# Джонатан-провидец

Брайан Майкл Стэблфорд

Содержание


Титульный лист


Содержание


Введение


История Джонатана-провидца


Молодой боярин


Мезальянс


Благодетели


Дитя Чародея


Сетос и Клеофас


Поэт Эллады


Аринзы


Удачи и невзгоды


Тэм-Гарай, Добрый Баньянец


Две монеты


Амбициозный Бебут


Рыбак из Ормуса


Метафизик


Отшельник с озера Маджоре


Близнецы


Противоречия


Месть


Готтентот-Боши


Альмами из Бонду


Шериф из Марокко


История допотопной цивилизации


Часть первая - Введение


Первая эпоха: Младенчество - Прогрессивное государство


Вторая эпоха: Молодежь-Прогрессивное государство


Третья эпоха: Мужественный возраст-Стационарное состояние


Четвертая эпоха: старость. Состояние упадка.


Пятая эпоха: Ветхость. Состояние разложения


Заключение


Jonathan’s Soirées


Пролог


III. На берегу моря


IV. Четыре элемента


V. Три секрета


VI. Лантей


VII. Молодая женщина


Пророчество Жана де Милана


Остров кокосовой пальмы


Седые волосы


История академии Берхтольсгарден в Австрии


Джонатан в Париже


Примечания


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


Автор тот же


Авторские права


Джонатан-провидец


Автор:


X. Б. Сентин


Переведено, прокомментировано и представлено


Брайан Стейблфорд


Книга для прессы в черном пальто


Содержание


Введение 5


История Джонатана-провидца 19


Молодой боярин 33


Мезальянс 45


Благодетели 59


Дитя Чародея 64


Сетос и Клеофас 76


Поэт Эллады 83


Аринзы 98


Удачи и невзгоды 102


Тэм-Гарай, Добрый Баньянец 123


Две монеты 136


Амбициозный Бебут 151


Рыбак из Ормуса 162


Метафизик 178


Отшельник с озера Маджоре 185


Близнецы 192


Противоречия 201


Месть 218


Готтентот-Боши 226


Альмами из Бонду 245


Шериф из Марокко 260


История допотопной цивилизации 271


Часть первая—Введение 271


Первая эпоха: Младенчество —Прогрессивное государство 274


Вторая эпоха: Молодежь—Прогрессивное государство 282


Третья эпоха: Мужественный возраст—Стационарное состояние 289


Четвертая эпоха: старость. Состояние упадка. 300


Пятая эпоха: ветхость. Состояние разложения 306


Заключение 321


Jonathan’s Soirées 326


Пролог 326


III. На берегу моря 331


IV. Четыре стихии 337


V. Три секрета 349


VI. Лантей 361


VII. Молодая женщина 363


Пророчество Жана де Милана 386


Остров кокосовой пальмы 407


Белые волосы 419


История академии Берхтольсгарден в Австрии 450


Джонатан в Париже 466


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ 525


Введение


“История Джонатана-провидца” (здесь переводится как “История Джонатана—провидца”) X. Б. Сентина была первоначально опубликована в 1823 году во втором томе Отеля Mercure du dix—neuvième siècle, где она служила введением к серии историй, предположительно рассказанных одноименным персонажем, три из которых - “Сетос и Клеофас” (“Sethos and Cleophas”) и “Le Jeune boyard” (“Молодой боярин”). “) и ”La Mésalliance“ (”Мезальянс") - появились в том же томе. Остальная часть серии, состоящая из семнадцати рассказов, один из которых содержит три вспомогательных рассказа и разделен на четыре части в своей периодической публикации, появлялись в последующих томах "Меркур ", кульминацией которых стал последний из подразделов “La Vengeance“ (“Месть”), "Le Chérif de Maroc” (“Шериф из Марокко”), в томе 9 в 1825 году. Это были единственные прозаические произведения, публиковавшиеся в периодическом издании в те годы (выпуск был приостановлен позже в том же году, хотя новый Mercure вскоре появился снова под немного другим названием от другого издателя с более широкой редакционной политикой).


Просуществовавший недолго Отель Mercure du dix-neuvième siècle был важной ранней витриной французского романтического движения; его рекламировали как издаваемый "членами общества литераторов”, чьим главным вдохновителем, наиболее частым автором статей в периодическом издании и подписавшим редакционную статью в первом номере, по-видимому, был Пьер-Франсуа Тиссо (1768-1864), журналист-республиканец-радикал и пионер романтического движения. Тиссо ранее работал в газетах Le Constitutionnel и La Minerve, оба из которых были запрещены цензурой Людовика XVIII из-за их политической активности, и Mercure пришлось вести осторожную дипломатию, чтобы не постигла та же участь. Среди других членов Общества были Адольф Тьер, Феликс Боден и, конечно же, “X. Б. Сентин”. Среди поэтов, чьи работы журнал публиковал на том этапе своего существования, были Виктор Гюго, Альфонс де Ламартин и мадам Десборд-Вальмор, и в нем регулярно публиковались сатирические басни в стихах; в рецензиях обычно содержалась ярая пропаганда “романтизм” не только во французской литературе, но также в немецкой и английской.


Сентин был одним из менее известных имен в списке основателей периодического издания, и, похоже, впоследствии о его биографии было записано удивительно мало. Автор статьи о Сентини в Большом словаре Пьера Ларуса (1866-76), по-видимому, не смог найти никакой информации о его жизни, кроме даты рождения в 1798 году и даты смерти в 1865 году; этот недостаток информации был унаследован многочисленными последующими справочниками, вплоть до Википедии. Другие источники, однако, сообщают, что при крещении автора звали Жозеф-Ксавье Бонифаций, что он родился в Нормандии, недалеко от Камбре, и что его брат, сохранивший его отчество, стал педагогом и автором нескольких учебников для начальной школы.


Ксавье Бонифаций, по-видимому, был призван в Национальную гвардию в 1814 году — в возрасте шестнадцати лет, если даты, приведенные в различных источниках, верны, — и был косвенно вовлечен в конфликты Ста дней в 1815 году. Находясь в гарнизоне, он познакомился со своим товарищем по призыву Эженом Скрибом, уже преуспевающим драматургом, и они вдвоем написали водевиль под именем “Ксавье”. Хотя после этого Бонифаций вернулся к своим занятиям медициной, его судьба была решена, и определилась его приверженность карьере литератора. Вскоре он выбрал "Сентин" в качестве своего предпочтительного псевдонима — X. Б., конечно, означает его настоящее имя. Он получил поэтическую премию, присужденную Французской академией в 1817 году, и продолжал в изобилии писать водевили; в статье Ларуссе ему приписывают двести пьес, но в краткой заметке-некрологе, добавленной к рецензии на “Вторую жизнь” (1864; т.н. "Вторая жизнь") в "Католической библиографии" в 1865 году Альфонс Бертэ привел убедительно точную цифру в 157 человек — примерно по одному раз в три месяца на протяжении всей своей долгой карьеры. В конце концов, он добился достаточного успеха в написании сценических произведений, чтобы купить дом в Марли, в который он удалился со своей женой и детьми, сохранив при этом свои многочисленные дружеские связи в парижском обществе. Однако его здоровье, по-видимому, было слабым, и его смерти ждали долго.


Рассказы, которые Сентин опубликовал в "Mercure", были второй тетивой к его литературному луку, но гораздо менее успешной в финансовом отношении, чем его работа для сцены; их публикация в периодическом издании, по-видимому, отчасти была вызвана его спонсорской поддержкой, и он вполне мог сам профинансировать ее первое издание в виде тома. Однако на протяжении всей своей карьеры он продолжал писать художественную прозу различной длины и в конце концов добился большого успеха и в этом начинании.


Первая серия рассказов Сентина была переиздана в двух томах под названием “Джонатан провидец, философские состязания и море”, рекламировавшаяся как “publié par X. B. Saintine”, что, предположительно, отсылает к позе автора как "редактора" магазинов, о которых рассказывает бессмертный Джонатан, и выпущенная в Париже и Брюсселе Бодуэном Фрером, типографом Mercure, в 1825 году. В дополнение к уже цитированным рассказам, первый том содержал: “Les Bienfaiteurs” (“Благодетели”); ”Дитя чародея“; ”Поэт Эллины“ (”Поэт Эллады“); ”Les Arinzes“ (”Аринзы“); ”Heur et Malheur“ (”Удача и невзгоды“); ”Там-Гарай, милый Байан“ (”Там-Гарай”). Гарай“); и второй том ”Les Deux écus“ (”Две монеты”); “Bébut l'Ambitieux” (“Честолюбивый Бебут”); “Le Pecheur d'Ormus” (“Рыбак из Ормуса”), “Le Metaphysicien” (“Метафизик”); “L'Ermite de Lac Majeur” (“Отшельник с озера Маджоре”); “Le Jumeaux” ("Близнецы").; “Les Contradictions” (“Противоречия”) и остальные две истории, вошедшие в текст “La Vengeance”: “Le Hottentot-Boshi” (“Готтентот-боши”) и “L'Almamy de Bondou” ("Альмами из Бонду”). Второе издание последовало за А. Дюпоном и Роре в 1826 году под названием "Философские исследования и морали Джонатана-провидца".


В 1932 году еще одно произведение, связанное с сериалом, появилось в двух частях в 40-м томе Парижского “Ревю де Пари” под названием "История единой предшествующей цивилизации" (здесь тр. как “История допотопной цивилизации”), на котором стояла “подпись Джонатан-ле-провидец (X. Б. Сентин)”. Как следует из названия, рассказ представляет собой краткий отчет о полной истории цивилизации в Эфиопии, лишь несколько отдаленных отголосков которой сохранились в обществах, известных истории. Первая часть, посвященная происхождению общества, представляет собой необычное начинание в поджанре доисторического фэнтези, написанное до того, как первые находки ископаемых останков человека начали давать подсказки относительно ранней социальной эволюции человеческого вида. Заключительный раздел, посвященный “ветхости” и крушению цивилизации, представляющий собой квазипророческое указание на то, каким образом нынешняя цивилизация может развиваться и вырождаться, начинается с фарсового отступления, но затем переходит в язвительный отчет о том, как наше будущее западной цивилизации может быть преобразовано и уничтожено драматическим научно-техническим прогрессом.


В 1937 году, к тому времени репутация Сентина как романиста прочно утвердилась благодаря успеху классической “Пиччолы" (1836; англ. как Пиччола, или "Тюремный цветок"), одного из основных прозаических произведений французского романтизма, автор быстро выпустил новую версию "Чемодана" 1825 года, переизданную как "Вечера Джонатана" [Jonathan's Soirées], в которой были опущены шесть рассказов из первой версии и добавлены четыре новых, которым предшествовал новый рассказ. переработанная и значительно расширенная версия "Истории Джонатана провидца".” The six stories that were dropped were: “La Mésalliance,” “Séphos et Cléophas,”, “Le Poète de Hellénie,” “Les Arinzes,” “L’Ermite de Lac Majeur,” and “Les Jumeaux”. Три из сохранившихся были переименованы: “Там-Гарай, ле бон Баньян” в “Gloire et vertu” [Слава и добродетель], “Bébut l'ambitieux“ в ”Les Deux ambitieux" [Два амбициозных человека] и “Le Metaphysicien” в “Un Coup de Soleil" [Солнечный удар]. Были добавлены четыре фильма: “Пророчество Жана Миланского“ (здесь переводится как ”Пророчество Жана Миланского"); "Иль дю Кокотье” (”Остров кокосовой пальмы"); ”Шевеу блан“ ("Седые волосы”); и “История академии Берхтольсгарден” (“История академии Берхтольсгарден”). Хотя во введении утверждалось, что перепечатанные рассказы были переработаны, большинство изменений, внесенных в тексты, были тривиальными.


“История единой цивилизации до нашей эры”, на которую мимоходом упоминается в прологе к "Вечерам Джонатана", не переиздавалась ни в нем, ни в переиздании этого текста 1853 года, ни где-либо еще при жизни Сентина. Представляется вероятным, что "Званые вечера Джонатана" были составлены в спешке, чтобы нажиться на успехе Пиччолы, и внешний вид наводит на мысль, что текст, включенный в качестве введения, вполне мог быть изначально запланирован как вступительные главы заброшенного романа или, по крайней мере, как часть более сложного рамочного повествования. Примечательно, что напечатанный пролог претерпевает резкое изменение тона и направления на своих легкомысленных последних страницах. Если бы это был, на самом деле, прерванный роман, было бы интересно увидеть полную версию, дающую более полный отчет о необычайно длинной истории Джонатана и природе его бессмертия. Я приложил новый материал из второго сборника к переводам первой версии и к переводу "Истории единой цивилизации до нашей эры“ в настоящем томе.


“История единой цивилизации до нашей эры”, однако, была переиздана в другой версии "Джонатана провидца", опубликованной посмертно в 1866 году. Эта версия снова переработана, хотя изменения, внесенные в рассказы, которые в нее включены, в основном незначительны; это “Мальчик и девочка”; “Лиль дю Кокотье”; “Жена Бояр”; “Милый дом” (второе название “Влюбленного”); “Печер д'Ормюс”; “Ги д'Альбро и шатлен д'Удаль” (“Шевеу Блан”); “Переворот солей”; “Аринцы” (“Les Arinzes”); “Африканская месть” (“La Vengeance”; три включенных рассказа из которых переименованы в “Тамус ле Сааб”, “Мессиаэль Альмами” и “Абдалла ле Шериф”); “Пророчество Жана Миланского”; “Ситос и Клеофас”; “Там-Гарай” (“Там-Гарай, милый Баньян”); и “Поклонник волшебника". В этой версии истории нерегулярно распределены по рамке, которая повторяет более ранний рассказ о встрече рассказчика с Джонатаном в первой части, а также повторяет конец пролога к Les Soirées de Jonathan в слегка сокращенном виде, в заключительном разделе. Однако основная часть повествования фрейма состоит из более подробного описания отношений рассказчика с Джонатаном после их встречи в Париже, включая более раннюю экспедицию в Нормандию, чем та, что подробно описана в кульминации. Если бы пролог к "Званые вечера Джонатана" фактически были адаптированы по главам заброшенного романа, новые эпизоды, введенные в текст 1866 года, вполне могут быть основаны на других главах из того же заброшенного произведения; если нет, то они почти наверняка основаны на фрагментах текста, которые предназначались для вставки в текст 1937 года, но были удалены при изменении его формата.


Добавление третьей версии сборника к двум предыдущим создает весьма необычную библиографическую сложность. Опять же, я добавил новый материал, касающийся биографии Джонатана, в качестве дополнительного приложения к настоящему тому, отметив в нем некоторые изменения, внесенные в рассказы, хотя я также добавил примечания о некоторых более существенных изменениях, внесенных в них, в сносках к переводам самих рассказов. Конечный результат, по общему признанию, сложный, но, надеюсь, дает удовлетворительное представление об эволюции проекта.


Все восемь историй из двух ранних версий "Чемодана", которые были опущены в издании "Джонатана провидца" 1866 года, были отдельно перепечатаны в другом сборнике Сентина, относящемся к заключительному этапу его карьеры, "Рассказы во всех красках" (1861), две из них под разными названиями. Представляется весьма вероятным, что два сборника были составлены в одно и то же время и что новое издание Jonathan le visionnaire в то время планировалось составить комплект с Конкурсы экскурсоводов и переиздания Хашеттом некоторых его ранних сборников, в том числе переиздания "Метаморфозы женщины" 1859 года (первоначально 1845) и переиздания в 1860 и 1861 годах двух ранее опубликованных сборников, один из которых возглавлял Ун Россиньоль прис а требюше [Соловей, попавший в осадную машину], а другой Антуан, в котором были собраны другие сборники. статьи, первоначально опубликованные в Рассказах о башне [Tales of the Tower] (1844). Может быть несколько причин, по которым публикация исправленной версии Джонатан провидец был отложен до смерти автора, но, скорее всего, из-за беспокойства по поводу возможных политических последствий.


Три версии портфеля были опубликованы при разных режимах и при совершенно разных обстоятельствах: первая - во время правления Карла X, вторая - после Июльской революции 1830 года, во время правления Луи-Филиппа, и третья - во времена Второй империи. Хотя Сентин не был таким радикальным республиканцем, как некоторые из его коллег по Mercure, столь же умеренные республиканцы столкнулись с серьезными проблемами после государственный переворот 1851 года, когда несколько ведущих республиканских столпов романтического движения были изгнаны, включая Виктора Гюго, Александра Дюма и Эдгара Кине. Сентину удалось избежать этого наказания, но, тем не менее, ему пришлось жить в условиях жесткой цензуры, введенной Наполеоном III, и, должно быть, он прекрасно осознавал тот факт, что, учитывая его историю, цензоры будут очень внимательно просматривать все, что он публикует. Хотя в историях, рассказанных Джонатаном, мало чего такого, что могло бы вызвать оскорбление, “История единой античной цивилизации” - это совсем другое дело, и есть большая вероятность, что ее жестокая политическая сатира вызвала бы в 1861 году резонанс, которого она не вызвала при своей первоначальной публикации в 1832 году, когда политический климат был намного мягче.


Однако возможность политического подавления была не единственным фактором, который вполне мог помешать сатирическим приключениям Сентина и спекуляциям на различных этапах его карьеры. Если бы введение к "Званым вечерам Джонатана" действительно было прерванным романом, это вполне могло бы быть симптомом трудностей, с которыми авторы всегда сталкивались при продвижении фантастической литературы, несмотря на противодействие редакций и критики. Хотя некоторые из коротких рассказов Сентина являются ярко фантастическими, все его опубликованные романы и большее количество новелл натуралистичны — в основном действие происходит в отдаленные исторические периоды, историческая литература с гораздо большей вероятностью избежит политической цензуры или подавления, чем современная художественная литература, — как и подавляющее большинство драматических постановок, которые представляли собой основное направление его творчества.


Хотя Сентин потворствовал своей любви к фэнтези в сборниках сказок для детей, включая упражнение по популяризации науки, аналогичное тем, что предпринимал С. Генри Берту, "Мать Жигонь и трое детей" [Мать Жигонь — персонаж популярных кукольных представлений — и ее три дочери] (1864; несколько раз переиздавался как Увлекательная наука (Детская наука)) он вполне мог быть одним из нескольких представителей романтического движения, которые хотели бы дать волю своему воображению в своих серьезных начинаниях, но были вынуждены работать под гнетом редакторского ярма в этом отношении на протяжении большей части своей карьеры.


Однако в своей последней книге, Вторая жизнь, Сентин отбросил осторожность и от всего сердца потворствовал своей эксцентричности в сборнике рассказов о видениях и провидцах, многие из которых претендуют на автобиографичность и, по крайней мере, некоторые из них действительно основаны на реальных снах и точно отражают его размышления на эту тему. Одна история описывает консультацию между рассказчиком и врачом, в ходе которой обсуждаются современные тезисы о природе сновидений, но наиболее интересными в их связи с гипотетическими подвигами Джонатана являются “Китай в Париже” (tr. как “Китай в Париже”), в котором представлено видение будущего, в котором Европа была завоевана Китаем, и “Прометей” (Prometheus), в котором резюмируются аргументы автора относительно роли научного прогресса в культурном упадке, но предлагается более обнадеживающий взгляд на перспективы западной цивилизации, чем тот, который подразумевается в “Истории единой цивилизации до нашей эры”.


Хотя истории, содержащиеся в "Джонатане визионере", сами по себе очень хороши, если читать их изолированно, чемодан определенно представляет собой нечто большее, чем сумму его частей. Хотя таинственный Джонатан фигурирует только в нескольких из них как активный рассказчик, утверждение, что остальные истории также являются элементами его репортажа, помещает их в чрезвычайно широкий контекст как во временном, так и в географическом плане, поддерживая утверждение о том, что вопросы, на которые обращается морализм, лежащий в основе рассказов, на самом деле вечны и универсальны. Этот смелый охват очень хорошо согласуется с амбициями романтического движения, ранними прозаическими произведениями которого являются рассказы Сентина, быстро последовавшие за новаторскими начинаниями Шарля Нодье и опередившие расцвет Движения в 1930-х годах, когда Оноре де Бальзак, С. Анри Берту, Жюль Жанен, Теофиль Готье, Джозеф Мери и другие начали обильно публиковать рассказы в ряде новых изданий, которые были очень гостеприимны к подобному материалу. Таким образом, работа Сентина была поистине новаторской, и вполне вероятно, что его сборник 1825 года оказал влияние на нескольких писателей, которые пошли по его стопам — конечно, в случае с Берту (земляком Камбрезиса) и Мери.


В том, что Сентин использовал восточные декорации в некоторых своих рассказах, не было ничего необычного, поскольку восточные фантазии имели долгую историю во французской художественной литературе, восходящую к публикации Антуаном Галланом “Милых и одиноких ночей”, но "Bébut l'ambitieux" необычен использованием реальной исторической обстановки и решительным использованием данных, собранных из рассказов о Персии французских путешественников. Аналогичная решимость использовать обширные фоновые исследования также продемонстрирована во вспомогательном портфеле, использующем африканские условия, что было гораздо более необычным в качестве начинания. Можно утверждать, что Сентин немного переборщил с использованием экзотической терминологии и добавлением дополнительных сносок (многие из которых были удалены из более поздних версий рассказов), но его решимость включить реальные детали естественной истории и антропологии в свои рассказы заслуживает похвалы за интеллект, а также оригинальность, и его следует признать настоящим основателем школы “фантастики о путешествиях”, впоследствии обильно развитой Мери и другими.


Однако самая поразительная оригинальность, представленная в коллекции 1823 года, заключается в фантастическом материале, особенно в “Les Arinzes", который можно рассматривать как набросок к ”Histoire d'une civilisation antédiluvienne", в его кратком описании доисторической цивилизации, которая исчезла из памяти человечества, несмотря на то, что дала зародыши нескольким великим религиям мира, — и “L'Enfant du sorcier”. Последняя история, кажется, на удивление быстро стала побочным продуктом книги Мэри Шелли Франкенштейн (1818) — вероятность еще более возрастает из—за подозрения, что “Les Arinzes” могли быть вдохновлены “Озимандиями” Перси Шелли - и если это так, влияние, должно быть, было прямым; появление “Волшебника” в Mercure в 1824 году более чем за год опередило мелодраматическую адаптацию Франкенштейна под названием "Монстр и волшебница" ["Монстр и волшебница"], поставленную в театре Порт-Сен-Мартен .1 В отличие от многих историй, навеянных романом Мэри Шелли, история Сентина энергично развивает тему подзаголовка романа “Современный Прометей", повествуя о смелом экспериментаторе, который не только хочет воссоздать человека из первобытной глины, но и хочет усовершенствовать божественный план и создать улучшенного человека, что делает историю очень ранним примером спекулятивного описания искусственно созданного сверхчеловека.


Хотя Сентин внес несколько эксцентричный вклад в развитие римской наукиДжонатан с гордостью утверждает, что единственными науками, к которым он способен относиться серьезно, являются алхимия и астрология — в его работах присутствует вольтеровский скептицизм, который имеет много общего с другими вкладами романтического движения в эволюцию этого жанра, и “История древней цивилизации” — поистине замечательная работа, рассматриваемая в этом контексте; она предшествует трем основным вкладам в футуристическую фантастику, сделанным другими ведущими членами движения, Шарлем Нодье, в “Курлюбле” и “Левиафане ле Длинный” (оба 1933; переводится как “Совершенство”),2 книги Феликса Бодена Роман об Авенире (1834; переводится как Роман будущего)3 и "Наполеон и завоевание мира" Луи-Наполеона Жоффруа (1836, переводится как Апокрифический "Наполеон"),4 и стоит отметить, что Сентин был лично знаком со всеми тремя этими авторами, и что все они наверняка были постоянными читателями "Ревю де Пари". Его влияние на Нодье совершенно очевидно, а на двух других, по крайней мере, вероятно.


С точки зрения сегодняшнего дня, самым необычным аспектом видения технологически развитого и высокоавтоматизированного общества, представленного в заключительном разделе “Истории одной предшествующей цивилизации”, является не его содержание, элементы которого вскоре стали стереотипными, а тот факт, что научно-технический прогресс представлен не как аспект прогресса, а как важнейший симптом социальной дряхлости, своего рода неизлечимой социальной болезни. В этом отношении Сентин был более радикальен, чем любой из других современных философов, которые скептически относились к современной науке и выступали против того, что они считали технологическим избытком или неправильным управлением. Однако в то же время он, очевидно, проявлял большой интерес к некоторым научным спорам того времени, непрекращающийся спор о родовом статусе орангутанга был сатирически отражен как в “Истории единой предшествующей цивилизации”, так и в “Истории Академии Берхтольсгарден”.


Последняя комедия, а также самая экстравагантная из фантазий в “Вечерах Джонатана”, "Шевеу блан", и кульминационный момент пролога к последнему тому предполагают, что Сентину было трудно воспринимать фантастические идеи всерьез после завершения начального этапа своей карьеры, но движение его сатиры в сторону откровенного фарса в этих произведениях также открыло новые литературные горизонты и отличается привлекательной беспечностью. Его водевили экстраполируют то же фарсовое остроумие, но они заметно контрастируют с его романами, большинство из которых серьезны, если не сказать, что немного мрачны. Его более поздние рассказы разнообразны, но его необычное чувство юмора очень заметно в "Превращениях женщины", более свежие материалы в Состязаниях за деньги, и особенно в "Второй игре", в которой некоторые из наиболее ярких комедий являются поразительными ранними упражнениями в протосюрреализме.


Литературная репутация Сентина, такая, какой она является сегодня, почти полностью основана на Пиччоле, интенсивном рассказе о психологическом выживании, в котором глубоко разочарованный политический заключенный спасается от скатывания в безумие, занимаясь цветком, растущим между камнями его прогулочного дворика. Автор попытался резюмировать тему в книге "Сеул!" (1857; переводится как "Одиночка Хуана Фернандеса"), которая претендует на то, чтобы рассказать правдивую историю Александра Селкирка, потерпевшего кораблекрушение, на опыте которого Даниэль Дефо предположительно основал основной элемент "Истории Робинзона Крузо". Как показывают несколько рассказов в настоящем сборнике, идеи разочарования, изоляции и психологического выживания всегда были источником очарования для Сентина, и “Иль дю кокотье” можно рассматривать как предшественницу Пиччолы и Сеуля — как, если уж на то пошло, его первый роман "Изувеченный человек" (1932).


Хотя Пиччола, безусловно, заслуживает своей репутации ключевого текста периода расцвета романтического движения, однако это ни в коем случае не означает, что вклад Сентина в движение на этом закончился или что он был полностью подавлен цензурой Второй империи. Его короткометражная проза охватывает удивительно широкий спектр, как тематически, так и тонально, при этом всегда сохраняя твердую моральную опору, и остается одним из лучших и наиболее амбициозных продолжений традиции девятнадцатого века, основанной философскими состязаниями Вольтера.


Несколько рассказов Джонатана ле визионера были переведены на английский вскоре после их первоначальной публикации, все предположительно пиратские, и все они опубликованы без какого-либо упоминания Сентина. К ним относятся:


“Heur et malheur”, как “Удача и невезение” в The Atheneum, ежемесячном европейском журнале и Музее иностранной литературы и науки в 1827 году, The Mirror of Literature, Entertainment and Instruction в 1828 году и The American Masonic Record и Saturday Magazine в 1829 году;


“Бебут Амбитье” как “Бебут Амбициозный” в The Oriental Register и Музее иностранной литературы в 1828 году;


“Печур д'Ормюс” в роли “Рыбака Ормуса” в "The Oriental Herald" в 1828 году, "The Extractor" в 1829 году, "Журнале Бомонда" в 1835 году и "Журнале Пенни Файрсайд" Джонстона в 1842 году.;


“Тэм Гарай, бон баньян” в роли “Тэм Гарай, Хорошего баньяна” [так в оригинале] в "Ежемесячном журнале" в 1829 году, "Рассказчике" в 1843 году и "Народном журнале" в 1847 году;


и “Leune boyard” в роли “Молодого Баярда” [так в оригинале] в Женском кабинете моды, музыки и романтики в 1841 году.


Следующий перевод Джонатана провидца был сделан с версии издания 1825 года, воспроизведенной в Google Books. Перевод “Истории древней цивилизации” был сделан с соответствующего тома Revue de Paris, также воспроизведенного в Google Books, и перевод материала из издания 1866 года с того же веб-сайта. Переводы нового материала из "Званых вечеров Джонатана" были сделаны с версии издания 1837 года, размещенной на веб-сайте Gallica Национальной библиотеки.


Брайан Стейблфорд


История Джонатана-провидца


Что следует думать о магии и заклинаниях? Теория неясна, принципы расплывчаты и неопределенны, и они подходят провидцу; но есть смущающие факты, подтвержденные серьезными людьми, которые их видели; признавать их все или отрицать их все представляется одинаково неуместным, и я осмелюсь сказать, что в этом, как и во всех экстраординарных вещах, вытекающих из общих правил, можно обнаружить разделение между легковерными душами и сильными умами.


(La Bruyère, De quelques usages.)5


Несколько лет назад, путешествуя по Италии, я оказался в компании довольно большого количества французов и иностранцев, людей интеллигентных и со вкусом. Мы направлялись в Козенцу, столицу ближней Калабрии, и, проехав Россано, были вынуждены бросить наши экипажи, чтобы пересечь горы, мы шли вместе в небольшом караване, радуясь, что таким образом оказываем друг другу взаимную помощь против скуки путешествия или против злоумышленников, которыми полон этот регион, особенно после знаменитого землетрясения 1783 года, которое полностью разрушило город Козенца и ввергло в нищету так много семей.


Время от времени мы устраивали привал, а затем, после легкой трапезы, все собирались на каком-нибудь холме, держа оружие наготове, и любили обсуждать нравы и современные костюмы страны, по которой мы путешествовали, древности Италии и все последовательные изменения, произошедшие с жителями и почвой этой прекрасной страны. Некоторые из нас много путешествовали, и пикантные сравнения, взятые из обычаев и повадок всех народов мира, придавали бесконечное очарование нашим беседам.


Мы были в середине одного из этих интересных повествований, когда внезапно заметили, что мужчина, одетый в шерстяной плащ, с волосами, собранными в сетку, и в большой шляпе, стоит неподалеку и слушает нас. Когда мы положили руки на оружие, он улыбнулся и успокоил нас жестом.


“Прошу прощения, господа; как и вы, я путешественник; я направляюсь в Козенцу и, зная по опыту, как опасно путешествовать в одиночку по этим горам, я пришел просить вас принять меня в ваш маленький отряд. Когда я подошел, очень интересная и, особенно, очень правдивая история, казалось, завладела всем вашим вниманием; я боялся отвлечь вас и, не думая об этом, отдался удовольствию слушать.”


У этого человека был мягкий и честный вид; его внешность, хотя и эксцентричная, была достойной, и мы приняли его как компаньона.


По дороге, на наш вопрос о регионе, который он, казалось, знал в совершенстве, и общей цели нашего путешествия, он ответил: “Я могу рассказать вам лишь несколько подробностей о Козенце, хотя я жил в этом городе в три разные эпохи. Когда я покидал его в последний раз, землетрясения все еще сохраняли его, и я признаюсь, что еду туда сегодня только для того, чтобы понаблюдать за последствиями этих жестоких игр природы, за контрастом между густонаселенным и цветущим городом и его развалинами, разбросанными в уединении. ”


“Месье, ” сказал я ему, - как получилось, что, пока вы все еще молоды”, — ибо, несмотря на глубокие морщины, пересекавшие его лоб и придававшие ему суровый вид, на вид ему было самое большее сорок, — “город, который прекратил свое существование в 1783 году, оставил вам воспоминания о своем великолепии?”


Он ничего не сказал.


Один из наших спутников заметил, что незнакомец также утверждал, что жил в Козенце в три разные эпохи; он по-прежнему хранил молчание.


Мы все посмотрели друг на друга, бросая недоверчивые взгляды, и перестали задавать ему вопросы.


Еще одна остановка, еще один разговор. На этот раз незнакомец, казалось, поначалу не обращал внимания на то, что было сказано, но время от времени ироничная улыбка или нетерпеливое движение выдавали его мысли. Наша дискуссия касалась большого количества религий, которые разделяют людей и навязывают им разную мораль и обязанности, точно так же, как различный климат навязывает их телам другие формы и потребности.


Сэр Б***, английский полковник, недавно вернувшийся из Индии, развлекал нас любопытными наблюдениями, которые он сделал о религиях брахманов и всех тайнах науки, изложенных в Ведах и санскритских книгах. Когда сэр Б***, с высокомерной уверенностью, которую проявляет человек, гордящийся новым открытием, верящий, что найдет в своей аудитории только учеников, а не судей, развивает древние заповеди валуврианцев и гимнософистов, после того как заставил загреметь всю артиллерию своей эрудиции, рассказывая нам о шести науках Ньяям, Веданте, Санкьям и т.д."Ереси Агама-Шастры и буддизма" с величайшим рвением описывал таинственные обряды, которые из европейцев мог знать только он, и вдруг услышал, как наш новый спутник сказал одобрительным тоном: “Это правда!” — взяв за отправную точку наблюдения сэра Б *** о религии и науке индуистских священников, полностью раскрывающие нашим глазам океан и мудрость суеверий, берега которых он смог увидеть лишь мельком.


Доктор К***, столь известный в Германии своими путешествиями по Северной Америке, в свою очередь поделился с нами некоторыми географическими и философскими подробностями, касающимися Флориды и Луизианы. Незнакомец сначала слушал со вниманием, но вскоре исправил несколько ошибок относительно местности, с которыми согласился доктор, тем не менее удивленный тем, что кто-то может знать больше него о местах, по которым он путешествовал за тридцать лет своей жизни.


“Сегодня вы не можете судить о красоте этих регионов”, - сказал его противник. “Было бы необходимо, как и мне, увидеть их, когда натчезцы, все еще верные своим живописным обычаям, гармонирующим с этой примитивной и возвышенной землей, перенесли свои хижины с берегов Огайо на берега Ибервилля”.


“Но вы ставите меня в ужасное замешательство, - ответил доктор, сдерживая взрыв смеха, - потому что натчезы исчезли из региона после 1730 года, и я вынужден либо не верить вашим рассуждениям, либо поверить, что вам более ста лет”.


В этот момент смех доктора донесся до всего каравана. Незнакомец встал, и мы продолжили наш путь.


Каждый из людей, составляющих наш отряд, по очереди беседовал со столетним стариком; одному он проговорился, что участвовал в битве при Мариньяно,6 лет, которая, по-видимому, датирует его рождение началом шестнадцатого века. Другому, знающему антиквару, он официально опроверг древность некоторых памятников, не приведя никаких других доказательств, кроме слов: “Я знаю! Я уверен в этом!” Мы постоянно ожидали услышать, как он воскликнет: “Я видел, как их строили!” но он, несомненно, сдерживал себя, потому что казался скорее раздраженным, чем удовлетворенным подсчетами, которые мы могли бы произвести относительно его предполагаемого возраста.


Наконец, когда мы переходим к разговору об энергичных речах и возвышенных словах, которые историки вкладывают в уста умирающих героев, и о том, что последние слова Эпаминондаса были процитированы одним из нас как образец жанра, он прервал рассказчика и сказал эмоциональным голосом: “Смерть Эпаминондаса была лишена показухи, как и его жизнь. “Он перестал жить, когда его отнесли в его палатку, и Плутарх и Диодор солгали об этом! О, добродетельнейший из людей! После стольких лет...! О боже... И слезы, казалось, потекли из его глаз, как при воспоминании о дружеских отношениях.7


Мы сразу же единодушно объявили его сумасшедшим. “Он старший брат Странствующего еврея”, - сказал доктор К ***.


“Затуманенный мозг, но большая ученость”, - ответил сэр Б***.


Мы были уже не более чем в нескольких лигах от Козенцы, когда услышали странный шум вокруг нас, и наш маленький отряд внезапно был окружен большим количеством бандитов. Мы готовились к решительной обороне, когда один из них опередил остальных и приблизился к нам, крича: “Выкупайте свои жизни!”


Этому честному переговорщику было почти шестьдесят лет; некоторое время он ждал нашего ответа, но затем, увидев в наших рядах близкого человека из браминов, современника Франсуа I и друга Эпаминондаса, он упал на колени, охваченный ужасом.


“Джонатан!” - воскликнул он. “Боже, спаси меня! Да, это он ...! Я был очень молод, когда увидел тебя, но твои черты остались запечатленными здесь и совсем не изменились. Милосердие! Милосердие! Ты снова вернулся! Разве недостаточно того, что твое присутствие в этом месте уже вызвало землетрясение, которое погубило всех нас? Мой отец сказал мне, что его дед рассказал ему, что твое прибытие в Козенцу вызвало аналогичную катастрофу столетием раньше! Помилуй, Джонатан!”


И при этом ужасном имени вся группа, окружавшая нас, разбежалась, крича: “Это Джонатан-колдун!”


Что касается последнего, то он закрыл лицо руками, сказав: “Суеверные существа! Неужели мне недостаточно горевать? Они приписывают мне несчастье, жестокие последствия которого я пытался предотвратить; я предупреждал их о катастрофе, и они считают меня ее причиной!”


На этот раз мы больше не знали, что думать о нашем необычном попутчике. Есть вещи настолько простые, что один разум не может их объяснить, и разуму также необходимо принимать необычные вещи, которые он не может постичь. Нас охватили сомнения относительно Джонатана, и сомнение в данном случае заключалось в том, чтобы сделать шаг в пользу странного человека, которого мы изначально приняли за сумасшедшего и над которым, возможно, несправедливо посмеялись.


Мы все приблизились к нему, за исключением неаполитанца, который до тех пор проявлял себя человеком умным и здравомыслящим, но с этого момента держался особняком и постоянно осенял себя крестным знамением на протяжении всего оставшегося пути. Джонатан, казалось, погрузился в глубокую медитацию и не ответил на наши многочисленные вопросы.


Наконец, вечером мы прибыли в пределах видимости Козенцы и договорились заночевать в небольшой гостинице, расположенной у подножия горы. Именно там, в очередной раз устав от нашей назойливости, он прибегнул к необычному средству, чтобы избежать их. Когда доктор К *** заговорил с ним, он ответил по-английски; сэр Б *** немедленно представился в качестве переводчика, но получил ответы только на испанском. Среди нас был кастилец, который, в свою очередь, вышел на ристалище, но тут же ретировался, услышав атакующий его слух московитский диалект. Джонатан надеялся таким образом избавиться от наших любопытных приставаний. Но, поняв, что, объединившись, мы сможем понимать различные языки Европы, он нашел убежище в языках Азии, на которых доктор К *** и сэр Б *** некоторое время следовали за ним, но в конце концов потеряли его из виду в малайском и сиамском жаргоне.


На следующий день, когда мы проснулись, мы узнали, что Джонатан исчез, и я больше не слышал о нем упоминаний во время моего пребывания в Италии. Несколько месяцев спустя я вернулся в столицу Франции.


“Париж всегда был местом встречи тех глупых щеголей, тех изнеженных мужчин, настоящих цивилизованных скотов, которые посреди чудес человеческого разума живут, не видя и не думая, и которые, наделенные теми же способностями, развитие которых в душе таких людей, как Колумб, Ньютон, Вольтер и Лавуазье, привело к открытию мира, просветило человечество, объяснило и проанализировало вселенную, проводят свою жизнь, проверяя свой гардероб, внимательно относясь к покрою своей одежды, ковыряют ногти и показываются на общественных прогулках, чтобы позабавить детей своей нелепостью.”


“Что бы вы тогда сказали, ” ответила мадам ***, которой я так выразился в шутку, “ О человеке, который, будучи уже в зрелом возрасте и обладая большой образованностью, тем не менее до предела увлечен недостатком, который вы только что выявили?”


“Я бы подумал о нем, что его обучение - это всего лишь результат работы памяти, и рассуждения здесь не играют никакой роли”.


“Возможно, вы ошибаетесь. Месье Жернонваль, о котором я говорю, думает и рассуждает; его рассудок иногда сбивается с пути, но это скорее голос его буйного воображения, чем его суждения.”


“Я не понимаю, что ты имеешь в виду”.


“Но вот он идет; послушай его, и ты поймешь”.


И я действительно видел входящего в дом мадам *** мужчину, одетого самым нелепым и экстравагантным образом. Все, что есть утонченного в искусстве наряда, и все, что принимает мода в виде роскошных безделушек, служило его украшением.


Джонатан! Я собирался воскликнуть — потому что это снова был он, — но его имя замерло у меня на губах, настолько ошеломленным я был, увидев калабрийского колдуна в костюме, так сильно отличающемся от того, который был на нем в день его первого появления. С тех пор я сформулировал план проникновения в суть того, чем было это непостижимое существо; в том, что нечто сверхъестественное руководило его судьбой, я не сомневался.


Я сделал вид, что не узнал его, боясь причинить ему неудобство. Я даже слушал все, что он рассказывал о причудливом и чудесном, с неподдельной доверчивостью. Этот человек начинал все сильнее завладевать моим воображением. Он понял это, и с тех пор, когда он заговорил, казалось, что он обращается больше ко мне, чем к остальным; потому что с момента его приезда в дом мадам *** побывало несколько человек.


Когда он удалился, каждый истолковал услышанное по-своему; только я хранил молчание.


“Ну, что вы скажете о нашем провидце?” Наконец мадам *** обратилась ко мне.


“Он сбивает меня с толку, - ответил я, - И мне кажется, легче поверить ему, чем опровергнуть”.


“Вы собираетесь думать, что он стар как мир, - добавил новичок, - или что душа после тысячи переселений собрала воедино все воспоминания о своих предыдущих существованиях, как он, возможно, хотел бы нас убедить?" Мне показалось, что он испытывал большую симпатию к Пифагору, Калиостро и всем иллюминатам древних и современных времен.”


“Я не знаю, что ответить, ” сказал я, “ но я предпочел бы поверить в единственное чудо, в единственное отклонение от вечных законов природы, чем думать, что все опасности объединились, чтобы поддержать его обман; что тысячи чудес были сотворены, чтобы предотвратить одно; ибо я не в первый раз оказываюсь в его присутствии, и то, что я видел, так же громко говорит в его пользу, как и то, что я слышал”.


“Его видимость откровенности соблазняет вас, - ответил мой противник, - И, несомненно, не с этой стороны он уязвим; имя провидец, которое мы ему дали, полностью ему подходит, поскольку я убежден, что он сам придает полную веру тому, что продвигает. Fortis imaginato generat casum.8 Его мечты и грезы вскоре становятся для него такой же реальностью; он сумасшедший, вдохновенный человек, мечтатель - в общем, провидец, — но он не самозванец.”


Джонатан — ибо я сохраню для него имя, под которым я увидел его впервые, — знал, что я горячо встал на его защиту и что мое доверие к нему было полным; казалось, это расположило меня в его глазах, и я воспользовался этим настолько полно, что через некоторое время стал его учеником, его наперсником и другом.


“Я заметил ваше удивление, - сказал он мне однажды, - Когда вы узнали меня в современном и причудливом костюме; но, помимо того факта, что я давно привык одеваться так, как принято в стране, в которой я живу, многочисленные эмоции, испытанные за время моего долгого существования, породили во мне, так сказать, потребность в эксцентричности и экстравагантности, которые я иногда удовлетворяю с удовольствием, которого вы, к счастью, не в состоянии понять. О, как мудро Вечный определил обычную меру человеческой жизни! Я все видел, все чувствовал, и мои сегодняшние ощущения больше не являются ничем иным, как воспоминаниями о моем первом столетии.


