и развлекал его рассказами о предприимчивых бизнесменах. Уилтшир всегда был основным производителем и экспортером тканей, и — хотя его шерсть не могла сравниться по качеству с шерстью с границ Уэльса и Котсуолдса — на торговле ею все еще можно было сколотить состояния. Большая часть продукции теперь продавалась в Лондоне через членов Компании торговцев-авантюристов, которая заменила старых торговцев степлерами. Другие теперь последовали примеру Уильяма Стампе.


Николас Брейсвелл с радостью впитывал подобные истории и некритично принимал интересы и позицию своего отца. Теперь это было не так. Разочарование было полным. Было почти неприлично вспоминать то время в своем прошлом, когда они с Робертом Брейсвеллом действительно были друзьями. Николас украдкой взглянул на свою юную спутницу. Невинность и любознательность Ричарда Ханидью напомнили ему о его собственных. Поскольку он был в значительной степени альтернативным отцом мальчику, он решил, что никогда не предаст свои иллюзии так, как были разрушены его собственные. Ученик должен быть спасен от этого.


Ричард Ханидью не подозревал о смятении своего друга.


‘ Твой отец все еще жив? - спросил он.


‘Да’.


‘Он будет рад видеть тебя, когда ты приедешь в Девон’.


Николас не мог доверить своему языку ни одного слова.


Мальборо был привлекательным городом. Расположенный на холме над извилистой рекой Кеннет, отсюда открывался великолепный вид на Савернейкский лес на юго-востоке и холмистый ландшафт в других направлениях. Хай-стрит была широкой магистралью, тянувшейся от церкви Святой Марии наверху до церкви святых Петра и Павла внизу. Дома, лавки, гостиницы и другие постройки стояли бок о бок на улице, которой религия придала такое четкое разграничение. Там было множество соломенных крыш.


Мужчинам Уэстфилда понравилось то, что они увидели, и возбужденный интерес горожан был особенно приятен после сдержанной реакции Оксфорда. Лоуренс Фаэторн повел их по Хай-стрит и свернул в ворота "Белого оленя". Это была большая и хорошо оборудованная гостиница с двором в форме подковы, а также садом с тремя беседками. Хотя Николас знал, что выступления заезжих трупп проходят в соседнем здании Гильдии, он, тем не менее, оценил двор как потенциальную площадку под открытым небом. Его форма делала его легко адаптируемым, а места для сидения можно было разместить на галереях наверху, чтобы увеличить размер аудитории. "Белый олень" был бы идеальным амфитеатром для актеров. Как Голова Королевы на Грейсчерч-стрит.


Фаэторн не стал тратить время на формальности. Пока фургон разгружали, Николаса отправили найти городских чиновников и получить разрешение на постановку пьесы. В таких случаях у держателя книги всегда была лицензия компании, потому что это узаконивало их работу и отличало их от случайных групп бродячих музыкантов, которые бродили по стране в поисках аудитории, менее озабоченной высоким качеством. Закон объявлял таких актеров вне закона. Только лицензированные компании, носящие имя патрона, могли иметь законное право выступать всякий раз, когда они посещали новый город. Поскольку чиновники всегда были официозны, Николас никогда не ходил к ним без своих верительных грамот.


‘Люди Уэстфилда! Для нас это честь!’


‘Благодарю вас, сэр’.


"Лоуренс Фаэторн и раньше украшал наш город’.


‘Это хранит для него теплые воспоминания’.


‘ И для нас, мой друг. И для нас.


Мэр был невысоким, бородатым, уродливого вида мужчиной лет пятидесяти, который так любил свою служебную цепочку, что постоянно носил ее и постоянно теребил в руках. Хотя он и был рад видеть компанию, ему пришлось приправить хорошие новости плохими. В Мальборо вспыхнуло несколько случаев чумы. Болезнь еще не распространилась, и — они усердно молились в обеих церквях — возможно, она никогда не достигнет масштабов эпидемии, которых достигла в Оксфорде, но она действительно существует, и посетителей следует информировать об этом факте. Мэр сказал, что он глубоко сожалел бы, если бы люди Уэстфилда почувствовали себя неспособными действовать в свете этих разведданных, но он понял бы, если бы они решили, что риск слишком велик.


‘Мы будем инсценировать нашу работу", - твердо сказал Николас.


‘Тогда Мальборо приветствует вас с распростертыми объятиями’.


‘Мастер Фаэторн и слышать не хотел о побеге’.


‘Наш Зал Гильдии будет предоставлен в ваше распоряжение’.


Николас был уполномочен принимать все меры и проявлять свое суждение. Люди Уэстфилда, как они договорились, должны были дать два представления: одно в Ратуше тем вечером, а другое в том же месте на следующий день. Это позволило бы большому количеству жителей Мальборо получать удовольствие от своей работы и отправило бы их в путь в Бристоль ранним вечером следующего дня. Короткое пребывание также снизило шансы заразиться инфекцией, которая уже унесла жизни трех жертв. На первом представлении присутствовали все городские светила, мэр вызвался заплатить двадцать шиллингов из городского бюджета. Это было щедрое предложение. Если бы Николас ознакомился со счетами управляющего за последнее десятилетие, он бы увидел, что большинству приезжих компаний платили значительно меньше, некоторым всего по два шиллинга. Как и "Мужчины Уэстфилда", эти труппы могли дополнять гражданский взнос, взимая плату за вход или проводя сбор средств в конце спектакля. На представлении на следующий день Лоуренс Фаэторн проинструктирует собирателей сделать и то, и другое.


Николас попрощался с мэром и поспешил обратно в "Белый олень", чтобы доложить Лоуренсу Фаэторну. Ранние признаки чумы нисколько не отпугнули актера-менеджера.


‘Дайте мне аудиенцию, и я буду играть в лепрозории’.


Барнаби Джилл хихикнул. ‘Это вполне соответствовало бы качеству твоей игры", - сказал он.


‘Ты смеешь оскорблять мое искусство!’


‘Я расскажу тебе, если мне удастся это увидеть’.


‘Прочь, ты, гарцующая дурочка!’


‘Те, кто придет повидаться с Лоуренсом Фаэторном, уйдут, рассказывая о Барнаби Джилле’.


‘Кто была эта моргающая идиотка, скажут они?’


‘Гениальность всегда будет просвечивать’.


‘Помни об этом, когда мой взгляд ослепит твои глаза сегодня вечером’.


В "Белом олене" царило довольное настроение. Когда Лоуренс Фаэторн и Барнаби Гилл снова вцепились друг другу в глотки, с людьми Уэстфилда все было в порядке.


Николас Брейсвелл взял управление на себя. Двое нанятых мужчин были отправлены разъезжать по городу и рекламировать вечернее представление. Один должен был бить в барабан, другой трубить в рожок. Им было поручено оглушить Мальборо, чтобы они подчинились, а затем заманить их на спектакль, продекламировав несколько избранных речей из него. Сам Николас отправился в Гилдхолл со своими помощниками, чтобы оценить его потенциал. Это была большая низкая комната с толстыми стропилами, прогибающимися под провал в потолке. Владелец книги сразу выбрал расположение сцены, разместив ее в дальнем конце, где дверь в переднюю превращала их в естественную тусовку. Стульям будет отведено почетное место в первых рядах, на скамейках разместятся те, кто занимает меньшее положение, а для всех остальных останется достаточно места. Плата в размере двух пенсов за место и пенни за то, чтобы стоять, принесла бы изрядную сумму денег.


Главное решение касалось освещения. Выступления в Queen's Head зависели от открытого неба, и труппа полагалась на то, что зрители будут учитывать это. Но все равно раздавался непристойный смех, когда сцены, действие которых происходило в пустынях Азии, разыгрывались актерами, дрожащими на холодном ветру, или когда персонажи жаловались на снег и лед, обливаясь потом под полуденным солнцем. Действие, происходящее глубокой ночью, всегда будет омрачено ясной погодой. Ратуша изменила условия выступления и разрешила некоторую меру контроля. Николас решил использовать естественный свет, который лился через окна в течение первой половины пьесы, и постепенно дополнять его свечами, факелами и фонарями. Для финальной сцены просмоленную веревку поджигали в держателях.


Лоуренс Фаэторн отправился на разведку.


‘Все в порядке, Ник?’


‘Я не предвижу никаких проблем’.


‘Этот Зал Гильдии уже испытывал мой характер’.


‘Голоса хорошо разносятся’.


‘Моя достигнет самого Стоунхенджа!’ - прогремел актер, широко взмахнув рукой. ‘Послушайте! Разве вы не слышите, как эти камни трещат и сотрясаются от звука моего грома? Я могу перекричать самого Юпитера!’


‘Я хорошо в это верю, учитель’.


Николас повернулся к наемникам, которые ждали поблизости, и отдал приказ. Они побежали собирать импровизированную сцену и занавесы, которые привезли в фургоне. Репетиция была неизбежна, и времени бездельничать не было. Книгохранилище был терпеливым человеком, но он мог быть суровым с любым, кого поймают за халтурой. Николас был полон решимости, что первоначальное выступление в их туре установит высокий стандарт. Это не только привело бы в восторг аудиторию, но и сняло бы напряжение в компании и восстановило бы ее уверенность в себе.


Оставшись с ним наедине, Лоуренс Фаэторн воспользовался возможностью перекинуться парой слов с Николасом наедине.


‘Мы должны поговорить о травме Оуэна", - сказал он.


‘Это не помешает ему выступить сегодня вечером’.


- Меня больше интересует, как он к нему попал, Ник. Кинжал во тьме предназначался тебе, не так ли?


‘Я боюсь, что так оно и было’.


‘Ты знаешь, кто этот злодей?’


‘Пока нет", - признался Николас. "Конюх из "Собаки и медведя" лишь мельком разглядел мужчину в тени и просто составил некоторое представление о его росте и возрасте. Об этом я уже догадывался.’


‘Больше нет никаких зацепок к его личности?’


‘Ничего, кроме этого’.


Он достал кинжал, который был обронен во время потасовки предыдущей ночью. Это было красивое оружие, кинжал с тонким лезвием и украшенной рукоятью, форма которой обеспечивала надежный захват. Когда Николас снова взял его, он почувствовал идеальное равновесие и с опаской посмотрел на его блестящий наконечник. Оуэну Элиасу невероятно повезло. Кинжал не был использован для нанесения простых ран, когда он мог убить одним ударом.


‘Это принадлежит не обычному головорезу", - сказал Фаэторн, осматривая оружие. ‘ И к тому же он не был изготовлен каким-либо английским мастером. Это французская работа. Человек, которому он принадлежал, дорого заплатил за эту привилегию.’


‘ Он вернется, чтобы забрать его.


‘Тогда позволь ему засунуть его себе между ребер, Ник’.


‘Я буду бдительна’.


- Ты нужна нам живой, дорогая!


‘ Он не застанет меня врасплох.


‘Позови своих друзей. Мы здесь, чтобы защитить тебя’.


‘ Мне нужно соблазнить его напасть еще раз.


‘Ты что, с ума сошла?’


‘Это единственный выход", - сказал Николас. ‘Пока он там, я нахожусь под угрозой, и компания страдает из-за этого. Этот человек убил бы меня, чтобы помешать мне добраться до Барнстейпла. У него должна быть веская причина для этого. Мне нужно выяснить, что это за причина. Его нужно вытащить на чистую воду. ’


‘С живой наживкой на крючке! Нет, Ник, это безумие!’


‘Потерпи немного. Я поймаю его’.


‘Когда сделаешь это, отдай негодяя мне", - сказал Фаэторн, взмахнув кинжалом в воздухе. ‘Я вырежу правду из его черного сердца’.


Мужчина добрался до Мальборо за час до людей Уэстфилда и стоял на Хай-стрит, когда они въехали в город. Новости о вечернем представлении вскоре были переданы по радио, и волнение быстро распространилось по окрестностям. Лондонские труппы редко гастролировали, когда могли выступать перед большой аудиторией в столичных театрах. Мальборо оценил свою удачу и воспользовался ею в полной мере. Обоим выступлениям была гарантирована вместительная аудитория. Мужчина решил быть среди зрителей в тот вечер. Третье покушение на жизнь Николаса Брейсвелла за столько же дней было неразумным. Книгохранилище будет максимально бдительным, и — как мужчина обнаружил на собственной шкуре — рядом с ним были бдительные друзья. Убийца не мог пробиться через всю компанию, чтобы добраться до Николаса. Должен был быть другой способ достижения этой жизненно важной цели. Он надеялся, что просмотр спектакля в тот вечер подскажет другой маршрут к его ужасному месту назначения.


Он снял комнату в гостинице недалеко от руин замка в нижней части города. Вторая половина дня дала ему возможность немного выспаться, от которого он был вынужден отказаться в погоне за своей неуловимой добычей. Ранний вечер застал его отдохнувшим и готовым подготовиться к визиту в Ратушу. Он попросил принести зеркало, и девушка, которая принесла его, прибыла с покладистым хихиканьем. Она была поражена его грубоватым обаянием и выделила его как джентльмена. В нем было что-то мрачное, но это только увеличивало его привлекательность. Сияя, она стояла перед ним, ожидая денег, но надеялась на поцелуй в качестве награды. Она не получила ни того, ни другого. Ее готовность так разозлила мужчину, что он выхватил у нее зеркало и вытолкнул ее вон. Единственное, что коснулось ее губ, была дверь, которую захлопнули у нее перед носом.


Хотя мужчина захватил с собой смену одежды, он остался в костюме для верховой езды. В провинциальном торговом городке, где ему нужно было слиться с толпой, он выглядел менее вызывающе. Борода и волосы - совсем другое дело, и он долго стоял перед зеркалом с расческой. Он поднес жемчужную сережку к мочке уха и насладился ее блеском, прежде чем снова отложить в сторону. То, что он мог незаметно надеть в Лондоне, привлекло бы слишком много внимания в Уилтшире. Он все еще злился из-за потери своего кинжала, но у него был подходящий компаньон, и он сунул его в ножны сзади на своем поясе. Еще раз проверив свой внешний вид в зазеркалье, он был готов уйти.


Зал Гильдии быстро заполнялся, когда он добрался туда, и на свои два пенса купил один из последних свободных стульев. Он выбрал ту, что находилась в середине ряда, на полпути от сцены, чтобы затеряться в самом центре аудитории. Справа от него сидел дружелюбный фермер, который проехал пять миль, чтобы насладиться угощением. Слева от него сидел плотный молодой человек, не проявлявший особого интереса к театральным развлечениям. Он горько жаловался своей привлекательной жене за то, что она заставила его привести ее в Ратушу. Мужчина не проявлял особого интереса ни к кому из своих соседей. Ему хотелось, чтобы от фермера не так зловонно пахло и чтобы ссорящаяся пара — мельник и его жена, судя по тем нескольким словам, которые он все—таки подслушал, - успокоилась и посмотрела спектакль. Убийца находился там с целью, которая требовала от него полной концентрации.


Счастливый Недовольный отвечал всем потребностям. Это была остроумная комедия о лондонском враче, докторе Блэктаузе, который шел по жизни, распространяя критику и отвращение везде, где только мог. Ему ничто не могло понравиться. Он язвительно обрушивался на мир и его обычаи. Вместо того, чтобы лечить своих пациентов, недовольный Доктор Блэктоут только заражал их собственной досадой. Проблема стала настолько острой, что его жена и друзья собрались вместе, чтобы разработать для него план спасения, но все это было безрезультатно. Когда они обратились к фундаментальным причинам его злобы — и им действительно удалось устранить их финансовыми или другими средствами — Блэктоуз был возмущен, потому что у него больше не было источника для своих черных мыслей. Он был по-настоящему счастлив только в своем недовольстве. Когда они поняли это, остальные так жестоко отомстили ему, что недовольство на всю жизнь было обеспечено. Доктор выл от злорадства судьбы с нескрываемым восторгом.


Это был хороший выбор пьесы. Зрителям она понравилась, актеры сыграли ее великолепно, а Барнаби Гилл продемонстрировал весь свой набор комических жестов и голосов в роли недовольного доктора. Медицинская тема имела особое значение для города, который был обеспокоен ранними признаками чумы, и смех принес им огромное облегчение от тревог. Юмор Висельника был более глубоким. Даже в смягченной версии, навязанной им меньшим актерским составом, "Счастливое недовольство" принесло огромное удовлетворение. Это было стильное и хорошо сконструированное произведение, которое можно было поставить перед Marlborough.


Лоуренс Фаэторн был в своей стихии. Люди Уэстфилда заворожили еще одну публику, и его выступление было звездным. Возможно, Барнаби Гилл и сыграл главную роль, но именно искрометный сэр Лайонел Физзл крал сцену за сценой. В роли пылкого рыцаря Фаэторн сыграл эпизодическую роль, которая была завораживающей. Именно он сделал недовольного по-настоящему счастливым в его страданиях, наставив ему рога. Во время сцены соблазнения с Ричардом Ханидью, обаятельной, но всезнающей женой, Фаэторн произвела такое сильное впечатление на женскую часть аудитории, что было слышно, как они падали в обморок. Это привело актера-менеджера в приподнятое настроение. Когда он ушел со сцены в конце сцены, у него состоялся короткий обмен репликами с Николасом Брейсвеллом.


‘Барнаби все еще думает, что эта пьеса принадлежит ему!’


‘Все идет хорошо", - сказал Николас, одним глазом следя за быстрой копией. ‘Мастер Джилл в хорошей форме’.


Фаэторн ухмыльнулся. ‘Он старый конь, который скачет кругами по сцене, пока я показываю трюки у него на спине, как дрессированная обезьянка’. Он толкнул локтем подставку для книг. ‘Выбери свою роль, в этом секрет актерского мастерства. Барнаби делает всю работу, я получаю все аплодисменты’.


Николас отодвинул его в сторону, чтобы дать сигнал группе актеров, которые сейчас должны были выйти на сцену. Джордж Дарт, игравший свою пятую часть вечера, был одним из них, и он приступил к своей работе с растерянной покорностью судьбе. Уменьшившийся состав труппы взвалил много дополнительной нагрузки на держателя книги, но больше всего пострадал маленький помощник смотрителя сцены. Помимо установки сцены, поднятия занавесов и размещения всех костюмов и имущества в труппе, Джордж Дарт выступил в роли одного из сборщиков, который забрал деньги за вход, прежде чем снова забежать за кулисы, чтобы сменить декорации во время представления, сыграть каждую из своих пяти ролей с одинаковым отсутствием таланта и исполнить свою более знакомую роль мальчика для битья в "Людях Уэстфилда". Здесь был один недовольный, у которого не было времени быть счастливым.


Зал Гильдии ликовал. Мэр присоединился к хохоту над Барнаби Джиллом, в то время как его жена тихо влюбилась в Лоуренса Фаэторна. Те, кто сидел в креслах, зааплодировали, те, кто сидел на скамейках, топнули ногами, а те, кто стоял сзади, сделали и то, и другое одновременно, выкрикивая свое одобрение. Часть остроумия прошла мимо ушей зрителей, но все же его было более чем достаточно, чтобы превратить мероприятие в веселое развлечение. Даже мельнику это нравилось на ранних стадиях. Однако, когда пьеса приблизилась к концу, он, казалось, очень резко потерял интерес и провалился в сон. Его голова сначала упала на плечо жены, а затем, когда она стряхнула его, на шею мужчины, стоявшего перед ним. В то время как все остальные сотрясались от смеха, плотный молодой человек храпел.


Его непосредственный сосед поначалу проигнорировал его. Хотя он был там по более зловещей причине, тем не менее, ему понравилась пьеса. Он был особенно впечатлен игрой Барнаби Гилла и не мог оторвать глаз от актера. Во время финальной сцены зал был погружен в темноту, а сцена освещалась свечами и свечением от просмоленной веревки, которая горела в чашах, издавая неприятный запах. Храпящий мельник мягко привалился к мужчине с иссиня-черной бородой, который немедленно оттолкнул его. Толчок не разбудил его, как и бурные аплодисменты, последовавшие за окончанием пьесы. Лоуренс Фаэторн и Барнаби Гилл соревновались за место в центре сцены, каждый из которых был убежден, что именно он стал венцом успеха вечера.


Убийца внимательно наблюдал за Джиллом, пока актер отвешивал глубокий поклон и посылал воздушные поцелуи публике, но вскоре внимание мужчины было отвлечено. Храпя громче, чем когда-либо, мельник снова привалился к своему соседу, но его рука не дремала. С отработанной хитростью она сомкнулась на кошельке мужчины и, ощутив тяжесть добычи, осторожно потянула его прочь. Карманник действовал слишком медленно. Стальная хватка схватила его за запястье. Его веки в ужасе приподнялись.


Лоуренс Фаэторн осушил аплодисменты до последней капли, затем повел свою труппу в артистическую, чтобы осыпать их поздравлениями. Вечер был безоговорочным триумфом, и все их неудачи были заглушены пятью актами безумной комедии. Люди Уэстфилда показали себя хорошо и вложили значительную сумму денег в свои истощенные сундуки. Теперь они могли сменить костюмы и отправиться в "Белый олень" на заслуженный ужин. Поскольку Зал Гильдии будет заперт, все можно будет оставить там на ночь до завтрашнего представления.


Тщеславие Барнаби Джилла нуждалось в еще большем утолении.


‘Ты узнал мое выступление, Лоуренс?’


Фаэторн застонал. ‘Это было ужасно знакомо’.


‘Я основал это на модели’.


‘Это определенно не было основано ни на одном человеческом существе’.


‘Александр Марвуд’.


‘Не марай свой язык этим ядовитым именем’.


‘Всю жизнь я была недовольной хозяйкой гостиницы’.


‘Оставь театр и прими свою настоящую профессию’.


Эдмунд Худ встал между ними, и шутки вскоре стихли. Фаэторн был счастлив теперь, что он снова вызвал недовольство Джилла.


Зрители вышли из зала с волнующими воспоминаниями о вечернем представлении. Одни вспоминали шутки, другие - шуточные песни, а один даже попытался воспроизвести движения маниакальной джиги доктора Блэктауза. Николас Брейсвелл дал им несколько минут, затем отважился выйти. В зале остался только один человек, ссутулившийся в своем кресле и совершенно невосприимчивый к общему уходу. Книгохранилище подошло, чтобы разбудить его до того, как актеры увидят мужчину. Сон подвергся негативной критике. Фаэторн и Джилл набросились бы на любого, кто осмелился бы задремать во время одного из их представлений.


‘ Проснитесь, сэр, ’ сказал Николас. ‘ Мы все закончили.


Мужчина не двигался. Румяные черты лица теперь были белыми.


‘Спектакль окончен, сэр. Вы должны уйти’.


Николас пригляделся повнимательнее и наполовину узнал его.


‘Просыпайтесь, сэр. Вам нельзя здесь спать’.


Подставка для книг потрясла его с некоторой силой, но мужчина был далеко за пределами пробуждения. Его голова мотнулась вбок, и он шлепнулся на пол. Когда Николас опустился рядом с ним на колени, он увидел, кем был этот мужчина. Смена одежды и кепки превратила бывшего Уильяма Покока в уилтширского мельника. Мужчине нанесли такой искусный удар ножом в сердце, что смерть наступила мгновенно. Кровь выступила у него из-под камзола и оставила на ткани огромное красное пятно, но никто из зрителей не заметил этого в полутьме Зала Гильдии. В разгар их веселья один из них был жестоко убит.


Николас Брейсвелл не только узнал сообщника Израэля Ганби. На руке убийцы также была подпись. Николас уже видел ее на руке Оуэна Элиаса. Он прочитал небольшую молитву за упокой души умершего мужчины, после чего почувствовал дрожь тревоги.


Убийца нанес еще один удар.


Глава Восьмая


Барнстейпл был крупнейшим городом северного Девона. Гордый своей историей и спокойный душой, он был городком и рыночным центром со времен саксов. Ее корпорация правила в первую очередь в интересах своих членов-торговцев, основное богатство которых поступало от прибрежной и внешней торговли. Река Тау заилялась, но город, расположенный на ней, оставался ведущим портом в этом районе. Соседний Байдефорд располагался на более глубокой и прямой реке Торридж, в то время как Эпплдор пользовался глубоководной якорной стоянкой недалеко от слияния двух рек, но ни один из них — несмотря на их большие природные преимущества — не мог конкурировать с Барнстейплом.


Дом на Крок-стрит был одним из самых больших в городе, но он самым непритязательным образом отражал достаток и статус своей владелицы. Здание было построено на углу, его фасад был сравнительно узким, но общая глубина достигала почти ста сорока футов. Его первый этаж состоял из двух блоков, разделенных внутренним двором, в переднем блоке располагались магазин, гостиная и небольшая кладовая, в то время как задний блок состоял из кухни, кладовой, главной кладовой и небольшой пивоварни. За кухонным блоком был Большой двор, по обе стороны от которого располагались склады. Конюшни с сеновалом наверху завершали первый этаж.


Несмотря на свои размеры, он ни в коей мере не доминировал, а вместо этого спокойно занял свое место и позволил другим объектам прижаться к нему вплотную и черпать из его силы. Здание поднялось на высоту четырех этажей. На втором этаже находился холл, или главная гостиная дома, с примыкающей к нему небольшой конторой. Основные спальни находились на втором этаже, прямо над холлом. Передняя палата выходила на улицу благодаря красивым многоствольным окнам, которые давали странно искаженный вид на близлежащие Западные ворота и примыкающую к ним часовню Святого Николая. С верхнего этажа были видны очертания и застройка большей части города. С вершины Западных ворот также можно было мельком увидеть корабли, проплывающие мимо по реке Тау, и понять саму суть Барнстейпла.


Женщина, одиноко сидевшая в передней комнате, не выказывала ни малейшего желания исследовать различные виды, открывавшиеся из ее дома. Ее глаза могли смотреть только внутрь себя. Она неподвижно сидела в кресле, на коленях у нее лежала раскрытая Библия, так и не прочитанная. Мэри Уэткомб была одета в темное и приличествующее случаю одеяние скорбящей вдовы, но смерть ее мужа, какой бы недавней она ни была, не оставила шрамов на ее бледной красоте. Если уж на то пошло, оно было усилено трагедией. Маленькому личику в форме сердечка, обрамленному ухоженными темными волосами, было придано печальное очарование, которым оно никогда раньше не обладало. Даже в траурном платье ее стройное тело сохраняло свою привлекательность. Мэри Уэткомб прожила тридцать и более лет с удивительной легкостью. Она была стройной, элегантной женщиной среднего роста, которая перенесла много ударов судьбы, но они почти не оставили на ней следов. Страдание каким-то образом сдерживалось внутри, где боль была более острой, а повреждения менее заметными.


Раздался стук в дверь, и она, вздрогнув, очнулась от своих размышлений. В душе шевельнулся огонек надежды, но он тут же исчез, когда дверь открылась и служанка ввела в комнату высокого, худощавого, лысеющего мужчину. Артур Калмеди был одет в черную одежду своего офиса и имел благочестивый вид человека, у которого есть миссия в жизни. Когда служанка удалилась и закрыла за собой дверь, посетительница почтительно поклонилась и направилась к хозяйке дома.


‘Доброе утро", - тихо сказал он.


‘Доброе утро", - казалось, ответила она.


‘Ты изучала текст, который я порекомендовал?’ спросил он, указывая на Библию. ‘Я надеюсь, что это принесло тебе утешение, Мэри’. Он подождал, пока она не смогла выдавить из себя утвердительный кивок. ‘Тяжелая утрата - это время, когда мы осознаем потерю любимого человека, но мы не должны делать это в духе отчаяния. Смерть Мэтью была Божьей волей. Это была не бессмысленная случайность, Мэри, а часть божественного плана. Черпай поддержку в этой мысли.’


‘Я постараюсь", - пробормотала она.


Артур Калмеди был викарием приходской церкви Святого Петра. При жизни Мэтью Уэткомба он был лишь случайным гостем в доме, но с тех пор, как торговец безвременно скончался, он навещал его ежедневно, и ему нравилось думать, что его елейная забота оказывает благотворное влияние на вдову. Это был мужчина с резкими чертами лица и родинкой во впадине на одной щеке. Его умом восхищались, а добросовестностью хвалили, но более своенравные христиане в приходе могли бы обойтись без его критики с кафедры. Они хотели, чтобы заботливый пастырь присматривал за своим стадом, а не загонял его, как священную овчарку. Неженатый и соблюдавший целибат всю свою жизнь, он имел потусторонний вид отшельника, но это компенсировалось глазами-бусинками и влажными губами. Артур Калмеди выполнял все свои обязанности с похвальным рвением, но особое удовольствие он получал от посещения скорбящих женщин в уединении спальни.


‘Хочешь, я почитаю тебе, Мэри?’ - предложил он.


‘Нет, спасибо’.


‘Это может помочь успокоить твой разум’.


‘Я довольна’.


‘Могу я немного посидеть с вами?’


‘Как пожелаешь’.


‘Могу я разделить твою печаль?’


Калмади опустился в кресло рядом с ней и взял ее руку в свои. Мэри не протестовала. Когда викарий начал читать молитву, она даже не заметила его присутствия в комнате. Ее мысли были далеко от Барнстейпла. Прошло десять минут, прежде чем он отпустил ее руку и поднялся, чтобы уйти. Каллади прикрывал свой уход бойкими извинениями за то, что побеспокоил ее, и направился к двери. Держа ее открытой, он снова повернулся к ней.


‘Есть какие-нибудь новости, Мэри?’


‘Никаких’.


‘Сколько времени прошло с тех пор?’


‘Слишком долго’.


‘Мы должны бодрствовать и молиться", - посоветовал он. ‘Это единственный способ побороть страх и тревогу. Молитвы излечивают от всех болезней’. Он стал более деловым. ‘Когда будут новости, сразу дай мне знать. Пошли слугу в дом викария. Это важно’.


‘Я так и сделаю".


‘Прощай, Мэри’.


Артур Каллади удалился, как привидение, и беззвучно закрыл за собой дверь. Для мужчины с такой преувеличенной религиозностью весь мир был домом Божьим, и он передвигался по нему размеренной поступью истинно верующего. Его величественная фигура спускалась по винтовой лестнице, словно по ступеням алтаря. Когда служанка выпустила его через парадную дверь, улица оказалась нефом собора. Как только он ушел, девочка вышла из своего укрытия за придворным шкафом и побежала наверх, в переднюю комнату. Она вошла без стука и, пройдя через комнату, встала перед матерью. Люси Уэткомб была хрупкой, но жилистой девушкой, которой могло быть от десяти до пятнадцати. Ее тело соответствовало более раннему возрасту, но узкое личико сменилось более поздним. То, что она унаследовала от красоты своей матери, было омрачено тревогой и смятением. Темное строгое платье подчеркивало более светлый оттенок ее волос и бледный цвет лица.


Она выдавила из себя улыбку и вопросительно кивнула.


‘Нет, Люси", - сказала ее мать, качая головой.


Глаза девушки повторили вопрос более серьезно, но ответ был таким же печальным. Когда Мэри Уэткомб говорила, она выразительно открывала рот, чтобы дочь могла читать по губам, и дополняла свою речь выразительными жестами рук.


‘У нас нет о ней никаких известий", - сказала она. ‘Мы не знаем, куда она ушла и почему. Но она не убегала от тебя. Она любит тебя, Люси. Мы все любим тебя. Сьюзен вернется к тебе. Они найдут ее. Ее место здесь, с нами. ’


Когда девушка расшифровала сообщение, она попыталась ответить на него своими словами, но все, что она смогла издать, были глухие и бессмысленные звуки. В явном отчаянии она ударила кулаками по бедрам и начала беззвучно плакать. Мэри Уэткомб потянулась, чтобы обхватить свою девочку руками и крепко обнять ее. Теперь потекли ее собственные слезы.


‘Мы есть друг у друга", - сказала она. ‘Мы есть друг у друга’.


Но девушка даже не услышала ее.


Израэль Ганби так долго жил своим умом, что мог приспосабливаться к каждому изменению обстоятельств со скоростью света. Вместо того, чтобы тратить время на раскаяние в смерти сообщницы, он попытался обратить это во благо.


‘Нед недолго прожил в такой жизни", - беспечно сказал он. ‘Этот незнакомец избавил меня от необходимости отправлять его жирную тушу восвояси’.


"Его убили рядом со мной", - пожаловалась Эллен, все еще потрясенная случившимся. ‘Это было все, что я могла сделать, чтобы не закричать от ужаса’.


‘Это погубило бы нас, любовь моя’.


‘Я сдерживалась по этой причине’.


‘Закон обрушился бы на нас", - предупредил Ганби. ‘ Все было бы потеряно из-за женского крика. И ради чего? Нед Робинсон! Наш пухлый карманник.’ Короткий смешок. ‘ Возможно, однажды они поймают нас, Эллен, и повесят бок о бок, но я не пойду на виселицу из-за такого дурака, как Нед Робинсон. Он заслужил то, что получил".


‘Это было ужасно, Израэль!’


‘Ты хорошо справилась, любовь моя’.


‘ Я был напуган.


Израэль Ганби притянул ее к себе и погладил по волосам жены. Они лежали в постели в "Лисе и вязе", маленькой гостинице в нескольких милях к юго-западу от Мальборо. События в Ратуше предыдущей ночью потребовали быстрого отъезда из города. Пока Нед Робинсон и Эллен работали в паре над спектаклем, Ганби сидел всего в сотне ярдов от них в пивной "Восходящего солнца". Поговорив с хозяином гостиницы и твердой рукой направляя разговор, он узнал, сколько гостей остановилось в заведении, насколько тяжелы были их чемоданы и в каком направлении они отправятся следующим утром. Пока совершалось одно преступление, Израэлю Ганби нравилось организовывать еще несколько. Тщательное планирование было основой его карьеры. Когда планы шли наперекосяк — как это случилось в Зале Гильдии, — он быстро убегал и заметал следы.


В данном случае была получена достаточная компенсация.


‘Сколько Нед принял, прежде чем его поймали?’


‘ Семь фунтов и больше.


‘ Эти толстые пальцы были ловкими.


‘Так и было", - сказала Эллен. "Он взял первые несколько сумочек, когда мы проталкивались сквозь толпу, входя внутрь. Один мужчина нес пять ангелов. Нед сунул их мне на хранение’.


‘Что он принимал во время спектакля?’


‘ Кошельки двух мужчин, сидевших перед ним, и того, кто сидел по другую сторону от меня. Нед склонился надо мной, как будто крепко спал, и деньги в мгновение ока оказались у него. Эллен прищелкнула языком. ‘Если бы он удовлетворился этим, он все еще был бы жив, чтобы разделить добычу. Но он взял на один кошелек слишком много.’


‘ А убийца? - спросил я.


‘Благообразный джентльмен с черной бородой’.


‘Но, смею поспорить, не из этих краев", - усмехнулся Ганби. ‘Эти уилтширцы слишком доверчивы. Они не заподозрят подвоха, если вы залезете к ним в кошелек и будете выбрасывать деньги монету за монетой.’


‘Он превратил мою кровь в лед’.


‘ Нед Робинсон?’


‘Убийца’.


‘Забудь о нем, Эллен", - убеждал ее муж. ‘Он затерялся в толпе и сейчас будет в другом округе. Неду не повезло, но мы извлекаем выгоду из его несчастья’.


Она просияла. ‘ Ты прав, Израэль. Мы все еще свободны и вместе. В конце концов, это все, что имеет значение. И все же было так обидно за Неда.


‘Почему?’


‘Это испортило спектакль. До тех пор мне это так нравилось’.


"Счастливый недовольный так это называлось?’


‘Веселая пьеса. Так смеялся весь город’.


‘Люди Уэстфилда помогали нам в этом бизнесе. Они принесли кошельки, а Нед Робинсон украл их. Люди, полные веселья, - легкая добыча’.


‘Лоуренс Фаэторн - величайший актер из ныне живущих", - сказала она с искренним восхищением. "Не будь я замужем за тобой, я была бы счастлива разделить с ним постель. И половина женщин в Мальборо сказали бы то же самое, что и я.’


‘Я думаю, что нет, любовь моя’.


‘Как же так?’


‘Потому что я снова вырвала восторг из его объятий’. Он начал хихикать. ‘Лоуренс Фаэторн не добьется победы в этом городе, Эллен. Я даю тебе в этом слово.’


‘Я этого не потерплю, сэр! Вы злоупотребляете моим гостеприимством!’


‘Выслушай меня’.


"Я бы предпочел проводить тебя и пожелать скатертью дорога’.


‘Но у нас сегодня после обеда представление’.


‘ Да, мастер Фаэторн! Вы хотите узурпировать мою роль и выполнять мои обязанности в постели.


‘Это неправда, сэр’.


‘Тогда зачем вы послали письмо моей жене?’


‘Я этого не делала!’


‘Почему ты добиваешься ее теплыми словами?’


‘Я даже никогда не встречала вашу добрую леди’.


‘Зачем ты разжигаешь в ней страсть?’


‘Нет ничего более далекого от моих желаний’.


"Убери свои похотливые желания из "Мальборо"!"


‘Вас здесь дезинформировали’.


‘Переправляй свою добычу в другой город!’


Мэр довел себя до такой ярости, что его свекольные щеки готовы были лопнуть. Его глаза горели, тело подергивалось, а маленькие ручки цеплялись за золотую цепочку, как утопающий цепляется за веревку, которая могла бы его спасти. Лоуренсу Фаэторну хотелось рассмеяться над такими абсурдными выходками, но статус его посетителя и сопровождающее его присутствие городского констебля усилили его контроль. Мэр и его жена сидели в первом ряду во время представления "Счастливого недовольного", но актер-менеджер удостоил ее лишь беглого взгляда. Зал Гильдии был заполнен гораздо более привлекательными зрелищами, чем та, что представляла собой розоволицая женщина средних лет с хриплым смешком. Она была слишком изголодавшимся предметом вожделения Фаэторна.


Они были в отдельной комнате в отеле "Белый олень". Когда мэр ворвался к нему в то утро, Фаэторн предположил, что он принес общие поздравления города. Вместо того, чтобы услышать похвалу за свою игру, актера обвинили в попытке соблазнить жену мэра.


‘Блудница!’ - завопил мэр.


‘Говорите тише, сэр’.


‘Лгунья и прелюбодейка!’


‘Я отрицаю обвинения!’


‘Предательница!’


‘Позвони своей жене, и она подтвердит мою невиновность’.


‘Аххххх!’


Мэр издал крик боли и так сильно закрутил цепь вокруг шеи, что ему грозила опасность задохнуться. Женщины - мерзкие создания, а любовь - обоюдоострый меч. Счастливое недовольство вызвало слезы на волне его смеха. Жена мэра была полностью очарована силой пьесы и чувственной мощью исполнения Лоуренса Фаэторна. Возбужденная до такой степени, которой не достигала уже много лет, она с таким пылом набросилась на своего мужа в уединении их спальни с балдахином, что у него не было времени сделать ничего, кроме как сорвать с себя бриджи и стянуть чулки. Завершение было мгновенным, и что радовало его больше всего на свете, так это то, что это необычное событие произошло, когда он все еще носил свою служебную цепь. Мэрия и мужественность слились воедино в безумную ночь. Но все это было злым наваждением. Страсть его жены возбудил Лоуренс Фаэторн, и именно он был истинным объектом ее вновь обретенного аппетита.


‘Где это письмо?’ - спросил Фаэторн.


‘Это обставлено грязью и лестью’.


‘Покажите мне это, добрый сэр’.


‘Что вы принесли в мой город!’ - причитал мэр.


‘Театральный праздник’.


‘Один мужчина убит, одна женщина вот-вот будет осквернена!’


‘Подождите здесь и покажите мне этот фальшивый документ’.


‘Мы выгоним людей Уэстфилда!’ Мэр снял с пояса письмо и сунул его Фаэторну. ‘Возьмите свои грязные предложения обратно, сэр! Благосклонность моей жены не для тебя.’


Лоуренс Фаэторн прочитал послание, отшатнулся от прямоты его чувственности и сердито скомкал его в руке. Он держал его в сжатом кулаке.


‘Ад и проклятие! Я этого не вынесу!’


‘Разве это не вы написали, мастер Фаэторн?’


‘Написать это? Нет, сэр. Отправить? Никогда, сэр. Пожелать этого? Даже через тысячу лет, сэр. Это уловка, применяемая к нам, чтобы противопоставить одно другому. У тебя дорогая и любящая жена. Не позволяй какому-то негодяю превратить ее в шлюху.’


‘Как я могу вам верить?’ - заикаясь, пробормотал мэр. ‘На этом письме стоит ваше имя’.


‘Мое имя, но написано другой рукой. Принеси мне перо и чернила, и я покажу тебе свою настоящую подпись. Сравни их, и ты увидишь, что здесь фальшь. Кроме того, сэр, ’ сказал он с утешительной улыбкой, ‘ какой блудник, лжец или прелюбодейка был бы настолько глуп, чтобы открыться мужу женщины, которую он пытается сбить с пути истинного? Если бы вы умоляли даму одарить вас своей благосклонностью, было бы в письме указано ваше имя и титул?’


Мэра удалось убедить. Лоуренс Фаэторн и его жена, в конце концов, не были тайными любовниками. Он еще может снова насладиться необузданной страстью на своем посту. Облегчение и раскаяние охватили его, но прежде чем он успел похоронить несправедливо обвиняемого актера под горой благодарностей и извинений, раздался стук в дверь и вошел хозяин.


- Здесь управляющий, мастер Фаэторн, ’ сказал он.


‘Пусть он подождет’.


‘Он этого не сделает. Какое-то письмо разозлило его’.


‘Только не другая!’ - прорычал Фаэторн.


‘Городской клерк тоже присутствует с нетерпением’.


‘Вот и третье испытание!’


‘Он проклинает твое имя из-за своей жены’.


‘Кровь Господня!’


Лоуренс Фаэторн подавил желание взять первое письмо и силой засунуть его в глотку домовладельцу. Важно было разделить послание и посыльного. Домовладелец не нес ответственности за новости, которые он принес. Фаэторн, очевидно, был кончиком какого-то озорного пера, и ему нужно было без промедления опознать корреспондента. Развернув газету, он изучил грубый почерк, который осмелился выдать себя за его собственный. Кто мог попытаться поставить его в неловкое положение таким образом? Он подумал о очаровательной молодой женщине из "Бойцовых петухов", о споре в ее спальне с предполагаемой соперницей и о разграбленном шкафу с шапками. Он подумал о старом пастухе по дороге из Оксфорда. Он подумал о самом большом негодяе в христианском мире и наконец назвал его имя.


‘Израэль Ганби!’


У Николаса Брейсвелла было гораздо более счастливое утро, чем у его работодателя. Блестящий успех "Счастливого недовольного" был омрачен убийством одного из зрителей, и это вынудило его дать показания под присягой магистрату о том, как он обнаружил мертвое тело. Николас сообщил, что жертва была сообщницей Израэля Ганби, но он не упомянул о вероятном убийце. Люди Уэстфилда были освобождены от всякой причастности к преступлению, и он хотел максимально дистанцироваться от них. Убийца был личной проблемой Николаса Брейсвелла, и он стремился разобраться с ней сам. Спекуляции ничего не дали местным представителям закона и порядка. После того, как он присоединился к компании на затихшем праздновании в "Белом олене", он ушел, чтобы провести бодрствующую ночь в своей спальне.


Утро принесло утешение, радость и определенный восторг. Утешение исходило от того факта, что он в кои-то веки провел ночь за пределами Лондона, не подвергшись нападению. Известие о том, что Эдмунд Худ теперь настолько увлечен Торговцем из Кале, что заперся в своей комнате и яростно пишет, доставило ему удовольствие. Когда его творческие соки снова потекут рекой, драматург вскоре завершит новую пьесу и добавит ее в их репертуар. Николас все еще испытывал сомнения по поводу своего собственного вклада в эту работу, но теперь здравый смысл подсказывал ему, что это не могло быть столь важным, как он опасался. Эдмунд Худ работал над новой драмой уже несколько недель, и основные линии сюжета и характеры уже были определены. Николас просто добавил глубины и реальности сценам торговой жизни. Торговец из Кале не был бы Робертом Брейсвеллом.


Вскоре пришло восхищение. Пока Лоуренс Фаэторн разбирался с неприятным письмом, Николасу вручили то, которое было столь же неожиданным, сколь и желанным. Курьер с трудом добрался из Лондона. Смена лошадей через определенные промежутки времени и остановка на ночь в гостинице привели его в Мальборо к середине утра. Весь город знал, где остановились игроки, и он сразу же появился в "Белом олене". Николас был тронут. Отправить письмо так далеко и так быстро стоило очень дорого, и это красноречиво говорило о щедрости и заботе Анны Хендрик. Он поблагодарил курьера, дал ему несколько монет затем отправил его в пивную потратить их.


Когда он сломал печать и распечатал письмо, один только вид ее подписи оживил его. Содержание послания заставило его полюбить ее еще больше. Энн пошла на огромные неприятности из-за него и заручилась помощью Леонарда. Она не только обнаружила точный яд, от которого умерла девушка из Девона, она даже получила приблизительное описание человека, которого считали отравителем. Николас посмотрел на рисунок с интересом и благодарностью. Энн не обладала большим даром портретиста, но она уловила достаточно черт этого человека, чтобы Николас смог узнать его, если бы они встретились. Ее письмо было не просто свидетельством ее желания помочь. Оно вложило в его руки мощное оружие. Ему больше не противостоял невидимый противник.


Его восторг, однако, не был безудержным. В послании не было ничего интимного. В ее голосе не было ни намека на сожаление, ни извинений за ее жестокое обращение с ним, ни желания, чтобы он когда-нибудь вернулся в дом в Бэнксайде. Энн Хендрик пошла бы на все, чтобы спасти ему жизнь, но, похоже, не хотела делиться ею. Николас удовлетворился измененным утешением. Контакт с Энн был восстановлен. Это был позитивный фундамент, на котором он мог строить.


Теперь должна была начаться репетиция, и Николас больше не мог тратить время на то, чтобы вчитываться в ее слова и изучать портрет. Он был нужен в Ратуше, чтобы следить за делами. Засунув письмо под куртку, он забрал наемных работников из пивной и увел их с собой. У него была пружинистая походка и ощущение, что он перешел важный рубеж.


Одна молчаливая женщина наконец заговорила.


Их опасения оказались беспочвенными. Поскольку накануне вечером во время представления "The Happy Malcontent" произошло убийство, люди Уэстфилда приготовились к значительно сократившейся аудитории на следующий день. Нельзя было ожидать, что люди будут комфортно сидеть в зале, где совсем недавно был нанесен удар ножом мужчине. Трагедия не могла не оказать негативного воздействия на компанию. В данном случае произошло обратное. Поскольку жертва убийства не была местной жительницей, его смерти не хватило какого-либо резонанса, чтобы отпугнуть горожан. Вдохновленные восторженными отзывами о качестве труппы и омерзительным любопытством взглянуть на то самое место, на котором скончался Нед Робинсон, зрители пришли в таком большом количестве, что не все смогли разместиться в Зале Гильдии. Все двери в зрительный зал были оставлены открытыми, чтобы люди могли стоять снаружи и в то же время смотреть спектакль, а снаружи толпились нетерпеливые посетители, прижимаясь носами к каждому окну.


В том году Мальборо был благословлен множеством развлечений: музыканты, жонглеры, акробаты, медвежатники и фехтовальщики сделали его портом захода. Рестлеры также не раз посещали город, и нескольким компаниям бродячих игроков разрешили продемонстрировать свои товары. Люди Уэстфилда были на голову выше всех остальных. Они предлагали подлинное качество вместо более домотканого шоу. Благословение мэра было еще одним фактором. Примирившись со своей женой, раскаивающийся мэр не мог придумать лучшего способа угодить ей и умиротворить Лоуренса Фаэторна, чем прийти в Ратушу во второй раз в своих регалиях. Он вернулся в первый ряд, играя со своей цепочкой и своими фантазиями и размышляя о радостях семейной жизни. Печать гражданского одобрения была прочно закреплена на компании.


‘Джордж!’


‘Здесь, мастер Брейсвелл’.


‘Скамейка запасных’.


‘У меня это с собой’.


‘У вас маленькая скамейка", - терпеливо сказал Николас. "Для этой сцены нужна скамейка побольше’.


‘Мы уже в четвертом акте?’


‘Акт третий, Сцена вторая’.


‘Это маленькая скамейка’.


‘Крупная’.


"Я знаю "Месть Винченцио" наизусть’.


"Мы играем с Черным Антонио. ’


Замешательство Джорджа Дарта было понятно. Он был близок к изнеможению. С того радостного момента, когда ему удалось втиснуть завтрак в свое крошечное тельце, он не переставал приносить еду. У него болели ноги, руки, а в голове была полная пустота. Хотя он сыграл в пьесе три отдельных роли — охранника, слуги и капеллана, — ему не дали произнести ни одной реплики. Пьеса казалась ему Местью Винченцио, даже если это оказался Черный Антонио . Обе были бурными трагедиями несостоявшейся любви, и каждая была вызвана смесью ревности, интриг и насилия. Джорджа Дарта можно было простить за его ошибку. Он мог положиться на Николаса Брейсвелла, который скроет это со своей обычной осмотрительностью.


В пятом акте требовались маленькие и большие скамьи. В финальной душераздирающей сцене Лоуренс Фаэторн, как всегда безупречный в заглавной роли, написанной специально для него, опрокинул ногой одну скамейку и кубарем рухнул на другую. Это была смерть настолько пронзительная и драматичная, что публика онемела. Потрясенные судьбой ноубла Антонио, они совершенно упустили из виду кончину Неда Робинсона. Настоящее убийство в Ратуше Гилдхолла было незначительным событием. О мнимой смерти Лоуренса Фаэторна говорили приглушенно неделями. Мэру было бы что обсудить в постели со своей женой, прежде чем он снимет свою служебную цепочку.


Заиграла торжественная музыка, Антонио унесли, и спектакль закончился. Единственным звуком, нарушавшим напряженную тишину, был приглушенный плач женщин. Это был ясный день, но самое острое чувство потери окутало их, как полутень. Черный Антонио эксгумировал себя и вышел на сцену, чтобы пригоршнями собирать аплодисменты. Труппа последовала за ними, и публика одарила их безграничными аплодисментами. Даже Джордж Дарт с удовольствием откланялся. Он всегда радовался, когда спектакль наконец заканчивался и его медленная пытка прекращалась.


‘Мастер Брейсвелл...’


‘Поговори со мной позже, Джордж’.


‘ Возможно, у нас не будет времени. Мы сейчас же уезжаем из Мальборо.


‘Вы можете разговаривать только в пределах города?’


‘Теперь мы одни. В фургоне будут другие’.


‘Это так важно, Джордж?’


‘Я думаю, что да’.


‘Тогда отойди в сторону, парень, но действуй быстро’.


Теперь Ратуша была очищена от всех следов присутствия людей Уэстфилда. Последний экземпляр "Черного Антонио" был надежно заперт в сундуке Николаса Брейсвелла, а обе скамейки — вместе со всем прочим имуществом — убраны в фургон. Мальборо принадлежал их прошлому. Бристоль был их будущим. Когда компания собралась во дворе "Белого оленя" перед отъездом, Джордж Дарт увидел возможность поговорить с книгохранилищем наедине.


‘Говори громче, Джордж", - сказал Николас. ‘Что тебя беспокоит?’


‘Говорят, ты уезжаешь в Барнстейпл’.


‘Это так’.


‘Возьми меня с собой!’ - взмолился он.


‘ Что?’


‘Возьми меня с собой в Барнстейпл!’


‘Почему?’


"Чтобы я могла следовать за тобой’ .


‘Я занимаюсь семейными делами, и ими нельзя делиться’.


‘Вы меня не так поняли, сэр", - сказал Дарт, проверяя, не подслушивают ли их, чтобы его секрет не вызвал насмешек у остальных. ‘Я хочу последовать вашему примеру. Отвези меня в Барнстейпл, и я убегу в море.’


Николас был поражен. ‘ Ты не моряк, Джордж.


‘Я могла бы стать одной из них", - защищаясь, сказала другая. ‘Я не настоящий театральный моряк. Я слишком часто сажусь на мель. Если я останусь с людьми Уэстфилда, я могу снова перепутать эту пьесу с той. Корабль есть корабль. Ни один моряк не спутает ее с чем’то другим. Он выразил свое отчаяние. ‘Я не создана для такой жизни’.


"Но ты нужна нам в компании’.


- Вы можете это сделать, мастер Брейсвелл. Все, что нужно остальным, - это кого-то запугивать, бить и орать.


‘Ты так несчастна?’


‘Я хочу убежать в море, как это сделала ты".


‘Такая жизнь не для тебя, парень", - печально сказал Николас. ‘Ты должен родиться для этого. Я вырос у моря и прошел обучение у торговца. Это у меня в крови.’


‘Тогда почему ты оставила его?’


- Нет, Джордж. Театр - это путешествие открытий. Теперь я плаваю под парусом с Лоуренсом Фаэторном в качестве моего капитана. Николас доверительно улыбнулся ему. ‘Может, он и больше пират, чем флотоводец, но он хорошо управляет кораблем, и я охотно служу ему’.


‘Я здесь всего лишь юнга", - сказал Джордж Дарт.


‘Вы бы предпочли просить милостыню на улицах Лондона? Это то, что будут делать некоторые из тех, кто остался позади. Оставайтесь с нами’.


‘Море зовет меня’.


Николас погрузился в философию. ‘ Нет, Джордж. Тебя зовет идея побега. Ты бежишь не к чему-то, а прочь от этого. Это была и моя ошибка, и я надеюсь наконец исправить ее. Если вам что-то не нравится, работайте над тем, чтобы изменить это, пока это вас не устроит.’


- Это сделала я, - простонала Дарт. - Я превратила Месть Винченцио в Черного Антонио — и к чему это привело? К ним подошли другие, и он был вынужден обратиться с последней просьбой. ‘Возьмите меня с собой в Барнстейпл и спасите мою жалкую жизнь!’


Николас покачал головой. ‘ Я должен пойти один.


‘Покажи мне море’.


‘В Бристоле достаточно кораблей’.


‘Я хочу стоять там, где ты стояла в первый раз", - сказал Дарт. "Я хочу сделать выбор, который сделала ты. У тебя хватило смелости совершить кругосветное плавание. Позволь мне обрести собственную смелость’.


‘Это не то, что забрало меня, Джордж’.


‘А что было потом?’


Николас взглянул правде в глаза без обиняков.


‘Трусость’.


Поместье за городом было мечтой и честолюбием каждого купца. Это был не просто символ достижений, это было место, где они могли сбежать от грязи и городской суеты, где они занимались своим бизнесом, и наслаждаться более неторопливым существованием мелкопоместной знати. Гидеон Ливермор был типичным представителем торгового сообщества Барнстейпла. Богатый и успешный, он купил себе солидную собственность в нескольких милях от Бишопс Таутон. Он все еще находился в пределах удобной поездки от порта, который сколотил его состояние, но двадцать акров парковой зоны, окружавшей его дом, служили ему надежной защитой от забот торговли. Гидеону Ливермору нравилось в этой стране все, и он никогда не мог понять, почему Мэтью Уэткомб - его партнер во многих предприятиях — предпочитал проводить большую часть времени в своем городском доме на Крок-стрит. Для такого человека, как Ливермор, самой привлекательной чертой Барнстейпла была дорога из него.


Дом представлял собой длинное, низкое, беспорядочное строение, построенное более ста пятидесяти лет назад богатым землевладельцем. Вложив в это огромное количество денег и проявив заботу, Гидеон Ливермор превратил поместье в особняк. Существующие здания были отремонтированы, пристроено новое великолепное крыло и значительно увеличен корпус конюшни. Дорогая мебель и показная позолоченная посуда заполнили интерьер. Ливермор жил в одном доме со своими пятью детьми и десятью слугами, но там все еще оставались свободные комнаты для любых гостей. Он был экспансивным мужчиной во всех отношениях и всегда склонялся к излишествам.


Он поднял бокал с канареечным вином в качестве тоста.


‘За успешное начинание!’


‘Я скажу "аминь" в ответ на это".


Двое мужчин отпили по глоточку и откинулись на спинки стульев. Гидеон Ливермор был холеным, самодовольным мужчиной лет сорока с тяжелыми челюстями и выпирающим животом. Его лицо было приятным в покое, но щеки сильно порозовели из-за его пристрастия к вину и крепким напиткам. На нем был камзол из сине-зеленого атласа и бриджи в тон. Газонный ерш подпирал чисто выбритый двойной подбородок. Его спутница была немного моложе, но гораздо стройнее и бледнее. Барнард Суит носил более сдержанную одежду и почтительную улыбку юриста. Его борода была подстрижена до мельчайших деталей.


‘Расскажи мне все’, - попросил Ливермор. ‘Они уже решили?’


‘У них есть".


‘С каким результатом?’


‘Вы должны быть избраны без промедления’.


‘Я не ожидал меньшего, ’ беззаботно сказал ведущий, ‘ но новости одновременно хорошие и плохие. Хорошие, потому что Гидеон Ливермор - самый достойный член городского совета, и его следовало принять много лет назад. Плохо, потому что общественные обязанности будут чаще забирать меня отсюда. Он вытянул ладони, словно взвешивая преимущества и недостатки, затем решительно высказался в пользу первого. ‘Я с благодарностью приму эту честь. У олдермена Ливермора есть кольцо, которое будет звучать в ушах всего города. Я создан, Барнард’.


‘Когда-нибудь ты могла бы стать мэром’.


‘Или приемник, или шериф, или даже член парламента. Все избираются внутри круга. Всего двадцать четыре члена олдермена, и они служат пожизненно’. Он добавил возмущенную ноту. ‘Меня не пускали достаточно долго’. Он обиженно нахмурился. ‘Вполне уместно, что человек, которого я заменяю, - Мэтью Уэткомб’.


‘Не только в камере’.


‘ Посмотрим, посмотрим. К нему вернулась приветливость, и он отпил еще вина. ‘ У тебя есть новости о ней?


‘Нам не о чем сообщать, Гидеон’.


‘У тебя должен быть хоть какой-то интеллект. Мэри такой же человек, как и все мы. Леди должна есть, пить и как-то занимать свой день. Что она делает в сарае дома на Крок-стрит?’


‘Она не выходит из своей спальни’.


‘ Посетителей не было?


‘ Никто, кроме мистера Калмеди. Наш викарий навещает ее ежедневно.


‘ Ее семья? Ее друзья?


‘Она заперлась от них’.


‘Все еще в трауре?’


"Не из-за своего мужа. У нее есть более глубокое горе’.


Гидеон Ливермор улыбнулся. ‘От этого есть лекарство’.


‘Вовремя", - осторожно сказал адвокат. Он открыл сумку, которая лежала рядом с ним, и достал лист пергамента. ‘Вы просили показать расходы на похороны’.


‘Я видел, Барнард", - сказал он. "Я хочу увидеть все, что касается Мэри Уэткомб. Меня интересует самая крошечная статья ее домашних расходов. Во сколько обошлась отправка Мэтью к его Создателю?’


‘Вот список, Гидеон’.


Торговец взял у него бумагу и внимательно изучил. С растущим раздражением он зачитал некоторые обвинения вслух.


‘Предмет, двадцать ярдов черной материи для траурной одежды, тридцать один фунт; предмет, похороны в приходской церкви Святого Петра, восемнадцать фунтов; предмет, сундук из вяза для хранения тела, два фунта и три шиллинга; предмет, одна надгробная плита, два фунта, восемь шиллингов; предмет, для гравировки на надгробной плите, один фунт, четыре шиллинга; предмет, для оплаты работы могильщика, два шиллинга’. Он бросил взгляд на своего посетителя. ‘ Список бесконечен, Барнард. Он продолжается вплоть до поминального обеда в холле на Крок-стрит. Это обошлось в двадцать семь фунтов, итого - я с трудом могу в это поверить — в сто девятнадцать фунтов. Он помахал газетой в воздухе. ‘У Мэтью Уэткомба была дорогая дыра в земле. Я заплатил за лучшее, когда скончалась моя дорогая жена, но ее похороны не стоили ничего подобного этой сумме’.


‘Мэтью Уэткомб был большой силой в Барнстейпле’.


‘Такой была Элис Ливермор", - гордо сказал торговец. ‘Моя жена вызывает высочайшее уважение’.


‘Нет сомнений, но она это делает’.


‘Сто девятнадцать фунтов!’


‘Я должна выплатить это из состояния’.


‘ Сделай это, Барнард. Подчиняйся ее желаниям. Он недоверчиво покачал головой. ‘ Сто девятнадцать фунтов! Это слишком много - платить за похороны мужа, которого ты ненавидишь.’


Он снова изучил список, погрузившись в размышления о его деталях и последствиях. Барнард Суит пригубил вино и спокойно ждал. Его хозяин не потерпел, чтобы его прерывали. Адвокат уже выяснил это раньше. Купеческий класс Барнстейпла был небольшим, компактным и тесно связанным узами брака. Его также раздирали междоусобицы и мелкая зависть. Свит неплохо зарабатывал, служа торговому сообществу, но это вынуждало его быть в курсе всех событий — коммерческих или бытовых - в городе. Люди доверяли ему. Известный своей осмотрительностью, он получил доступ к интимным деталям дел своей клиентки, и его цепкий ум не отбросил ни одной из них. Знания - это деньги, и Барнард Суит знал вещи, которые могли принести огромную награду.


Гидеон Ливермор наконец отложил список в сторону.


‘Я должен заполучить ее!’ - алчно сказал он.


‘Все идет в этом направлении’.


‘Не должно быть никаких препятствий’.


‘Закон на вашей стороне’.


‘И хитрый юрист, чтобы истолковать это". Он коротко кивнул в знак благодарности. ‘Я щедрый человек, Барнард’.


‘Я всегда находила это таким’.


Ливермор добавил райдера. ‘Когда я буду доволен", - сказал он.


‘У вас не будет повода для жалоб’.


‘Хорошо’. Он еще раз взглянул на бумагу налитым кровью глазом. ‘Сто девятнадцать фунтов! Мэтью Уэткомб потратил все деньги на свои похороны, но так и не смог добиться искренних слез от своей жены. А что с девушкой? Люси Уэткомб не смогла даже вскрикнуть от боли, узнав о кончине своего отца. Судьба жестока. Мэтью создал все это богатство, но смог произвести на свет только одного ребенка, и она - такой жалкий памятник его мужественности. Девочка не может ни слышать, ни говорить. Теперь, когда ее отец в могиле, Люси Уэткомб не может даже потребовать свою долю его наследства.’


‘В такие моменты нужен сильный голос", - многозначительно сказал адвокат. ‘Молчание может привести к краху’.


‘Я полагаюсь на это’.


Гидеон Ливермор встал и взял свой бокал со стола, чтобы наполнить его из стеклянного графина, который он купил во время визита в Венецию. Он секунду смотрел на жидкость, затем выпил ее одним глотком. Барнард Суит был уверен, что сейчас ему предложат еще вина, и наготове осушил свой кубок. Но приглашения так и не последовало. Раздался стук в дверь, и молодой человек вошел с некоторой поспешностью. Он остановился, увидев адвоката, но Гидеон Ливермор поманил его к себе. Они вдвоем отошли в сторону, и новоприбывший что-то быстро прошептал своему работодателю.


Почувствовав беду, юрист поднялся на ноги и с трепетом посмотрел на хозяина дома. Ярости торговца не требовалось времени, чтобы разгораться. Его добродушие переросло в злобную ярость, и он потянулся, чтобы схватить графин, прежде чем с силой швырнуть его в стену, так что осколки стекла разлетелись по всем углам комнаты. Его секретарь удалился и закрыл за ним дверь. Гидеон Ливермор повернулся и сердито посмотрел на своего гостя.


‘Он приезжает в Барнстейпл", - пророкотал он.


‘ Кто? - спросил я.


‘Николас Брейсвелл’.


‘Боже упаси!’ - воскликнул адвокат.


‘Он направляется сюда’.


‘Но этого не может быть’.


‘Моя информация всегда достоверна. Я плачу за нее достаточно’.


‘ Николас Брейсвелл! Дошло ли до него сообщение?


‘ Посыльный сказал. Перед смертью.


‘Как много он знает?’


‘ Достаточно, чтобы доставить его в Барнстейпл. Он ударил кулаком по ладони другой руки. ‘ Его нужно остановить. Мы не хотим, чтобы Брейсвеллы вмешивались в наши дела, особенно этот член семьи. Брейсвеллы упрямы. Теперь на его верхней губе блестел пот. ‘У них долгая память’.


‘Можно ли ему помешать?’ - спросила Свит.


‘Должно быть, так оно и есть".


‘ Каким образом?


‘Тем же способом’.


‘ Лэмпард?’


‘Он будет знать, что делать’.


‘Тогда почему он еще этого не сделал?’ - нервно спросил адвокат. ‘Почему Лэмпард не выполнил свой контракт? Это полностью меняет дело. Если Николас Брейсвелл зайдет так далеко, что...


‘Он этого не сделает!’


‘Но если он это сделал ...’


"Он не будет!’ - прогремел торговец. ‘Лэмпард нас не подведет. Он ценит свою собственную жизнь, поэтому не станет перечить Гидеону Ливермору. Взрыв ярости успокоил его. "Николас Брейсвелл и близко к нам не подойдет. Мы поступаем неправильно, имея такие глупые страхи. Мы в безопасности и вне его досягаемости. Давайте забудем о нем и его семье.’


- И все же, вы говорите, он все еще в пути?


‘Да’.


‘ Одна?’


‘Он путешествует с театральной труппой’.


‘Где он сейчас?’


‘Близка к смерти’.


Николас Брейсвелл доехал с ними до окраины города и помахал им на прощание. У него все еще были дела в Мальборо, и вскоре он мог догнать их на чалом. Это было энергичное животное, и целый день, проведенный в конюшне, сделал его неугомонным для физических упражнений. Лоуренс Фаэторн повел свою труппу по дороге в Чиппенхэм. Подопечные Уэстфилда все еще были воодушевлены успехом своего выступления в тот день и могли надеяться повторить его в Бристоле. Сам Фаэторн разрывался между восторгом и беспокойством., хотя его компания дважды отличалась выступая перед аудиторией, он был обеспокоен вмешательством Израэля Ганби. Инцидент в "Бойцовых петухах" в Хай-Уиком все еще терзал его, тем более что он не нашел бальзама для этой конкретной раны. Теперь он провел три ночи вдали от своей жены и не нашел никого, кто занял бы ее место в его постели. Черный Антонио, редко кому удавалось не возбудить женского интереса, и он надеялся тепло попрощаться в своей комнате с какой-нибудь местной девушкой, пока грузили фургон, но этому не суждено было сбыться. Мэр был в восторге от второго представления и не отходил от Фаэторна, пока тот не объяснил почему, по крайней мере, дюжину раз. Чувство вины шелестело под его цепью мэра. Он потратил так много времени, извиняясь перед Фаэторном за то, что даже подумал о том, что хотел бы изнасиловать жену другого мужчины, что жены других мужчин, которые пришли, чтобы наброситься на актера, не могли даже приблизиться к нему. Израэль Ганби встал между Лоуренсом Фаэторном и военными трофеями. Требовалось возмездие.


‘Почему он остается?" - спросил Барнаби Джилл.


‘Твой облик оскорбляет его взор", - сказал Фаэторн.


"Что общего у "Мальборо" с Николасом Брейсвеллом?’


‘Вернись и спроси его’.


‘Нет, - сказал Джилл, - я буду благодарен за эту маленькую милость и установлю дистанцию между нами двумя. Я сказал, что он принесет нам еще больше страданий, и он принес".


"Да, - поддразнил Фаэторн, - он убедил меня поставить "Счастливого недовольного", и у нас было два часа, пока ты расхаживала с важным видом и нервничала’.


‘Я была выше всех’.


‘Это ускользнуло от моего внимания’.


‘Но не зрители’. Джилл прихорашивался, пока они ехали. ‘Они любили меня. Я чувствовал их пыл. От моих талантов у них перехватывало дыхание. Я был вдохновлен.’


‘Тешь свое тщеславие, если хочешь. Ласкай себя, милая. Но не обвиняй Ника’.


‘Он убил того мужчину в зале’.


‘ Как? С книгой подсказок в руках?


‘Подумай вот о чем, Лоуренс. Три дня в пути принесли три катастрофы. Ограбление, чума, убийство. Это рекорд нашей бухгалтерии. Ограбление, чума, убийство. Черт возьми! Что еще тебе нужно?’


‘Женщины!’


‘Когда Николас с нами, случается несчастье", - сказал Джилл. ‘Он как дьявольская метка на нас. Пусть он остается в Мальборо столько, сколько сможет. Нам больше не нужны поножовщины среди зрителей.’


‘Тогда тебе пора уходить, Барнаби, - сказал другой, - потому что твои выступления - это кинжалы в спину любой аудитории’.


Барнаби Джилл дулся верхом еще милю.


Они приближались к крошечной деревушке, когда увидели его. Он стоял, прислонившись к дереву на обочине дороги. Даже издалека они могли разглядеть его рваные лохмотья и жалкое состояние. Скрюченная фигура была одной из огромного и постоянно растущего числа бродяг, которые бродили по сельской местности в поисках благотворительности. Жулики и бродяги постоянно досаждали Мальборо, и городскому бидлу платили по два пенса за каждого, кого он порол. Этот старик приполз в одну из отдаленных деревушек, чтобы избежать очередного избиения и сдаться на милость проходящих мимо путешественников. Когда они подошли ближе, то увидели спутанные волосы и слипшуюся грязь существа, которое проводило ночи в полях с другими дикими животными. Один глаз был закрыт, другой с надеждой сверкал, когда они приближались. Из-под его изодранного пальто торчала чаша для подаяний. Они почувствовали его зловоние за двадцать ярдов.


Эдмунд Худ с состраданием запустил руку в свой кошелек.


‘Бедняга!’ - сказал он. ‘Давайте утешим его’.


‘Нет", - посоветовал Джилл. "Дай ему, и тебе придется давать каждому нищему, мимо которого мы пройдем. Во всем королевстве не хватит денег, чтобы снять все эти струпья’.


‘Прояви немного жалости, Барнаби’.


‘Не обращай внимания на парня и проезжай мимо’.


‘Предоставь его мне", - сказал Фаэторн.


Он поднял руку, и компания остановилась. Они посмотрели на старика с откровенным отвращением. Он был в самом плачевном состоянии, у него не было ни сил, ни здравого смысла даже оттащиться в тень. Была еще одна причина для отвращения. Казалось, у нищего была только одна нога.


Перед ними встряхнули миску.


‘Милостыню, добрые люди!’ - крикнул дрожащий голос. ‘Милостыню!’


‘Почему?’ - холодно спросил Фаэторн.


‘Ради всего Святого!’


"Нищие - не более чем грабители с большой дороги’.


‘Я ищу милосердия, сэр’.


‘По какой причине?’


‘Чтобы жить’.


‘Мужчины, которые хотят жить, должны работать’.


‘Я слишком стара и слишком слаба, сэр’.


‘Неужели ты такой?’


‘Я потеряла ногу, служа своей стране’.


‘Значит, ты был солдатом?’ - насмешливо спросил Фаэторн.


‘ Моряк, сэр. Когда-то я был молодым и крепким. Но человек без ноги стареет так быстро. Дайте мне пенни, сэр, купить хлеба. Дайте мне два пенса, и вы получите мое благословение на будущее. Пожалуйста, добрые люди! Помогите мне!’


Эдмунд Худ собирался бросить монету в чашу, но Лоуренс Фаэторн выбил ее из рук мужчины. Сразу же спешившись, актер-менеджер выхватил свой меч и приставил его к шее мужчины. Вся компания ахнула от того, что они сочли актом бессмысленной жестокости.


‘Это не попрошайка!’ - сердито сказал Фаэторн. ‘Это тот самый мерзкий негодяй, который обобрал нас в Хай-Уиком. Тот самый облезлый старый пастух, который играл с нами по дороге из Оксфорда. Тот самый клеветнический негодяй, который писал письма, очерняющие мою репутацию.’ Он взмахнул рапирой в воздухе, и нищий отступил, превратившись в комок страха. ‘ Здесь нет честного негодяя, джентльмен. Он говорит, что он моряк! Этот навозник никогда в жизни не служил своей стране. Лоуренса Фаэторна ему не одурачить. Он не будет прятать от меня свою ногу и клясться, что потерял ее в битве на волнах. Я больше не позволю себя обмануть! Он схватил мужчину за волосы, чтобы поднять его. ‘Смотрите, господа! Это Израэль Ганби!’


Раздался стон ужаса. Когда нищего подняли с земли, его уродство стало слишком очевидным. Отвратительный обрубок заставил компанию отвернуться. Этот мужчина не был Израэлем Ганби в новой роли, призванной насмехаться над ними. Он был разлагающимся остатком молодого моряка, которым когда-то был.


Лоуренса Фаэторна переполняло чувство вины. Он осторожно опустил мужчину на землю и снова прислонил к дереву. Схватив чашу, он бросил в нее несколько монет, прежде чем пронести ее по всей компании. Вместо того, чтобы быть убитым актером-менеджером, у нищего теперь было достаточно денег, чтобы прокормить себя в течение двух недель. Он прохрипел слова благодарности. Люди Уэстфилда ускакали прочь в облаке стыда и раскаяния.


Ему потребовался час, чтобы найти гостиницу. Николас Брейсвелл рассуждал правильно. Убежденный, что мужчина остановился бы на ночлег в Мальборо, он обошел все гостиницы в городе. Портрет, который прислала ему Анна Хендрик, был показан дюжине или более трактирщиков, прежде чем он нашел того, кто смутно узнал его.


‘Это мог быть он", - неуверенно произнес мужчина.


‘ Когда он приехал? ’ спросил Николас.


‘Вчера утром, до полудня’.


‘Он остался на ночь?’


‘Он заплатил за постель, сэр. Но когда камергер поднялся сегодня утром, в ней никто не спал. И лошади этого человека в наших конюшнях не было. Он, должно быть, улизнул.’


Николас задумался. Человек, который следил за ним, должно быть, намеревался выждать время и остаться на ночь, прежде чем напасть снова. Во время представления в Ратуше он убил сообщника Израэля Ганби и был вынужден на большой скорости покинуть город. Николас не сомневался, в каком направлении направился этот человек. Он был где-то на дороге впереди. Его задачей было не допустить книгохранилища в Барнстейпл, и он будет упорно придерживаться этого.


‘Нэн может помочь вам, сэр", - сказал хозяин.


‘Nan?’


‘ Одна из моих служанок. Она увлеклась мужчиной, что не так уж и важно, сэр, потому что Нэн питает слабость к любому порядочному джентльмену. Он вздохнул. ‘Я предупреждал ее, что однажды это ее погубит, но девушка не слушает, и она пользуется популярностью у путешественников’.


‘Могу я поговорить с ней?’


‘Я сейчас ей позвоню’.


Хозяин вышел из пивной и через несколько минут появился снова с девушкой. На ней были простая одежда и фартук, соответствующие ее призванию, но платье было приспущено с плеч, обнажая шею и декольте. Когда мужчина посылал за ней, она всегда приходила с готовой улыбкой, и она стала шире, когда она увидела высокую, крепкую фигуру Николаса Брейсвелла. Он показал ей рисунок, и она сразу узнала его. Она была уверена, что мужчина останавливался там накануне, и говорила о нем с некоторой резкостью. Единственной недостоверной деталью на эскизе была серьга. Он не надевал его, когда останавливался там.


‘ Он назвал свое имя? ’ спросил Николас.


‘Да, сэр", - сказал хозяин, ‘ "но я забыл его. У нас здесь каждый день проезжает так много путешественников, что я могу вспомнить только несколько их имен. Но если это важно, я могу спросить свою жену.’


‘ Пожалуйста’ сделай.


‘ У нее память крепче, чем у меня.


‘Она заслужила бы мою глубочайшую благодарность’.


Николас попросил разрешения осмотреть спальню, где останавливался мужчина. Пока хозяин квартиры отправлялся на поиски своей жены, девушка провела Николаса вверх по двум пролетам скрипучей лестницы в низкий коридор. Она двигалась по ней с непринужденной фамильярностью человека, который мог — и делал это много раз — находить дорогу в темноте. Она подошла к двери и отперла ее.


‘Вот оно, сэр", - сказала она.


‘Спасибо’.


‘Все так, как он оставил’.


‘Сменили ли белье?’


‘В этом не было необходимости. В нем не спали’.


Николас оглядел комнату. Ничего не было оставлено, но оставалась вероятность, что посетительница прилегла отдохнуть. Возможно, он не спал в кровати, но его голова, возможно, покоилась на плоской подушке. В письме Анны Хендрик содержалось словесное описание мужчины, подкрепляющее примерный портрет. Леонард говорил о ‘запахе’ мужчины, хотя не мог сказать ничего более определенного. Николас склонился над кроватью и принюхался. Он вдохнул едва уловимый аромат.


‘От него действительно приятно пахло", - сказала девушка. "Это то, что мне в нем нравилось. У большинства путешественников неприятный запах изо рта и пота, но не у этого. Это был приятный запах, и я бы не отказался от него и для себя. Что это было, сэр? ’


Николас снова вдохнул. ‘Масло бергамота’.


За время двух встреч с этим мужчиной у него не было времени заметить никакого запаха. Затхлая атмосфера в конюшне "Бойцовых петухов" заглушила бы любой более сладкий запах, и драка у "Собаки и медведя" закончилась в считанные секунды. То, что Николас пропустил, заметили и Леонард, и служанка. Он поблагодарил девушку и сунул ей несколько пенсов. Она, хихикая, украла поцелуй в качестве дополнительной награды и повела его обратно вниз. Хозяин все еще не вернулся, и Николас вышел во двор, пока ждал. Свежий воздух ударил его, как пощечина, и заставил осознать происходящее.


Он был один. Люди Уэстфилда были на много миль впереди него, и он был беззащитен. Это не принесло ему страха. Вместо этого, это дало ему внезапное чувство свободы. Он был где-то примерно в середине своего путешествия между Лондоном и Барнстейплом. Позади него лежали руины любви, которая поддерживала его вот уже несколько лет: впереди не было ничего, кроме опасности и неопределенности. Если он повернет назад, то, возможно, еще вернет себе то, что потерял в Бэнксайде. Энн Хендрик все еще заботилась о нем. Она послала ему слово, которое могло бы помочь спасти его жизнь, но эта жизнь не была бы под угрозой, если бы он отказался от своей цели. Чего он мог надеяться достичь в Барнстейпле? Город был раскаленным добела железом, которое выжгло в его сознании так много посланий. Зачем снова испытывать эту шипящую боль?


Это был не просто выбор между новым домом и старым. Николас стоял на духовном перепутье. Если бы он вернулся, он бы также отказался от образа жизни. Мужчины Уэстфилда были его ближайшими друзьями, но это была крайне неустойчивая дружба. Потеря "Головы королевы" не просто изгнала их с Грейсчерч-стрит, это могло навсегда лишить их возможности бывать в Лондоне и обречь на почти постоянное турне по провинциям. Лоуренс Фаэторн никогда бы этого не потерпел, как и Барнаби Гилл. Другие театральные труппы уговорили бы их вернуться в столицу, и "Уэстфилдские мужчины" потерпели бы крах. Николас не хотел быть там, когда это произойдет. Полный разрыв сейчас спас бы его от медленной профессиональной смерти вместе с больной труппой.


Даже если труппа найдет новую базу в Лондоне, он не был уверен, захочет ли делить ее с ними. Театр по-прежнему был бегством от реальности. Оуэн Элиас напомнил ему об этом. Николас прятался. Если бы он остался в Лондоне и завел новую любовь с Анной Хендрик, он смог бы покинуть свое убежище и жить нормальной жизнью: если бы он поехал в Девон, то вызвал бы тех самых призраков, которые прогнали его. Лоуренс Фаэторн и другие очень полагались на него, но это никак не отразилось на его статусе. Николас все еще был всего лишь наемным работником в труппе, одним из непостоянной популяции театральных деятелей, которых принимали и увольняли в соответствии с прихотями участников. Держатель книги, возможно, и обеспечил ему довольно постоянное положение в компании, но это дало ему лишь очень хрупкую безопасность. По сути, положение Николаса Брейсвелла было не лучше, чем у разочарованного Джорджа Дарта.


Движение вперед означало определенную муку, в то время как возвращение назад сулило возможное освобождение. Он был бы безумцем, если бы загонял себя дальше. Оседлая жизнь с женщиной, которую он любил, была лучшим, на что мог надеяться любой мужчина. Николас хотел немедленно отправиться домой и начать все заново с Анной Хендрик. Она была решающим фактором в его жизни, и пришло время признать это. Его любовь вела его обратно к ней. Видения тихого удовлетворения возникали перед ним, но вскоре они улетучились в холодном воздухе правды. Анна Хендрик больше не была одна. В ее доме была еще одна квартирантка, мертвая девушка, которая проделала долгий путь из Барнстейпла в поисках Николаса. Ее тень будет лежать на этой спальне вечно, если она не будет отомщена. Вернуться в Лондон означало думать только о себе. Когда он вспомнил девушку и подумал о мужчине, который отравил ее, ему не понадобился указатель, указывающий путь. Ему просто нужно было дойти до конца путешествия.


Николас отвязал свою лошадь от столба и вскочил в седло. Он был готов скакать галопом вслед за своими товарищами и подтвердить свое родство с ними, прежде чем перейти к более личным делам в Девоне. Только после этого у него появится хоть какой-то шанс на примирение с Анной Хендрик.


‘Останьтесь, сэр!’ - крикнул хозяин.


‘ Что?’


‘Я поговорила со своей женой’.


‘Я совсем забыла’.


‘Значит, у вас такая же память, как у меня, сэр’, - сказал мужчина. ‘Я знал, что могу на нее положиться. Имена прилипают к ее памяти, как сухие листья к ежику. Она помнит его имя’.


‘ Мужчина с черной бородой?


‘Даже он, сэр’.


‘Что это было?’


‘Прекрасное, вызывающее аппетит имя, сэр. Он назвал его ей’.


‘Так как же этот парень называл себя?’


‘Николас Брейсвелл’.


Глава Девятая


Бэнксайд не был той частью города, которую Марджери Фаэторн часто посещала. В прошлом единственной причиной, по которой она приезжала в Саутуорк, было желание посмотреть выступление группы Westfield Men в The Rose, одном из трех специально построенных театров в Лондоне. Поскольку два других — Театр и Занавес — оба находились в Шордиче, она могла дойти до них пешком из своего дома. Со слугой для компании и защиты она пересекла Темзу на лодке и направилась к дому Анны Хендрик. Последняя была удивлена и слегка встревожена, увидев ее. Она отвела Марджери в свою гостиную.


‘ Ты слышал какие-нибудь новости? - спросила она.


‘Курьер вернулся в Лондон сегодня же днем’.


‘Он доставил мое письмо?’


‘Собственной персоной’, - сказала Марджери. ‘Ник жив и здоров’.


‘Слава богу!’ Энн указала гостье на стул и села напротив нее. ‘Где он получил сообщение?’


‘В Мальборо’.


- И вы говорите, с ним все в порядке?


‘Отлично себя чувствую и рада слышать тебя’.


‘Возможно, наши опасения были напрасны", - сказала Энн. "Мы посылаем предупреждение, в котором он не нуждается. Человек на моем рисунке, в конце концов, может и не преследовать его’.


‘Так и есть, Энн’.


‘Как ты можешь быть так уверена?’


‘Мне сказал курьер", - сказала Марджери. ‘Он выпил с актерами перед тем, как отправиться в обратный путь. Им не терпелось узнать все последние новости из Лондона, но у них были и свои’.


‘Что это было?’


‘Кто-то действительно следит за компанией’.


‘Они видели его?’


‘Еще хуже, Энн. Они попробовали его яд’.


‘Он напал?’


‘Ник дважды был его целью’.


‘Да хранят его Небеса!’


‘Это уже произошло", - сказала Марджери. ‘Курьер разговаривал с Оуэном Элиасом. Наш шумный валлиец, кажется, спас Ника от кинжала в спину во второй раз. Он заплатил и за свою храбрость. Рука Оуэна была рассечена сверху донизу. Она усмехнулась. ‘Но это не помешало ему играть в "Мальборо". Оуэн Элиас - еще один Лоуренс. Ничто, кроме смерти, не помешало бы ему выйти на сцену.’


‘Этого злодея нелегко будет остановить’.


‘Вокруг Ника много хороших друзей’.


‘Но он поедет в Барнстейпл один’.


‘Доверься ему, Энн. Он умелый боец’.


‘И все еще в опасности’. Энн пыталась подавить растущее беспокойство. ‘Был ли … какой-нибудь ответ на мое письмо?’


‘Он шлет благодарность и добрые пожелания’.


‘Не более того?’