“Гражданин всех стран, современник многих эпох, кажется, что Бог забыл меня на земле, чтобы оставить там неизменным зрителем всех произошедших перемен. Я видел Рим в его колыбели; я видел, как народы-антропофаги пожирали своих врагов на том самом месте, где когда-то стояла королева искусств Афины; я был свидетелем шумных пиров Сикамбров, кровавых игр Бруктеров. После того, как я увидел, как погас факел знания и снова зажегся, я шаг за шагом следил за новым прогрессом человеческого разума, и я повторял вместе с Соломоном: ‘Все суета!”


“Что?” Я сказал ему. “Разве вы, по крайней мере, не отдаете справедливость ученым нашей эпохи, которые, отбросив все доводы школ, твердым и свободным шагом идут по дороге, проложенной разумом и опытом?”


“Все суета!” - повторил он. “Они могут видеть только глазами тела; их разум убил их инстинкт; никто из них не способен предвидеть, и только с помощью воображения можно постичь совокупность творений создателя. Но нет, каждый из них хочет создать свою собственную вселенную. Буффон рассматривает землю как фрагмент, отделенный от солнца; Бернет видит в ней водяной шар; Палисси - моллюска. На смену атомам Эпикура и Гассенди пришла тонкая материя Декарта или материальная субстанция Спинозы, над которой наконец восторжествовала гравитация Ньютона.


“Поверьте мне, среди ученых нет ничего, кроме противоречий; я слишком часто видел, как на смену другим системам приходят другие! Во время одного из моих давних путешествий во Францию меня чуть не посадили в тюрьму за то, что я сослался на чувства Аристотеля в дискуссии с профессором Университета; тридцать лет спустя мне угрожали сжечь заживо в той же стране за то, что я непочтительно отозвался о том же философе в беседе с тем же профессором. Врожденные идеи и материальность или нематериальность души заставили меня подвергнуть свою жизнь большему риску, чем сотни битв, свидетелем которых я был.


“Сегодня я больше не принимаю сторону ни ученых, ни королей, и в этот самый век, который вы называете веком разума, я предпочитаю, чтобы меня знали во Франции за то, как я завязываю галстук, чем за то, как я оцениваю действия правительства. Я испытал все формы власти, и я не предпочитаю ни одну из них; Я изучал и вникал во все науки, и я верю только в астрологию и алхимию.”


“Возможно ли это?” Воскликнул я. “Мне кажется, что из всех наук они самые тщетные и самые фальшивые”.


“Всегда полагаясь на мысли других, видя только слабыми глазами тех, кто нас окружает, - сказал он горьким тоном, - ты только добавляешь веры в то, что понимаешь? Значит, вы не верите в себя, ибо причины вашего существования остаются для вас загадкой, несмотря на грезы о философии Монбара.9 Возможно ли тогда думать, что на протяжении стольких веков общественное легковерие не было бы просвещенным, если бы эти науки не представляли собой некоторого основания? Погибло бы столько храбрых людей на кострах, мучеников нетерпимости, если бы они не были убеждены в истинах, являющихся объектами их исследований?


“Герметические науки исчезли, как и другие, во время революций на земном шаре, но разве их сила не была достоверно доказана в древности даже теми, кто был заинтересован в их отрицании? Разве Моисей раньше фараона не осознал, как далеко может простираться власть учеников Зороастра? Отказался ли святой Петр верить в чудеса искусства Симона, так называемого Волхва? Разве ваши историки, включая мудреца Роллина, не доказали подлинность оракулов Рима и Греции? Неважно, белая это магия или черная, с помощью демона или без него. Но этот священный огонь, сохраняемый несколькими посвященными в Индии, все еще сияет там во всем своем великолепии.


“Остерегайтесь обманывать себя; Европа, слишком рано обескураженная бесплодными испытаниями и позволяющая обману восседать на скрижалях Птолемея, скоро оправится от своих ошибок; открытие магнетического флюида со временем объяснит тайны второй жизни, сомнамбулизма и сновидений, в которых неизвестные объекты предстают в своей реальной форме, и поможет полностью раскрыть в этих странах храм Зороастра и изумрудную скрижаль Гермеса”.


Я недостаточно понимал его, чтобы возражать ему, и порыв вдохновения, который, казалось, охватил его при произнесении этих последних слов, заставил его противника прибегнуть к другому оружию, кроме разума.


После минутного молчания я спросил: “Джонатан, именно этому чудесному искусству ты обязан продлением своего существования?”


“Я ничего не могу раскрыть! Возможно, я уже сказал слишком много. Но нет, - сказал он, смягчая голос, “ я не раскаюсь в своей уверенности”.


Он сделал вид, что хочет сменить тему, и мы вернулись к его путешествиям.


“Менее чем за столетие, - сказал он мне, - Франция значительно изменила свой облик. Когда Людовик XV был на троне, я жил в Париже под именем месье де Сен-Жермен и часто посещал общество философов.”


“Разве Гримм не упоминал вас в своей переписке?”10


“Это возможно”.


“Что вы думаете о том времени по сравнению с нашим?”


“Ты променял удовольствие на разум. Однако затем я увидел философию, новую религию, которая все еще занимала оборонительную позицию, сохраняя гордую и внушительную позицию. Сегодня, сильный, как никогда, я вижу его, после победы готовым отказаться от всех своих преимуществ”.


“Сколько анекдотов и пикантных фактов должно быть в твоей памяти!”


“Да”, - ответил он. “Боясь забыть их, я рассказал о некоторых из них, которые хочу оставить вам в качестве залога памяти. Сначала у меня было намерение опубликовать их для наставления людей; ты будешь моим редактором, если сочтешь это необходимым”. Он пошел за маленькой коробочкой, которую вручил мне. “Вот они. Я был свидетелем, иногда даже действующим лицом во всех историях, которые вы найдете здесь. Некоторые из них, несомненно, покажутся вам странными и невероятными; приходите ко мне, и я дам вам ясное и откровенное объяснение.”


Как только я расстался с ним, у меня не было ничего более срочного, чем открыть свою шкатулку. Я обнаружил, что она полна маленьких свитков всевозможных форм, цветов и материалов: бумаги, шелка, бересты, папируса, пергамента и т.д., и т.п. Большое количество рассказов было написано на языках, которые я не понимал; я приложил все возможные усилия, чтобы их перевести; лучшие профессора Коллеж де Франс несколько раз собирались в моем доме, чтобы разъяснить трудности, с которыми не могли справиться вульгарные переводчики. В конце концов, я прочитал и проглотил все. Некоторые рассказы показались мне очень простыми, дышащими откровенностью и правдивостью; несколько других, как мне показалось, заслуживали иного названия, чем “истории”, и я немедленно побежал к Джонатану домой, чтобы попросить у него "ясного и откровенного объяснения". Он переехал, и с тех пор о нем никто не слышал.


Не имея возможности ждать с интервалом в столетие, пока он снизойдет до возвращения во Францию, чтобы дать мне свои объяснения, я принял решение представить публике анекдоты, собранные Джонатаном. Несколько робких личностей, похоже, усомнились во всей правдивости этих рассказов. Это оскорбление моего друга. Однако, чтобы освободить себя от всякой ответственности в этом отношении, я согласился, после многих препирательств, озаглавить их “сказки" и добавить к имени Джонатана титул “провидец", чтобы не пугать людей, достаточно суеверных, чтобы не верить в астрологию и алхимию. Более того, в заключение я скажу вместе с Монтенем: “Истории, которые я позаимствовал, я обращаю к совести тех, у кого я их позаимствовал”.


Х. Б. Сентин.


(В ходе этой работы заметки редактора Джонатана подписаны X.)


Молодой боярин


(Валахия)


Мы почти не думаем в настоящее время; а если и думаем, то только для того, чтобы достичь просветления и распорядиться будущим. Настоящее никогда не является нашей целью. Прошлое и настоящее - наши средства; только будущее - наша цель. Таким образом, мы никогда не живем, но надеемся жить.


(Паскаль, Пенсиес, “Человеческое тщеславие”)


Солнце начинало золотить вершины возвышенных памятников Бухареста, столицы Валахии, когда молодой человек, в котором по короткому плащу и каракулевой шляпе с богатым плюмажем можно было узнать знатного отпрыска боярской семьи, вышел из своей резиденции, расположенной на берегу Думбровица, и направился в горы. При виде нарезного карабина, инкрустированного серебром и перламутром, который был перекинут через его плечо, и большого кинжала с зубьями, который он носил за поясом, можно было подумать, что надежда застать врасплох серну или дикого оленя или даже одержать победу над медведем, ужасом страны, была единственным занятием его мыслей. Можно было бы ошибиться. Ему было двадцать пять лет; он был влюблен; и его возраст, возможно, волновал его больше, чем его любовь.


“Двадцать пять лет!” - тихо пробормотал он. “Четверть века! Несомненно, лучшая половина моего существования! И что я сделал до сих пор такого, что может оправдать работу на протяжении стольких лет?


“У меня есть тысяча проектов счастья, но как я могу их осуществить? Я был бы так счастлив, если бы у меня было время, но желанный момент всегда отступает передо мной. Мой брак с Анной отложен еще на год по приказу воеводы, ее отца. Каким долгим будет этот год ожидания! Жениться в двадцать шесть! Я едва ли попробую себя в роли отца и мужа; я едва ли смогу вырастить свою семью ... и старость! О, как коротка жизнь! Разве это не возмутительное противоречие - давать человеку, царю творения, царствование такой короткой продолжительности, когда есть двадцать видов животных, которые живут веками? Однако они не наделены разумом; они не были особыми объектами внимания Всемогущего.”


Механически заряжая свой карабин, он добавил: “Этот олень, пасущийся на вершине той скалы, возможно, уже в шесть раз старше меня, и, возможно, проживет еще в шесть раз дольше, чем я проживу”.


“Да, если ты невежлив”, - ответил голос, который, казалось, доносился из-под земли.


Молодой валахец отшатнулся в удивлении. Затем, внезапно увидев у своих ног бедно одетого человека, лежащего на песке сухого оврага, он закричал: “Кто ты?” - направляя на него свое орудие смерти.


“Увы, Клемент Лорд, когда ты убьешь меня, ты больше не будешь жить, и олень не проживет меньше”.


“В общем, кто ты такой?”


“Человек, который, чтобы спасти свою жизнь, доверил ее ярости чимберсов11 и прожорливости медведей”.


“Кто же тогда угрожает твоей жизни?”


“Твои родственники”.


“Тогда какое преступление ты совершил?”


“Иметь на одно чувство больше, чем у других людей”.


“Как тебя зовут?”


“Рассказывать тебе - значит сильно рисковать, потому что у тебя очень хорошая винтовка, и ты имеешь право распоряжаться жизнью и смертью меня и моей расы”.


“Как?”


“Милосердный лорд, я зингариец, вождь всех зингарцев, объявленных вне закона и осужденных вашим народом”.


При этих словах молодой охотник невольно отшатнулся с жестом презрения, ибо зингари или тзиганы — это слово означает бродяги - были кочевым народом, произошедшим от коптов и нубийцев, которые, получив от своих предков несколько секретов некромантии, рассеянного наследия древнего Египта, распространили их по всей Европе. Когда цивилизация, мать недоверия, утвердилась в этой части света, они были отброшены в регионы, наиболее благоприятные для развития их искусства.


Много лет они жили в Венгрии, Молдавии и Валахии, где до сих пор живут несколько их групп, но в ту эпоху, то ли потому, что часть их секретов была утеряна, то ли потому, что, как предполагают, несомненно, недобросовестные историки, они воспользовались внушаемым ими доверием и предоставленным им свободным доступом в богатые дома страны для проявления оккультных талантов, отличных от искусства прорицания, которое требовало меньше знаний и больше мастерства, они попали в полную дискредитацию.


Казалось, что они часто охотнее бродят по открытым дорогам, чем внутри городов. Поскольку проскрипционного указа было недостаточно, чтобы изгнать их, воевода Валахии разрешил своим подданным охотиться на них на законных основаниях. Именно эта мера общественной безопасности вынудила несчастного Кабула, о котором мы говорим, укрыться в сердце гор, хотя он был чужд эксцессам своих собратьев и честно провел свою жизнь, сочиняя зелья и созерцая звезды.


Как мы уже говорили, услышав роковое имя Зингари, Ассан Корати, наш молодой охотник, отшатнулся в изумлении. Однако, получив образование в Падуанском университете, он, как и вся богатая молодежь его страны, освободился от некоторых предрассудков своей родной страны, чтобы усыновить других на чужбине. Таким образом, его валашский ужас перед сынами Египта уступил место его итальянскому доверию ко всем видам чудесного. Более того, даже среди своих преследователей Кабул пользовался высокой репутацией ученого и честного бродяги.


Ассан успокоил его относительно его страха, даже заверив в своей защите, и вскоре вернулся к своей первоначальной идее. “Вы подслушали, - сказал он, - жалобы, которые я высказывал по поводу странного распределения мгновений между людьми и определенными животными?”


“Твой карабин мирно лежит в траве, а ты провоцируешь дискуссию”, - ответил Кабул. “Я воспользуюсь этим, чтобы удовлетворить свою естественную потребность поговорить и доказать вам, чему я рад, что жалкий зингариец иногда не уступает боярину в рассуждениях. Вы сетовали на краткость человеческого существования? Но разве у человека нет мысли, с помощью которой он может бесконечно делить свои мгновения и превращать свои часы в столетия?”


“Шестьдесят минут, потраченных так, как вам заблагорассудится, - это, тем не менее, всего лишь час жизни”.


“Протекшие во сне без сновидений или в праздности, они образуют лишь длинную череду монотонных мгновений, которые, однажды пройдя, оставляют лишь незаметную точку, вскоре смешивающуюся, уплотняющуюся и забываемую тысячью подобных точек, составляющих пустоту нашего существования; но занимайте каждое из этих мгновений проектами и действиями, взвешивайте каждое мгновение, ничего не смотрите равнодушно, и вы счастливы в настоящем, прошлое оставляет у вас воспоминания, а будущее открывается перед вами, полное надежд. Ты жил.”


“Да, на час. В твоих магических секретах, ученый Кабул, нет такого, который продлевает жизнь?”


“У меня это есть”, - ответил тот, улыбаясь. “Хотели бы вы этим воспользоваться?”


“Что, мудрец Кабул! Оно у тебя, и ты соизволил распорядиться им в мою пользу?”


“С превеликой радостью; Я дам тебе, если пожелаешь, двести лет существования”.


“О, мой друг!”


“Более того, не упускайте из виду эту прерогативу, связанную с вашей новой жизнью: будущее будет в вашем распоряжении, и вы сможете стареть так быстро, как пожелаете”.


“Я почти не буду этим пользоваться”.


Кабул внезапно отодвинулся от Ассана, и последний увидел, как он карабкается по скалам, спускается в глубины пропастей и свисает с края потоков, бормоча странные песни на неизвестном языке. Наконец, он вернулся, неся в руке большое количество всевозможных трав.


“Место неподходящее для того, чтобы их готовить”, - сказал он.


“Соизвольте проследовать за мной в мой дворец”, - ответил Ассан. “Там ты сможешь избавиться от всего, отдохнуть от своей усталости, найти обильную пищу и снова уйти, нагруженный моими благами”.


Кабул улыбнулся. “Чтобы продлить твою жизнь, я должен рисковать своей?”


“Сопровождаемый мной, чего тебе бояться? Накройся моим плащом. Пойдем вдоль Думбровица; я живу недалеко от въезда в город”.


Кабул последовал за ним. Для хозяина дома было приготовлено угощение, и после того, как Кабул приготовил свое зелье, он подал его хозяину, который уверенно взял его и сел с ним за стол, несмотря на то, что он владел зингари.


Отдадим должное удачливому Ассану; уверенная в том, что проживет два столетия, его Анна немедленно стала единственным объектом его мыслей. Тот долгий год ожидания все еще мучил его, но только из-за нетерпения быть счастливым, а не из-за страха, как раньше, не иметь возможности растить свою семью.


Он помнил о прерогативе, которую Кабул придавал своему чудесному дару; богатый, с двухсотлетним будущим, он располагал достаточным капиталом, чтобы пожертвовать его своей любовнице, и, более того, ему не терпелось убедиться, что обещания Кабула не были обманчивыми. Поэтому он пожелал, чтобы год ожидания был вычеркнут из его жизни и чтобы день его женитьбы на Анне наступил для него немедленно.


Едва его желание сформировалось, как он испытал нечто вроде ослепления, в то время как события того года внезапно пронеслись перед ним, подобно тому, как, когда молния раскалывает небо, нашему взору предстают тысячи запутанных предметов и мгновенно исчезают, или когда колеса, быстро вращающиеся на оси, кажутся неподвижными в своей скорости. Анна уже была в своем свадебном наряде; весь город оглашался радостными криками и барабанным боем в честь дочери принца Валахии, а колокола греческой церкви, подвешенные, согласно обычаю, между двумя кипарисами у дверей храма, возвещали собравшимся толпам о приближении молодоженов.


Для Ассана и Анны первые дни свадьбы сопровождались всеми прелестями любви и наслаждения. Если время от времени какие-нибудь назойливые церемонии прерывали эти моменты наслаждения, Ассану стоило только загадать желание, чтобы внезапно оказаться наедине со своей возлюбленной, освобожденным от суетного этикета. Это было еще несколько мгновений, вычеркнутых из его жизни, но разве можно жить в часы скуки? С другой стороны, сказал Ассан, первые дни брака настолько сладки, что заслуживают исключения.


Но как же он был счастлив, как опьянен, когда его молодая жена потакала его нежным заботам. Ее мучили легкая истома и причудливые потребности. Ассан понял, что скоро станет отцом, и больше не спал, настолько он был полон радости. В то время воевода попросил его отправиться от его имени к Возвышенным Вратам; это был важный вопрос, о котором нужно было сообщить рейс-эфенди. Он не мог отказать в этой услуге отцу Анны, но мог ли он бросить женщину, которая собиралась стать ему отцом?


На этот раз жертва в виде трех месяцев, на которые должно было продлиться путешествие, показалась ему продиктованной разумом. Поэтому он загадал желание, и ослепление пришло во второй раз. Прошло три месяца, и наш мудрец, гордый тем, что удовлетворил разум и природу, снова стал думать о своем сыне. Что он будет делать, когда родится? Быть простым отцом - это еще не все; необходимо выполнять свои обязанности.


Мой бедный сын! Его назовут Ассан, как и меня. За это моя жена будет любить его еще больше. Я уверен, что он будет превосходным ребенком. Дорогая Анна, она будет жестоко страдать. Я не могу быть свидетелем ее страданий, я чувствую это. keenly...my сын и моя жена, все, что мне дороже всего на свете, между жизнью и смертью! Давайте сократим это время испытаний; на этот раз это ради жалости и человечности — и тогда я смогу обнять своего сына.


Он снова воспользовался своей прерогативой, и его дорогая Анна подарила ему both...to дочь.


Все его проекты были сорваны. Однако ему нужен был сын, маленький Ассан. Он занялся этим, используя для удовлетворения своего нетерпения примерно те же средства, что и во время своего первого отцовства, и в конце концов преуспел. Ассан II увидел свет.


Но хороший отец думает обо всем, и никогда не было лучшего отца, чем Ассан I. Что он будет делать с этим сыном, когда тот станет старше? Отправит ли он его в Падуанский университет, где он сам получил образование? Нет, он никогда не смог бы расстаться со своим сыном; он доверил бы свое образование надежному человеку, сведущему в языках Европы и Азии, такому как савант Эсглтон, проживающий в настоящее время в Бухаресте. Почему бы честному Эсглтону не взять это на себя?


Однако за время, пока его сын подрастет, ученый, о котором идет речь, несомненно, покинул бы Валахию. Это была болезненная идея. Филипп Македонский так сильно радовался, потому что боги позволили Аристотелю родиться в его время, чтобы он мог доверить ему своего юного Александра. Эзглтон стоил почти столько же, сколько Аристотель, и несколько несчастных лет не стоили столько, сколько то, чему Филипп Македонский так радовался.


Я принесу себя в жертву ради моего сына, чтобы он состарился на семь лет!


Его семья росла; ему нужен был дворец побольше и более просторные сады. Как он мог приспособиться к медлительности работников и растительности?


Именно так, будучи хозяином своей судьбы, Ассан пожертвовал своей нынешней жизнью, чтобы продвигаться все дальше и дальше в свое будущее; от желания к желанию, от ослепления к ослеплению, он в конце концов осознал, что его волосы седеют, а жена стареет. Что он сделал со своей юностью? Он потратил ее исключительно на то, чтобы приблизить моменты, которых так боялся.


Перед ним все еще открыта обширная карьера, но с наступлением нового возраста его сердцем овладевают другие страсти. Необходимо снова предложить им пропитание, чтобы провести хорошие годы; приходит честолюбие; он видит дорогу почестей и хочет пройти по ней. Человек легко преуспевает в этом, имея время и деньги, и, к своему несчастью, он хозяин своего состояния и своей жизни.


Все, что он любил на земле, уже перестало существовать; даже его сын скончался от старости. В одиночестве Ассан продолжает свой путь, поддерживаемый честолюбивой надеждой стать воеводой, каким когда-то был его дед. Наконец, он получает этот прекрасный титул, но вместе со своим назначением получает приказ собрать войска и лично выступить с господарем Молдавии против татар Будзяка, которые отказались платить налог, которому они подлежат.


Новый воевода, вынужденный, в соответствии с обычаем, дать сюзерену пятьсот тысяч турецких пиастров за наследование регентства в Валахии, оказался разоренным; чтобы начать роковую войну, ему пришлось обложить своих подданных большими налогами и зачислить их под свои знамена. Эти новые и мучительные занятия не позволяли моментам протекать достаточно приятно, чтобы он не пытался сократить их: на помощь ему пришло ослепление, и он немедленно оказался во главе великолепной армии, половина которой дезертировала на следующий день. Рассчитывая на свое мужество и провидение, он, несмотря ни на что, вступил в битву и проиграл ее. Вызванный к дивану, чтобы оправдать свое поведение, Ассан отправился в Константинополь, где был брошен в темницу и забыт.


У несчастного человека, окруженного мрачными предметами и охранниками с угрюмыми голосами и неприветливыми лицами, было достаточно времени, чтобы долго размышлять о своей катастрофе.


Я приближаюсь к ужасной эпохе, когда моя жизнь должна оборваться, сказал он себе, но я едва прожил; возможно, я слишком легкомысленно пожертвовал своей жадностью к удовольствиям многочисленными днями, которые, возможно, не были лишены очарования; ибо на том стремительном пути, который унес их от меня навсегда, я иногда замечал предметы, достойные сожаления. Пусть отныне опыт сделает меня мудрее; время становится для меня драгоценным; вернувшись в свои владения, я смогу использовать его для счастья моего народа и своего собственного; в каждом часе будет своя работа, возможно, свои муки, но также и свое удовольствие; Я буду творить добро, я...


Тем временем, добавил он, я узник, раздавленный тяжестью ложного подозрения; нет смысла цепляться за настоящий момент, за те несколько счастливых дней, которые, я надеюсь, не удастся провести в этой ужасной камере; Я чувствую необходимость посрамить моих обвинителей перед султаном; так пусть же пробьет час, когда справедливость восторжествует надо мной!


Сказав это, он обнаруживает себя на смертном одре. Рядом с ним появляется джинн, закутанный в траурные вуали, его лоб увенчан скабиозой и водосбором; в одной руке он держит острый клинок, в другой - таблички, которые он ему преподносит:


“Ассан Корати, твои два столетия подошли к концу; ты сетовал на краткость жизни, но когда тебе было даровано двести лет, ты безрассудно пожертвовал ими, чтобы погнаться за иллюзорным будущим, которое постоянно проносилось перед тобой. Дважды столетний, узри на этих табличках положительный расчет своего существования. Со времени твоей встречи с вождем зингари ты прожил едва ли пять лет. Твой час пробил!”


“Уже!” - воскликнул несчастный воевода жалобным тоном. “Уже! Когда я строил такие благородные планы во имя славы и благополучия Валахии! Нечестивый Кабул! Это ты стал причиной всех моих бедствий! Нуждался ли я в твоем вероломном зелье? Почему ты не позволил мне следовать общей судьбе всех людей? Я прожил бы дольше и счастливее, пусть и неохотно, это правда. Но в итоге я был бы мертв вместе с моей Анной и на глазах у моего любимого сына. Жестокий Кабул! Несчастный вождь...”


Давай, мой хозяин, просыпайся!” - крикнул тот, сильно тряся его за руку. Есть ли у валашских бояр привычка спать перед едой? Просыпайся, Ассан Корати. Твой кукурузный суп божественен, но он остывает.”


Ассан в страхе широко раскрыл глаза, огляделся по сторонам и, охваченный изумлением, обнаружил, что вернулся в свой дворец в Бухаресте, расположенный на берегу Думбровица, за столом с вождем зингарцев, которому он только что оказал гостеприимство.


“Значит, я не воевода?”


“Нет, но ты мог бы стать одним из них, если бы подземелья Константинополя не пугали тебя. В любом случае, утешь себя; ты не переживешь своего сына и умрешь вместе со своей Анной, которая, правда, не выйдет за тебя замуж еще год. Что ж, мой хозяин, теперь ты веришь, что благодаря мысли часы могут превратиться в столетия? Твоя мечта не продлилась и десяти минут, но ты совершил, пока она длилась, целое существование.”


“Но с помощью какого заклинания?” - спросил Ассан.


“Никаких”, - ответил Кабул. “Зелье, которое ты принял, состояло только из наркотических растений, которые должны были стимулировать твой разум во время сна твоего тела. Я всего лишь хотел воплотить в жизнь идеи, которые уже заполняли твою голову, и те, которые я позаботился развеять там сам. Невнятные слова, вырвавшиеся у тебя во сне, сообщили мне о моем успехе. Благодарите Небеса, если этот урок сможет убедить вас в том, что именно ощущения создают жизнь и продлевают ее.


“Благородные занятия и мудрые удовольствия могут подарить вам два столетия существования, но не я. Все, что в вас есть, обеспечивает почетную и спокойную старость, наслаждайтесь настоящим, ибо только в нем можно быть уверенным. Не относитесь с презрением к своим лучшим дням, пренебрежительно отбрасывая их в прошлое; приближайте цель всех своих проектов, цените время и используйте его, ибо из него состоит жизнь, и никогда не забывайте, что будущее - это пропасть, в которую погрузится настоящее. Если кто-то сокрушается о краткости жизни, он непрестанно загадывает желания ускорить ее быстротечность.


“Вы можете видеть, что в вопросе рассуждений зингариец иногда стоит столько же, сколько боярин”.


“Увы, - сказал Ассан, - мне придется подождать еще год, прежде чем жениться на моей Анне”.


Мезальянс


(Франция)


Sua quisque exempla debet oequo animo pati.


Федр.12


Джулиан родился в деревне, и все же, не обладая блестящими недостатками горожанина, он больше не был крестьянином. Усыновленный богатым купцом из Тачи, что в Оксерруа, воспитанный в доме своего благодетеля до восемнадцати лет, он жил в легкости, покое и надежде на прекрасное будущее. В его сердце не было подозрений к Провидению, он воображал, что это состояние благополучия будет длиться вечно.


Внезапно его приемный отец, доведенный до разорения опасными предприятиями и ложными спекуляциями, был объявлен банкротом и бежал за границу. Брошенный на произвол судьбы Джулиан, возненавидев город, в котором имя банкрота непрестанно звучало в его ушах, вспомнил об отцовском коттедже и немедленно отправился в путь.


Проезжая по деревне Уэн, месту жительства маркиза де Водона, он увидел всех крестьян в праздничных нарядах, с радостными выражениями лиц, собравшихся у церкви. Праздновалась помолвка юной Марии, дочери маркиза, и графа де Вермантона.


В тот день, в соответствии с обычаем, Мария, полновластная хозяйка владений своего отца, вершила правосудие и пользовалась благами по своей прихоти. Джулиан предстал перед ней с видом просителя. Мари благожелательно встретила его, с волнением выслушала, и, хотя он не имел никакого представления о сельском хозяйстве или садоводстве — о чем она даже не спрашивала, — его немедленно поставили во главе управления парками и огородами сеньории Водон.


Для щедрой души потребность оправдать выгоду непреодолима. Джулиана поглотило это горячее желание, которое превратилось в нем в такую неистовую страсть, что, казалось, парализовало все остальные его чувства. Днем и ночью его всецело занимал какой-то один предмет. Если юной Мари, казалось, доставляло удовольствие созерцать цветок, вдыхать его аромат, он не успокаивался до тех пор, пока этот любимый цветок не оказывался повсюду на ее пути, привлекая ее внимание.


Однажды вечером, прогуливаясь по парку, она издала протяжный крик. Прибежал Джулиан. Нога его прелестной благодетельницы была разодрана коварной ежевикой, и Джулиан увидел кровь на ее туфельке. Три дня спустя ежевика исчезла из парка Водон; и поскольку Джулиан был способен умерить свою месть не больше, чем кто-либо другой, все растения, вооруженные шипами или колючками, — падуб, кустарники и ракитник — были включены в тот же запрет.


Граф де Вермантон был живо заинтересован несчастным случаем, постигшим его прелестную невесту, но долгое время обижался на Джулиана за то, что тот разбил английский сад на месте парка Водон. Этот молодой лорд, как и все представители его сословия, считал себя обязанным страстно любить охоту, которая в то время считалась самым полезным занятием и самым благородным развлечением. На самом деле, полезно заставить кровь течь рекой и приучить глаза к зрелищу резни. Герои расслабляются. По его словам, граф с таким же успехом мог бы пойти перерезать глотки кроликам во дворе фермы, как отправиться на охоту в лачуге без хвороста. Поэтому он не простил Джулиану его приступы благодарности и пожаловался на него маркизу; но у Джулиана, естественно, была полезная защитница в лице Мари.


Справедливо, что те, кто заставил нас совершить грех, первыми оправдывают его; но поначалу графа в этом убедить не удалось. Ему показалось странным, что дочь маркиза де Водона опускается до защиты камердинера. Она объяснила свои доводы, и они были вескими, но граф, которого этот спор разозлил, позволил своей природной живости увлечь его, обрушил на Мари и Джулиана столь оскорбительные выражения, что она, задыхаясь от слез, не смогла ответить.


Она убежала, чтобы запереться в своих покоях, безутешно поплакала, подумала о причине ссоры и впервые, благодаря неосторожности графа де Вермантона, которого она любила, ее мысли благосклонно обратились к заботам, которыми Джулиан окружил ее с момента своего приезда в замок. Она вспомнила его красивое лицо и хороший характер. Она вспомнила, что у него не было ни малейших крестьянских манер, и эта мысль возбудила ее любопытство. Она также вспомнила мягкость его взгляда, и тогда ей больше не хотелось думать о нем.


Если бы графу случилось затеять новую мелкую ссору со своей невестой из-за Джулиана, при нынешнем расположении ее души, я не знаю, что бы из этого вышло, настолько непостижимо женское сердце; но этого не случилось, и все было хорошо.


Прошло время, и все вернулось на круги своя. Мари часто удалялась, чтобы помечтать или почитать, в маленький летний домик, расположенный посреди эспланады парка. Казалось, она чувствовала себя здесь лучше, чем в любом другом месте замка. Однако, поскольку он был открыт со всех сторон, ничто не защищало ее там от полуденного зноя, и она была вынуждена удалиться оттуда, когда солнце было в полную силу.


Джулиан понял это и, руководствуясь только своей преданностью, привлек к работе большое количество садовников и жителей деревни, и в течение одной ночи вокруг беседки были вырыты огромные ямы, а липы и акации, вырванные из их родной почвы, были пересажены туда со всеми мыслимыми предосторожностями. На следующий день Джулиан был приятно вознагражден за свои хлопоты, увидев изумление Мари при виде ее любимого летнего домика, внезапно окруженного тенью и цветами.


Граф де Вермантон снова что-то пробормотал; по его мнению, эта группа деревьев лишала некоторые части замка восхитительного вида. На этот раз маркиз согласился. Он счел управляющего его садами очень дерзким за то, что тот позволил себе все перевернуть без приказа. В довершение несчастья все недавно посаженные деревья погибли через несколько дней, а бедный Джулиан, в награду за свои внимательные заботы и безграничную преданность, был уволен, и человек, который был постоянным объектом всех его забот и причиной его несчастья, не осмелился рискнуть сказать слово в его пользу: еще одно противоречие женского сердца, которое мой читатель, если он когда-либо был влюблен, найдет легко объяснимым.


Граф де Вермантон, которому было поручено отдать Джулиану приказ об уходе, выполнил задание с таким высокомерием и резкостью, что последний не смог сдержать выражения своего гнева. Граф, молодой человек, полный порывистости и тщеславия, был сильно взволнован и забылся до такой степени, что ударил его. Разъяренный Джулиан, вне себя, в свою очередь, забылся, в отчаянии схватил лежавшее рядом с ним егерское ружье и бросился на графа, который, вынужденный думать о своем спасении, поспешно отступил, поскользнулся и упал в широкий канал, пересекавший парк Водон и в который впадал ручей Уэн.


Тогда Джулиан будет отомщен! Нет: Джулиан был готов наказать несправедливого агрессора, но природа и Бог, которые вкладывают сострадание в сердца всех людей, призвали Джулиана на помощь одному из его товарищей, который был при смерти, и Джулиан нырнул в воду. Мускулистой рукой он боролся с сильным течением, оторванный несколькими обломками скал, о его усилиях и поисках свидетельствуют следы крови.


Наконец он снова появился на поверхности; одной рукой он схватил графа за одежду, другой, ожидая спасательную лодку, он с силой цеплялся за выступы дамбы. Но его мужества и преданности было уже недостаточно; внезапно в его глазах появилось беспокойство; напрасно он предпринял последнюю попытку схватить расплывчатый предмет, который, казалось, сам предлагался ему. Вскоре он уже ничего не мог видеть и чувствовать, и полный паралич охватил все его конечности.


Когда Джулиан пришел в себя, он обнаружил, что находится в темном месте, где его взгляд, все еще слабый и неуверенный, поначалу не мог различить ни одного предмета. На несколько мгновений ему показалось, что он проснулся в другом мире. Никакие воспоминания о его первом существовании не всплывали в его памяти, любовь и ненависть были стерты из его сердца.


Постепенно к нему вернулся разум; он более внимательно осмотрел место, где находился, и, с трудом приподнявшись на своей кровати, раздвинул шторы, которые пропускали свет. С некоторым удивлением он увидел, что перенесся в богатую и красивую квартиру, которая, как он узнал, принадлежала замку Водон.


С еще большим восторгом он увидел в углу, при слабом свете лампы, юную Мари, занятую со своими служанками приготовлением белья, необходимого для перевязки инвалидов. Ее глаза, казалось, все еще были опухшими от слез, и Джулиан, несмотря на свои страдания, который начинал полностью приходить в себя, считал себя счастливейшим из людей, думая, что он мог быть объектом этих трогательных забот и что часть этих драгоценных слез могла быть пролита ради него.


Граф де Вермантон едва смог встать, и его первый визит был к своему освободителю. Что касается последнего, то его раны были опасны; временами его охватывала сильная лихорадка, вызывавшая беспокойство за его жизнь. Каждый день Мари изливала на него заботы самой нежной жалости, и с каждым днем Джулиан все больше опьянялся видом человека, которого он изначально любил только из благодарности. В моменты, когда долор, казалось, давал бедному инвалиду некоторую передышку, она соизволила заговорить с ним, чтобы отвлечь его, и каждый раз, уходя от него, она обещала себе больше не заводить подобных разговоров.


В один из тех нежных моментов, когда Джулиан, забыв о социальной дистанции, разделявшей его с Мари, свободно излил ей свою душу, он поделился с ней надеждами и несчастьями своей юности. Его самоуважение, которое всегда возникает в присутствии человека, которого любишь, должно быть, пострадало от некоторых из этих деталей, и Мари была благодарна ему за это. Но когда он дошел до ужасных событий, которые лишили его приемного отца; когда он напомнил Мари, что без нее он мог бы остаться без поддержки, без крова на земле, его голос настолько изменился, что он не смог закончить свой рассказ. Мари, тронутая жалостью, нежно протянула ему руку; он жадно пожал ее, и их глаза, залитые слезами, немедленно встретились.


Давайте ненадолго оставим их плакать вместе и займемся тем, что происходило за пределами комнаты интересного инвалида.


Великие события только что изменили политическое лицо Франции. Две партии, настроенные агрессивно, казалось, только и ждали момента, чтобы перейти к драке. Декретом Учредительного собрания были отменены титулы и прерогативы знати, и маркиз де Водон, ярый приверженец новых принципов, только что с радостью отказался от всех своих привилегий и приказал убрать свой герб с ворот своего замка, когда в его дом вошел граф де Вермантон.


“Monsieur le Marquis...”


“Слава Богу, я больше не маркиз, мой дорогой Вермантон”.


“Если это так, месье, все наши прежние обязательства расторгнуты; я беру свои слова обратно, поскольку дочь гражданина Водона не может стремиться к союзу с благородным семейством графов де Вермантон”.


“Да будет воля ваша, месье; но вы собираетесь вызвать скандал, который однажды может обернуться против вас”.


“Adieu!”


“Adieu!”


“Пойдем, дочь моя!” - воскликнул маркиз, увидев Мари, пересекающую комнату. “Садись, дитя мое. Я собираюсь огорчить тебя, но я надеюсь, что вскоре ты найдешь достаточно сил в своей привязанности к отцу и в своем уязвленном самолюбии, чтобы презирать бесчувственных, которые притворяются, что презирают нас.”


“О ком ты говоришь?”


“Твой жених, граф де Вермантон, отказывается выполнять свои клятвы и отказывается от твоей руки”.


“В самом деле?” - воскликнула неосторожная молодая женщина, вскакивая со стула и обнимая отца. “Он отрекается от меня? О, тем лучше!”


“Я вообще не понимаю твоей безумной радости; мне казалось, что ты любила его”.


“Да, я так думала некоторое время”, - сказала она, опуская глаза, - “но поскольку я слышала, как он сердился на тебя во время ваших частых споров ...”


“Добрая Мари!”


И, немедленно подбежав к своему пациенту, с улыбкой на губах и сияющими от счастья глазами, она сказала ему: “Только что произошло большое несчастье”.


Он узнал все и в своем сочувственном порыве тоже воскликнул: “О, тем лучше!”


Однако болезнь Джулиана приняла тревожный оборот. Чрезмерные эмоции, которые он испытывал каждый день, раздражали его раны и воспламеняли кровь, и лихорадка больше не оставляла его. До тех пор доктор, в соответствии с присущей его профессии осмотрительностью, тщательно воздерживался от каких-либо заявлений; наконец, он заявил о существовании большой опасности.


В замке царит тревога; Мари, подавленная горем, больше не хочет покидать комнату Джулиана, и ее слезы и рыдания вскоре сообщили последнему о любви, которую он породил, и об опасности, которая ему угрожает.


Это было посреди одной из тех жестоких ночей, когда любовник Мари, вздрогнув от боли, увидел ее стоящей на коленях в ногах его кровати. Она молилась.


“Я вижу, - сказал он ей, - что надежды больше нет. Утешься; для меня не было счастья на земле; если бы я поправил свое здоровье, оно вскоре стало бы мне необходимо ...” Затем, внезапно прервав себя, он воскликнул: “О, если смерть все уравняет"…Мари, я собираюсь die...no, ты не можешь не знать...”


“Помолчи”, - сказала она, приложив дрожащий палец к губам подруги. “Помолчи, я все знаю”.


Затем схватила руки несчастного мужчины и сжала их в своих ладонях. Целомудренная, добрая и нежная Мария с почти торжественным видом приблизила свой лоб к лбу больного и запечатлела первый любовный поцелуй на губах, уже остывших после смерти.


“Теперь мы едины!” - воскликнула она и упала в обморок.


Но Джулиан был приговорен к смерти только своими врачами, а природа отменила приговор. Восстановление его здоровья, уверенность в том, что его любят, политические взгляды отца Мари и отъезд графа де Вермантона - все это, казалось, было для него предзнаменованием счастья.


Однако таким нежным надеждам не суждено было сбыться. Гражданин Водон плохо воспринял предложение Джулиана. Напрасно последний сказал ему: “У нас одинаковые принципы; я думаю, как и ты, — и я даже больше, чем ты, заинтересован в том, чтобы так думать, — что все люди равны. Тогда отдай мне свою дочь. Ты был бы недостоин звания мужчины, если бы за те несколько тысяч экю, которые у тебя больше, чем у меня, - единственное различие, которое может существовать между нами, - ты пожертвовал счастьем своего ребенка и моим. Во имя человечности и разума...”


Он собирался продолжить свою красноречивую речь, когда маркиз во имя разума и человечности схватил его за плечи и вышвырнул из замка.


Разъяренный Джулиан написал Мари:


Твой отец - варвар; значит, я хуже его, чтобы вызывать его презрение? Я люблю тебя, ты любишь меня; что еще требуется, чтобы объединить нас? Он критиковал поведение графа де Вермантона; оно было менее бесчувственным, чем его собственное. Горе родителям, которых почести или богатство делают глухими к крикам любви и природы!


Мари была почти того же мнения, но этого было недостаточно. К несчастью, ее отец нашел письмо. Он предвидел, какими могут быть последствия, и, поскольку в тот момент муниципальные власти поручили ему предоставить отечеству добровольных защитников, поставил Джулиана во главе списка.


Нравилось ему это или нет, но бедный Джулиан теперь был солдатом. Что с ним стало? Я не знаю. Несомненно, он выполнил свой долг, был храбр, проявил героизм и погиб. Давайте больше не будем говорить об этом и вернемся к Мари, главному объекту этой истории.


Время, великий утешитель, великий разрушитель, великий волшебник, внесло много изменений в замок Водон. Революция была в разгаре, и в своем кровавом ходе она сокрушила своих основателей. Бывший маркиз оказался объектом постоянных обвинений; его упрекали в прохладном характере его республиканства, в то время как простой народ был возмущен именем Джулиана. Он думал, что сможет предотвратить грозу, готовую обрушиться на него, пожертвовав своей дочерью, и Мари, послушная жертва, думающая, что спасает жизнь своего отца, стала женой человека, который походил на Джулиана только по рождению, и графа де Вермантона порывистостью своего характера, но который в те дни оказался во главе правящей партии.


Увы, отец Мари напрасно верил, что найдет защитника в своем зяте; честный человек, истинный патриот, он мечтал о республике, но не мог представить себе анархии. Его бросили в темницу. Другой несчастный стонал рядом с ним на соломе.


“Это действительно вы, маркиз?” воскликнул граф де Вермантон, потому что это был он. “В силу какого изменения мнения вы оказались здесь?”


“Друг мой, я хотел спасти республику”.


“А я - монархия”.


В тот же день они оба погибли на эшафоте.


Читатель, закрой глаза на ту катастрофическую эпоху; пусть пройдут двадцать лет тревог, славы и несчастий, и следуй за мной в стенах Парижа. Представьте себе в этом скромном доме, напротив этого великолепного особняка, любящую мать, слушающую причитания и разделяющую огорчения единственного сына, своего единственного друга.


Эта хорошая мать в Мари; этот хороший сын - нежный плод ее неудачного брака. Овдовевшая и доведенная до самого безвестного состояния, живущая только трудом своего сына, чьи успехи в искусстве позволяют ей надеяться на лучшее будущее, она видит, что ее нынешнее положение снова усугубляется смертельной страстью, которую ее сын Гюстав питает к единственному ребенку человека, чье состояние и значительное положение не позволяют надеяться ни на что.