‘Ник рассудителен", - сказала Марджери. "Он хотел передать привет, но не был уверен, как это будет воспринято. Вы оттолкнули его, и в вашем письме не было ничего, что призывало бы его вернуться. ’ Она внимательно посмотрела на собеседницу. ‘ Вы хотите, чтобы он вернулся?


‘Я не хочу, чтобы его убивали’.


‘А если бы он сбежал — вы бы вернули его обратно?’


‘Поселиться в моем доме?’


‘В твоем доме и в твоем сердце’.


Энн Хендрик в замешательстве пожала плечами. Она все еще сомневалась в Николасе Брейсвелле. Дни и ночи размышлений о нем не привели к твердому решению. Она боялась за его жизнь, и, поскольку он был так далеко, этот страх значительно усилился. Если бы он все еще был в Лондоне, она могла бы увидеть его и помочь, но Николас сейчас был совершенно вне ее досягаемости. Это означало, что новости из Мальборо были старыми новостями. Возможно, он был жив предыдущим утром, когда курьер обнаружил его, но сейчас он мог лежать где-нибудь в канаве с перерезанным горлом. Отравительница, возможно, даже снова прибегла к яду. Энн содрогнулась при мысли о такой мучительной смерти для Николаса.


Забота о его безопасности, однако, не была тем же самым, что желание увидеть его снова. Она все еще чувствовала себя уязвленной причиной и характером их отчуждения. Оказавшись перед выбором, Николас отверг ее и уехал в Девон, причем сделал это, не приведя никакого реального оправдания своему поступку. Годы любви и доверия между ними были сведены на нет. Она уважала его право не говорить о своей прошлой жизни, но у Энн самой были определенные права. Когда события из того прошлого ворвались в ее дом и нарушили покой и счастье ее существования, она заслуживала того, чтобы ей сказали правду. Почему ему было так стыдно признаться?


Марджери видела, как она борется с противоречиями. Любя Николаса — и будучи у него в долгу за сотню услуг — она попробовала свои силы в режиссуре от его имени.


‘Я заходила в "Голову королевы", - сказала она.


‘Вы говорили с женой трактирщика?’


- Мы с Сибил Марвуд единодушны в том, что касается мужей. Их нужно спасать от их ошибок. Она широко улыбнулась. ‘Я так искусно поработал над ней, что теперь она более благосклонно смотрит на мужчин Уэстфилда и думает, что ее извивающийся жук-муж был слишком поспешен, чтобы выгнать их из гостиницы. Ее нужно будет больше убеждать, и я сделаю это тайно. Убеди ее, и мы убедим его. Здесь нет Александра Македонского. Этот Александр велик только глупостью и страхом перед своей женой.’


‘ Люди Уэстфилда еще могут вернуться в "Голову Королевы’?


‘Это “может” создает нам большие трудности из-за короткого слова, но я постараюсь справиться с ними. У нас есть надежды, Энн, давай не будем стремиться выше. Еще не все потеряно’.


‘Это хорошие новости’.


‘Это вернуло бы Ника в Лондон’.


‘Если он все еще жив...’


‘ Он жив и дышит, ’ уверенно сказала Марджери, ‘ и он захочет вернуться в Бэнксайд. Ты увидишь его?


Энн была откровенна. ‘ Я не знаю.


‘Неужели ты, по крайней мере, не выслушаешь этого мужчину?’


‘У него был шанс высказаться", - отрезала она.


‘Я слышу грубость?’


‘Я попросила его остаться здесь, со мной, Марджери’.


‘Это было справедливое требование?’


"Он был мне нужен’.


‘Я нуждалась в Лоуренсе, но он все равно уехал с ними. Какая мне радость, когда мой муж в отъезде, а его кредиторы стучатся в мою дверь?’ Она покорно улыбнулась. ‘Они любят нас, Энн, но театр они любят еще больше. Каждая пьеса - это отдельная любовница, которая может очаровать их и затащить в свою постель. Прими это, и ты научишься понимать Ника. Если ты думаешь, что сможешь оторвать его от театра, то ты гоняешься за лунными лучами.’


‘Я не жалуюсь на людей Уэстфилда’.


‘Тогда кто же это?’


‘Человек, который зовет его в Барнстейпл’.


‘Что это за человек?’


‘Он не скажет, и в этом корень моего гнева’.


‘Ник даст полный отчет, когда вернется’.


‘Возможно, я не захочу слушать’.


‘Почему?’


‘Потому что оскорбление невыносимо’.


‘Какое оскорбление?’


‘Худший тип, Марджери. Он повернулся ко мне спиной. Когда я больше всего нуждалась в его поддержке, он ушел. Он предпочел кого-то другого’. Ее губы сжались от горечи. ‘Вот почему я не хочу, чтобы он возвращался. Он поставил ее на первое место’.


‘ Она?’


‘Та, кто послала за ним’.


‘Кто это?’


‘Молчаливая женщина’.


Люси Уэткомб обладала обостренным сознанием ребенка, у которого отсутствуют другие чувства. Ее глаза видели гораздо больше, чем у других людей, ее руки могли читать все, к чему прикасались, ее нос улавливал малейший запах любой доброты или зла. В ее безмолвном мире были свои особенные звуки. Девочка жила простой и незамысловатой жизнью, живя на самой окраине родительской любви и держась подальше от коммунальной суматохи Барнстейпла. Стесняясь своей неполноценности, Люси Уэткомб отвергала других детей и была ими отвергнута. Поскольку одиночество было ей навязано, она превратила его в добродетель. Ее отец был состоятельным человеком, которого уважали все в городе. Гости постоянно заходили в гости или ужинали в доме на Крок-стрит, но Люси держалась от них подальше. Она обижалась на взрослых за то, что они жалели и покровительствовали ей. Она обижалась на свою мать по другим причинам. Сьюзен была ее единственной настоящей подругой, а теперь Сьюзен исчезла. С каждым днем горе Люси усиливалось. Девочка ощущала ужасную и невосполнимую потерю.


‘Мы по-прежнему ничего не слышали, Люси", - сказала ее мать.


Ловкие пальцы перевели слова для ее дочери.


‘Они будут продолжать поиски, пока не найдут ее’.


Дюжина незаданных вопросов вертелась на губах девушки.


‘Сьюзен любит тебя. Она бы не ушла навсегда и не оставила тебя одну. Однажды Сьюзен вернется’. Мэри хотела избавиться от нее. ‘Иди и поиграй со своими куклами. Они будут напоминать вам о Сьюзен.’


Хотя Люси не могла слышать голос матери, она чувствовала, что в нем нет уверенности. Руки тоже подавали сигналы, в которых было больше надежды, чем власти. Ее мать не знала, где находится ее юная служанка, и была слишком занята, чтобы обращать на это внимание. У Мэри Уэткомб всегда было странное отношение к Сьюзен, она ей одновременно нравилась и негодовала, проявляла свою благосклонность только для того, чтобы снова от нее отказаться, используя служанку, чтобы присматривать за Люси и не подпускать к ней дочь. Люси презирала свою мать за то, как та относилась к единственному настоящему другу девочки. Мэри Уэткомб наконец выбралась из передней и спустилась в холл, но это физическое движение не сопровождалось никакими эмоциональными изменениями. Она все еще была погружена в горе, которого ее дочь не могла понять. Все, что Люси знала, так это то, что это исключало и ее, и Сьюзен.


Раздался стук в дверь, и служанка проводила Артура Калмеди в холл. Он выглядел разочарованным тем, что его больше не принимали в передней комнате, но вскоре взял себя в руки. Калмади выслушал свой ежедневный список вопросов еще до того, как заметил ребенка.


‘ Как ты сегодня, Люси? - спросил он.


Притворившись, что не понимает, она покачала головой.


‘Ты выглядишь очень хорошенькой’.


Она уставилась на него с сосредоточенным недоверием.


‘Мы с твоей матерью собираемся почитать Библию", - сказал Калмади. ‘Хотя у тебя нет ушей, чтобы слышать, звуки Священного Писания отзовутся в твоем сердце’.


Его неуклюжие жесты и близко не подходили к переводу.


Когда он взял Библию, девушка поняла, что пора уходить. Присев в реверансе, она подбежала к двери и вышла. Затем она вошла в контору своего отца и медленно продвигалась вперед, пока не смогла выглянуть наружу.


Они вдвоем все еще были там. Один стоял на самой Крок-стрит, в то время как другой прислонился к стене за углом. Мужчины держали дом под небрежным, но постоянным наблюдением. Они могли видеть всех, кто приходил и уходил. Люси не знала, почему они стояли там, но это вызывало у нее неприятное чувство. Она была заперта в доме. Сьюзен знала бы, что делать в этой ситуации, но Сьюзен не было рядом, чтобы направлять ее и быть ее голосом. Однажды ночью слуга исчез и забрал самую быструю лошадь в конюшне. Куда она ушла и почему не взяла Люси с собой? Они уже говорили о том, чтобы сбежать вместе. Люси нашла способ поговорить со своей подругой.


Выйдя из конторы, она побежала по крытой галерее, соединявшей холл с комнатами над кухонным блоком. Именно здесь спала Сьюзен. Люси воспользовалась ключом, чтобы войти в тесную, безвоздушную камеру, в которую снизу доносились все резкие запахи готовящейся пищи. Это была голая и невыразительная комната, но она провела там одни из самых счастливых моментов своей жизни. Сьюзен научилась смеяться беззвучно, как и она. Люси заперла за собой дверь, опустилась на колени и одной рукой приподняла раскладушку. Другая протянула руку, чтобы вытащить что-то, что было туго завернуто в старый кусок ткани. Люси положила ткань на потертые доски пола и медленно развернула ее.


Все куклы были сбиты в кучу, цеплялись друг за друга своими крошечными ручками и отворачивали лица от внезапного света. Люси поднимала их одну за другой и осторожно раздвигала. Все они были на месте. Ее мать, ее отец, сама Люси, Сьюзен и другие домочадцы. Сделанные из старых колышков или веточек, они были высотой не более нескольких дюймов с миниатюрными костюмами и платьями, сшитыми из обрезков материала. Люси взяла на руки викария и хихикнула, увидев мрачное лицо, которое нарисовала ему Сьюзен. Люси сама шила и подарила Гидеону самый яркий наряд Ливермору. Костюм юриста было сшить намного проще. Кисточка Сьюзен расчесала аккуратную бородку Барнарда Суита.


Люси с гордостью и любовью оглядела коллекцию. Им потребовалось много времени, чтобы изготовить всех кукол. Теперь весь ее мир лежал перед ней в миниатюре, но в нем были две ошибки. Мэтью Уэткомб больше не был частью этого. Его суровое лицо с выражением неодобрения по отношению к своему единственному ребенку можно было завернуть в ткань. Когда они только начали мастерить кукол, Люси держала их в своей спальне, чтобы иметь возможность играть с ними там, но ее отец обнаружил нелестное сходство себя и своей жены и разорвал их на кусочки. Люси и Сьюзен обе были наказаны и им запретили больше издеваться над старшими. Мэтью Уэткомб был взбешен отсутствием у них уважения и благодарности. После этого он несколько недель игнорировал обеих девочек. Они сделали новых кукол тайно и спрятали их от него.


Теперь, когда ее отец был завернут в простыню, Люси более мягкими пальцами подняла Сьюзен. Она тоже выпала из коллекции. Девочка поцеловала пряди кошачьего меха, которые служили прической ее подруге, затем притянула Сьюзен к груди. Свободной рукой она расставила всех остальных кукол по кругу, затем встала в середину. Она была окружена врагами. Один из них умер, но другие все еще ограничивали ее свободу. Всплеск бунта заставил ее захотеть сбежать, и она поднесла Сьюзен к уху, чтобы выслушать ее совет. Грубая кукла в простом и неряшливом платье нарушила тишину, которую никто другой не мог нарушить. Люси услышала эти слова и затрепетала от радости.


Теперь она знала, как выбраться из дома.


Бристоль оказал им такой радушный прием, что они почувствовали себя блудными сыновьями, вернувшимися домой к откормленному теленку. Люди Уэстфилда провели спокойную ночь в Чиппенхеме, прежде чем рано встать и продолжить свое путешествие. Изо всех сил подгоняя лошадей, они добрались до Бристоля во второй половине дня и получили мгновенное доказательство его щедрости. Николас Брейсвелл отправился за официальным разрешением для труппы поставить свою работу в городе и вернулся с тридцатью шиллингами и обещанием дать по крайней мере три представления. Как и в Барнстейпле, управление городом было почти полностью в руках торговцев, и они радовались мысли привести своих жен и подруг посмотреть на работу лондонской театральной труппы. Первое представление, на котором присутствовали мэр и вся корпорация, должно было состояться в Ратуше на Брод-стрит следующим днем, и тридцать шиллингов, которые уже заплатил казначей, будут увеличены за счет платы за вход, взимаемой у дверей.


Люди Уэстфилда были в восторге. В городе не было никаких признаков чумы и не чувствовалось, что их торопят. По размерам и коммерческому значению Бристоль уступал только Лондону среди британских морских портов, и его оживленные улицы вызывали у посетителей приятные воспоминания о шумной столице. Лоуренсу Фаэторну понравилось ощущение этого места и масштабность его потенциальной аудитории. Население Бристоля составляло пятнадцать тысяч человек. Хотя многие из них не были зрителями спектаклей, достаточное количество из них можно было уговорить приходить в Ратушу в последующие дни, чтобы гарантировать людям Уэстфилда выгодное пребывание. Были согласованы три выступления, но Фаэторн полагал, что они смогут поддерживать достаточный интерес, чтобы продержаться неделю.


Компания остановилась в "Веселом моряке" на Сент-Николас-стрит в западной части города. Лоуренс Фаэторн игриво ухватился за это название.


‘Улица Святого Николая в честь нашего собственного Святого Николая", - сказал он.


‘Я не святой", - сказал Николас Брейсвелл.


‘Госпожа Анна Хендрик может за это поручиться!’


Николас слегка поморщился. ‘ Это удобная гостиница, - сказал он. - Это единственная причина, по которой я ее выбрал.


‘Оставь эту скромность, Ник. Ты привел нас сюда, как вел все это время. Мы всего лишь дети в твоих руках, и ты был для нас настоящим святым покровителем’.


Они были во дворе "Веселого моряка", и наемные работники радостно распевали, разгружая фургон. Лоуренс Фаэторн обратился к практическим вопросам.


‘Когда ты должна уезжать?’ - спросил он.


‘Как можно скорее’.


‘Вы нам очень нужны для завтрашнего представления’.


"Я сохраню книгу для Смерти и Тьмы", - сказал Николас, - "и я проинструктирую своего заместителя относительно его обязанностей, пока меня не будет. Тогда я должна уехать в Барнстейпл.’


‘Как долго мы будем без тебя?’


‘Я не узнаю, пока не доберусь до города’.


"Давайте убедимся, что вы действительно доберетесь туда", - мрачно сказал Фаэторн. ‘Люди Уэстфилда" не могут позволить себе потерять свою книжную витрину из-за этого кровожадного злодея с черной бородой. Береги себя, Ник. Без тебя мы - половина компании ’.


Николас был странно выбит из колеи этим комплиментом. Так усердно работая на протяжении многих лет, чтобы стать незаменимым для компании, он теперь чувствовал, что груз ответственности немного угнетает. Хотя он и не горел желанием ехать в Барнстейпл, это принесло бы ему приятное освобождение от обременительных обязанностей. Николасу все еще предстояло преодолеть главное препятствие, стоявшее между ним и его бывшим домом. Мужчина, назвавшийся его именем в гостинице "Мальборо инн", насмехался над книгохранилищем. Он сдержался в Чиппенхэме но почти наверняка нанесет удар в Бристоле. Николас принял меры предосторожности, показав портрет мужчины, сделанный Анной Хендрик, своим друзьям. Лоуренс Фаэторн, Эдмунд Худ и Оуэн Элиас теперь тоже будут знать, от кого следует остерегаться. Четыре пары глаз могли бы обшаривать улицы Бристоля в поисках опасности.


Фургон был опустошен, а его груз надежно убран до тех пор, пока его не потребуют на следующий день в Ратуше. Работа была закончена. Людям Уэстфилда предстоял целый вечер удовольствий. Фаэторн смотрел, как они закатываются в гостиницу.


‘ Пирожные и эль, Ник. Пирожные и эль.


‘Они заслуживают немного веселья’.


‘ И мы тоже, дорогуша. Чего еще я могу желать сейчас, кроме тарелки угрей и пинты мешковины, чтобы их запить? Его голос помрачнел. ‘Еще кое-что, чтобы удовлетворить мой аппетит’.


‘Что это?’


‘Голова Израэля Ганби на серебряном блюде’.


Барнаби Гилл был жизненно важным элементом успеха любого выступления людей Уэстфилда, и он идеально сочетался с остальным актерским составом, когда был на сцене. Однако, как только он сошел с нее, он почувствовал себя полностью оторванным от своих коллег и относился к ним с высокомерным презрением. Их мир не принадлежал ему. Бристоль произвел на него сильное впечатление. Имея в своем распоряжении вечер свободы, члены компании отреагировали слишком предсказуемым образом, и это дало Джиллу еще один повод оставаться в стороне.


Лоуренс Фаэторн сильно пил в пивной и флиртовал как с посетительницами, так и с персоналом. Несколько участников присоединились к нему, но остальные ушли в "рагу" в поисках более диких женщин и более шумной компании. Нанятым мужчинам цены в пивной показались немного завышенными для их тощих кошельков, и они играли в кости и пили в ближайшей пивной. Подмастерья наблюдали за старшими с откровенной завистью и мечтали о том времени, когда надтреснутые голоса и мужественные тела помогут им избавиться от нарядов, которые они носили на сцене, и дадут им право получить должное греховное наслаждение в полной мере. Ричард Ханидью был исключением, и Джилл скучал по созерцанию наивной красоты мальчика, но младший из четырех учеников отправился с Эдмундом Худом на экскурсию по городу. Николас Брейсвелл был их гидом, потому что он близко знал Бристоль с юности и обещал показать им все достопримечательности. Однако в городе были места, которые не смог бы найти даже книгохранилище, и именно в одно из таких мест Барнаби Джилл отправился, когда над портом начало смеркаться.


Бристоль был прекрасным и древним городом, средневековый рисунок его улиц практически не изменился. Он мог похвастаться внушительным замком, обилием церквей и несколькими гражданскими зданиями, которые могли поражать как своим количеством, так и качеством. Весь город был обнесен высокой каменной стеной, в которой было множество ворот, многие из которых венчали церкви. Его положение делало его хранителем Западной части Страны, и он был построен для защиты. Но главной особенностью Бристоля была его великолепная естественная гавань. Корабли, которые поднимались по устью реки Северн , могли плавать вверх по чрезвычайно судоходной реке Эйвон в самое сердце города, и в результате его торговая жизнь всегда была бурной и прибыльной. Причалы, склады и подвалы всегда были завалены товарами из прибрежной или иностранной торговли. В последние годы Бристоль чувствовал, что страдает от недобросовестной конкуренции со стороны Лондона, но его гавань по-прежнему оставалась оживленной, а постоялые дворы, таверны и обычные заведения вдоль Шамблс всегда кишели моряками.


Теперь Барнаби Джилл шагал в направлении гавани, и вскоре чайки с криками кружили над ним, указывая дорогу. Из уважения к более сдержанной провинциальной моде он отказался от своей более изысканной одежды и выбрал камзол из алого и черного атласа с разрезанными рукавами и пару бриджей в тон. На его красной шляпе красовалось белое страусовое перо, а туфли с пряжками ярко блестели, стуча по мостовой. С мочки уха свисала восточная жемчужина.


В Бристоле царили процветание и бедность, и он видел примеры того и другого, когда пробирался по улицам. У городских горожан было много денег, но они плохо представляли, как потратить их на свою одежду или на одежду своих жен. Джилл презрительно застонал при виде некоторых моделей одежды, которые он увидел, и с отвращением отвел взгляд при виде некоторых бродяг и карг, которые попадались ему на пути. В Бристоле была такая же пьянящая смесь богатства и грязи, как и в самом Лондоне. Барнаби Гилл потратил так много времени на размышления о близком соседстве этих двух факторов, что не сразу понял, что за ним следят.


Чернокожий Мальчик находился в узком, зловонном переулке, который вел вниз, к гавани. Снаружи он был похож на любой из десятков других гостиниц и таверн в этом районе. Но дверь была заперта, и вход тщательно контролировался. Джилл смело постучал, и перед ним открылась маленькая решетка. Темные глаза секунду внимательно изучали его, затем с другой стороны двери отодвинули тяжелые засовы. Дверь приоткрылась, пропуская его внутрь, а затем захлопнулась за ним. Он оказался в большой и плохо освещенной комнате, заставленной столами и стульями. Барнаби Джилл огляделся с удовлетворением усталого путника, который долгое время шел по опасной дороге, прежде чем достиг желанного места назначения. Зал был заполнен лишь наполовину, но атмосфера в нем была чарующей. Хорошо одетые мужчины развалились в креслах или на скамейках. Привлекательные молодые девушки подавали им напитки, полулежали в их объятиях или даже делились своими трубками с табаком. Густой столб дыма был дополнительной привлекательностью для Джилла. Крупная, сияющая женщина, пошатываясь, подошла к нему и подвела к креслу, щелчком пальцев заказав вина и предложив Джилл ее собственную трубку. Сделав первую затяжку табака, он выдохнул его через поджатые губы, и женщина запечатлела на них нежный поцелуй.


Две самые молодые и хорошенькие служанки подошли и сели рядом со своей новой гостьей, и все трое потягивали канареечное вино. Вскоре Барнаби Джилл был увлечен беседой с ними обоими, с капризной радостью передавая свои чувства от одного к другому и заказывая еще одну бутыль вина, когда первая опустела. Это была его личная вселенная, и он настолько расслабился в ней, что не заметил мужчину с иссиня-черной бородой, которого привратник впустил в комнату. Барнаби Джилл был в Элизиуме. Вот это было удовольствие от заказа, о котором и не мечтал никто из его коллег. У них были только низменные аппетиты и обычные вкусы. Джилл жила на более высокой равнине. Женщина, руководившая заведением, тряслась от веселья, девушки отвечали ломким смехом, а клубящийся дым разжигал желание. Барнаби Джилл чувствовал себя как дома среди мужчин. Пока двое мальчиков хихикали рядом с ним в своих платьях из тафты, он решил выбрать ту, которая была похожа на Ричарда Ханидью.


‘Пару слов вам на ухо, добрый сэр’.


‘ Со мной? ’ переспросил Джилл, поднимая голову.


‘Разве ты не тот мужчина, за которого я тебя принимаю?’


‘И кто же это, сэр?’


‘Возможно, ты не хочешь, чтобы я называла тебя по имени в присутствии других’.


Лэмпард прождал полчаса, прежде чем подойти и поговорить с Джиллом. Он много пил, щедро тратил деньги и наслаждался обществом одной из служанок, но его взгляд никогда не отрывался от актера. Когда он почувствовал, что Джилл готов уйти, он подошел к нему, чтобы прервать его.


‘Назови меня, пожалуйста, если можешь", - гордо сказал Джилл. ‘Слава - это плащ, который я ношу, куда бы я ни пошел. Кто я?’


‘Один из лучших актеров в мире, сэр’.


‘Ты достаточно хорошо меня знаешь’.


‘Я много раз видела, как ты играешь в Лондоне’.


‘ Мое имя?’


‘Мастер Барнаби Джилл. Вам нет равных’.


Лэмпард знал, как польстить. Он позволил мурлыкающему акценту своего родного Девона придать словам более сладкое очарование, но больше всего говорили его глаза. В них светилась такая мощная смесь восхищения и вызова, что Джилл была загипнотизирована. Перед ней действительно был мужчина, крепкий и привлекательный, знающий свои вкусы и достойный внимания. Его одежда была сшита лондонским портным, а серьга была близнецом той, что носил сам Джилл. По-настоящему покорила актера борода. Гладкое и хорошо подстриженное платье придавало своей владелице сатанинские качества, перед которыми невозможно было устоять. Ни один мальчик не мог сравниться с таким мужчиной, как этот.


Лэмпард почтительно кивнул ему головой.


‘ Я снял здесь комнату, сэр. Ты будешь прислуживать мне?


‘С удовольствием’.


‘Позвольте мне проводить вас до этого места’.


‘Я охотно следую за тобой".


‘Эта привилегия ошеломляет’.


‘Веди’.


Два мальчика, которые так усердно трудились, чтобы развлечь свою гостью, были несколько раздражены, но по сигналу их работодателя они отправились обхаживать новоприбывшую. Если бы мужчинам понадобилась отдельная комната, в которой они могли бы улучшить свое знакомство, они заплатили бы высокую цену. Что бы ни выбрали гости, Черный Мальчик получит соответствующую выгоду.


Новообретенный друг с предельной вежливостью провел Барнаби Гилла по темному коридору. Оба они были обитателями подобных заведений и говорили на их языке. Чума лишила Джилла возможности посетить подобное заведение в Оксфорде, а в скучном и непросвещенном Мальборо не было аналогов. Мужские бордели были в высшей степени незаконными местами, и как проститутки, так и клиенты сталкивались с жестокими наказаниями, если их ловили, но эта опасность только усиливала удовольствие. Любимым местом Джилла в Лондоне был бордель в Хокстоне, но его помещения были относительно безопасны от официальных рейдов, потому что среди его клиентов были такие влиятельные люди, как сэр Уолтер Рейли и Фрэнсис Бэкон. Страх, которого не хватало там, постоянно присутствовал здесь, и это обостряло остроту его желания. Опасность была его афродизиаком.


Они поднялись по лестнице и остановились перед дверью. Лэмпард отпер ее ключом, который ему дали. Затем он отступил назад и жестом пригласил своего спутника войти.


‘Сюда, мастер Джилл", - пригласил он.


‘После вас, добрый сэр’.


‘На этот раз ты моя гостья’.


‘Тогда мной буду управлять я’.


‘Ты актер. Я всего лишь скромный зритель’.


‘Так и должно быть’.


В походке Барнаби Гилла чувствовалось некоторое высокомерие. Он вошел в комнату, как будто выходил на сцену. Дверь за ним закрылась. Он уже собирался повернуться к своему новому другу с добродушной улыбкой, когда дубинка с такой силой ударила его по затылку, что он рухнул лицом вперед на пол. Лэмпарду не нужно было проверять эффективность удара. Он использовал веревки, чтобы связать свою жертву по рукам и ногам, затем заткнул ему рот куском ткани.


Барнаби Джилл вошел в "Черного мальчика" уверенной походкой. Теперь он оставил это на плече убийцы.


Приходская церковь Святого Петра, соответственно, была самым высоким зданием в Барнстейпле, а ее массивная башня, увенчанная свинцовым шпилем, тянулась гораздо ближе к небу, чем любое другое сооружение в городе. Расположенный на открытой местности между Хай-стрит и Бутпорт-стрит, он веками выдерживал атаки стихии и частые шквалы в религиозном климате. Систематическая реконструкция велась на протяжении всего правления Елизаветы, и оплачивалась она за счет повышения церковных сборов. На крыше были установлены новые шиферные доски, отремонтирован потолок над столом для причастия, заменен пол, заменен свинцовый водосток и все здание промыто семью бушелями извести. Церковный двор был заново заасфальтирован и получил новые ворота.


Еще одной произошедшей переменой стал растущий интерес к частным скамьям. Богатые семьи, которые регулярно молились в церкви, хотели большего комфорта во время длинных проповедей Артура Калмеди. Они заплатили за установку скамеек для их собственного использования, тем самым демонстрируя свой статус на публике, обеспечивая при этом привилегированную степень приватности. Скамьи были известны как осадные, и именно во время осады Уэткомба маленькая фигурка в черном плаще сейчас преклонила колени в молитве. Когда Мэтью Уэткомб арендовал скамью, он сделал это, чтобы подтвердить свое положение в обществе и спрятать глухонемого ребенка, который так постоянно смущал его. Та же самая дочь теперь молилась, но не за душу своего умершего отца, а за безопасное и скорейшее возвращение домашней прислуги.


Люси Уэткомб поднялась с колен и огляделась. Ее план сработал. Они со Сьюзен часто играли в прятки в лабиринте дома на Крок-стрит, и девочки знали здесь каждый дюйм. Это знание помогло ей сбежать. Двое мужчин на улице могли только наблюдать за тем, кто входил или выходил из здания через парадную или боковую дверь. Они не могли видеть вход в задней части склада, а тем более дверь в зернохранилище, которая находилась над ним. Люси подождала, пока небо не начало темнеть, затем сделала свой ход. Одетая в шляпу и пальто, она крадучись пересекла Большой двор, проникла на склад и по лестнице поднялась в зернохранилище. Зерно поднимали в мешках с помощью веревки и блока. Люси использовала это устройство для своих собственных целей, быстро спустившись по веревке, прежде чем помчаться к церкви. Те, кто мельком увидел мечущегося ребенка, не узнали ее, а двое дежурных даже не знали, что она ушла.


Теперь, однако, пришло время возвращаться. Люси вознесла молитву, чтобы ее способ побега не был обнаружен. Ей нужна была веревка, чтобы вернуться в дом. На улице уже стемнело, и скоро объявят комендантский час. Она подкралась к церковной двери и подняла железную щеколду, прежде чем снова повесить массивную створку на петли. Бросив последний взгляд на главный алтарь, она выскользнула и закрыла за собой дверь.


Она уже собиралась убежать домой, когда увидела неподалеку две фигуры. Они были увлечены оживленной беседой. Люси могла видеть их только в профиль, но она сразу узнала их. Артур Калмеди, казалось, горячо спорил с Барнардом Суитом. Викарий и юрист оба были людьми необычайного самообладания, и все же здесь они вступили в открытый спор, размахивая руками, как два покупателя, торгующиеся из-за одной и той же покупки на рынке. Люси Уэткомб не могла слышать, о чем они говорили, но это каким-то образом касалось церкви. В разгар спора Свит указал на здание, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, и Каллади, наконец, отступил. Это был подавленный викарий, который, наконец, ускользнул.


Люси Уэткомб побежала обратно к дому и забралась внутрь через дверь амбара. Ее никто не видел, и из дома ее никто не хватился. Когда она вернулась в комнату Сьюзен, то вошла сама и достала кукол из их тайника. Артур Калмеди держал их в одной руке, а Барнард Суит - в другой. Она подняла их, чтобы рассмотреть, а затем стукнула друг о друга в яростной драке. В конце концов викарию оторвало голову. Адвокат был человеком, которого следовало опасаться.


Хлопающий звук мгновенно разбудил Николаса Брейсвелла. Он сел в своей постели с ножом наготове в руке, но нападения не последовало, и дверь оставалась запертой. Когда шум продолжился, он подумал, что, может быть, птица каким-то образом попала в комнату и летает вокруг. Николас предпочел спать один в одной из комнат на чердаке. После ранения Оуэна Элиаса он не хотел подвергать риску жизнь другого друга, деля с ним спальню. Наступил рассвет, и крошечный лучик света пробивался сквозь ставни. Николас вгляделся в темноту и внимательно прислушался. То, что он мог слышать, не было птицей, но это могло быть более тихое хлопанье крыльев летучей мыши. Существо могло каким-то образом проникнуть внутрь через щели в крыше. Николас встал с кровати и открыл ставни, чтобы в комнату проникло больше света.


Именно тогда он увидел это. Кусок пергамента застрял у него под дверью. С реки дул сильный ветер, вызывая сквозняк на чердаке "Веселого моряка". Пергамент трепетал, как крыло. Николас поднял его и открыл дверь, но никаких признаков присутствия посыльного не было. Развернув бумагу, он подошел к окну и поднес ее к свету. Он с трудом разобрал слова, и они заставили его полностью проснуться. Сообщение было от назначенного им убийцы. Оно было написано красивым почерком, и его лозунг был насмешкой над компанией.


Честный обмен - это все, к чему я стремлюсь


Брейсвелл Ник для Мастера Джилла


Мудрые торговцы никогда не бывают кроткими


Заключаем сделку, или я убью


Приходите немедленно или Люди Уэстфилда


Никогда больше не увижу Барнаби.


Николас побледнел. Ему предложили самую трудную сделку из всех. Если Барнаби Джилл действительно был в руках этого человека, то его убили бы без зазрения совести. Единственный способ освободить его - встретиться лицом к лицу с этим человеком. С сообщением были приняты меры предосторожности. На случай, если оно сбилось с пути, оно было зашифровано, понятный только Николасу. Ему бросилась в глаза ключевая фраза, указывающая место встречи.


Мудрые торговцы никогда не бывают кроткими.


Уайз-стрит лежала в сети переулков вокруг гавани. Мик-Роу примыкала к ней в дальнем конце. Это был район, полный складов и подвалов. Грузом, ожидавшим там получения, был Барнаби Гилл, но не было никаких доказательств того, что он вообще еще жив. Николас быстро оделся и прихватил меч и кинжал. Когда он надевал свою кожаную куртку, он спрятал кинжал в рукаве. Даже с тремя видами оружия он чувствовал, что находится в невыгодном положении. Мужчина все время был на несколько шагов впереди него.


Николас сначала спустился, чтобы проверить комнату Барнаби Гилла, но она была пуста, а кроватью никто не пользовался. Его действительно держали в заложниках. Это был способ выманить Николаса из безопасности компании. Не было смысла брать кого-либо с собой. Николас был совершенно уверен, что за ним будут следить всю дорогу до гавани. Если бы он оставил "Веселого моряка" с Оуэном Элиасом или Эдмундом Худом, они прибыли бы и обнаружили, что Джилла уже не спасти. Выбор цели свидетельствовал об остром уме этого человека. Посмотрев выступление Счастливый недовольный в Мальборо он увидел решающее значение Барнаби Гилла в работе людей Уэстфилда. Он также выбрал одинокого в компании, мужчину, который ушел, чтобы насладиться своими удовольствиями в одиночестве, и который, следовательно, сделал себя более уязвимым.


Выйдя из гостиницы, Николас быстрым шагом направился к гавани. День был сухой, дул пронизывающий бриз. По улицам уже сновало множество людей. Торговцы стекались из деревни, чтобы продать свои товары на рынке. Нетерпеливые домохозяйки ждали с корзинами, чтобы получить самые выгодные покупки. Скоро весь город будет гудеть от звуков торговли. Он надеялся, что его собственная сделка каким-то образом завершится успехом.


Николасу не нужно было снова смотреть на набросок мужчины, сделанный Анной Хендрик. Он четко запечатлелся в его памяти. Теперь он узнал о своем противнике кое-что еще. Он был девонцем. Только местный житель мог знать, что обучение Николаса Брейсвелла в качестве торговца предполагало трехмесячное пребывание в Бристоле. Уайз-стрит и Мик-Роу были бы ничего не значащими названиями для большинства жителей города. Однако тот, кто работал в порту и его окрестностях, знал бы их, и мужчина сделал ставку на это знание. Убийца может быть даже из Барнстейпла. Это объяснило бы, почему его выбрали для перехвата посыльного в Лондон.


Теперь он был уже близко к гавани, и его шаги невольно замедлились. С этого момента требовалась предельная бдительность. Выманив его из гостиницы, мужчина вполне мог устроить засаду. Николас рывком спрятал кинжал в рукав, так что его рукоятка могла оказаться у него в ладони за долю секунды. Он держался середины каждого прохода, чтобы на него нельзя было наброситься из какого-нибудь дверного проема или ниши.


В конце концов перед ним предстала Уайз-стрит. Некоторые склады уже открывались, и несколько человек приходили на работу. Мик-Роу находилась в дальнем конце. На пересечении двух улиц стояло здание, и Николас сразу понял, почему было выбрано именно оно. Это был небольшой склад, но часть его была уничтожена пожаром, и у него не было крыши. Двери и окна были заколочены, но между балками оставались щели, в которые мог легко протиснуться мужчина. Это было идеальное место для содержания заложника. Никто не стал бы искать его среди обломков сгоревшего дома, а местоположение давало мужчине, удерживающему его, три возможных выхода. Он мог выйти на Уайз-стрит, на Мик-Роу или во двор за зданием, а затем исчезнуть в настоящем лабиринте.


Николас дважды обошел склад, прежде чем рискнул войти. Одна из досок была оторвана от задней двери, и это был его вход. Он вошел в основную часть склада и пробрался по обугленным остаткам товара. Когда он оказался на открытом пространстве посреди площади, раздался голос.


‘Оставайся там!’


Николас остановился. Он был прав. В голосе слышалось отдаленное эхо Барнстейпла. Он столкнулся с таким же девонцем. Он попытался понять, где прячется этот человек.


‘Бросьте оружие!’ - приказал Лэмпард.


‘Когда я увижу мастера Джилла’.


‘Бросьте свое оружие, или я убью его сейчас’.


‘Докажи мне, что он все еще жив’.


Последовала долгая пауза, и Николас начал опасаться, что мужчина выполнил свою угрозу. Затем волочащийся звук привлек его внимание к двери в другую часть склада. Барнаби Джилла, все еще связанного и с кляпом во рту, бесцеремонно тащили по обломкам. Он посмотрел на Николаса Брейсвелла выпученными от страха и паники глазами. Джилл был жив, но измучен выпавшим на его долю испытанием.


‘Бросьте оружие!’ - повторил мужчина.


‘Откуда мне знать, что ты не убьешь нас обоих?’


‘Этот идиот меня не интересует", - сказал Лэмпард, пиная распростертую фигуру. ‘И я выполняю условия сделки’.


Николас Брейсвелл в полной мере оценил человека, который так безжалостно преследовал его. После двух убийств и двух покушений на его собственную жизнь он, наконец, оказался лицом к лицу с ним. Рисунок Энн Хендрик отличался ненадежной точностью, но в нем не было ничего от угрозы мужчины. Пропавшая серьга теперь была на месте, а борода положительно блестела.


Мужчина выхватил меч и приставил его к груди Джилла.


‘У вас есть еще один шанс сложить оружие’.


Джилл корчился на земле, но меч по-прежнему был нацелен ему в сердце. Он пристально смотрел на человека, которому доверил свою самую сокровенную тайну. Предательство в такой момент и в таком месте было совершенно невыносимым.


Николас бросил свою рапиру и кинжал на землю.


‘Подойди к нам!’ - приказал мужчина, затем снова остановил его, когда тот был достаточно далеко от своего оружия. ‘Сними куртку!’ - сказал он.


‘Почему?’


‘ Сними это, чтобы я мог видеть, что у тебя нет скрытого оружия. Его меч снова коснулся груди Джилла. ‘ Сейчас!


Николас подчинился. Теперь он был всего в десяти ярдах от них, но в два раза дальше от своего меча и кинжала. Не было никакой надежды вовремя достать рапиру, чтобы сразиться с мужчиной на равных. Он снял куртку с большой осторожностью, сначала сняв левую руку, затем позволил одежде упасть за спину, прежде чем стянуть ее с другой руки. Теперь Николас держал его на запястье правой руки, чтобы прикрыть кинжал. Широко раскинув руки, он обнажил рубашку и пояс.


‘Повернись!’ - сказал Лэмпард. ‘Поворачивайся медленно!’


Держа руки вытянутыми, Николас повернулся всем телом и покрепче ухватился за рукоять кинжала. Вскоре это понадобилось. Теперь, когда его жертва, очевидно, была в его власти, Лэмпард бросился вперед, чтобы зарубить его своей рапирой, но Николас был готов к этому. Качнувшись на каблуках, он накинул куртку на конец лезвия и отразил его злобу. В то же время он взмахнул кинжалом, чтобы полоснуть по камзолу нападавшего и распороть рукав. Хлынула кровь, и Лэмпард издал крик негодования. Он вытащил свой меч и снова сделал выпад, но на этот раз размахивающаяся куртка попала ему в лицо. Из его собственного кинжала снова потекла кровь, порезав руку с мечом и вынудив его выронить оружие.


Николас бросился на мужчину и повалил его на землю, но Лэмпард был сильным мужчиной в любой драке. Он схватил запястье, державшее кинжал, и применил такую грубую силу, что направил острие оружия Николасу в лицо. Пока они катались и боролись на земле, книгохранилище увидел, что кинжал неумолимо приближается и целится ему в глаз. Выпустить кинжал из его рук означало бы уступить свое оружие, но оно было обращено против него с такой силой, что ему было трудно сопротивляться. Делая вид, что борется с давлением вниз, он внезапно поддался ему и резко повернул голову влево, позволив кинжалу безвредно воткнуться в землю и лишив нападавшего равновесия.


Удачно поставленное колено и поворот плеча отбросили Лэмпарда от себя, и Николас вскочил на ноги, направив на него кинжал. Лэмпард нырнул за своей рапирой, но тяжелая нога добралась до лезвия первой. Мужчина еще не закончил. Зачерпнув горсть почерневших обломков, он швырнул их в лицо своему противнику и выиграл драгоценный момент, чтобы встать и убежать к двери. Николас вытер пыль с глаз, затем подобрал рапиру. Когда он добрался до Барнаби Гилла, он использовал последний, чтобы перерезать веревку, стягивавшую его руки, затем оставил ему оружие, чтобы перерезать остальные путы. Он сам прошел через дверь в другую часть склада.


Здесь пожар не так сильно пострадал, и многие старые балки все еще стояли. Вдоль одной стены тянулся ряд отсеков, где были сложены товары. Коробки и огромные груды старых мешков предлагали дополнительные места для укрытия. Николас снова был на равных. У мужчины наверняка был кинжал, и его мастерство обращения с этим оружием уже было продемонстрировано. Пробираясь вдоль стены склада, Николас знал, что первый удар будет решающим. Одна ошибка могла стать роковой.


Лэмпард был неподвижен. Разгневанный своими ранами, он был полон решимости убить Николаса сейчас просто ради удовольствия. Он изо всех сил старался контролировать свое затрудненное дыхание. Все, что ему нужно было сделать, это подождать за толстой деревянной балкой, и его цель появится сама. Через щель в древесине он мог видеть приближающегося Николаса. Преимущество снова перешло на его сторону. Отравление девушки не принесло ему настоящего удовлетворения, а заколоть карманника во время спектакля было рефлекторным актом мести. Это было бы по-другому. Он будет медленно лишать жизни Николаса Брейсвелла.


Осторожно двигаясь на корточках, Николас посмотрел вниз и увидел пятна крови на земле. Мужчина был где-то перед ним. Он подбирался все ближе и ближе к балке, скрывавшей его врага, но поначалу не почувствовал опасности. Только когда он почти поравнялся с укрытием, что-то заставило его остановиться. Он понюхал воздух. Леонард говорил о запахе, и служанка в Мальборо тоже его заметила. Николас снова идентифицировал его. Масло бергамота. Приторно-сладкий аромат для мужчины, который так дорожил своей внешностью, что каждый день заглядывал в зеркало. Аромат был совершенно узнаваемым, и он спас Николасу жизнь.


Он изобразил шаг вперед мимо балки, затем отшатнулся назад, когда смертоносный кинжал нацелился на него. На этот раз его собственное оружие попало точно в цель, пронзив сердце мужчины и отправив его на землю с протяжным хрипом ярости и боли. Николас, тяжело дыша, склонился над ним. Барнаби Джилл, пошатываясь, подошел с рапирой в руке и посмотрел на мертвеца со вздохом облегчения.


‘Ты видела его?" - спросил он. ‘Он чуть не убил меня!’


‘Теперь мы оба в безопасности’.


‘Он взял меня в заложницы из-за тебя".


‘ Где это произошло? ’ спокойно спросил Николас. ‘ Как ты позволила подобному мужчине находиться рядом с тобой?


Гнев Барнаби Джилла быстро сменился стыдом и так же быстро благодарностью. Он разрыдался и трогательно вцепился в Николаса. В поисках удовольствия он невольно сдался убийце, который использовал его, чтобы заманить Николаса на склад. Если бы не храбрость книгохранилища, и он, и Джилл были бы убиты.


‘Об этом нужно будет доложить", - сказал Николас.


‘Я ручаюсь за тебя, Ник", - пообещал Джилл. ‘Ты убил в целях самообороны. Ни один человек не может быть арестован за это’.


‘Возможно, у нас есть еще одно доказательство злодейства этого человека’.


Николас наклонился, чтобы обыскать тело, и нашел письмо внутри своего камзола. Это была инструкция убить посыльного, который ехал из Девона, и в ней содержались подробности о внешности девушки и вероятном времени прибытия в столицу. Автор был осторожен, чтобы не раскрывать свою личность, но получателем письма был некто Адам Лэмпард. Это было имя, которое ничего не значило для Николаса, как и то, другое, что было в документе, но две жизненно важные части тайны наконец были разгаданы. Николас наконец узнал, кто пытался убить его и кто проделал весь путь из Барнстейпла, чтобы забрать его.


Убитую девушку звали Сьюзен Дикин.


Длинному мосту в городе Барнстейпл было почти триста лет. Перекинутый через приливную реку Тау, он имел шестнадцать арок, построенных достаточно высоко, чтобы пропускать небольшие суда. Мост был архитектурным чудом, чье воздействие было притуплено привычностью, но все равно было какое—то мимолетное волнение — даже у самых пресыщенных и циничных - от того, что они плыли вверх по реке и впервые увидели это сооружение. В солнечный день его отражение было настолько идеально отражено на поверхности воды, что приближающемуся судну, казалось, было предоставлено право проезда через любое из шестнадцати огромных овальных отверстий. Значение пешеходного движения было неисчислимым, и Длинный мост был неотъемлемой частью жизни Барнстейпла.


Гидеон Ливермор стоял на набережной и смотрел на мост. Он вспомнил, как маленьким мальчиком его столкнул с него брат, и он обнаружил, что действительно умеет плавать. Он вспомнил свои первые неудачные попытки проплыть под одной из арок и о повреждениях, которые он нанес лодке, столкнувшись с бескомпромиссным камнем. Набережная была центром Барнстейпла. Корабли, баржи, ялики, шмяки и рыболовецкие суда покачивались на якоре. Грузы загружались или разгружались. Шерстяной войлок, ситец, лен, парусина, медные и оловянные горшки, обувь, мыло, вино, имбирь, сыр, соль, сахар и перец отправлялись на побережье Уэльса, в то время как корабль из Милфорд-Хейвена доставлял овчины, кроличьи шкурки и кожу вместе с ячменем, пшеницей, рожью и партией устриц. Более экзотический импорт поступал из более отдаленных стран. Ньюфаундленд, Гвинея и Бермудские острова регулярно вели торговлю с Барнстейплом. Maritime enterprise даже приблизила Карибские острова к порту северного Девона.


Гидеон Ливермор с восхищением наблюдал за изменениями и развитием событий на протяжении многих лет. Сейчас он стоял рядом с местом, где местные торговцы заключали свои сделки в еврейской манере, внося предоплату на Надгробный камень при свидетелях. Доверие лежит в основе всей коммерческой деятельности. Барнард Суит поспешил поприветствовать его, но у Ливермора не было времени на любезности. Он покинул свой любимый особняк, чтобы поехать в город, и хотел получить хорошие новости в качестве награды.


‘Ты видел ее, Барнард?’ - спросил он.


‘Я провел с ней час", - ответил адвокат.


‘Как ты ее нашел?’


‘Все еще рассеянна’.


‘Понимает ли Мэри, что это значит?’


‘Я объясняла ей это не раз’.


Гидеон Ливермор вздохнул. "С какой стати она вышла замуж за Мэтью Уэткомба?’


‘Она задает себе тот же вопрос’, - сказала Свитти. ‘Горе все еще сидит в ней, но оно пронизано сожалением. Мэри Уэткомб не была счастливой женой, и ей пришлось это увидеть. Мне жаль ее, Гидеон.’


‘ Я тоже, Барнард. Я тоже.


‘Она все еще такая красивая женщина’.


‘Весь мир может видеть это, чувак!’


‘Нет, если она спрячется’.


‘Это скоро изменится’. Ливермор помассировал подбородок дряблой рукой. ‘Вы рекомендовали меня ей?’


‘Я поступала так каждый раз, когда мы встречались".


‘Как она отреагировала на мое имя?’


Свит была дипломатична. ‘Благоприятно.’


‘Согласилась ли она встретиться со мной?’


‘Пока нет’.


‘Сколько еще я должен ждать, Барнард?’ - спросил другой. ‘Я теряю терпение. Воспользуйся мягким языком своего адвоката. Подчини ее своим желаниям. Работай, работай, парень!’


‘Дело нельзя торопить, Гидеон’.


‘Действуйте быстро’.


‘Она все еще в трауре’.


‘Это самое лучшее время’.


Гидеон Ливермор отошел на несколько шагов, чтобы показать свое неудовольствие. Барнард Суит пошел за ним, чтобы принести извинения и все объяснить. Мэри Уэткомб все еще находилась в неустойчивом состоянии духа, и нельзя было ожидать, что она примет такие важные решения так скоро после кончины своего мужа, но адвокат пообещал отныне продвигаться быстрее. Затем он перешел к новостям, которыми поделился с некоторой неохотой.


‘ Вчера у нее был посетитель.


‘ Посетитель?


‘ Он звонил снова сегодня утром, но она отказалась его видеть. Этого человека отправили собирать вещи недвусмысленным образом.’


‘Кто это был?’


‘Она не впускает никого, кроме меня и викария’.


Ливермор повернулся к нему. "Кто это был?’


‘Роберт Брейсвелл’.


‘ Роберт Брейсвелл? ’ прорычал он.


‘ Его дважды прогоняли, и притом очень ловко.


‘ Вы разрешили Роберту Брейсвеллу зайти к вам домой?


‘Он пришел только засвидетельствовать свое почтение, Гидеон’.


‘Держи его подальше’.


‘У моих людей был приказ просто наблюдать за домом’.


‘Держите его подальше!’ - взревел Ливермор. ‘Он последний человек, которого я хочу беспокоить Мэри Уэткомб в такое время. Сообщите своим людям. Брейсвелла следует предупредить.’


‘Как пожелаешь’.


"Я действительно желаю, Барнард’.


‘Теперь он не может причинить никому вреда’.


‘ Боже упаси, чувак! Одного взгляда на это существо было бы достаточно. Он сжал плечо адвоката, чтобы усилить свои команды. Роберта Брейсвелла нельзя подпускать к ней близко. Он и так причинил достаточно вреда этому городу. Это одна из причин, по которой я хочу полностью увезти ее из Барнстейпла. Она слишком полна жестоких воспоминаний.’


Барнард Суит кивнул, и рука была убрана. Он попытался унять боль в плече. Гидеон Ливермор был сильным человеком, которому нравилось использовать эту силу, чтобы причинять боль.


‘Что с девушкой?’ - спросил Ливермор.


‘Люси совершенно сбита с толку’.


‘ Ты с ней разговаривал? - спросил я.


‘Я пыталась, но она убежала. Кажется, я ее пугаю’.


Ливермор расхохотался. ‘С таким лицом ты мог напугать любую женщину. Возможно, Барнард, она онемела от твоего вида’. Он увидел смятение собеседника и похлопал его по руке. ‘Я дразню, чувак. Я делаю это просто ради забавы’.


‘Люси для нас не проблема. Мэри Уэткомб - проблема’.


‘Я должен заполучить ее!’


‘Вероятность возрастает с каждым днем, Гидеон’.


‘Я должен заполучить ее!’


Свит собирался добавить комментарий, когда понял, что его собеседница говорит вовсе не о Мэри Уэткомб. С инстинктом торговца, предчувствующего приближение нового паруса на горизонте, Гидеон Ливермор повернулся, чтобы посмотреть вниз по реке. Величественное судно приближалось к гавани. Даже на таком расстоянии Ливермор мог различить его. Его размер и положение в воде были для него достаточной подсказкой. Он смотрел на корабль, который Мэтью Уэткомб назвал в честь своей жены, стотонное судно, на борту которого находилось восемьдесят человек и которое было гордостью Барнстейпла. Немногие торговцы владели собственными кораблями. Даже у таких богатых, как Гидеон Ливермор, были доли только в одном. Мэтью Уэткомб был исключением из правил в этом, как и во всем остальном, и это вызывало огромную зависть. После карьеры, основанной в основном на четверти доли шестидесятитонного судна, Гидеон Ливермор возжелал судно, которое сейчас неслось к ним по волнам.


Мэри Уэткомб могла однажды лечь рядом с ним как его жена, но гораздо более глубокое желание горело в нем. Он хотел саму Мэри. Это был настоящий брак, к которому он стремился. Любовная связь между торговцем и кораблем могла быть освящена только правом собственности.


‘Я должен заполучить ее!’ - повторил он.


Они расстались и пошли обратно в город. Ливермору нужно было подписать документы в адвокатской конторе и обсудить дела с партнерами. Он повел их через Западные ворота, чтобы они могли взглянуть на дом, где Мэри Уэткомб несла свое одинокое бдение, но сверху на него смотрело не прекрасное лицо его будущей жены. Это было жесткое и невыразительное лицо Люси.


Гидеон Ливермор отвернулся и быстро прошел мимо.


‘Вы говорили с Калмеди?’ - коротко спросил он.


‘У нас была долгая дискуссия’.


‘Он нашего ума?’


‘Теперь он здесь, Гидеон’.


- Вы встретили сопротивление со стороны этого болтливого викария? ’ с раздражением спросила другая. ‘ Во что этот дурак играет?


‘Он считает себя человеком принципов’.


‘Ну, я тоже, и ты тоже, и каждый из нас тоже. Все мы люди принципов, но мы должны научиться подчинять их необходимости. Ha!’ Он раздраженно хлопнул себя по боку. ‘ Я не потерплю возражений от священника, который зарабатывает всего тридцать фунтов в год.


‘У Артура Калмеди есть и другие привилегии’.


‘Но они далеко, Барнард", - сказал торговец. "Теперь закон запрещает мужчине устраивать бенефиции на расстоянии двадцати шести миль друг от друга, и это правильно. Эти жадные церковники съедят всю церковь, если им позволят. У них была бы дюжина приходов, которые давали бы им деньги, и они никогда не служили бы ни одному из них честно.’


‘ Наш викарий человек добросовестный, давайте признаем это.


‘Да, ’ передразнила другая, ‘ он принципиальный человек. Но я достаточно взрослая, чтобы помнить других принципиальных людей, которые брали ткань в Девоне. Один был так пьян в воскресенье, что не мог отслужить службу. Другой носил шпагу и был известным блудником. Один даже варил эль в доме викария и продавал его друзьям, как любой обычный трактирщик.’


‘Артур Калмеди не виновен в этих преступлениях, ’ возразил адвокат, ‘ но он может быть упрямым. Думаю, я излечил это упрямство. С викарием на нашей стороне мы уверены в успехе. Это только вопрос времени.’


‘Эта мысль наполняет каждый мой час бодрствования’.


‘ Нет облака, которое могло бы угрожать нам. - Он помолчал. ‘ Возможно, кроме одного.


‘И что же это такое?’


‘Николас Брейсвелл’.


‘Туча рассеялась, сэр. Бури не будет’.


‘Вы можете быть уверены?’


‘Лэмпард знает свое дело. Я нанимаю только лучших’.


‘У Николаса решимость его отца’.


‘Он мертв прямо сейчас, когда мы разговариваем’.


‘Вы слышали?’


"Мне не нужно это слышать’.


‘Но если Лэмпард потерпит неудачу ...’


‘Верь в него’.


‘Я юрист, - сказал Свит, - и мы не верим в веру. Факты - наша валюта. Вы верите в Лэмпарда, но факты отправили Николаса Брейсвелла в Бристоль. Это слишком близко для комфорта. Если твой мужчина потерпит неудачу ...’


‘Даже это было рассмотрено, - сказал Ливермор, - потому что я ничего не оставляю на волю случая. Если произойдет чудо и он сбежит от Лэмпарда, он никогда не подойдет сюда ближе чем на десять миль’.


‘Почему бы и нет?’


‘Я отправил шестерых крепких парней на дорогу, по которой он должен идти. У них приказ остановить его на месте и похоронить улики там, где они упадут’. Он самодовольно улыбнулся. ‘ Даю вам слово. Мы в безопасности. Николас Брейсвелл никак не мог добраться до Барнстейпла.


В то утро в гавани Бристоля, как всегда, было оживленно: корабли причаливали, в то время как другие отчаливали, чтобы отплыть. Рыбаки выгружали свой улов. Торговцы покупали и продавали. Носы судов всех размеров рисовали узоры из пены. Чайки кружили над кормами уходящих судов, когда они направлялись в открытое море. Люди Уэстфилда были хорошо представлены. Лоуренс Фаэторн был там, весело помахал рукой и прокричал несколько советов. Эдмунд Худ смешал беспокойство со своими добрыми пожеланиями. Барнаби Джилл смущенно бормотал слова благодарности снова и снова. Оуэн Элиас нашел песню, соответствующую случаю. Ричард Ханидью оплакивал временную потерю своего друга, а Джордж Дарт, наконец-то столкнувшись с реальностью жизни моряка, увидев обветренные лица и закаленные морем глаза моряков на палубе, услышав яростные непристойности, которые они выкрикивали, наблюдая за интенсивными физическими нагрузками, предъявляемыми к команде, начал думать, что жизнь в театральной труппе, в конце концов, может иметь свои достоинства.


Все шестеро громко приветствовали отправление корабля в путь. Надежно привязав лошадь на борту, Николас Брейсвелл отправлялся в Барнстейпл.


Глава Десятая


Израэль Ганби сразу заметил разницу. Сидя со зрителями в роскошном зале Гильдии, он смотрел спектакль "Счастливый недовольный" и почувствовал легкое разочарование. Пьеса была восхитительной, актеры умелыми, а вся постановка хорошо продуманной. Действительно, жители Бристоля, которые в таком количестве пришли посмотреть на людей Уэстфилда, явно восхищались богатыми комическими талантами, которые были представлены перед ними. Смех был практически непрерывным, и аплодисменты раздавались спонтанно через равные промежутки времени. Ганби, однако, все еще был недоволен, не вполне понимая причину этого недовольства. Накануне днем он был одним из тех, кто стоял в задней части зала, когда мэр и его Корпорация были взволнованы трагическим чудом Смерть и тьма . Вся компания была великолепна в тот раз, и Ганби плакал настоящими слезами, когда граф Орландо покончил с собой в приступе горя, чтобы лежать в склепе рядом с женой, которая была жестоко зарублена в день их свадьбы. Лоуренс Фаэторн был настолько великолепен в главной роли, что Ганби почти почувствовал укол вины за то, что лишил его денег и плотских удовольствий в Хай-Уиком.


От Счастливого Недовольства исходило меньше блеска, и Эллен смогла определить одну из главных причин этого. Ей так понравился спектакль в Мальборо, что она горела желанием увидеть его снова в Бристоле, но второе представление было лишь бледной имитацией первого. Эллен была неряшливо одета как жена толстого старого торговца, сидевшего рядом с ней. Она наклонилась к мужу.


‘Мастеру Джиллу нездоровится", - решила она.


‘Вся компания больна’.


‘Он потерял свой голос, свою силу, свою радость’.


‘И его ноги’, - добавил Ганби. ‘Для нас в "Бойцовых петухах" он танцевал лучше. Что-то лишило походку Барнаби пружинистости’.


‘Смотри", - сказала Эллен, указывая. ‘Я права’.


Спектакль закончился под всеобщее одобрение, и труппа вышла на поклон. Барнаби Гилл бросился в центр сцены в Мальборо, но здесь уступил эту позицию Лоуренсу Фаэторну и встал немного позади него. Признаки напряжения были теперь слишком очевидны. Джилл был настолько измотан представлением, что чуть не упал, и Фаэторну пришлось поддержать его, прежде чем помочь слезть. Зрители подумали, что пошатывание доктора Блэктауза было последним юмористическим комментарием к персонажу, и одобрительно захлопали. Израэля Ганби и его жену не ввели в заблуждение.


‘Здесь что-то еще не так", - задумчиво произнес он.


‘Недомогание мастера Джилла затрагивает их всех’.


‘Нет, Эллен. Это хитрые актеры. Они могли увлечь одного мужчину и скрыть его недостатки, но в ткани их игры была еще одна дыра’.


‘Это было слишком медленно’.


‘Достаточно быстро для жителей Бристоля’.


‘И все же вдвое меньше, чем в Мальборо’.


‘Кто в этом виноват?’


Ганби понял. "Они потеряли свою подставку для книг!’


Спектакль был не только ослаблен тусклым актером на сцене, ему серьезно мешало отсутствие управляющей руки. Выходы были пропущены, а смена декораций происходила медленно. Когда Барнаби Гилл запнулся и подал сигнал о подсказке, это прозвучало так поздно и так громко, что показалось еще одним комическим штрихом, намеренно добавленным, чтобы позабавить аудиторию. Израэлю Ганби понравилось представление, которое он заказал в "Бойцовых петухах", но его внимание привлекли не только актеры. Николас Брейсвелл организовал все с похвальным мастерством. Его невидимое присутствие было строительными лесами, на которых держалась вся компания. Без него люди Уэстфилда были явно шаткими.


‘ Мастер Брейсвелл ушел, ’ сказал Ганби.


‘Почему?’


‘Это его дело, любовь моя’.


‘Если не считать мастера Фаэторна, он был самым красивым мужчиной среди них", - сказала Эллен. ‘Если бы я сыграла ту любовную сцену, свидетелями которой мы только что стали, я думаю, что меня бы так же соблазнил книгохранилище, как и актер. Мастер Брейсвелл был удивительно порядочным человеком’.


‘И все же он оставил их’.


‘Его заместитель - плохая замена’.


‘Люди Уэстфилда пострадают’.


‘Мы это уже видели’.


‘Они будут страдать не только на сцене, Эллен", - сказал он, когда у него сформировалась идея. ‘ Мастер Брейсвелл был их часовым. С его уходом их оборону будет легче прорвать. Вы меня понимаете?’


‘ Я так и делаю, муж мой.


‘Их потеря - это наша выгода’.


‘ Когда мы наносим удар? - спросил я.


‘Дай им день или около того", - посоветовал он. ‘Это заставит их чувствовать себя в большей безопасности и пополнит их казну. Смерть и Тьма заполнили этот Зал Гильдии, пока он не лопнул, и, как вы видите, от Счастливого Недовольства зазвенели монеты. Если мы немного подождем, в чемодане Фаэторна окажется фунтов двадцать, а то и больше.


‘Как мы его опорожним?’


Он лукаво улыбнулся своей жене и сжал ее руку. Другие зрители уже в основном разошлись, и они были среди отставших. Перед ними никто не сидел, поэтому у них был беспрепятственный обзор импровизированной платформы, которую Николас Брейсвелл соорудил в конце зала, чтобы на нее падало как можно больше света из окон. Сцена для последнего акта пьесы все еще была готова.


‘Я думаю, ты восхищалась Лоуренсом Фаэторном", - сказал он.


‘Каждая женщина здесь делала это’.


‘И ты раньше говорила, что хотела бы сыграть эту сцену с ним. Ты могла бы сыграть это так же хорошо, как Ричард Ханидью?’


‘Лучше’.


‘Мальчик был великолепен’.


‘Но он остался мальчиком. Его голос и жесты были точной копией голоса молодой женщины, но он не мог сравниться с самой леди’. Эллен сжала кулаки от зависти, глядя на сцену. ‘Если бы я была там с Лоуренсом Фаэторном, я бы затмила юную ученицу’.


‘Женщинам не разрешается выступать на сцене, любовь моя’.


‘Это жаль и преступление’.


‘Возможно, они все еще выступают в другом театре’.


‘ В спальне?’


‘Ты бы выгнал вон того ученика!’ - с чувством сказал Ганби. ‘Я знаю, что это правда! Но смог бы ты провернуть это с самим Фаэторном?’


‘Без сомнения, но я могу’.


‘Он проницательный человек, и его нелегко одурачить’.


‘Я сделала это однажды и, возможно, сделаю снова’.


‘Там будет опасно, Эллен’.


‘Мне на это наплевать", - ответила она. ‘Там, где таится опасность, можно найти лучшую награду. Ты научил меня этому. Лоуренс Фаэторн ни на секунду не узнает меня’.


‘Тогда давайте об этом!’


‘Мне понадобится какая-нибудь новая одежда’.


‘Все будет обеспечено’.


‘Тогда я покажу ему, как может вести себя настоящая женщина!’


Израэль Ганби усмехнулся и обнял ее. Когда они встали, чтобы направиться к двери зала, то увидели обезумевшую фигуру Джорджа Дарта, протягивающего чашу последним зрителям. Они уже заплатили вступительный взнос, но представление вдохновило их расстаться с несколькими дополнительными монетами. Ганби бросил ангела в коллекцию, и Дарт пробормотал слова благодарности. Это был шанс подтвердить факты. Помощник смотрителя был встревожен как никогда. Он не связал толстого старого торговца с Сэмюэлем Грейсом из "Бойцовых петухов". Ганби говорил с местным акцентом.


‘ Я слышала, мастера Брейсвелла с вами нет.


‘Нет, сэр’.


‘Он ушел из компании?’


‘Я боюсь, что он это сделал!’ - простонал Дарт.


‘Куда он делся?’


‘В Барнстейпл’.


‘Странный отъезд, когда он нужен здесь’.


‘Даже так, сэр. Однажды он вернется, но это может произойти не раньше, чем через неделю или больше, и нам придется нелегко без него’.


‘Это было мое наблюдение", - сказал Ганби. ‘У людей Уэстфилда прекрасная репутация, но она не улучшится из-за неумелости вашего нынешнего книгохранилища. Мы видели много пьес, поставленных в этом зале, но мало где за кулисами было такое отсутствие здравого смысла. Он наклонился ближе. ‘ Скажите мне, юный сэр. Какой бедный, неуклюжий идиот занял сегодня место мастера Брейсвелла в качестве держателя книги? Кто был этот дурак? ’


Затравленное лицо Джорджа Дарта ответило на вопрос.


‘Этот дурак стоит перед тобой", - признал он.


Ганби бросил в чашу еще одного ангела, и они ушли.


Габриэль был прибрежным торговцем, которым владели пять торговцев из Барнстейпла, каждый из которых имел равную долю. Перед отправкой в Бристоль он побывал в Кармартене и Тенби, и его груз включал жесть, овес, ячмень и четыре тысячи овечьих шкур. "Габриэль" был судном всего пятнадцати тонн, и это было одно из нескольких судов с откровенно религиозными названиями. Николас Брейсвелл вскоре понял, что в его озлобленном старом капитане нет ничего ангельского.


‘Какашка у него в зубах!’ - ухмыльнулся моряк.


- Значит, вы его знаете?


‘Все в Барнстейпле знали Мэтью Уэткомба’.


‘ Знала? ’ эхом повторил Николас. ‘ Он уехал из города?


‘Нет, сэр. Он все еще там - разрази его гром!’


‘Тогда ваше знакомство должно продлиться’.


‘Имеет значение", - сказала другая. ‘Теперь я могу поговорить с добрым торговцем на своих условиях. Всякий раз, когда я прохожу мимо его могилы, я могу дважды плюнуть на нее и трижды поднять ногу, чтобы пукнуть на нее. Это все, чего он заслуживает.’


Николасу посчастливилось найти судно, которое направлялось в Барнстейпл. Это был не самый быстрый способ добраться до города, но это спасло бы его от долгого и опасного путешествия в одиночку по чрезвычайно плохим дорогам. Это также помогло бы ему избежать любой ловушки, расставленной для него возле Барнстейпла. Николас уничтожил одну угрозу, но человек, нанявший Лэмпарда, мог заплатить еще дюжине за ту же услугу. Было важно как можно скорее выяснить, кто этот казначей, но он не смог бы этого сделать, если бы попал в засаду еще до того, как добрался до города.


"Габриэль" был маленьким и старым судном, но было приятно снова оказаться под парусами и чувствовать, как ветер треплет волосы и одежду. Николас стоял на носу, подставляя лицо соленым брызгам. В портовых книгах корабль был с размаху указан как Le Gabryelle de Barnstaple, и его угловатый капитан гордился названием, которое он постоянно использовал, даже не приблизившись к его внятному произношению. Мужчина был твердым, как тик, и сквернословил, но Николас был более чем готов разделить его компанию. Хотя моряк и был родом из Илфракомба, последние десять лет он работал в Барнстейпле и знал всех ведущих тамошних торговцев. В тавернах вдоль пристани он узнавал все местные сплетни, и именно их Николас сейчас добывал.


‘Когда умер Мэтью Уэткомб?’


‘ Месяц или два назад, сэр. Может, больше.


‘Что стало причиной его смерти?’


‘Чума, оспа и потливость’. Он сплюнул на ветер. "По крайней мере, так было бы, если бы у меня был мой выбор в пользу его ухода. Я бы заковал злодея в цепи и использовал его как свой якорь, что я и сделал, за исключением того, что я слишком уважаю Габриэль де Барнстейпл, чтобы позволить ему висеть на них. ’


- Я вижу, вам не понравился этот человек, ’ сказал Николас с холодной сдержанностью. ‘ Какие у вас с ним были дела?


‘Никаких, сэр, и в этом-то вся загвоздка!’


‘Вы искали работу?’


‘Я заслужил это!’ - разглагольствовал моряк. ‘На всем побережье Девона нет более опытного моряка, чем я. Когда он искал нового хозяина "Мэри", ему не следовало смотреть дальше меня, но он пренебрег моими притязаниями, сэр. Он сказал, что я слишком стар! Стар! Ha! Я достаточно молода, чтобы уронить какашку на его гроб, когда в следующий раз буду проходить мимо!’


Повествование превратилось в мешанину ругательств, и у Николаса было время усвоить факты, которые ему к настоящему времени удалось собрать. Мэтью Уэткомб был невероятно богат, но это богатство было основано не столько на законной торговле, сколько на каперстве. Никто так не ценил лицемерие, лежащее в основе этого слова, как Николас Брейсвелл, потому что он плавал под началом одного из самых знаменитых каперов Англии. Каперские свидетельства давали Фрэнсису Дрейку и многим другим подобным ему лицензию на пиратство. За пять лет, прошедших после Испанской армады, каперство приносило особую пользу, и Мэтью Уэткомб был одним из его бенефициаров.


В 1590 году "Мэри" проплыла через бар с полным экипажем и прекрасным вооружением из пушек. После налета на иностранное судно у берегов Гвинеи она вернулась в гавань с призом, который целую неделю держал весь город в состоянии возбуждения. Из его трюма были выгружены четыре сундука с золотом и корзина с драгоценностями. Общая стоимость добычи составила почти пятнадцать тысяч фунтов - состояние, которое возвышало Мэтью Уэткомба над богатством любого из его современников. Хотя он хвастался, что деньги были заработаны торговлей, это был плод неприкрытого пиратства. Каперские свидетельства были не более чем узаконенными черепом и скрещенными костями.


Чтобы остановить дикие вспышки гнева капитана, Николас перевел его на смежную тему. Он стиснул зубы, прежде чем задать вопрос, но рано или поздно он должен был узнать правду.


‘Вы слышали рассказ о некоем Роберте Брейсвелле?’


‘Я могла бы сделать это несколько лет назад’.


‘Значит, он тоже мертв?’ - удивленно спросил Николас.


‘О, нет, сэр. Думаю, настали трудные времена’. Он снял кепку, чтобы почесать голову обломанными ногтями. ‘Мой разум уже не тот, что раньше, но я помню это имя. Дай мне подумать. Оно придет’. В конце концов, пришло, и он вернул свою кепку на место, чтобы отметить это событие. ‘ Роберт Брейсвелл, да? Не был ли он одним из торговцев, которые экспортировали во Францию керси и сукно?


‘Это был он’.


‘Теперь он у меня. Его корабль доставит льняные и пеньковые ткани из Руана и Сен-Мало’. Моряк кивнул. ‘Это тот же человек, но другого ремесла. Он работает совсем немного на набережной.’


‘ У него было двое сыновей, - подсказал Николас.


- Это было частью его трагедии, сэр. Младший поссорился с ним и уехал жить в Эксетер. Я полагаю, он сам там торговец и не имеет никаких отношений со своим отцом.


‘ А другой сын?


‘Он разбил старое сердце своего отца’. Теперь капитан лучше понял историю. ‘Этот другой парень отправился в Плимут, чтобы плыть с Дрейком. Он так и не вернулся. Доблестный сэр Фрэнсис - великий моряк, в этом нет сомнений, но он потерял слишком много людей в своем плавании. Я бы внимательнее следил за своей командой. Если бы я совершил на "Мэри" кругосветное путешествие, я бы не потерял ни одного человека. Я должен был стать капитаном этого корабля. ’


Он продолжал, но Николас не слушал. Он все еще переваривал то, что только что услышал. Роберт Брейсвелл снова солгал. Чтобы объяснить исчезновение и продолжительное отсутствие своего сына, он придумал для него смерть в море в какой-то отдаленной части земного шара. Это был способ его отца справиться с проблемой. Он просто убил своего старшего сына.


"Габриэль" шел на хорошей скорости вдоль побережья, и Николас не был праздным пассажиром. Когда нужно было убрать паруса, он работал вместе с командой. Когда требовались навигационные навыки, он давал дружеские советы. Капитан нашел его аккуратным моряком и даже позволил ему на время встать у штурвала. Это было дорогое удовольствие. Хотя Николас наслаждался моментом за штурвалом, ему пришлось выслушать еще один шквал стонов капитана. Моряки были как рыбаки. Корабль, который ускользнул от них, был похож на лосося-монстра, который только что вырвался из их когтей. Этот человек никогда бы не смог командовать таким большим и сложным в управлении кораблем, как Мэри но он будет лелеять свою обиду до конца своих дней. Капитан "Габриэль де Барнстейпл" был привязан к мачте своей мечты.


Встречный ветер вынудил их лавировать, когда они проплывали мимо Илфракомба, но, обогнув мыс, они нашли более благоприятный проход и направились прямо на юг. Залив Барнстейпл наконец показался на горизонте, и Николас испытал внезапную радость моряка, впервые увидевшего дом после долгого и утомительного плавания. Когда он подумал о том, что ждет его в городе, радость сменилась опасением. В последний раз он нарушил предубеждение капитана.


- Мэтью Уэткомб оставил семью? - Спросил он.


‘В самом деле, сэр", - ответила другая. ‘Хорошенькая жена и маленькая дочь’.


‘Только один ребенок?’


- Вы вполне можете спросить, сэр. У меня самого их шесть, и мало у кого из торговцев в Барнстейпле меньше трех-четырех. Но не у Мэтью Уэткомба. Он издал хриплый смешок. ‘ Должно быть, проклятие, которое я наложил на него, сработало. Негодяй мог произвести на свет только одну девушку, и она была настолько недоделанной, что его никогда не увидели бы с ней на улице.’


‘Наполовину сделанная?’


‘Глухонемая, сэр’.


‘Бедное дитя!’


‘Бедное дитя, богатая мать’.


‘Что это?’


‘ Жена, сэр. Он назвал свой корабль в ее честь.


- Я так и понял, - тихо сказал Николас. ‘ Мэри. Ее зовут Мэри Уэткомб. Он был благословлен своей женой.


‘Теперь на нее снизойдет благословение’, - сказал капитан. ‘У нее будет корабль, и дома, и состояние, и все остальное. Это редкая женщина. Держу пари, что Мэри Уэткомб - самая богатая вдова в Девоне. Вокруг нее будет больше поклонников, чем мух вокруг коровьей задницы летом.’ Он доверительно подтолкнул Николаса локтем. ‘ Вы хотите жениться, сэр?


Он идеально рассчитал время своего визита. Барнарда Суита провели в холл дома на Крок-стрит через пятнадцать минут после Артура Калмеди. Викарий выгрузил свою ежедневную порцию соболезнований и прочитал ей из Библии. Мэри Уэткомб была настроена восприимчиво. Она не протестовала, когда служанка проводила адвоката.


‘Прошу прощения, что пришел так рано", - сказал он. ‘Я не хотел мешать вам и викарию’.


- Мы почти закончили, ’ торжественно сказал викарий. ‘ Я оставлю вас наедине с миссис Уэткомб.


‘Останься!’ - сказала Свитти.


‘Вы, наверное, захотите обсудить бизнес’.


‘Твое присутствие продвинет это’.


‘Тогда я повинуюсь’.


Викарий откинулся на спинку стула с готовностью человека, который ни в коем случае не собирается вставать с него. Его уже предупредили, что ему придется остаться, но Мэри Уэткомб была слишком ошеломлена, чтобы осознать это. Обмен взглядами между двумя посетителями остался для нее незамеченным. Когда Церковь и закон заперли ее, она почувствовала себя в ловушке.


Барнард Суит прочистил горло и произнес речь, которую отрепетировал в своих покоях. Его тон был ровным и правдоподобным, на лице читалась вежливая грусть.


‘Необходимо рассмотреть вопрос о последней воле и завещании вашего мужа’, - сказал он. ‘Мэтью Уэткомб был очень богатым человеком, и он хотел, чтобы это богатство было распределено между несколькими разными людьми. Природа его болезни и неожиданная скорость его смерти не оставили времени для долгих дискуссий о наследовании его состояния. Сам он не писал подробных инструкций. То, что у нас есть ...’ Он снова кашлянул, когда внимание Мэри отвлеклось. ‘ У нас есть завещание о расторжении брака. То есть завещание, которое объявляется наследодателем устно и позже записывается. Это совершенно законная форма процедуры, и в ней нет ничего необычного.’


Взгляд на викария сразу же вызвал у него одобрение.


‘Действительно, нет", - сказал он. ‘Завещания о монашестве - общепринятая практика. Я сам был свидетелем некоторых из них. Церковь выполняет множество функций у смертного одра’.


‘Спасибо вам, мистер Калмеди", - продолжил Суит, открывая свою сумку, чтобы достать пачку документов. ‘Вот последняя воля и завещание Мэтью Уэткомба из Барнстейпла, засвидетельствованные мной и другими лицами, в том числе Гидеоном Ливермором’. Он сделал небольшое ударение на имени Ливермора и посмотрел на него, ожидая реакции, но ее не последовало. ‘Я оставляю это вам для ознакомления, но его основные положения такие, как я уже указывал. Вы и ваша дочь Люси хорошо обеспечены, и вам не нужно беспокоиться о финансах, кроме основной части имущества вместе с Мэри была оставлена близкому другу и бывшему партнеру вашего покойного мужа Гидеону Ливермору.’


На этот раз последовала реакция, и это была реакция такого острого отвращения, что Барнард Суит сделал мысленную пометку исключить это из полного отчета, который ему нужно будет сделать Ливермору о своем визите. Торговец часто бывал в их доме, пока был жив Мэтью Уэткомб, и он не скрывал своего восхищения Мэри. Это не было взаимным. Мэри Уэткомб содрогнулась при мысли о том, что Гидеон Ливермор в будущем сможет не только посещать этот дом, но и станет его владельцем. Вместе с Люси и ее слугами ей предстояло переехать и поселиться в их загородном доме примерно в пяти милях от Барнстейпла. Перспектива была мрачной. Ее брак был несчастливым, но Мэтью Уэткомб придал ей уверенности. И то, и другое теперь было изъято в судебном порядке.


‘Позвольте мне разъяснить процедуру", - сказал Свит, указывая на страницу перед собой. ‘Завещание Мэтью Уэткомба о монашестве было составлено 23 апреля. Он умер двумя днями позже. Его похоронили 1 мая. На следующий день, как обычно, была составлена опись всего его мирского имущества. У меня здесь есть копия, датированная 2 мая и должным образом засвидетельствованная мной и другими. Эта опись будет выставлена здесь, в Барнстейпле, через десять дней, когда завещание будет подтверждено. ’


‘Это восхитительно ясно", - сказал Артур Калмеди.


‘У вас есть какие-нибудь вопросы?’


‘Никаких, сэр", - ответил викарий с высокомерным подобострастием.


‘Я разговаривала с миссис Уэткомб’.


‘ Приношу свои извинения, сэр.


"У вас есть какие-нибудь вопросы?’ - подтолкнул юрист локтем.


Викарий попытался уговорить ее. ‘ Мэри...


Они подождали некоторое время, прежде чем решили, что Мэри Уэткомб нечего сказать. Свит привел в порядок документы, которые принес с собой, и сложил их аккуратной стопкой на столе. Он был уверен, что она не сделает ничего большего, чем бросит на них взгляд. Опись была достаточно простой, но завещание было настолько запутано юридическим жаргоном, что она никогда не смогла бы распутать его в свою пользу. Барнард Суит считал это надежным решением.


Бормоча любезности, он поднялся, чтобы уйти, и викарий одновременно поднялся на ноги. Оба уже отступали, когда она заговорила голосом, отличавшимся поразительной твердостью.


‘Мэтью составил надлежащее завещание’.


‘И вот оно лежит перед тобой", - непринужденно сказал Свитти.


‘Я говорю о письменном завещании, написанном его собственной красивой рукой и засвидетельствованном другими’. Мужчины вернулись на свои места. ‘Конец был быстрым, но доктор предупредил его о его сердце. Тогда Мэтью составил завещание. Доктор Лайметт был свидетелем.’


‘Он также был свидетелем составления завещания о монашестве’.


‘Может ли одно компенсировать другое?’


‘Такова его функция’.


‘Да, да", - согласилась Калмеди, пропевая предписанный ответ. "То, что мы решаем в одно время, может показаться неуместным в другое. Только когда мужчина встречается лицом к лицу со своим Создателем, он способен вынести истинное суждение.’


"Последняя воля и завещание’, - отметила Свитти. "Не имеет значения, сколько было до этого. Имеет значение только последнее’.


‘Где первый?’ - спросила она.


‘Это несущественно’.


‘Это не для меня, сэр. Где это?’


‘Копия, должно быть, была передана вам", - невинно сказал Калмеди, поворачиваясь к адвокату. ‘Документ все еще у вас?’


‘Мы этого не делаем, мистер Калмеди’.


‘Почему бы и нет?" - спросила Мэри, воспрянув духом.


‘Да, почему бы и нет?’ - сказал викарий, меняя свою преданность.


‘Потому что, сэр", - многозначительно ответил Свитт, ‘ "у нас много клиентов в Барнстейпле и в окрестностях. У нас хранятся сотни завещаний, и некоторые из них неоднократно изменялись или уточнялись. Если бы мы сохранили все версии недействительного завещания, в наших покоях не осталось бы места ни для чего другого. Это удовлетворяет вас, мистер Калмеди?’


Викарий был соответственно запуган. ‘ О да. Да, да.


‘А что с копией?’ - поинтересовалась Мэри.


‘Принято?’ - спросил Свитти.


‘Из первой воли’.


‘Я только что сказала вам, что он был уничтожен’.


- Это была ваша копия, сэр. Я говорю о копии Мэтью. Двое мужчин неловко заерзали на своих стульях. ‘У моего мужа были свои недостатки — которых у мужа нет, — но он был педантичен в своих делах. Возможно, завещание было передано вам, но он сохранил бы его копию на случай, если бы ваша была утеряна’.


‘Мы никогда не теряем завещания’.


‘Значит, уничтожена’.


- А копии нет здесь, в доме, Мэри? ’ спросил Калмеди.


‘Мы искали напрасно’.


‘При описи его бумаг ничего не было найдено", - сказал Свитти. ‘Следовательно, его собственный экземпляр был затерян или уничтожен’. Он отклонил ее возражение прежде, чем она успела его озвучить. ‘В любом случае, предыдущее завещание здесь не имеет ни ценности, ни интереса. Оно заменено другим. Хотя теперь я могу сказать вам, что условия первого в значительной степени повторяются во втором’.


Мэри была настолько задета этой информацией, что не стала подвергать ее сомнению. Барнард Суит был уважаемым юристом. Он служил ее мужу много лет. Зачем ему лгать ей? Она устало взглянула на стопку документов и кивнула головой. Это был признак поражения.


Адвокат проворно вскочил на ноги и жестом пригласил викария последовать его примеру. Они попрощались, затем прокрались к двери, но их выход был заблокирован во второй раз. После громкого стука вошла служанка и встала между ними, не уверенная, что ей следует подождать, пока они уйдут, прежде чем передать сообщение. Мэри нечего было скрывать.


‘Ну, в чем дело?’ - спросила она.


‘Джентльмен ждет вас внизу’.


‘Он назвал свое имя?’


‘Николас Брейсвелл’.


Как только Николас сошел на берег вместе с чалым, он проехал по Стрэнду и въехал в город через Западные ворота. Он не остановился, чтобы оценить место своего рождения или дать волю чувствам. Он был там по срочному делу, и это имело приоритет над всем остальным. Все, что у него было, чтобы сориентироваться, - это имя мертвой девушки, но этого было достаточно. Вкупе с информацией, которую он узнал в море, это привело его прямо на Крок-стрит. Капитан с завистью говорил о большом доме и вскоре нашел его. Он пошел сначала в конюшни за домом. Парень, чистивший сбрую, сразу узнал лошадь и обрадовался, что животное передано под его опеку, но Николас не сказал ему, как чалая попала к нему в руки. Эта информация предназначалась для хозяйки дома. Уверенный, что он по правильному адресу, он вернулся к входной двери, чтобы постучать. Служанка назвала его по имени, затем пригласила войти и подождать, пока она пойдет посмотреть, примут ли его.