Преуспев только благодаря своим заслугам в достижении высших постов в своей военной карьере, герцог де Стетен посвящал все моменты своего великолепного досуга руководству блестящим образованием своей дочери Амели. Гюстав, избранный им, чтобы посвятить ее в секреты рисования, не заставил себя долго ждать, чтобы воспылать к своей ученице самой бурной любовью. Герцогу сообщили об этом, и его гордость возмутилась. Не удовлетворившись изгнанием художницы из своего дома, он решил приложить все усилия, чтобы вырвать из сердца Амели зарождающееся чувство, которое заставило его патрицианский лоб покраснеть от стыда.


Со своей стороны, Мари с нежной заботой, которой женщина, и особенно мать, умеет окружать свои слова утешения, стремилась успокоить порывистый дух и взволнованное сердце молодого художника.


“Мой друг, мой Гюстав, куда может завести тебя бесчувственная любовь? Может ли сын бедной вдовы, лишенный имени и состояния, претендовать на руку наследницы герцога де Стетена? Ты говоришь, что она любит тебя, но, сын мой, может ли одна любовь оправдать все? Посмотри, сколько преследований отец твоей Амели уже навлек на нас. Он никогда не согласится на такой брак; он не может и не должен этого делать. Густав, твоя мать понимает степень твоего огорчения и разделяет его. Воспоминания моей юности напоминают мне о скорби, подобной вашей; мое сердце было разбито, как и ваше. Пусть мой пример укрепит вас и вдохновит на мужество смирения ”.


Она собиралась продолжить, но камердинер, вышедший из великолепного особняка напротив ее жилища, вручил ей письмо. Оно было от герцога де Стетена. Он горько пожаловался на поведение молодого человека, выразил сожаление по поводу неудобств, связанных с такой близостью, и в заключение заявил, что, если “мерзкий соблазнитель” не согласится уйти добровольно и немедленно, он сможет заставить его сделать это доступными ему средствами.


В отчаянии, дрожа за своего сына, Мари снова перечитывала это роковое послание, когда буквы знакомого почерка пробудили в ее сердце воспоминание, которое было одновременно очень нежным и очень жестоким.


Она размышляла об этом удивительном сходстве, когда вошел второй слуга и объявил о визите герцога де Стетена. Гюстав ушел, и вскоре появился герцог собственной персоной.


“Мадам, ” сказал он Мари, которая встретила его с покрасневшим от страха лицом и опущенной головой, - я пришел узнать, каково ваше окончательное решение. Я сожалею, что причиняю вам огорчение, мадам, но не вынуждайте меня вести себя с вами сурово. Твой сын осмеливается любить мою дочь; более того, злоупотребляя ее молодостью и неопытностью, он осмелился заставить ее полюбить себя! Состояние, имя и положение - ничто не остановило его!”


“Увы, месье герцог, ” ответила Мари, которая, оправившись от волнения, успела внимательно рассмотреть его, - если мой сын виновен, я не могу претендовать на то, чтобы защищать его, но его любовь - непроизвольное чувство, а молодость - его оправдание”.


“Художник! Значит, он был способен поверить, что такой союз возможен?”


“В нашем возрасте, монсеньор, можно прислушиваться только к амбициям и тщеславию; в его возрасте человек советуется только со своим сердцем, и ранг любимой женщины забывается из-за ее привлекательности”.


“Итак, мадам, вы одобряете поведение вашего сына?”


“Я ничего не одобряю, монсеньор; я сочувствую незаслуженному несчастью. Я уважаю установленный общественный порядок, но у моего сына никогда не было намерения нарушать его. Судите о нем сами. Вы были его возраста, вы, несомненно, были влюблены; неужели вы тогда руководствовались только разумом и светскими приличиями?”


В этот момент внезапный румянец окрасил лоб могущественного человека и выдал яркие эмоции его души. Однако он успокоился и твердым и решительным тоном повторил: “Мадам, ваш сын любит мою дочь; они не могут жить в одном месте; он должен уйти, он должен уйти! О, кто знает, не наберется ли он смелости настолько, чтобы написать моей Амели!”


“Я не могу отрицать этого, месье герцог, ” ответила Мари, дрожа, - что письмо стало неожиданностью...”


“Письмо! Он осмелился!”


“Вот оно”, - сказала мать Густава, достав из ящика своего письменного стола аккуратно завернутое письмо. “Тогда произнесите приговор о судьбе человека, который это написал”.


И герцог, с негодованием открыв его, прочел:


Твой отец - варвар; значит, я хуже его, чтобы вызывать его презрение? Я люблю тебя, ты любишь меня; что еще требуется, чтобы объединить нас? Он критиковал поведение графа де Вермантона; оно было менее бесчувственным, чем его собственное. Горе родителям, которых почести или богатство делают глухими к крикам любви и природы!


Оно было подписано: Джулиан.


Пораженный, он поднял глаза.


“Мари! Мари, это ты?”


“Да, Джулиан, да, это я; это меня ты хочешь лишить сына, единственного существа на земле, которое любит меня сегодня”.


“Давай больше не будем говорить о несчастьях, давай больше не будем говорить об отказах! Герцог де Стетен не существует для тебя; это Джулиан, Джулиан, который смог заставить твои слезы литься рекой и который на коленях молит тебя о прощении! Мария, ” добавил он, улыбаясь, “ может ли дочь бедного Джулиана надеяться соединиться с внуком маркиза де Водона?”


Благодетели


(Испания)


Omne dixeris maledictum,


cum ingratum hominem dixeris.


Цицерон.13


Лопес жил всего лишь в коттедже, но он был расположен под прекрасным небом Андалусии, в прелестном королевстве Хаэн, у цветущего подножия гор Сьерра-Морена, и его дочь Инесиль, его единственное дитя, его добрая, его прекрасная, его дорогая Инесиль, жила с ним. Он ни о чем не сожалел из своего прошлого богатства, кроме возможности завершить блестящее образование своей дочери, прерванное его несчастьями.


“Инесиль, ” сказал он ей, - во времена моего процветания я часто совершал добрые поступки, и никто не приходил мне на помощь; щедрость лишь изредка обитает в человеческом сердце”.


“Большое количество неблагодарных, по-видимому, доказывает обратное”, - ответила Инесиль.


“Неблагодарность была бы менее распространенным явлением, если бы человек лучше умел распределять свои выгоды, но богатые и влиятельные люди, постоянно окруженные слугами, льстецами и интриганами, не в состоянии пробиться сквозь эту раболепную толпу, чтобы принести добродетельной нищете благородное благо, которое помогло бы, не унижая достоинство. Прежде чем оказывать услугу, следует знать, кому ты оказываешь услугу.”


“Человек прислушивается к своему сердцу и обманывается; это то, что вы часто делали сами”.


“Я был неправ...!”


Он собирался продолжить, когда раздался раскат грома; готовилась сильная буря, и Лопес, немедленно забыв о благодетелях и неблагодарных, побежал открывать главные ворота своего двора, чтобы путешественники, застигнутые врасплох шквалом, могли найти убежище под его ангаром в ожидании потоков, которые уже начинали течь во всех ущельях горы.


Внезапно подъехала великолепная карета, запряженная шестью мулами. Дон Фернан спустился с него, приказал своим лошадям и слугам разместить их под ангаром и появился у дверей коттеджа Лопеса.


Инесиль открыла дверь, и дон Фернан был очень удивлен, увидев в комнате, крытой соломой, такую стройную фигуру с такими утонченными чертами лица. Благородный вид Лопеса казался не менее удивительным. Его удивление, его насущные вопросы и интерес, который он, казалось, проявлял к их ситуации, побудили последнего рассказать ему о своих несчастьях. Фернан выслушал до конца с глубоким вниманием.


“Клянусь мечом Сида! ” воскликнул он со слезами на глазах. - Я благодарю моего божественного покровителя за то, что он привел меня в это жилище; благодарение Небесам, а также буре! Лопес, я богат, и у меня разумное сердце; ты не откажешься от предложения, которое я собираюсь тебе сделать. Рано или поздно твое состояние должно быть возвращено тебе; соблаговоли быть моим должником...”


“Я ничего не желаю для себя, ” сказал Лопес, “ но моя Инесиль, все еще находящаяся в расцвете юности, долгое время была лишена полезных семян спасительного образования, ласки товарища и материнской заботы - ибо это те заботы, которые не может заменить самый любящий из отцов”.


“У меня есть тетя, - ответил Фернан, - которая живет в Касорле со своими двумя дочерьми, обе очень близки по возрасту к твоей Инесиль. Эта семья, в которой вы найдете неиссякаемую доброту в сочетании с просвещенной религией, солидное и разнообразное образование, лишенная даров судьбы, живет только на скромную пенсию, обеспечивать которую на меня возлагают добродетель, человечность и взаимоотношения. Касорла находится недалеко отсюда, на берегах Веги, в восхитительном месте; отправляйтесь сами от моего имени, найдите мою благородную родственницу и доверьте ей свою дочь Инесиль...”


Лопес не дала ему договорить, схватив его за руки и орошая их слезами благодарности.


Сын Инесиль, которого отец проводил в дом тети Фернана, получил там самый дружелюбный и нежный прием, и Лопес, избавившись от своих предрассудков в отношении мужчин, вернулся в свой коттедж, довольный собой и другими, пообещав себе больше не клеветать на человечество и почаще навещать свою дочь.


Однажды он думал о Фернане и его утонченной щедрости, когда, окинув взглядом его жилище, увидел на не очень высоком дереве бедную маленькую осиротевшую голубку, едва покрытую светлым пухом, которая, словно покинутая самой природой, тихим плачем наполняла свое опустевшее гнездо.


В тот же миг с вершин Сьерра-Морены хищная птица — это был гриф, — расправив свои огромные крылья, устремилась к жалобному птенцу голубки и некоторое время парила над деревом, на котором стояла ее колыбель.


Лопес уже искал способ спасти невинного цыпленка, когда ему показалось, что при виде стервятника голубка, прекратив свои причитания, радостно резвилась в своем гнезде и протягивала к нему открытый клюв.


Действительно, вскоре он увидел, как ужасная птица медленно спускается, нагруженная драгоценной добычей, к своей юной протеже и щедро угощает ее подходящей и отборной пищей, с заботой и вниманием, неизвестными вульгарным стервятникам.


“О чудо!” - воскликнул достойный Лопес. “Как велики были моя несправедливость и моя слепота! Я отказывался верить в милосердие, а оно существует даже среди стервятников!”


Ему никогда не надоедало созерцать столь трогательное зрелище, и каждый день он возвращался, чтобы созерцать его снова. Для него это было предметом бесчисленных размышлений; ему доставляло удовольствие видеть, как невинность растет под крылом силы, как слабым помогают сильные. Вскоре его идеи, благодаря естественной связи, привели его обратно в Касорлу, где его милая Инесиль тоже жила счастливо под защитой богатого человека, влиятельного в обществе, и он отправился домой, благословляя дона Фернана и стервятника.


Благородный птенец голубки уже начал покрываться серебристым оперением; он уже перепрыгивал с ветки на ветку, пробуя свой робкий полет на своем родовом дереве; его закаленный и заостренный клюв уже с легкостью хватал пищу.


Однажды прилетел гриф, чтобы принести свою обычную еду; он внимательно осмотрел своего подопечного, нашел его жирным и аппетитным, таким, каким он хотел его видеть, и слопал.


Лопес был свидетелем этого и остался “поражен и озадачен”, как Гаргантюа после смерти своей жены Бадебек.


“Пощади!” - воскликнул он. “Что я вижу?”


Достойный человек был поражен тем, что стервятник пожирал голубя, хотя само по себе обратное было бы сверхъестественным.


Но мысль о его дочери сразу же вернулась к нему в память.


Моя Инесиль, моя голубка, сказал он себе, тоже находится под защитой стервятника, великого лорда, короче говоря, хищника. О, давайте не будем терять ни минуты...


И по дороге он сотни раз повторял это про себя:


Прежде чем принимать пособие, следует получить достоверную информацию о тех, кто нам его предоставляет; покровители и защищаемые должны усыновлять друг друга только после взаимного расследования.


С этими словами он, запыхавшись, прибыл в Касорлу и побежал к дому, где жила его дочь ... увы!


Дитя Чародея


(Швеция)


Если бы люди достигли той точки совершенства, на которую, по их мнению, они способны, их отношения с остальной природой немедленно прекратились бы.


(Аристотель, Риторика, том 3, гл. 1)


Знаменитый некромант Могис оставил часть своих секретов одному из своих учеников по имени Сирвакс, который вскоре поразил астрологические школы Севильи и Толедо своими глубокими знаниями двойной магии, и особенно смелостью своих попыток.


“Трансцендентная и возвышенная наука, развитием которой мы гордимся, - сказал он однажды посвященным Гермеса, запертым с ним в пещере Саламанки,14, “ никогда не достигнет вершины светящегося столба до тех пор, пока человеческие чувства, единственные инструменты, с помощью которых мы анализируем и разлагаем объекты, сами по себе не достигнут более изысканной утонченности. В великой работе Бог взял на себя риск в качестве помощника; он удовлетворился тем, что рассеял семена человеческих созданий по всему земному шару, остальное сделала материя.


“Различные комбинации металлов и примитивных земель сформировали оболочку первых особей и произвели существующие разновидности нашей болезненной расы. Одни и те же семена сформировали черных людей и белых, черкесов и лапландцев; но слепые инстинкты грубой материи разнообразили их формы и заключили небесный зачаток человеческих существ в узкую и неудобную тюрьму, где их разум и чувства не могут развиться. Таким образом, Опасность парализовала первоначальную струю высшего разума.


“С тех пор дети рождаются с немощами своих родителей, и науки угрожают остановиться у барьера, который им противопоставляет слабость наших органов. Я хочу открыть безграничный путь к гениальности и разуму и дать человеческой мысли не жалкую темницу в качестве жилища, а огромный дворец, где она будет царить без оков ”.


В собрании поднялся легкий ропот; но Сирвакс, гордо подняв голову, воскликнул: “Я сказал! Новая семья существ, более благородных и совершенных, чем мы, будет обязана своим существованием мне. И кто этому воспротивится? Разве солнце не сияет сейчас, как в первые дни мира, и не оставил ли великий Моги свою возвышенную и таинственную науку своему ученику, чтобы она оставалась рабской и бесплодной в его власти?”


Всецело преданный своему проекту, он вскоре покинул Испанию и удалился на один из многочисленных необитаемых островов, покрывающих озеро Мелер. Швеция, богатая металлами и минеральными продуктами, казалась ему страной, наиболее подходящей для экспериментов, над которыми он размышлял.


Прошло несколько лет, и никто не слышал о нем упоминания; затем, внезапно, распространился слух, что благодаря силе его искусства родился мужчина, не будучи зачатым в утробе женщины. Желая убедиться в подобном феномене, я отправился на Балтику, поднялся вверх по Мелеру и, оставив позади огромные скалы, на которых с тех пор был построен Стокгольм, посетил почти все острова, покрывающие поверхность озера, и, наконец, обнаружил тот, на котором жил Сирвакс со своим волшебным ребенком.


Сирвакс был на берегу; увидев меня, он принял выражение печали и скованности, которое меня удивило.


“Ну что, - сказал я ему, “ значит, ты преуспел?”


“Да”, - ответил он. “Он жив, он думает и он говорит; ты можешь видеть и судить сам. “ И его лоб снова потемнел. Затем он, казалось, направился к своему жилищу, и я последовал за ним, засыпая его вопросами.


Это все, что я могу вспомнить из его ответов:


“Двадцать раз человеческий прах, высохшие кости и черная жидкость из старых могил проходили через мои тигли, разлагаемые мной. Оболочка человеческих существ такая же, как у гальки.


“Магия кармен - это кладезь высоких наук; но науки - матери истины, которая просвещает нас, и гордыни, которая сбивает нас с пути истинного. Я заметил на острове Мальта скалу, на которую в три священные эпохи дня падали солнечные лучи, которым она, несомненно, обязана своим существованием, ибо свет сотворил мир. Я отделил от него фрагменты, которые, измельченные и смешанные мной с чистейшими газообразными жидкостями, приобрели форму...


“Увы, необходимо признать, что пропорции и расположение человеческих органов также свидетельствуют о возвышенном интеллекте; я подозревал это и богохульствовал. Я потратил пять лет своей жизни, пытаясь изменить расположение элементов и придать моей работе больше совершенства и гармонии в движениях; в течение пяти лет я только и делал, что ошибался. Руки должны быть расположены таким образом, чтобы защитить источники жизни, содержащиеся в груди, чтобы подносить к глазам предметы, которые им необходимо созерцать, а ко рту пищу, которую он должен получать.


“Последняя из названных функций, удовлетворяющая потребность, которую люди ощущают наиболее властно, - орган обоняния - должен располагаться непосредственно над органом питания, чтобы смаковать пищу даже раньше, чем вкус неба; и глаза, активные часовые, также должны осматривать материалы, предлагаемые рту, чтобы ни одно враждебное тело не проскользнуло внутрь без ведома обоняния.


“Но если я был вынужден уважать эти основные особенности человеческого тела, я верю, что, по крайней мере, нашел способ улучшить их, усложнив. К естественным средствам человеческого дыхания я добавил к своим артериям стремящегося, подобным птичьим, и стигматам, имитирующим таковые у насекомых, чтобы придать его крови тепло и активность, которые должны ощущаться его мыслями. Наши слабые глаза не могут различать формы и цвета на слишком близком или слишком большом расстоянии; его глаза имеют такую протяженность, что расстояние в три лиги им не мешает. Наконец, я дал его чувствам такое развитие, что мне следовало ожидать чего угодно от разума, управляемого такими двигателями.”


“Но как, ” спросил я его, - после того, как ты спланировал все механизмы этого тела, ты смог заставить жизнь войти в него?”


“В этом секрет моего искусства”, - ответил он. Затем, развернув передо мной длинный пергамент, покрытый восточными письменами, и указывая на них пальцем, он сказал: “Крови молодого бычка, задушенного в момент его первых любовных утех, и настойки молочая и белены, извлеченной в определенное время, было бы достаточно в сочетании, чтобы обеспечить вмешательство демона, но демон не был гостем, достойным такого пристанища. Я смог заставить одно из разумных существ, населяющих смешанные миры, прийти, поселиться в моем материальном творении и руководить им.”


Сирвакс внезапно остановился на этом месте своей речи, а затем, глубоко вздохнув и вновь приняв задумчивое выражение лица, продолжил: “В любом случае, вы можете судить сами; но давайте помолчим, мы приближаемся к месту, где он покоится, давайте остерегаться будить его слишком резко”.


Меня охватил какой-то ужас, который я не мог объяснить, как будто инстинктивно предупредил о неминуемой опасности. Хотя звук наших шагов был едва слышен, нас немедленно приветствовал приглушенный и протяжный стон. Затем передо мной предстало деформированное и гигантское существо, с трудом поднимающее огромную голову, которая балансировала на широких плечах. Его глаза, желтого и землистого цвета, казалось, бросали лишь косые взгляды; его кожа, бледная и тусклая, не была окрашена движением крови; а его волосы, или, скорее, грива сероватого оттенка, едва прикрывали два больших уха, которые, похожие на раковины, обладали таким же, как у зайцев, свойством поворачиваться в направлении, в котором был слышен звук.


“Кто пришел нарушить мой покой?” - воскликнул он, обратив к нам измученные глаза. “Разве день не создан для сна?”


“Помолчи, Мадлох”, - сказал ему Сирвакс, и его лоб внезапно покрылся румянцем. “На что тебе твой разум? Разве я уже не доказал тебе, что только исключительная чувствительность твоего зрения до сих пор мешала тебе переносить солнечные лучи, как другие люди?”


В этот момент дитя чародея, казалось, было охвачено неистовым восторгом. “Ложные рассуждения”, - сказал он ему. “Ты повышаешь свой голос с такой силой, что у меня закладывает уши. Дневной свет порождает только тьму, твой разум порождает только ложь.”


Сказав это, он повернулся к нам спиной, даже не заметив моего присутствия, и пошел снова лечь на огромную кучу вереска.


“Его чувства все еще злоупотребляют им”, - пробормотал Сирвакс. “Время исправит это, но какое острое обоняние и слух! Какой уверенный взгляд в темноте! Он чувствует, как распускается цветок на одном из соседних островков; он слышит звук падающего листа за шестьсот шагов; и он может поразить соловья стрелой с расстояния, которое едва позволяет нам различить ветку, на которой сидит птица.”


Ближе к вечеру Мудлох постучал в дверь жилища Сирвакса и потребовал свой завтрак.


“Друг мой, ” сказал ему тот, смягчая тон своего голоса, “ вечерняя трапеза - это не завтрак; мы собираемся ужинать, приходи и поешь с нами”.


“Завтрак прерывает пост, ” ответил Мадлох, “ моя ночь только что прошла, начинается день, и я пришел, чтобы в первый раз перекусить. Тогда перестань постоянно пытаться заставить меня употреблять слова, противоречащие моим представлениям. Чувства - это органы интеллекта, как вы сами мне сказали; вы согласитесь, что мои обладают совершенством, которого вы не можете достичь; следовательно, мой разум превосходит ваш; признайте недостаточность ваших средств, подайте мне завтрак и позавтракайте со мной, если сочтете это уместным.”


Перед ним поставили огромного халландского лосося, но, попробовав, он быстро отодвинул его, посетовав на чрезмерно резкий вкус. Я съел немного; он показался мне почти безвкусным.


Однако я смог завоевать доверие Мадлоха, никоим образом не противодействуя ему. После ужина я сопровождал его, почти ощупью, в его ночных прогулках. На целых три ночи я стал спутником этого человека тьмы, о существовании которого я хотел узнать. Его зрение обладало огромной дальнобойностью, но промежуточные пространства ускользали от него; он мог видеть только то, к чему не мог прикоснуться. Аромат цветка, казалось, вызывал печальную дрожь во всем его теле, а малейший звук держал его разум в напряжении.


В соответствии со своими чувствами он представлял пространство, число, форму и движение, но оккультные причины, возможное, инстинкт, будущее и внезапные откровения души - все это ускользало от него. Его мысль не выходила за рамки холодного рассуждения, основанного на внешних ощущениях. Его органы заключали в себе весь его интеллект, им злоупотребляли. Его тело было лишено души, разум лишен инстинктов. Без предвидения, без энтузиазма, без воображения, лишенный своей божественной части, идей, приходящих с небес, он был человеком, каким Локк впоследствии представил его нам, он был человеком науки — в общем, человеком из людей.


“Что ты думаешь о нем и обо мне?” Однажды Сирвакс спросил меня.


“Я думаю, ” ответил я, “ что для завершения вашей работы вам нужно создать новый мир для вашего нового человека, но никогда не надейтесь увидеть землю вашего творения в тени ветвей древа гения. Разум сам по себе ничего не изобретает и не открывает; ваш Мудлох лишен какого-либо воображения, и даже в физических науках именно с помощью этой способности человек приходит к высшим истинам. Человек начинает с изобретения, и когда с помощью эксперимента и рассуждений, средств проверки ему удается обосновать и поддержать свою теорию, он верит, что открыл ее. Он создал ее.


“Инстинкт и воображение в человеческих существах подобны воспоминаниям о предыдущем существовании и эманациям мира света, в котором люди, несомненно, когда-то обитали; одному они обязаны своей природной красотой, другому степенью своего гения и превосходства над другими созданиями. Твой Мудлох, сын материи, не может обладать ни одной из этих двух возвышенных способностей.”


Пока я беседовал таким образом на одном из берегов острова с Сирваксом, который пытался опровергнуть сложившееся у меня неблагоприятное мнение о его любимце, мы увидели небольшое судно, приближающееся к берегу, из которого вскоре вышли несколько мужчин и молодая и красивая женщина. Сирвакс казался опустошенным из-за дальнейшего увеличения населения его острова.


“Напротив, ” сказал я ему, “ поблагодари Провидение; оно послало тебе сегодня самое верное средство испытать человеческие чувства, к которым может быть восприимчиво дитя твоего искусства. Вид женщины должен немедленно воздействовать на его сердце и пробуждать эмоции, до сих пор дремавшие там.”


Мы пошли встречать высадившихся новоприбывших, и Сирвакс узнал в них своих друзей из Саламанки, которым, как и мне, было любопытно убедиться в реальности его обещаний.


Вскоре с наступлением темноты Мадлох увидел молодую женщину. Он не выказал никаких признаков влечения или удивления; его сердце оставалось холодным, лицо бесстрастным, за исключением того, что его презрительный взгляд, казалось, упрекал ее в том, что она самая слабая из окружающих его людей.


С помощью своих многочисленных вопросов наши философы из Саламанки вскоре вынудили Мудлоха самого объяснить теорию своего ощущения. Сначала все они казались очень удивленными эксцентричностью его идей, но когда он начал ссылаться на превосходство своих органов над органами других людей, привел в свою пользу аксиомы их собственной школы, intellectus in sensu, некоторые из них начали сомневаться.


Однако им все еще казалось трудным признать, что этот день был посвящен сну и безвестности. Один из них сказал: “Именно днем поют птицы и распускаются цветы; солнце - это факел природы; все, что растет или дышит, оживляется и направляется его светом”.


“Абсурдные софизмы!” - воскликнул Мадлох. “Слабого дневного света может быть достаточно для вашего слабого зрения, ослепленного ярким сиянием ночи. Солнце излучает тепло, луна излучает свет; тепло расширяет волокна тела, ослабляет мысли и приглашает к отдыху; кто может отрицать эти неоспоримые истины? Ночь оживляет цветы, увядшие под солнцем; именно ночью они источают все свои ароматы, вокруг них порхают мириады мотыльков, более многочисленных, чем днем; именно ночью поет соловей, волнуются расы самых благородных из птиц.; разве медведь, дикий кабан, муравьед и тысячи других животных не бродят ночью по нашим лесам? По какому праву вы судите по себе? Разве у скопы и совы зрение не такое же острое, как у славки и вьюрка? Ты осмеливаешься сравнивать свое зрение с моим? Итак, отрекитесь от древних заблуждений, только луна является факелом природы; все, что дышит, возрождается, оживляется и направляется ее светом.”


Чаша весов начала сильно склоняться в пользу нового оратора. Тогда обсуждение проходило в тени, и наши мудрецы больше не удивлялись тому, что они ничего не видели. Магическое влияние луны и тьмы на умы смертных и гостей гробниц было воспроизведено в их мыслях и подкреплено теориями человека без матери в пользу ночи. Сирвакс, в котором гордыня уже подчинила себе разум, выглядел торжествующим и обратился к своим коллегам:


“Возможно, мои обещания сбудутся, - сказал он, - и для науки начнется новая эра; давайте не будем торопиться с нашими суждениями; давайте изучим, прежде чем принимать решение. Я попытаюсь увидеть это ночью, насколько позволят мне мои скудные средства. Мне даже кажется, что мои глаза, которыми меньше злоупотребляют, могут различать предметы во мраке, который нас окружает...”


И пока эта каббалистическая семья спорила таким образом в пользу темноты и чувственного разума, молодая женщина, которая ушла в начале вечера, вернулась, неся пылающую смолистую сосновую ветку.


Мадлох, ослепленный и разъяренный, поднялся на ноги, угрожающим жестом указывая на нее, когда Сирвакс бросился перед ним. “Что ты делаешь, поднимаешь руку на женщину?”


“Что такое женщина?” - спросило чудовище. “Что! Это спутница человека, о которой ты мне говорил? Если это так, то эта женщина моя...”


“Что он говорит?” - одновременно воскликнули все зрители этой сцены, охваченные ужасом.


“Она не может принадлежать тебе”, - добавил ученик Могиса. “Общество навязывает нам законы, которые необходимо уважать”.


“Какое мне дело до общества?” - сказал Мадлох, рыча от ярости. “Я знаю только законы, которые навязывают мне мои чувства, органы моего разума”.


“Но любит ли тебя эта женщина? Может ли она любить тебя?”


“Я не знаю любви и не нуждаюсь в ней. Говорит ли лесной житель о любви, когда держит в когтях своего индоциального товарища? Общество! Любовь! Варварские слова, изобретенные для того, чтобы парализовать разум и силу! Она моя, говорю тебе; страны, из которых ты родом, должны произвести для тебя других, но она единственная из своего вида на этом острове, где я родился, она моя!”


И, с мрачным блеском в глазах и ощетинившейся гривой, конвульсивными движениями он приблизился к бледному и умирающему существу. Я подскочил к ней и заключил в объятия, в то время как Сирвакс, завладев пылающей сосновой веткой, которую она все еще держала, поднесла ее к лицу чудовища и заставила его отступить перед светом.


Нам удалось развеять страхи молодой женщины, и мы искали место, где могли бы укрыть ее от дальнейших попыток Мадлоха до рассвета, когда заметили, что Сирвакс к нам не вернулся. Обеспокоенные его судьбой, мы решили отправиться на его поиски, вооружившись оружием и факелами.


Вскоре пронзительные крики привели нас в ту часть острова, где несчастный колдун, прикованный цепью к дереву, подвергался проклятиям и ударам со стороны дитя его искусства, которое упрекало его в том, что он воздвиг препятствие его естественным и разумным желаниям. Увидев нас вооруженными, Мадлох, казалось, испугался и попытался сбежать. Мы остановили его, чтобы упрекнуть за позорное обращение, которому он подверг своего благодетеля и виновника своего существования.


Адская улыбка появилась на его губах. “Чем я ему обязан?” - сказал он нам. “Он создал меня для моего блага? Какой договор я смог заключить до того, как родился? Я служил его проектам, используя его дары; чего еще он требует? Разве он не обязан мне? Сегодня он торжествует, поскольку видит, что моего разума хватило, чтобы обратить твоего, и что моя сила победила его. Если бы не вы, он был бы подвергнут наказанию, которого заслуживает любое существо, находящееся в противоречии с самим собой, любое существо, достаточно жестокое, чтобы навредить своей собственной работе, остановить последствия, первопричиной которых он является. Теперь он знает мою волю; он знает мою силу и мое мастерство; пусть он удовлетворит меня, или он будет дрожать!”


Закончив эти слова, он быстро нырнул в темноту и исчез.


“Тогда посмотри на результаты превосходных рассуждений, на которых ты хочешь основать свою новую науку”, - сказал я Сирваксу. “Поверьте мне, давайте покинем его роковой остров как можно скорее и оставим этого зверя с человеческим лицом, этого настоящего ликантропа, похоронить свой варварский разум в этом уединении”.


Он сопротивлялся, но мы потащили его к нашим лодкам, все еще пришвартованным к берегу.


“Нет!” - вскоре воскликнул несчастный волшебник, высвобождаясь из наших объятий. Я хочу увидеть его снова! Он мой сын! Он - моя работа! Он, несомненно, уже раскаивается ...”


Когда он закончил говорить, ужасающий смех разразился на большом расстоянии позади нас. Сирвакс только что упал к нашим ногам, пронзенный стрелой.


Мы забыли обо всей опасности, чтобы окружить его самыми нежными заботами, но его кровь лилась рекой; его рана была смертельной, и он сам приказал нам больше не думать ни о чем, кроме нашей собственной безопасности.


“Был ли я наказан за то, что отважился на слишком многое? Значит ли это, что природа ради нашего благополучия наложила ограничения на наши чувства и покрыла свои замыслы бронзовой вуалью?” - спросил он, глядя в землю. Затем, после минутного молчания: “Я полагаю,…Хвала Господу!” И он испустил свой последний вздох.


Охваченные ужасом и жалостью, мы покинули этот окровавленный берег, и мои спутники вскоре вернулись в Саламанку, чтобы напугать этой историей всех учеников Гермеса, которые после предполагаемого успеха Сирвакса больше не были заняты ничем, кроме создания людей и исправления несовершенных дел Божьих.


Говорят, что Мудлоку удалось пересечь Мелер, что он путешествовал по нескольким странам, всегда находясь в состоянии войны с охранительными законами общества и самыми мягкими инстинктами природы. Наконец, устав от других и от самого себя, он захотел посетить мальтийские скалы, откуда его вытащили, и добровольно закончил там свои дни, без угрызений совести за прошлое и без надежды на будущее.


Его тело не подверглось воздействию плотского разложения; в силу необычного явления оно вернулось к своему первобытному состоянию, сохранив при этом свою отвратительную и ужасную форму; и мальтийцы до сих пор показывают путешественникам этот окаменевший труп, отделенный от скалы, подвешенный над морскими безднами, который широко известен под названием il fratre impiccato.


Также говорят, что в ходе своей странствующей жизни он стал отцом, и что его чудовищная раса быстро увеличивалась. Те же сообщения подтверждают, что от него произошло множество людей, которые принимают тьму за свет; те существа, лишенные инстинкта и воображения, которые прославляют себя, наслаждаясь механическим разумом, минералогической чувствительностью; множество атеистов, материалистов, которые, несомненно, лишенные души, подобной автору их происхождения, упрямо отказывают в ней другим людям. Люди так говорят; мне трудно в это поверить.15


Сетос и Клеофас


(Греция)


На берегу источника или Ганга всегда можно наполнить свою чашу и утолить жажду.


(Индийская философия)


В Эрмиониде, недалеко от горы Пронос, жили два друга, Ситос и Клеофа. Поле, возделанное их руками, и скромный доход, получаемый от каменоломни, расположенной на острове Калаврия, составляли все их состояние. Тем не менее, они благословили богов, и, если человек чувствует себя счастливее, чем больше любит, Клеофас был счастливее из них двоих, потому что Сетос любил только Клеофаса, в то время как последний сочетал свою нежность к Сетосу с самой пылкой любовью к Клеоне, сестре своего друга.


Кто бы мог поверить, что, имея так много причин быть довольным своей участью, он осмелился сформировать проект отделения от тех, кто был ему так дорог?


“Что такое удача?” Однажды Сетос сказал. “Делает ли нас умеренность в наших желаниях такими же богатыми, как сам Перикл Афинский?”


“Да, ” ответил Клеофас, “ но мой брак с твоей сестрой уменьшит нашу непринужденность”.


“Приумножая наше счастье, ” ответил Сетос, - ибо разве видение себя снова живым в очаровательных маленьких существах, полных невинности и искренности, не является еще одним поводом для радости? И разве боги не присматривают за колыбелями?”


“Но, Сетос, необходимо предвидеть несчастья, периоды бесплодия, злостных должников, старость и немощи. Послушай; сны редко бывают обманчивыми, и прошлой ночью мне явился мой дядя Поликлет Тасосский; упрекнув меня в моем скудном честолюбии и предложив присоединиться ко мне в обширной торговле, которой он занимается в Афинах, он разложил передо мной богатые ковры из Карфагена и Милета, слоновую кость из Ливии, меха из Кирены и Пантикапея. Вид этих богатств воспламенил мой взор, и когда я проснулся, то сильно чихнул — предзнаменование удачи,16 как вы знаете, я пришел поддержать мольбы моего дяди, так сказать, опираясь на мнение богов.


“Поэтому я отправляюсь в Афины. Нам осталось совсем немного, чтобы быть совершенно счастливыми; скоро я сколочу свое небольшое состояние, и тогда я вернусь в это место, чтобы никогда больше тебя не покидать”.


Он действительно ушел. Бедная Клеона, которую он пытался убедить в необходимости своего путешествия, плакала и скрывала слезы; и когда, чтобы увидеть, как он садится на корабль, они проезжали мимо храма Цереры Термезии, Сетос горячо обнял его и сказал ему сдавленным от рыданий голосом: “Друг, я свидетельствую богиней, которая руководит твоим отъездом, что с этого момента, чтобы сократить дни нашего отсутствия, я тоже буду гоняться за удачей. Первый из нас, кто достигнет этого, остановит другого на его пути, и после этого мы больше не будем думать ни о чем, кроме жизни ради счастья ”.


Судно отчалило. Сетос и Клеона, неподвижные и безмолвные, долго следили за ним глазами, а когда потеряли его из виду, бросились в объятия друг друга и снова заплакали.


Поликлет дружелюбно приветствовал своего племянника и показал ему богатства и памятники Афин, последовательно водя его в храмы Тесея, Минервы, Аполлона Патросского, Пропилеи, Одеон, Киносарги, театр Вакха и т.д. Сначала Клеофас смотрел на эти чудеса без удивления; выросший в почти дикой стране, его вкус был еще недостаточно сформирован, чтобы чувствовать и ценить произведения искусства. Приятные воспоминания, которые у него были о Гермиониде, все еще настолько украшали эту страну в его глазах, что ему казалось, что величественный храм Парфенона едва ли может сравниться с храмом Цереры Термезии и что Минерва Фидия должна внушать меньшее уважение, чем статуя бога Пана, вырезанная из дерева недалеко от мыса Буцефал. О, как далека "Цефиза" была от мягкого журчания волн "Гиликуса"!


Постепенно, однако, его глаза привыкли различать эти чистые и изящные формы, шедевры греческой резьбы; богатые колоннады Парфенона вновь предстали перед его взором более натренированным, во всем своем величии, полном гармонии. Он восхищался скульптурой и живописью и даже был увлечен ими, часто посещал мастерские художников, высоко оценивал их работы и, как вся богатая молодежь Афин, яростно выступал за или против Паррасия или Зевксиса.


Тем временем Поликлет, хранитель небольшого состояния Клеофаса, значительно приумножил его, используя в своих коммерческих предприятиях; но идеи последнего росли в той же мере, что и его сокровища. Теперь ему предстояло обрести счастье с Клеоной не в простом жилище на горе Пронос, а в элегантном убежище, расположенном на берегу Илисса, украшенном учеником Фидия мрамором Марпессы или Пентелика. Поэтому он продлил свое пребывание в Афинах, даже нанявшись на работу в компанию Поликлета и одновременно удовлетворив свое желание обогатиться и усовершенствовать свои познания в искусстве.


Среди его новых друзей был один, почти столь же известный, как Алкивиад, элегантностью своих манер и богатством своих одежд; он внушил Клеофасу вкус к роскоши и удовольствиям и вскоре ввел его в соблазнительные общества, в которых все, что было в Афинах от могущественных и прославленных среди молодежи и даже среди воинов и философов, собиралось вокруг прекрасных ионийцев, привлеченных Аспазией в Аттику, чтобы смягчить и развратить нравы.


Когда он впервые получил доступ в эти роскошные дворцы и стал свидетелем этих пикантных бесед, попеременно полных удовольствия, остроумия и философии, его мысли снова вернулись к Сетосу и Клеоне; ему хотелось бы видеть их втянутыми в эти блестящие круги, наслаждающимися теми же удовольствиями и теми же сюрпризами, что и он. Вскоре, однако, он представил себе доброго Сетоса в его тунике и грубом шерстяном плаще, и искреннюю Клеону, с головой, покрытой покрывалом, сплетенным из липового волокна, среди этих мужчин, одетых в малиновое и шелковое, и тех элегантных женщин, чьи завитые волосы, посыпанные желтой пудрой, были повязаны богатыми повязками или заключены в золотые сетки, и он со смертельным неудовольствием почувствовал в себе, что вид его друзей тогда не вызовет у него ничего, кроме стыда и замешательства.


Незаметно он перенял нравы и привычки молодых людей, с которыми общался чаще всего; он привык считать богатство первым условием счастья; он дал название дружелюбию соучастию в разврате, которым он увлекался с молодыми безумцами, которых едва знал. Еще не полностью изгладив память о Клеоне из его сердца, его ожесточенный разум почти возмутился при мысли, что молодая женщина, не имеющая других средств обольщения, кроме своей красоты, своей откровенности и своей влюбчивости, могла покорить ученицу Алкивиада и Аспазии.


Тем временем Поликлет умер, оставив своему единственному сыну значительное состояние, а Клеофасу - огромную прибыль, которую он заработал для него за время своего пребывания в Афинах. Клеофас тогда не забыл, что священное обязательство привело его к Гермиониде.


Но приближается месяц Антестерион, сказал он себе, это вернет великий праздник мертвых, и я должен воздать новые почести памяти моего дяди и моего благодетеля; это долг, предписанный природой и благодарностью.


Поэтому он остался в Аттике и, чтобы отвлечься от своей недавней печали, открыл свой дом праздной толпе своих товарищей по удовольствиям; там не было ничего, кроме танцев и пиршеств, и трезвый Клеофа, который когда-то питался только добычей своей охоты, плодами своего сада и пчелиным медом, лежа на роскошном ложе среди многочисленных гостей с чашей в руке, увитой плющом или цветами, увидел, что его стол накрыт самыми желанными блюдами: сардинами из Калифорнии. Фалера, устрицы с озера Лукрин и оливки Каламата.


Птицы Фазиса, косули с Мелоса, саранча, столь высоко ценимая афинянами, дорадо, ксифиас и угорь с озера Копаис, приправленные тмином, казались ему едва ли достойными предстать перед его гостями, которые вместе с ним напивались винами Тасоса, Менде, Хиоса, Коркиры и Лесбоса. Когда трапеза закончилась, после поездки в Пирей и осмотра внутренней Керамики в колеснице, запряженной четверкой белых лошадей из Сикиона, он вернулся и с удовольствием проиграл крупные суммы в кости или кастеты.


Вскоре, однако, он почувствовал необходимость отказаться от своей роскоши; азартные игры ему больше не нравились; его ложные друзья, заняв большие суммы денег, больше не видели его; злонамеренные сплетни завладели его недостатками, чтобы превратить их в постыдные пороки. Неокора храма Тесея, которого он отказался допустить на свои пиры, громогласно обвинила его в нечестии по отношению к домашним богам за утверждение, что человек наделен только одним телом и одной душой и что симулякр обитает у врат ада не больше, чем тень охраняет гробницу. Он был иностранцем; тогда он почувствовал, что лишен защитников и друзей; и, наскоро собрав жалкие обломки своего состояния, бежал из Афин.


Сев на корабль в Пирее, он вскоре достиг острова Эгина, и когда он сошел со своего корабля, то увидел в гавани человека, который готовился сесть на другой, чтобы отправиться в Афины. Это был Ситос. Клеофас, влекомый сердцем, но удерживаемый стыдом, не знал, должен ли он показаться или спрятаться от глаз своего друга, когда тот заметил его.


“Я собирался искать тебя!” - воскликнул он. “Боги наконец-то свели нас вместе, чтобы больше не разлучать. Мой друг, мой брат, мой Клеофа, давай еще раз благословим этих богов, которые, казалось, хотели утешить меня в твое отсутствие, удвоив свои блага.”


“Только для меня они приберегли свою суровость; я разорен, Сетос”.


“Ну что ж, не важно, друг; я богат, достаточно богат для нас двоих. Я продал каменоломню в Калаврии, на вырученные деньги я значительно увеличил площадь своей земли, и Церера благословила мой труд. Короче говоря, я богат, и я собирался присоединиться к вам, чтобы разделить с вами свое благополучие. ”


“Я не могу принять твои блага, Сетос; ты богат, а я беден; равенства между нами больше не существует, и я не буду злоупотреблять щедростью твоего сердца. Однако, во имя нашей старой дружбы, предоставь мне место рядом с тобой; сделай меня управляющим твоим имуществом, когда благодаря моему усердию и моему труду я поверю, что оказал тебе несколько услуг, только тогда я осмелюсь просить у тебя руки твоей сестры Клеоны.”


“Твой разум сбивается с пути истинного, дорогой Клеофас; как ты думаешь, каким состоянием я тогда обладаю, чтобы просить меня управлять моим имуществом? Неужели ты думаешь, что я стал бы ждать до сих пор, чтобы призвать тебя на свою сторону? Я богат настолько, насколько Сетос может быть богат; Мой доход составляет тысячу драхм.”


“Тысяча драхм!” - воскликнул Клеофас. “И ты радуешься своему богатству! А я, у которого все еще есть по меньшей мере вдвое больше, думал, что нахожусь в бедности! Тысяча драхм, Сетос! Это только что показало мне масштабы моего несчастья. Это мои пороки причиняют мне страдания; это твои добродетели создают твое богатство. Верный дружбе, умеренный в своих желаниях, ты по-прежнему добрый Сетос из Эрмиониды; но великолепие и удовольствия Афин иссушили мою молодость, развратили мое сердце и расширили границы моих потребностей, не прибавив мне счастья. Я не умел ценить ни дружбу, ни удачу, а ведь я обладал и тем, и другим! Но они все еще у меня; Сетос, ты будешь моим проводником, моим образцом; и сегодня я, наконец, понимаю, что подавленное желание, побежденная дурная склонность увеличивают наше богатство больше, чем тысяча серебряных драхм”.


Поэт Эллады


(Современная Греция)


Молодежь - это сплошное пламя, сплошные рассуждения. Как часто ее действия не соответствуют ее обещаниям!”


(Pierre Charron, De la sagesse.)


Stultum est imperare coeteris, qui nescit sibi.17


(Pubilius Syrus.)


Пусть я проживу достаточно долго, чтобы увидеть Акрополь,


Афинские Пропилеи и Парфенон


похищен у варваров!


(Christian Muller, Voyage en Grèce, 1822)


Мне представилась благоприятная возможность посетить родину Аристида и Перикла, и я с жадностью ухватился за нее, радуясь возможности еще раз созерцать эту колыбель искусств и цивилизации, этот обширный очаг славы и гения, который, кажется, иссяк, распространяя вокруг себя свое плодотворное просвещение.


Я прибыл в Аттику с рекомендательным письмом к мудрецу Росли, одному из самых выдающихся граждан Афин из семьи архонтов. Мне восхваляли его как поэта и философа, и вскоре опыт подтвердил правдивость этих моих апологетов. Мой верный проводник во всех моих исследовательских экспедициях, Росли возрождал всей силой своей исторической памяти и воображения изуродованные останки великолепия, которое когда-то ослепляло мир и которое мы видим лежащим в пыли.


Дворцы и коттеджи, частично построенные из обломков древних памятников, привлекли наше внимание сочетанием различных архитектурных порядков в сочетании. Все времена, все авторы и все шедевры, смешанные воедино в этих причудливых конструкциях, радовали воображение, хотя и огорчали его.


“Фронтон этого дома работы Фидия”, - сказал мне Росли. “Фундамент этой башни принадлежал римлянам, а тяжелые крылья, которыми она была перегружена, напоминают о дегенеративном вкусе Нижнего ампира, к которому была добавлена современная турецкая штукатурка. Но Дамофон изготовил эти архитравы, а эти элегантные пилястры были созданы Динократом. Здесь колонны храма Аполлона поддерживают портик Ага янычар, а эти статуи, снятые с алтаря Дианы, служат украшением гарема паши.”


Однажды я настоятельно попросил его удовлетворить мое любопытство и тот интерес, который он во мне пробудил, посвятив меня в секрет одного из своих поэтических сочинений.


“Я согласен с этим, ” сказал он, “ но давайте избегать пристальных взглядов, поскольку поэзия здесь запрещена как сестра свободы. Барды могут воспевать своих героев, погибших на поле боя, но наши герои умирают на эшафотах, а иногда и под проклятиями тех, кого они хотели освободить. Я расскажу вам о несчастьях юного Освали Никетаса, который по очереди жертвовал своим отечеством ради своей любовницы, а своей любовницей - ради своего отечества: слабый ребенок, достойный жалости, хотя и виновный по отношению к дружелюбию и влюбленности, и который в равной степени злоупотреблял тиранией и свободой.”


Мы искали уединения и тени и пошли посидеть в беседке из жимолости, венчающей вершины древнего Ликабета. Перед нами простирались поля Аттики, демонстрирующие красоту своего местоположения и богатство почвы. Гора Гиметтус, ограничивающая горизонт на востоке, казалось, была покрыта пылающими испарениями; у ее подножия мягко извивался Илисс, лишенный своей силы и великолепия, как стены, которые он когда-то омывал. Над садами, которые напоминали об Академусе и, прежде всего, о Платоне, возвышались колокольни Святой Евфимии, построенные на знаменитом холме, где Эдип из Софокла нашел воздаяние за свои добродетели и конец своим несчастьям. Позолотив своими косыми лучами храмы Юпитера, мусульманские мечети и христианские церкви, солнце, опускаясь к западному горизонту, все еще придавало природе ощущение жизни и плодородия. Росли некоторое время любовался этой восхитительной картиной, вздохнул при виде полумесяца, венчающего вершины общественных памятников, и пропел эти песни.


ОСВАЛИ НИКЕТАС


Проснитесь, дочери Греции, проснитесь, ибо необходимо, чтобы ваши уста повторяли вашим возлюбленным мои песни свободы. Просыпайтесь, афинские женщины, и будите своих спящих мужей; слушайте мои песни, ибо вашим детям однажды придется сражаться за свободу.


Несчастный Никита, последний потомок Фрасибула, роковой для тиранов, солнце Афин сияло над твоей колыбелью, и твои шаги, еще юные, отпечатались в снегах Германии. Вы пришли требовать питания души, образования, благородного пьедестала, который возвышает нас над другими на благо всех. Вы знали, что наука и добродетель - сиделки свободы, и что древняя Митилина, чтобы продлить рабство побежденных, лишь навязала им невежество.


Ты вернулся к нам, несомненно, слишком молодым; однако священный огонь отечества уже горел в твоем сердце. Вы снова увидели Грецию, уже не такой, какой ее сделали мусульмане, а такой, какой она была когда-то, такой, какой вы хотели видеть ее возрожденной; прах ее героев трепетал под ногами. Перед вами, в ваших мечтах о славе, словно по волшебству, побуждаемый благородными воспоминаниями, Пирей восстановил свои грозные стены, Парфенон величественно возвышался на своих сломанных колоннах, и древние боги Эллады пришли воинством, чтобы вновь заселить свои опустевшие храмы.


Для вас остров Кериго по-прежнему был Китереей; Кастри и Япора по-прежнему гордились названиями Дельфы и Парнас; горы Теловуни и Вулкано, а реки Кезлер и Сарт сохранили свои древние и гармоничные названия Гиметтус и Итомус, Скамандр и Пактол.


Никита обнаружил, что товарищи его детства привыкли к ярму, покорные, почти безропотно. При виде полумесяца они опустили свои униженные брови и без стыда и без ярости остановились в почтительной позе или спешились при виде янычара.


“Трусы!” Никита возмущенно закричал на них. “Неверные нашим предкам, неужели вы будете постоянно бросать свою свободу к ногам тиранов?”


И они ответили: “Что такое тиран? Что такое свобода?”


В разгар танцев и панегириков Афинам, когда роза и василек венчали их головы, чтобы прогнать досаду и память об угнетении, слова Никиты обрушились на них подобно ударам грома.


“Радостные дети умирающей матери, неужели вы никогда не отомстите за нее? Неужели вы не можете хотя бы спрятать кинжал Гармодия под своими цветами?" Вы ползаете, мерзкие эллины; вы ползаете, забывая, что Бог дал рептилии дротик, чтобы отомстить великолепной ноге, которая раздавливает ее.”


Только юный Ламброс понимал Освали. Происходивший, как и он, из самой прославленной семьи Ливадии, он больше не мог терпеть упреки своего друга и родственника.


“Помолчи”, - сказал он ему однажды, отведя в сторону. “Ахмет, который управляет Афинами, стремясь к своей власти и опасаясь восстания, еще не осмелился быть достаточно жестоким, чтобы кто-то смог поддержать нас в этом месте. Давайте обратимся к более несчастным грекам. Я знаю, где их найти. Самая чистая вода застаивается в неподвижности. Я ухожу; скоро ты увидишь, как с гор Эпира низвергается поток.


Освали обнял его.


“Острова Архипелага, ” сказал ему Ламброс, - долгое время ждали решительного лидера; посетите их; море и горы - последние убежища свободы. Прежде чем праздник Афанасия сменит праздник святого Димитрия, освободительный клич, доносящийся с Химариотских гор, прозвучит на берегах Смирны.”


Он говорил; подобно быстрым звездам, прорезающим облака, которые глупые мусульмане считают пылающими стрелами, выпущенными руками ангелов, Ламброс пересек равнины Фив и залив Лепанто; в его голосе слышалось эхо Пиндара; он посетил христианское население Албании и Хаонии, несмотря на бесчисленные опасности, которыми окружала его злобная природа и пороки, порожденные рабством.


Бутринто, где пела лира Овидия и Вергилия, в котором покоится прах Гектора и несчастной Медеи, оклеветанных Еврипидом за деньги, предстал Ламбросу во всем великолепии своих обломков. Именно посреди Акрополей, построенных римлянами, и рухнувших храмов древней Греции Ламброс воскликнул: “Товарищи, неведомый голос, который когда-то, раздавшись со скал Паксоса, принес вам весть о смерти Спасителя, сегодня снова звучит в лесах Зары и ущельях Кормово, возвещая скорый рассвет нашего освобождения”.


В Дельвинаки все радовались, потому что пастухи Теспротии смогли остаться свободными посреди всеобщего рабства. Эпирские девушки, одетые в белое, с головами и грудью, увенчанными шафранового цвета шарфами, исполняли длинные эволюции ромейского танца, когда Ламброс, держа в руке сломанный и окровавленный крест, бросился в гущу танцующих, крича: “К оружию, сыны Эпира! К оружию! Только всеобщая независимость может укрепить вашу. Дуб, одиноко стоящий на гребне горы, вскоре будет срублен молнией или ураганом.”


Он объездил по очереди все кантоны Ливадии и Эпира, скрываясь от турецких эмиссаров под тысячью личин. Жители Загори, Парги и Сули, республиканцы Акроцеравнии, ядовитые горцы и доблестные мирдиты, столь известные среди албанцев18 своим мужеством и преданностью христианскому делу, обещали ему помощь. Даже разбойники Каулонии бежали к нему. “Накорми наши семьи, - сказали они ему, - и используй наше оружие для такого благородного дела. Говорят, что наши нравы ужасны; горе тем, кто дал их иг! Здесь воровство и убийство - это просто возмездие; сделай нас лучше; рабство порождает только преступления; добродетель - это свобода ”.


Он презирал тех простых смертных, достойных своей судьбы, которые были способны только стонать под жезлом учителя, подобно вулкану Шамусси, который долгое время тревожил воздух своим протяжным грохотом и заволакивал его черным дымом, но чье следующее извержение все еще ожидается. Его славные спутники были распределены по отрядам, и все они отправились разными дорогами в Ливадию, место встречи, после которой Каулониаты предсказали победу, посмотрев на тени, отбрасываемые костями барана, брошенными в пламя костра.


Прошел почти год во время священной миссии Ламброса. Он поспешил отправить гонца на Архипелаг, к человеку, которого считал истинным руководителем этого благородного предприятия.


Ламброс возлагал на тебя все свои надежды! Где ты был, что ты делал, Освали Никетас, ты, кто своей милостью, своим мужеством и своим красноречием возвысился над своими соперниками, как снежный пик Камила возвышается над другими вершинами Пиндара? Где ты был, что ты делал, Освали Никетас?


Проклятие на нем! Проклятие на его семье! Факел, который зажег огонь, погас, когда тот развернул свои огненные крылья! Прекрасная Эллада, продолжай плакать, плачь вечно; твой возлюбленный сын предал тебя; он отчаялся в тебе, он забыл свои клятвы. Проклятие на тебе, Освали Никетас!


Берега Хиоса приняли его, достойного конкурента Ламброса. Его сердце все еще было полно великих проектов, он посетил первые семьи этого густонаселенного и процветающего острова. Роскошь, коммерция и жажда наживы окутали там угнетение блестящим покровом и, казалось, уменьшили его вес. Он снова гремел, но остался незамеченным; холодный рассудок отвечал на его крики о славе; препятствия охлаждали его энтузиазм; удовольствия окружали его; он опускал на них взгляд. В тот кризис слабости и колебаний любовь появилась вооруженной, и отечество было забыто.


Аглая была самой красивой из дочерей Хиоса, и все же, хотя она была христианкой и гречанкой, христианин-грек покраснел бы, назвав ее женой, потому что ее мать была соблазнена врагом Христа, а в ее жилах текла кровь мусульманина. Ее темные и чувственные глаза дышали азиатской мягкостью; ее легкая фигура и светлые волосы напоминали о красоте дев Мореи; ее таланты и даже украшения еще больше свидетельствовали о ее дуэльном происхождении. Венецианское золото и жемчуга Востока украшали ее голову попеременно тюрбаном и фламмеумом; ее пальцы, как у женщин сераля, позаимствовав светлую киноварь из листьев хны, блуждали по гармоничному зелу или заставляли канун резонировать под клавишами из слоновой кости. Странная и очаровательная молодая женщина, горе тому, кого ты любишь! Увы, горе тебе, потому что это был Никита!


Однажды он прогуливался по берегу источника, где белому Анараиде одновременно воздавали почести греки и османы.19 Послышался пронзительный крик; Никита побежал на помощь молодому островитянину, который боролся в объятиях мерзкого насильника. При виде грека он закричал: “Раб, убирайся, или твоя смерть искупит твою дерзость”, и уже занес руку для удара. Ответом Никиты был удар кинжалом. Но эта вражеская кровь, первой обагрившая клинок, приготовленный для освобождения, лишь обеспечила триумф любви. Подобно озеру Дгеровина, волны которого поглощают все, что плавает на их поверхности, любовь гасит и поглощает любые другие чувства. Другу Ламброса не потребовалось много времени, чтобы испытать это.


Османли пал под его натиском; его жизнь была в опасности. Аглая предложила своему освободителю убежище под крышей своей матери. Там они оба были опьянены ядом, исходящим от взгляда или улыбки. Там, проводя весь день на коленях, он повторял с ней любовную сколию Эллады или учился у нее символической науке женщин Востока, которая дает язык каждому цветку. Вскоре, в выразительном молчании, ему оставалось только подарить ей ветку лотоса, чтобы говорить с ней о ее красоте, стебель персика, чтобы сказать ей: “Я люблю тебя”. Так его республиканская душа раскрылась под дыханием любви, подобно лире поэта под обжигающими испарениями симума.


Тогда лживый слух о смерти Ламброса достиг ушей Никестаса, и последние порывы его патриотизма угасли вместе с надеждой снова увидеть своего друга. Тем временем вокруг него сгущалась буря; месть хиосского паши грозила заклеймить его как убийцу; его убежище было на грани обнаружения, когда мать Аглаи почувствовала, что последняя капля ее жизни утекает из вечной клепсидры.


“Дети мои, - сказала она им, - вы любите друг друга, и Бог не может отвергнуть вашу любовь, потому что ваша религия та же. Клянусь, что из рук умирающей матери мы будем едины друг с другом, и я умру довольным. Но вам обоим нужен защитник. Возьми это кольцо; пойди найди Ахмета, ныне пашу Афин, и скажи ему, что единственный...”


Она пыталась идти дальше, но смерть помешала ей это сделать.


Аглая была дочерью Ахмета; он нежно приветствовал ее; но он видел в Освали не освободителя своей дочери — испытывает ли сердце варвара благодарность? — а славного отпрыска Греции, которого роковая страсть полностью предала его вероломству. Прославленная семья Канциан и Никетас, станешь ли ты союзником сына Османа? О мои стихи, устремляйся вперед со скоростью стрел Арноута! Оставь только визуальный след на цели, которой ты собираешься достичь. Будет ли мне необходимо увековечить щедрость грека?


В угнетателе своей родины Никита видел только твоего отца, несчастную Аглаю; он верил, что своей трусливой преданностью он обеспечит твою свадьбу, и думал достичь счастья лжесвидетельством. Нет, его желания были бы обмануты, и брачная корона никогда не была бы подвешена к вашей панели между почитаемыми изображениями святых.


Тем временем буря усиливалась. Раб верхом на лошади, покрытой потом и пылью, остановился перед дворцом Ахмета. Там лошадь упала и умерла от усталости, а раб вбежал в покои паши, крича: “Месть! Ахмет, отряд разбойников, разорив Ливадию, направляется к нашим стенам. Месть! Под звуки симандре и сианко они призывают бедных и непокорных к убийствам и мародерству.20 Месть! Месть!”


Ахмет вооружился, и его янычары окружили его. Даже Освали, Освали Никетас, друг Ламброса, во главе христианского легиона Арматолиса, бежал навстречу опасностям, в которых, как он верил, он обретет славу.


За скалами Сандли, в долинах Аспы, повстанцы осмеливаются дать бой войскам Ахмета. Трижды солдаты афинского тирана терпели поражение и рассеивались; трижды Освали возвращал их к битве и, наконец, к победе. Но когда он яростно вонзается в сердце вражеских батальонов, странный предмет бросается ему в глаза; это крест спасителя; в его ушах раздается крик; это крик свободы; воин выходит, чтобы сразиться с ним; это Ламброс!


Ему открывается его преступление. Он только что сломал священное дерево, которое посадил сам; его глаза темнеют, голова склоняется, клинок вырывается из руки; он падает посреди своего победоносного Арматолиса, бормоча: “Свобода!”


Великодушные сыны Албании показали себя достойными дела, за которое они взялись; ни один из них не сложил оружия; все они погибли в том месте, которое выбрали для борьбы, подобном после их падения сосновому лесу, вырванному бурей с корнем. Люди до сих пор указывают посреди скал Сандли на пропасть, в которую каулониаты бросились, вместо того чтобы сдаться, с криками "Свобода". Османлы назвали это место “Могилой разбойников”, но придет время — возможно, оно недалекое! — когда путешественник из долин Аспа и Зенарул, подняв глаза к этим скалам, найдет там надпись золотыми буквами: "Могила героев".


Ламброс, обезоруженный и плененный, попал во власть Ахмета. Никита молил о пощаде для него, но его надежда, его молитвы и слезы только вызвали улыбку тирана. Он упал на колени, полный решимости спасти своего друга; он встал, полный решимости отомстить за него. В Афинах был сплетен новый заговор; но им руководило только отчаяние; несколько ядовитых горцев, спасшихся после резни в Аспе, несколько арматолийцев, воодушевленных доблестью своего лидера, поклялись поддержать его. Никита говорил только о мести, не осмеливаясь говорить о свободе. Было ли это достойно человека, который хотел отвоевать это место преступлением?


Посреди ночи его спутники должны застать врасплох охранников Ахмета и убить их. Когда барабаны сераля объявляют десятый час, пользуясь безопасностью, которую внушает его присутствие, он направляется в апартаменты паши, вооруженный кинжалом. Он пришел искать кровь; это кровь отца Аглаи, но эта мысль его не останавливает, ибо освобождение Ламброса зависит от удара, который он собирается нанести.


Условленный заговорщиками сигнал будет услышан в ближайшее время, а Никита в темноте все еще бродит по длинным вестибюлям дворца. Он боится, что заблудился в темноте, когда в конце коридора появляется слабый свет; женщина несет его. Это Аглая. При виде тени Никиты’ колеблющейся между колоннами, она испускает испуганный крик. “Молчать!” - говорит последний. “Где твой отец?”


“Боже! Какая ярость запечатлена в твоем взгляде!”


“Где твой отец?”


“Зачем тебе этот кинжал? Ты собираешься покуситься на жизнь Ахмета, на жизнь отца твоей Аглаи?”


Сигнал заговорщиков услышан, и Освали думает, что он уже слышит предсмертные крики янычар.


“Вернись, дочь Ахмета, уходи!”


“Что это за шум? Что это за крики? Никита, я не оставлю тебя”.


“Беги от меня, говорю тебе; в твоих жилах течет кровь Ахмета”.


Крики во дворце усиливаются; настал момент нанести удар, и многочисленные шаги вооруженных людей, кажется, шумно направляются к тюрьме Ламброса; но Аглая, немая и неподвижная, со слезами на глазах, все еще находится между своим отцом и возлюбленным. Освали отталкивает ее, но объятия дочери Хиоса снова раскрываются, чтобы обнять его.


“Дочь Ахмета, ” кричит он, наконец, охваченный судорожной яростью, “ причина моего вечного позора, единственная связь, которая связывает меня с тиранией, единственный барьер, который отделяет меня от свободы, пади и позволь Ламбросу быть свободным!”


Смертоносная сталь полностью вонзилась в тело молодой гречанки; она издает стон, бледнеет и теряет сознание, но ее руки, окоченевшие от смерти, все еще обнимают своего убийцу. Таким образом, смирнский голубь, раненный жестоким хозяином и умирающий, все еще устремляется к нему, чтобы найти свое последнее пристанище на его груди.


Смерть Аглаи была бессмысленным преступлением; спутники Никиты уже были побеждены. Его поймали в присутствии своей жертвы, все еще покрытого кровью и издающего жалобные крики. На следующий день его голова, отделенная от тела, и изуродованные руки были подвешены у дверей дворца, что вызвало ужас у греков и мусульман, которые хором повторяли: “Проклятие на тебе, Освали Никетас”.


Свобода, подобная персидскому дереву, на котором опадают и постоянно обновляются алые цветы, вы увидите, как на смену вашим павшим защитникам придут другие герои, все еще желающие умереть за вас. Неужели твоя кровь еще недостаточно пролилась на твои алтари? Не наступит ли вскоре великий день, когда мы увидим, как ты снова спустишься к нам? Моя лира посвящена тебе; пусть она научит Грецию заслужить твою милость добродетелью.


Сыны Эллады, необходимо сражаться с лирой и оружием, подобно бессмертному Ригу. Бейте, герои! Бейте и умрите; поэт сохранит свои концерты для вас. Ты, сын Пиндара, думай о вечной славе, думай о вечном позоре; голос сирен раздается, пронзает воздух и затихает вдали; голос муз отдается эхом в потомстве. Пусть угнетатель вашего отечества уйдет с шумом, блеском и следами молний; но пусть ваша лира останется безмолвной при его прохождении; пусть ваши возвышенные аккорды подготовят день пробуждения. Говорите о Ламбросе, освобожденном от оков Ахмета, раскрывающем свое существование подвигами Чесме и Коронеи; воспевайте доблесть, добродетель и свободу; пойте снова, пойте превыше всех похвал героическим освободителям!


Росли замолчал; он резко встал, и его глаза с ужасающим выражением внезапно обратились к красному флагу ислама, который развевался над Афинским Акрополем. Гирлянда жимолости, оторвавшаяся от арки беседки, была подвешена над его головой и только что увенчала его; освежающий ветерок волновал лиственничные и оливковые рощи, лавровые и розовые кусты вокруг нас; и в том состоянии духа, в котором я находился, постепенно нарастающий гул казался мне сбивчивыми голосами, которые, доносясь из руин и гробниц Афин, говорили нам о славе, любви и свободе.


В этот момент солнце, плавающее в море огня, скрылось за горизонтом, и его последние лучи, достигнув вершин Ликабета, отразились на лице Росли, запечатленном всеми признаками небесного вдохновения. Тронутый тем, что я только что услышал, окруженный красноречивыми руинами и древними воспоминаниями, я, казалось, увидел бога дневного света, бога стихов, Аполлона, все еще передающего поэтический гений через свои разрушенные храмы последнему жрецу Муз.


Аринзы


(Сибирь)


Мне нужно было только пройти мимо; он был уже мертв.


(Расин, Эстер, акт III, сцена IX)


Я уже бывал в Сибири раньше, в то время, когда южные провинции этой огромной страны представляли взору путешественника активную и обильную растительность, многочисленные города и вольное население воинов.


Народ аринзов, или аринфов, возвышался над всеми остальными в тех счастливых краях как благодаря мудрости своих законодателей, так и древности своих институтов. Именно среди аринзов зародился культ шаманизма, который до сих пор существует, хотя и в искаженном виде, среди некоторых сибирских народов и который, распространившись в Индии, Китае и Японии, породил ламаизм и брахманизм, догмы которых, в свою очередь, были заимствованы египтянами и греками. Даже друиды вполне могли быть всего лишь учениками первых шаманов.21


Слава оружия способствовала распространению их религиозной философии издалека. Герои Аринзии, одно название которых тогда приводило в трепет азиатские орды, после того, как они усилили мощь своего отечества многочисленными завоеваниями, распространили его колонии вплоть до сердца Персии. Один из них даже пересек Уральские горы и пересек северную часть Европы, чтобы основать Аринтоз под небом Галлии.22 Я посетил этот великий народ на пике его величия; я покинул его, направляясь к новому процветанию.


Прошло несколько столетий, и мои постоянные путешествия снова привели меня в те же земли. Люди и климат, все изменилось. Я искал народ аринзов и больше не находил его. Я узнал, что его слава была затмеваема, его законодатели забыты, его воины побеждены. Изгнанный из своих разрушенных городов, он видел, как дикие остяки и варварские тунгусы сражались за его жалкие развалины и истребляли их, подобно стаям свирепых гиен.


Мне сказали, что несколько аринцев, однако, нашли убежище на берегах Енисея, среди татар-качинцев. Увы, даже в лоне этой гостеприимной орды их потомки подвергались медленному истреблению. От этого великого народа остался только один человек - один-единственный!— и он был очень стар.


Когда я пришел поговорить с ним о древнем величии народа, представителем которого он был, им, казалось, овладели удивление и нежность. Его глаза увлажнились слезами; он взял мою руку и поцеловал ее.


“Благословен будь человек, который снова ласкает мой слух сладким именем и славой моих предков”, - сказал он. “Увы, я был рожден только для того, чтобы оплакивать их горе и отечество, которого я никогда не знал”.


Он продолжал: “Его судьбы, по крайней мере, не неизвестны мне; мой отец, наставленный своими собственными, в свою очередь рассказал мне о великих деяниях наших героев и божественных песнях наших поэтов — ибо какой народ когда-либо сиял более благородно в двойном сиянии искусства и войны! Берега Байкала, Анадыря и вершины Алтайских гор, увенчанные обширным кедровым лесом, оглашались тогда криками восторга и шумом наших подвигов!


“Анадырь! Алтай! Как сладко произносить эти слова, которыми долгие беседы моего отца услаждали мое воображение. Сегодня только мой рот все еще произносит звуки аринзийского языка, самого прекрасного и сладостного из всех языков, и только моя память все еще хранит несколько слабых воспоминаний о такой огромной силе!


“Незнакомец, который, кажется, интересуется судьбами великой нации, соизволил стать хранителем того, что осталось от ее древней славы; благодаря вам такое яркое великолепие, столько великих деяний и так много прославленных имен могли пережить бедного старика и дать возможность великодушным сердцам все еще трепетать, когда меня не станет. Моя память, которая пошатнулась, может положиться на твою. Я воздаю должное моим щедрым хозяевам; я укрывался в их палатках, я вооружался у огня их очагов; я утолял свою жажду молоком их кобыл; но они никогда не были способны выслушать меня, и мои истории унижают их гордость.


“Незнакомец, я стар и чувствую слабость; Мне нужно собрать воедино свои идеи и повторить в себе так много различных судеб и событий. Приходи ко мне завтра”.


Я был точно на месте встречи, но старик умирал. Бледный, с заледеневшими руками и почти потухшим зрением, он лежал посреди своей каюты в длинном узком ящике, похожем на гроб, — своего рода кровати, распространенной в тех краях. Однако он, казалось, узнал меня и попытался заговорить со мной, но его голос отказывался передавать его мысли. Охваченный сожалением, неподвижный перед ним, я некоторое время наблюдал, как он борется со смертью.


Это зрелище было для меня одновременно впечатляющим и ужасным. Я видел, как погасла не одна жизнь, но в данном случае я был свидетелем полного уничтожения нации. Казалось, что вместе с этим хрупким стариком в могилу сошел целый народ: герои и поэты, которые, несомненно, пролили свою кровь и пожертвовали своим покоем и счастьем, чтобы завоевать в памяти человечества имя, которое они считали бессмертным; гармоничный язык, мудрые институты, открытия, возможно, драгоценные для человечества; великие деяния, великие триумфы, великие катастрофы; надежда на добродетель, власть, тщеславие — все было уничтожено с последним вздохом старика.


Ни один памятник, воздвигнутый нацией аринзе, не стоит в стране, которую она подчинила своим законам; память народов, когда-то побежденных ею, не сохранила ничего от славы их бывших завоевателей; в общем, ничего, кроме этой ничтожной рукописи, не осталось, чтобы засвидетельствовать ее появление на земле.


Удачи и невзгоды


(Франция. и др.)


Часто из мелочей складывается состояние великих.


(Charron, De la sagesse.)


Я склонен верить, что там прячутся люди


в толпе есть люди более великие, чем те, кого мы видим появляющимися


на мировой арене и кто привлекает взгляды


и всеобщее восхищение.


(Зритель, XL)


Превратности судьбы сделали этих людей


о моей репутации...


О заслугах судят только по процветанию.


(Théophile de Viau, “Epistre au lecteur.”)


Какой бы ни была моя судьба, тогда,


мое решение состоит в том, чтобы служить обоим, по умолчанию


в отношении которого я остаюсь инертным и бесполезным.


(Rabelais. Пролог к Книге Пантагрюэля.)


Ближе к концу 1749 года две кареты шумно катились в непосредственной близости друг от друга по дороге из Парижа в Версаль. Первой была общественная карета, в которой был только один пассажир, месье Пигафэ, человек заслуженный; второй была блестящая карета, запряженная двумя превосходными и сильными лошадьми, быстро приближавшаяся к власти графа де М ***, известного во всей Европе своими талантами, богатством и необычными приключениями.


"Благородные скакуны" были готовы совершить обгон и оставить далеко позади жалких нанятых кляч, но две оси соприкоснулись, и удар был настолько сильным, что общественный экипаж, его кучер, лошади и единственный пассажир были выброшены на середину дороги.


При падении месье Пигафет повредил правую руку. Граф де М***, от природы доброжелательный и разумный, принес ему все свои извинения, выразил сожаление и предоставил место в своем экипаже до конца путешествия. Кучер получил компенсацию за свое злоключение, и, как только он прибыл в Версаль, граф вызвал хирурга, который перевязал растяжение связок месье Пигафэ.


Последний, тронутый постоянным вниманием своего нового хозяина и огорчением, которое, по-видимому, вызвало у него то, что он стал причиной небольшого несчастного случая, подумал, что ему следует успокоить свою совесть, и заверил его, что столкновение двух экипажей следует приписывать не стремительности лошадей или неуклюжести кучера, а упорству его злой судьбы, которая всегда ставила канаву рядом с его целью или риф рядом с его портом.


“Мое путешествие из Парижа в Версаль состояло в том, чтобы разрушить или реализовать великую надежду, “ сказал он, - я достиг цели, я упал в канаву; мне следовало ожидать этого; все в порядке вещей, и для меня действительно уже слишком много чести видеть благородного графа среди причин моей тысячи и одной катастрофы. Однажды из-за ничтожного спаниеля я потерял объект своих страстей; одна острота могла бы закрыть передо мной двери Академии, а простое насекомое, так сказать, опрокинуло передо мной трон...”


Пораженный граф де М*** уставился на месье Пигафэ. Последний, однако, казалось, говорил спокойно и просто; его взгляд был спокойным и уверенным; в общем, ничто не свидетельствовало об отсутствии разума. Его хозяин, чье любопытство было сильно возбуждено, снова засвидетельствовал ему весь свой интерес к его судьбе, попытался отговорить его от зловещих предзнаменований, которые он извлек из своего последнего несчастного случая, и в заключение попросил его рассказать ему о некоторых удивительных приключениях, жертвой которых он, по-видимому, стал.


Месье Пигафэ, который, судя по его вступлению, казался столь же готовым говорить, сколь граф был готов слушать, дважды просить не пришлось.


“Париж видел мое рождение”, - сказал он ему. “Мой отец, честный, но систематичный человек, обнаружив во мне некоторую склонность к интеллектуальному труду, думал обеспечить мое будущее счастье, позволив мне приобрести поверхностные представления о многих искусствах и науках, убежденный, что разнообразные знания, о которых идет речь, позволят мне выбрать поместье в гармонии с моим гением и способностями.


“Прогресс цивилизации между народами, зарождающиеся общества, постепенно консолидирующиеся среди проблем и эксцессов варварства, добровольные тормоза, которые вводятся сами по себе, — в общем, все преимущества законодательства — сильно поразили мое воображение. Я изучал юриспруденцию и вскоре получил квалификацию адвоката.


“Я уже приобрел определенную репутацию среди своих коллег, когда меня вызвали в Шатле, чтобы отстаивать дело, в правоте которого я был глубоко убежден. Мой противник, человек по имени Бернард, самый растяпа на свете, который прикрывал свое невежество и тщеславие напускной скромностью, неуверенным голосом произнес очень плохую речь, хотя кто-нибудь другой, несомненно, сделал бы ее лучше. Во время чтения его голос становился настолько тихим, что в конце концов его стало совсем не слышно, и среди публики, в суде и даже в трибунале завязались индивидуальные разговоры.


“Я говорил в свою очередь; люди уделяли мне величайшее внимание, но в пылу импровизации яростный жест, который я сделал, сбил мой парик и придал мне такой гротескный вид, что единодушный смех разразился со всех концов зала, еще более усиленный неуклюжими усилиями, которые я предпринял, чтобы привести в порядок свой парик. Я не только проиграл свое дело, но и каждый раз, когда я снова появлялся в баре, тот же смех, казалось, готов был приветствовать меня, когда я поднимался на трибуну. Я впал в уныние и оставил карьеру, в которой двусмысленного жеста было достаточно, чтобы поставить под угрозу права вдовы и сироты.


“Изучение физического и умственного развития людей всегда привлекало меня; часть естественных наук не была мне неизвестна; популярная медицинская теория, как мне казалось, может претерпеть значительные улучшения. Я горячо посвятил себя этому; я сравнивал Гиппократа, Галена и Авиценну с современниками, и мне казалось, я понял, что возвышенная наука, потеряв свою простоту, выродилась в руках врачей в териаки и эликсиры. Я осмелился бороться с воспалительными заболеваниями с помощью воды, диеты и кровотечений; я даже осмелился запретить прием хинина, который тогда был в самом разгаре. Я нажил бесчисленное количество врагов среди аптекарей, виноторговцев и своих коллег, но, гордый достигнутыми неожиданными успехами, я смело шел своим путем.


Однажды меня вызвали на консультацию к недавно получившему квалификацию врачу, и я узнал в нем своего бывшего противника, бывшего адвоката Бернарда. Он тоже стал врачом. Вопреки моим советам относительно того, как обращаться с нашим клиентом, он объявил бы его покойником, будь моя воля. Пациент доверился мне и оказался прав, поскольку его выздоровление было полным, когда после того, как он по моему приказу съел виноград, проклятая косточка, застрявшая в пищеводе, заставила его прилагать такие усилия, чтобы извлечь ее, что его поразил апоплексический удар, и он скончался на месте,23 к великой радости Бернарда, который повсюду превозносил свое предсказание и то, что он назвал фатальными последствиями моей теории.


“Моя репутация пострадала от этого; его репутация таким образом укрепилась. В кабаре и аптеках шумиха против меня возобновилась. Напрасно я доказывал, что только злополучная виноградная косточка разрушила благотворный эффект моего лечения; люди делали вид, что не слышат меня. В довершение несчастья, в то время появился Жиль Блаз Лесажа, все думали, что он узнал меня в докторе Санградо, все дали мне это прозвище, и насмешки довершили то, что начал хазард. Я был дискредитирован. Осмелюсь сказать, что вместе со мной рухнуло зарождающееся здание истинного искусства врачевания.


“Во Франции прозвище часто наносит больший вред, чем злой поступок. Рана, нанесенная оружием насмешек, зарубцовывается только под другими небесами, в других краях. Промотав свое жалкое состояние, я решил извлечь из себя максимум пользы и добровольно покинул свою насмешливую родину.


“Коммерция, связующее звено народов, отец цивилизации, неиссякаемый источник, из которого проистекают все жизненные радости и комфорт, является предметом, достойным самых высоких размышлений. Несмотря на презрение, с которым мелкие люди с напыщенным видом или громкими именами стараются относиться к этому, сказал я себе, именно для того, чтобы расширить или защитить это, предпринимаются почти все войны, короли рискуют безопасностью своих тронов и кровью своей знати, дипломатия удваивает гениальность и хитрость, промышленное искусство совершенствуется и во всем цивилизованном мире поддерживается вечное соответствие конкуренции и активности; поэтому я стану торговцем.


Я обосновался на Антильских островах, куда перевозил продукцию французского производства; я отправлял продукты с Антильских островов во Францию, за исключением хинина; ибо, будучи выше Кориолана, я не хотел причинять вред своим неблагодарным соотечественникам. Мои коммерческие обмены превзошли все ожидания; в течение нескольких лет мои средства, десятикратно увеличившиеся, позволили мне снова увидеть во главе честно нажитого состояния любимые места, которые дали мне жизнь, и выдержать колкости моих бывших соперников.


“Надеясь еще больше приумножить свое богатство, я потратил большую часть своего капитала на покупку груза индийских тканей, которые в то время широко использовались в Париже, и немедленно отправился с ними в море, лелея самые оптимистичные мечты о счастье. Переправа прошла спокойно, но, сойдя на берег в порту, я обнаружил, что почти весь мой товар был продырявлен и изъеден насквозь маленьким червячком, который пробрался в тюки. Я был разорен.


“На следующий день прибыло другое судно, зафрахтованное тем же Бернардом, который должен был повсюду преследовать меня, перевозя те же товары; ему нечего было бояться конкуренции, и в третий раз он извлек выгоду из моей катастрофы.


“Мной овладело отчаяние. Русский генерал, с которым я вернулся с Антильских островов, посоветовал мне попутешествовать, чтобы отвлечься, и даже предложил сопровождать меня на его родину, где, по его словам, я не мог не найти выгодную работу, учитывая мои обширные знания и защиту, которую его правительство охотно предоставляло французам. Я принял его предложение и уехал в Санкт-Петербург, где вскоре наладил общение с самыми влиятельными людьми при дворе. Я просил должность в сфере образования, судебной системе или администрации, но тогда было много разговоров о войне со Швецией, и мне постоянно отвечали: ‘Нам нужны солдаты, а не ученые ... нам нужны солдаты, а не судьи ... нам нужны солдаты, а не государственные служащие’.


“Я отправился на поиски своего друга генерала, который взял меня к себе в качестве адъютанта. Началась война. Я отличился в нескольких очень оживленных конфликтах, и мне посчастливилось спасти жизнь маршала Лейси во время Вильманстрандского дела.24 С тех пор в его лице я обрел объявленного защитника, и у меня мелькнула надежда прославиться в военной карьере. Я командовал корпусом, который первым проник на Аландские острова, и императрица Елизавета, когда был заключен мир, соизволила написать мне, чтобы выразить свое удовлетворение и объявить о моем назначении в правительство Астрахани.


“События следовали одно за другим при самом благоприятном стечении обстоятельств; я больше не стремился ни к чему, кроме чести быть главнокомандующим в операции, достаточно важной, чтобы доказать свои способности и присвоить мне звание среди прославленных воинов Севера. Представившаяся возможность не заставила себя долго ждать. Знаменитый Тамас Кули-Кан, узурпатор трона Персии, внезапно покрыл берега Каспийского моря своими войсками. Значительный отряд независимых татар, поощряемый им, угрожал берегам Волги. Я выступил навстречу ему во главе старых войск, проверенных в войне против Швеции, усиленных достойными татарами Черкесии, которые пришли просить защиты у России.


“Шансы на успех, как мне казалось, не вызывали сомнений. Тамас был еще далеко; моими противниками были не солдаты, а недисциплинированные разбойники, которыми командовали неопытные лидеры. Однако, не позволяя себе быть ослепленным столь блестящей внешностью, я призвал на помощь все ресурсы, все тактические уловки. Я встревожил и утомил силы противника ложными маршами, я злоупотреблял ими с помощью ложных донесений и выбрал наиболее выгодную позицию для атаки, предварительно устроив мощную засаду на их фланге, которая должна была обеспечить отвлекающий маневр, если они получат первоначальное преимущество, или сокрушить их при отступлении.


“Ну, месье граф, вы можете в это поверить? Я потерпел поражение. В разгар боя, когда вражеские батальоны уже начали разбегаться, северо-восточный ветер внезапно донес до наших рядов пыль, такую плотную и горячую, что они ослепли и больше не могли отличить своих союзников от противников. Черкесы и русские столкнулись друг с другом; вражеские войска, привлеченные к битве преимуществом своего положения, без труда разгромили нас, уничтожив — я не знаю как — засаду, которую я так ловко подготовил.


“Таким образом, надежда на великое имя, доверие императрицы, плоды нескольких лет славы и опасностей - все это было унесено у меня прахом! Пыль свела на нет превосходство моих войск, мудрость моих мер и усилия моего тактического предвидения. Но судите, прежде всего, о моем изумлении и моем негодовании, когда я узнал, что этими жалкими бродягами, моими победителями, командовал во время битвы тот вечный Бернард, которого я повсюду встречал в дни своего траура.


“Я не буду объяснять вам, каким образом он оказался в Азии, предводитель орды бандитов; я этого не знаю. В то время у меня почти не было времени заняться им; я думал только о себе. У меня отобрали правительство Астрахани; опасаясь чего-то худшего, чем позор, я поспешил вернуться в Европу, чтобы как можно скорее добраться до Франции. Но моя судьба должна была свершиться; в Германии меня ждало новое несчастье; там я влюбился.


“Вы не станете требовать, чтобы я объяснял вам, как молодая, красивая, кокетливая и романтичная женщина обладала искусством кружить мне голову, попеременно вызывая у меня то сентиментальный тон, то холодную сдержанность. С помощью забот, нежности и жертвоприношений всех жанров я поверил, что мне наконец удалось обезоружить ее строгость. Однажды, во время восхитительного тет-а-тет, она соизволила показать мне, что меня никто не ненавидит; я знал, что в любви ей нравится только жалкое; я был сильно сражен, я стал бегло красноречив; Я просил, я умолял, я плакал, и я уже видел, как она постепенно смягчается, когда, чтобы завершить эту бредовую сцену, я подумал, что должен упасть к ее ногам, и неуклюже поставил колено на лапу ее любимой комнатной собачки, которая тявкнула и укусила меня. На этом пафос прекратился; красавица разразилась громким взрывом смеха, который стал для меня официальным увольнением, поскольку она слишком уважала себя, чтобы отдаться любовнику, который заставлял ее смеяться, и таким образом опозорил ее полностью созерцательную и вдумчивую жизнь.


“Как вы можете себе представить, Бернард, стервятник, постоянно привязанный к своей возрождающейся добыче, не мог быть далеко, чтобы воспользоваться моим новым поражением, поэтому я обнаружил, что он женился на моей призрачной красавице вскоре после моего отъезда. Моя любовь, однако, была не менее истинной из-за того, что была иррациональной; желание уехать и снова увидеть Францию покинуло меня; я чувствовал острую потребность в новых эмоциях, которые могли бы погасить или, по крайней мере, уменьшить сожаления, которые я не мог не испытывать к объекту своей глупой страсти. Я узнал, что создается новая колониальная компания для освоения побережья Гвинеи от реки Вольта до Джакина, и вскоре я стал частью команды первого судна, отправившегося в эту экспедицию.