Николас Брейсвелл стоял в проходе между магазином и гостиной. Он чувствовал запах кожи. Лестница вела на второй этаж, и служанка поднялась по ней. Он терпеливо ждал, пока не услышал скрип над головой. Взглянув на лестницу, он ожидал увидеть возвращающуюся служанку, но вместо этого предстал перед зрелищем, от которого его сердце бешено заколотилось, а в голове помутилось. За ним внимательно наблюдала большими вопрошающими глазами молодая девушка в черном платье. Ее лицо было так похоже на лицо ее матери, что это, должно быть, был ее ребенок. Николас перенесся на двадцать лет назад, в то время, когда они с Мэри Парр играли вместе на улицах и гонялись друг за другом по кладбищу собора Святого Петра. Он смотрел на свою возлюбленную детства. К первому воспоминанию присоединились и другие, которые все испортили.


Девушка изучала его с большим любопытством. Она заметила друга. Когда Николас улыбнулся ей, она даже слегка помахала ему рукой. Она больше не была Мэри Парр. Она была глухонемой дочерью Мэри Уэткомб. Хотя в ней было что-то от красоты ее матери, волосы у нее были намного светлее, а черты лица слегка отличались. Он понравился девушке. В тот краткий миг, пока он ждал внизу лестницы, между ними возникла близость. Николас все еще гадал, что бы это могло быть за сходство, когда туфли служанки застучали по дубовым ступенькам. Девушка исчезла, а женщина с плоским лицом вернулась.


‘Она не примет вас сегодня, сэр", - сказала она.


‘Ты назвала мое имя?’ - спросил он обиженным тоном.


‘Моей хозяйке нездоровится, сэр’.


‘Она обязательно примет меня’.


‘Я передала вам ее ответ’. Служанка попыталась подтолкнуть его к двери. ‘Это дом траура’.


‘Скажи ей, что у меня для нее важные новости’.


‘Позвони снова завтра’.


‘Я знаю, что случилось со Сьюзен Дикин’.


Манеры служанки сразу изменились, и она всплеснула руками, схватившись за пухлые щеки. Николас правильно предположил, что мертвая девушка принадлежала к зажиточному семейству. Она работала у покойного Мэтью Уэткомба.


‘Где Сьюзен?’ - с тревогой спросила служанка.


‘Я расскажу твоей госпоже’.


‘ Ты ее видел? С ней все в порядке?


‘ Ты все узнаешь в свое время, ’ осторожно сказал Николас. ‘ Насколько я понимаю, Сьюзен была прислугой в этом доме.


‘Благослови вас бог, сэр, да. Как и ее мать до нее. Сьюзен пошла по стопам Джоан Дикин’.


‘Ее мать все еще жива?’


Служанка покачала головой. ‘ Умерла, сэр. Много лет назад.


‘А Сьюзен была надежной девушкой?’


‘Не более того", - сказала она. "Сьюзен работала так же усердно, как и все в доме, и заботилась о мисс Люси. Мы были так удивлены, когда она сбежала из дома’.


‘Сбежала?’


Но служанка сказала достаточно и удалилась в настороженном молчании. Незнакомца не приняли. Она передала свое сообщение и должна проводить его. Николас Брейсвелл - это имя она часто слышала, но, очевидно, там ему не рады. Приход посетителя оказал такое сильное воздействие на Мэри Уэткомб, что ей потребовалось время, чтобы прийти в себя, и Барнард Суит был в равной степени сбит с толку. Служанка решила, что новоприбывший - сын Роберта Брейсвелла, и отца больше не впускали в дом. Мужчине, который может вызвать недовольство, просто позвонив туда, нужно указать на дверь.


‘Вы должны уйти, сэр", - настаивала она.


‘Представь меня своей хозяйке", - сказал он. ‘Скажи ей, что я остановлюсь в "Дельфине" на Хай-стрит. Это всего в нескольких шагах отсюда, и до меня легко добраться’.


‘Добрый день, сэр’.


‘ Запомни это имя. Николас Брейсвелл.


Служанка слишком хорошо помнила это как причину легкой паники в холле наверху. Ей не терпелось узнать о Сьюзен Дикин, но она опасалась, что новости будут не из приятных. Николаса проводили до двери и вывели на улицу. Медленно удаляясь, он почувствовал, что за ним наблюдают, и обернулся, чтобы взглянуть на дом. Лица отошли от окон холла, но одно осталось у окна на верхнем этаже. Люси Уэткомб снова помахала ему рукой и протянула что-то, но он не мог разглядеть, что это было. С такого расстояния крошечный деревянный предмет казался просто расплывчатым комочком в ее маленькой ручке. Ему даже в голову не приходило, что ее куклой может быть Николас Брейсвелл.


Эллен двигала смесь зависти и дерзости. Хотя ей понравилось все, что она видела в работе мужчин Уэстфилда, роль подмастерьев беспокоила ее. Маленькие мальчики никогда не могли быть настоящими женщинами. Парики и платья пока ограничились лишь имитацией. Работа не была завершена. Она наблюдала, как Лоуренс Фаэторн разыграл нежную любовную сцену с Ричардом Ханидью в одной пьесе, а затем с таким же мастерством соблазнил парня в другой, но ни в том, ни в другом случае они не поцеловались как следует. Слова заменили объятия. Страсть была перегнана в чистый стих. Она верила, что если бы она была на сцене, то чувство между влюбленными вызвало бы более глубокий резонанс, и ей было больно оттого, что ей никогда не дадут шанса доказать это.


Однако то, чего она не могла сделать на публике, возможно, можно было бы сделать наедине, и именно здесь зависть уступила место смелости. Она жеманничала и улыбалась в роли Джудит Грейс, чтобы заманить его в свою спальню, но на этот раз, чтобы поймать добычу, нужна была совсем другая сеть. Фаэторн будет настороже. Если ее выступление хоть в какой-то степени пошатнется, он разоблачит ее. Однако смелость Эллен имела другой уровень, и она скрывала это даже от своего мужа. Фаэторн был простофилей, но он также был красивым, злобным мужчиной, который испускал сноп искр всякий раз, когда выходил на сцену. Ей не придется лицемерить на этот счет. Его влечение к ней было настоящим. Эллен была уверена в своей способности заманить его в свою спальню, но она была менее уверена в том, что сделает потом. Ее задачей было отвлечь его, пока ее муж обыскивал комнату Фаэторна в "Веселом моряке". Был один верный способ отвлечь любого краснокожего мужчину.


Раздался уважительный стук в дверь.


‘Ты готова?" - спросил чей-то голос.


‘Заходите и судите сами’.


Дверь открылась, и в комнату неуклюже вошел кучер. Израэль Ганби преобразился благодаря своей шляпе и длинному пальто. Он разинул рот от изумления, когда увидел свою жену. Эллен претерпела метаморфозу. Очаровательная дочь, которая была таким эффективным щитом, за которым можно было спрятаться, теперь превратилась в леди с аристократическим обликом. На ней было платье из темно-синего атласа с подкладкой и простеганными плечами, укрепленное китовым усом, щедро расшитое более бледно-голубым цветом и разрезанное, открывающее еще более богатую подкладку из чистого шелка. Туфли, выглядывавшие из-под низкого подола, были посеребрены. Парик, закрывавший все ее лицо, был каштанового цвета. Макияж превратил привлекательную молодую женщину в сногсшибательную. Израэль Ганби не узнал бы ее с первого взгляда.


‘Он бросится к твоим ногам, любовь моя", - сказал он.


‘Я и не ожидала меньшего’.


‘Это наш величайший триумф, Эллен’.


‘Тогда пусть это начнется’.


Они сделали вылазку и совершили короткое путешествие в "Веселый моряк". Свидание уже было назначено на тот день. Во время представления "Любви и удачи" она установила такое взаимопонимание с Лоуренсом Фаэторном , сидя на тщательно выбранном месте, что потребовалась всего лишь записка, чтобы указать время и место. Хотя у них не было кареты, ее кучер, тем не менее, проводил ее в отдельную комнату в "Веселом моряке", а затем с поклоном вышел. Фаэторн был в восторге. Несколько секунд он мог только с изумлением смотреть на нее и вдыхать чарующий аромат. На нем были камзол и бриджи из черного бархата. Оба были расшиты и разрезаны, открывая кроваво-красную атласную подкладку. Он снял шляпу и отвесил низкий поклон, затем взял ее за руку, чтобы запечатлеть на ней нежнейший поцелуй.


Эллен почувствовала радостное возбуждение, которое придало ей смелости.


‘Ты была величественна сегодня днем", - сделала она комплимент.


‘Я посвятила свое выступление тебе’.


‘Это заслужило мою глубочайшую признательность’.


‘Моей единственной целью было доставить удовольствие такой красивой женщине’. Он лучезарно улыбнулся ей. ‘Лоуренс Фаэторн к вашим услугам. Могу я узнать имя ангела, который соизволил посетить меня?’


‘Пенелопа, сэр’.


‘ Пенелопа, ’ произнес он, лаская это имя своим голосом. ‘ Пенелопа, Пенелопа, Пенелопа! Отныне это выгравировано в моем сердце. Милая Пенелопа из "Веселого моряка".’


‘Это неподходящее место для меня, сэр", - сказала она с явным неодобрением. "Я согласилась встретиться, но не поужинать с вами. Люди Уэстфилда внизу, в пивной. Я бы не осталась с вами здесь наедине, пока они шутят и хихикают. Я требую уединения, мастер Фаэторн. Я требую осмотрительности. Она медленно улыбнулась ему. ‘ Я замужем.


‘Положись на меня’.


‘Подумайте о моей репутации, сэр’.


‘Я так и сделаю".


Она подошла к нему и отдала приказания шепотом, который ласкал его ухо с такой нежностью, что это вызвало блаженную улыбку на его лице. Эллен наслаждалась каждым моментом.


‘Приходи в "Черный лебедь" на Винной улице через час", - проинструктировала она. ‘Мой муж вернется поздно. Воспользуйся задним входом в гостиницу, чтобы тебя не заметили. Подожди моего кучера. Он отвезет тебя ко мне. ’


‘Жизнь не может позволить себе более высокого состояния радости’.


‘Через час, мастер Фаэторн’.


‘ Лоуренс, ’ поправил он.


‘Лоуренс", - мечтательно повторила она. Затем позволила себе легкий поцелуй в щеку и удалилась. ‘Прощайте, добрый сэр’.


‘Черный лебедь’.


‘Я буду там’.


Она открыла дверь и упорхнула, как привидение.


Николас Брейсвелл был потрясен ее отказом от него и не мог найти никакого объяснения такому поведению, которое успокоило бы его оскорбленные чувства. У Мэри Уэткомб были какие-то серьезные неприятности, и она отправила Николасу сообщение в качестве последнего средства. Он ответил. На протяжении всего долгого и опасного путешествия его поддерживала мысль о том, что она отчаянно нуждается в нем, и он рисковал своей жизнью, чтобы добраться до Барнстейпла. Он с самого начала предположил, что Сьюзен Дикин, какой он теперь ее знал, была служанкой в доме Мэри, и короткое путешествие из Бристоля укрепило это предположение и дало ему ценное представление о ее домашних обстоятельствах. Если Мэри позвала на помощь, почему она отказалась встретиться с человеком, который откликнулся на ее зов такой большой личной ценой? Поскольку она отправила Сьюзен Дикин в Лондон, почему ее так не интересовала судьба девушки?


Визит на Крок-стрит дал один результат. Люси Уэткомб, казалось, знала его. Во время мимолетной встречи в доме он почувствовал, как между ними завязывается связь, не осмеливаясь поверить, что это может быть. Была ли Люси одной из причин, по которой ее мать отказалась впустить его? Чьи были другие лица в окне? Что держала в руках девочка, когда махала ему? Почему ее волосы и цвет лица напоминают ему кого-то другого? Кто была она?


Был возможный способ разгадать эту тайну. Николас вышел из своей комнаты в гостинице "Долфин Инн" и вышел на улицу Радости. Свернув в первый переулок, он вышел на открытое пространство, на котором стояла церковь Святого Петра. Она изменилась с тех пор, как он видел ее в последний раз, но все еще имела ту же силу ранить его. Он вошел на церковный двор и первым делом направился к могиле своей матери, нежно проведя пальцем по имени, вырезанному на покрытом мхом камне. Не было никаких сомнений относительно даты и причины смерти его матери. Его ненависть к отцу на мгновение всколыхнулась, но он выбросил смерть из головы. Именно брак и рождение привели его туда.


Николас вошел в церковь, и другие воспоминания облетели его, как вороны-падальщики. Они так жадно вгрызались в его разум, что он поднял руку, чтобы смахнуть их. Молодой викарий подошел с выпученными от любопытства глазами и поприветствовал его. Николас попросил об одолжении, и викарий был рад оказать услугу. Вскоре посетительница углубилась в бухгалтерскую книгу, которая хранилась в задней части здания. Том в кожаном переплете имел аналог в каждой церкви Англии. Генрих VIII, отец нынешней королевы, постановил, что все рождения, браки и смерти в приходе должны скрупулезно регистрироваться. Николас перелистывал страницы с нарастающим волнением.


Сначала он узнал дату свадьбы. Мэри Парр вышла замуж за Мэтью Уэткомба в июньскую субботу. Николаса потрясло, что это произошло так скоро после его бегства из города. Он не мог винить Мэри за то, что она вышла замуж за кого-то другого, когда его не было, но она могла бы подождать приличный промежуток времени и, безусловно, могла бы выбрать кого-то более достойного ее, чем Мэтью Уэткомб. Торговец был трудолюбивым человеком со склонностью к торговле, но в остальном он был крайне непривлекательным персонажем. Мэри поклялась, что никогда не выйдет замуж за такого мужчину, и Николасу было больно видеть, как легко и как скоро эта клятва была нарушена.


Николас повернулся к первой странице приходской книги и прочитал звучные слова, которые звенели, как большой колокол.


Здесь перечислены все имена тех, кто был крещен в приходе Бар с x дня октября тысяча пятьсот xxxviii года от Рождества Господа Нашего Бога до Благовещения Пресвятой Богородицы, следующего за ним, согласно предписанию королевской милости и его наместника лорда Томаса Кромвеля, лорда личной печати и кавалера Ордена Подвязки.


Заповедь была датирована 1538 годом. У Николаса мелькнула мимолетная мысль о Томасе Кромвеле, чье имя приводило в исполнение эдикт. Два года спустя он впал в немилость и был казнен с варварской неэффективностью. Где-то в Англии была приходская книга, в которой была записана его собственная смерть. Но теперь это было началом жизни, которая очаровала Николаса Брейсвелла, и он дрожащей рукой переворачивал страницы, пока не нашел нужную. Его палец скользил вниз по списку, пока не увидел ее имя. Люси Уэткомб. Девочку окрестили всего через десять месяцев после свадьбы. Отцом был назван Мэтью Уэткомб, но дата ее рождения наводила на поразительную мысль. Николас подумал о волосах и цвете лица Люси. Он подумал об этих глазах. Он вспомнил укол узнавания, который ощутил, когда впервые увидел ее. Он вспомнил кое-что, что Мэри пыталась сказать ему в их последнюю ночь вместе. Все это произошло так давно, что он не был уверен в датах и времени, но теперь его начала грызть идея. Возможно, у девушки были веские причины ответить ему. Хотя он бросал вызов зафиксированному факту, он спросил себя, была ли между ними особая связь.


Могла ли Люси Уэткомб на самом деле быть его дочерью?


Гнев Гидеона Ливермора был сплошным насилием и бахвальством, но на этот раз Барнард Суит не подчинился ему. Он ответил с едким сарказмом, который сильно ужалил мерчанта.


‘Николас Брейсвелл мертв’, - передразнил адвокат. ‘И даже если он выживет, он ни за что не приблизится к городу ближе чем на десять миль’.


‘Он никогда не выйдет оттуда живым, я это знаю!’


‘ Где твои люди, Гидеон? Все еще ждут под каким-нибудь деревом, чтобы напасть на него? Все еще гоняются за каждой тенью?


‘Отстань, Барнард’.


‘Ты останавливаешь его на дороге, чтобы он приехал морем’.


‘Отстань, я говорю!’


‘Лэмпард убьет его. Что случилось с Лэмпардом?’


‘Он потерпел неудачу’.


‘Здесь нет ничего, кроме провала, Гидеон!’


Они находились в кабинете адвоката, и он не стеснялся в выражениях. Барнард Суит был потрясен, когда в зале прозвучало имя Николаса Брейсвелла. В то самое время, когда он добивался одобрения завещания Мэри Уэткомб, в дверь постучался единственный человек, который мог его отклонить. Партнерство с Гидеоном Ливермором было очень продуктивным, но оно основывалось на разделении труда. Свит занимался юридической стороной дел, а более неприятную работу оставлял коммерсанту. Последний явно не выполнил свою часть сделки.


Гидеон Ливермор попытался восстановить свой авторитет.


- Мои люди позаботятся о нем в "Дельфине’.


‘Вы с ума сошли?’ - спросил другой. ‘Николас Брейсвелл - не бродячий браконьер, которого вы ловите на своей земле и которого убиваете, чтобы избавить закон от необходимости преследовать его по закону. Этого человека знают в городе. У него здесь семья. Его видели на набережной, в доме, в церкви и в гостинице. Это работа не для другого вашего Лэмпарда. Мы бы подняли на уши весь Барнстейпл. Отзовите своих собак. С этим нужно разобраться по-другому. ’


‘Научи меня, как’.


‘Я поговорю с ним’.


‘ Мы откупаемся от него?


‘Нет, Гидеон", - раздраженно сказала Свит. ‘Деньги не соблазнят этого человека. Сначала мы выясним, как много известно Брейсвеллу. Потом я его урезоню’.


‘А что, если он заговорит с Мэри?’


‘Она прогнала его и сделает это снова’.


‘Как ты можешь быть так уверена?’


‘Я видел, как она дрогнула, когда было объявлено его имя’.


‘И все же женщина послала за ним, чтобы он пришел".


‘Нет’, - сказал адвокат. ‘Мы ошибались на этот счет. Сьюзен Дикин не присылали. Она поехала в Лондон по собственной воле’.


"Но почему?’


‘Именно это Брейсвелл и пришел выяснить’.


‘Останови его, парень. Свяжи его законными узами’.


‘Я прекрасно справлюсь с этим. Но у нас есть еще одна проблема, которая беспокоит нас здесь. Мы должны держать его подальше от отца’.


‘ Это неважно. Он ненавидит Роберта Брейсвелла.


‘Мы должны подпитывать эту ненависть’.


‘Почему?’


‘Потому что это в наших интересах’.


‘Сведение их вместе могло бы послужить нам еще лучше", - сказал Ливермор. "Роберт - вспыльчивый парень, когда его разозлят. Если отец и сын подерутся, Николас скорее отправится восвояси, и все наши заботы исчезнут.’


‘Ты кое о чем забываешь, Гидеон’.


‘ Что?’


‘Завещание Мэтью Уэткомба’.


‘Забудь об этом!" Ливермор усмехнулся. ‘Ну, чувак, я, черт возьми, чуть не изобрел эту штуку. Ты и другие были свидетелями. Мы услышали завещание от человека, который был слишком болен, чтобы говорить. Вы записали условия так, как я их продиктовал.’


‘Я говорю о его более раннем завещании’.


‘Ты сказал, что уничтожил его’.


"У Мэтью сохранилась копия’.


Торговец ощетинился. - Где это? - спросил я.


‘Никто не знает", - сказала Свитти. ‘Но если это найдут, это все равно может нас погубить’.


У Гидеона Ливермора теперь был повод еще раз обругать Барнарда Суита. Работой последнего было следить за соблюдением законности и не оставлять лазеек. Копия предыдущего завещания могла нанести такой же ущерб, как и нежеланный гость из Лондона. И то, и другое требовалось немедленно аннулировать. Побагровев от ярости, Ливермор ударил кулаком по столу и разразился королевскими проклятиями. Только когда его раздражение наконец улеглось, он вспомнил о вопросе, который забыл задать.


‘Какое отношение к этому имеет отец?" - спросил он. "Какое отношение он имеет к завещанию, составленному Мэтью Уэткомбом?’


‘Роберт Брейсвелл был одним из свидетелей’.


Лоуренс Фаэторн всегда был пунктуален на свиданиях. Он прибыл к задней двери "Черного лебедя" в установленное время и обнаружил, что кучер ждет его. Фаэторн все еще был одет в костюм из черного бархата, который был на нем раньше, но теперь он добавил серый бархатный плащ, отороченный золотой тесьмой. Обернутая вокруг него, она придавала ему заговорщический вид, который помогал усилить его предвкушение. Запретные радости были самыми сладкими. Предательство мужа придало пикантности этому событию. Он и Пенелопа были сообщниками в грехе.


Он последовал за кучером вверх по винтовой лестнице черного хода и дальше по коридору. Мужчина постучал, получил команду, затем открыл дверь. Он придержал ее приоткрытой, чтобы Фаэторн мог войти, затем закрыл за посетителем и удалился. Пенелопа ждала его. Она сидела в кресле с высокой спинкой у стола, уставленного вином и фруктами. Он мог понять, почему она предпочла развлекать его здесь, а не в более приземленной обстановке "Веселого моряка". Комната была большой и роскошной, с богатыми драпировками на стенах и на окнах. Комната была разделена занавеской, которую она отодвинула с краю, чтобы показать кровать с балдахином, которая ждала их. "Наслаждение в перине" было совсем рядом. Они пили, ужинали и падали в объятия друг друга.


‘Снимите свой плащ, сэр", - промурлыкала она.


‘Я так и сделаю’.


Он с размаху снял его, бросил на стул, затем отвесил ей поклон, какой использовал в конце выступления на сцене. Она протянула руку, и он поцеловал ее с нежным пылом. Перчатки, которые она носила раньше, теперь были сброшены. Она чувствовала твердость его губ и тепло его дыхания. Ей нравилось, как его борода щекочет ее кожу.


Теперь Эллен внутренне дрожала от возбуждения и изо всех сил старалась не потерять контроль. Страх разоблачения заставил ее тщательно принять меры предосторожности. Она расставила свечи с разумной точностью, чтобы отбрасывать свет в сторону от себя. Когда Фаэторн сел напротив нее за стол, он мог видеть ее сквозь золотое сияние, которое оттеняло ее каштановые волосы и подчеркивало контуры лица. То, что она могла видеть, было мужчиной из тысячи, актером, чье властное присутствие на сцене могло произвести еще больший эффект наедине, красивым кавалером, который улыбался ей сквозь полумрак. Эллен была в безопасности от разоблачения, но не от самой себя.


‘Не выпьете ли вина, сэр?’ - предложила она.


‘Спасибо тебе", - прошептал он, беря бутылку, чтобы наполнить оба кубка. ‘За тебя, мое сокровище!’


‘За нас!’


‘Аминь!’


Они чокнулись кубками и пригубили вино. Он выглянул в щель между занавесками и издал тихий смешок, который был столь же красноречив, как и его лучший монолог. Лоуренс Фаэторн не был медлительным и тяжеловесным ухажером. Бокала вина было достаточно, чтобы расчистить ему путь к головокружительному опьянению в постели. Эллен оказалась в затруднительном положении. Вышколенная просто для того, чтобы отвлечь актера, ее тянуло к нему. Зависть, которую она испытывала, наблюдая за Ричардом Ханидью, теперь всплыла снова, и ее смелость помогла ей разыграть такую любовную сцену, которую ни один мальчик не мог даже представить. У нее больше никогда не будет такой возможности. Двадцать минут в объятиях Лоуренса Фаэторна были целой карьерой на сцене.


‘Подождите меня, сэр", - сказала она, поднимаясь на ноги.


Он был расстроен. ‘ Ты покидаешь меня?


‘Всего на несколько секунд. Наберись терпения’.


Фаэторн понял и поднял свой кубок за нее в знак признательности. Она собиралась раздеться за занавеской и приготовиться к встрече с ним. Его прекрасная Пенелопа послала ему воздушный поцелуй, затем удалилась в другую часть комнаты, задернув за собой занавеску, чтобы закрыть щель. Он слышал, как она возится с застежками своего наряда.


Эллен снимала свою газонную косу, когда предчувствие заглушило ее похоть. Она шла на слишком большой риск. Если она затаскивала его в постель, она отдавала инициативу и снимала маску. Пылкий любовник мог потревожить ее парик. Даже в темноте он узнал бы ее. А если бы он этого не сделал, всегда существовала опасность, что ее муж вернется и застанет их там. Потеря момента мимолетного безумия в объятиях Лоуренса Фаэторна была предпочтительнее окончания ее партнерства с Израэлем Ганби. К ней вернулось здравомыслие, и она привела первоначальный план в действие. Подхватив свою сумку, она прокралась к другой двери. Она выйдет из гостиницы прежде, чем он даже поймет, что она ушла.


Но Лоуренс Фаэторн ждал достаточно долго. Нетерпеливой рукой он с громким хлопком отдернул занавеску и встал перед ней. Эллен в ужасе обернулась. Его торжествующий смех заполнил комнату. Он выхватил меч и двинулся вперед.


Израэль Ганби быстро подошел к "Веселому моряку", расстался с несколькими монетами, чтобы узнать, где находится комната Фаэторна, затем направился прямо наверх. В темном коридоре никого не было. Стоя за дверью Фаэторна, он вытащил маленький нож, но у него не было времени открыть им замок. Древний камергер с трудом спустился по лестнице с верхнего этажа. Свет от его свечи освещал лысую голову и пряди седых волос. Его борода была посыпана проседью, а на одном глазу красовалась повязка. Все тело мужчины обмякло. Ганби почувствовал запах сыра и слегка попятился.


У камергера был глостерширский акцент.


‘Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?’ - спросил он.


‘Я кучер лорд-мэра", - с гордостью сказал Ганби. ‘Мастер Фаэторн ужинает с моим хозяином, и я должен отвезти его туда. Но джентльмен оставил шкатулку в своей комнате и послал меня принести ее ему.’


‘Разве он не дал тебе ключ?’


‘Кажется, это не подходит’.


‘Тогда позвольте мне попробовать вот это, сэр’.


Камергер прошаркал к двери и снял связку ключей, висевшую у него на поясе. Попробовав пару ключей в замке, он нашел тот, который подходил.


‘Проходите, сэр", - пригласил он, открывая дверь. "Позовите меня, когда будете уходить, и я снова запру ее от воров. Мы не можем быть слишком осторожны’.


‘Действительно, нет".


Израэль Ганби вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Он направился прямо к кровати и наклонился, чтобы просунуть под нее руку. Тяжелый кейс достался, и он начал расстегивать ремни. Через несколько секунд в его ладони оказался тяжелый кошелек, и он с удовлетворением взвесил его стоимость. Снова отодвинув футляр, он повернулся, чтобы уйти, но дверь снова была открыта, и дряхлый камергер, казалось, увеличился в размерах. В руке он угрожающе сжимал рапиру.


Лоуренс Фаэторн сорвал парик и швырнул его на пол. Он дал одно частное представление, которое не было заказано. Израэль Ганби стоял, окаменев. Он сам сопроводил Фаэторна в комнату в "Черном лебеде". Как актер мог находиться в двух местах одновременно?


‘Сядьте и подождите, сэр", - приказал Фаэторн. ‘Оуэн Элиас скоро будет здесь с вашей женой. Когда вы крадете деньги у человека, вы только повреждаете его кошелек. Но когда ты высмеиваешь его профессию, ты задеваешь его гордость, а этого он не потерпит.’


Израэль Ганби уважительно улыбнулся, а затем начал смеяться. Человек, который сделал карьеру, обманывая других, сам был превращен в простофилю. Он наслаждался иронией.


‘Вы не будете смеяться на виселице, ’ сказал Фаэторн, ‘ но у людей Уэстфилда будет повод для веселья. Мы не только вернем деньги, которые вы у нас украли, мы получим солидную награду за поимку Израэля Ганби.’


‘Вы это заслужили, сэр", - сказал другой. ‘Вы это заслужили’.


Он все еще смеялся, когда подошли остальные.


Николас Брейсвелл знал, что за ним следят. Мужчина следил за ним с того момента, как он покинул Крок-стрит. Он прятался на церковном дворе, когда Николас вышел. Это присутствие не было таким угрожающим, как присутствие Лэмпарда, но все равно раздражало его. Небо уже темнело, и церковный двор был покрыт тенями. Николас притворился, что в очередной раз навестил могилу своей матери, и преклонил колени в безмолвной молитве. Мужчина подкрался к тисовому дереву и наблюдал. Когда Николас встал, он вынул кинжал из ножен и повернул лезвие внутрь, так что показалась рукоятка. Он прошел мимо дерева, за которым прятался мужчина, и зашел за угол хранилища. Мужчина подождал несколько секунд и последовал за ним, но его путь был коротким. Когда он выглянул из-за края склепа, то не увидел, чтобы кто-нибудь покидал церковный двор. Он сделал шаг вперед, и Николас нанес сильный удар рукоятью кинжала по затылку мужчины, лишив его чувств.


Когда Николас подошел к воротам, он почувствовал на себе еще одну пару взглядов и снова взялся за кинжал, но на этот раз в нем не было необходимости. Фигура, вышедшая из-за стены, была маленькой и дружелюбной. Люси Уэткомб посмотрела на него с нерешительным волнением, затем протянула руку. Она доверяла ему. Близость, которую он почувствовал раньше, теперь была сильнее, чем когда-либо. Казалось, они знают друг друга. Словно понимая его нужду, она повела Николаса Брейсвелла обратно тем же путем, которым пришла.


Мэри Уэткомб сидела в передней комнате своего дома и горько плакала. Это была комната, в которой она провела большую часть своего замужества. Пока ее муж спал в Большой Комнате по соседству, она искала у него хоть какой-то свободы, но это было лишь иллюзией. Его дух преследовал ее повсюду, и было много раз, когда он заставлял ее присоединиться к нему в супружеской постели. Мэри никогда не оставалась на ночь. Это была одна из уступок, на которые она отказывалась идти. Мэтью Уэткомб умер и освободил ее от всего этого, но теперь он навязывал ей другую форму заключения из загробного мира. Условия его завещания были карательными. Чтобы сохранить что-либо из того, что она ценила, ей придется подумать об ужасе брака с другим богатым торговцем. Гидеон Ливермор был бы другой версией Мэтью Уэткомба.


Она была совершенно обезумевшей. В тот момент, когда она размышляла об ужасном будущем, из ее прошлого всплыло имя, которое усилило ее страдания. После всех этих долгих лет, полных раскаяния, Николас Брейсвелл вернулся. Когда он был ей нужен, он уехал из города. Почему он вернулся сейчас и что надеялся сделать? Мэри не могла вынести, когда он видел ее в таком состоянии. Она была молода и счастлива, когда они в последний раз были вместе. Тот мир исчез.


Стук в дверь заставил ее сесть на кровати.


‘Уходи", - крикнула она. ‘Меня нельзя беспокоить’.


Раздался более громкий стук, и она вытерла глаза.


‘Оставь меня в покое. Я никого не хочу видеть!’


Но звонивший был настойчив. Стук стал громче и продолжительнее и продолжался до тех пор, пока она не подошла, чтобы отпереть дверь и со злостью распахнуть ее. Побелевшие костяшки пальцев Люси были подняты, чтобы ударить снова, но Мэри даже не видела свою дочь. Все ее внимание привлек высокий мужчина, который спокойно ждал позади девочки. Она ахнула.


‘Николас!’


‘Я должна поговорить с тобой, Мэри’.


‘ Почему ты здесь? Как ты попала в дом?


‘Люси показала мне вход’.


Девочка с надеждой посмотрела на свою мать, которая, наконец, заметила ее. Поскольку Николаса не пускали к входной двери, она привела его через свой потайной ход в амбаре. Мэри разрывалась между изумлением и тревогой. Николас все еще пытался мыслить спокойно. Явная радость от того, что она снова ее видит, была омрачена ее явным страданием. Только девушка, казалось, была счастлива, что они все трое были вместе. Дрожа от восторга, Люси на секунду взяла их за руки, затем быстро сбежала вниз и оставила их наедине.


‘Могу я войти?’ - тихо спросил Николас.


‘Ты не должна быть здесь’.


‘Нам нужно поговорить, Мэри’.


Она попятилась в комнату, и он пошел за ней, закрыв за собой дверь. Когда он оглядел комнату, его взгляд упал на кровать, и он слегка вздрогнул. Их последняя встреча также состоялась в спальне, хотя в ней не было такой элегантной обстановки, как в этой. Когда Мэри села, он принес стул и поставил его напротив нее. Некоторое время они смотрели друг на друга в обиженном молчании. Поблекшие воспоминания о том, что свело их вместе, все еще были там, но на них наложились вещи, которые навсегда разлучат их. Николас увидел, что разверзшуюся пропасть невозможно преодолеть. Все, на что он мог надеяться, - это тихо позвать через нее.


‘Ты посылала за мной", - сказал он.


‘Нет’.


‘Но гонец приехал в Лондон’.


‘ Посыльный?’


‘Сьюзен Дикин’.


‘Боже милостивый!’ - сказала она, поднося руки ко рту. ‘Так вот куда отправилась Сьюзен? Всю дорогу до Лондона?’


‘Я думала, она пришла от тебя, Мэри’.


‘Это то, что она тебе сказала?’


‘Мы даже не разговаривали’.


‘Но ты сказал, что Сьюзен приходила, чтобы найти тебя’.


‘Кто-то помешал ей дозвониться до меня".


‘Тогда где она сейчас?’


Николас постарался выразиться помягче. ‘ Боюсь, Сьюзен сюда не вернется, ’ сказал он.


‘Она точно не мертва!’


Выражение его лица было достаточным ответом, и Мэри зашлась в приступе рыданий. Николас успокаивающе обнял ее, но прошло несколько минут, прежде чем она снова смогла заговорить. Ее тело все еще вздымалось и сотрясалось, когда она посмотрела на него. Новый, более глубокий уровень отчаяния появился в ее глазах.


‘Как это случилось?’


‘Это не должно тебя касаться", - сказал он.


‘ Как это случилось? Я должна знать, Ник.


‘Ее отравили’.


‘Господь на небесах — нет!’


Она снова задрожала на грани истерики, и он продолжал обнимать ее, но Мэри Уэткомб снова не упала в обморок. Чувство вины и печаль поглотили ее. Ее голос был далеким шепотом боли.


"Я убила ту девушку", - сказала она.


‘Нет, Мэри’.


‘Она поехала в Лондон из-за меня".


‘Ты ее не посылал’.


‘Сьюзен хотела сделать все, что могла. Она была своевольной девушкой и не хотела, чтобы ею кто-то управлял". Мэри пожала плечами в знак раскаяния. ‘Я была очень обеспокоена. Мне нужна была помощь. Сьюзен думала, что сможет найти ее в Лондоне’.


"Но почему она пришла к мне?’ - спросил Николас.


‘Больше никого не было’.


‘Девушка даже не знала меня’.


‘Твое имя часто произносили в этом доме’.


Мэри оторвалась от него и отошла на несколько шагов, прежде чем встать у маленького столика. Она боролась с остатками верности своему мужу, а затем взглянула на документы, которые оставил для нее Барнард Суит. Мэтью Уэткомб не проявил к ней преданности, и теперь она ничем не обязана ему. Он бросил ее на произвол судьбы.


‘Мы с Мэтью часто спорили", - сказала она, бросив взгляд в сторону другой спальни. ‘Он часто упоминал твое имя в этих спорах. Он произносил это с большой горечью и всегда на повышенных тонах. Тебя здесь знают, Ник. Всем слугам в доме, и Сьюзен среди них. Она отвернулась от него. ‘Потом был твой отец’.


Это заставило его подняться на ноги. ‘ Мой отец?


‘Одно время он часто приходил сюда’.


‘Почему?’


‘Мэтью и он вели бизнес вместе’.


- Ты позволила моему отцу прийти сюда, Мэри? он обвинил.


‘Только по приглашению моего мужа", - сказала она. ‘Имя Брейсвелл известно в этом доме. Твой отец никогда не рассказывал о тебе. Он хотел верить, что ты погиб в море’. Она повернулась к нему лицом. ‘ Он был так похож на тебя, Ник.


‘Как вы узнали, что я в Лондоне?’


‘От моего мужа’.


‘ Мэтью?’


‘Он процветал, Ник. Он сколотил состояние. Но чем больше было у Мэтью, тем большего он хотел, и он основал компанию в Лондоне. Он отправился туда в сентябре прошлого года. Они водили его по всем театрам.’


‘Держу пари, среди них была Голова Королевы’.


‘ Он видел людей Уэстфилда три раза. В последний раз...


‘Он видел меня’. Она кивнула, затем прикусила язык. ‘Это еще не все, Мэри. Не щади моих чувств. Что твой муж сказал обо мне?’


‘ Мэтью мог быть очень жестоким. Она глубоко вздохнула и выпалила это. ‘ Если бы я вышла за тебя замуж, - сказал он, - я была бы женой бродяги из театральной труппы. Он дал мне все это — ты ничего не мог предложить мне!’


‘ В каком-то смысле это правда, ’ печально признал Николас. ‘ В конце концов, тебе было лучше с Мэтью Уэткомбом.


‘Я не была!’ - яростно возразила она. ‘Я была замужем за человеком, которого презирала, а не за тем, кого любила. Возможно, Мэтью и дал мне все это — но теперь он снова забрал это!’


Сила ее вспышки отвлекла их от шума открывающейся двери. Люси стояла и с тревогой наблюдала за ними. Мэри быстро пришла в себя и, втянув ребенка внутрь, подошла к двери, чтобы закрыть ее. Люси несла свою коллекцию кукол. Она положила сверток перед Николасом и с большой осторожностью развернула его. Одну за другой она расставила кукол в ряд. Когда Люси взяла последнюю, она протянула ее Николасу.


‘Возьми это’, - сказала Мэри. "Я думаю, это ты’.


‘ Я?’


Сьюзен и Люси вдвоем мастерили кукол. Мэтью побил бы их снова, если бы знал. Это ты. ’


Николас взял куклу и посмотрел на ее светлые волосы.


‘Но они понятия не имели, как я выгляжу’.


‘Они видели твоего отца’.


"Это я?’ - удивленно переспросил он, и Люси энергично закивала, читая по его губам. Он поблагодарил ее улыбкой, затем посмотрел на Мэри. ‘Неужели я так важна в жизни Люси?’


‘Да, Ник’.


Девочка стояла на коленях, передвигая других кукол и раскладывая их по маленьким группам. Николас посмотрел на нее и задал вопрос глазами. Эта идея почти утвердилась в его сознании, но Мэри ответила, блестя от слез, и покачала головой.


‘Нет’, - сказала она. ‘Люси не твоя’.


‘Вы можете быть уверены?’


‘ Она была дочерью Мэтью. Я должна знать! Большую часть времени он винил меня за нее. Вот почему он сейчас нанес мне ответный удар. Из-за Люси и из-за... Ее голос затих.


Николас радостно наблюдал за игрой Люси, одновременно разочарованный и обрадованный новостью. Мэри нежно провела рукой по волосам девочки, но Люси не подняла глаз. Ее мать снова повернулась к гостье.


‘Сьюзен была ближайшей подругой Люси’, - сказала она. ‘В некотором смысле, ее единственной настоящей подругой. Я никогда не смогу сказать ей, что Сьюзен была...’ Она поднесла руку к лицу. ‘У Люси было бы разбито сердце’.


‘Почему Сьюзен Дикин пришла за мной?’ - спросил он.


‘Она знала, что мне нужна помощь’.


‘ Каким образом?


Мэри взяла документы со стола и протянула их Николасу. Он прочитал первую страницу завещания и сразу понял природу кризиса.


‘Ваш муж составил это завещание?’


‘Они говорят, что он это сделал’.


‘Это лишает тебя наследства. Кроме дома для проживания и небольшого дохода, ты ничего не получаешь. Все это переходит к Гидеону Ливермору.’Николас знал это имя и произнес его с презрением. ‘Ливермор имеет приоритет над женой и ребенком мужчины. Это завещание является оскорблением. Это непристойно!’


‘Адвокат заверил меня, что это законно’.


"Он даже наследует Мэри’ .


‘Это была гордость и радость Мэтью’.


‘Теперь это должно быть твоим’, - сказал Николас. ‘Над тобой здесь надругались, Мэри. Это завещание должно быть оспорено’.


‘У меня нет средств сделать это", - пожаловалась она. ‘Они все здесь против меня. Адвокат, его партнер, Гидеон Ливермор и даже викарий. Кто может выстоять против всего этого?’


‘Мы можем", - сказал он. ‘Вместе’.


‘Это не твоя битва, Ник’.


‘ Так и есть, Мэри. Сьюзен Дикин научила меня этому. ’ Он поднял документ. ‘ Это завещание о монашестве. Разве Мэтью не написал собственное завещание?


‘Да, но этот второй отменяет его’.


‘Где первый?’


‘ Оно было передано адвокату, но уничтожено при составлении нового завещания. ’ Она беспомощно вздохнула. ‘ У Мэтью была копия первого завещания, но мы не знаем, где он ее хранил.


‘Кто были свидетели?’


‘Почему?’


‘ Они узнают, что в нем было.


Одним из них был Барнард Суит. Он адвокат Мэтью. Он клянется, что второе завещание является почти точной копией первого.


‘ Тогда зачем нужно было это делать? ’ спросил Николас. ‘ Могут ли другие свидетели подтвердить то, что говорит этот адвокат?


‘ Боюсь, что так и будет, Ник. В основном это те же самые люди, которые были свидетелями второго завещания. Есть только одно исключение.’


‘Он честный человек?’


‘Только ты будешь знать это’.


‘Скажи мне, кто он, и я немедленно пойду к нему. Это сделает Гидеона Ливермора здесь хозяином. Тебя вышвырнут из твоего собственного дома’.


Мэри опустила голову. ‘ Он хочет, чтобы я осталась.


Николас понял, и его гнев усилился. Завещание использовалось не просто как способ лишить Мэри Уэткомб ее законного наследства. Это был грубый рычаг, чтобы затащить ее в постель амбициозного торговца. Сьюзан Дикин не знала подробностей тяжелого положения своего работодателя, но знала достаточно, чтобы вызвать Николаса. Она была убита в попытке скрыть обман и грубую халатность. Законному завещанию не требовался профессиональный убийца, чтобы привести в исполнение его условия. Документ был сфальсифицирован в интересах других, и его нужно было оспорить. На карту было поставлено огромное состояние. Один честный человек мог бы передать дело в нужные руки. Если бы Николас мог получить какие-то указания на содержание первого завещания, он мог бы продолжить борьбу. Но ему отчаянно нужен был другой свидетель.