“Проведя некоторое время в плодородном Иудейском царстве, поняв, что мои спутники, которые до тех пор казались мне новыми аргонавтами, призванными принести блага цивилизации варварскому населению, были заинтересованы только в работорговле, я захотел сам попытаться реализовать благородные намерения, которые, как я великодушно предполагал, у них были. Я пересек территорию Ардры и углубился дальше вглубь страны. Первые африканцы, которых я обнаружил во время той экскурсии, разбежались при моем приближении, словно испугавшись моего вида, но вскоре они вернулись в большем количестве, окружили меня, издавая пронзительные крики, сомкнули вокруг меня кольцо, схватили меня, связали и отвели к своему вождю. Я был в королевстве Дагомея, которое еще не посетил ни один европеец.


“Великий Дагомей, король страны, казалось, сам испугался моего вида; однако, как я узнал впоследствии, он вспомнил, что его предок Трудо Аудати,25 герой этой части Африки, часто говорил ему, что в его дни люди белого цвета попали в его власть в ходе его завоеваний. Эта идея успокоила его, и, как следствие, я оказался в выгодном положении, поскольку он, казалось, был больше склонен принимать меня за демона, чем за человека.


“В течение нескольких месяцев, благодаря нескольким словам и правилам, из которых состоит жаргон диких народов, я смог поговорить с ним. Посвященный мной в тайны цивилизации нашей чудесной Европы, он проникся ко мне любовью. Ужасная болезнь, от которой я спас его с помощью воды, диеты и кровотечения, еще больше укрепила мое расположение к нему; я стал его близким советчиком. Я надеялся, что однажды смогу наконец-то считаться законодателем этих неизвестных стран. Эта идея понравилась моему воображению, и я приложил все усилия, чтобы уничтожить в Дагомее жестокие обычаи и суеверия, которыми заражены жители африканского континента.


“Король, наделенный великим разумом и превосходным характером, иногда, казалось, участвовал в моих проектах, но его вера в свои фетиши, сила посвящения, которую время придает самым абсурдным вещам, постоянно препятствовали моим филантропическим взглядам. Однако я торжествовал во всем; рабов перестали приносить в жертву на могиле их хозяина вместе с его самыми дорогими женами; человеческие жертвы больше не приносились уродливым богам из камня и дерева; наказания, пропорциональные проступкам, больше не были сокрушительными, и они больше не смешивали преступление с ошибкой; армии набирались без истребления активной части населения; и сельское хозяйство, когда-то доверенное слабым и болезненным женщинам, неспособным долго выдерживать такой труд, стало прерогативой мужчин, которые больше не осмеливались верить, что обработка земли и размышления были занятиями, недостойными их, когда они увидели, что легкость и удовольствие повсюду сменяют бедность и уныние.


“Хорошие результаты " быстро последовав моему доброму совету, король добился того, что знаки благодарности и привязанности, которые его народ выказывал ему за неожиданные перемены, отразились на мне. Он хотел приобщить меня к своей власти, и единодушные возгласы приветствовали предложение, с которым он обратился к старейшинам нации. Оставалось только приступить к моей установке. С незапамятных времен коронация королей Дагомеи заключалась в их шествии перед народом и армией верхом на великолепном белом слоне, одном из фетишей страны, в соответствии с движениями которого жрецы предсказывали великолепие и продолжительность зарождающегося правления.


“Совет законодателям! Я считал необходимым уважать несколько древних предрассудков страны. Я возвел свои новые законы на фундаменте старых, и когда я был близок к достижению цели всех моих начинаний, всех моих бед, старые основы внезапно пошатнулись и опрокинули новое здание.


“Инсондо, жалкое насекомое размером с одного из наших муравьев и самый грозный враг слона, проскользнуло в хобот того, кто должен был нести меня с триумфом.26 Животное, раздраженное острыми укусами, сначала проявляло признаки нетерпения, что вызвало удивление людей, но вскоре сильные боли, которые оно испытывало, довели его ярость до высшей степени; оно издавало ужасные крики и в конце концов разбило свою большую голову о близлежащие камни.


“Я был избавлен от угрожавшей мне опасности, но меня все еще ждала другая, не менее великая. Жрецы объявили меня недостойным трона и жизни; процветание государства было поставлено под угрозу; мои нововведения настроили против меня тень Трудо Аудати и смертных богов Дагомеи. Король любил меня; он был обязан мне своей жизнью; но смерть его фетиша встревожила его суеверия. Некоторое время он колебался, но, в конце концов, благодарность возобладала, и он ограничил мое наказание изгнанием, после того как назначил сильную бастинадо, чтобы оправдать свою совесть.


“Крошка, которая умножала свою расу в кучах, сложенных в недрах Адриатики, представляла больше опасностей для грозной Венеции, чем все короли Европы, объединившиеся против нее; крошка свергла меня с трона и, возможно, изменила судьбу целого континента...


“Впоследствии я узнал, что жители Дагомеи пожалели меня; они послали людей искать меня до самого Иудейского королевства, но я покинул побережье Гвинеи. Полагая, что они могли бы легко заменить меня человеком того же цвета кожи, что и я, они сделали предложение одному из европейцев, которых встретили на побережье; он согласился; услуги, которые я оказал, были приписаны ему; он был осыпан богатством и почестями. Это был Бернард. Если бы я любил месть, я бы порадовался тому несчастному случаю, который отдал моих неблагодарных подданных во власть интригана, лишенного способностей.


“Что я могу сказать вам, наконец, месье граф? Я вернулся во Францию. Я стал писателем, надеясь найти в трудах интеллекта покой и счастье, по которым я так долго вздыхал. Я верил, что мне больше не приходится иметь дело ни с кем, кроме потомков. Как мои современники разубеждали меня! Очень интересная работа, которую я сочинил о нравах, обычаях и политике варварских королей Африки, была расценена цензурой как сатира на нескольких европейских монархов. Произведение было запрещено, автора чуть не отправили в Бисетр или Бастилию.


“Однако я нуждался в славе; не имея возможности стать великим врачом или полководцем, я желал, по крайней мере, увидеть себя вписанным в список сорока бессмертных; я породил трагедию. Благодаря заботам и стараниям мне удалось это исполнить; шутник в партере прервал третью сцену замечанием, очень шутливым, это правда, но вряд ли убедительным против достоинств пьесы. Тем временем Бернар, вернувшись в Париж, скромно пользовался там высокой репутацией военного человека, ученого юрисконсульта и путешественника-философа.


“Желая восстановить, насколько это возможно, свою театральную репутацию, я попытался собрать вокруг себя нескольких светских людей и нескольких известных литераторов, чтобы они стали свидетелями прочтения моей драмы. Танцовщица в Опере, которую содержал Бернард, в тот же вечер устроила великолепный ужин; на него были приглашены мои коллеги-авторы, а у меня в качестве зрителей было всего несколько молодых денди и несколько старых распутников эпохи Регентства, которые слушали меня, жеманничая, гримасничая, зевая и засыпая, одобрили общественный вердикт и единогласно объявили мою пьесу отвратительной.


“Я не был обескуражен; эпическая поэма была плодом этого поэтического смирения. Ни одно издательство не хотело печатать это; моя репутация опередила меня, и, выйдя от одного из них, я узнал, что Бернара только что избрали в Академию, не принеся этому прославленному обществу никаких других литературных наград, кроме четверостишия в честь аристократичной и хорошенькой леди, которую Мария-Тереза соизволила назвать "моим другом и доброй кузиной".27


“После того, как я проявил некоторый талант и большую честность во всех профессиях, мне показалось, что я догадался, что только коварная посредственность имеет право на успех. Разве человек такого же вида не собирал плоды моих талантов и моих усилий на четырех континентах мира? Я старел; я чувствовал необходимость обеспечить свое будущее. Не без труда я решил пойти обычным путем. Будучи серийным адвокатом, я часто бывал в приемных великих людей, писал для них статьи и "стихи Хлорис"28 для их любовниц; Я завел друзей в прессе, в министерствах и даже в королевском гардеробе. Наконец-то я нашел ревностных защитников; все необходимые шаги для получения должности, о которой я просил, были предприняты; дорога ко двору была расчищена передо мной; оставалось только представить королю мое прошение; поэтому мне кажется вполне естественным, что рука, которая должна была составить и подписать его, внезапно почувствовала бессилие.


“Я предвижу свою судьбу и не хочу на нее жаловаться. Столкновение наших повозок, несомненно, разрушило вместе со мной посреди дороги весь результат моего усердия к великому и мои маленькие стихи к Хлорис; но на этот раз пусть вознесут хвалу моей проклятой судьбе за это. Мне было бы слишком больно думать, что единственным предосудительным поступком в моей жизни был бы тот, который позволил мне добиться успеха. Нет такой маленькой проверки, из которой не получилась бы великая польза, если смотреть на нее с большей высоты.


“Если мои различные катастрофы нанесли ущерб моему состоянию и моей репутации, хрупким и скоропортящимся благам, то, по крайней мере, они развили мою душу, расширили сферу моего интеллекта, заставив меня упражнять свои умственные силы в разных жанрах и среди разных народов; они научили меня только расточать свое уважение и презрение в соответствии с глубоким знанием людей и вещей, а не напускать на себя видимость. Ибо в мире должно существовать много достойных и талантливых людей, которых неблагоприятные обстоятельства и досадные случайности забросили, подобно мне, в безвестные ряды бедных и неизвестных существ.


“Очарование великих титулов и репутации больше не будет давить на меня. Таких мелочей достаточно, чтобы возвысить или уничтожить человеческую славу, и я так часто испытывал это на себе! Разве форма носа Клеопатры, как заметил Паскаль, не стала причиной удачи Августа, гибели Антония и не изменила облик мира? По словам академика Дюкло, насекомые, которые мучили римские конклавы, часто одерживали победу над заговорами и обольщениями, и если бы назначали пап, которые, если бы не они, никогда бы не были избраны. Ребенок, игравший в магазине оптики, позволил открыть мириады солнц и новые миры и, ничего не подозревая, подготовил славу Симона Мария, Галилея и двадцати других великих астрономов. Падающее яблоко продемонстрировало Ньютону законы вселенной и, возможно, раскрыло ему всю полноту его собственной гениальности.


“Что касается меня, который, кажется, был послан на этот земной шар для того, чтобы доказать влияние, которое может быть оказано на судьбу человека, повелителя мира, всеми этими второстепенными и презираемыми причинами — ложным жестом, прозвищем, виноградной косточкой, червяком, пылью, комнатной собачкой, насекомым, — разве они не закрыли передо мной двадцать путей, ведущих к славе или счастью?


“Я мог бы стать фаталистом, но я не хочу им быть и никогда не буду. Тысячу раз бесчувственнее те, кто отказывается верить, что огромная мысль руководит существованием этих ничтожных существ, незаметных, но важных винтиков в великом механизме. Гармония вселенной поддерживается только благодаря кажущимся неправильностям. Я не буду кричать: "Все хорошо!’ но я скажу: ‘Нет ничего бесполезного или презренного."Атом приобретает важность в силу своего положения, как цифра ноль в математике; у всего есть своя сила действия, все, в свою очередь, может стать рычагом, все было создано для поддержания вечного взаимодействия добра и зла, которое одно дает движение и жизнь творению ”.


Месье Пигафет замолчал.


Молча выслушав его длинную философскую тираду, граф де М*** сказал ему:


“Ваша история меня живо заинтересовала и удивила больше, чем вы можете себе представить. Однако ваш большой ум, месье Пигафэ, по-видимому, еще не позволил вам понять, что если незаслуженные несчастья могут постоянно обрушиваться на человека, не приводя его к увяданию, то фортуна часто улыбается и людям, возможно, недостойным этого в силу бедности своих средств, но неспособным добиться этого с помощью интриг или низости. Я Бернард, тот Бернард, который извлекал выгоду из ваших бедствий, не будучи их причиной, который иногда был вашим соперником, но никогда - врагом, который преуспел в приобретении высокой репутации, не стремясь к ней, почитании, не любя их, и которому не приходится краснеть за свое процветание так же, как вам за свое несчастье. ”


В этот момент месье Пигафэ сделал движение, чтобы прервать графа де М***, или месье Бернара, как можно было бы предпочесть называть его, но последний, жестом попросив его замолчать, продолжил так: “Я, в свою очередь, расскажу вам историю главных событий моей жизни. Я буду краток, моя история лишь дополняет вашу.


“Хорошо следовать своему определенному призванию при выборе поместья, но поскольку у меня никогда не было особого призвания к чему-то, а не к другому, я лишь посоветовался со вкусом моего отца и стал адвокатом, чтобы доставить ему удовольствие; но если я был лишен красноречия, то не был лишен добросовестности, и вскоре я почувствовал, что природа отказала мне в ораторских способностях. Отсюда и робость, беспокойство и слабость, которые так сильно поразили вас во время моей первой речи. Несчастный случай с париком заставил меня принять участие во всеобщем смехе; несомненно, я был неправ, но человек не всегда владеет собой, и ваша фигура действительно была очень комичной.


“Неожиданный успех, которого я добился в этом суде, однако, не ослепил меня, поскольку несколько дней спустя один из моих дядей, богатый врач, пользующийся большой популярностью, предложил сделать меня своим единственным наследником при условии, что я унаследую его клиентуру вместе с его состоянием, и я стал врачом у своего дяди, как был адвокатом у своего отца. Я знал об этом искусстве ровно столько, чтобы надеть докторскую мантию.


“Я знал то, чему научился, и ничего больше, и любое новшество казалось мне святотатством. Судите, как я, должно быть, был возмущен, увидев, как вы прикоснулись к святому ковчегу рутины; Я произнес свое предсказание смерти как анафему; виноградная косточка сделала меня триумфатором. Это тоже не ослепило меня, поскольку мой дядя тем временем умер, я унаследовал его состояние, сложил с себя обязанности и решил приятно провести свою жизнь, ничего не делая, что было единственной целью моего ленивого честолюбия.


“Мой управляющий, честный человек в своем поместье, вложил мои средства в торговлю и максимально использовал их для нас обоих; я получил свою долю прибыли и воздержался от жалоб. Ваш въедливый червь, возможно, помог продать мой товар, но, поскольку никакое соучастие в этом вопросе недопустимо, я ничего не буду выдвигать в свою защиту.


“В конце концов, по прошествии лет, безделье начало тяготить меня; я решил путешествовать по миру, чтобы отвлечься. Читая нескольких правдивых путешественников и нескольких вдохновенных поэтов, я понял, что Восток - это "империя роз и красоты".’ Я всегда любил красивые цветы и красивых женщин, и я отправился в Персию, перечитав "Моих путешественников", "моих поэтов" и "Тысячу и одну ночь", чтобы познакомиться с нравами и обычаями стран, которые мне предстояло посетить.


“Я увидел там очень мало роз и ни одной женщины, напротив, всеобщая нищета и ужас, написанные на всех лицах, непрерывные массовые убийства между узбеками и персами. Кули-кан, также известный как Надир-шах, был тогда на пике своей славы, и я бежал от его рук, которые опустошали все на своем пути. Я прибыл к независимым татарам, которые сначала хотели отрезать мне нос и уши; но, заметив на левой стороне моего лица маленькую родинку, которую они считали определенным предзнаменованием удачи, они передумали и назначили меня главнокомандующим войсками, которые они собирали для поддержки усилий Надира против русских.


“Мой дорогой месье Пигафэ, вы не хуже меня знаете, как все сложилось, но чего вы не знаете, так это того, что, родившись с характером, отнюдь не воинственным, я, как только началась битва, не думал ни о чем, кроме собственной безопасности и поджимания хвоста. Часть моего войска, полностью доверяя моему кроту, следила за каждым моим движением и нырнула вслед за мной в небольшую пальмовую рощицу, где, по величайшей из опасностей, мы обнаружили вашу превосходную засаду, которой не ожидали. Его солдаты опустили оружие, когда поднявшаяся ужасная пыль вынудила нас обернуться; затем мы нашли вас в величайшем беспорядке, сражающимися друг с другом. После того, как мы оставили тебя на некоторое время, мы легко прикончили тебя, и мои татары с триумфом отнесли меня обратно, восхищенные моей храбростью и моим кротом.


“Я получил свою долю добычи, но, устав от славы, как и от покоя, я покинул своих татар, чтобы посетить северную Европу. В Германии я действительно женился на очаровательной женщине, которая полюбила меня только потому, что я был французом. Ваш внезапный разрыв с ней вызвал толки, злобные сплетни угрожали завладеть этим романом и напугали ее, но вы пробыли в регионе, где она проживала, совсем недолго. Она вела уединенное существование на пенсии; мало кто был свидетелем вашей связи; отдавая руку одному из ваших соотечественников, она думала воспользоваться вашим приключением; ваши заботы и усердие можно было бы приписать мне. Итак, избавленный от долгих доказательств, которым она тебя подвергала, я немедленно заменил тебя, и наш брак произвел впечатление примирения. Она умерла; я скучал по ней, потому что, несмотря на ее недостатки, у нее было прекрасное сердце.


“В течение нескольких лет я выделял значительные средства колониальному обществу, проекты которого вас так сильно разочаровали. У меня возникла новая потребность выйти из состояния покоя; на этот раз я больше не искал страну роз и красоты; я отправился в Африку, чтобы встать во главе огромного предприятия Гвинеи. Наши дела там процветали и, возможно, развивались бы и дальше, поскольку, согласно некоторым источникам, мы знали, что во внутренних районах страны существуют огромные золотые прииски. Но как мы могли проникнуть на земли этих варваров-антропофагов?


“Я думал об этом, когда ко мне внезапно подошли делегаты великой Дагомеи, которые, осмотрев цвет моего лица, попросили меня следовать за ними. Я не собирался упускать такую прекрасную возможность. Потомок Трудо Аудати приветствовал меня самыми пылкими проявлениями радости и дружелюбия; он предложил принести в жертву в мою честь тысячу рабынь и дать мне шестьсот туземных женщин для моего сераля и произвести мое обрезание. Я поблагодарил его за множество прекрасных вещей и сказал ему, что кровопролитие никому не делает чести, что он слишком высокого мнения обо мне, если думает, что мне нужно шестьсот любовниц, а что касается последней статьи, я умолял его избавить меня от нее.


“Он ответил, очень вежливо, что моя человечность и скромность пришлись ему по вкусу, но что у него самого было две тысячи жен, без каких-либо требований. Он спросил мое имя, и когда он услышал его, я, кажется, увидел, как он пал ниц передо мной, потому что берр-нар на языке алгеми, широко используемом в Дагомее, означает ‘самый божественный’. Мы стали лучшими друзьями; ты ему по-прежнему нравился, и он поручил мне пересмотреть ваши законы, слегка дискредитированные несчастным случаем с инсондо. Я только изменил текст, но это было необходимо для подтверждения дееспособности. Я собрал их заново и придал им новый вид под кодовым обозначением Bernard или Berr-nahr, что дало людям лучшее мнение обо мне.


“Наконец, после того, как я воспользовался своей властью, чтобы обеспечить эксплуатацию золотых приисков Дагомеи, осыпанный богатством и почестями, сопровождаемый благословениями всего населения, я покинул Африку, чтобы вернуться во Францию.


“По возвращении в Париж я стал объектом всеобщего любопытства; я был современным Цицероном или Гиппократом, героем Волги, Ликургом Африки; это правда, что мое состояние было огромным. Как вы можете себе представить, у меня было очень много друзей, которые не говорили ни о чем, кроме моего ума и моих талантов, и я позволил соблазнить себя лестью. Покровители появились со всех сторон; они сказали мне, что бывший король Дагомеи должен быть, по крайней мере, графом Франции, и я купил графство М***. Мои друзья говорили мне, что высокое социальное положение требует наличия любовницы в опере, и те же социальные обязательства заставляли мою танцовщицу приглашать к себе на ужины литераторов. Последние, в свою очередь, убедили меня, что хороший тон требует, чтобы такой великий лорд, как я, был в Академии; я написал, не знаю как, четверостишие для маркизы де П ***, и я был академиком.


“Вот как, мой дорогой месье Пигафэ, без всяких интриг или заговоров, ведомый удачей и риском, поддержанный низшими причинами, которые привели к вашему несчастью, при дальнейшей поддержке моего родимого имени, имени моей родины, цвета моего лица и ужинов моей танцовщицы, я честно достиг такого огромного процветания. Всегда следуя за вами, чтобы собрать обломки ваших кораблекрушений, я, однако, всегда был бы готов оказать вам помощь, если бы был проинформирован о вашем существовании и ваших несчастьях. Ты гнался за удачей и славой, которые гнались за мной; будем надеяться, что отныне они будут лучше относиться к нам, и что я не причиню тебе вреда, а только окажусь рядом с тобой, чтобы удержать тебя подальше от канавы, поближе к порту, чтобы предупредить тебя о рифе.”


И они обнялись, словно желая примирить свои противоположные судьбы. Месье Пигафэ устыдился несправедливого мнения, которое у него до сих пор сложилось о таком честном и отзывчивом человеке.


“Какой мотив привел тебя в Версаль?” в конце концов, спросил его новый друг.


“У меня есть слово министра, ” ответил тот, “ относительно недавно освободившейся должности государственного советника”.


При этих словах граф Бернар, казалось, обезумел. “Должность государственного советника!” - воскликнул он. “Увы, она была дарована мне сегодня утром самим министром”.


И месье Пигафэ спокойно ответил: “Мне следовало этого ожидать; это совершенно в порядке вещей”.


Тэм-Гарай, Добрый Баньянец


(Индостан)


Слава - это всего лишь тень добродетели; первая


не может существовать там, где нет последнего.


(Максима, извлеченная из индийской Сама-Веды)


До того, как татары, моголы, маратты и англичане по очереди завоевали и угнетали самые красивые восточные земли Индии, королевство Гуджарат считалось плодородной почвой и богатейшей провинцией этого обширного полуострова. Молодой раджа, полный дерзости, доблести и блестящих качеств, только что сменил там своего отца. Властелин великого народа, плодородной земли, считающий данниками королей Декана, Джайсалмера и Читтура, честолюбию не потребовалось много времени, чтобы овладеть им; он хотел превзойти Александра своими завоеваниями, Мариадирамена - своей справедливостью; он был даже почти честолюбив к поражениям, чтобы показать себя равным Порусу. Самые ученые брахманы Бенареса и самые знаменитые поэты Индии были вызваны к его двору, чтобы отпраздновать подвиги, которые он планировал, и добродетели, которыми он собирался обладать.


Он удвоил количество своих солдат, одел их в великолепные костюмы и решил лично провести смотр всей своей армии, чтобы поразить свой народ.


Между горами Боллодо и Гуджаратским заливом раскинулась огромная равнина, окаймленная двойным рядом пальм и сандаловых деревьев. Именно там были собраны войска молодого принца со всех концов королевства; именно там собрались жители Бароша, Камбея, Багодры и т.д., жаждущие насладиться таким благородным зрелищем и присутствием своего государя.


Армия выстроилась в строгом порядке на берегу залива, и вскоре появился королевский кортеж. Две тысячи раджпутов, или сыновей знати, составляли авангард. Все они были одеты в бафты — муслиновые ленты, обернутые вокруг тела — из тончайшего хлопка, одежды из полосатого шелка и золотой и серебряной парчи, каждый держал в руках один из знаменитых луков, изготовленных в Мултане, или копье или топор из Кабула. Под грохот всех этих боевых инструментов, облаченный в алый плащ, с украшенными бриллиантами лбом и грудью из Сомелпура, Голконды и Визапура, появился принц верхом на белом слоне, богато убранном и сияющем драгоценными камнями из Пегу и острова Цейлон.


Наш юный герой, гордый роскошью и великолепием, которые он считал предвестниками славы, уже пытался прочесть в глазах своих подданных впечатление, которое он произвел, когда увидел, что люди, вместо того чтобы броситься к его сопровождающим, чтобы насладиться наслаждением от созерцания его с более близкого расстояния, охваченные внезапным головокружением и растущим волнением, отступали к группам деревьев, украшавших края равнины.


Страшная пантера, вышедшая из гор Боллодо, стала причиной переполоха и всеобщей тревоги. Запуганный толпой, которая поспешила отшатнуться от его приближения, он медленно продвигался, разинув рот, через большую брешь, которая ужасом разверзлась перед ним, когда несчастный старик, который до сих пор стоял в стороне — он был халалкором, презираемой кастой, равной касте париев, — оказался один, отделенный от других индийцев, потому что, несмотря на неминуемость опасности, он не осмелился запачкать своим нечистым контактом благородных сограждан, которые окружали его, дрожа.


Чудовище подскочило к старику, ревя от радости, уже готовясь унести его в горы. Внезапно из толпы вышел человек, смело преградил пантере путь к отступлению, заставил ее отпустить и дерзко сунул руку в открытую пасть. Напрасно разъяренное животное, задыхаясь от ярости, с выпученными глазами, встало на дыбы и вонзило свои железные когти в его бока; индеец сопротивлялся, боролся, задушил его и бросил на песок, умирая. Люди издали крик радости и изумления, прежде всего узнав в победителе пантеры доброго баньяна Там-Гарая, который ранее растратил все свое состояние на помощь беднякам Гуджарата.


Когда спокойствие было восстановлено, молодой раджа, одетый как воин и восседающий на арабском коне, которого он заставил искусно гарцевать, проследовал вдоль рядов своих солдат, обещая всем им триумфы и почести. Люди восхищались его грацией, ловкостью и великолепием его армии, но, постоянно отвлекаясь на недавние воспоминания, их взгляды с тревогой обращались к горам Боллодо.


Отъезд был объявлен на следующий день. Королевские шатры были разбиты на берегу; ароматические травы горели во всех направлениях, костры были разведены по равнине, брахманы ниспосылали благословения небес на короля, который был надеждой Индостана, а придворные поэты распевали самые благородные песни, прославляющие его легкость в искусстве верховой езды, блеск его бриллиантов и даже его щедрость, несомненно, с намерением спровоцировать это.


Вернувшись в свой шатер, опьяненный благовониями, мечтая об осуществлении своих грандиозных проектов, король решил лично проверить, какое чудесное впечатление, должно быть, произвела блестящая демонстрация роскоши и могущества в умах его подданных. Одетый в простой костюм раджпута, он направился к длинной роще сандаловых деревьев и пальм, где люди наскоро соорудили укрытия, чтобы провести в них ночь.


Повсюду образовались группы; разговор казался оживленным. Он подошел к некоторым из них, и имя Тамгараи было единственным, которое поразило его слух. Люди с интересом расспрашивали друг друга о состоянии его ран; они комментировали чрезмерную его преданность делу спасения жизни несчастного халалкхора. Все видели его бой с пантерой, и каждый, рассказывая о нем при разных обстоятельствах, соревновался в том, чтобы преувеличить размеры монстра и смелость бойца.


Возмущенный тем, что в день великого смотра люди осмелились говорить о таких вещах, король смешался с другими группами. В этих группах люди с восхищением вспоминали добрые дела баньяна. В голодный год он прокормил за свой счет более тысячи бедняков; с помощью секретов, которые он открыл и раскрыл в медицине, он спас жизни столь же большому количеству людей. Непрестанно повторяемое из уст в уста имя Тамгарая утомляло внимание царя и ранило его гордость.


Он удалился, позвал к себе в палатку брамина, который обучал его и чью откровенность и добродетели он уважал. Мудрец спокойно выслушал результат своей ночной прогулки и ответил ему: “Роскошь и великолепие ослепляют глаза на мгновение и стираются; воспоминание о прекрасном поступке остается в памяти людей”.


Принц поразмыслил над этим и после недолгого молчания сказал: “Что ж, тогда я буду совершать прекрасные поступки!”


Прибыли его любимцы; были вызваны баядерки и акробаты, и посреди подвигов ловкости и сладострастных танцев часть ночи была потрачена на жевание бетеля и запивание араком и ликером "тодди".29


По возвращении в Гуджарат — ныне Ахмадабад — столицу своих владений, король, более чем когда-либо жаждавший славы, искал какие-нибудь средства, которые он мог бы использовать для совершения прекрасных деяний, о которых он размышлял.


Лучше одержать победу над народом, чем над пантерой, сказал он себе. Только война может прославить меня.


Он немедленно поинтересовался у министра, отвечающего за финансы королевства, полностью ли выплатили дань раджи Джайсалмера и Декана; ему ответили, что двести тысяч золотых рупий только что поступили в казну от их имени. Принц оплакивал точность, которая уничтожала любой предлог для вторжения, когда кто-то пришел сказать ему, что город охвачен паникой. Маленькая речушка Ламбреметти, протекающая по Гуджарату и попеременно пересыхающая и разливающаяся, которая приводила к общественным бедствиям, вышла из берегов и чуть не затопила дом богатого купца, построенный на ее берегу.


Женщина и ребенок были одни в доме; их видели на возвышенной террасе, тщетно умолявшими о помощи жестами и криками. Наводнение, которое продолжалось, почти достигло их и угрожало поглотить, но подпитываемые дождем потоки, раздувшие русло реки, придавали волнам такую турбулентность, особенно в этом месте, усеянном камнями и новыми зданиями, что никто не осмеливался рисковать верной смертью, чтобы спасти жизни несчастных.


Король в окружении своего двора прибыл на место катастрофы, размахивая большой золотой чашей бесценной работы, украшенной самыми красивыми бриллиантами короны.


“Это принадлежит тому, кто спасет их!” - воскликнул он.


Вокруг него послышался одобрительный гул, но никто из зрителей не попытался заслужить его, и король снова заставил его сиять на всеобщее обозрение, когда увидели человека, плывущего по быстрому течению Ламбреметти на маленькой джонке, который, в соответствии с обычаем индейцев, налегал на весло ногой, в то время как руки служили ему точкой опоры, пытаясь направить весло в направлении несчастных жертв.


Вскоре утлую лодчонку отнесло на рифы, она раскололась и исчезла под волнами вместе со своим лоцманом. Последний, бесстрашный пловец, одержал победу над этой опасностью; вооружившись топором, он перепрыгнул с камня на камень и оторвал от здания несколько кусков дерева, которые он крепко связал всевозможными веревками, которые были брошены ему с высоты террасы. Мать и ее дитя спустились на этот плот, и их освободитель крепко привязал их к нему. Отдавая их течению, он дал им дополнительную защиту от его стремительности с помощью веревки, которую он держал натянутой, пока плыл за ними. Наконец, загнанные в устье реки, они вернулись на твердую землю, целые и невредимые.


Люди, выбежавшие им навстречу, огласили воздух приветственными криками и немедленно отвели спасителя интересной семьи к королю. Это был Там-Гарай. Юный принц покраснел, услышав свое имя.


“Вот”, - сказал он, протягивая ему кубок. “Это награда за твое мужество”.


“Я не могу принять это”, - ответил Баньянец. “В глазах Брахмы это лишило бы заслугу доброго поступка”.


“Но не думаешь ли ты, ” ответил изумленный король, “ что, если бы ты погиб в этом опасном предприятии, все подумали бы, что только надежда на вознаграждение вовлекла тебя в это?”


“Какое значение для меня имеет мнение людей? Я видел опасность, в которой оказались двое моих товарищей, и советовался только со своим сердцем”.


“Неважно; я знаю, что твоя расточительная щедрость стала причиной твоего разорения; я возьму на себя заботу о восстановлении твоего состояния”.


“Небеса позаботились об этом, принц; довольно значительная сумма, которую я ранее одолжил, была возвращена мне сегодня же”.


При дворе не говорили ни о чем, кроме щедрости короля, который пожертвовал самой красивой из своих чаш, чтобы спасти двух своих подданных; среди народа не было предмета для разговоров, кроме благородной преданности Тамгараи.


Раджа сказал своему брахману: “Доволен ли ты мной, отец?”


“Да, - ответил последний, - твой поступок был благородным, но поступок Баньяна перечеркнет его, ибо ты искал славы без опасности, в то время как он столкнулся с опасностью без славы, чтобы добиться бескорыстного триумфа”.


Еще несколько месяцев ушло на подготовку к войне, цель которой не мог определить даже король Гуджарата. Он слишком любил справедливость, чтобы вторгаться в соседние государства и втягивать своих подданных в такие ужасные опасности без всякого предлога. Ожидая благоприятного стечения обстоятельств, он лично руководил завершением строительства великолепного дворца, который он построил в центре Мейдана, или общественной площади, в Гуджарате. Он все устроил и все предвидел для того, чтобы, если смерть настигнет его во время его завоеваний, этого великолепного памятника было бы достаточно самого по себе, чтобы его имя передалось потомкам.


Когда он был полностью построен, он спросил правдивого брамина: “Что говорят люди?”


“Принц, здесь не говорят ни о чем, кроме цистерны доброго Баниана”.


“Что? Что это? Какой водоем? Что вы имеете в виду?” - воскликнул принц во внезапном приступе гнева.


“Я имею в виду, ” спокойно ответил Брамин, “ что, желая, насколько это возможно, уменьшить опасные последствия разливов Ламбреметти и одновременно защититься от нехватки воды, ощущаемой в Гуджарате, когда русло реки пересыхает, как это происходит в настоящее время, Там-Гарай построил на свои средства огромную цистерну, которая с помощью подземных каналов забирает излишки воды из реки в сезон дождей и сохраняет ее во время засухи”.


“Но мой дворец!” - сказал принц расстроенным голосом. “Что люди говорят о моем дворце?”


“Люди думают, что ты будешь великолепно устроен там”.


“Неужели они осмелятся поставить на кон самый красивый памятник в Индостане и ничтожную цистерну?”


“Король Гуджарата, ” сказал Брамин, повышая голос, “ люди могут оценить тебя только по тому добру, которое ты им делаешь, а памятники имеют ценность в их глазах только благодаря своей полезности”.


Тогда появилось более двадцати стихотворений в великолепных стихах с хорошей каденцией, посвященных дворцу в Мейдане, чуду Индии, но раджа слушал их только с раздражением, потому что люди сочинили в честь Баниана маленькую песенку, лишенную артистизма, которая начиналась словами: “О, добрый Там-Гарай! Да хранит Брахма Тамгарая!” И эти роковые слова часто достигали ушей правителя.


Один придворный, более проницательный, чем остальные, заметил его печаль и догадался о ее причине. Он бросился к ногам принца, положил правую руку ему на грудь, другую опустил на землю и поднес ее к голове, крича: “Правосудие! Правосудие во имя Брахмы! Справедливость во имя народа!”


Молодой раджа, который не был в неведении о том, что равенство также является средством достижения славы, и который долгое время мечтал о возможности затмить посредством торжественного суда Мариадирамена, индийского Соломона, приказал придворному объясниться.


“Принц, печально известная личность, ересиарх, проникнутый ужасающими принципами Агамы, осмеливается публично проповедовать равенство условий среди людей”.


“Как его зовут?”


“Там-Гарай!”


Баньян, вызванный предстать перед королем, был осужден за то, что безразлично посещал представителей всех каст, за то, что подвергся контакту с халалхором, не очистившись впоследствии от этого загрязнения, и, как приверженец Агамы, он получил приказ изгнать себя из королевства. Даже добрый Брамин не осмелился выступить в его защиту, потому что это было оскорблением религии, и, более того, король объявил, что, чтобы умилостивить гнев богов, он прикажет построить в их честь пагоду в Гуджарате, которая превзойдет по своему великолепию пагоды Джаггернаута, Мултана и Каламмы.


Принц признает мудрость моего совета, сказал себе Брамин. Он возвращается к полезным памятникам.


Именно тогда, прежде всего, были приведены в движение все лиры, чтобы сообщить потомкам о справедливом суде раджи раджей Гуджарата.


Люди ответили на все эти похвалы только тем, что спели свою любимую песню: “О, добрый Там-Гарай! Пусть Брахма присматривает за Там-Гараем!”


Принц, который уже считал себя увековеченным песнями своих поэтов, великолепием своего дворца и отеческой умеренностью своих приговоров, наконец-то избавившийся от единственного соперника, оспаривавшего у него восхищение своего народа, решил добавить к своей славе то, чего ей все еще не хватало. Долгое время санганийцы и уоррелы наводняли побережья королевства своим пиратством; было решено, что их следует истребить, но для этого потребовалась организация с большими затратами грозного военно-морского флота, и люди уже жаловались на количество налогов.


“Удвойте их”, - сказали придворные. “Верблюды послушны, только когда на них навьючены”.


Король прислушался к ним и полностью отдалился от духа нации.


После долгих приготовлений армия выступила в путь. Чтобы отправиться в Гуджаратский залив, ему пришлось пройти через слабые города Коулис, уничтожить эти поселения разбойников, свергнуть королеву Сангании с ее трона, а затем овладеть морем от мыса Диу до Малабарского побережья, вынудив мятежников сдать свое оружие и суда завоевателю.


Коули, захваченные врасплох, оказали лишь слабое сопротивление. Они были побеждены, уничтожены или отправлены в рабство. Король, руководивший как герой, разделил все опасности со своими солдатами, собственноручно принес в жертву главаря вражеских разбойников и отчитался за двух убитых под ним слонов.


За поражением разбойников последовали три дня ликования, после чего победоносный раджа приказал отправляться в путь. Однако едва был подан сигнал к отправлению, как в залив вошло судно, посланное уоррелами и санганийцами.


Представители этих народов пали ниц перед королем, и один из них выразился так:


“Раджа из раджей, долгое время война была нашей единственной профессией и нашим единственным ресурсом; не раз мы доказывали своим сопротивлением объединенным силам твоего отца, королям Декана, Камбея и Балагата, что наше подчинение зависело только от нашей воли. Долгое времяЖить боем было нашим единственным законом, но сейчас времена изменились. Среди нас проявились другие потребности; причина этого слишком прекрасна, чтобы оставаться скрытой, и вот она: торговая джонка, захваченная нашими санганийцами, среди пассажиров которой был один из ваших подданных. Он был готов смириться с общей участью всех наших заключенных,30 когда несколько бывших жителей Гуджарата, служивших среди нас, узнали его и умоляли нашу королеву о пощаде от его имени.


“Пораженная напыщенным рассказом о его добродетелях, она пожелала увидеть его; слова мудреца принесли плоды в ее сердце. Вскоре, благодаря его совету, все вокруг нас приобрело новый облик; наши многочисленные пленники, возвращенные к более мягкому существованию, используемые и ценимые в соответствии со своими талантами, заставили внезапно расцвести в наших диких убежищах искусства, необходимые для жизни. Перестав постоянно опьянять себя бхангом,31 обжорливым напитком, который, возбуждая их воображение, доводил их до свирепости, наши соотечественники вновь обрели характер, присущий индийцам.


“Постепенно наши разоруженные суда предприняли несколько попыток обмена с соседними народами; торговля вошла в наши порты. Наши земли, оставшиеся невозделанными из-за нашей беззаботности, обрели плодородие; легкость и удовольствия улучшили наши нравы. Уоррелы, наши вечные спутники, сами почувствовав эту внезапную революцию, приняли на вооружение ее последствия. Несколько ожесточенных сердец и недовольных иногда пытались вернуть нас к нашему примитивному состоянию, но добродетели нашего нового законодателя и твердость королевы заставили их замолчать.


“Столь экстраординарная, столь чудесная перемена была делом нескольких месяцев и одного человека, поэтому санганийцы и уоррелы теперь хором повторяют песню Гуджарата: ‘О, добрый Там-Гарай! Пусть Брахма присматривает за Тамгараем!”


При этом имени принц в ужасе опустил голову. Делегат продолжил:


“Не мешайте счастью, которым мы начинаем наслаждаться; у нас больше нет никаких предлогов для войны; корабли, захваченные у ваших подданных, будут возвращены. Позволь нашему процветанию увеличиться, и со временем ты сможешь назначить себе дань, которую мы выплатим в качестве компенсации за твои ненужные приготовления к войне.


“Прими этих заложников, гарантии нашей веры”, - сказал делегат радже, представляя двух сыновей королевы Сангании. “Пусть они научатся у тебя искусству делать народы счастливыми. Как они могли не практиковать добродетель на глазах у человека, который среди своих подданных числится Тамгараем?”


“Там-Гарай!” - воскликнул молодой король, подняв голову, охваченный досадой и яростью. “Неужели это имя будет преследовать меня повсюду? Будет ли он постоянно одерживать надо мной победу, разрушая мои самые благородные надежды? Будет ли мне необходимо отказаться от завоеваний и славы, моей единственной страсти, потому что существует Там-Гарай?”


Истинный Брамин был рядом с монархом, и это больше не касалось ереси и Агамы. “Если ты любишь славу, ” сказал он ему, “ умерь себя и не показывай иностранцам своей слабости. Прими предложение санганийцев; мирный договор дороже победы. Лучше побеждать словами, чем оружием, а убеждение лучше, чем завоевание.”


“Итак, Баньян более велик, чем я”.


Тем не менее, завоеватель Коулиса вернулся в свою столицу в великолепном паланкине Татта, который несли самые высокопоставленные лорды его двора. Однако пронзительные звуки трубы, грохот барабанов, крики солдат и песни поэтов не помешали ему услышать несколько голосов, все еще бормочущих: “О, добрый Там-Гарай! Пусть Брахма присматривает за Тамгараем!”


Оставшись наедине со своим Брахманом, он сказал ему: “Отец, объясни мне вкратце, как получилось, что жалкий подданный почти презираемой касты, без армии, без сокровищ, влачащий свое существование попеременно в бедности и изгнании, мог постоянно и с преимуществом соперничать со мной, раджой из раджей, королем, сыном королей?”


“Сын мой, это потому, что ты любил только славу; добрый Баньян любит добродетель. Последняя приносит добро всем, полезна каждому; первая удовлетворяет тщеславие и амбиции лишь немногих. Если ты хочешь стать по-настоящему великим и оставить потомкам прочное и уважаемое имя, никогда не забывай заповедь Сама-Ведам: Слава - это всего лишь тень добродетели; первая не может существовать там, где нет последней.”


Несколько запутанных древних преданий дают основание думать, что индийский монарх, о первых годах правления которого мы только что дали краткий обзор, умер в очень преклонном возрасте после обширных завоеваний, которые сделали его властелином всех земель между Читтуром и Голкондой, вплоть до гор Ориша. Однако в конце прошлого века я путешествовал по древнему королевству Гуджарат, ныне провинции маратта. Никто не сохранил память о стольких подвигах; само имя этого принца совершенно неизвестно, в то время как имя Там-Гараи с почтением повторяется по всему Восточному полуострову. Прекрасные стихи, сочиненные в честь раджи, постигла участь героя, которого они прославляли, но от гор Боллодо до гербов Малабара люди до сих пор повторяют песню о добром Баньяне.


Две монеты


Я буду говорить, но поверит ли мне кто-нибудь?


(Фрэнсис Бэкон, Софизмы)32


Все в природе имеет свой язык; лошади и ослы иногда были наделены речью; Я беру в свидетели Гомера и Священное Писание. Месье Дюпон де Немур знает разные диалекты различных видов птиц;33 даже реки подняли свои “громкие голоса".” Из камней донеслись отчетливые звуки, и вполне вероятно, что камни, слух которых был достаточно острым, чтобы воспринять очарование лиры Орфея, могли общаться между собой устно. Поэтому я не стану обращать внимания на крики недоверчивых и наивно перескажу странный разговор, который я однажды подслушал.