- Кто был тем мужчиной, Мэри? ’ спросил он.


‘Твой отец — Роберт Брейсвелл’.


Глава Одиннадцатая


Александр Марвуд отказался от всякой веры в божественное вмешательство. После продолжительного изучения этого феномена он пришел к выводу, что не существует такого понятия, как благожелательное божество, которое с заботливой любовью наблюдало бы за делами людей и вытаскивало тех, кто находится в опасности, из-под колес судьбы. Марвуд провел большую часть своего существования под этими колесами, и они оставили глубокие колеи в разуме, теле и душе. Если бы на небесах действительно была хоть капля жалости, она наверняка была бы проявлена к кому-то в его затруднительном положении, но никто не пришел, чтобы облегчить его безжалостную участь. Его бедственное положение должно было заставить ангелов плакать, а архангелов заламывать руки в печали, но сострадание всегда было праздником. Он стал нечестивым.


Работа, жена и люди Уэстфилда. Это были три причины его разорения. Человек с его темпераментом никогда не должен был становиться трактирщиком. Он ненавидел пиво, он ненавидел людей и он ненавидел шум, но все же выбрал профессию, которая навсегда привязала его к ним. Его интроспективная натура плохо подходила для экстравертного подшучивания в пивной. Заставить его отбывать наказание в "Голове королевы" было преступлением. Женитьба усугубила уголовное преступление. Сибил Марвуд заперла его в гостинице и приковала к своей цели. Год безмолвного счастья на ее руках произвел на свет дочь, которая чудесным образом освободилась от впечатляющего уродства обоих родителей. Тепловатое супружеское ложе также превратилось в холодное, и теперь вокруг его внутренних частей образовалось столько льда, что Марвуду казалось, что он лежит рядом с белым медведем. Люди Уэстфилда довершили его кошмар.


Каждого из его несчастий по отдельности было достаточно, чтобы разбить сердце человеку и хребет зверю. Вместе они были невыносимы. Пожар в "Голове королевы" каким-то образом свел их троих воедино, и совокупный вес его страданий теперь вытеснял из него последние проблески жизни.


‘Ты уже принял решение, Александр?’


‘Пока нет, любовь моя’.


‘Действуй быстро, или мы потеряем преимущество’.


‘В театральной труппе нет преимуществ’.


‘Тогда почему этот другой трактирщик ухаживает за ними?’


‘Безумие’.


‘Выгода’.


‘Самоубийство’.


‘Уважение’.


‘Позор’.


‘Слава!’ - воскликнула Сибилла. "Не теряй этого, Александр, или мы погибнем. Будь мудрым, гордым, знаменитым!’


Теперь белый медведь рычал на ее мужа каждый день.


Марвуд оставил жену в пивной и выбежал во двор, готовясь к зрелищу разрухи и клянясь, что людям Уэстфилда больше никогда не представится возможности поджечь его помещение. Его ждал сюрприз. Реставрационные работы продвигались гораздо быстрее, чем ожидалось. К настоящему времени старательные плотники полностью удалили все обугленные бревна и заменили их прочными. За деревянными лесами медленно заполнялась зияющая дыра. Галереи больше не прогибались в углах. Свежие опоры вернули им что-то вроде их прежней формы. Предстояло еще многое сделать, но двор "Головы королевы" снова принадлежал ему.


Его ждал менее приятный сюрприз. Хотя по-прежнему стучали молотки, а конюхи заводили лошадей в конюшню и выводили их из нее, во дворе было на удивление тихо. Не было толпы зрителей, толкающих друг друга, не было переполненных галерей, создающих дополнительный шум, не было официантов, окликающих клиентов, когда они разносили подносы с пивом среди толпы. Прежде всего, здесь не было актеров, расхаживающих с важным видом по сцене, произносящих свои речи и оставляющих их вонзенными, как множество копий, в умы зрителей. Не было Лоуренса Фаэторна, который метал свои словесные молнии, не было Барнаби Джилла, который заставлял эхо эстрады повторять его джигу, не было Оуэна Элиаса, который вложил в свой голос гнев целой нации. И аплодисментов не было. Александр Марвуд скучал по ним. Ему стало плохо.


‘Доброе утро, сэр’.


‘Тебе нужно работать, Леонард’.


‘Я скажу об этом прямо, когда выполню свой долг’.


‘Какой долг, мужчина?’


‘Дайте мне время, сэр, дайте мне время’.


Леонард вытер рот тыльной стороной массивной ладони, затем жестом подозвал две фигуры. Энн Хендрик ходила за покупками на рынок на Грейсчерч-стрит и привела с собой Пребен ван Лоу, чтобы они могли отправиться на рынок тканей и купить свежие запасы материала. Поскольку они находились так близко к "Голове королевы", они проскользнули внутрь, чтобы посмотреть, как продвигается ремонт. У Анны была еще одна причина для визита. Под руководством Марджери Фаэторн она была готова внести свой вклад в кампанию по возвращению людей Уэстфилда в гостиницу. Хотя она все еще не была уверена в одном члене компании, она хотела, чтобы остальные снова обрели дом.


Марвуд рассматривал эту пару с осторожным уважением. Энн явно была леди, но скромный наряд и строгие манеры Пребена ван Лоу наводили на мысль, что он никогда не бывал в пивной. Леонард не отличался светскими манерами, но ему удалось несколько неуклюже представиться. Уходя на работу, он сообщил последнюю бестактную информацию.


‘Госпожа Хендрик - подруга мастера Брейсвелла’.


Марвуд нахмурился. ‘ Он сжег мой двор дотла.


‘ Это не то, что я слышала, ’ сказала Энн, вставая на защиту книгохранилища. - В отчете говорится, что он спас вашу гостиницу от полного разрушения.


‘Он разжигает огонь, он его тушит. То есть он заражает меня болезнью, а затем помогает ее вылечить. Но я бы предпочел, чтобы болезнь вообще не появлялась’.


‘Плотники работают хорошо", - отметил Пребен ван Лоу.


‘Когда я заставляю их заниматься своим делом’.


‘Ваши галереи будут крепче, чем когда-либо", - сказал голландец, оглядываясь по сторонам. ‘Я уже был здесь однажды, чтобы посмотреть спектакль, и заметил, что некоторые из ваших балок прогнили. Хуже всего было в углу, куда попал огонь, вот почему пламя охватило его так быстро. Лучше всего горит гнилое дерево. Если бы вы сами заменили эти старые бревна, они, возможно, гораздо лучше выдержали бы пламя.’


‘Не читайте мне лекций о моей гостинице, сэр", - сказал Марвуд.


‘Я хочу подчеркнуть одну простую вещь. Теперь у вас крепкие бревна там, где раньше были гнилые. Такое пренебрежение было опасным. Со временем эти колонны сломались бы под их весом’.


‘ Пребен права, ’ сказала Энн. ‘ Странным образом огонь, возможно, оказал тебе услугу.


‘Так и было, госпожа. Это показало мне мою глупость’.


"О том, что нельзя заменить плохую древесину?’ - спросил голландец.


‘О страданиях театральной труппы от сухостоя’.


‘Люди Уэстфилда дали тебе имя", - сказала Энн.


‘Это то, от чего я полностью отрекаюсь’.


‘Это слабая награда для их покровителя", - заметила она. ‘Лорд Уэстфилд привел половину двора в "Голову королевы". Разве это не честь?’


‘Действительно, так оно и было".


‘Тогда зачем выбрасывать это?’


‘Мудрость приходит с возрастом’.


‘Тогда вы, должно быть, чрезвычайно мудры", - сказал Пребен ван Лоу с кривой усмешкой. ‘Пожалуйста, извините меня’.


Он ушел, чтобы посмотреть на ремонт вблизи. Перед Энн Хендрик встала непростая задача - улучшить статус людей Уэстфилда в глазах хозяина гостиницы.


‘Их чествуют везде, куда бы они ни пошли", - сказала она.


‘ Кто? - спросил я.


‘Люди Уэстфилда’.


‘Боже, держи их подальше!’


‘Они процветают в провинции’.


‘Пусть это процветание удержит их там’.


‘Они с триумфом вернутся в свой новый дом’.


Марвуд наконец заинтересовался. ‘ Вы знаете, где это?


‘В Саутуорке или в Шордиче’.


‘ Которая? Их разделяет Темза.


‘Какое это имеет значение, сэр?’ - спросила она. ‘Вы вышвырнули их отсюда. Они могут идти, куда пожелают’.


‘Но на каких условиях?’ он задумался.


‘Лучше, чем им здесь понравилось’.


‘Этого не может быть’.


‘Я говорю только то, что мне сказали из надежного источника’. Энн не упомянула, что авторитетом была Марджери Фаэторн. Добившись его расположения, она теперь притворилась, что уходит от этого. ‘Я становлюсь утомительной, сэр. Я пойду’.


‘Подожди, подожди’.


‘Люди Уэстфилда мертвы здесь. Теперь это могила. Мне придется отправить их куда-нибудь еще’.


‘Кого послать?’


‘Здесь я испытываю ваше терпение’.


‘Нет, нет. Вы говорили о обычае.’


‘ В некотором роде, мастер Марвуд, ’ ответила она. ‘ Меня зовут Датч, но, как видите, я англичанин. Я говорю на обоих языках, и это делает меня полезным в нашем сообществе.’


‘У нас здесь много голландцев’.


‘И большинство из них возмущались, как любой другой иностранец. Но такой человек, как ты, никому не отказывает. Вот почему ваша гостиница всегда будет процветать’.


‘Я обслуживаю не многих голландцев", - сказал он, взглянув на Пребена ван Лоу. ‘Они не пьют эль’.


‘ Они такие, если их этому научили. И любители театров тоже. Это мой аргумент. Она указала на своего сотрудника. ‘ Пребен работает на меня и неодобрительно относится ко всем удовольствиям. И все же, когда я привела его на спектакль в этом дворе, ему так понравилось, что он отослал дюжину своих друзей обратно. Каждый из этой дюжины прислал еще горстку и так далее. Ты останешься здесь со мной?’


‘Почему бы и нет", - задумчиво произнес Марвуд.


Энн была на высоте. ‘Гости приезжают из Голландии постоянно. Когда они ищут развлечений, я отправляю их сюда, потому что люди Уэстфилда никогда не разочаровывают. Вся эта торговля будет потеряна, если компания исчезнет.’


"Это должно исчезнуть. Они сожгли мое помещение дотла’.


‘Они помогают отстроить его заново’.


‘Как же так?’


‘ Взгляните поближе на этих рабочих, ’ предложила она. - Этот человек на лестнице - Натан Кертис, мастер-плотник из "Людей Вестфилда". Я знаю его как своего соседа в Бэнксайде. С ним его ассистент Дэвид Лик. Когда они отправили своих коллег в турне, они остались, чтобы восстановить дом компании.’


‘За мой счет! Этот ремонт стоит дорого!’


‘ Оплатите эту сумму, мастер Марвуд.


‘Если бы я только знала, как!’


‘Не мне говорить, сэр", - заметила она. "Я сама занимаюсь бизнесом, но нанимаю лишь горстку мужчин. Возможно, есть один. Однако это я знаю. Если бы я управляла этой гостиницей, я бы постаралась распределить расходы на реставрацию.’


‘Я пыталась, я пыталась’.


‘Везде, кроме самого легкого места’.


‘И где же это?’


‘Люди Уэстфилда’.


‘У них почти нет ни гроша’.


‘Только не тогда, когда они заполняют твой двор каждый день. Подумай об этом. Предположим, они согласились оплатить половину всех счетов, которые ты понес из-за пожара. Разве это не разделило бы твое горе пополам?’


‘Как они могли себе это позволить?’


‘Вы взимаете дополнительную плату за каждое представление’.


‘Умоляю, объясни’.


Энн была убедительна. ‘Люди Уэстфилда платят арендную плату за использование вашего двора, не так ли? Добавьте к этой арендной плате налог на пожар. Возможно, это какая-то небольшая сумма, растянутая на целый год. По истечении этого срока ты бы вернула половину всего, что потратила. Она увидела, как на ее лице появилась улыбка. ‘И это будет сверх всех дополнительных доходов, которые принесет компания. Лондону их очень не хватало. Когда они вернутся, этот двор заполнится за считанные минуты’.


Александр Марвуд уловил смысл в ее аргументации, но у него все еще были серьезные сомнения. Энн Хендрик оставила ему еще одну идею, над которой он мог поразмыслить.


‘Их первое выступление было бы лучшим из всех’.


‘Почему?’


‘Потому что все его доходы достанутся тебе’.


"Они будут играть даром!’


‘В знак веры, ’ сказала она, ‘ они пожертвуют дневную выручку в фонд ремонта. Если это не великодушие, то я не знаю, что это такое.’ Она махнула Пребену ван Лоу, указывая на скорый отъезд. ‘Сейчас мы должны покинуть вас, сэр, но я скажу вам это наедине. Я бы не хотел, чтобы люди Уэстфилда ходили играть в эту другую гостиницу’.


‘Почему бы и нет?’


‘ У него самый подлый трактирщик. Прощай.


Было темно, когда Николас Брейсвелл покинул дом на Крок-стрит, и не могло быть и речи о том, чтобы в ту ночь он поехал навестить отца. В любом случае, конфронтация требовала определенной продуманности. Что он сделал после разговора с Мэри Уэткомб, так это вернулся на набережную и как следует осмотрел место, которое когда-то так много значило для него. Сейчас там было пусто, но все еще кипела деятельность. Он почти чувствовал запах разгружаемых грузов и слышал, как проницательные торговцы заключают сделки. Когда отец впервые взял его туда, Николасу понравилась веселая суета набережной Барнстейпл. Несколько небольших кораблей стояли у своих причалов, но его интерес привлекло судно, стоявшее на якоре посреди реки. "Мэри" была прекрасным судном, все еще пользующимся репутацией капера. Даже при лунном свете он мог судить о ее характере. Владеть таким кораблем означало владеть городом. Неудивительно, что Гидеон Ливермор был готов убить за это.


Когда прозвенел звонок о комендантском часе, он вернулся через Западные ворота и направился к гостинице "Долфин Инн". Сон пришел с милосердной быстротой. Дождь стучал в окно, чтобы разбудить его утром, но к тому времени, как он спустился в пивную позавтракать, дождь утих. За тостом и элем он прочитал письмо, которое Барнард Суит оставил для него у хозяина гостиницы. Николаса пригласили навестить адвоката в его кабинете. Предмет обсуждения не был озвучен, но он мог догадаться об этом. Мэри рассказала ему о Суите достаточно, чтобы обратить внимание на ум этого человека, и у Николаса уже сложилось четкое представление о том, каким человеком может быть адвокат. Однако, прежде чем взяться за него, ему нужно было больше доказательств, и они могли исходить только от его отца. В этом была ирония. Мужчина, который оторвал его от Мэри Парр, возможно, теперь в состоянии предложить своего рода компенсацию.


Николас нанял лошадь и поехал на север из города в направлении Пилтона. На этот раз двое мужчин следовали за ним, но на удобном расстоянии. Они были там, чтобы наблюдать, а не нападать. Николас улыбнулся, когда подошел к старому указателю, указывавшему ему путь. Деревня Марвуд была одной из трех в списке, и он знал ее с детства. Его тезка в "Голове королевы" не обладал ни деревенским очарованием, ни тем более неизменной теплотой.


Коттедж находился недалеко от Пилтона, и его первый взгляд на него потряс его. Это было маленькое, низкое, фахверковое здание с соломенной крышей. Стоявшее на площади в пару акров здание имело запущенный и уставший от мира вид. Подойдя ближе, он увидел, что под карнизом гнездятся птицы. Одно из деревьев в саду было повалено ураганом и теперь подпиралось бревном. В окне верхнего этажа не хватало стекол. Садовая калитка была сломана. За входной дверью беззаботно жевала коза.


Он почувствовал себя странно оскорбленным. Когда Николас был мальчиком, его отец был преуспевающим торговцем с женой, двумя сыновьями и тремя дочерьми, все они жили в большом городском доме на Бутпорт-стрит. У них была респектабельность и положение в обществе. У Роберта Брейсвелла теперь не было никакого положения в обществе. Он был фактически изгоем из Барнстейпла. Мужчина, который когда-то общался плечом к плечу с Мэтью Уэткомбом и другими ведущими коммерсантами, теперь был изгнан в забвение, в загородный коттедж. Это плохо отразилось на фамилии, но Роберт Брейсвелл не заслуживал сочувствия. Николас напомнил себе об этом, когда колени подтолкнули его лошадь вперед.


Спешившись у ворот, он привязал животное и направился по тропинке к входной двери. Коза даже не подняла глаз от своей трапезы из травы и крапивы. Николасу не понадобилось стучать. Дверь распахнулась, и появилось подозрительное лицо пожилой женщины. Она была невысокой, полной и одетой в простое платье. Седые волосы выбивались из-под ее мафиозной шапочки. Ее руки были покрыты сетью темно-синих вен. Посмотрев на него мгновение, она, казалось, наполовину узнала его, и это заставило ее отпрянуть. Она позвала кого-то внутри коттеджа, а затем исчезла из поля зрения. Николас ждал. Маленькая собачка выбежала из дома и дружелюбно залаяла на него. Козел прицелился в нее ногой, затем возобновил поедание.


Входная дверь открылась шире, и на него уставился пожилой мужчина в выцветшем костюме. Николас сначала принял его за слугу, как и ту женщину, но постепенно до него дошло, что это его отец. Годы разъели мужчину. Высокая фигура съежилась, мощное телосложение исчезло. Волосы и борода поседели, а лицо избороздили морщины. Это потрясло его сына. Роберт Брейсвелл превратился в развалину того человека, которым он когда-то был. Он казался слишком маленьким и незначительным, чтобы вынести всю ту ненависть к нему, которую нес в себе его сын.


В нем все еще чувствовалась былая воинственность.


‘Чего ты хочешь?’ - прорычал он.


‘Я пришла повидаться с тобой’.


‘ Нам не нужны посетители. Кто вы?


‘Николас’.


‘ Кто? - спросил я.


‘Твой сын’.


Роберт Брейсвелл пристально посмотрел на него, затем махнул рукой. ‘У меня нет сына по имени Николас", - сказал он. ‘ Он плавал с Дрейком и пропал в море. Николас мертв. Не смейтесь надо мной, сэр. Идите своей дорогой и оставьте меня в покое.’


Он отступил назад и попытался закрыть дверь, но сын оказался проворнее его. Николас уперся плечом в доску и придержал ее открытой. Теперь их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. Воинственность сменилась почти детским любопытством.


‘ Николас? Это действительно ты?


‘Мы должны поговорить, отец’.


Роберт Брейсвелл внезапно смутился и начал извиняться за свое скромное положение. Он провел Николаса в длинную, сырую комнату, занимавшую почти весь первый этаж дома. Старуха притаилась в дальнем конце. Когда она увидела, что они приближаются, она проскользнула в кладовку и закрыла за собой дверь. Мебель была лучше, чем можно было ожидать в таком жилище, и Николас узнал несколько предметов из старого дома на Бутпорт-стрит. Кресло с плетеной спинкой вызвало особые воспоминания. Его мать вскормила его в этом. Роберт Брейсвелл опустился в нее с тяжестью человека, который очень долго не собирался вставать. Николас уже уловил аромат напитка. Теперь он увидел, что руки его отца постоянно дрожат.


‘Садись, садись, Ник", - сказал его отец.


- Спасибо. ’ Он нашел стул с прямой спинкой.


‘ Зачем вы приехали в Барнстейпл?


‘За мной послали, отец’.


‘ Мэри Уэткомб?


‘Я заходила к ней вчера’.


Роберт Брейсвелл кивнул и смерил своего старшего сына взглядом, в котором смешались гордость и страх. Они расстались в гневе. Между ними все еще висела острая вражда.


‘Где ты сейчас живешь?’


‘Лондон’.


‘Чем ты занимаешься?’


‘Я работаю в театральной труппе’.


‘ Театр? Он с отвращением сморщил нос. ‘ Вы принадлежите к одной из этих трупп бродячих актеров? Вроде тех, что мы видели летом в Барнстейпле?


‘Люди Уэстфилда" - лицензированная компания.’


‘Что это значит?’


‘Это заняло бы слишком много времени, чтобы объяснять", - сказал Николас.


‘Актеры? Нет. Мужчине так жить не подобает.’


‘И это тоже, отец’.


Ответ вырвался прежде, чем Николас успел его остановить, и это явно задело Роберта Брейсвелла. Он выпрямился в кресле и сжал челюсти. Он махнул дрожащей рукой.


‘Это мой дом, парень", - предупредил он. ‘Не оскорбляй его’.


‘Мне очень жаль’.


‘Если бы ты остался, я, возможно, не была бы сейчас в таком состоянии’.


‘Ты прогнал меня’.


‘Это ложь, Ник!’


‘Ты тоже прогнала Питера’.


‘Твой брат был другим’.


‘Нам было стыдно за тебя’.


‘Остановись!’


Роберт Брейсвелл хлопнул ладонями по подлокотникам кресла. Гнев вернул его к жизни. Его спина выпрямилась, а голова была поднята прямо. Сходство с его сыном внезапно стало очень сильным, и Николаса встревожило напоминание об этом. Крик старика заставил дверь в судомойню открыться, и женщина заглянула внутрь, прежде чем снова ретироваться с обиженным выражением лица. Теперь его отца трясло от тихой ярости, и это не способствовало достижению целей Николаса. Он попытался успокоить старика более мягким тоном.


‘Нам нужна ваша помощь", - сказал он.


- Мы?


‘Мэри Уэткомб и я".


Нотка недоверия. - Ты вернулся за ней?


‘Меня вызвал посыльный из Лондона’.


‘Мэри теперь даже не взглянет на тебя’.


‘Да, она бы так и сделала".


‘После того, как ты ее подвел...’


‘Мы долго разговаривали у нее дома’.


‘Она презирает тебя!’


Роберт Брейсвелл всегда был откровенным, и из-за этой привычки у него было мало настоящих друзей. Николас и его брат получили суровое воспитание. Их отец любил их по-своему, но он был резок в том, что считал их недостатками. Николас удивлялся, как его мать так долго мирилась со своим мужем. Роберт Брейсвелл не пощадил свою жену. Она больше всего пострадала от его жестокой прямоты. Она также терпела другие его пороки, пока их совокупный вес не лишил ее жизни. Николас подумал о ней, лежащей на церковном кладбище, и решил покончить со своим визитом, прежде чем навсегда уехать от отца.


‘Что привело тебя сюда, Ник?’


‘Завещание Мэтью Уэткомба’.


‘Это тебя не касается’.


‘Я сама сделала это таким’.


‘Почему?’


- Потому что посыльный, приехавший в Лондон, был убит до того, как послание было доставлено мне. Они пытались помешать мне добраться до Барнстейпла. На меня напал тот же человек. Николас сделал паузу. ‘Сейчас он лежит мертвый в Бристоле’.


‘ Ты убил его? Старик был потрясен.


‘Защищаюсь’.


‘Кто был негодяем?’


‘Его звали Лэмпард’.


‘ Адам Лэмпард?’


‘Вы знаете этого мужчину?’


‘Одно время я так и делал", - вспоминал его отец. ‘Лэмпард был моряком. Уроженец Тивертона по происхождению. К тому же хороший моряк, который мог бы надеяться, что однажды у него будет собственное судно. Но он слишком любил потасовки. Однажды ночью в таверне был убит мужчина. Лэмпард исчез. Говорят, он направился в Лондон.’


‘На каком корабле он плавал?’


"Индевор". Его вес составлял всего двадцать тонн, но он летал между Барнстейплом и Бриттани, как птица в полете.


‘Кому принадлежало судно?’


‘Двое или трое. Среди них Гидеон Ливермор’.


‘Его имя привело меня сюда’.


Старик зарычал. ‘Ливермор - отбросы!’


‘Он унаследует большую часть состояния Уэткомба’.


‘Пусть его. Какое мне дело?’


‘Ты была свидетельницей воли этого человека’.


‘Да", - сказала другая со вздохом сожаления. ‘В те дни я могла поговорить с Мэтью, посетить его дом, обсудить всевозможные дела, пообщаться с его друзьями’.


‘Ты видел это завещание, отец’.


‘Иначе я бы этого не подписала’.


‘Что там было написано?’


‘Это личное дело’.


‘Ты можешь спасти Мэри, если расскажешь нам. Согласно новому завещанию, она исключена. Гидеон Ливермор завладевает всем. Я не верю, что это было истинным желанием Мэтью Уэткомба.’


‘Он был глубоким человеком, Мэтью. Очень глубоким человеком’.


‘Что было в первом завещании?’


‘Спроси у адвоката!’


"Ты прочитал это, отец!’ - закричал Николас. ‘Ради Бога, скажи нам, что было в этом! Он оставил корабль Гидеону Ливермору? Он покидал дом на Крок-стрит? Он практически лишил наследства свою жену и ребенка? Расскажите нам.’


Роберт Брейсвелл подался вперед в кресле, словно собираясь ударить сына, но удара так и не последовало. Вместо этого Николаса поразил взрыв насмешливого смеха, от которого его собственные кулаки сжались от гнева.


‘Так вот в чем твоя игра, мой мальчик", - сказал его отец с усталым цинизмом. ‘Вот почему ты вернулся сюда. Ради нее. Ты хотел Мэри Парр тогда и хочешь ее еще больше теперь, когда она Мэри Уэткомб и богатая вдова. Вот во что превратился мой сын, не так ли? Капер! Дрейк хорошо тебя научил. Поднимай свой флаг и поднимай паруса. Захвати самый богатый приз на море. Неудивительно, что ты хочешь ее. Мэри Уэткомб - настоящая сокровищница. ’ Смех стал тише. ‘Но она никогда не захочет тебя. Она скорее посмотрит на такого негодяя, как Ливермор!’


Николас был настолько разгневан, что с трудом сдержался, чтобы не наброситься на отца и не повалить его на землю. Эта речь вскрыла старые раны с легкостью острого ножа, вспарывающего мягкое брюхо рыбы. Николас закрыл глаза и подождал, пока утихнет стук в висках.


Роберт Брейсвелл был типичным представителем торгового класса. Он был практичным человеком, закаленным суровым воспитанием и борьбой за выживание в мире конкуренции. Брак был для него, по сути, деловым предложением. Сыновья купцов женились на дочерях купцов. Разумный выбор жены привел к расширению круга друзей и родственников, которые могли значительно улучшить перспективы мужчины. Приданое тоже имело большое значение. Это могло бы спасти многим плохой кредитный баланс. Это был фактор, который сильно тяготил Роберта Брейсвелла, и отчасти на этом основании он выбирал невесту для своего старшего сына.


Отцы заключали сделки. Кэтрин Харрелл была выбрана для Николаса Брейсвелла точно так же, как Мэри Парр была назначена женой Мэтью Уэткомба. Любовь и счастье были делом случая. Коммерческие последствия этого брака были гораздо важнее. Отцовское давление со всех сторон было огромным, но Николас и Мэри сопротивлялись ему. Они отвергли выбранных ими партнеров. Они хотели друг друга, независимо от того, что решали их отцы. Роберт Брейсвелл был непреклонен в том, что его сын должен жениться на Кэтрин Харрелл. Его предпочтение ее семье стало навязчивой идеей.


Николас вспомнил почему, и его отвращение усилилось.


‘Ты остановила нас!’ - обвинил он.


‘Я должна была, Ник. Ты должен это понять’.


‘Ты убила наши надежды’.


‘У меня не было выбора’.


‘Мэри ждала меня", - сказал Николас. "Она скорее сбежала бы со мной, чем вышла за него замуж. Она ненавидела Мэтью Уэткомба. Ему нечего было ей предложить.’


‘Да, это так’, - сказал его отец. "Он предложил то, с чем никто другой не мог сравниться. В Мэтью было больше, чем ты можешь подумать. Глубокий человек, поверь мне. Скрытые достоинства’.


‘У Мэри не было на него времени’.


‘Это неправда’.


‘Она не могла выносить этого парня рядом с собой!’


‘И все же она вышла за него замуж’.


Это было сказано как простая констатация факта, но произвело эффект удара. Николас отшатнулся. Мэтью Уэткомб действительно женился на Мэри Парр, но только потому, что Николас бросил ее. Его единственный импульсивный поступок много лет назад вовлек женщину, которую он хотел, в отношения без любви с мужчиной, смерть которого она даже не могла оплакать. Кроме того, это также поставило ее в унизительную ситуацию, в которой она сейчас оказалась. Николаса снова охватило чувство вины, но настоящий виновник спокойно сидел перед ним. Его отец наслаждался дискомфортом своего сына.


Приехать сюда было ошибкой. Роберт Брейсвелл не стал бы помогать сыну, который сбежал от него, или женщине, которая разрушила его планы женитьбы на этом сыне. Старик получил бы извращенное удовольствие, мешая им. Николас резко встал и направился к двери. Голос отца остановил его.


‘Я засвидетельствовал это завещание, - сказал он, - но не могу сообщить вам его содержание. Оно конфиденциально. Если вы настаиваете на том, чтобы ознакомиться с ним, обратитесь к Барнарду Суиту. У него должна быть копия первого завещания.’


‘Он уничтожил его’.


‘Мэтью подготовил копию’.


‘Это тоже исчезло’.


‘Найди это, Ник’.


‘Дом был обыскан сверху донизу’.


‘Ищи снова’.


‘Был ли Ливермор главным бенефициаром по первому завещанию?’


‘Найди это, и ты узнаешь правду’.


‘Неужели ты совсем не окажешь нам помощи, отец?’


‘Что ты сделала, чтобы заслужить это?’ - сказала другая с презрением. ‘Убирайся из моего дома! Убирайся из моей жизни!’


‘Здесь совершается преступление!’ - настаивал Николас. ‘Вы можете предотвратить это. Вы нужны нам!’


Но Роберт Брейсвелл сказал по этому поводу все, что собирался. Собеседование, которое было мукой для его сына, стало тяжелым испытанием и для него самого. Все силы покинули его, и морщинистая кожа задрожала. Женщина вошла из судомойки, чтобы встать у него за спиной на случай, если она понадобится. Они снова стали похожи на двух старых слуг в фермерском коттедже. Николас был опечален.


Он быстро вышел, но остановился в нескольких ярдах по дорожке, обернувшись, чтобы задать вопрос через открытую дверь.


‘Почему вы так часто ходили в дом Мэтью Уэткомба?’


Роберт Брейсвелл встал и неуклюже направился к нему. Держась одной рукой за дверь, он уставился на своего посетителя со смесью ностальгии и смятения.


‘ Зачем ты поехал? ’ повторил Николас.


‘Повидать свою внучку’.


Он захлопнул дверь с гулкой окончательностью.


В его голове бушевал ад, когда он отъезжал от коттеджа. Прошлое и настоящее казались настолько неразрывно связанными, что стали одним целым. Мэри Уэткомб напомнила ему молодого человека, которым он когда-то был, а Роберт Брейсвелл предупредил его о старике, которым он может стать. Оба переживания разрывали его изнутри. Он ехал ровным галопом и поклялся никогда не возвращаться в дом. Встреча с отцом снова усыпила некоторые призраки, но разбудила слишком много других. Картина двух пожилых людей, стоящих бок о бок в обветшалом коттедже, осталась в его памяти. Роберт Брейсвелл когда-то жил с красивой женщиной из хорошей семьи, которая преданно любила его и родила ему двоих детей. Эта жена рано сошла в могилу с разбитым сердцем. Все, что теперь осталось у купца, - это шаркающий слуга, который должен был ходить за ним.


Столько всего произошло с тех пор, как он вернулся в Барнстейпл, что он не мог переварить все это. Николас Брейсвелл попытался выделить основные факты. Мэри Уэткомб была в серьезной опасности потерять свое наследство из-за заговора. Гидеон Ливермор лишал ее собственности, чтобы сделать ее доступной для себя. Будучи богатой вдовой, она никогда бы не снизошла до того, чтобы взглянуть на такого мужчину, как он, но она может передумать, если брак вернет ей все, что она потеряла. Мэри была неотъемлемой частью собственности, и Ливермор не хотел с ней расставаться. Ее вынудили выйти замуж за человека, которого она ненавидела. Почему не другая?


Однако, если бы она забрала Гидеона Ливермора, ей пришлось бы разделить свою жизнь с убийцей. Лэмпард убил Сьюзан Дикин и пытался послать Николаса за ней, но приказ пришел от Ливермора. Он мог выиграть больше всех, и на его руках было столько же крови, сколько и у самого Лэмпарда. Барнард Суит был сообщником. Против двух мужчин, обладающих таким коварством, у обезумевшей вдовы было мало шансов. Они даже заручились поддержкой викария, чтобы сделать Мэри Уэткомб полностью бессильной.


Еще одно соображение обожгло мозг Николаса. Мэри была матерью его ребенка. Чувство, которое возникло у Николаса, когда он впервые увидел Люси, усилилось. Несмотря на отрицание ее матери, он чувствовал, что девочка принадлежит ему, и его отец подтвердил это. Несчастное создание, запертое со своими куклами в безмолвной вселенной, было дочерью Николаса. Она заслуживала особой защиты.


Регулярные визиты Роберта Брейсвелла в дом теперь объяснены, но возникли вопросы о Мэтью Уэткомбе. Знал ли он, что ребенок от него? Было ли его отвращение основано на несчастьях девушки или на ее истинном происхождении? Отец Николаса назвал торговца глубоким человеком. В каком смысле? Принял бы такой гордый торговец кукушку в гнезде? Знал ли он о беременности Мэри, когда женился на ней? Дом на Крок-стрит был полон призраков.


Николас зашел так далеко, чтобы изгнать демонов из своего разума, что не мог быть уверен в датах и времени. Особенности рождения Люси не имели значения. Его собственный инстинкт был более надежным, особенно теперь, когда его поддержал отец. Больше всего его задело то, что Мэри солгала ему о девушке. Их дочь была зачата в любви, даже если она росла в окружении очень небольшого количества любви. Николасу было грустно думать о маленьком худом теле и осунувшемся лице, но он также испытывал странную радость. Наконец-то он узнал правду.


Он снова миновал указатель на Марвуд, и его мысли снова обратились к компании. Со всеми ее проблемами и давлением жизнь с людьми Уэстфилда была намного предпочтительнее этого. Он занимал там признанное положение и смог навести некоторый порядок. В Барнстейпле царил хаос. Николасу больше не было места в обществе, и его чувства по этому поводу были двойственными. Мэри едва ли оказала ему восторженный прием, а его собственный отец обошелся с ним как с незваным гостем. Вместо того, чтобы контролировать ситуацию, он был захвачен событиями.


Николас должен был утвердить свою цель. Требовались действия. Его первоочередной задачей было найти первое завещание. Гидеон Ливермор был организатором злодейства, но его вину все равно нужно было доказать. Обладание этим первым завещанием было бы главной уликой против него. Если его не было в доме, где еще оно могло быть?


Он все еще задавал этот вопрос, проезжая через участок леса. Лошадь пошла легким галопом, и всадник позволил ей самой находить дорогу по тропе. Это оказалось фатальным. Передние лапы животного внезапно соприкоснулись с толстой веревкой, которая была натянута поперек его пути между двумя деревьями. Лошадь упала корчащейся кучей, и Николаса отбросило в сторону. Он сразу понял, что это засада. Перекатившись по влажной земле, он поискал укрытие и быстро нырнул за ближайшее дерево. Он подоспел как раз вовремя. Раздался громкий звенящий звук, и что-то с глухим стуком врезалось в багажник всего в нескольких дюймах от его лица.


Он выхватил меч, чтобы защититься, и вскочил на ноги, но невидимый нападавший уже пришпорил своего коня. Николас осмотрел короткую стальную стрелу, вонзившуюся в дерево. Это была стрела из арбалета.


Они нашли нового Лэмпарда.


Барнард Суит был в ярости. Пока он расхаживал по комнате, его хладнокровие и уравновешенность громко трещали по швам.


‘Тебе следовало сначала посоветоваться со мной, Гидеон!’


‘ И дал тебе шанс остановить меня?


‘Я предупреждала тебя, чтобы ты не прикасался к нему’.


‘Кто ты такая, чтобы отдавать приказы?’ - спросил Ливермор.


‘Это не приказ!’ - запротестовал адвокат. ‘Я просто хочу остаться в живых. Вы не можете напасть на такого человека, как Николас Брейсвелл. Одно дело - убить простого слугу за сотни миль отсюда, но мы не хотим, чтобы такой труп лежал у нас на пороге.’


‘Это не у нас на пороге", - заверил другой с самодовольной усмешкой. ‘Мой человек, должно быть, уже закопал это в лесу. Никто никогда не найдет Николаса Брейсвелла и не узнает, зачем он приехал в Барнстейпл.’


‘Будут задаваться вопросы’.


‘ От кого? Мэри? Его отец? Он пожал плечами. ‘ Мы скажем им, что он сбежал из города. Он бросил их обоих раньше и сделал это снова. Они никогда не узнают правды. Поверь мне, Барнард. Мой путь самый лучший. ’


‘Это обвиняет нас’.


‘Лэмпард уже сделал это’.


‘Далеко— в Лондоне, но не здесь!’


Гидеон Ливермор усмехнулся. ‘Ты слишком щепетилен, чувак. Будь благодарен мне за то, что избавил нас от проблемы. В конце концов, я всего лишь последовал твоему совету’.


- Мой совет?


‘Ты сказал, что я не мог допустить, чтобы его убили, как браконьера, которого нашли на моей земле. Но это именно то, что я сделал. Я владею этим городом, а Николас Брейсвелл вторгся в него. Я просто исполнял закон. ’


Барнард Суит остановился перед столом. Он сел, прислонившись к нему, и тревожно постукивал ногой, опасаясь последствий. Если Ливермор так безжалостно расправлялся со своими врагами, что будет с адвокатом, если они когда-нибудь поссорятся?


‘Мне все равно это не нравится, Гидеон", - сказал он.


‘Ты научишься жить с этим’.


‘Подумай о риске, на который ты шла’.


‘Я торговец", - сказал Ливермор. ‘Риск - суть моего бизнеса. Каждый раз, когда я отправляю корабль через море, я рискую его потерей. Каждый раз, когда я заключаю сделку, я рискую высокой ценой. Но это просчитанные риски, и в прошлом они всегда окупались. Сейчас доверься моему торговому инстинкту. Это самая выгодная сделка, которую я когда-либо заключал.’


Барнард Суит успокоился. Ужаснувшись, когда ему рассказали о засаде в лесу, он теперь начинал видеть ее положительные преимущества. Николас Брейсвелл представлял угрозу для всего предприятия и должен был быть устранен. Этот способ был драматичным и тревожным, но он устранил последнее препятствие. Когда он посмотрел на свои руки, они были белыми и без единого пятнышка. Он мог чувствовать на них кровь, но видимых признаков этого не было.


Гидеон Ливермор хотел прогресса. Решив, как он думал, главную проблему, ему не терпелось завладеть своим призом. Тем утром он снова спустился на пристань, чтобы посмотреть на "Мэри", и целый час наблюдал за ней, пока она стояла на якоре посреди реки Тау. Она затмевала все ремесло вокруг себя. Вскоре Ливермор займет эту должность в Барнстейпле. Во всех смыслах его тоннаж был бы самым большим в северном Девоне, и все расступились бы перед ним из-за страха быть застигнутым во время стирки.


Он все еще прихорашивался, когда раздался стук в дверь и в комнату вошел встревоженный клерк. Когда он сообщил им, кто прибыл в контору, оба мужчины побледнели. Барнард Суит пришел в себя первым. Он сказал своему клерку впустить посетителя через две минуты. Снова оставшись наедине с Гидеоном Ливермором, он разразился на него бранью. Торговец хвастался смертью Николаса Брейсвелла, но тот же самый человек теперь звонил адвокату. Еще один план торговца провалился.


После резкой перепалки со своим коллегой Свит проводил его в соседнюю комнату и оставил дверь слегка приоткрытой, чтобы тот мог все слышать. Адвокат глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки, прежде чем сесть за свой стол. Николаса Брейсвелла провели внутрь. Были сделаны краткие представления, после чего клерк снова удалился.


‘Прошу вас, присаживайтесь, сэр", - пригласил адвокат.


‘Я не останусь", - сказал Николас. ‘Зачем вы хотели меня видеть?’


‘По вопросу, представляющему взаимный интерес’. Он попытался улыбнуться. ‘Мне очень приятно познакомиться с еще одним членом семьи Брейсвелл. Я действовала от имени твоего брата Питера, и я хорошо знаю твоего отца.’


‘Я совсем недавно вернулась от него’.


Николас вызывающе стоял перед столом. Его куртка была поцарапана, а на лице виднелись следы грязи, но он явно не пострадал. Столь же очевидно, что он был не в настроении для вежливой беседы. Адвокат сразу перешел к делу.


‘Я полагаю, что вас, возможно, ввели в заблуждение, сэр’.


‘В каком смысле?’


‘Вчера вечером, ’ сказал Свитти, - вас видели выходящей из дома Уэткомбов на Крок-стрит, хотя мой информатор не совсем уверен, как вы проникли внутрь’.


‘Тебе нужен более бдительный информатор. Но предупреди его, что он получит нечто большее, чем просто по голове, если мне удастся встретиться с ним снова’.


Адвокат с трудом сглотнул. ‘ Очевидно, вы разговаривали с миссис Уэткомб, - сказал он. ‘ Возможно, она подняла вопрос о завещании своего мужа. На первый взгляд это может показаться ей жестоким, но между строк для нее много утешения. Помолчав в ожидании ответа, которого не последовало, он продолжил. ‘Я также в состоянии предложить определенные исправления’.


"Вы уполномочены изменить завещание?’


‘Ни в коем случае, сэр", - суетливо сказал Свитти. ‘Договор подписан и засвидетельствован, поэтому его условия должны оставаться в силе. Но на ряд уступок все же можно пойти’.


‘ Каким образом?


‘По дарственной’.


‘Вы меня сбили с толку, мистер Суит’.


‘Я не совсем уверена, как много вам известно о завещании’.


‘Достаточно, чтобы не доверять тебе’.


Адвокат напрягся. ‘ Вы сомневаетесь в моей честности?


‘Я не думаю, что есть в чем сомневаться’.


‘ В самом деле, сэр!


‘Вы упомянули дарственные документы’.