Задумчивый и одинокий, я прогуливался в окрестностях Парижа; там, скрестив руки на груди и склонив голову, я позволил своему разуму блуждать и безропотно отдался очарованию своих грез, когда серебристый голос внезапно коснулся моих ушей. Я обернулся и ничего не увидел; я снова прислушался и снова услышал тихий голос, но тщетно хотел узнать, откуда он.


Благодаря исследованиям и вниманию я, наконец, понял, что мягкий и серебристый голос, то ли благодаря магии, то ли чуду, исходил ... откуда? Должен ли я это сказать ...?


Из моего кармана.


Да, из кармана моего жилета.


Я не более легковерен, чем кто-либо другой; я долгое время сомневался в этом, но пришлось уступить очевидности, когда второй голос ответил первому. Кем же тогда были собеседники? В данный момент в этом кармане лежали только две серебряные монеты, одна достоинством в пять, а другая - в шесть франков. Мое подозрение должно было пасть на них, и вскоре мое подозрение превратилось в уверенность, когда я отчетливо услышал следующий диалог:


“По какой случайности я нахожу тебя здесь, моя дорогая? Благословенный богами, которые воссоединили нас, богами, от которых, возможно, произошли ты и я, поскольку когда-то они были сделаны из золота и серебра”.


“Ты не мог бы быть более осведомленным, если бы был медальоном”, - ответил другой.


“Мое скромное образование не удивит вас, - ответил первый, - когда вы узнаете, что, родившись при правлении Людовика XV, чье изображение я до сих пор ношу, я принадлежал в свое время к лучшим умам того столетия. Я перешел из кармана Гельвеция в карман Кребийона сына; даже такие личности, как Вольтер и Дидро, были открыты для меня, и именно в обществе этих выдающихся людей я приобрел то немногое, что я ценю в умственном отношении. Но, моя дорогая, избавь меня от смущения; великие боги, как, мне кажется, изменилось твое лицо! Без твоего голоса я бы не смог узнать тебя, так сильно изменились твои черты за несколько лет.”


“Никто не является хозяином своей судьбы”, - ответила пятифранковая монета. “Поочередно становясь республиканцем, имперцем и королем, моя голова то покрывалась шапкой свободы, то увенчивалась лаврами империи, я постоянно и невольно менял форму и служил всем правительствам, которые правили Францией последние тридцать лет. Если вы занимались наукой и литературой, то мне повезло меньше, чем вам, а я смог посвятить себя только политике, поскольку почти всегда принадлежал к государственным деятелям.”


“О, мой добрый друг, ” воскликнула шестифранковая монета, “ как приятно было бы мне услышать твою историю! Мы одни; наш обладатель, похоже, не расположен разлучать нас в ближайшее время; момент благоприятный.”


“Вы первый”, - сказал другой. “Я моложе и должен уступить слово вам”.


Монета, выпущенная современниками Вольтера и Дидро, была ученой и разговорчивой, и ее не нужно было упрашивать.


“Я обязан своим существованием отливке, которую 34 года назад заказал министр Ардженсон, из слитков серебра, предоставленных бизнесменами Сен-Мало для Регентства. Увы, несчастье постигло меня при моем вступлении в общество. Я увидел свет только для того, чтобы, подобно моим сверстникам, подвергнуться самому несправедливому преследованию.


“Я объясню. Именно в те дни знаменитый Закон заставил регента принять его разорительную финансовую систему. Чтобы легче пользоваться своими бумажными деньгами, он счел себя обязанным дискредитировать нас в общественном мнении; отсюда и досада, мишенью которой мы так долго были. Каждую минуту появлялся новый указ, ставящий под сомнение наши права и нашу ценность. В конце концов, после долгих колебаний, победа осталась за нами; Лоу был с позором изгнан из Франции и, будучи самым богатым человеком в государстве, умер в бедности в Венеции — справедливое наказание за бесчисленные оскорбления, которые он причинил золоту и серебру.


“Я обойду молчанием то время, когда, введенный в оборот в торговле, я путешествовал по тысяче сейфов, двадцати морским портам, всегда в движении, переходя из рук в руки, от сумки к сумке, непрестанно преподнося, принимая, обменивая, складывая, занимая, одалживая или крадя, и даже не имея досуга, во время моих кратких остановок, сделать несколько философских или мысленных наблюдений относительно моих многочисленных владельцев. Небеса сжалились надо мной, и вскоре, вдали от коммерции и купцов, я поселился в Марэ в Париже.


“Мой новый хозяин, добропорядочный буржуа, приверженец старинных нравов, которые он, насколько мог, поддерживал в своей семье, был стар, богат, бережлив, трезв и опрятен в своем доме, наставлял жену, давал советы дочери, носил прямоугольный парик, всегда разговаривал, редко рассуждал, никогда не смеялся, и все же, тайный любитель изящных искусств, иногда выскальзывал из дома, чтобы отдать дань уважения в общем храме — Опере, то есть.


“Однако, либо из-за усталости, органической слабости, либо, что более вероятно, для того, чтобы не отклоняться от устоявшегося обычая, сон, казалось, вошел в его ложе вместе с ним и завладел его чувствами, пока внезапно не зазвучали танцевальные мелодии, чтобы вывести его из летаргии. Затем он широко раскрыл глаза и уши, обнимая своим взглядом богинь и нимф, которые пришли, чтобы продемонстрировать свое очарование, грацию и божественность взорам публики.


“Одна из них, казалось, занимала его исключительно; он следил за ней глазами, имитировал все ее движения, задерживал дыхание, когда она танцевала; и когда она исчезла, будь то в колеснице или облаке, он глубоко вздохнул, взял свою трость и шляпу, пошел домой, напутствовал жену и дал дочери совет.


“Однажды он украсил себя, восхитился собой, приукрасил себя и отправился прямо в великолепный городской дом, объявил о себе и обнаружил Венеру или Кальпизо в неглиже, в тысячу раз более соблазнительном, чем все украшения Олимпа. Он попытался заговорить, но язык у него заплетался; неспособный ни проповедовать древние добродетели, ни делать увещевания, ни давать советы, он заикался, забеспокоился и смутился, а затем, в силу инстинкта, редкого тогда для буржуазии, заменил выражение лица жестом, шумно сунул руку в карман, где меня поселили с несколькими товарищами; мы издали звук, который, казалось, сразу говорил за него и даже придавал его молчанию соблазнительную красноречивость.


“Красавец, который из-за угловатости своего роста, четкости речи, трости с золотым навершием и энергичных жестов принял его за финансового человека, начал уверенно смягчаться; он увидел это и, упав к ногам богини, показал ей пригоршню экю, отчеканенных в Туре. Но ее, несомненно, интересовало только золото. То ли из презрения к нам, то ли потому, что гротескное лицо ее старого кавалера подавляло ее природную чувствительность, она разразилась продолжительным взрывом смеха и, грубо ударив снизу по руке, которая удерживала нас, заставила нас отлететь на середину квартиры или закатиться под мебель. Позвать слуг, расхохотаться еще громче и выгнать своего престарелого обожателя было для нее делом одного мгновения.


“Она все еще смеялась, когда с шумом вошел блестящий мушкетер. Мы лежали, разбросанные тут и там по паркету. Безразличие и оскорбительное презрение, которыми она, казалось, одолевала нас, к чему мы, конечно, не привыкли, возросли в моем негодовании до высшей степени, ибо, не будучи испанским дублоном, каждый знает, чего он стоит. Однако моя уязвленная самооценка не помешала мне прослушать следующий коллоквиум:


“Ну, мой милый друг, к чему эти громкие взрывы смеха? Ты читаешь фарсы Вольтера или трагедии Ла Арпа?’


“Мой дорогой Дорат,35 как кстати ты появился’. (Смеется.) ‘Самая немыслимая, самая комичная история! Тогда смейся!’


“Я бы не хотел ничего лучшего, но мне все равно нужно знать ...’


(Смеется.) ‘Персонаж из пьесы, мой дорогой Дорат; очаровательный персонаж!’


“‘Но, в целом...?’


“Два огромных глаза ... экю ... самое необычное лицо! Тогда смейся!’


“Я жду...’


(Смеется.) ‘Это очаровательно! Это божественно! Я умираю от этого!’ (Внезапно снова становясь серьезным.) ‘Слабоумный, неотесанный тип, который позволил себе влюбиться в меня’.


“Пока что я не вижу в вашей истории ничего непостижимого, ничего, кроме того, что вполне естественно’.


(Принужденно.) ‘Кто смеет предлагать мне серебро! Я! Он принимает меня за женщину, лишенную морали? За дешевую шлюху? Серебро!’


“Это ужасно; в этом почти отсутствует уважение к тебе ’.


“‘Поэтому я приказал вышвырнуть его вон’.


“Конечно, прекрасная леди. Кстати, о серебре, это напомнило мне, что вчера у нас с маркизом была оргия’.


“Оргия! Ты не говоришь!’


“Чего ты ожидал? У меня есть пороки, ты знаешь, мой дорогой друг ’.


“Они тебе не нужны, когда у тебя пять любовниц’.


“Нет! Клянусь честью, я никого не люблю, кроме тебя; но тебя там не было; я хотел отвлечься. Пезе36 лет заставил меня играть в ланскене; я сыграл; я проиграл; я должен двадцать пять луидоров, даю свое слово, которое свято. ’


“Ты не сомневаешься в моем дружелюбии’.


“У меня было более одного доказательства этого’.


“Но, мой дорогой Дорат, блестящая идея! Моя старая обезьяна оплатит часть твоего священного долга. Посмотри на паркет ’.


“‘Écus! Куда, черт возьми, ты деваешь свои средства? Давай, быстрее, помоги мне. ’


“А вот и наш поэт-мушкетер и его великодушный друг, наконец-то соизволившие обратить на нас внимание, разыскивающие нас по укромным уголкам и щелям и спешно собирающие. Красавица получила двадцать пять луидоров, и наш новый хозяин бросил ее, поклявшись, что она сочетала в себе очарование Нинон с душой в тысячу раз большей, чем у нее.


“Мы ожидали, что заплатим этот священный долг. Ничего подобного. Только что появились Безделушки; половина суммы была потрачена на то, чтобы смягчить суровость критика, своего рода литературной фемиды, которая хорошо знает, как распорядиться своим балансом; другая половина, предназначенная для оплаты расходов на виньетки, лампы накаливания и т.д., частью которых я был, досталась издателю, который немедленно отвез нас в прекрасной компании в дом автора "Зари", у которого он только что купил небольшую сатиру за довольно крупную сумму. Таким образом, Дорат погубил себя, чтобы стать бессмертным, в то время как Вольтер обогатился, обессмертив себя.


“Я не буду больше останавливаться на вещах, интересных только для меня, и поспешу перейти к делу.


“Эпоха моих несчастий уже наступала. Революция была подготовлена, созрела и, наконец, разразилась, и в ее недрах я увидел значительную массу новых бумажных денег, из-за которых нас долгое время постигала участь, к которой когда-то приговорил нас Закон. Но это была лишь прелюдия к большим несчастьям. Нация, которой мы так долго служили и обогащали, казалось, отвергла нас; была установлена новая денежная система, и каждый год значительное количество из нас, отправляемых на литейный завод, теряли там свое лицо и свое существование.


“Я помню, что в те дни, по величайшей случайности, я принадлежал респектабельной вдове добропорядочного буржуа, который увещевал свою жену и давал советы своей дочери. Назначенная после смерти мужа дамой де Шарите своего округа, достойное создание великолепно справлялась со своими обязанностями, посещая чердаки и лачуги, принося с собой утешение, надежду и забвение скорби.


“Однажды она включила меня в число своих подаяний, и вскоре мы добрались до верхнего этажа дома, в темном убежище, куда проникало ровно столько дневного света, чтобы можно было увидеть на раскладушке несчастную женщину в состоянии, которое трудно себе представить. На мгновение показалось, что наше присутствие озарило радостью это обесцвеченное лицо, на котором скорбь и бедность наложили свою разрушительную печать. Тогда моя любовница рассталась со мной в пользу несчастной женщины, которая приняла меня со всеми самыми выразительными знаками благодарности. Она поцеловала руки своей благодетельницы и поцеловала меня, глядя на меня изумленными глазами, влажными от слез.


“Представьте мое удивление, когда я узнал в этом жалком создании, таком бедном, таком изуродованном и таком покинутом, блестящую танцовщицу, которая однажды приняла меня с таким веселым и презрительным пренебрежением, когда я был предложен ей мужем доброй женщины, руки которой она только что целовала!


“Я вырвался из рук щедрого друга Дората только для того, чтобы попасть в сундуки израильтянина, великого скряги, крупного торговца подержанными вещами, ростовщика, который, проведя по моему лицу порочащим файлом, трусливо изуродовал меня и заставил моих новых хозяев принять за ветошь времени то, что было всего лишь следствием его отвратительной алчности.


“Вскоре после этого на наши головы обрушился удар грома. Тогдашнее правительство, забыв все божественные и человеческие законы, произвольно обесценило нашу ценность. С тех пор, став объектом презрения, нося титул, который я не могу оправдать, я видел, как мои многочисленные обладатели лишь тревожат меня, постоянно меняя местами; и я познал радость только тогда, когда судьба поместила меня рядом с тобой. Короче говоря, я жду рокового дня, когда, предназначенный для переплавки, я обязательно буду лишен этой формы и этого королевского изображения, которое я верой и правдой хранил со дня моего создания. Однако, если что-то и может смягчить мои горькие сожаления, так это надежда на то, что тогда я буду причислен к числу твоих сверстников.”


В этот момент шестифранковая монета замолчала; пятерка, поблагодарив его, начала так:


“Я родился в 1793 году, в разгар гражданской войны во Франции. Затем Законодательное собрание обратилось с призывом к народу, который вскоре был замечен, подражающим Цинциннату и Фабрициусу, отказывающимся от корысти и роскоши, несущим свои золотые и серебряные украшения и сосуды на Монетный двор. Я обязан этим патриотическим порывом появлению на свет божий.


“Увы, я признаюсь вам, что я не остался верен, как вы, своему первоначальному образу. Каждое из правительств, сменявших одно другое, затем меняло мою форму и облик. Законодательное собрание, Конвент, Директорат, Консульство и Империя поочередно украшали меня своими легендами и атрибутами, и, то ли из-за слабости характера, то ли из-за непреодолимой силы обстоятельств, я стал тем, кого люди называют откровенным флюгером.37 Был даже момент, когда я обнаружил, что, как и многие другие честные люди, принадлежу к двум партиям одновременно. Да, в течение XIII года, когда я носил эмблемы умирающей республики на одной стороне, на другой я представил лицо, новое имя и новый титул ее разрушителя.


“Не хвастаясь, я могу сказать, что в то время я играл определенную роль в общественных делах. Мои спутники и я, широко распространенные среди людей, формировали их чувства, возбуждали их любовь и подготавливали их энтузиазм. Я бы никогда не закончил, если бы хотел рассказать вам обо всех услугах, которые я оказал только что созданному правительству. Одно наше присутствие, словно по волшебству, заставило упасть маски фальшивых свободолюбцев; Я увидел, как эти финансисты Брута сразу же сменили суровые физиономии соблюдай правила, откажись от грубости равенства, чтобы испытать покровительственные улыбки и почтение суда.


“В то время я принадлежал богатому производителю оружия, который, хотя и имел очень плебейскую натуру, в высшей степени страдал манией происхождения. Портреты всех его буржуазных предков, классифицированные в порядке рождения, были гордо развешаны по стенам его квартиры, когда разразилась революция. Опасаясь за столь дорогие головы, которые, по правде говоря, почти все были посыпаны белой пудрой, что было определенным признаком феодальности, он подумал, что единственное средство предотвратить проскрипцию, которая могла обрушиться на них, - это предусмотрительно прикрыть их знаками свободы. Немедленно был вызван художник; вместо розы мой хозяин нарисовал большую кокарду на кадогане своего деда, несмотря на огромные корзины, которые подчеркивали анахронизм кокарды. Его отец был облачен во фригийский колпак, несмотря на свой кошелек и голубиные крылья, а его дядя, при жизни бывший кюре и, следовательно, подвергавшийся большей опасности, чем остальные, был облачен в доспехи, сапоги и шпоры; драгунский шлем покрывал его голову с тонзурой, а густые усы оттеняли губы, с которых когда-то не слетало ничего, кроме мирных слов.


“Но новые политические перемены 1804 года предписали моему достойному хозяину дальнейшие семейные метаморфозы. Монархия, казалось, хотела возродиться. Внезапно получивший титул барона, он начал краснеть при виде фригийской шляпы своего отца. Возможно, художник вернулся бы, чтобы уничтожить свою собственную работу, и, кто знает, с помощью вышивок, поясков и крестиков создать графов, маркизов и военачальников из плебейского рода месье ле барона. Драгунский кюре был бы, по меньшей мере, возведен в сан кардинала; но амур решил иначе.


“Дочь древнего дома понравилась производителю оружия, который, благодаря своему состоянию, взял ее в жены. С тех пор, полностью отрекшись от своих предков, он заменил их предками своей жены, которые он нарисовал за свой счет. Однако однажды, из-за остатка привязанности, которую он не мог подавить, настолько прочны в нас первые впечатления, все его предки были переделаны в силуэты, и в то время как благородная часть его семьи занимала его роскошные апартаменты в городе, вся плебейская часть пошла на облицовку стен китайского павильона его загородного дома.


“Господину ле барону, которым управляла его жена, не потребовалось много времени, чтобы ослепить столицу роскошью своих домов и экипажей. Мадам ла Баронна любила блистать. Но бывшие производители оружия поняли, что расходы превышают его доходы; он говорил об экономии; баронесса, которой не нравились эти жалкие средства, взяла на себя ответственность за восстановление равновесия в своих финансах, не меняя обычного порядка в своем доме.


“К многочисленным удовольствиям, которыми люди уже наслаждались в городском доме, добавилось новое удовольствие: там был установлен превосходный стол для игры в рулетку. Постепенно модная молодежь стала пренебрегать танцами, музыкой и соблазнительными представлениями групп элегантных женщин, расположившихся в гостиных. Посторонним стало легко проникать в дом, и со временем он превратился в настоящий игорный притон. Ты узнаешь, моя дорогая, как небеса соизволили использовать меня, бедное слабое создание, чтобы изменить блистательный облик этого дома и наказать месье барона за плохое использование своего богатства.


“В разгар великолепного праздника, который давался в доме, появился бедно одетый мужчина. ‘Узнает ли меня месье барон?’


“У меня есть смутная идея ...’


“Я ваш родственник, месье барон: Гаспар...’


“Говори тише’.


“Сын...’


“Ниже, говорю тебе. Я узнаю тебя, но меня сюда вызвали; пожалуйста, следуй за мной ’.


“И он повел его по главной дорожке сада. ‘Что я могу для вас сделать, месье?’


“Помоги мне выпутаться из неловкой ситуации, как хороший родственник. Я обладаю несколькими талантами; у меня есть активность ...’


“Этого достаточно. Оставьте свой адрес моему консьержу; я немного подумаю ’.


“У меня было место, господин барон; я потерял его, и ваша защита...’


“Прощайте; мадам, несомненно, начинает беспокоиться из-за моего отсутствия; я присоединюсь к ней’. И, отстранившись, он, казалось, протянул руку кузену Гаспару, который, не увидев в этом жесте ничего, кроме знака дружелюбия, нетерпеливо схватил ее, но вскоре отдернул свою руку, почувствовав, что несколько монет, одной из которых была я, ускользнули от барона.


“Движение гордости кузена Гаспара привело к тому, что мы упали посреди пути. ‘Оставь свою милостыню при себе!’ - воскликнул он и опрометью выбежал за ворота дома, в то время как барон, пристыженный и возмущенный, вернулся в дом и успокоил свое огорчение, только увидев сукно стола для рулетки, усыпанное золотом и серебром, и грабли крупье, принесшие в казну достаточно денег, чтобы оплатить расходы на двадцать праздников, подобных тому, который он устраивал в тот день с такой помпой и щедростью.


“Среди игроков, которым фортуна изменила в тот момент, был молодой провинциальный наследник, недавно прибывший в Париж со своим сокровищем. Введенный в дом барона, он заразился роковой страстью к азартным играм. В тот самый день Случай был настолько опасен для него, что, увидев, как все его отцовское наследство ускользает из его рук, снедаемый стыдом и сожалением, охваченный отчаянием и страданием, он вырвался из этого рокового места, где алчность и алчность держали их в своих орлиных когтях в течение нескольких часов. Прокручивая в голове зловещие проекты, он прошел через внутренние дворы дома и направился в сады...


“Все еще лежа на тропинке, где барон и его кузен Гаспар оспаривали честь бросить меня, я немедленно открыла свое зрение несчастному молодому человеку. Он остановился и схватил меня. Проблеск надежды озарил его лицо. Восхитись вместе со мной, моя дорогая, глубоким провидением; я, несомненно, только что спас жизнь моему новому владельцу; он был почти должен мне состояние, в десять раз превышающее то, которое он только что потерял. Увы, ему недолго пришлось наслаждаться всем богатством, которое я ему вернул!


“Некоторое время я оставался незамеченным среди груд золота, которые окружали меня на роковом сукне, но в конце концов увидел, что на меня свалилось значительное количество монет - неожиданный результат комбинации, увенчавшейся самым блестящим успехом. Мой молодой хозяин дерзко увеличил свои ставки, сорвал банк и почти полностью разорил барона.


“Жадный до новых эмоций, несчастный парень часто посещал публичные игорные дома и за очень короткое время был доведен до состояния нищеты, из которого я его так чудесно вытащил; благодаря большому риску я все еще принадлежал ему. Однажды вечером он ликвидировал то немногое, что у него оставалось, в последний раз искушал судьбу, проиграл, и на следующий день я оказался в ящике оружейного магазина на улице Сент-Оноре.


“Долгое время, как и вы, занятый коммерцией, принятый в учреждениях наших сильнейших банкиров, я имел возможность наблюдать за богатой буржуазией сегодняшнего дня, столь отличной от богобуржуазии прошлого. Как изменились нравы! Как далек ваш безумец из Марэ, который давал советы своей дочери и увещевал свою жену, от богачей Шоссе д'Антен, полных откровенности и великодушия, которые не дают своим дочерям и женам увещеваний или советов, и которые далеки от того, чтобы лицемерно предлагать серебро нашим Венерам Оперы, открыто защищают бога изящных искусств и содержат его жриц открыто!


“Вскоре после дальнейших метаморфоз на Монетном дворе я вышел только для того, чтобы войти в дом сенатора, великого человека при дворе, великого оратора в тайном совете, который достойно занимал двадцать должностей одновременно, громко предсказывая бессмертную продолжительность нового правления, одновременно накапливая сбережения.


“Однако произошли великие политические события, изменившие облик Франции; древний трон наших королей внезапно заменил европейский трон, которым прославленный завоеватель сокрушил республику и лишил монархию наследства. По приказу монсеньора я немедленно отправился жить в сейф политического писателя, который в то время защищал своим пером всех выдающихся людей, которые пали или еще должны были пасть.


“В ту эпоху Франция была захвачена иностранцами, и мы с моими спутниками сыграли очень важную роль в развитии демократии. Во время небольшой экскурсии за стены столицы я попал в руки казаков. Именно в поясе одного из них я обнаружил большое количество иностранных монет, таких как рубли, империалы, гривны, флорины, дукаты, фредерики и т.д., Бормотания которых я не мог понять, но все они, как мне показалось, попали в нашу общую тюрьму насильственным путем. Я уже отчаялся когда-либо снова увидеть небо моей родины, но накануне капитуляции Парижа — о позор Франции!—Я вышел из рядов вражеской армии и тайком вернулся в столицу, чтобы...”


На этом месте повествования была пятифранковая монета, и я все еще слушал с неослабевающим вниманием, когда внезапно почувствовал, что меня схватили за воротник. Я поднял глаза. Я увидел перед собой человека, наполовину горожанина и наполовину крестьянина, наполовину буржуа и наполовину солдата; он был шатеном, высоким, сильным и вооруженным длинной саблей. Короче говоря, он был егерем, поскольку необходимо называть его по имени.


На протяжении всего разговора двух собеседников я не замечал, что в течение получаса я шел по возделанной земле, где мои ноги наступили на два стебля спаржи и раздавили прямоугольник зарождающейся фасоли. Меня поймали на месте преступления, когда я был по уши в дерьме. Пришлось возместить ущерб; к моему великому сожалению, один из собеседников пошел тем путем. Это был тот, что помоложе.


Пусть это будет предупреждением рассеянным людям, которые отправляются мечтать в поле, не думая о спарже и егерях.


Амбициозный Бебут


(Персия)


Послушайте эту правдивую историю и посмотрите, к чему приводят амбиции


(Хафиз, персидский поэт)


В одном из отдаленных районов Исфахана, во времена правления Аббаса I, жил 38 бедный ювелир, который был известен в округе как Бебут-Честный человек, поскольку многочисленные примеры бескорыстия и порядочности принесли ему этот прекрасный титул.


Выбранный в качестве арбитра во всех ссорах и дебатах, его решения почти всегда уважались, как и решения самого кази. Трудолюбивый, активный, умный и всеми уважаемый, Бебут был счастлив, и любовь тоже добавила ему счастья. Влюбленный в прекрасную Тамиру, дочь своего работодателя, он был любим ею. Одна мысль, однако, беспокоила его счастье; он был беден, а отец Тамиры никогда бы не согласился взять в зятья человека без состояния. Поэтому Бебу часто думал о способах собственного обогащения, и его мысли постоянно обращались в этом направлении. Незаметно для него самого честолюбие заняло место более мягких чувств в его сердце.


В разгар гаремного праздника великий шах Аббас неосторожно растоптал королевские брызги, известные как джига, знак суверенитета среди мусульман, и репутация Бебута побудила офицера, отвечающего за драгоценности принца, доверить ремонт честному ювелиру. Последний, восхищенный внушаемым им доверием, пообещал себе сделать все возможное, чтобы оправдать его. Однако, держа в руках богатейшие жемчужины Индии и Персии, было невозможно, чтобы его честолюбивые идеи не овладели им с большей силой, чем когда-либо.


Только один из этих многочисленных бриллиантов мог бы составить состояние мне, подумал он, и Тамире. Я не способен злоупотреблять своим положением, но если бы я им злоупотребил, стал бы Аббас менее богатым и могущественным? Он бы сделал счастливыми двух своих подданных, ничего не подозревая. Другой человек на моем месте нашел бы в такой работе возможность отложить сокровище в сторону, но я был бы доволен одним из этих бриллиантов. Это было бы очень плохо, я признаю, но я бы заменил его поддельным бриллиантом, ограненным и оправленным с таким мастерством, что ценность работы превзошла бы ценность материала. Было бы невозможно заметить подмену; Я знаю, что Бог и Пророк ясно увидели бы это, но для того, чтобы искупить грех, который я постарался бы сделать уникальным в своей жизни, я впоследствии предпринял бы паломничество в Машад или даже в Мекку, если бы угрызения совести мучили меня слишком сильно.


Именно так, с помощью но, Честному Человеку Бебу удалось успокоить свою совесть. Бриллиант был удален, заменен осколком хрусталя, и джига показался придворным Аббаса более блестящим, чем когда-либо, которые разговаривали с ним, уткнувшись лбами в пыль, и у них было мало времени, чтобы рассмотреть блеск камней.


Однажды, в день весеннего равноденствия, лидер последователей Аббаса, в соответствии с персидским обычаем, сидел у ворот дворца, публично верша правосудие над всеми своими подданными. Ремесленник из района Джульфы пробился сквозь толпу’ пал ниц к ногам Аббаса и попросил его о справедливости. Он обвинил кази в том, что за ним ухаживали и что он несправедливо осудил его.


“Мой противник и я, ” воскликнул он, - первоначально обратились к решению Бебу, Честного Человека, который вынес решение в мою пользу”.


Шах спросил, кто такой этот Бебут, пользующийся такой хорошей репутацией в округе Джульфа, и вызвал кази. По зрелом размышлении монарх заявил, что придерживается того же мнения, что и Бебут Честный Человек, и приказал калантару, губернатору города, немедленно привести его.


Когда Бебу увидел, что офицер и его эскорт остановились перед мастерской, где он работал, внезапная дрожь пробежала по всем его членам, но было еще хуже, когда последний от имени своего государя приказал ему следовать за ним. Он был готов отдать свою голову, чтобы обойтись без каких-либо тщетных церемоний, думая, что они наверняка завершатся ударом ятагана, но он отбросил свое беспокойство и пошел с калантаром.


Оказавшись раньше Аббаса, он не осмеливался поднять глаза, боясь увидеть, как роковой спрей и самозваный даймонд выступят против него. Почти умирая, он думал, что уже слышит приближение мрачных рикас — персидских царских гвардейцев, вооруженных своими грозными топорами.


“Бебут, и ты, Исмаэль-кази, - сказал им Аббас, - поскольку из вас двоих именно ювелир лучше всего вершит правосудие, пусть он один займет место судьи, а ты, Исмаэль, сменишь его на этом посту. Да оправдаете вы его работу так же, как он оправдает вашу.”


Приговор был приведен в исполнение точно, и меня заверили, что Исмаэль впоследствии стал превосходным ювелиром.


Бебут-кази, со своей стороны, взял на себя ответственность. Впоследствии его амбиции должны были ограничиться тем, чтобы стать мужем Тамиры и вести добродетельный образ жизни. Вскоре было сделано предложение о браке, и вскоре оно было принято. Поэтому Бебут поверил, что все его желания исполнились, и он строил самые приятные планы, когда калантар из Испахана предстал перед ним. Все еще полный тревоги, вызванной первым посещением Господа, он принял его скорее с замешательством, чем с вежливостью, и спросил, что оказало ему такую честь во второй раз.


Калантар ответил: “Когда я пришел передать тебе приказ великодушного Аббаса в дом твоего работодателя, я увидел там прекрасную Тамиру с глазами газели, розу Исфахана, столь же яркую, как лазурный кампак, который растет только в раю; ее взгляд оказал на меня магическое воздействие, как печать Соломона, и я решил взять ее себе в жены. Сегодня утром я был в доме ее отца, но он дал тебе слово, и Бебут-кази - единственное препятствие на пути к моему счастью. Послушай: я обладаю огромным богатством, и у меня есть могущественные друзья; уступи мне свои права на Тамиру, и вскоре я назначу тебя диван-беги; ты будешь главным вершителем правосудия в городе, самым выдающимся в мире; более того, я отдам тебе в жены мою родную сестру, бывшую иранским соловьем, вавилонской голубкой. Я оставлю вас поразмышлять; я приду завтра, чтобы получить ответ.”


Новый кази был поражен.


Уступить ему мою Тамиру, подумал он, чтобы жениться на его сестре, возможно, старой и сварливой, - все равно что обменять жемчужину Бахрейна на жемчужину Маскате; но он могуществен; если я не соглашусь на это, из-за него я потеряю свое положение, а мне оно нужно. Возможно, я бы снова пожертвовал этим, чтобы обладать Тамирой, но если я перестану быть кази, ее отец может взять назад данное мне слово. Я люблю Тамиру больше всего на свете, но нужно думать не только о себе, и для нее было бы более славно стать женой калантара, чем бедного маленького кази. Что ж, я пожертвую собой ради ее счастья. Я буду сожалеть о ней всю свою жизнь, но ... но ... Я буду диван-беги.


Если бы Бебут, Честный Человек, увлеченный зарождающейся алчностью, думал, что совершает свой первый грех ради любви, а не честолюбия, его следовало бы разуверить, когда две соперничающие страсти только что столкнулись в его сердце, и он мог изгнать только первую. Итак, с этого момента, потеряв уважение и уверенность, которые окружали его до сих пор, когда он нуждался в этом больше, чем когда-либо, он получил имя Бебут Честолюбивый.


Все еще не осознавая, что чем выше человек поднимается, тем труднее становится добиться добродетели, он все же внутренне пообещал себе назидать своим поведением весь состав магистратуры Исфахана, которая сейчас доминирует. Он не только отправится в Мекку, чтобы посетить черный камень, храм Кааба, и очиститься в водах Зимзима — чудесного источника, который Бог когда—то вызвал из земли в пользу своих сыновей Агара и Исмаэля, - но и раздаст бедным двойной зекат, 39 долларов, и постарается восстановить по справедливости прекрасное прозвище, которым общественность наградила ювелира из Джульфы.


Первые суждения, которые он вынес в качестве диван-беги, ощутили последствия этого благородного решения, но последовавший за этим несчастный случай продемонстрировал ему истинность утверждения в “Шах-наме”,40 стихотворении знаменитого Фирдаусси: "Наш первый грех, подобный плодоносящему маку Абутиджа, дает начало многочисленным семенам, которые сеют горькие и ядовитые растения для нас по всему жизненному пути".


"Королевский спрей шаха Аббаса" снова сломался, и его без промедления передали на попечение бывшего коллеги Бебу. Работа ювелира была подвергнута тщательной проверке, и было обнаружено, что из джиги был извлечен очень тонкий бриллиант и заменен обманным путем. Несчастного ювелира арестовали и потащили в суд диван-беги. Честолюбивый Бебут понял, что обречен, если не поспешит положить конец процедуре; он сам назначил невинно обвиняемому наказание за его собственное преступление, и приговор был приведен в исполнение немедленно.


Вскоре он почувствовал, что такой человек, как он, недостоин вершить правосудие над своими согражданами; ему больше не нужно было совершать паломничество в Мекку, чтобы утолить свои угрызения совести; его честолюбие требовало для своей совести развлечений в виде роскоши, великолепия и величия. С помощью поборов он накопил большие суммы денег; с помощью подарков он смог расположить к себе самых влиятельных членов Дивана, был назначен ханом Шамахии и перешел от скромных почестей судебной власти к бурным почестям военного правительства, мутация, очень распространенная в Персии.


Затем Аббас собрал свои силы, чтобы отправиться на завоевание провинции Кандагар и поработить афганцев,41 которые с тех пор навязали свои законы его потомкам. Именно в разгар сражений Бебут честолюбивый смог отличиться перед другим честолюбивым человеком, неутомимым завоевателем, чью безмерную ненасытность не могла утолить ни удача, ни все ее благосклонности.


Хан Шамахии проявил такую великую преданность и такое слепое послушание своему повелителю, что последний, обрадованный тем, что нашел человека, в котором нуждаются все деспоты, принял его в свой тайный совет; ибо, не зная ничьей воли, кроме его, думая только так, как он думал, не имея никакого мнения, кроме его, ’ вот что составляло в глазах Аббаса превосходного советника.


Этот монарх, победитель курдов, грузин, турок и афганцев, с триумфом вернулся в Исфахан, который он сделал столицей своих владений, намереваясь мирно насладиться там плодами своих обширных завоеваний в лучах своей славы. Но знает ли когда-нибудь сердце честолюбивого человека покой? Величие государя сокрушало народ; Аббас чувствовал это. Могущественный, но ненавидимый, он дрожал в глубине своего дворца.


В обычном духе восточной политики, появившемся в Европе в последнее время, он решил дать выход той всеобщей ненависти, которая, накапливаясь в одной точке, ставила под угрозу безопасность его трона. С этой целью он основал многочисленные колонии в своих главных городах, набранные из побежденных народов, которые, в силу своих привилегий, вызывали ропот у коренных жителей городов.


Вскоре были организованы две огромные фракции под названиями Поленков и фаленков; Аббас позаботился о поддержании их соперничества, поочередно стимулируя его и умеряя, чтобы отвлечь их внимание от действий своего правительства. Иногда вспыхивали кровавые конфликты; они подавлялись до дня рождения шаха, когда он, наконец, разрешил им подраться в знак ликования; и когда, вооруженные палками и камнями, они усеяли улицы мертвыми и умирающими, внезапно появились королевские войска и, объявив конец увеселениям, сабельными ударами прогнали поленков и фаленков домой.


Однако, успокоенный в отношении своего народа, великий политик вскоре задрожал перед своим двором, а затем и перед своей семьей. Из трех сыновей, которые у него были, двое были лишены зрения по его приказу, вследствие чего, согласно персидским законам, были объявлены неспособными править и заключены в замок Аламут.42 У него остался только один; это был благородный и великодушный Сафи Мирза, любовь его отца и надежда народа.43 Его блестящим качествам не потребовалось много времени, чтобы стать для него роковыми.


Однажды Аббас с тревогой размышлял о ценности и популярных добродетелях своего сына, когда появился молодой принц и бросился к его ногам, вручая ему письмо, которое он только что получил. В письме, не раскрывая своих имен, великие люди королевства, лишь нетерпеливо поддерживая тираническое и жестокое правительство, предложили посадить его на трон и взяли на себя ответственность за то, чтобы расчистить ему путь к нему. Сафи Мирза, возмущенный проектом, который мог превратить его в отцеубийцу, объявил обо всем шаху и полностью предоставил себя в его распоряжение.


Аббас обнял его, осыпал ласками и почувствовал, что его привязанность к нему еще больше возрастает. Однако с того дня его тревоги усилились; он впал в такое сильное замешательство, что потерял сон. Чтобы добраться до заговорщиков, он заставил большое количество невинных людей погибнуть под пытками, и при каждой казни, чувствуя, что делает себя еще более отвратительным, он боялся, что его сын, которого снова домогаются, не сможет вновь обрести ту же добродетель.


Это состояние тревоги и ужаса стало для него невыносимым, и он, наконец, решил освободиться от него любой ценой. Раб получил приказ убить принца; он отказался повиноваться и предложил свою голову.


“Неужели вокруг меня нет никого, кто мог бы есть мой хлеб и соль, кроме неблагодарных и предателей?” Аббас плакал. “Клянусь своей саблей и Кораном, что человек, который лишит меня Сафи Мирзы, будет осыпан моими благами”.


Честолюбивый Бебут явился и сказал: “Написано, что то, чего хочет король, всегда хорошо; твоя воля священна для меня; я буду повиноваться”.


Он немедленно отправился на поиски принца и, столкнувшись с ним, когда тот выходил из бани в сопровождении единственного ахты, или камердинера, обнажил меч и вручил ему королевский орден.


“Сафи Мирза, - сказал он, - смирись; твой отец хочет, чтобы ты умер”.


“Мой отец желает моей смерти!” - горестно воскликнул несчастный принц. “Что же я такого сделал, что заслужил его ненависть? Но пусть свершится его воля”.


И Бебут положили его мертвым к его ногам.


Чтобы заплатить ему за его преступление, Аббас послал ему королевскую куртку, известную как каласте, и немедленно назначил его этимадулетом, или премьер-министром.


Однако вскоре отцовская любовь вернула свои права; раскаяние произвело на Аббаса такой же эффект, как и ужас, и во время его долгих ночей окровавленная тень его сына приходила оспаривать сон и покой, ради которых он принес его в жертву. Одетый в траурную одежду, повелитель персов удалился от придворных удовольствий и до конца своей жизни ничем не отличался в своих украшениях от самых ничтожных из своих подданных.


Однажды он вызвал Бебута, и тот застал его стоящим на ступенях своего трона, полностью одетым в алое, его голову окружал красный тюрбан с дюжиной складок — в общем, в костюме, который надевают персидские короли, когда готовятся огласить смертный приговор. Бебут вздрогнула, увидев это.


“Написано, что то, чего хочет царь, всегда хорошо”, - сказал ему Аббас. “Тогда докажи послушание сегодня, как ты делал это раньше. У тебя есть сын, Бебут; принеси мне его голову!”


Бебут попыталась заговорить...


“Бебут-Этимадуле, хан Шамахии, значит, твои амбиции удовлетворены, раз ты не решаешься удовлетворить меня? Повинуйся! От этого зависит твоя жизнь”.


Бебут вернулся, неся в руке голову своего единственного ребенка.


“Ну, ” сказал ему отец Мирзы с устрашающей улыбкой, “ как тебе это нравится?”


“Увы, ” ответил несчастный хан, “ суди по моим слезам; я собственными руками предал смерти существо, которым дорожил больше всего на земле; будь доволен. Только в этот день я проклял свое пагубное честолюбие, которое привело меня к такому повиновению”.


“Иди, ” сказал ему монарх. “ Теперь ты можешь судить о том горе, которое причинила мне смерть моего сына, убитого тобой. Честолюбие сделало нас двумя людьми, о которых больше всего скорбят в этой империи; но утешься, Бебут: в этом отношении ты похожа на своего государя”.44


Аббас получил от своего народа прозвище Великий; Бебут Амбициозный, как только что известный только под титулом Бебут Печально Известный.


Говорят, что последний умер вскоре после этого, заколотый сыном несчастного ювелира, которого он так несправедливо убил, когда тот был диван-беги. Таким образом, подтверждая наблюдение поэта Фирдаусси, его первый грех, мать всех остальных, привел его к общему наказанию.


Рыбак из Ормуса


(Персия)


Ненасытны два типа людей:


те, кто ищет знания


и те, кто гонится за богатством.


(Mélanges de littérature orientale, vol. II, стр. 290.)45


Я искал счастья в славе и изобилии;


это драгоценные камни, которые только ярко сияют


на расстоянии, которое может запятнать что угодно.


(Наби Эфенди своему сыну.)46


У Бебута тогда еще не было другого прозвища, кроме Амбициозного, и однажды он беседовал с королем, который в порыве фамильярности соизволил позволить своему премьер-министру посидеть у его ног на богатом систонском ковре, в то время как он, лежа на диване, безмятежно заканчивал свою сиесту, вдыхая ароматные эссенции, жуя бактрийский лук и улыбаясь словам своего фаворита.


Внезапно Кель-Анайет, шут великого Аббаса, вошел в его апартаменты, причудливо уложенный в остроконечный делбенд47 и одетый в длинную синюю мантию. Он направился прямо к амбициозному министру, низко поклонился ему, скрестив руки на груди, и смиренно попросил разрешения поцеловать подол его мантии.


“Легкомысленный, ” сказал ему Аббас, - почему ты выражаешь свое почтение Бебу, а не своему хозяину?”


“Я дурак по профессии, ” гордо ответил Кел-Анайет, - и признаю своим превосходством только того человека, который может прославить себя на одну степень глупости больше, чем я”.


“Это немного дерзко, - сказал король, смеясь, - нападать на моего премьер-министра! Но зачем это снаряжение? Ты одет почти как дервиш”.48


“Увы, великий король, так много людей при твоем дворе узурпируют мою должность, что я могу предвидеть момент, когда будет необходимо уступить им свое положение, и я примеряю одеяние отшельника, чтобы мягко приблизиться к пенсии”.


“Неважно! Клянусь духом пророков, пока ты ждешь своей замены, тебе всегда рады. Но разве у тебя нет какой-нибудь истории, чтобы рассказать нам? Я с удовольствием слушаю тебя сегодня ”.


Кел-Анайет сделал легкий знак головой в знак согласия и немедленно подошел, чтобы нагло примоститься в одном из углов королевского дивана.


Аббас бросил на него взгляд, полный гнева. “Раб! По какому праву ты занимаешь почетное место передо мной?”


“Раб или король, - ответил шут, - рассказчик всегда выше слушателя”.


Аббас пожал плечами. “Необходимо проявить нашу мудрость, прощая его экстравагантность”, - сказал он. “Он настроен недоброжелательно, и это жаль, потому что иногда у него есть здравый смысл. Сегодня бедняга гонится за своим разумом.”


“Почему бы и нет?” - ответил Кел-Анайет. “Только тот, кто ищет мудрости, может считаться мудрым; человек, который верит, что нашел ее, глуп”.


“Видишь, Бебу, теперь моя очередь; он ничего не уважает. Но позволь ему начать свой рассказ, или, клянусь моими глазами, он скоро станет таким же мудрым, как его предки”.


Кел-Анайет начал.


Однажды Далле-Муталеха, знаменитая ведьма, лоб которой был увенчан карбункулами, спустилась с гор Кафф, уносимая птицей Симург, быстрой, как ветер. Она направлялась в Багдад, когда над островами Ормус встретила ангела Тир-Абана, восседавшего на Бораке, небесном коне пророка.49


“Куда ты идешь?” ведьма спросила гения науки.


“Я собираюсь утешить ученого в его бедности”, - ответил другой.


“Я собираюсь помочь богатому человеку, который в своем невежестве впадает в скуку. Кого из двух больше следует жалеть?”


“Несомненно, богатый человек”.


“Возможно; в богатстве есть свои утешения”.


“Удовольствия воображения острее”.


“Богатство окружено почестями и веселыми удовольствиями; его сопровождает толпа придворных; именно для богатства была изобретена похвала, а похвала - это сладкий напиток”.


“Что впоследствии приводит к пресыщению и отвращению. Смертный, которого я вдохновляю, счастлив даже в своих мечтах; у него есть все, о чем он мечтает; он постоянно живет в окружении фантастического мира, который он изменяет и разрушает по своей прихоти; и когда его разум устает творить, он призывает на помощь свои драгоценные книги; и какое собрание, даже мудрых и дружелюбных людей, может сравниться с этими драгоценными рукописями, которые заключают в себе чистейший интеллект благороднейших личностей всех времен. Был бы он счастливее, если бы те, кто сочинил их, поднялись с земли, чтобы составить ему компанию? Я так не думаю; немногие хорошие авторы стоят столько, сколько их произведения.”


“Я мог бы много говорить о богатстве, о реальных преимуществах, которые оно дает, и показывать только хорошую сторону вещей так же, как и вы, но долгие споры утомляют меня, а эксперимент - самый верный способ докопаться до истины. Давайте оставим вашего ученого в его бедности, а моего богача в его невежестве на некоторое время, поскольку первый легко может поддерживать это, мечтая о богатстве, а второй привык к нему, и попытаемся провести двойное доказательство на человеке, для которого я проложу путь к богатству, а вы - к знаниям, при условии, что затем оставим его на произвол судьбы, чтобы привести наши наблюдения в соответствие с обычным ходом человеческой жизни. ”


“Я охотно соглашаюсь, - сказал Тир-Абан, - И я знаю в Ормусе именно того человека, который нам нужен для приведения вашего плана в исполнение. Это несчастный рыбак по имени Исмаэль, бедный и невежественный, но настолько уставший от своей судьбы, что нам останется лишь немного повести его за собой, чтобы увидеть, как он с энтузиазмом пускается в путь по двойному маршруту, который мы откроем перед ним.”


Исмаил был тогда на берегу Персидского залива, чинил свои сети.


“Что?” - горестно воскликнул он. “Неужели я проведу свою жизнь в этом ужасном состоянии, питаясь только арбузами, пловом и плохо прожаренными бобами, имея в качестве одежды только жалкий корди из грубой ткани, который оставляет на моей коже отпечатки грубых волокон, и нахожу покой, только лежа на земле или циновке — что я бы благословил, если бы Евфрат предоставил свой материал, но нет, узловатая кукурузная солома образует его ткань и только стирает отпечаток моего корди более глубокими и болезненными бороздами? И чтобы насладиться этими печальными преимуществами, необходимо, рискуя жизнью, запустить мою терраду в морское лоно, чтобы выловить осетрину и судака,50 с таким нежным мясом, которым я пять лет сервирую столы богачей, ни разу не попробовав его сам. Я не знаю, что великое перо начертало для меня на небесах, но я несчастлив, пропасть глубока, и я с таким же успехом могу бросить рыбе последнюю наживку, которую они не ожидают ”.


Именно в этот момент перед ним предстали Муталеха и ее спутник.


“Исмаил, - сказала ведьма рыбаку, - твои жалобы дошли до нас. Хотел бы ты одним махом стать богатым и могущественным? Тебе предоставляется такая возможность. Сын старого Нозерата, хорошо известного своим богатством, только что скоропостижно скончался в своей постели, и этот факт известен только мне. Ваши черты лица и голос настолько совпадают с его, что никто не может не принять вас за него. Пойдем со мной; я дам тебе необходимые инструкции, забери тело и перевези его подальше, а ты займи его место.”


Исмаэль сам чуть не умер от волнения и радости; он взобрался следом за ней на птицу Симург и вскоре был введен в покои покойного. Оставалось дать ему последнее наставление: сын Носерата страдает легким морганием глаз, которое было легко, но важно подделать, чтобы не вызвать подозрений. Исмаэль пообещал быть осторожным, и когда его покровительница ушла, пообещав время от времени тайно навещать его, он провел ночь, моргая, чтобы приобрести эту привычку и запоминая советы Муталехи.


Утром, когда рабы пришли помочь ему одеться, он позволил им сделать это, моргнув, и все прошло хорошо. Он был одет в великолепную мантию зербафе, поверх которой было накидка из золотистого бархата; пояс из термайской шерсти, расшитый жемчугом, еще больше подчеркивал его убранство, а на голове красовался великолепный дельбенд, украшенный бирюзой и рубинами.


Бедный Исмаэль больше не узнавал себя; в любой момент он был готов рассыпаться в извинениях перед своими рабами, вынужденный почти уважать себя, и моргал глазами еще яростнее, чем когда-либо, до такой степени, что хозяин его гардероба спросил, не приболел ли он. При этом слове он вздрогнул всем телом и успокоился только тогда, когда увидел начальника своего офиса, который подошел принять его заказы на первое блюдо. Он распорядился, чтобы ему подали осетрину и перловку, возможно, надеясь снова увидеть часть своего вчерашнего улова и, наконец, узнать своих старых противников в Персидском заливе не только в лицо.


Вскоре они были поставлены перед ним в сопровождении множества восхитительных фруктов, таких как финики из Персеполя, гранаты из Йезда, апельсины из Гиркании, айва и сливы из Карамании, смешанные с прекрасными паштетами, сушеными и жидкими консервами, ломтиками лимона и измельченными в порошок ароматными травами для возбуждения аппетита. Исмаэль и представить себе не мог, что кому-то может понадобиться прибегать к подобным средствам; он ел все подряд, заработал у себя несварение желудка — первое в своей жизни - и считал себя счастливейшим из людей.


Затем он посетил гарем своего предшественника. Юные красавицы Грузии и Черкесии произвели на него такое впечатление, что в своем экстазе он забыл о своем роковом моргании; поздравления, которые он получал по этому поводу, леденили его страхом, а боязнь впасть в подобное безумие занимала его ум с такой силой, что он уделял этому гораздо больше внимания, чем нежным ласкам, бесчувственным объектом которых он выставлял себя.


Старый Носерат увидел замену своему сыну и ничего не заподозрил. Две недели прошли для Исмаэля в разгар острейшего наслаждения роскошью - в течение которых, однако, его заимствованная немощь привела его к грубым доказательствам. По прошествии этого времени старик отправился в путешествие, чтобы посетить двор, и оставил своего мнимого сына абсолютным хозяином в своем дворце. Именно тогда последний поразил все королевство Ормус роскошью своих экипажей и великолепием своих пиров.


В гостиных, блистающих золотом, яшмой и порфиром, стены которых, облицованные прозрачным мрамором Тавриды, были инкрустированы изнутри эмалированными квадратами и увешаны богатыми занавесями из шелка и бархата, расшитыми серебром, и самыми красивыми тканями Кермана, он созвал множество бродячих актеров, покрытых мишурой и парчой, молодых, живых, проворных и очаровательных танцовщиц, чьи длинные косы заканчивались букетами из драгоценных камней, и которые исполняли самые разнообразные развлечения, поочередно благородные и пародийные, а также танцевали с друзьями. суровый или сладострастный, перед ним и несколькими друзьями.


Тогда все, что производит мягкий климат Персии из самых нежных фруктов, рыбы и дичи, подавалось в золотых сосудах. Буфет, возвышавшийся пирамидой, был увенчан большим количеством бутылок из венецианского хрусталя с бриллиантовыми пробками, в которых яркими красками переливались вина Шираза и Джорджии. Ароматические свечи, отражающие многочисленные отблески от своих призматических граней, также отбрасывали малиновые искры, а их аромат корицы и гвоздики смешивался с восхитительными ароматами, исходящими от алых кассолет, подвешенных к потолку.


Затем группа музыкантов...


“Избавь нас от своих описаний”, - сказал Аббас, прерывая Кель-Анайета. “Мы знаем все это даже лучше, чем ты. Все, что ты сейчас делаешь, это описываешь последний пир, который я устроил”.


“А почему бы и нет?” - ответил рассказчик. “Память - опора гения. Пока я говорю под влиянием памяти, дух изобретательства пребывает в покое, а движущие силы повествования набирают новую силу, чтобы тянуть колесницу воображения с большей скоростью, чем когда-либо.”


“Заканчивай историю своего рыбака. Я больше не буду перебивать; я предпочитаю твои описания твоим объяснениям”.


И Кел-Анайет продолжили.


Затем в банкетный зал вошла группа музыкантов с гобоями, флейтами и тамбурами, оглашая воздух нежнейшими аккордами. Исмаил раздал гостям золотые кубки бесценной работы, и после того, как все они напились бханга и афиуна,51 он преподнес каждому по подарку, и пир завершился общим маскаре.52


Всех очень развеселил пир Исмаэля, но он принимал в нем очень мало участия, поскольку был занят активизацией или умерением конвульсивных движений своих век. Далле-Муталеха пришел навестить его ночью; он по-прежнему не жаловался на свою судьбу, но ему было неловко подвергаться неудобному состоянию моргания. Она посоветовала ему набраться терпения и пообещала скоро навестить его.


Дни шли за днями, и он часто испытывал те же удовольствия и те же неприятности. Однажды утром старый Носерат, вернувшись из своего путешествия, застал его врасплох в разгар большой рыбной ловли, которую он затевал на озере Торанка. Он, казалось, был поражен мастерством своего сына в этом упражнении и мягко упрекнул его за то, что тот уделял так много внимания искусству, которое не могло сделать ему никакой чести. Исмаэль защищал своего бывшего метьера с таким пылом, что, пока его уносили, его глаза оставались неподвижными; ему показалось, что он видит тысячу мечей, немедленно повернутых к нему, чтобы наказать его за узурпацию власти, и его охватил такой страх, что он побагровел, запнулся и замолчал.


Носерат ошибочно принял его беспокойство и молчание за покорность и, как хороший отец, воспользовался этим, чтобы дать ему понять, что более почетно окружать себя мудрецами и учеными и посвящать себя благородным занятиям учебой, чем постоянно искать общества молодых распутников, бродячих игроков и танцоров, не постигая никаких других наук, кроме как играть за столом или ловить рыбу.


Наш рыбак внимательно выслушал старика и пообещал воспользоваться его советом. Он нашел в этом двойное преимущество. Наука - это растение, которое легко выращивать в одиночестве; там он больше не боялся взглядов рабов, которые постоянно окружали его и которых он считал шпионами, следящими за движением его глаз. Более того, он мог, не ставя под угрозу свою безопасность, часто посещать ученых, которые были постоянно погружены в свои медитации, и астрологов, чей взгляд всегда был обращен к небу или зафиксирован на такиуме.53


Эта идея почти успокоила его; он воплотил ее в жизнь, и вскоре Исмаэль, который так глубоко вздыхал о благах слова, больше не мечтал о богатствах ума, о сокровищах науки.


Однажды вечером, удалившись в свои апартаменты, он наугад открыл рукопись и наткнулся на эти слова:


На сколько бы ступеней лестницы удачи вы ни поднялись, необходимо будет спуститься. Лестница науки опирается на небеса, и время, из-за которого роскошные дворцы рушатся на их обладателей, только увеличивает славу ученого.


“Это совет, который приходит ко мне от пророка!” Исмаил воскликнул. “Что для меня значат хрупкие товары: блестящие вазы, которые ломаются в наших руках, духи, которые испаряются, вина, которые опьяняют, и сочные блюда, от которых переваривается желудок? Я доказал это слишком подробно. Жизнь богачей - это постоянное пьянство; удовольствие проходит, головная боль остается. И они всегда дрожат! Всегда моргают! Нет, это не жизнь. Но утолять жажду водой науки, слышать, как твое имя повторяют из уст в уста, создавать долговечные и почитаемые произведения для восхищения потомков - да, это счастье. Мостразем осмелился оскорбить ученого Коджа-Нессира, и бесчувственный халиф был свергнут с трона Багдада. Мудрец Альфараби, плодовитый Авиценна, Саади, иранский соловей, Чекет, гениальный орел, милостивый Хафиз, возвышенный Аттар, о, за то, чтобы имя Исмаила, как твое, сияюще передалось потомкам, я бы отдал половину своей жизни!”


“Я принимаю сделку”, - немедленно сказал Тир-Абан, который вошел в сопровождении Муталехи.


Исмаэль был ошеломлен.


“Что?” - добавил египтянин. “Тебе недостаточно моих благ?”


“Увы! Это фатальное условие, это невыносимое препятствие...”


“Что ж, несчастный, может ли тот, кто хочет выйти из состояния, в которое поместила его судьба, чтобы достичь богатства и почестей, достичь этого, не испытывая более жестоких ограничений и более длительной скуки, чем ваша?" То, что вы испытали, испытали многие другие до вас; малейшая помеха портит самое совершенное счастье; жемчужина, потерявшаяся в украшении женщины, заставляет ее забыть о великолепии бриллиантов, которыми она увешана. Сегодня я вверяю тебя заботам моего компаньона, единственного, кто способен исполнить твои новые желания; С этого момента я забираю твои навязчивые богатства; тело сына Нозерата, сохраненное мной, займет свое место, и траур в доме будет отложен всего на несколько месяцев ”.


“Дело в том, чтобы сделать из тебя ученого”, - сказал тогда Тир-Абан.


“Обо мне!” В замешательстве повторил Исмаэль. “Обо мне, ранее несчастном рыбаке? Я могу представить, что бедняк может внезапно стать богатым, но невежественный человек ...”


“Грубый камень Бадакама превращается в рубин, когда солнечные лучи очищают его”, - ответил ангел. “Пойдем со мной; наука не прячется за позолоченными панелями; пришло время выбрать другое убежище”.


Исмаэль взобрался вместе с ним на Борак, и вскоре дворец Носерата, Персидский залив и королевство Ормус скрылись из виду.


Перенесенный с быстротой орла в Ирак Аджеми, Исмаэль нашел недалеко от Тегерана, на берегу ручья, небольшое жилище, простое, но удобное, лишенное роскоши, но не лишенное элегантности.


“Это принадлежит тебе”, - сказал ему Тир-Абан. Ты найдешь там вместо мебели самое ценное: книги и инструменты по математике и астрономии. Ладан и мирра не будут гореть для вас в золотых кассолетах, но скипидар и деревья элькайя подарят вам свою тень и сладкий аромат. Теперь прими от меня дар языков; это пути в храм науки. Но прежде всего, если ты хочешь просветить разум, научись сомневаться. Сомнение - это дверь к знанию; человек, который ни в чем не сомневается, ничего не исследует; человек, который ничего не исследует, ничего не открывает; человек, который ничего не открывает, может быть хорошим учеником, но никогда не станет настоящим ученым. ”


Затем ангел коснулся его руки, напомнил ему, что его имя будет бессмертным ценой половины его жизни, и вылетел вперед на своем небесном коне.


За несколько лет Исмаил прославился своими обширными знаниями; самые известные врачи Персии признали себя побежденными им. Его труды по медицине, астрономии, теологии, математике, естественной истории, поэзии и т.д. Множились с такой огромной скоростью и были встречены с таким пылом, что людям не потребовалось много времени, чтобы поверить в то, что он владеет семьюдесятью двумя науками, необходимыми для провозглашения Муктехедом,54 и этот прекрасный титул был присвоен ему с добавлением прозвища “третий мастер”, поскольку Аристотель и Аль-Фараби долгое время считались первыми двумя.


Вундеркинд науки из Ирака больше не удваивал свое будущее бессмертие и заранее наслаждался им с восторгом. Принцы искали его и повторяли его слова, как повторяют слова имамов или пророков; люди повсюду встречали его, чтобы взглянуть на него или коснуться края его одежды, а величайшие ученые Азии пересекали моря, чтобы прийти и посоветоваться с ним.


Однако посреди этой всеобщей похвалы зависть затаилась в ожидании возможности проявиться. Вскоре она появилась. Длительное восхищение - бремя для толпы; ее члены с жадностью приветствовали самые противоречивые слухи, которые циркулировали относительно склоненного Исмаэля. Его обвинили в том, что он не был единственным автором своих работ, в том, что он нашел их в старых неизвестных рукописях. Несколько вопросов отдавали ересью; он верил в вечность материи и был обвинен в атеизме, хотя каждая из его книг начиналась с восхваления Бога и его пророка.


Эта несправедливость возмутила ученого; она ранила его сердце; в огорчении от резкой критики, объектом которой он был, он хотел бы иметь возможность погасить яркий свет, который он распространял среди неблагодарных людей. Почти обескураженный, он удалился на берег своего ручья и предоставил потомкам самим мстить за нанесенное ему оскорбление.


Молодая женщина из Тегерана, которая никогда не читала его работ, но была достаточно великодушна, чтобы не отзываться о нем плохо, понравилась нашему философу, и он женился на ней. У него от нее были дети, и его счастье с семьей увеличилось. В уединении, живя без шума и показухи, он отдавал себя учебе только для того, чтобы украсить свою душу и скрасить досуг.


Его дети выросли; он стал их наставником в науках; одновременно возделывая свои книги и свой сад, обращая знания на пользу добродетели, он был удивлен, почувствовав себя счастливее, чем на пирах в Ормусе, при королевских дворах или среди народной похвалы.


Однажды его внезапно охватила какая-то слабость. Его жена и дети в тревоге подбежали к нему, за исключением его старшего сына, который в то время был в городе. Они окружали его самой нежной заботой, когда Исмаэль заметил, что терраса его дома внезапно осветилась, а прохожие снаружи бормотали молитвы за умирающих.55


В то же время появились Тир-Абан и Муталеха. Последний держал в руках цветок гульбад самура,56 смертельно опасного растения, обладающего свойством отравлять проносящийся над ним ветерок.


“Исмаэль, ” сказала ведьма, “ ты пожертвовал половиной своей жизни ради славы; начинается твое бессмертие, и настал твой последний час в этом мире”.


Затем по четырем углам кровати Исмаэля появились четверо похоронных гостей; это были Монкир, Некир, Мордад и Эсраил, ангелы смерти.


“Божественный пророк!” - воскликнул философ. “Умереть! Умереть, когда существование было таким сладким! Моя жена, мои дети, в таком случае необходимо сказать вам мое последнее прощай. Увы! Пусть слава моего имени утешит вас в моей утрате ”.


Когда Муталеха подарил ему гульбад самур, он воскликнул: “Остановись! Одного из моих детей нет; могу я увидеть его перед смертью? Завтра ...”


“Любая отсрочка невозможна, “ сказал ему Тир-Абан, - если только ты не откажешься от будущих почестей потомства. Даже тогда ты смог бы продлить свою жизнь только на три дня”.


“Три дня!” - печалится умирающий. “И пожертвовать великим именем, которое должно пережить меня! Всего три дня! Положить на чашу весов три дня и столетия славы! Но я хочу снова увидеть своего сына. Жестокий гений науки, ты обманул меня, как обманула фортуна. Забери свои дары; позволь мне умереть неизвестным, но пусть у меня еще останется три дня, чтобы провести их в кругу моей семьи и прижать к сердцу моего отсутствующего сына ”.


“Благородство твоих чувств обезоруживает нашу строгость”, - сказал Тир-Абан. “Исмаэль, спокойно продолжай свою карьеру на лоне науки и природы; ты пожертвовал состоянием ради небольшого неудобства; ты жертвуешь славой ради трех дней своего существования; живи сейчас для нашей семьи и для счастья и больше не думай о достижении в будущих веках иллюзорного триумфа, поскольку его победитель - единственный, кто не может стать свидетелем этого”.


“Ну, - сказал египтянин, - кто из нас двоих потерпел поражение в доказательстве?”


“И то, и другое, и ни то, и ни другое”, - ответил Тир-Абан. “Наука и удача хороши для человека, который способен благородно использовать их, но избыток портит все; низменные страсти человека бросаются в гущу процветания, отравляя его. Он рассматривает богатство только как средство удовлетворения своих прихотей и является алчностью или наслаждением, а не как стимул для своих щедрых наклонностей; он видит в науке только подстилку для тщеславия. Пример рыбака из Ормуса должен сообщить нам, что то, что выше богатства и славы ...”


“Это покой”, - сказал Муталеха.


“И добродетель”, - сказал ангел.


На этом Кел-Анайет, настоящий мудрец под маской дурака, завершил свой рассказ. Аббас, который некоторое время находился в полусне, вздрогнул, когда перестал слышать свою речь, подобно мельнику, когда его мельница внезапно останавливается.


“Ну, парень, ” сказал он, “ мне кажется, в твоей истории есть удушающая мораль”.


“Он забывает о своей профессии”, - добавил Бебут.


“Нет”, - возразил наш притворный шут. “Разве бросать доброе семя на неблагодарную землю, давать добрые советы глухим и преподавать уроки мудрости амбициозным - не действия глупца?”


Бебут задрожала от гнева и посмотрела на Аббаса, который, чтобы избежать наказания моралиста, притворился, что снова заснул.


Метафизик


(Франция)


Помни, сын мой, что природа покрыта бронзовой завесой; что объединенные усилия всех людей и всех столетий были неспособны приподнять угол этой оболочки, что философская наука состоит в том, чтобы различать точку, с которой начинаются тайны, и мудро относиться к ним.


(Barthélemy, Voyage du jeune Anacharsis.)57


Каллимах у Платона говорит, что крайности философии могут быть вредны, и советует не углубляться в нее сверх пределов выгоды.


(Монтень, Эссе, книга I, глава xxxix.)


К концу века правления Людовика XIV казалось, что власть в своих действиях опирается только на религию, поэтому теология и метафизика вскоре превратились в неисчерпаемые арсеналы, в которых каждый искал оружие, чтобы напасть на нее или защитить. Закон Церкви стал законом государства, и большое количество людей, которые ранее исповедовали свою религию, не думая вникать в нее, стали скептиками в вопросе религии по политическим причинам, потому что доказательство ошибок католических священников, по их мнению, означало атаковать действия властей в их основе и обличать их в несправедливости и тирании.


Но если божественные догмы, открытые словами Сократа, поддержанные пером Платона и скрепленные кровью Иисуса Христа, измененные, заглушенные и отклоненные от своего истинного смысла такими людьми, как Ле Телье и Лашез,58 служили текстами для заблуждений и преследований, то противники иезуитов были едва ли способны на большее, чем на то, чтобы запрещать себе преступные излишества, а религиозная нетерпимость служила только распространению атеизма.


Я тогда жил в Париже; лето шло своим чередом; солнце в середине своего пути проливало ослепительное сияние на волны реки, верхушки деревьев и купола дворцов, придавая им живительный блеск, от которого мой взор был опьянен. Один, погруженный в свои размышления на богатом проспекте Елисейских полей, я размышлял о могуществе создателя и бесчисленных причинах, по которым люди прославляют его, когда ко мне внезапно обратился один из моих друзей, метафизик.


Все его движения, казалось, были продиктованы удовлетворением, которое он не мог скрыть; его глаза сияли радостью, и как только я повернулся, чтобы посмотреть на него, завязывая разговор, как человек, охваченный нетерпением сообщить хорошие новости, у которого нет времени тратить впустую любезности, он сказал: “Мой друг, я только что был занят одной очень интересной работой о душе, и теперь я могу доказать, что то, что так называется, в целом не что иное, как слово, лишенное смысла. Короче говоря, ни у тебя, ни у меня никогда не было души.”


“Минутку”, - сказал я ему, отступая на три шага. “Слово, лишенное смысла, - это то, которое вы только что произнесли; позвольте себе низвести себя до ранга животных; позвольте мне отказаться от такой чести!”


“Успокойся”, - сказал он мне. “Я заранее знал, что ты не сдашься без доказательств, но, слава Богу, я могу их предоставить. Давайте рассуждать хладнокровно; я намерен бороться с идеальным существованием души не с помощью пустых заявлений, которые сегодня слишком распространены, а с помощью убедительных аргументов, почерпнутых из вечных противоречий философов и даже святых, которые обращались к этому предмету. Теперь, как сказал Квинтилиан, когда люди в здравом уме, признанные таковыми после целых столетий беспристрастных дискуссий, не могут прийти к согласию относительно причины и следствия, нужно смело отрицать существование того и другого. Таким образом, тысячи версий призраков, грив и фантомов в конце концов вызвали отрицание мудрецов, которое является единственной истиной.


“Поэтому я отступаю от этого принципа и спешу задать свой первый вопрос: что такое душа? ‘Природа, всегда находящаяся в движении", - отвечает Фалес; "Число, которое движется само по себе", - говорит Пифагор; "Тонкий воздух’, - отвечает Плутарх; "Это скорее активный огонь", - добавляет Аристотель. ‘Ты ошибаешься, - возражает Гиппоний, - это очень легкая вода’; ‘Ты имеешь в виду смесь земли и воды’, - говорит Анаксимандр. ‘Молчать! с тобой все в порядке, ’ восклицает Эмпедокл. ‘ Это смесь всех элементов. При этих словах тысячи голосов поднимаются вместе. "Это простая сущность": Демокрит; ‘Нет, она сложная’: Аристотель; ‘Это небесный огонь": Зенон; "Это гармония": Аристоксен; ‘Масса тонких и разрозненных атомов’: Лукреций; "Частица божественности": Платон; ‘Битва чувств’: Асклепиад.


“Но где, по крайней мере, находится его место? Гиппократ помещает его в желудочек мозга; Эпиктет - в желудок; Эразистрат заставляет его служить оболочкой для головы; в то время как Страто довольствуется тем, что помещает его в брови. "Это в крови", - говорят и Критий, и Моисей; "Да, в сердце", - добавляет Эмпедокл; "лучше скажи в диафрагме", - яростно возражает Плутарх; "Отойди, это в шишковидной железе", - отвечает Декарт.59


“Должна ли душа прийти к концу, как думает Лукреций? Евреи, которые верят в Бога, не верят в бессмертие души; жители Чиригу и Марианских островов, напротив, верят в бессмертие души, но не в существование Бога.


“Материален ли он, как утверждают Тертуллиан, Аверроэс, Кальдерия, Полициано, Помпонацци, Бембо, Кардан, Чезальпино, Таурелли, Вивиани, Гоббс и др.? Или нематериальный, как считают большинство отцов Церкви, Мальбранш и все картезианцы? Святой Иероним, святой Августин и святой Григорий, избранные судьями на процессе, объявили себя некомпетентными и, в подражание ареопагу, разогнали стороны на сто лет.


“Менее робкий, чем они, я не стремлюсь выяснить, подобно древним, необходимо ли отличать душу от разума, anima и mens; но, после стольких очевидных противоречий и таких длительных сомнений, я призываю принцип Квинтилиана, применяю свое отрицание и громко заявляю, что душа - это мечта наших достойных предков, которую необходимо отбросить вместе с философским камнем и историями о призраках. Я надеюсь, что это поможет привести иезуитов в согласие с кальвинистами!”


Пока он говорил таким образом, мы отошли от зеленых дорожек, под которыми мой метафизик застал меня медитирующим, и теперь Сена текла у наших ног на открытом пространстве, открытом всему палящему солнцу.


“Друг мой, ” сказал я великому истребителю душ, крепко схватив его за руку и заставив его оставаться неподвижным передо мной, чтобы уберечь меня от чрезмерно непосредственного влияния звезды, “ я полностью одобряю твою манеру рассуждений; нанося таким образом сокрушительный удар по каждому спорному предмету, ты устраняешь так много трудностей, что почти убедил меня, и ты, и Квинтилиан - великие люди”.


“Я не отрицаю этого, ” ответил он, “ но позвольте мне принять немного более удобную позу, чтобы принять ваши комплименты; клянусь душой, я ослеплен солнцем”.


“Что, солнце? Ты, враг предрассудков, не смеешь освободиться от этого? Ты веришь в солнце?”


“Солнце - это предрассудок! Я обязан в это верить, черт возьми, раз оно сжигает меня!”


“Давай рассуждать хладнокровно”, - сказал я ему, с еще большей твердостью удерживая его в его нынешнем положении. “До сих пор я верил в эту восхитительную гармонию природы, величие человека, силу его мысли, чудо творения, полностью предоставленное его трудолюбию, его высший разум, сдерживающий его безудержные страсти, достаточно четко указывающий на расстояние, отделяющее его от других животных. Теперь, когда с помощью закона противоречий вы продемонстрировали мне, что его мысль всего лишь материальна и что его существование лишено цели, позвольте мне, в свою очередь, с помощью тех же аргументов излечить вас от ваших заблуждений относительно солнца.


“Что такое солнце? Это пылающее облако, сверкающий камень, огонь, который гаснет и разгорается вновь, зеркало, пятый элемент, соединение нескольких различных огней, разумное пламя, шар, который посылает нам лучи света или который их принимает, как утверждали, в свою очередь, Ксенофан, Метродор, Демокрит, Филолай, Аристотель, Платон, Антисфен, Ньютон и Пифагор? Гераклит называет ее диаметром в один фут, Анаксагор - протяженностью Пелопоннеса, в то время как Евдокс считает, что она в девять раз, а Фалес - в шестьдесят раз больше Луны, Лукреций предполагает, что она имеет объем, который кажется видимым, Анаксимандр уменьшает ее окружность до размера листа, в то время как Кассини заявляет, что она в тысячу раз больше земли.”


“Хорошо, хорошо! Но это сжигает меня!”


“Это не может обжечь вас, если его не существует, и у меня есть средства убедить вас в этом софистически, поэтому я завершу. Ксенофан хочет, чтобы у каждой зоны было свое особое солнце; Эмпедокл допускает два из них, как Святой Фома допускает две души — о чем вы умолчали и что делает ваш аргумент еще более неотразимым — и, наконец, другие физики признают только одно. Таким образом, везде налицо противоречие на противоречии; поэтому я призываю принцип Квинтилиана и ваш, я применяю свое отрицание и громко заявляю, что солнце - это мечта наших достойных предков ”.


“Верьте во что хотите”, - воскликнул мой метафизик, освобождаясь от своего пылающего положения, - “но ваше отрицание повредило все оболочки моего мозга”.


“Иди домой и отдохни, “ сказал я ему, - И, каким бы метафизиком ты ни был, постарайся понять, что бессмертная душа для ментального мира то же, что солнце для физического мира: как человек и царь творения, не позволяй своей гордыне попирать ногами свою корону и отрицать свое бессмертие”.


Отшельник с озера Маджоре


(Италия)


Какой великой должна быть добродетель, чтобы


уметь укрываться от событий!


(Nicole, Essais de morale.)60


O quantum calignis mentibus humanis


oblicit magna felicitas!61


(Сенека)


Галеас III из прославленной семьи Висконти после блестящих услуг, оказанных императору Вацлаву, был назначен герцогом Милана.62 Вернувшись с победой в свои владения, он отдохнул от тягот войны среди удовольствий роскошного двора. Танцы, концерты и карусели сменяли друг друга вокруг него без перерыва. Однажды он заказал морской праздник на озере Маджоре, и в сопровождении большого количества богато украшенных гондол, в которых находились самые красивые женщины и знатные миланские вельможи, в сопровождении множества лодок с музыкантами, которые оглашали воздух нежнейшими аккордами, он отдал своим гребцам приказ направиться к острову, нетронутой скале, возвышающейся над озером, который с тех пор под приятным названием Изола Белла заслужил занять первое место среди островов Борромео.


Принц и его свита, высадившись на серого цвета местности, состоящей из сланцев и известняков, с грустью разглядывали это уединение, вся растительность которого, казалось, ограничивалась несколькими мхами и лишайниками, разбросанными тут и там, когда они заметили в ложбине грот, высеченный в гранитной глыбе и покрытый ежевикой и плющом. С одной стороны его скрывали корявые и низкорослые каштаны; с другой - активная и упрямая промышленность отразила волны озера, чтобы сохранить небольшое рисовое поле.


“Это может быть жилище только разбойника или отшельника”, - сказал Галеас, и, будучи, несмотря на свои блестящие качества, мстительным и преданным, как и вся его семья, он немедленно явился, готовый наказать или помолиться.


Святой человек, Ансельм Гирамо, был единственным жителем этой пустыни в течение нескольких лет. Вид принца и его свиты удивил его, но не привел в замешательство. Однако, вскоре заметив придворных дам, он покраснел и опустил глаза. Жест Галеаса заставил их всех отойти, и к отшельнику вернулась его скромная уверенность.


Принц долго разговаривал с ним и был удивлен точностью его ответов и разнообразием его знаний.


“Почему, - спросил он, - ты изгнал себя из общества, которому мог бы быть полезен?”


“Я нашел счастье на этой скале, ” ответил Ансельм, “ и рыбаки озера Маджоре иногда прибегают к моим молитвам или советам”.


“Но как вы обеспечиваете свое существование?”


“Продуктов моей рыбной ловли, урожая с моего рисового поля, плодов моих каштанов и даже моей ежевики достаточно для моего пропитания”.


“Но скука, должно быть, одолевает вас в этом месте?”


“Человек, у которого чистое сердце и который может созерцать волны и небо, не боится скуки. Все виды труда, которыми я занимаюсь здесь, доставляют мне удовольствие, поскольку они способствуют моему благополучию. Мечтательность и молитва, похоже, являются источниками постоянного наслаждения; Я счастлив; чего бы я хотел от общества?”


Честолюбивый Галеас бросил его, пораженный простотой его желаний и преисполненный возвышенного представления о его добродетелях. Хорошее мнение, которое он имел об Ансельме, еще больше укрепилось благодаря различным историям, которые гондольеры и рыбаки озера, опрошенные им, рассказывали о святости и милосердии бедного отшельника. Его ходатайство за них перед святыми всегда приносило им обильный улов или многочисленных пассажиров. Его благословения было достаточно, чтобы прогнать болезни и порочные мысли.


Герцогу не потребовалось много времени, чтобы снова навестить его, и на этот раз он появился перед гротом один. Ансельм воспользовался добрым расположением герцога, чтобы заставить его услышать жалобы людей, которые дошли до его пустыни. Он мягко упрекнул его в постоянно растущих амбициях, расточительности по отношению к своим фаворитам, непомерных налогах, которыми был обременен его народ, и слепом доверии, которое он оказывал фальшивым мудрецам, чьи астрологические расчеты служили для управления его поведением.


Правду, произнесенную тихим голосом и без свидетелей, всегда приветствуют лучше, чем высокомерную истину, которая дает тебе пощечину посреди восхвалений толпы. Герцог был благодарен отшельнику за то, что тот счел его достойным понять это.


“Я чувствую, что твой совет может быть полезен для моей славы и моих подданных”, - сказал он ему. “До сих пор только наши клоуны и дураки имели право провозглашать правду в судах; пусть отныне для этого используется более благородный и священный орган”.


Сначала Ансельм яростно восставал против идеи жить во дворце, но Галеас так горячо просил его о помощи, а ведь так приятно избавить великого человека от его ошибок и работать на счастье целого народа, что в конце концов, рыдая, он попрощался со своим гротом, каштановыми деревьями и рисовым полем и уехал в Милан с герцогом.


В соответствии с увещеваниями мудрого отшельника принц дистанцировался от своей персоны от толпы фальшивых астрологов, бродячих игроков, шутов и тех гротескных и уродливых карликов, столь распространенных тогда среди миланцев, лживого и паразитического сборища, которое в то время считалось предметом роскоши при суверенных дворах Италии.


Каждый день Галеас навещал Ансельма в скромной квартире, которую тот выбрал; он радостно делился с ним своими надеждами и проектами, подвергал все свое будущее строгому осуждению святого человека и оставлял его гордым и довольным собой. Между тем суровая откровенность отшельника не обошла стороной ни один из его недостатков.


Именно тогда Венецианская и Флорентийская республики сформировали грозную лигу против миланцев, подавить которую смогли только гений и мастерство Галеаса. Герцог отправился сражаться со своими врагами только после того, как получил благословение Ансельма, и приказал, чтобы все во дворце уважали волю его любимого мудреца.


В течение нескольких месяцев он застал врасплох Перуджу, овладел Пизой, Сиеной и Болоньей, заключил десятилетнее перемирие, которое навсегда укрепило его огромную власть,63 и вернулся в свою столицу, где был встречен поздравлениями знати, своего народа и даже Ансельма Гирамо, который, поместив в своем отрывке, обратился к нему с великолепной речью на латыни, текст которой взят из слов святого Луки: Cum redisset Jesus, excepit illum turba; erant enim omnes expectantes евм.64


Принц выслушал хвалебные речи Ансельма с еще большим удивлением, чем удовольствием, но, тем не менее, похвалил себя за то, что заслужил смягчение своей обычной жесткости. На следующий день он собирался вернуться к своим прежним привычкам и отправиться с обычным визитом к отшельнику, когда тот внезапно появился в зале, где сидел герцог, пробился сквозь толпу придворных и склонился перед Галеасом, восклицая вместе с Иеремией: Constitui te super gentes et super regna, ut evellas, et destruas et aedifices!65


“Святой Лука и Иеремия - льстецы, “ ответил герцог, улыбаясь, - и сегодня я хочу послушать только Ансельма”. Все удалились.


Совесть победителя Флоренции и Венеции была обеспокоена определенными действиями, которые справедливость, казалось, порицала, но которые едва ли могли быть разрешены правом войны; чтобы облегчить душу, он поделился своими страхами и неуверенностью со своим обычным цензором.


Отшельник успокоил его, развеял его страхи и сказал: Дом Израиля и дом Иуды...66


“Это вопрос Флоренции и Венеции”, - воскликнул герцог. “Давайте на мгновение оставим в стороне Израиль и Иуду, Иеремию и Святого Луку!”


Ансельм, доказав Галеасу, что его успехи были полностью законными, а слава нетронутой, добавил: “Сегодня не остается ничего другого, великий принц, чтобы убедить всю Европу в том, что твоя отеческая привязанность распространяется на всех твоих подданных, кроме как достойно вознаградить тех из них, кто во время твоего отсутствия поддерживал спокойствие и процветание в твоих поместьях".; моя откровенность и любовь к вам делают моим долгом подчеркнуть вашу щедрость, порекомендовав ему прежде всего управляющего дворцом и лорда-казначея, чье рвение и активность, как мне показалось, заслуживают самых почетных отличий. ”


“Я подумаю об этом”, - сказал принц.


Когда он остался один, он подумал: Итак, мой отшельник теперь защитник и льстец! Но затем появился другой важный объект, который отвлек его от этих размышлений. Незадолго до этого скончался архиепископ Милана; кафедральный собор города, в то время самый великолепный храм христианства, который только что был завершен в соответствии с проектами Браманте, ожидал руки, украшенной архиепископским перстнем, чтобы благословить свои новые алтари и приступить к их освящению.


Галеас решил посоветоваться с Ансельмом относительно того, какой выбор следует сделать, и немедленно отправился туда, где он жил. Каково же было его удивление, когда он увидел апартаменты отшельника, обставленные со вкусом и элегантностью, которые трудно себе представить, а его прихожие запружены толпой паразитов и стряпчих. Комната, которую он занимал, была полна главных должностных лиц принца и самых выдающихся художников Милана, все они в скромной и соблазнительной манере окружали благочестивого человека, беспечно развалившегося в богатом кресле, выражениями почтения и лести.


Галеас подавил свое изумление; при виде него все почтительно расступились, и герцог обратился к Ансельму. “Я думал, что застану вас одного, “ сказал он, - и пришел посоветоваться с вами о выборе, который нам остается сделать, чтобы заменить покойного архиепископа; но поскольку я вижу здесь своих обычных советников, они могут помочь нам своим советом”.


Тогда к принцу подошли управляющий дворцом и лорд-казначей. “Только один человек, ” говорили они, “ обычно пользующийся уважением народа, поддерживаемый Римским двором и, прежде всего, высокими добродетелями, по-видимому, призван занять этот выдающийся пост”.


Ансельм скромно склонил голову.


“Я понимаю”, - сказал Галеас и продолжил громким голосом: “Ансельм Гирамо, я думал, что нашел в тебе настоящего друга, но я нашел себе только еще одного льстеца; бедный и добродетельный человек теперь не более чем покровительствующий и интригующий прелат. Нескольких месяцев проживания в этом месте было достаточно, чтобы лишить тебя добродетели и, возможно, счастья. Мне следовало это предвидеть; придворный отшельник вскоре становится придворным. Возвращайся на свою скалу на озере Маджоре; мои блага последуют за тобой и там, поскольку я - единственная причина твоего падения. Но сегодня мне нужен человек, который просветит меня, чьи глаза не ослеплены мирским блеском; вы, кто так хорошо цитирует святого Луку и Иеремию, помните эти слова: ”Может ли слепой вести другого слепого?" или "Горе тому человеку, который использует святую миссию, возложенную на него Богом, для служения своим амбициям и интересам!"67


“Да будет воля твоя, ” сказал тогда Ансельм с раскаянием в голосе, “ но я все же хочу дать тебе один хороший совет. Господи, если когда-нибудь тебя снова охватит желание иметь рядом с собой отшельника, ради его безопасности и твоей собственной, во имя Небес, меняй его каждый месяц...”


Близнецы


(Англия)


Остерегайтесь политики.


Это скалы, которые расколоты


Самые нежные чувства сердца.


(Камень)68


Два в одном и одно в двух


(Шекспир)69


В одном из маленьких городков Девоншира, во времена правления Якова I, женщина произвела на свет двоих детей, близнецов мужского пола, которые по своему телосложению представляли собой весьма необычное явление. Привязанные друг к другу внешним удлинением межреберных связок, они были обречены природой провести свою жизнь во взаимной зависимости. Местные врачи единодушно заявили, что бедные невинные люди не смогут прожить и месяца; и уже, утверждает ученый Двислейстон, чьи труды до нас не дошли, все аптеки округа оспаривали честь украшать ими витрины своих магазинов в великолепной бутылке, наполненной спиртом.


Однако близнецы Девоншир обманули предсказания врачей и надежды аптекарей; они выжили.


Когда они были детьми, мать позволяла им вместе черпать энергию из двойного источника силы и здоровья; когда они стали подростками, те же учителя щедро снабжали их питанием для сердца и разума. Они повзрослели и приобрели знания; и, казалось, их еще больше объединяли их вкусы, трудности и удовольствия, чем узы, которые природа наложила на их тела.


Когда для них началось время страстей, любовь пришла, чтобы подвергнуть их испытанию, и нашла их простыми и правдивыми в своих чувствах, непоколебимыми во взаимном доверии. Их очаровала одна и та же женщина; их двойное соперничество только усилило их братскую нежность, поскольку ни один из них не мог надеяться быть счастливым в одиночку; любимый любовник всегда был бы смущен третьим лицом.


Могла ли одна и та же жажда почестей и богатства разделить их сердца? Они должны были жить в одном дворце или в одном коттедже, и один из них, обладатель трона, был бы вынужден посадить на него своего брата рядом с собой.