‘ Мы уважаемая юридическая фирма, мастер Брейсвелл. Я не допущу, чтобы ты приходил сюда и вот так оскорблял меня. Неужели ты не понимаешь? Я пытаюсь помочь тебе здесь.’


"Какую пользу я получу от завещания?’


‘Мы можем успокоить твой разум’.


‘О чем?’


‘Вдова Мэтью Уэткомба’.


‘Никто не смог бы этого сделать", - пробормотал Николас. ‘Высказывайте свое мнение, мистер Суит. Я нужен в другом месте’.


Адвокат почувствовал себя запуганным солидным присутствием и бескомпромиссными манерами. Он встал, чтобы придать себе больше авторитета, но Николас по-прежнему оставался импозантным посетителем.


Свит стала бойкой. ‘Главным бенефициаром по завещанию является Гидеон Ливермор, имя, которое, я подозреваю, вам не незнакомо. Он щедрый человек и желает изменить кажущуюся суровость завещания, передав определенные вещи вдове в виде дарственной. Это будет их личным делом, отдельным от исполнения самого завещания. Подарки щедрые.’


‘ Хорошо, ’ сказал Николас. - Мэри Уэткомб примет все имущество своего мужа, весь его капитал и корабль, который носит ее имя.


‘Оставьте эту глупость, сэр’.


‘Тогда оставь свое. Это не дарственные документы. Это мелочи, смягчающие удар. Это уловка, чтобы заманить в ловушку беспомощную женщину. Гидеон Ливермор не отдаст ничего такого, чего не ожидал бы получить обратно, когда он женится на этой даме силой.’


Барнард Суит попытался протестовать, но Николас пресек их поднятием руки. Видя используемую стратегию, он сразу перешел к делу.


‘Было более раннее завещание", - сказал он.


‘Теперь инвалид’.


‘С более честным распределением имущества’.


‘Его условия совпадали с условиями более позднего документа’.


‘Тогда зачем это оформлять?’


‘Потому что в нем были некоторые незначительные изменения’.


‘Да, - сказал Николас, ‘ вычеркивание имени Мэри Уэткомб и добавление имени Гидеона Ливермора. Из-за незначительного изменения скорбящей вдове грозит полное разорение’.


‘Только если она останется упрямой’.


‘По первому завещанию все переходило к ней’.


- Я оспариваю это, и другие свидетели тоже. Среди них твой отец. ’ Он увидел, как Николас поморщился, и воспользовался своим преимуществом. ‘ Я отмечаю, что Роберт Брейсвелл не смог помочь. Ваш визит в его коттедж был пустой тратой времени. Даже если бы он был готов солгать от имени Мэри Уэткомб, это было бы бесполезно. Что значит слово пьяного и опозоренного старика против слова трех уважаемых людей в обществе? У вас нет аргументов, сэр.’


‘Но я верю. Это подтверждается первой волей’.


‘Покажите мне документ’.


‘У меня его пока нет", - сказал Николас, решив блефовать. ‘Но я знаю, где его найти’.


Барнард Суит побелел. Когда Николас направился к двери, адвокат бросился ему наперерез. Он еще раз пробормотал о своем предложении и настоял на том, что дарственные документы уберут всю остроту из завещания о монашестве.


‘Гидеон Ливермор - самый щедрый человек", - настаивал он.


‘Я знаю", - сказал Николас, доставая арбалетную стрелу из-под куртки и вкладывая ее в руку адвоката. ‘Он прислал мне это. В качестве дарственной’.


Люси Уэткомб больше не нужно было прятать своих кукол в комнате Сьюзен Дикин. Мать поощряла ее приносить их на улицу и играть с ними. Девочка села на пол передней комнаты и развернула переплет, в котором они хранились. Ее мать наблюдала за ней со слабой нежностью. Мэри Уэткомб была ошеломлена, когда Николас Брейсвелл вошел в дом без предупреждения, и она все еще была ошеломлена всем этим, но его визит привел к одному важному результату. Это раскрыло ее чувства к Люси. После смерти своего мужа она была не в состоянии дать девочке любовь и утешение, в которых та так отчаянно нуждалась.


Известие об убийстве Сьюзен Дикин стало для Мэри сокрушительным ударом, и она не знала, как с ним справиться. Мэтью Уэткомб мирно скончался в своей постели в окружении своей семьи, но служанку убили за много миль от дома, когда она всего лишь призывала на помощь попавшую в беду вдову. Мэри посмотрела на свою дочь и вздохнула. Увечье девочки оставляло ее в детском состоянии. Сьюзен была ненамного старше, но она была бесконечно более опытной и зрелой. Она была настоящей матерью Люси. Теперь Мэри снова пришлось взять на себя эту роль.


Люси нашла маленькую копию своего отца и спрятала ее с глаз долой под материей. Ему больше не было места в ее игре. Мэри увидела свою возможность. Опустившись на колени рядом с ребенком, она взяла куклу, на которую кисточкой нанесли черты Сьюзен. Люси сначала пыталась остановить ее и вцепилась в изображение своей подруги, но Мэри была непреклонна. Осторожно отняв руку дочери, она положила куклу под ткань. Люси посмотрела на нее, и понимание медленно наполнило ее глаза слезами. Ее любимая подруга никогда не вернется. Мэри взяла девочку на руки, и они долго плакали в память о Сьюзен Дикин. Они все еще были обняты, когда служанка впустила Николаса Брейсвелла.


Мэри встала, и девочка немного пришла в себя. Николас вскоре понял причину их горя. Он обнял девочку и позволил ее слезам уткнуться ему в плечо, затем утешил Мэри. На эти несколько минут он почувствовал себя частью маленькой семьи, и это укрепило его уверенность в том, что Люси - его дочь. Но он ничего не сказал на эту тему. Это обсуждение должно было пройти в совершенно другой атмосфере. Спасение Мэри Уэткомб от замыслов Гидеона Ливермора было главной целью сейчас, и этого можно было достичь только с помощью юридического документа.


‘Ты видел своего отца?’ - спросила она.


‘Да, Мэри. Я боюсь, что это была ошибка’.


‘Неужели он не смог помочь?’


‘ Возможно, способная. Но очень неохотная.


‘Почему?’


Даже задавая вопрос, Мэри могла дать ответ. Прошлое было слишком тяжелым бременем для отца и сына. Между ними накопилось так много горечи, что они не могли общаться друг с другом. Сама Мэри была безнадежно вовлечена в те далекие события, и они оставили ее с ее собственной долей язвительности.


‘Значит, ты ничему не научился у своего отца?’ - спросила она.


‘Нет, - признался он, - но этот визит дал еще одно доказательство злодейства Ливермора’.


‘В каком смысле?’


‘Он устроил мне засаду’.


Мэри испуганно ахнула. - На тебя напали?


‘ Безуспешно. Какой-то наемник с арбалетом.


‘Ник!’


Она непроизвольно положила руку ему на плечо, и ее любовь на мгновение вспыхнула с новой силой. Момент вскоре прошел. Он рисковал своей жизнью, чтобы помочь ей, и она была бесконечно благодарна, но это не стерло память о боли, которую он когда-то причинил ей. Николас пытался вытащить ее из ситуации, в которой он был в какой-то степени косвенно ответственен. Мэри убрала руку, но внимательно слушала, когда он подробно рассказывал ей о засаде в лесу.


‘Я напугал их, Мэри", - сказал он. ‘Если бы Ливермору нечего было скрывать, ему не нужно было бы нападать на меня. Теперь они будут еще более встревожены’.


‘Почему?’


‘Я сказала адвокату, что знаю, где найти завещание’.


‘А ты веришь?’


‘Пока нет, но жизненно важно, чтобы они мне поверили. Чем больше я смогу вывести их на чистую воду, тем больше у меня шансов поймать их’.


‘Будь осторожен, Ник. Они опасные люди’.


‘Опасные и продажные. Вот почему я должен остановить их’.


‘Нет, если это будет стоить тебе жизни’.


Ее непроизвольная рука снова коснулась его руки. Люси смотрела на него с надеждой и нежностью. Николас не мог подвести их обоих сейчас. Он повернулся к Мэри.


‘Где Мэтью занимался своими деловыми делами?’


‘В конторе’.


‘Могу я взглянуть на это?"


‘Они уже обыскали комнату’.


‘Свежая пара глаз может увидеть то, что было упущено’.


‘Барнард Суит был очень скрупулезен’.


‘Я должна с чего—то начать - и немедленно’.


Мэри была настроена пессимистично. ‘Следуй за мной’.


Она отвела его в контору и показала стол, за которым работал ее муж. Повсюду лежали пачки документов и торговых соглашений, и еще больше было распихано по комодам и ящикам. Потребовалась бы целая вечность, чтобы разобраться во всех них, а у Николаса не было неограниченного времени. Он намеренно соблазнил Барнарда Суита, сказав ему, что знает местонахождение первого завещания. Эта угроза заставила бы Ливермора действовать. Николас должен был быть готов к нему, но его положение значительно укрепилось бы, если бы он действительно нашел документ.


Когда Мэри ушла от него, он быстро просмотрел бумаги на столе, затем открыл один из ящиков, чтобы достать пачку корреспонденции. Хотя он искал завещание, он остановился на мгновение, чтобы заглянуть в жизнь человека, занявшего назначенное ему место у алтаря. Мэтью Уэткомб был не просто преуспевающим торговцем. Он пользовался огромным уважением. Письма были от местных и окружных сановников, все они благодарили его за благодеяния и восхваляли его характер за его доброту. Здесь был совсем другой портрет его соперника, и Николас был наказан.


Он упрекнул себя за любопытство и сразу же остановился. Он собирался убрать корреспонденцию, когда заметил письмо от Гидеона Ливермора. Краткое и недвусмысленное послание выражало благодарность Мэтью Уэткомбу за обед, который он дал на Крок-стрит. Николаса не интересовало содержание послания. Его заинтриговала рука человека, написавшего это. Внутри его куртки было письмо, которое он нашел на Лэмпарде на заброшенном складе. Оно уже показало свою ценность, поскольку убедило власти в Бристоле, что Лэмпард действительно был наемным убийцей и что Николас убил его в целях самообороны. Письмо имело двойную ценность. Почерк был идентичен почерку в другом письме. Ручка, которой он благодарил друга за ужин, также могла привести к совершению убийства. Здесь было неопровержимое доказательство вины Ливермора.


Отложив оба письма, Николас откинулся на спинку стула и оглядел контору. Это был центр коммерческой империи Мэтью Уэткомба. Она положительно излучала силу и значимость. Если бы Николас остался торговцем, он владел бы таким местом с таким чувством юмора. Это был мир, от которого он повернулся спиной, и это вызвало у него укол сожаления. Здесь была безопасность и смысл. Однако в то же время происходило сужение разума и духа. Николас не хотел, чтобы его жизнь измерялась грудами торговых соглашений и благодарственных писем. Владеть таким домом и делить его с такой женой, как Мэри, было соблазнительной идеей, но он решил, что ему лучше быть простым жильцом у Энн Хендрик.


Когда его взгляд блуждал по стенам, он остановился на картине, висевшей в позолоченной раме. Каждый раз, когда Мэтью Уэткомб отрывал взгляд от своей работы, он видел это и черпал в этом силу. Художник обладал мастерством. Его кисть даже уловила меняющиеся цвета реки Тау. Сам моряк, Николас восхищался судами любых размеров, но вид "Мэри", прокладывающей себе путь по воде на всех парусах, был весьма вдохновляющим. Гордость торговца была понятна, но его приоритеты шокировали Николаса. Картина с изображением корабля была повешена на гораздо более видном месте, чем портрет женщины, в честь которой он был назван.


Он продолжил поиски с удвоенной энергией. Прошел час или больше, прежде чем вернулась встревоженная Мэри.


‘Они все еще наблюдают за домом", - сказала она. ‘Я думаю, они выжидают, пока ты выйдешь’.


‘Они не нападут на меня на улице’, - сказал он. ‘Я буду в безопасности, когда вернусь в "Дельфин"’.


‘Тебе было бы еще безопаснее, если бы ты осталась здесь’.


‘ Здесь?’


‘Мы с Люси тоже чувствовали бы себя в большей безопасности’.


Николас был благодарен за предложение. Он был в тихом восторге от идеи провести ночь под одной крышей с женщиной, которая могла быть его женой, и девочкой, которая могла быть его ребенком. Он также был рад предложить им двоим более надежную защиту. Николас подошел к окну и посмотрел вниз на двух мужчин, которые держали дом под наблюдением. Она встала рядом с ним.


‘Враги не только за пределами дома, Мэри’.


‘Что вы имеете в виду?’


‘У тебя тоже есть такой внутри".


‘ Мистер Калмеди?


‘Он, конечно, креатура Ливермора, но есть еще один враг, которого следует остерегаться. Один из твоих слуг’.


‘Это невозможно!’ - запротестовала она.


‘Тогда откуда они узнали, что Сьюзен Дикин взяла лошадь и поехала в Лондон? Кто-то шпионил за тобой. Ему или ей платят за то, чтобы он в точности рассказывал Ливермору и Свиту, что происходит в этом доме.’


‘ Одна из наших собственных служанок? Мэри была потрясена.


‘Кто их выбрал?’


‘Мой муж’.


‘Значит, в первую очередь они были преданы ему’.


‘Но я хорошо к ним относилась и заслужила их уважение’.


‘Уважения недостаточно", - сказал Николас. ‘Если кто-то боится, что потеряет здесь свое место, он может быть слишком готов предать тебя новому хозяину’.


‘ Кто бы это мог быть? ’ спросила Мэри, в тревоге оглядываясь по сторонам. ‘ Я доверяла им всем. Кто бы это мог быть?


‘Мы узнаем со временем. Я предполагаю, что Ливермор, возможно, посадил кого-то здесь давным-давно, чтобы держать его в курсе всего, что произошло. Он мог наблюдать за смертью вашего мужа и выбрать момент, чтобы вмешаться. Он отвел ее от окна. ‘На данном этапе ничего не говори и не выказывай никаких подозрений. Мы используем шпиона против хозяина’.


‘ Каким образом?


‘Ты увидишь’.


Мэри кивнула. ‘ Я распоряжусь, чтобы для тебя приготовили постель.


‘Спасибо. Я ценю приглашение’.


‘ Это только для того, чтобы обеспечить вашу безопасность.


‘Я не думала, что это было по какой-то другой причине’.


Она одарила его бледной улыбкой и быстро вышла.


Лоуренс Фаэторн вышел во двор "Веселого моряка" и забрал у конюха свою лошадь. После весьма продуктивного пребывания подопечные Уэстфилда теперь отправятся в Бат, где им предстояло дать два выступления в доме сэра Роджера Хордли, младшего брата их покровителя. Они отличились не только на сцене. С помощью Оуэна Элиаса их лидер совершил знаменательный подвиг по поимке Израэля Ганби, разбойника с большой дороги, репутация которого простиралась от Бристоля до Лондона. Деньги, украденные у компании в Хай-Уиком, теперь возвращены. Солидная награда за арест Ганби также была в кейсе Фаэторна. Однако больше всего актеру понравилось не то, как он перехитрил двух сообщников, а тот факт, что это было увековечено в песне. "Балладу об Израэле Ганби’ продавали по всему городу. Фаэторн мог петь ее во сне.


Компания была довольна. Бат был гарантированным приемом. Впереди, возможно, ждали трудные времена, но они не заглядывали дальше, чем в следующие пару дней. Когда они садились на лошадей или забирались в фургон, их переполняло удовлетворение. Даже Джордж Дарт улыбался. На представлении Гектора Троянского накануне днем импровизированный держатель для книг выжил без каких-либо реальных катастроф. Фаэторн фактически сделал ему комплимент. Дарт был вне себя от радости. Он нравился.


Последними в седле были Барнаби Гилл и Эдмунд Худ. У Джилла были личные причины для того, чтобы покинуть город Бристоль, но он оправился от последствий нападения Лэмпарда, и его старый brio вернулся на сцену. Эдмунд Худ был так доволен собой, что заставил Фаэторна посмотреть на него с тревогой. В последний раз местный драматург выглядел таким счастливым, когда был влюблен.


‘Кто она, Эдмунд?’ - спросил Фаэторн.


‘Клио’.


‘ Красивое имя для трактирной девки. Кто это была? Неряха с грязными волосами или то огромное, толстое существо с повязкой на глазу?


‘Не пытайся низвести меня до своего уровня, Лоуренс’.


‘А, понятно. Ты ставишь перед собой более высокие цели’.


‘На самой вершине’.


‘Тогда эта Клио - какая-то сочная шлюха в красной тафте’.


‘Она муза истории", - с достоинством сказал Худ. ‘И она вдохновила меня на создание моей истории Кале’.


‘ Твоя пьеса?


‘Наконец-то закончили!’


‘Да благословит тебя Бог, Эдмунд!’


‘Прибереги свои поцелуи для Клио’.


‘ Поцелуи, объятия, поцелуйчики и все такое, если она пожелает, ’ сказал восхищенный Фаэторн. ‘ Это заслуживает празднования, парень. Когда мы сможем сыграть эту пьесу?


‘Как только вы прочтете и одобрите это. Тогда остается только нанять какого-нибудь аккуратного переписчика, чтобы переписать стороны, и мы сможем начать репетицию "Купца из Кале".’


‘Эта новость радует мое сердце, Эдмунд’.


‘Я никогда не думала завершить это’.


‘Предоставленный самому себе, ты бы до сих пор забавлялся безделушками своей любовницы в Лондоне. Женщины - удивительные создания, но самые прекрасные произведения искусства могут быть раздавлены в порошок их бедрами. Подумай об этом, Эдмунд. Сначала напиши, а потом получи удовольствие.’


‘Я усвоил этот урок", - сказал Худ со смехом. ‘Никогда не думал, что буду благодарен мужу, который застукал меня в постели со своей женой’.


Фаэторн был тактичен. ‘Нет, дорогая. У меня тоже есть причина поблагодарить этого замечательного парня. Он дал мне и драматурга, и пьесу’.


‘Ник Брейсвелл был моим гидом’.


‘Как всегда, когда он нам нужен’.


"Торговец из Кале многим обязан Нику’.


‘Мы окажем ему редкий прием, когда он вернется’.


‘Как ты думаешь, где он сейчас?’


‘Сочиняет собственную драму, Эдмунд’.


‘Ник, драматург? Как называется пьеса?’


"Торговец из Барнстейпла".


После нескольких бесполезных часов, проведенных в конторе, Николас Брейсвелл расширил свои поиски и распространил их на другие части здания, но завещания найти не удалось. Он все еще открывал шкафы и заглядывал в укромные уголки, когда погас свет. С помощью свечи он продолжал искать потайные панели и скрытые полости в каждой комнате. Была почти полночь, когда он, наконец, прекратил поиски. Остальные обитатели дома уже разошлись, и Николас устало направился в свою спальню. Сняв куртку, он лег на кровать, закинув руки за голову. Убежденный, что завещание находится где-то в доме, он ломал голову, пытаясь сообразить, куда Мэтью Уэткомб мог его положить.


Усталость почти поглотила его, и он с трудом поднялся на ноги, чтобы как следует раздеться. Именно тогда он услышал стук во входную дверь внизу. Сначала он проигнорировал его, но он не ослабевал. Николас услышал, как кто-то спускается по лестнице и открывает дверь на засов. В следующее мгновение к нему подбежали чьи-то ноги, и в его собственную дверь постучали кулаком. Николас открыл ее и увидел запыхавшегося слугу в ночном наряде.


‘К вам посетитель", - сказал мужчина.


‘ В такой час?


‘Он ждет внизу и в чем-то нуждается’.


‘Кто это?’


‘Твой отец’.


Николас велел ему успокоить остальных домочадцев, затем быстро спустился вниз со свечой в руке. Роберт Брейсвелл ждал в темном коридоре, прислонившись для опоры к стене. Когда пламя осветило лицо старика, Николас увидел кровь и синяки. Он протянул руку, чтобы поддержать отца, и помог ему дойти до ближайшей комнаты, закрыв за ними дверь и усадив посетителя в кресло. Он поднес свечу поближе, чтобы внимательнее осмотреть раны.


‘Кто это с тобой сделал?’ - спросил он.


‘А ты как думаешь?’


‘Гидеон Ливермор?’


‘Сегодня вечером ко мне приходили двое из его людей’, - сказал его отец. ‘Они спросили меня, что я сказал тебе ранее сегодня. Когда я сказал им, что это не их дело, они набросились на меня. Они сказали, что это было мягкое предупреждение. Если я еще раз заговорю с тобой, они обойдутся со мной более сурово.’


‘Оставайся здесь", - сказал Николас.


Он пошел на кухню за тряпкой и водой. Затем он вымыл лицо отца, стерев большую часть засохшей крови и обнажив синяки на висках и челюсти. Один глаз был черным и блестел. Выцветшая одежда Роберта Брейсвелла была порвана в потасовке. Николас был тронут. Его отец проявил храбрость, бросив вызов угрозам нападавших. Он скакал всю ночь, чтобы сообщить о нападении и дать своему сыну оружие, которым можно нанести ответный удар.


‘Я был свидетелем первого завещания Мэтью Уэткомба’, - сказал он. ‘Оно завещало все его жене’.


‘Вы совершенно уверены?’


‘Я прилагала все эти усилия не для того, чтобы лгать’.


‘Было ли имя Ливермора указано в завещании?’


‘Только в качестве второстепенного бенефициара’.


‘Корабль был оставлен Мэри?’


‘Корабль, дом и большая часть его имущества’.


‘ Вы могли бы поклясться в этом в суде, отец?


‘Если они позволят мне прожить достаточно долго, чтобы сделать это’.


Повинуясь импульсу, Николас с благодарностью обнял его, но старик оттолкнул его. Несмотря на усталость, у Роберта Брейсвелла все еще хватало сил дрожать от гнева.


‘Отойди!’ - прорычал он. ‘Это все твоих рук дело!’


‘Я всего лишь пытаюсь помочь’.


‘И что принесла мне твоя помощь? Вид сына, который, как я надеялась, был мертв, и ужасное избиение. Я не хотела ни того, ни другого. Уходи и оставь меня в покое’.


‘Но я могу защитить тебя от Ливермора’.


Гордость вспыхнула. ‘ Я могу сама о себе позаботиться.


‘Конечно, конечно. Спасибо, что пришли’.


‘Я здесь не ради тебя, Ник. Я пришла только помочь Мэри — и нанести ответный удар Гидеону Ливермору. Ни один мужчина не может указывать мне, что я могу говорить, а что нет. Может, они и выгнали меня из Барнстейпла, но я по-прежнему хозяин в своем доме.’


‘Ты должна остаться здесь на ночь", - сказал Николас.


‘Никогда!’


‘Но ты не в том состоянии, чтобы путешествовать’.


‘ Если я смогу проехать весь путь сюда, то с таким же успехом смогу проделать и обратный путь. Он поднялся на ноги. ‘ Мне приходится прилагать усилия, чтобы оставаться под этой крышей. Мэтью Уэткомб однажды выгнал меня из этого дома. Его двери заперты для меня. Я скорее буду спать на улице, чем приклоню голову здесь.’


‘Отец— подожди!’


‘Отойди в сторону’.


‘Одно слово, прежде чем ты уйдешь. Это первое, что ...’


‘Я поручилась за его содержимое’.


‘Сам документ был бы более веским свидетельством’.


‘Тогда найди это. У Мэтью наверняка сохранился экземпляр’.


‘Я тщетно искала повсюду’.


‘Вы искали не в тех местах’.


‘Которая из них правильная?’


‘Сердце Мэтью Уэткомба’.


‘Я не понимаю’.


‘Он был торговцем", - сказал старик. ‘Он думал и чувствовал как торговец. Поставьте себя на его место и спросите, где бы вы спрятали драгоценный документ’. Он попытался двинуться к двери. ‘А теперь прочь с моей дороги’.


‘Позволь мне пойти с тобой’.


‘Нет!’


‘Но там может быть опасность’.


‘Это мой старый знакомый, и я научилась справляться с этим в одиночку. Я бы никогда не обратилась к тебе. Моего старшего сына больше нет в живых. Он погиб в море. Ты жалкая подделка, которая просто носит его имя. Он прошел мимо Николаса. ‘ Я выполнил свой долг перед этим домом и могу идти.


‘Проделать весь этот путь глубокой ночью?’


‘Я нужна там’.


‘Мужчина не должен так жить’.


‘Это мой дом’.


‘ Ты и этот старый слуга...


‘Замолчи!’


Глаза Роберта Брейсвелла вспыхнули в свете свечей. Годы ненависти и негодования с обеих сторон внезапно вспыхнули. Отец и сын встретились лицом к лицу через пропасть утраченного родства и любви. Надежды на примирение не было. Они выбрали подходящее место для последней встречи. Наверху, в передней комнате, лежала женщина, которая однажды встала между ними, и Роберт Брейсвелл никогда не смог бы простить ей этого. Он чувствовал, что если бы не она, его сын женился бы на Кэтрин Харрелл, и все сложилось бы гораздо более удовлетворительно. Николас по-другому взглянул на семью Харреллов. Они превратили отца, которого он уважал, в человека, которого он ненавидел.


‘ Позвольте мне проводить вас, ’ сказал Николас.


‘Я знаю свой собственный путь!’


"Мы очень благодарны вам за то, что вы пришли".


Старик поднял глаза. ‘ Я сделал это для других в этом доме. Они заслуживали помощи. Ты - нет.


Он открыл дверь и, пошатываясь, вышел в коридор. Николас пошел за ним со свечой, но его отец уже поднимал щеколду на входной двери. Не оглядываясь, Роберт Брейсвелл вышел на улицу и заковылял прочь. У Николаса возникло ощущение, что сказанное им нанесло старику более серьезную рану, чем все, что было сказано при нападении.


Заперев входную дверь на засов, Николас поднялся в контору. Теперь он полностью проснулся и был готов возобновить поиски завещания. Отец дал ему подсказку, за которой следовало немедленно последовать, и это привело Николаса обратно к креслу, в котором Мэтью Уэткомб вел свои дела. Николас еще раз оглядел комнату и задумался, где бы ему спрятать что-нибудь очень ценное. Роберт Брейсвелл посоветовал ему заглянуть в сердце торговца, но холодный и непреклонный Мэтью Уэткомб, казалось, никогда им не обладал . Он не любил жену и ребенка, с которыми разделил свою жизнь. Он не любил свою семью и друзей с какой-либо близкой к настоящей страсти любовью. Мог ли кто-нибудь или что-нибудь пробиться в сердце такого мужчины?


Николас сомневался в этом, пока его взгляд не переместился на картину. Мэри была настоящей гордостью и радостью торговца. Это была вершина его достижений, отличительный признак совершенства. "Мэри" была символом всего, что Мэтью Уэткомб ценил больше всего в жизни. Николас в волнении вскочил на ноги. Его первой мыслью было, что торговец спрятал документ в каюте на борту корабля, но это подвергло бы его всевозможным опасностям. Даже Мэтью Уэткомб не пошел бы на такой риск. "Мэри" будет охранять его тайну, но не тогда, когда она будет на плаву. Он хотел найти более надежную опору для своего завещания. Оно висело на стене.


Сняв картину с крючка, Николас осторожно положил ее на стол лицевой стороной вниз. С обратной стороны рамы были прибиты полоски тонкого дерева, чтобы удерживать холст на месте. В нижней части рамы были прикреплены дополнительные планки, и вскоре он понял почему. Внутри деревянного мешочка был аккуратно спрятан пергамент. Когда Николас начал перебирать ее пальцами, он услышал, как позади него открылась дверь. На пороге стояла Мэри Уэткомб в ночной рубашке с зажженной свечой в руке.


‘Что ты здесь делаешь, Ник?’ - спросила она.


‘В поисках твоего спасения’.


‘Я услышала шум. Кто-то колотил в дверь’.


‘Все будет объяснено через минуту’.


Николас потянул сильнее, и документ достался из тайника. Быстро развернув его, он поднес к свету, прежде чем разразиться тихим торжествующим смехом. Как сказал ему отец, законное завещание Мэтью Уэткомба было далеко от его предполагаемого преемника. Он передал его Мэри, которая отставила свечу в сторону, чтобы иметь возможность держать документ обеими руками. Она прочла его с нарастающим волнением. Когда она осознала всю важность происходящего, то вскрикнула от облегчения и чуть не упала в обморок. Николас поддержал ее и помог сесть в кресло.


‘Как, черт возьми, ты это нашел?’ - спросила она.


‘С большим терпением’.


‘Я не знаю, как тебя отблагодарить. Это все меняет’.


‘Не обязательно’.


‘Но это отражает истинные желания Мэтью’.


‘ Вполне возможно, Мэри, ’ сказал он, - но нам придется доказывать это в суде. Второе завещание сделало бы это соглашение недействительным, если бы оно было оставлено в силе. То, что у нас есть, является абсолютным доказательством того, что Гидеон Ливермор и Барнард Суит солгали нам. Это завещание вообще не имеет никакого сходства с версией без заговора. Мы должны использовать это с умом, чтобы разоблачить их.’


‘Как мы это сделаем?’


‘Я тебе покажу’.


Рано утром Николас Брейсвелл отправился на веслах к "Мэри" . К этому времени его груз был выгружен, и он ожидал ремонта, прежде чем отправиться в очередное долгое плавание. На борту был оставлен одинокий матрос нести вахту. Он был очень подозрителен, когда Николас привязал свою лодку и поднялся на борт, но поведение моряка стало почтительным, когда посетитель показал ему письменное доказательство того, что он прибыл по поручению Мэтью Уэткомба. Николас также принес ключи от личной каюты, которая была зарезервирована за владельцем судна.


Зависть затрепетала в нем , когда он поднялся на палубу и поближе рассмотрел " Мэри " . Это было очень похоже на корабль, на котором он проходил свое ученичество, хотя тот был меньше и полностью использовался для законной торговли. Это также напомнило ему о Золотой Лани, на которой он плавал с Дрейком. Она была несколько больше, но унаследовала многие черты Мэри . У обеих было по две обшивки на корпусе для усиления. Они были построены во французском стиле, хорошо оборудованы и снабжены хорошими мачтами, снастями и двойными парусами.


Как и Golden Hind, это судно также имело высоко поднятые паруса на главной и носовой мачтах - необычное дополнение к стандартному оборудованию для судов среднего класса, но придающее им жизненно важную дополнительную скорость. У Мэри было восемнадцать отлитых деталей, большинство из которых были полукульверинами, дальнобойными девятифунтовыми пушками. Николас подозревал, что у команды также будут аркебузы, каливеры, пистолеты и зажигательные бомбы для поддержки их тяжелых орудий, а также множество пик, мечей, луков и стрел. Сэр Фрэнсис Дрейк гордился бы командованием "Мэри" . Это был плавучий арсенал, идеально подходящий для каперства.


Он получил указания от матроса, затем спустился вниз, чтобы найти каюту. Когда он вошел, то обнаружил, что она маленькая, но хорошо обставленная. Там была низкая койка у стены, стол и стул, прикрепленные к полу, и несколько шкафов для хранения вещей. Над головой мягко покачивался фонарь. Николас почувствовал новый прилив зависти. Как и купец, он тоже имел бы отдельную каюту на борту и плавал бы на "Мэри" всякий раз, когда мог. Любовь к морю переполняла их обоих.


Иллюминатор выходил на реку и показывал ему надвигающуюся тень Длинного моста. Плеск весел заставил его посмотреть в другую сторону, и он увидел именно то, на что надеялся. Мускулистая фигура подводила Гидеона Ливермора к кораблю. Он остался на ночь в городе, и его рано разбудил слуга, которому он заплатил, чтобы тот присматривал за делами в доме Уэткомбов. Николас сказал Мэри сообщить , что они выяснили , что документ , который они искали , находится на борту " Мэри " . Новость быстро распространилась по дому и достигла намеченного места назначения. Ливермор готовился к убийству.


Николас воспользовался одним из привезенных с собой ключей, чтобы отпереть шкаф и вынуть пачку бумаг. Он подождал, пока не услышал, как двое мужчин поднялись на борт, затем притворился, что с большим интересом изучает бумаги. Вскоре дверь распахнулась. Гидеон Ливермор посмотрел на него с открытой враждебностью. Его спутником был коренастый мужчина со сломанным носом. Николас подозревал, что последняя вполне могла выстрелить в него из арбалета.


‘Где это?’ - требовательно спросил Ливермор.


‘ Что?’


‘Завещание’.


‘Оно у вас, сэр. Оно передано адвокату’.


‘Я говорю о первом завещании. Вот оно, в твоей руке’.


‘Это больше не действует’.


‘Я хочу это увидеть’.


‘Нет", - сказал Николас, засовывая бумаги под куртку. ‘Вы просто хотите уничтожить это’.


Гидеон Ливермор больше не терял времени. Он отступил в сторону, и его напарник бросился вперед с поднятой дубинкой в руке. Его грубая сила не шла ни в какое сравнение с ловкостью противника. Когда мужчина бросился на него, Николас увернулся от удара, поймал толстое запястье и с ужасающим стуком швырнул мужчину о дубовый фальшборт. Он бесформенной кучей рухнул на пол и больше не принимал участия в разбирательстве.


Николас затащил Ливермора в каюту.


‘У меня есть сообщение, которое ты отправила Адаму Лэмпарду", - сказал он. "Убей девушку", - сказала ты ему. Он подчинился. Теперь он сам лежит мертвый. Твое письмо отправит тебя на виселицу.’


Гидеон Ливермор побагровел от ярости. Он не позволил бы этому незваному гостю разрушить все его хорошо продуманные планы. Из-за пояса выхватился нож, и он ткнул им в Николаса. Книгохранилище двигалось быстро, но лезвие рассекло его руку, и хлынула кровь. Он сблизился с Ливермором, и они сцепились в ограниченном пространстве, ударяясь о стены и спотыкаясь о неподвижное тело на полу.


Услышав шум, вахтенный на палубе прибежал в каюту, но Николас приказал ему держаться подальше. Матрос был бы ценным свидетелем драки между обезумевшим торговцем и безоружным человеком. Ливермор был силен, и мысль о том, что он мог потерять, придавала ему еще больше энергии. Николас обнаружил, что с ним трудно совладать. Ему нужно было больше пространства для маневра. Лишив Ливермора равновесия, он ослабил хватку и оттолкнулся. Торговец отшатнулся и дал Николасу драгоценное мгновение, чтобы броситься обратно на палубу.


Гидеон Ливермор, тяжело дыша, последовал за ним. Теперь они были в поле зрения набережной, и на мосту были другие свидетели, но это не остановило торговца. Все его планы могли основаться на этом одном человеке. Пока Николас Брейсвелл был жив, Ливермор никогда бы не унаследовал поместье и не захватил Мэри Уэткомб в качестве приемлемой части добычи. Прежде всего, он никогда бы не завладел самой Мэри. Это была его мечта. Гидеон Ливермор был пиратом, пытавшимся захватить пиратский корабль. Это было подходящее место, чтобы решить его судьбу.


Открытое пространство давало Николасу больше возможностей, и его собственный кинжал теперь был наготове. Двое мужчин осторожно кружили друг вокруг друга. У Николаса сильно текла кровь, но он не осмеливался взглянуть на рану на своей руке. Ливермора нельзя было недооценивать. Хотя он платил другим, чтобы те убивали для него, он был более чем способен выполнять свою работу самостоятельно. Торговец сделал ложный выпад, но Николас уклонился от него. Вторая атака отбросила книгохранилища назад, и он упал на какую-то свернутую веревку, которая лежала на палубе. Ливермор набросился, и от его веса у противника перехватило дыхание. Николас схватил мужчину за запястье, но его собственное оружие было выбито.


Они сцепились, они перекатывались, они били кулаками. Ливермор даже пытался укусить его. Николас с неожиданной силой отшвырнул его и поднялся на ноги, но Ливермор сразу же бросился за ним. Теперь преимущество снова перешло к торговцу, и он дразнил свою жертву, вынуждая ее отступить к планширу. Николасу не хватило места. Он был загнан в угол.


‘Дай мне волю", - потребовал Ливермор.


"Мэри никогда не будет твоей’.


‘Дай мне волю!’


Николас похлопал себя по куртке. ‘ Подойди и возьми это.


Торговец больше не нуждался в приглашении. Нацелив острие своего клинка Николасу в лицо, он бросился вперед. Держатель книги был слишком быстр для него. Он пригнулся, схватил, затем изо всех сил дернул вверх, и тело Гидеона Ливермора полетело за борт в реку. Люди на мосту были настолько впечатлены, что разразились радостными криками. Теперь от причала отчаливали другие лодки.


Николас перегнулся через борт, когда торговец вынырнул на поверхность. Мужчина кашлял и отплевывался. Хотя он и научился плавать в реке, он никогда не делал этого в тяжелой одежде, когда был измотан дракой. Ливермор начал дико молотить руками и звать на помощь. Он тонул. Николас скинул куртку и ботинки, прежде чем нырнуть за борт корабля. Он чисто ударился о воду и несколько секунд исследовал ее темные глубины, прежде чем снова вынырнуть. Он успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ливермор начинает тонуть. Схватив мужчину сзади, он лег на спину и поплыл к кораблю, поддерживая голову Ливермора над водой.


Вахтенный матрос ждал, чтобы помочь им подняться на борт, а другие гребные лодки приближались. Зрители на мосту и набережной аплодировали героизму Николаса, спасшего утопающего. Но сам Гидеон Ливермор передумал. Он никогда бы не унаследовал поместье и не женился на женщине, которую желал. Ему никогда бы не принадлежала Мэри . Все, что его ожидало, было унизительным испытанием и длинной веревкой. Он никогда бы не подчинился этому.


Когда Николас, наконец, подтащил его к борту корабля, Ливермор дождался подходящего момента, а затем вырвался и снова нырнул головой вперед в темную воду. Николас пошел за ним, и несколько других мужчин с лодок прыгнули в воду, чтобы помочь, но они нигде не могли найти торговца. Прошло несколько минут, прежде чем река Тау отдала свою жертвенную жертву. Когда Гидеон Ливермор всплыл на поверхность с все еще погруженным в воду лицом, он был далеко за пределами любых правовых процедур.


В ходе одной транзакции было погашено множество долгов.


День был ветреный, но это его не остановило. Он совершил долгую, извилистую прощальную прогулку по городу, чтобы заново познакомиться с юностью, от которой, казалось, теперь отделяло столетие. Он шел по улицам, где когда-то играл, и через поле, где они с братом впервые научились ездить верхом. Он оставил цветы на могиле своей матери на соседнем церковном кладбище, затем медленно пошел обратно к своему старому семейному дому на Бутпорт-стрит. Все выглядело почти так же, как тогда, когда его родители растили своих детей в этом доме. По сравнению с коттеджем, где сейчас жил его отец, это был маленький особняк. Глубокая печаль заставила его отвернуться.


Николас Брейсвелл прошел через ворота и покинул город, испытав немедленное чувство освобождения. Когда-то Барнстейпл был всем его миром, но теперь от него веяло тюрьмой. Удовольствие от осмотра знакомых мест было компенсировано болью от старых воспоминаний. Он быстро зашагал по пронизывающему ветру, пока не оказался в саду, обнесенном стеной. Николас в тревоге остановился. Ноги сами собой привели его к единственному дому в округе, который, как он поклялся, никогда больше не посетит. Когда он попытался повернуть назад, ноги снова предали его и потащили вперед, к воротам. Один взгляд на фахверковое жилище вернул все это в прошлое.


Дом семьи Харреллов когда-то был полон шума и смеха, но сейчас он казался на удивление пустым. Сад зарос, а в самом доме не было никаких признаков жизни. Он со скрежетом отодвинул калитку на петлях и вошел. Подхваченная ветром, соломенная крыша оторвалась от нескольких стеблей тростника, и где-то на участке хлопнуло окно. Николас пошел на звук, который привел его к задней части дома. Прямоугольную лужайку окаймляли запущенные цветочные клумбы. Трава была по щиколотку высотой. Именно в этом самом саду Николас был вынужден ухаживать за Кэтрин Харрелл. Он содрогнулся, вспомнив, как позволил себе обручиться с ней, чтобы доставить удовольствие их семьям.


Шум заставил его поднять глаза. Это был длинный низкий дом с карнизами, которые выступали прямо над верхом стен. Открытое окно находилось в спальне, которую он сразу опознал, а ритмичный стук был похож на удары молотка, вбивающего шип в его череп. Николас был загипнотизирован. Этот дом и то окно изменили весь ход его жизни. В результате пострадало много людей, и были некоторые вещи, за которые он никогда не смог бы себя простить. Кэтрин Харрелл оправилась от шока, вызванного его отъездом, чтобы выйти замуж за другого мужчину и покинуть этот район. Мэри Парр повезло меньше, как и ее дочери.


Николас уставился на окно, которое распахнулось, как крыло пойманной бабочки. У него не было ни малейшего желания снова заглядывать в эту комнату. Это была могила для стольких его надежд и амбиций. Дом был печальным и заброшенным, но в нем все еще таилась для него старая угроза. Когда Николас стоял там и смотрел вверх, все здание, казалось, напряглось в готовности, как будто собиралось броситься на него. Он больше не мог этого выносить. Дом Харреллов уже нанес ему один удар. Прежде чем он смог напасть на него снова, он бросился наутек и побежал обратно на Крок-стрит.


Пришло время освободиться от Барнстейпла.


‘ Когда вы уезжаете? ’ спросила Мэри Уэткомб.


‘Завтра на рассвете’.


‘ Так скоро?’


‘Компания ждет, когда я присоединюсь к ним’.


‘Вас здесь ничто не задерживает?’


‘Нет, Мэри. Боюсь, что нет’.


Они были в холле дома, который она теперь по праву унаследовала от своего мужа. Люси играла за столом со своими куклами. Николас сделал все, зачем пришел. Смерть Сьюзен Дикин была отомщена, а Мэри Уэткомб спасена из бедственного положения. Гидеон Ливермор был мертв, а Барнард Суит — вместе с другими сообщниками — находился под замком. Шпион в доме Уэткомбов был раскрыт и уволен. Вопрос все еще витал над Артуром Калмеди, и его проповеди теперь были неуверенными и извиняющимися. Его визиты на Крок-стрит внезапно прекратились. Николас был сильно перевязан на своей раненой руке, но это не помешало бы ему сесть на корабль до Бристоля.


Мэри Уэткомб препятствовала его отъезду. Поначалу ей не хотелось его видеть, но теперь она хотела оставить его в Барнстейпле, и Люси улыбнулась, чтобы удержать его там. Когда они втроем остались наедине, в доме впервые воцарилось счастье. Николас лишь на мгновение поддался искушению. Некоторые воспоминания были стерты, но другие подавляли. Роберт Брейсвелл все еще бродил по улицам Барнстейпла.


‘По крайней мере, на этот раз я буду знать почему", - сказала Мэри.


‘Я не смогла дозвониться до тебя перед уходом’.


‘Ты не хотел этого, Ник’.


‘Мне было слишком стыдно’.


‘Но я любила тебя’.


‘Этого было недостаточно. Я не могла взвалить на тебя это бремя. Это было бы несправедливо по отношению к тебе. Я должна была уйти от него. Ты должна это понять’.


"Что сделал твой отец?’


Это был вопрос, который она имела право задать, и он не мог больше ничего от нее скрывать. Мэри Уэткомб пострадала от последствий секрета, который он не осмеливался ей открыть, и она заслуживала знать правду. В то же время он хотел подтверждения того, что Люси его дочь. Мэри бросила взгляд на девушку и снова посмотрела на него. В доме торговца его вдова предлагала сделку при немом свидетеле. Если бы Николас рассказал ей о последней ночи, которую они провели вместе, она бы доверилась ему.


‘Я хотел тебя, Мэри", - сказал он. ‘Я хотел тебя больше всего на свете, но мой отец выбрал для меня Кэтрин Харрелл. Все было оговорено с ее семьей. Приданое было большим, и моему отцу нужна была его доля, чтобы поддерживать собственный бизнес. Я выбрал тебя, но твое приданое было меньше, и твой отец был настроен вступить в брак с семьей Уэткомб. Это была невозможная ситуация.’


‘Был только один способ вырваться из этого’.


‘Я изо всех сил пыталась убедить своего отца’.


‘Я знаю", - вспомнила она. ‘Той ночью ты пошла домой, чтобы обратиться к нему с последней просьбой. Если это не сработает, мы должны были скорее убежать, чем расстаться. Но ты так и не вернулся за мной. ’ Ее глаза обвиняли его. ‘ Что случилось, когда ты вернулся домой?


‘Я не ходила домой, Мэри’.


‘Тогда куда ты пошла?’


‘В дом Кэтрин Харрелл’.


‘Но почему?’ - возмущенно спросила она. ‘У тебя не было причин’.


‘Мы были помолвлены. Она имела право на то, чтобы ей сказали. Я любил тебя, но я не мог уйти от Кэтрин без хотя бы слов объяснения’.


"Ты не дала мне ни слова объяснения’.


‘Не было времени’.


‘Ты нашла достаточно времени для Кэтрин Харрелл!’


‘Мэри, пожалуйста, послушай!’ Николас старался сохранять спокойствие. ‘Для меня это достаточно сложно. Наберись терпения’.


‘Хорошо. Итак, ты пошел к ней...’


‘Да’.


‘И осталась там на ночь, это то, что я должна услышать?’


‘Нет’.


‘Скажи мне правду", - попросила Мэри, дрожа от ревности, которая копилась много лет. ‘Скажи мне, Ник!’


‘Кэтрин не было в доме", - сказал он. "Не было и ее отца. Дом был почти пуст’. Николас вздрогнул, вновь пережив это воспоминание. Я обошла сад сзади. Окно спальни Кэтрин было в конце. Я надеялась привлечь ее внимание и выманить наружу, чтобы мы могли поговорить наедине. На мой свист никто не ответил. Я не хотел бросать камни в ее окно, чтобы шум не разбудил кого-нибудь еще, кто мог быть в доме.’


‘Так что же ты сделала?’


‘Я взобралась по плющу, чтобы заглянуть в ее комнату’.


‘И что?’


‘Ее там не было’.


‘Ну?’ - настаивала Мэри. ‘Что тогда?’


‘Я видела их вместе в постели’.


‘ Кто? - спросил я.


‘Мать Кэтрин и...’


‘Продолжай’.


‘ Мой отец, ’ сказал Николас. ‘ Роберт Брейсвелл. Он занимался любовью с Маргарет Харрелл. Николас поднял на нее глаза, в которых снова появилась горечь. ‘Вот почему я должен был жениться на Кэтрин — чтобы моему отцу было легче продолжать прелюбодеяние с ее матерью. Я не был сыном, которого с радостью отправляют к алтарю. Я была всего лишь фактором в коррупционной сделке. Это уничтожило меня. ’ Он заметно поморщился. ‘ Моя мать знала, Мэри. Это ее и убило. Она все время знала, но не имела силы остановить его. Моя мать знала, но ничего не сказала. Она просто свернулась калачиком от ужаса и умерла.’


‘Что ты сделала, когда увидела их вместе?’


‘Я сбежал", - просто сказал он. ‘Все, о чем я мог думать, это убраться подальше от этого места и тех двух людей. Я посмотрел на своего отца. Его было трудно любить, но я всегда восхищалась тем, как он преодолевал свои неудачи. Но в ту ночь я потеряла всякое уважение к нему и его ценностям. Я не хотела иметь ничего общего с Барнстейплом и его торговцами. Моим единственным желанием было пуститься наутек.’


‘Неужели ты ни разу не подумала обо мне?’


‘Конечно, Мэри. Я не хотела втягивать тебя в это. После того, что я увидела, я чувствовала себя запятнанной и не хотела передавать эту заразу тебе. Я верила, что если я убегу, то, возможно, смогу спасти тебя.’


‘Спаси меня!’ - сказала она с иронией. ‘От чего?’


- Из-за того, что взяла фамилию Брейсвелл. Из-за того, что испытывала то же чувство стыда. Из-за того, что терпела наш позор. Он тяжело вздохнул. ‘ Я был молод, Мэри. Я глубоко переживала подобные вещи. Я не могла просить тебя войти в такую семью.’


‘Так что, по-твоему, могло случиться со мной?’


‘Что ты найдешь кого-нибудь другого и забудешь меня’.


‘О, я нашла кое-кого другого", - сказала она. ‘И мне повезло, что я сделала это в сложившихся обстоятельствах. Но я не забыла тебя. Как я могла? Мы были любовниками’.


Николас взглянул на Люси, затем снова на Мэри.


‘ Она моя дочь? - спросил он.


‘Нет, Ник’.


‘Мой отец сказал, что так оно и было’.


‘Он не мог этого сделать’.


‘Но он сделал это, Мэри. Так много слов’.


‘Что именно он сказал?’


‘Я спросила его, почему он так часто посещает ваш дом’.


‘И он сказал вам, что приехал навестить свою внучку’.


‘Да— Люси’.


‘Нет", - сказала Мэри. ‘Сьюзен Дикин’.


‘ Служанка?’


‘Она была нашей дочерью, Ник’.


Он был совершенно ошеломлен. Невзрачная девушка с чертами лица, которые позволяли ей сойти за мальчика, была его дочерью. Сначала он не мог в это поверить, но теперь в глубине души понял, что, должно быть, уловил слабый проблеск узнавания. Сьюзен Дикин пробудила в нем непреодолимое чувство мести, личную преданность, которую мужчина никогда не мог испытывать к незнакомке из далекого дома. Именно это толкало его вперед. Это было не просто желание добраться до Барнстейпла, чтобы помочь женщине, которая, как он думал, послала за ним. Николас также искал искупления за убийство своей собственной дочери.


Он посмотрел на Мэри в поисках просветления.


‘В последнюю ночь, когда мы встретились, ’ объяснила она, ‘ я несколько месяцев носила твоего ребенка’.


"Почему ты не сказала мне?’


‘Я пыталась, Ник, но не могла подобрать слов. Я надеялась, что твой отец смягчится и мы сможем пожениться с его благословения. Тогда все будет хорошо. Но ты ушел, и я оказалась в затруднительном положении. Она ощетинилась, как загнанный зверь. ‘Мне некуда было идти, и у меня не было возможности долго скрывать свое состояние. Какая жизнь была бы у меня как у незамужней матери с внебрачным ребенком? У тебя был один вид позора, я бы родила другого. Она в отчаянии покачала головой. ‘Я сделала единственное, что мне оставалось. Я повернулась к Мэтью Уэткомбу’.


‘Ты сказала ему правду?’


‘Да, Ник. Мэтью был жестким человеком, но он знал, чего хочет. Я должна была стать его женой на любых условиях. Мы заключили сделку, и я с благодарностью приняла ее. Я была заперта, и всем говорили, что я навещаю друзей в Кредитоне. Она вздрогнула. ‘Сьюзен появилась на свет слишком рано и чуть не умерла. Она нуждалась в постоянном уходе. Джоан Дикин была моей личной сиделкой. Она считала Сьюзен своей. Это имя вы найдете в церковной книге. Сьюзен Дикин. ’


‘Потом вы вышли замуж?’


‘Как только я стала достаточно сильной’.


‘А Люси?’


‘Она появилась очень быстро’. Прозвучала защитительная нота. ‘Я должна была отдать Мэтью должное. Он был готов позволить моему отродью жить под его крышей, но только при условии, что у него будут свои дети. Таков был контракт, и он его выполнил. Но Люси была первой и последней.’


‘Почему?’


Возникли осложнения. Я больше не могла этого выносить. Мой муж никогда не смог бы мне этого простить. Он принял Сьюзен, и все, что я могла дать ему взамен, было это раненое маленькое создание. Мэтью чувствовал себя обманутым. Ваш ребенок был здоровым, в то время как его был глухонемым.’


Николас начал понимать. Люси воспитывалась как дочь хозяина дома. Сьюзен Дикин — его дочь от Мэри - воспитывалась как служанка. Теперь была объяснена сильная связь между ними двумя. Они были сводными сестрами. Мэри предоставила дополнительные разъяснения.


‘Когда Джоан умирала, - сказала она, - она рассказала Сьюзен правду. Девочка знала, что ты ее отец. Вот почему она приехала к тебе в Лондон, Ник. Мы были в беде, и единственный человек, который мог нам помочь, был ты. Сьюзен боготворила тебя. Она украла одежду, взяла самую быструю лошадь и отправилась на твои поиски. Ты можешь представить, какому риску она, должно быть, подвергалась? Она пошла бы на такое только для того, чтобы связаться со своим отцом.’


Николас протрезвел. Он сбежал из Барнстейпла, но другие остались нести бремя, которое он оставил позади. Его поступок никак не мог быть полностью оправдан, но, по крайней мере, ему была предоставлена возможность искупить свою вину. Он не спас Мэри от брака с Мэтью Уэткомбом, но отбился от другого хищного торговца и спас ее наследство. Чтобы добраться до Барнстейпла, он рисковал своей жизнью: чтобы помочь Мэри, он даже заставил себя встретиться лицом к лицу с отцом, которого ненавидел.


Он посмотрел сверху вниз на Люси, игравшую в куклы, и наклонился, чтобы нежно поцеловать ее в макушку. Но по-настоящему он сочувствовал Сьюзен Дикин. Его дочь всю свою жизнь занимала низшее положение. Когда ей назвали имя ее настоящего отца, она впервые обрела достоинство и статус. Сьюзен проявила храбрость истинного Брейсвелла, пытаясь связаться с ним, но она умерла прежде, чем они успели даже поговорить. Он чувствовал ее потерю, как камень в своем сердце. Девушка была несчастным ребенком обреченной любви. Его единственным утешением было то, что он смог отомстить за ее смерть.


Николас не хотел проводить еще одну ночь в доме, где она жила. Дух его дочери витал там, терзая его совесть. Он поднялся со своего места и собрался уходить, но остальные отреагировали встревоженно. Люси вцепилась в его руку, а Мэри произнесла искреннюю мольбу.


‘ Останься здесь, с нами, Ник!


‘ Я не могу этого сделать.


‘Что тебя останавливает?’


‘ В этом доме для меня нет места.


‘Мы готовим место для тебя", - сказала она, обнимая Люси за плечи. ‘Если бы не ты, нас бы отсюда выгнали. Если бы не ты, у нас отняли бы все, что принадлежало нам по праву. Ты вернула нам все это и имеешь право разделить нашу удачу.’ Люси нетерпеливо кивнула, как будто слышала каждое слово. ‘Начни новую жизнь здесь, с нами. Это то, чего хотела бы Сьюзен’.


"Это то, чего ты хочешь, Мэри?’


‘Я думаю, что да’.


‘ После всего, что произошло между нами?


‘Это умерло и похоронено", - сказала она. ‘Теперь, когда ты объяснил мне это, я могу понять, почему ты так себя вел. И я прощаю тебя. В некотором смысле, я виновата не меньше. Если бы я сказала тебе той ночью, что ношу ребенка, ты бы повел себя совсем по-другому.’


‘Это правда’.


‘Останься здесь, Ник", - мягко сказала она. ‘Никто из нас не смог стать настоящими родителями бедняжке Сьюзен. Ты даже не знал о ее существовании, и мне пришлось притвориться, что мне наплевать на ребенка. Давай помиримся с Люси. Теперь она может быть нашей дочерью. Ты будешь ей настоящим отцом.’


Девочка снова кивнула и показала две куклы. Николас узнал себя и Мэри, стоящих рядом в миниатюре. Это был впечатляющий образ, и он был глубоко тронут. Его решимость на секунду поколебалась, затем он покачал головой.


‘Об этом не может быть и речи, Мэри", - сказал он, оглядываясь по сторонам. ‘Я не в состоянии поддерживать тебя таким образом’.


‘ Тебе и не нужно было бы этого делать, Ник. У нас достаточно денег, чтобы выглядеть стильно до конца наших дней.


‘Я никогда не смогла бы жить на богатство Мэтью Уэткомба’.


‘Тогда используй это для получения собственного дохода. Ты из купеческого сословия. Покупай и продавай, как это делал Мэтью. В твоем распоряжении корабль и команда. Разве вы не хотели бы получить контроль над Мэри?’


Это было великое искушение, и Николас снова заколебался. Владеть таким кораблем означало бы осуществить мечту всей жизни, и он мог бы использовать это, чтобы восстановить некоторое уважение к имени Брейсвелла в торговых кругах. Мэри Уэткомб проявила истинное всепрощение, сделав такое щедрое предложение. И все же он никогда не смог бы его принять. Чтобы обезопасить "Мэри", ему пришлось взять на себя заботу о женщине, в честь которой она была названа, а она привезла в своем трюме опасный груз. Пока он остается в доме, он будет заперт со слишком большим количеством призраков.


‘Спасибо тебе, Мэри", - сказал он. "Ты проявляешь доброту и терпение, которых я не заслуживаю. Я люблю тебя за это. Но я не могу оставаться здесь с тобой и Люси. Для меня невозможно начать новую жизнь в месте, где так много старых воспоминаний. Для моего собственного душевного спокойствия я должна уехать из Барнстейпла.’


‘И от меня’.


‘ В основном, от моего отца. Все, что происходило в прошлом, проистекало из-за него. Мне трудно это простить.


‘Не будь к нему слишком сурова’.


‘Его страсть к другой женщине убила мою мать’, - сказал он. ‘Он свел ее в могилу. Он был настолько одержим своими собственными потребностями, что пытался женить своего сына на семье Харреллов, чтобы дать ему законный повод чаще бывать в доме. Он никогда бы не согласился на нашу помолвку. Мой отец ставил на первое место свои собственные похотливые побуждения.’


‘Он вовремя заплатил за них, Ник’.


‘Мы все так думали’.


‘Ты знаешь, что с ним случилось?’


‘Это очевидно. Он впал в немилость’.


‘Но ты знаешь, как— и когда?’


‘Я бы предпочла не зацикливаться на этом’.


‘Но ты должна", - настаивала она. ‘Ты не можешь судить о нем, пока не узнаешь полную картину. Я понятия не имела, что его отношения с Маргарет Харрелл длились столько лет. Это стало известно только после того, как вы сбежали из Барнстейпла. Ваш отец был очень сдержан. Никто ни на секунду не заподозрил, что произошло что-то неприличное.’


‘Даже сама Кэтрин?’


‘Она была хорошей парой и вскоре вышла замуж за другого. Они живут в Эксетере с большой семьей. Они были далеко от Барнстейпла, когда в конце концов разразился скандал’.


‘И когда это было?’


‘Только несколько лет назад’.


‘Они все это время держали это в секрете?’


‘Твой отец был умным человеком", - сказала она. ‘Он знал, как скрывать вещи за своими грубоватыми манерами. И он мог быть очаровательным, когда хотел. Он нравился Мэтью настолько, что он вел с ним бизнес и пригласил его сюда как друга. В конце концов, у них было что-то общее.’


‘Сьюзен?’


‘Ему никто не сказал. Твой отец догадался сам. Как только он увидел девушку, он понял, что она твоя. Он ничего не сказал, даже когда Мэтью запретил ему приходить в дом. Он никогда не предавал нас. Она откинула назад прядь волос. ‘Он был очень добр к Сьюзен. Он любил ее и приносил ей подарки. По-своему спокойно он пытался поступить с ней правильно. Сьюзен была очень обижена, когда он больше не звонил сюда.’


‘И когда это было?’


‘Когда, наконец, всплыла правда о нем и Маргарет Харрелл. Ее муж застукал их вместе. Вы можете себе представить, как распространился скандал. Роберт Брейсвелл и жена человека, с которым он вел бизнес. Это был конец твоего отца. Барнстейпл повернулся к нему спиной. Мэтью отказался даже разговаривать с ним. Вся община относилась к нему как к прокаженному.’


‘Значит, ему пришлось уехать из города?’


‘В полном позоре’.


Николас почувствовал крупицу сочувствия к своему отцу. Он понял, каково это - подвергаться остракизму со стороны мира, в котором человек провел всю свою жизнь. Барнстейпл был ограниченным и замкнутым сообществом. Он пользовался большим уважением у своих членов, но был беспощаден к тем, кто этого уважения лишался. Роберта Брейсвелла выгнали из города, который он почитал. Симпатия Николаса вскоре была подавлена его ненавистью. Так безжалостно преследуя одну женщину, его отец разбил сердце другой. Пожертвовав женой ради своей похоти, он был готов пожертвовать даже своим старшим сыном.


‘Что случилось с Маргарет Харрелл?’ - спросил он.


‘Ее муж развелся с ней".


‘Итак, она тоже была изгнана в пустыню’.


‘В некотором смысле, Ник’.


‘Что вы имеете в виду?’


‘Она вышла замуж за твоего отца. Они жили вместе’.


Николас был ошеломлен. Пожилая женщина в коттедже вовсе не была прислугой. Она была женой преуспевающего торговца и пользовалась всеми атрибутами этого успеха. Но она также рисковала ими, чтобы быть с мужчиной, который ей действительно был небезразличен. Маргарет Харрелл так сильно любила Роберта Брейсвелла, что даже была готова разделить его позор и стесненные обстоятельства. Теперь Николас понял, почему отца так задело упоминание о его убогом коттедже и старом слуге. Это было оскорбление.


Мэри Уэткомб занялась философией.


‘Мы все были наказаны", - сказала она.


‘Наказана?’


"Из-за незаконной любви. Ты и я сошлись вне брака и заплатили за это цену. То, что мы сделали, было неправильно, Ник. Мы были помолвлены с другими людьми’.


‘Только номинально’.


‘Бог наказал нас так же, как он наказал твоего отца и Маргарет Харрелл’.


‘Нет никакого сравнения", - горячо сказал он.


‘Но это так, Ник. Их случай не так уж сильно отличается от нашего. Они любили там, где не имели права любить. Да, ты можешь называть это похотью, но, должно быть, это было нечто большее. Похоть давно бы перегорела сама по себе. То, что у них есть, связало их вместе на всю жизнь.’


Это была наказывающая мысль. Суровый отец, который пытался принудить Николаса к браку по коммерческим соображениям, сам взял вторую невесту исключительно во имя любви. Это был парадокс в высшей степени. Роберт Брейсвелл предал ценности торгового сообщества, в котором он сделал себе имя. Несмотря на огромную цену, теперь он заканчивал свои дни с женщиной, которую любил столько лет.


Это был полезный урок для Николаса. Он должен был выбирать жену, следуя зову сердца, а не стремясь к какой-либо денежной выгоде. Женитьба на Мэри Уэткомб открыла бы для него совершенно новый мир, но это был не тот, которого он заслужил. Они также никогда не смогли бы вернуть увлечение своей юности. Он был рад, что они помирились, и тронут ее мольбой, но не мог взять на себя обязательства перед ней.


‘Останься с нами, Ник", - сказала она. ‘Ты нужен нам’.


‘Я должна уехать завтра’.


‘Но мы можем начать все сначала вместе. Ты, я и Люси’. Он опустил голову, извиняясь, и она поняла. ‘Есть кое-кто еще’.


‘Да, Мэри’.


‘Она ждет тебя?’


‘Я надеюсь на это".


Больше сказать было нечего. Николас чувствовал, что было бы неразумно провести еще одну ночь в доме, в котором эхом отдавалось столько жестоких слухов из прошлого. Он останется в гостинице "Дельфин" и отплывет завтра на рассвете. Мэри Уэткомб импульсивно бросилась в его объятия, и он обнял ее на прощание. Люси присоединилась к их объятиям, и они обе тепло поцеловали ее. Затем девочка вырвалась и свернула кусок материи, в котором держала своих кукол. Она чувствовала, что больше никогда не увидит Николаса, и хотела подарить ему важный сувенир. С большим благоговением погладив одну из своих кукол, она передала ее ему.


Николас опустил взгляд на тонкий предмет у себя на ладони.


Это была Сьюзен Дикин. Его дочь.


Эпилог


Марджери Фаэторн теперь часто бывала в "Голове королевы". Мягкое давление, которое она сначала оказывала, постепенно уступило место более решительному толчку. Сопротивление Александра Марвуда было наконец сломлено совместными усилиями Энн Хендрик, лорда Уэстфилда, и этого самого ценного союзника из всех, Сибил Марвуд, жены домовладельца. Марджери выстроила свои войска, как опытный мастер осады, и твердые, как кремень, стены решимости Марвуда наконец были проломлены. Театральной труппе будет позволено вернуться во двор его гостиницы. У людей Уэстфилда снова был дом.


‘Когда они будут здесь?’ - спросил румяный Леонард.


‘В любое время", - ответила Марджери.


‘Кажется, что они почти не расставались’.


‘ Целый месяц, Леонард. И его очень не хватало.


‘Действительно. Но они возвращаются с триумфом’.


‘Да", - сказала Марджери. ‘Сначала у них были трудности в турне, но в конце концов они преуспели. В письмах моего мужа говорится о многих успехах на этом пути. Они даже написали балладу в его честь. Он, без сомнения, споет ее мне. Она обвела взглядом отремонтированный двор. ‘ Здесь все готово?


‘Голова королевы в прекрасном состоянии’.


‘Все плотницкие работы закончены, вся отделка крыши закончена?’


‘ У нас новая гостиница, госпожа Фаэторн.


‘И новая пьеса, чтобы украсить ее’.


Леонард провел с ней короткую экскурсию по двору, чтобы показать каждое улучшение. Ремонт был дорогостоящим, но рабочие трудились с усердием и закончили задолго до запланированного срока. Даже Марвуд был доволен результатами. Ветхая часть его имущества была уничтожена пожаром, но ее заменили более прочной древесиной, изготовленной превосходным мастерством. Люди Уэстфилда были бы в восторге от своего обновленного театра, как и их постоянные посетители. Месяц без любимой труппы заставил публику, посещающую спектакли, почувствовать себя истощенной и взбунтовавшейся.


‘Ты будешь здесь завтра?’ - спросил Леонард.


‘Ничто не помешало бы мне’.


‘Я займу свое место среди стоящих’.


‘Ты заслужил это, Леонард. Ты внес свою лепту в то, чтобы убедить этого идиота домовладельца образумиться. Завтра люди Уэстфилда снова выйдут на площадку. Они покинули город изгоями, но возвращаются победителями. На ее лице промелькнула улыбка. ‘ Я окажу своему мужу прием, подобающий победоносному генералу.


Николас Брейсвелл вскоре нашел место, на которое ему указали, на церковном дворе. Небольшой холмик отмечал место, где была похоронена его дочь. Со временем, когда земля осядет, можно будет поставить там надгробный камень, чтобы отметить это место. Теперь у него было имя, которое можно было вырезать на нем. На холмике лежал букет цветов, и он знал, что они могли быть только от Анны Хендрик. Он был глубоко тронут. Отныне на месте упокоения Сьюзен не будет недостатка в цветах. Ее отец был бы рядом, чтобы засвидетельствовать свое почтение, когда бы ни смог. Он достал из-под куртки маленькую куклу, которую подарила ему Люси. Он выкопал неглубокую ямку в земле и положил куклу рядом с маленькой девочкой, которую она изображала. Бросив последний взгляд, он аккуратно прикрыл его.


Опустившись на колени у могилы, он вознес молитву, затем поднялся на ноги. Остальная компания направилась прямо в "Голову королевы", но он вырвался, чтобы поспешить в Саутуорк. Навестив дочь, он поспешил навестить Анну Хендрик. Мысли о ней скрашивали дорогу домой. Барнстейпл была у него за спиной, и она могла помочь полностью стереть это из его памяти. Добравшись до дома, он вежливо постучал, не уверенный, какой прием его ожидает, одновременно надеясь, что там будет тепло, и опасаясь, что может быть морозно.


Энн сама открыла дверь и удивленно улыбнулась.


‘Ник!’


‘И вам доброго дня!’


‘Я слышала, что компания возвращается сегодня’.


‘ Нам есть к чему вернуться, ’ сказал он, заглядывая ей в глаза. ‘ По крайней мере, мы в это верим.


‘Проходите’.


Николас не получил поцелуя, которого наполовину ожидал, но, по крайней мере, ему позволили вернуться в дом. Взволнованная Энн обошла его и задала дюжину вопросов, на которые у него не было возможности ответить. Когда она обняла его, он почувствовал, что напряжение между ними немного ослабло.


‘Марджери сказала мне, что у вас есть новая пьеса’.


"Торговец из Кале" . Впервые выступил в Бате в доме сэра Роджера Хордли. Лорд Уэстфилд очень ревнует, что его брат посмотрел спектакль раньше него самого. ’


‘Я мечтаю сама посмотреть на это в "Голове королевы"’.


‘Эдмунд написал маленький шедевр’.


‘Ты порепетируешь это там завтра?’ - спросила она.


‘Нет, Энн’.


‘Но если это будет поставлено сегодня днем ...’


‘Люди Уэстфилда могут это отрепетировать, но не я".


‘Почему бы и нет?’


‘Потому что пришло время им научиться обходиться без меня", - беззаботно ответил он. ‘Я слишком много лет отдавал театру свою жизненную силу. Сегодня я уволился из труппы. Пусть они найдут новую подставку для книг.’


Она была поражена. ‘ Ты поссорился с ними, Ник?


‘Нет", - сказал он, нежно целуя ее в щеку. ‘Я влюбился в тебя. Люди Уэстфилда увезли меня отсюда. Они больше так не сделают’.


‘Что ты мне хочешь сказать?’


‘Ты попросил меня сделать выбор. Я его делаю’.


"Но выбор был между тем, чтобы остаться или уйти’.


‘Теперь все кончено", - отрывисто сказал он. ‘Я больше никогда не приеду в Девон. У меня больше нет причин. Эта часть моей жизни закрыта навсегда. Я хочу тебя , Энн.’


Он обнял ее, но она вырвалась и посмотрела на него более критичным взглядом. Эйфория от того, что я снова его вижу, прошла, и начали появляться серьезные сомнения. Барнстейпл был не просто городом, который он мог стереть с карты своего личного опыта. Для него это имело достаточно значения, чтобы поставить его выше своих обязательств перед ней, и она хотела точно знать почему.


‘Расскажи мне все, Ник, ’ попросила она, ‘ или я никому из вас не скажу’.


‘Анна...’


‘Я хочу, чтобы под этой крышей жил честный мужчина, а не тот, кто хранит секреты. Кто была та девушка и почему ты ушла?’


‘Чтобы разобраться с каким-то незаконченным делом’.


‘Какого характера?’


‘Мне больно даже думать об этом’.


‘Это неважно", - едко сказала она. ‘Как ты думаешь, какую боль я здесь испытала? Это было сверх всякой меры. Ты растворился в пустоте. Единственная информация, которую я почерпнул о компании, была от Марджери Фаэторн, которая показала мне письма своего мужа. Почему ты не написал мне?’


‘Я не была уверена, как будут получены мои письма’.


‘ Это лучше, чем твое молчание!


‘ Это было ... слишком сложно, чтобы изложить это на бумаге.


‘Тогда объясни мне это сейчас’.


‘Некоторые вещи, возможно, лучше оставить...’


- Сейчас! ’ настаивала она. ‘ Я ждал достаточно долго.


Энн Хендрик сидела на стуле с прямой спинкой, скрестив руки на груди. Николас восхищался ее мужеством, но надеялся, что допросов будет меньше. Информация, которую он планировал разглашать небольшими дозами, теперь была востребована в полном объеме. Он почесал в затылке и принялся расхаживать по комнате, не зная, с чего начать свой рассказ. - Подсказала ему Энн.


‘ Кто была та девушка, которая принесла сюда послание?


‘Служанка в доме в Барнстейпле’.


‘Дело не только в этом’.


‘Ее звали Сьюзен Дикин’.


‘Ты что-то скрываешь от меня, Ник’.


‘Послушай, мы не могли бы обсудить это позже?’


- Кто была она?


‘Моя дочь’.


Энн потребовалось несколько мгновений, чтобы оправиться от шока, прежде чем она махнула ему рукой, чтобы он продолжал. По выражению ее лица было видно, что она опасается, что впереди будет хуже. Начав, Николас продолжил свой рассказ. Он рассказал это просто и без прикрас и ничего от нее не утаил. Он даже рассказал о предложении Мэри Уэткомб разделить с ним его жизнь. Энн Хендрик слушала каждое слово, не прерывая. Ее эмоции были глубоко взволнованы, а руки беспокойно играли. Николас не был уверен, как она отреагирует на его признание, но он не щадил себя. Он честно говорил об ошибках прошлого и о том, как он сделал все возможное, чтобы исправить их. Когда он рассказал ей о своем визите на могилу, где она оставила цветы, Энн была тронута. Она поднялась на ноги и позволила ему взять себя за руки. По ее щекам потекли слезы.


Николас попытался смахнуть их поцелуем ради нее.


‘ Теперь мы можем начать новую жизнь, Энн. Мы вдвоем.


‘Подожди минутку", - сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. "Это не так просто, как ты представляешь’.


‘У меня были недели, чтобы подумать об этом, и я знаю, что у меня на уме’.


‘Тогда пришло время тебе узнать мое’.


‘Ты была права в своих суждениях", - тихо сказал он. ‘Я принимал тебя как должное. Когда я поселилась здесь и работала на людей Уэстфилда, ты была замечательной стороной моей жизни и сильно обогатила ее. Но я не оказала тебе того уважения, которого ты заслуживала. Я не воспринимал тебя достаточно серьезно.’


‘Ты понял это слишком поздно, Ник’.


‘Я видел в тебе друга, который мог утешить меня в трудную минуту", - признался он. ‘Все кончено’. Он попытался заключить ее в объятия. ‘Чего я сейчас хочу, так это жены, которая разделит со мной всю мою жизнь’.


Она оттолкнула его. ‘ Тогда, я надеюсь, вы найдете кого-нибудь, сэр.


‘Анна, я предлагаю тебе свою руку!’


‘Я благодарю тебя за это, но я вынуждена отказаться от этого".


‘Но я люблю тебя’.


‘По-своему, я верю, что ты это делаешь’.


"Я люблю тебя, я хочу тебя’.


‘Между нами сейчас слишком многое произошло", - сказала она. "Ты, может быть, и сможешь забыть то, что произошло в Барнстейпле, но я - нет. Вид той мертвой девушки в моей спальне останется со мной навсегда. Тот факт, что она была твоей дочерью, делает стирание воспоминаний еще более трудным. Энн покачала головой. ‘Прости, Ник. Пока тебя не было, я много думала о тебе и ждала твоего возвращения, но мои чувства к тебе изменились. После того, что ты мне рассказала, ты никогда не сможешь стать той, кем была когда-то.’


‘Ты хотела знать правду, Энн’.


‘И ты честно отдал это. Я уважаю это’. Она легко поцеловала его. ‘Мы всегда будем друзьями, и я буду часто приходить в "Голову королевы", но отныне это предел нашей дружбы’.


‘Но почему?’ - спросил он в смятении.


У меня есть свое прошлое, а у тебя - свое. Я всегда буду вдовой Джейкоба Хендрика, а ты всегда будешь отцом ребенка Мэри Парр. Этого уже не изменить, Ник. Я никогда не буду такой женой, какой ты хотел ее видеть.’


‘Я выбираю тебя по твоим собственным достоинствам", - возразил он.


‘Нет", - сказала она, гордо вскинув подбородок. "Ты отвергла меня, когда я позвала тебя. Лондон или Барнстейпл. Это был твой выбор. Ты хотела и того, и другого. Это заставило меня желать ни того, ни другого.’


Николас был ранен. Он рассказал ей все в надежде, что это объяснит его поведение, но его честность оказалась фатальной. Когда он держал ее в неведении о некоторых аспектах своей жизни, она была счастлива делить с ним постель. Теперь, когда он доверился ей — и принял окончательное решение сделать предложение руки и сердца, — она отвергала его. По пути домой он все тщательно обдумал и убедил себя, что единственный способ закрыть неприятную главу в своей жизни - жениться на Анне Хендрик. Чего он не смог сделать, так это должным образом учесть ее чувства. В этом была ирония судьбы. Когда он стоял в холле дома на Крок-стрит, Мэри умоляла его остаться. В тот момент Николас почувствовал, что должен выбрать, на какой из двух женщин ему жениться. Сделав выбор в пользу Энн, он потерял обеих.


‘Это бы не сработало, Ник", - сказала она, переходя к практическим вопросам. ‘Как бы ты заботился о своей жене?’


‘Я бы нашла работу’.


‘Как шляпница? У меня достаточно рабочих рук’.


‘Не смейся надо мной, Энн’.


‘Я просто указываю на реальность’.


‘Я бы поддержал тебя", - пообещал Николас. ‘Я могу приложить руку ко многим вещам. У меня есть таланты".


‘Действительно, ты это делаешь", - сказала она с восхищением. ‘И в театре их можно увидеть в лучшем виде’.


‘Я была готова бросить ту жизнь ради тебя’.


‘Я верю тебе, Ник. Но сколько бы времени прошло, прежде чем ты снова стал бы тосковать по этому? Ты просишь от меня слишком многого. Я никогда не смогла бы удовлетворить все твои потребности’. Она обняла его за талию и посмотрела на него снизу вверх. ‘ Возвращайся к людям Уэстфилда. Там лежит твоя настоящая семья.


Николас подарил ей долгий прощальный поцелуй и ушел.


Шумные посетители заполнили двор "Головы королевы". Труппа вернулась в Лондон с новой пьесой, и толпы людей стекались на Грейсчерч-стрит. Лорд Уэстфилд предложил спонсировать представление и пожертвовать десять фунтов своей труппе. Это дало возможность передать все вступительные деньги Александру Марвуду в качестве первого взноса в его фонд возмещения ущерба от пожара. Трактирщик никогда не был бы счастлив, но его явное недовольство, по крайней мере частично, уменьшалось перспективой получения денег. Лорд Уэстфилд был там сам со своей свитой, сидя в своей привычной позе и еще раз наслаждаясь престижем быть покровителем столь великолепной труппы актеров.


"Купец из Кале" была новой пьесой на старые темы. В ней речь шла о любви и браке как финансовых операциях. Одинокий английский торговец столкнулся с наступающей французской мощью в Кале. Произведение ставило под сомнение важность богатства и прославляло идеал самопожертвования. В конце концов, купец из Кале отказался от всего, чтобы быть с женщиной, которую он любил, даже несмотря на то, что это повлекло за собой огромные личные потери. Запретная любовь принесла счастье, которое было невозможно в браках по расчету торгового класса.


Веселая комедия, снятая в более мрачных тонах, была сыграна компанией с нападением. Лоуренс Фаэторн гремел, когда "Мерчант" танцевал, Барнаби Джилл танцевал, а Оуэн Элиас пел. Эдмунд Худ исполнил эпизодическую роль старой французской овчарки с оксфордширским акцентом. Ричард Ханидью был обаятельным героем. Джордж Дарт четыре раза неудачно сыграл глупого констебля, и снисходительная публика сочла его прирожденным комиком. День стал настоящим триумфом.


Николас Брейсвелл наблюдал за происходящим из-за кулис. Для него пьеса имела значение, которое выходило далеко за рамки ее внутренней ценности как драмы. Элементы его собственного опыта были там, на сцене, и они заставили его задуматься. Лоуренс Фаэторн, возможно, и не был похож на Роберта Брейсвелла, но временами он звучал сверхъестественно похоже на него. В заключительной речи торговец с яростной искренностью отрекся от богатства и положения.


Достойный торговец, я, наследница Adventure's,


Чьи надежды во многом зависят от ветра случая.


Наставник моряка и друг солдата,


Я открываю новые страны с отважным сердцем.


Я не боюсь ни Сциллы, ни Харибды,


Ни одно живое существо в море


Может потопить мою лодку. Она плывет вечно.


Под флагом гордости, с вооруженной пушкой


С правдой, ее трюмом, с честностью, ее командой


Все верные делу парни поклялись.


Я в изобилии засаживаю землю чужеземными плодами


И пожинаете урожай ученой степени и богатства


Это делает меня почитаемой во всем мире.


Все это я решаюсь ради одного-единственного поцелуя


От тебя, любовь моя. Даруй свое блаженство.


На купце, припозднившемся на берегу Кале


Которая отказывается от всего, чтобы получить гораздо больше!


Овации были оглушительными, когда труппа вышла на поклон. Лоуренс Фаэторн был в своей самой яркой форме и упивался аплодисментами, как будто это было лучшее вино. Он только что признался в любви Ричарду Ханидью в двадцатый раз за месяц, но настоящим и непреходящим объектом его страсти были хлопки в ладоши на верхней галерее. Марджери Фаэторн усердно и проницательно трудилась, чтобы вернуть путешественников домой, и теперь она познала радость долгого отсутствия. Рядом с ней сидела Энн Хендрик, как всегда воодушевленная выступлением мужчин Уэстфилда и нашедшая в пьесе более глубокий смысл, чем другие зрители. Она знала, какая часть Барнстейпла была перенесена в Кале. Собственный святой Николай компании действительно был покровителем торговцев.


Николас Брейсвелл сам видел, как его родной город был изображен на сцене, но он смотрел на него сзади. Для зрителей это было свежо, непосредственно перед ними; для него это было старым, отстраненным и уходящим в прошлое. Он мог слушать своего отца без настоящей боли. Он мог наблюдать за событиями из своей собственной жизни без чрезмерного дискомфорта. Визит в Барнстейпл помог ему понять и вырасти во многих проблемах, с которыми он там столкнулся.


Когда он выглянул из-за края занавески, то увидел Энн Хендрик среди моря лиц. На ней была характерная шляпка, сшитая одним из ее сотрудников. Он не испытывал горечи из-за их расставания. Энн отклонила его предложение, но ее решение следовало уважать. Он начинал понимать, что это выгодно им обоим. Она вернула себе независимость, которой так дорожила, и он радостно воссоединился с людьми Уэстфилда. Их отдельные миры могли соприкоснуться — как это происходило сейчас, — но они никогда не могли полностью слиться. Женившись на Анне Хендрик, он совершил бы двоеженство. Николас уже был предан своей профессии.


Когда столпотворение утихло, Фаэторн увел свою веселящуюся труппу за сцену, и театр превратился в массу возбужденных тел. Актеры быстро сменили костюмы и удалились в пивную. Добродушные подшучивания оживляли атмосферу на несколько часов, и эль Марвуда был выпит в огромных количествах. Эдмунд Худ покинул гостиницу одним из последних. Уходя от "Головы королевы", он обнял Николаса Брейсвелла за плечи.


‘Теперь мы благополучно вернулись в порт, Ник’.


‘И рада быть такой’.


‘Те, кого мы оставили позади, теперь вернулись в компанию. Люди Уэстфилда снова целы. У Лондона не осталось никаких сомнений на этот счет’.


Худ подождал, пока они не отъехали на приличное расстояние от гостиницы, затем толкнул локтем своего друга. Он хотел, чтобы тайна была наконец разгадана.


‘Что же на самом деле забрало тебя от нас?’


‘Это слишком длинная и запутанная история, Эдмунд’.


‘ У меня впереди вся ночь, чтобы слушать. Он тихо усмехнулся. ‘ Давай, Ник, ты можешь рассказать мне. У нас нет секретов друг от друга. Ты говорила о своем отце, и он казался торговцем до мозга костей. Но ведь не из-за него ты поехала в Барнстейпл, не так ли?’


‘Нет, он не был. Ты правильно прочитал знаки’.


‘Я чувствую здесь запах романтики’.


‘Этого нельзя отрицать’.


‘У вас в Девоне была молчаливая женщина’.


‘Мне стыдно признаться в этом, но ты говоришь правду’.


‘ Кем она была, парень? Скажи мне только ее имя.


Николас Брейсвелл криво улыбнулся. В деле было замешано несколько молчаливых женщин. Сьюзан Дикин была немым посыльным, отправившим его в путешествие. Люси Уэткомб была безмолвна от природы. Мэри Уэткомб была молчаливой женщиной, которая говорила о своем прошлом, как и Маргарет Харрелл. Пока он был вдали от нее, Энн Хендрик тоже была молчаливой женщиной, и он по глупости принял ее молчание за форму согласия. Молчание другого рода помогло усмирить оглушительные амбиции Гидеона Ливермора, который утопился в реке Тау, что означает ‘молчаливый’. Николаса Брейсвелла окружала тишина.


К списку добавилась еще одна беззвучная женщина.


‘Ну, Ник", - сказал Худ. ‘Назови мне ее имя’.


"Мэри’ .


‘ Красивое имя. Где жила эта леди?


‘На реке’.


Худ был озадачен. ‘ У тебя есть плавающая любовница?


‘Она стоит на якоре’.


- Значит, вы поднялись на борт?


‘Только для того, чтобы нарушить еще одно долго хранимое молчание’.


‘Что за странная леди эта Мэри?’


‘ Корабль, ’ сказал Николас. - Она была настоящей причиной моего визита в Барнстейпл. Торговое судно водоизмещением в сто тонн. Говорю тебе, Эдмунд, она могла свести мужчину с ума от похоти. Моим долгом было защитить ее честь. Мэри была моей молчаливой женщиной. ’