Таким образом, они жили в приятной близости благодаря двойному существованию, которое оживляет, украшает и завершает все. Их споры были лишены вспышек гнева, их соперничество - ненависти. Страсти, вечные мучители других людей, казалось, утратили по отношению к ним свою остроту и яд. Но политическая идея на мгновение овладела ими, и счастье любить друг друга, понимать друг друга и жить с другим "я" было разрушено навсегда.


До тех пор Джон и Уильям, герои этой правдивой истории, любили свою страну, не беспокоясь о том, как ею управляют. Но политика - это чудовище, которое вторгается во все: в правую или левую сторону, которую занимаешь, в цветок, ароматом которого вдыхаешь, в одежду, которую носишь, все отбрасывает тебя на свою территорию и ставит под свою зависимость, кроме права смерти, которым она пользовалась на протяжении стольких веков.


Поэтому в определенный день Джон и Уильям попросили принести им что-нибудь вроде шляпы, каждый желая выбрать что-нибудь похожее по форме, в соответствии с принятым у них обычаем всегда одеваться одинаково. Торговец подарил им два вида шляп: одни с круглыми верхушками, а другие с перевернутыми конусами, тогда известные как шляпы якобитов. Джон, руководствуясь лишь капризом своего вкуса и желанием следовать новой моде, выбрал шляпу с круглым верхом и попросил своего брата сделать то же самое. Последний, очень слабый приверженец новой моды и несколько привязанный к своим старым идеям, нравам и костюму, хотел носить якобитскую одежду, как и раньше.70


“Разумный человек, - сказал он Джону, - ждет, пока установится мода, прежде чем принять ее”.


“Я видел похожие шляпы, - ответил Джон, - которые носили самые честные бюргеры, а также большое количество баронетов”.


“Брат мой, привычки нашего тела более тесно связаны, чем ты можешь подумать, с привычками ума; остерегайся заразиться, сам того не подозревая, потребностью в переменах”.


“О, брат мой, перемирие с упреками, и давайте каждый руководствоваться только своим вкусом. Я возьму одну из этих круглых фетровых шляп”.


“Они сейчас очень популярны”, - немедленно сказал шляпник, вручая Джону одно из самых элегантных, которое он только что тщательно почистил. “Все сторонники парламента больше ничего не носят”.


“Значит, ты член парламента, мой брат?”


“Почему бы и нет, Уильям? Парламент - респектабельный орган, который каждый истинный англичанин должен уважать”.


Уильям ничего не ответил и выбрал якобитское платье, которое, как гарантировал купец, было в лучшем вкусе и часто использовалось при дворе.


“Значит, ты роялист, брат мой?” - спросил Джон.


И эта мелкая ссора из-за одежды незаметно для них самих привела их на ужасную и зыбкую почву политики. Впервые фехтуя на языке, незнакомом им обоим, их спор приобрел оттенок горечи и враждебности, тем более что оба чувствовали свою слабость и неопытность и могли отстаивать свои новые мнения только со страстью, а не рассуждениями.


Поскольку головы каждого из них были заняты роковым предметом их разногласий, они не могли смотреть друг на друга, не найдя мотива для выдвижения еще нескольких энергичных аргументов, забытых в пылу импровизации. Они спорили так много и так хорошо, что, обсуждая похожие материалы, Уильям, даже не поколебав зарождающегося мнения своего брата, который почти не слушал, в конце концов уступил своим собственным аргументам. Джон был точно так же захвачен собственным красноречием и, проникнутый обязательствами, которые парламент должен иметь перед ним за столь безупречную защиту своих прав и принципов, он присоединился к этому знаменитому органу, как адвокат к своему клиенту или благодетель к человеку, которому он обязан.


Как только демон политики пробуждается, он сотрясает весь ад. Клевете и ненависти не потребовалось много времени, чтобы посетить двух близнецов. До тех пор они исповедовали искреннюю и терпимую религию; фанатизм овладел их сердцами. Джон стал ревностным пресвитерианином, и золотой канделябр горел для него подобно факелу Эвменид. Уильям спонтанно обратился в католицизм из ненависти к вигам,71 из которых все исповедовали реформатскую религию. Римский священник часто навещал его и оказывал духовную помощь несчастному Иоанну, который, хотя и заткнул уши и закрыл глаза, был вынужден из-за их причудливого облика наблюдать в качестве возмущенного свидетеля за тем, что он называл моавитским нечестием.


Как и все слабые и ранимые души, каждый из них думал, что был вынужден принять преступные перегибы своей партии и защищать их. После того, как Уильям содрогнулся от ужаса, услышав историю о резне английских протестантов ирландскими католиками, он закончил тем, что громко одобрил ее. Джон, в свою очередь, осмелился похвалить позорное поведение шотландцев, которые предали несчастного короля Карла Стюарта ярости парламента.


Почти чужие друг другу, они перестали поддерживать какое-либо моральное взаимопонимание. Их дом превратился в клуб, открытый для обеих сект. Джон больше не приветствовал никого, кроме “круглоголовых” — вигов, парламентариев, якобитов, — в то время как близкое общество Уильяма состояло из католиков и тори. Иногда две стороны оказывались в присутствии друг друга; это приводило к оскорблениям. Однажды дело даже дошло до актов насилия; Уильям, сильно ударивший Джона, упал на пол и неизбежно потащил за собой своего брата.


Охваченные одним и тем же вдохновением, они немедленно вызвали хирурга, но не для того, чтобы перевязать легкие ушибы, полученные при падении, а для того, чтобы, по возможности, прооперировать разрез между ними. Они предпочли подвергнуться риску болезненной и опасной операции, чем постоянно находиться лицом к лицу и бок о бок с врагом их политической и религиозной веры.


Несколько очень опытных практикующих пришли навестить их и после долгого совещания единогласно заявили, что телесный союз должен быть вечным. У двух братьев была общая очень важная артерия, перевязка которой казалась невозможной. Жить было необходимо, хотя бы ради ненависти; они смирились с этим.


Тем временем неожиданное событие наполнило Англию ужасом. Вскоре знаменитый узник предстал перед судьями Вестминстера, и Кромвель восторжествовал.


Уильям в отчаянии впал в глубокую печаль; мир стал ему ненавистен. В конце концов, одержимый ужасной болезнью, которую островитяне называют “синий дьявол”, или сплин,72 года он решил покончить со своей жизнью. Но он не мог ни повеситься, ни утопиться без согласия своего брата, поэтому он отравился.


Долгое время они не обменивались ни словом, когда однажды, после трапезы, в которой участвовал только Уильям, Джон почувствовал мучительные боли во внутренностях. К нему пришел его врач-пресвитерианин и сказал: “Только что прозвенел тревожный звонок; несомненно, среди продуктов, которые вы только что съели, обнаружено какое-то ядовитое вещество”.


“Я ничего не ел”, - ответил Джон, охваченный страхом. “По приказу парламента и как добропорядочный гражданин я соблюдал пост ради блага государства”.73


Остатки ужина Уильяма все еще были на столе. Врач окинул их взглядом и воскликнул: “Ваш брат отравился! Эта проклятая общая артерия оказывает тебе плохую услугу, сообщая тебе о действии яда.”


Джон посмотрел на Уильяма, который, бледный и едва дышащий, пытался подавить свои конвульсивные движения, чтобы ему не помогли. Однако это было так. Любовь к жизни постепенно вернула свои права на него, и после продолжительной болезни два брата, которых несчастья и страдания не смогли примирить, по приказу своих врачей покинули Лондон, чтобы подышать чистым деревенским воздухом в маленьком домике, которым они владели на берегу реки Северн недалеко от стен Вустера.


Никогда природа не кажется нам такой прекрасной, и никогда существование не предлагает столько прелестей, как в дни выздоровления. Человек любит возвращаться в новое будущее; появляются новые проекты; это новая жизнь, которую он начинает, так сказать, со всеми иллюзиями первой молодости. Для наших вигов и наших тори все было не совсем так, и все же, не зная друг о друге, они снова смотрели на солнце с удовольствием и нежностью, которые, возможно, вернули бы их к природе и добродетели, когда неожиданные события едва не ввергли их обратно в крайности, еще большие, чем все остальные.


Пока Уильям спит, шотландец, который предполагает, что у двух братьев одинаковые политические взгляды, проникает в их квартиру и сообщает Джону, единственному бодрствующему, что принц Уэльский, сын покойного короля, только что прибыл в Шотландию с армией роялистов, сформированной в его пользу. Джон, проинформированный в то же время о том, что "Возвращение", о котором идет речь, является обширным заговором против круглоголовых и что магистраты Вустера сами тайно поддерживают его, немедленно решает предупредить парламент.


Долгое время Уильяму были известны надежды и проекты тори; вскоре он разгадал намерения своего вечного спутника. До крайности напуганный тем, что спасение его партии находится в таких руках, и не сомневающийся, что его брат использует все средства, чтобы уничтожить их последнюю надежду, он вооружился тем, что называется героизмом во времена смуты и анархии, но что заслуживает названия преступления в вульгарные эпохи; он написал городским властям и осудил своего брата.


Королевский штандарт только что был поднят в Вустере, когда в большой совет прибыл ”совет измены“, подписанный ”Уильям". Было решено устрашить парламентариев суровым примером, и был отдан приказ немедленно предать Джона Девонширского расстрелу.


Уильям не ожидал такой резкой развязки; он стремился дать офицеру понять, что невозможно убить его брата, не убив его самого, и что было бы неудобно и даже невежливо обречь на гибель доброго католика-тори, чтобы избавиться от пресвитерианского вига. Он целых десять минут говорил о своем мнении, своих заслугах, своей артерии и своем героизме, но офицер получил приказ, не понял ни одного из объяснений и спешил покончить с этим делом.


Пойманный в свои собственные сети, Уильям попросил минутной отсрочки, которую получил с большим трудом. Оставшись наедине, братья впервые за долгое время поговорили. Услышав голос товарища и друга своего детства, созерцая живой образ своего отца, на лбу которого вот-вот должен был разорваться свинец, Уильям ощутил всю степень своего “героизма” и очевидность грозящей ему опасности; он заплакал. Джон смягчился; они оба посмотрели друг на друга и протянули руки в знак взаимного прощения.


Объединенные общей опасностью и знающие каждый уголок своего дома, они проскользнули через люк и достигли огромных подземных туннелей, которые вывели их на открытую местность. В конце концов, они сбежали, избегая по очереди солдат Карла II и солдат Кромвеля, и, излечившись от порочных страстей, одинаково ненавидя партии, растлевающие сердца, судей, которые выносят конфиденциальные приговоры, и офицеров, которые расстреливают людей, не слушая объяснений, они закончили свою жизнь так же, как начали ее, на лоне природы и дружбы.


Смерть нанесла им обоим один и тот же удар; они держали друг друга в объятиях, и, обратив друг к другу взгляды, они взаимно подбадривали друг друга в этот ужасный момент.


В городке в Девоншире, где они родились, я видел могилу, в которой они лежат вместе. Вокруг него было выгравировано множество девизов, которые они имели обычай повторять в старости. Я запомнил следующее:


Месть сладка только в надежде.


Политическая и религиозная ненависть - родные братья.


Суеверие с митрой на голове всегда марширует после гражданских войн; оно приходит, чтобы благословить кинжалы.


Как только политика где-то проходит, все сохраняет свою окраску и становится подозрительным или священным, эмблемой восстания или объединяющим сигналом. Наши жены выражают свое мнение даже в том, как они размещают свое пятнышко красоты на стороне лица вигов или тори, то есть слева или справа.


Почти все мужчины в своих политических взглядах руководствуются своими интересами, а женщины - своими привязанностями.


Замечательное предвидение природы заключается в том, что спасение ближнего заключается в любви к себе, а счастье - в добродетели.


Противоречия


(Франция)


Человеческие поступки настолько странно противоречивы, что кажется невероятным, что они возникли сами по себе


из того же бутика.


(Монтень. Эссе, Книга 2, гл. 1)


“Говорю вам, в мире все противоречиво: страсти, мораль, законы и честь, все сталкивается, все пересекается, и наука жизни заключается в том, чтобы уметь, подобно умелому лоцману, вести свою лодку сквозь множество противоположных течений. Я был моряком сорок лет; я высаживался на многих побережьях, островах и континентах, и везде видел одно и то же; ты молод и, кажется, наблюдателен; ты, в свою очередь, поймешь.”


“Но природа, по крайней мере, - сказал собеседник, - имеет свои вечные и неизменные законы”.


“Я не знаю. Какой-то ученый сказал: "Если привычка - это вторая натура, то природа вполне может быть ничем иным, как первичной привычкой", и этот ученый не кажется мне неразумным. Естественно ли питать нас мясом, подобным нашему собственному? Однако существуют каннибалы. Естественно ли для мужчины, чтобы жена обрабатывала его поле, а тем временем готовила кускус и кукурузу, или же он спокойно лежит и о нем заботятся, как только бедное создание, встав на ноги и продолжая работать, почувствует родовые муки? Я, однако, видел, что среди моих хороших друзей есть кафры, которые, за исключением их отвратительной мании поедать людей и других первичных привычек, являются лучшими людьми, которых я знаю, потому что они отдают нам быка за гвоздь и продают нам своих детей за пинту туалетной воды.”


“Это шокирующие вещи, но именно в состоянии цивилизации люди, более мудрые и просвещенные, согласно тому, чему я научился у своего отца, следуют законам, полным гармонии, которые придают народам откровенный и регулярный прогресс, свободный от подобных противоречий”.


“Возможно, твой отец знает об этом больше меня; я не смог изучить цивилизацию, только пожив до сих пор с турками, японцами, индийцами, африканцами и моряками”.


Этот разговор состоялся в конце 1815 года между молодым пассажиром Сен-Шарлем и Филиппом Ван Брейком, капитаном фрегата "Амаранта", который в то время направлялся с острова Цейлон к берегам Франции.


Сен-Шарль родился на Цейлоне в семье французов. Его отец, достойный человек, эмигрировавший в катастрофическую эпоху Революции, впоследствии стал одним из любимых советников короля Канди. Надеясь, что его сын унаследует его божественность, в страхе увидеть, как его сердце разрывается между страной, где он родился, и его первоначальным отечеством, он лишь изредка говорил о последнем и дал ему образование в буддизме, религии сингалов. Однако, смертельно раненный в битве с англичанами, которые, не удовлетворившись удержанием короля в плену, захотели также завладеть его поместьями, он призвал своего сына, обязал его всегда оставаться верным законам строжайшей чести, посоветовал ему отправиться во Францию, чтобы получить там звание гражданина, жить в соответствии с законом и религией этой страны, и умер, обнимая его.


Сен-Шарль немедленно заключил сделку с капитаном Ван Брейком, старым другом его отца, который отправлялся в плавание к этому месту назначения. Капитан был одним из самых необычных людей, которых только можно было увидеть, иногда щедрым или эгоистичным, трезвым или несдержанным, его действия редко соответствовали его принципам. Он мог похвастаться тем, что получил очень хорошее образование, которым никогда не пользовался; он был наделен возвышенными представлениями о справедливости и морали, которые никогда не применял на практике. Пират и философ, он был признан поочередно достойным этих двух титулов в своей речи. Во время плавания достойный моряк так полюбил Сен-Шарля, что по прибытии, решив некоторое время назад покинуть море, захотел сопровождать молодого человека в новый мир, который преподнес так много подводных камней его неопытности.


Поначалу южные регионы Франции казались очень хорошими предзнаменованиями; богатство почвы и жизнерадостность жителей пробудили в сердце Сен-Шарля чувство радости и опьянения, которое он принял за любовь к отечеству. Он быстро предстал перед магистратами, чтобы получить диплом о французском гражданстве, как предписал ему отец. Когда он заявил, что до сих пор следовал религии буддизма, муниципальный чиновник отшатнулся на три шага, словно охваченный ужасом, а затем спросил его, кем был Будда, о котором идет речь, у которого была религия.


“Будда - воплощенная мудрость”, - ответил молодой человек. “Это Бог, почитаемый в Китае, Японии и Татарии; не так давно он снова посетил землю, и его след до сих пор можно найти на пике Адама, одной из самых высоких гор Цейлона”.


“Я очень хорошо знаю Адама, но я не знаю Будду, - ответил муниципальный администратор, - и, несмотря на ваши документы, которые, как мне кажется, в порядке, мне трудно поверить, что из француза можно сделать буддиста. Пойдите к монсеньору архиепископу.”


Капитан Ван Брейк утверждал, что этот ответ подразумевает противоречие, учитывая тот факт, что папа Римский может дать нам только религию, а не отечество; что в таком вопросе свидетельство о исповеди не требуется, и что буддист может быть французом так же легко, как евреем, и т.д.; И великие дебаты о противоречивых вещах, начатые на борту "Амаранты", возобновились с еще большим жаром, поскольку капитан был человеком, для которого, однажды найдя полезный текст, целой жизни было недостаточно, чтобы продолжать добавлять к нему пояснения.


Сен-Шарль отправился в дом архиепископа, который, не повидавшись с ним, отправил его к своему главному раздавателю милостыни, который отправил его к кюре, который отправил его к дьякону, который принял его очень вежливо и заставил во второй раз объяснить, что такое буддист.


Понимая, что речь идет об обращении, добрый дьякон не считал себя достойным такой чести и из смирения отослал его обратно к кюре, который отправил его к главному раздавателю милостыни, который отправил его к архиепископу. На этот раз прелат был виден; он благожелательно приветствовал его и сказал, что для того, чтобы достойно войти в лоно Франции, он должен, подобно святому Иерониму, стряхнуть с себя пыль идолопоклонства, которой он был покрыт. Это был совет, а не приказ.


“Мой умирающий отец сам поручил мне сделать это, - ответил наш сингалец, - но разве ваш Бог не одобрил бы такую перемену?”


“Эта жертва может быть приятна Господу только тогда, когда вера ведет нас к ней”.


Сен-Шарль получил наставления, нашел религию Иисуса Христа предпочтительнее той, которую он исповедовал до сих пор, и принял крещение, которое, как ему сказали, смоет его скверну и откроет врата рая для его души. Ван Брейк был его крестным отцом и плакал от радости, думая, что отныне его друга будут звать Филипп, как и его самого. Он думал, что видит сына в человеке, носящем его имя.


На следующий день новообращенный христианин появился в доме Ван Брейка в сопровождении великолепного мастифа, его верного компаньона, который спас ему жизнь на Цейлоне и сопровождал его в эмиграции. “Я возвращаюсь к архиепископу, - сказал он, - чтобы попросить его вылить святую воду, которая откроет врата рая, на мой добрый Станог”.


“Что ты делаешь?” ответил капитан, разразившись продолжительным взрывом смеха. “Ты смешиваешь свои малабарские идеи и свои христианские чувства. Мы больше не в Индии; у здешних зверей нет душ, которые нужно спасать, и это святотатство - желать совершить такое таинство над кем-либо, кроме человека. На самом деле, противоречие кроется в вашем сознании, наполовину индийском, наполовину французском, но именно это выявляется этими внезапными обращениями.


“Это напоминает мне о противоречии того рода, свидетелем которого я был среди моих хороших друзей кафров. Отцы Пропаганды думали, что проложили путь к христианству для многих из них; подобно вам, они были крещены и считали друг друга совершенными неофитами, даже несмотря на то, что плохо сохранили почти все свои ‘первичные привычки’. Соблюдая посты и другие аскезы с достаточной точностью, они считали себя освященными этим.


“Однажды я отправился навестить их, недалеко от побережья, с одним своего рода философом, очень прекрасным человеком, который тоже хотел обратить их по-своему. Мы обнаружили, что они не ели ничего, кроме картошки и рыбы, потому что была суббота. Мой философ пытался внушить им это; он упрекал их в пороках, жестокости и полигамии. Они выслушали его совершенно спокойно, но он неосторожно сказал им, что именно добродетелями человек радует Вечного, а не притворным воздержанием, которое заключается всего лишь в смене питания.


“Услышав такие богохульства, они спонтанно вскочили на ноги и единодушно воскликнули на своем барочном языке: “Советуешь нам есть мясо в субботу! Нечестивый негодяй! И, чтобы отомстить за свою поруганную религию, с глазами, сверкающими яростью или рвением, как бы это ни называлось, они набросились на него, разрубили на куски и съели на месте. Я должен, однако, отдать им справедливость; им не потребовалось много времени, чтобы раскаяться — не в том, что они съели его, потому что он был белым и нежным, а в том, что они ели мясо в субботу, что противоречило их принципам.


“Видите ли, точно так же, как вы остались сингальцами, они остались кафрами, несмотря на крещение. К счастью, Филипп, мой крестник, у тебя есть крестный отец, который знает свою религию; давай позволим твоему Станогу оставаться тем, кто он есть, и больше не думать о своем спасении ”.


Сен-Шарль обладал слишком возвышенным умом, чтобы не понимать возвышенной цели доктрины, которая облагораживала людей, устанавливая небесный барьер между ними и другими животными. Он смирился с этим, тем не менее сожалея, что его верный спутник не смог отправиться с ним на небеса.


Когда он направлялся к святым алтарям, чтобы предложить Богу действия благодати, он увидел, что церковь, окруженная огромной толпой, была украшена, как в праздничные дни, и люди, окружавшие ее, сказали ему, что они собираются приступить к крещению колокола.


Он был поражен. “Что!” - обратился он к Ван Брейку. “Это таинство совершается с колоколом? С грубой и бесчувственной материей? У колокольчика могут быть крестный отец и крестная мать, но у моего верного Станога - нет! Значит, у колокольчика есть душа, которую нужно спасать? Эта мысль привела его в замешательство.


“Это возмутительное противоречие”, - сказал моряк. “Вы увидите, что во Франции, самой цивилизованной стране в самой цивилизованной части мира, мы найдем их столько же, сколько среди кафров и сингальцев”.


С тех пор наш юный путешественник начал наблюдать за происходящим вокруг него с чувством горечи и критики, которое возникает, когда чувствуешь, что тебя покидают первые иллюзии. В то время он слышал упоминание о религиозных беспорядках, разразившихся в Ниме и Монпелье. Поначалу пораженный тем, что святая мораль, предписывающая милосердие и прощение грехов, может доводить людей до таких крайностей, он поинтересовался принципами одиозных протестантов, которых он считал христианами на манер кафров.


Местный буржуа, которому были знакомы эти ужасы, спокойно сказал ему: “Это проклятые еретики, которые отказываются признавать Папу Римского и постановления синодов”.


“Значит, это папа объявил им войну?”


“Нет, потому что он принимает и защищает их в своих поместьях”.


“Что это за постановления синодов?”


“Я не знаю, и мне все равно”.


“Значит, их верования печально известны?”


“Воздержись от веры в это, Филипп, мой крестник, ” прервал его Ван Брейк, - ибо они строго следуют заповедям Евангелия, книги, которая обратила тебя; но в целом, они протестанты, а мы католики; это все равно, что говорить по-английски и по-французски; разница деноминаций вскоре, кажется, превращает две нации в одну, и тогда обе приходят в возбуждение, и головы у них горячатся”.


“Это правда”, - ответил буржуазный гонитель. “Однако вы признаете, что жестоко постоянно находиться бок о бок с такими еретиками, но я оставлю вас, потому что сегодня я ужинаю с двумя турецкими бизнесменами, друзьями, которые прибывают из Марселя. Adieu.”


“Противоречия поверх противоречий!” - воскликнул капитан. “В интересах Святого Отца они мучают тех, кого Святой Отец защищает; христиане, перерезайте глотки ученикам Иисуса Христа и обедайте с учениками Мухаммеда!”


“Какой ужас!” - воскликнул Сен-Шарль, красный от ярости, с глазами, полными слез. “Это последствия цивилизации? Если догмы двух религий совпадают, если обе они основаны на святом Евангелии, какое значение имеет переход от одной к другой? Я хочу быть протестантом! Более почетно оказаться на стороне угнетенных, чем на стороне угнетателей!”


“Еще одна глупость, Филипп, мой крестник; тебя будут считать отступником, опустившейся личностью, еретиком”.


“Монсеньор архиепископ сказал мне, что такая перемена была угодна Господу, когда вера привела нас к ней”.


“Что бы он ни сказал, когда речь шла о переходе из буддизма в католицизм, но сегодня он сказал бы обратное”.


“Значит, он противоречил сам себе?”


“Как и все остальные, Филипп, мой крестник; давай не будем так легко загораться; ты на правильном пути, оставайся на нем. Когда-то я знал человека, который после того, как был гонителем католиков в Испании, принял протестантизм и отправился преследовать папистов в Ирландию. Жестокость присуща человеку, а не религии; в странах, где доминирует Кальвин, его ученики, в свою очередь, нетерпимы; вы хотите постоянно менять религию в меняющемся месте?”


Чтобы отвлечься от всех этих идей, они покинули место, где сыны древних галлов снова воздвигли алтари Тевтата и приносили ему человеческие жертвы.


Прибыв в Париж, наши путешественники вскоре обнаружили тысячу новых предметов для удивления. Сен-Шарль повсюду видел праздность в почете, а активную деятельность почти презирал; люди там становились академиками благодаря политическим взглядам и государственными деятелями благодаря религиозным чувствам; молодежь там казалась такой расточительной в отношении своего состояния, как будто им оставалось жить всего один день, а старики такими скупыми, как будто они рассчитывали просуществовать еще сто лет.


Простому, наивному молодому человеку, ничего не знающему о мире, все казалось таким противоречивым. В конце концов он познакомился с ним поближе; будучи допущенным в несколько салонов, он изучил их нравы и обычаи. По его наблюдениям, изящных пороков и нескольких приятных талантов было достаточно, чтобы стать идеальным кавалером. К добродетелям и благочестию относились как к предмету спекуляции, только простофили рисковали вызвать презрение, а наставивший рога муж был достаточно глуп, чтобы поверить, что обесчещен именно он.


Со своими сингальскими предрассудками и моральной деликатностью Сен-Шарль, оказавшийся в таком кругу, вскоре стал объектом насмешек и дерзости щеголей, которые платили свои долги в обществе щедрыми эпиграммами и колкостями. Наделенный покладистым характером, он считал эту мелкую войну неважной, пока, будучи жестоко оскорбленным, не оказался вынужден дать отпор, и сделал это так удачно, что его противник, больше не контролирующий свой гнев, дал ему пощечину. Затем Сен-Шарль восстановил свое хладнокровие, упрекнул его в том, что он увлекся, посочувствовал ему за то, что он поддался постыдному насилию, и занялся чем-то другим.


Милосердные друзья вскоре дали ему понять, что он потеряет честь, если не потребует расплаты за такое безобразие. Достойный молодой человек не мог себе представить, как, поскольку неправота была не на его стороне, ему стало стыдно.


“Но законы чести!” - кричали люди со всех сторон. “Негодяй, ты обречен, если не выполнишь их!”


“Тогда я удовлетворю их, - сказал он, - потому что мой отец рекомендовал мне всегда оставаться им верным”.


Он отправился на поиски Ван Брейка и спросил его, как мстить за оскорбление и как прекратить дело чести.


Наш мореплаватель-философ принял зловещее выражение лица и ответил: “Филипп, мой крестник, честь - это фантом, который меняет форму в разных местах. В Пенсильвании я совершил ошибку, отвесив грубую пощечину достойному квакеру, который ограничился тем, что подставил другую щеку, и все похвалили его за это. Корсиканец, с которым я соперничал в юности, думал, что честь обязывает его убить меня, и умер от стыда, потому что не смог этого сделать. Однажды англичанин предложил провести боксерский поединок, чтобы завершить слегка накаленную дискуссию, и, несомненно, до сих пор презирает меня за то, что я отклонил его предложение.


“Оказавшись в Японии, я случайно толкнул локтем местного дворянина, который, не говоря ни слова, немедленно выхватил свой меч из ножен. Я думал, что он собирается использовать это против меня, но нет; он без промедления вскрыл себе живот и упал к моим ногам, вывалив все свои внутренности. Движимый жалостью, ужасом и изумлением, я попытался оказать ему помощь. ‘Что ж, месье, ’ сказал он, ‘ ваша очередь’. Я не понимал его; я никогда не хотел понимать его, и все японцы пристыдили меня за то, что я не хотел следовать такому прекрасному примеру.


“Я отправился к тангутским татарам, где меня ожидало другое дело чести. Честный местный муж вызвал меня на дуэль за то, что я оценивающе посмотрел на его жену; я был вооружен тяжелым молотком, и он приказал мне нанести ему три удара по спине; после этого он должен был сделать то же самое со мной, но я сделал это так эффективно, что он больше не встал, и его соотечественники, восхищенные моей силой и вежливостью, очень вежливо увели меня.


“Филипп, мой крестник, именно так уголовный кодекс чести повсюду трактуется по-разному. Во Франции используют шпагу или пистолет; но поверьте мне, если вас оскорбили, человек, нанесший вам оскорбление, чувствует, что у него есть средства пережить возмещение ущерба. Вы не обязаны приносить себя в жертву условностям, с которыми едва знакомы. Поверь мне, Филипп, мой крестник, мне нужна твоя жизнь; давай оставим Францию и ее вечные противоречия и поедем в Пенсильванию”.


Это объяснение не удовлетворило юного Филиппа. Несколько раз в обществе он встречал невысокого мужчину в черном, полного добрых советов и респектабельной внешности; он отправился на его поиски и поделился с ним терзавшими его сомнениями.


“Молодой человек, ” сказал тот, - ваша неопытность и видимость искренности всегда интересовали меня; поэтому я верю, что могу говорить с вами откровенно и в ваших интересах. Суд чести здесь не подлежит обжалованию; если вы не будете сражаться, вы будете обесчещены навсегда, и я думаю — все еще в ваших интересах — что лучше подвергнуться сомнительному риску в бою, чем, несомненно, всю жизнь подвергаться всеобщему презрению.”


Сен-Шарль понимал эти причины и, сожалея о противоречии в вопросе чести, которое постоянно противопоставляло правильную сторону неправой; он вызвал пощечину и, увы, был достаточно неудачлив и невежлив, чтобы убить его.


Невинный убийца вскоре был поражен, обнаружив, что его вызвали предстать перед судьями, но что поразило его еще больше, так это узнать среди них своего маленького человечка, одетого в черное, дающего добрые советы, который, сидя справа от трибунала в качестве королевского прокурора, выполнил свою работу и произнес страстную речь, в которой призвал общественность к оправданию и суровости несправедливости по отношению к тем, кто, презирая всякую мораль и человечность, как тигры, жаждущие крови, пошли утолять свою жажду за счет своих сограждан, за счет своих братьев.


Почему он не сказал этого раньше? Сен-Шарль задумался. Я, конечно, не стал бы драться, и тот бедный молодой человек, который дал мне пощечину, все еще жил бы в этом мире. Что! Законы справедливости не совпадают с законами чести? И человек, который в своем собственном доме в моих интересах посоветовал мне прибегнуть к оружию, сегодня, перед этой ассамблеей, добивается, чтобы я наказал его за то, что последовал его совету!


Крик его совести уже заставил его опасаться вердикта судей, но оглашение приговора было отложено на неделю, и больше об этом не упоминалось.


“Ну, ” сказал ему Ван Брейк, когда снова увидел его, “ сколько противоречий ты привез мне из своего сеанса?”


“Очень много”.


Он сделал его участником своих предыдущих размышлений и приключения маленького человека в черном.


“Вас это удивляет?” - спросил капитан. “Дома он разговаривал с вами как светский человек; в сюртуке и шляпе у него были предрассудки, присущие его одежде; одетый в мантию и квадратную шляпу, он говорил как королевский прокурор; вот и вся история”.


Охваченный угрызениями совести из-за того, что соблюдал мнимые законы чести, Сен-Шарль пообещал себе больше не соблюдать никаких, кроме законов правительства и Церкви, которые он нарушил, чтобы повиноваться другим. Но дальнейшие сомнения снова завладели им. Ему показалось, что он понял, что церковные и политические законы согласуются не больше, чем остальные. Часто казалось, что религия государства противоречит законам этого государства. Последний поощрял брак и театр, который государственная казна поддерживала за счет собственных средств; первый проповедовал безбрачие, запрещал зрелища и предавал анафеме королевских актеров.


Я ясно вижу, сказал себе Сен-Шарль, что мой отец потребовал от меня невозможного, порекомендовав мне в точности соблюдать законы чести, правительства и религии страны, в которой я собирался жить. Значит, я не могу быть хорошим гражданином и добрым христианином одновременно?


В его голове бурлили идеи; он чувствовал необходимость расширить их; но он решил, чтобы не столкнуться с каким-либо авторитетом, следовать только одним путем и не затрагивать тему, чуждую той, с которой он имел дело. Хартия, которую он перечитал очень внимательно, давала ему право публиковать свои мнения; чтение этого священного текста убедило его в том, что режим, при котором он жил, был полностью либеральным и конституционным; он писал в этом смысле, умеренно, и был заключен в Сент-Пелажи на три месяца.


“Тогда поднимите флаг, перед которым вы хотите, чтобы люди склонялись!” - раздраженно воскликнул он. “Зачем злоупотреблять моей доверчивостью ложными сигналами? За что наказывать меня за то, что я шел к цели, которую ты мне указал? Значит, закон противоречит самому себе?”


“Да”, - сказал Ван Брейк, который пришел навестить его. “Закон карает вора и убийцу, но не запрещает игорные дома, школы фехтования и стрельбища, где формируются воровство и убийство. Филипп, мой крестник, неужели ты никогда не станешь мудрым? Зачем поступать вопреки моим советам? Благодаря теории противоречий, которую я построил, я теперь уверен, что больше не сбиваюсь с пути истинного. Метод прост: он заключается в том, чтобы действовать и верить в направлении, обратном тому, что нам советует делать внешность. Противоположное тому, что делается, почти всегда является именно тем, что уместно делать. Вы увидите здесь людей, посаженных в тюрьму за долги; как будто они не могут оправдаться перед своими кредиторами только за счет увеличения труда и активности, предполагается, что результата можно добиться, прервав их торговлю и их дела, заставив их оставаться неактивными в течение пяти лет, что чаще всего обрекает их на бедность на всю оставшуюся жизнь.”


Несколько заключенных собрались, чтобы вместе поужинать; среди них были крестный отец и крестный сын. Капитан, увлеченный своей новой теорией, вскоре перевел разговор на тему, которая занимала его постоянно; каждый внес свой вклад, каждый купил доказательства в ее поддержку; идея разгорячила головы. В конце концов, когда сеанс закончился, было решено, что они будут сотрудничать в составлении словаря противоречий. За десертом один из гостей, поэт, несомненно, выдающийся — ведь в Сен-Пелажи нет недостатка в литераторах, — сымпровизировал или сделал вид, что импровизирует, песню в форме жалобы:


Да, все подчиняется закону противоположностей;


Слава и почет - удел воина


Человек, который на земле, однако,


Всего лишь упражняется в искусстве убийства.


Торговец в центре города,


Земледелец на лоне полей,


Они более полезны для нашего благополучия


И поэтому пользуются гораздо меньшей честью.


После того, как он носил меч,


И ужас его страны,


Сулла очень тихо закончил


Его дни в приукрашенном спокойствии;


Анри, четвертый носитель этого имени,


Увенчанный победой,


Сделал счастливыми людей, которые любили его,


И вот он умер убитым.


Старые Ящики, горбатый циник


Соблазнил сердце Гиппархии,


Когда, лишенный своей туники,


Он обнажил свое уродство.


Поет жалобным голосом,


Предмету его сердца был причинен вред.


Петрарка был гораздо более симпатичным,


И поэтому его любили гораздо меньше.


В прекрасные дни Мельпомены


Великого Расина освистали.


Аталия того стоила,


Но автор был безутешен.


Эта справедливость успокаивает меня,


И это должно было бы придать мне смелости


Господа, моя песня плохая,


И поэтому вы обязательно поаплодируете этому.


На самом деле, этому аплодировали. Хвалебные речи Ван Брейка не иссякли, настолько он был рад видеть, что его теория уже прославлена в песнях. Фраза “и поэтому” была взята на вооружение в словаре, материалы которого к концу недели были уже огромны. Учитывая количество ее томов и то, что она, несомненно, не появится в Академии, я полагаю, что должен дать представление о данной работе, приведя два примера. Сначала я поверю на слово:


СОТРУДНИК. Простой сотрудник - это человек, который работает с восьми утра до четырех часов дня; иногда его офис даже отзывает его на работу вечером, и поэтому его зарплата очень скромная. Глава офиса в Нью-Йорке менее требователен; он может освободиться от вечерних забот и заняться своими делами, с ним приятно общаться, и поэтому эта должность очень хорошо оплачивается. Когда он становится начальником отдела, у него появляется значительная зарплата, и поэтому он больше вообще ничего не делает.


БЛАГОРОДСТВО. Человек совершает славный поступок, спасает свою страну, проливает за нее свою кровь или прославляется своими делами; ему предоставляется право на пергаменте производить на свет джентльменов. Является ли он сам одним из них? Нет. Он не может им стать; он просто незваный гость, парвеню, полукровка пролетариата и знати. Но его сыновья будут джентльменами; он даст им то, чего у него нет; из желудя вырастет кедр; река очистится, вытекая из своего истока. Все это неясно, и поэтому оно почти повсеместно принято.


Однако великие подвиги не всегда необходимы для получения дворянских грамот. Финансы покупают их за деньги, поэзия - за сладкую лесть; и под названием “услуги, оказанные государству” министр может ублажать мужа своей любовницы или любовника своей жены, и поэтому этот институт всегда провозглашался опорой добрых нравов и бастионом монархии.


Мудрый старик, назначенный в силу своего трудового стажа президентом словаря, взял на себя составление введения. Оно было зачитано на общем заседании. Не признавая следствий без причин, он стремился раскрыть в них источник стольких противоречий в современном состоянии общества.


“Наша цивилизация, “ сказал он, - это старый памятник, побеленный и залатанный, недавно построенные части которого больше не гармонируют со старым. На обширном фундаменте, заложенном нашими предками-варварами, римляне построили несколько элегантных портиков, которые сохранились до сих пор. Феодальный монстр воздвиг здесь свои башни и крепости; столетия сменяли одно другое, возводя в окрестностях более однородные, но менее прочные массивы; их разрушали, чтобы отстроить заново из тех же материалов; внешне, с помощью оштукатуривания, памятнику придали видимость регулярности, но внутри он, тем не менее, представлял собой неразрывный лабиринт, в котором мрак сменял свет, с извилистыми дорожками и широкими галереями.


“Наши законы представляют собой причудливую смесь законов франков, римлян и современных народов; наш моральный кодекс представляет собой смесь рыцарских ритуалов и философских рассуждений; наша религия представляет собой набор божественных и вечных догм и церковных постановлений, несомненно соответствующих тому времени, в которое они были провозглашены, но часто противоречащих нашему. Поскольку непогрешимость является главной причиной нашего поклонения, временные постановления тринадцатого века все еще беспокоят нас сегодня. За то, что он запретил мистерии, нечестивые и распущенные шествия, против него до сих пор обрушиваются анафемы Аталия и Полиевкта. Прокламации и постановления епископов затуманили и искалечили Евангелие, поскольку наши временные законы уничтожили дух Устава.


“Мысль законодателя никогда не была понята. Франсуа I, чтобы донести смысл закона до народа, запретил использование латинского языка в судах, и наши нынешние законники все еще используют маротский жаргон того века, почти такой же непонятный для многих людей, как и сама латынь. Таким образом, институты и обычаи всегда отстают от идей и потребностей текущего момента. Такова причина стольких противоречий, несомненно, отвратительных; но давайте сравним времена, которые предшествовали нам, со временами, в которые мы живем, и, ожидая лучшего, будем довольны нашей участью ”.


“Да, - сказал Ван Брейк, прерывая чтение, - как я сказал Филиппу, моему крестнику, на борту ”Амаранты”, наука о жизни заключается в том, чтобы уметь вести лодку сквозь все эти встречные течения".


Месть


(Африка: Конго, мыс Доброй Надежды, Сенегал и Берберийское побережье)


Это было с высоты, которой может достичь человеческая мудрость


что Сократ взывал к людям: “Это никогда не допустимо


чтобы ты воздал злом за зло.”


(Платон, цитируемый Бартелеми,


Анахарсис, том VII, стр. 72.)


В конце восемнадцатого века королевством Конго правил принц, который был кумиром своего народа; в соседних королевствах не говорили ни о чем, кроме его благоразумия и справедливости. Насилие и жестокость составляли основу его характера, но при восшествии на престол, побуждаемый разумом избрать министром человека умеренного в своих страстях, откровенного в своих речах и неподкупного в своих нравах, его выбор пал на мудреца Маэло, с которым я однажды путешествовал по значительной части африканского континента, и никто не был более достоин доверия короля, чем этот эфиопский философ.


Зная о природных склонностях своего хозяина, Маэло постоянно был вынужден использовать артистизм в общении с ним даже в его откровенности. Иногда он ласкал его заслуженной похвалой, чтобы побудить его преодолеть то, чего ему все еще не хватало для завершения панегирика; иногда, рассказывая ему историю какого-нибудь вождя дикого народа, он проводил между своим героем и его царственным слушателем сравнения, которые были косвенными, но быстро улавливались сознанием последнего и были такими, что он великодушными поступками спешил избавиться от стыда за сходство. Балансируя между благими намерениями и порочными инстинктами, между долгом и капризом, король, тем не менее, иногда пытался уклониться от добродетельной опеки своего министра, и благородная оболочка, под которой он предстал перед глазами своих подданных, часто была на грани разрыва.


Возмущенный неосмотрительным и несправедливым унижением, его брат Мани, или губернатор Бамбы, крупной провинции Конго, взялся за оружие и провозгласил ее независимость. Ярость короля немедленно перестала знать границы; он поклялся убить мятежника и его сообщников, и по всем его владениям был отдан приказ о всеобщем наборе войск. В то время я случайно оказался в Банса-Сан-Сальвадоре, и необычное зрелище, свидетелем которого я стал, как мне кажется, заслуживает того, чтобы о нем рассказать.


Менее чем за две недели почти миллион человек со всех концов Империи хлынули в столицу; окружающая местность была запружена ими, а дороги перегружены. Хижины, построенные в спешке, занимали десять лиг вокруг королевского города, и, поскольку эта толпа, лишенная средств к существованию, топча урожай ногами, разносила свои кочевые деревни повсюду, где оставались последние средства к существованию, голод вскоре угрожал проникнуть даже во дворец монарха.


Маэло был бдителен; его деятельность вернула изобилие, но не смогла избежать беспорядков, и король, чувствуя необходимость распространения этого огромного избытка населения, ускорил день своего великого смотра.


Сан-Сальвадор расположен на отвесной со всех сторон горе; тропинка, вырубленная в скале, ведет ко дворцу, недалеко от которого находится обширная площадь, известная как Зеленое поле, когда-то огромное озеро, которое засыпал Лукени, 74 года первый суверен Конго. Именно там появился король в окружении герцогов Батты и Согно, маркиза Пембы и графа Шибени - ибо с тех пор, как португальцы принесли христианство в эти земли, все туземцы, исповедовавшие эту веру, претендовали на то, чтобы перенять титулы, обычаи и даже некоторые предметы одежды этого народа.


Монарх в сопровождении многочисленной охраны из 75 человек, вооруженных мушкетами и копьями, вышел из дворца под звуки труб, волынок и своего рода барабана, называемого ingombo, сделанного из полого ствола дерева, звук которого в сопровождении longa, маленьких колокольчиков, подобных тем, что прикрепляются в Европе к шеям домашнего скота, создает очень диссонирующий ансамбль. По бокам от него стояли два молодых лорда, один из которых нес его щит и меч, сверкающие драгоценными камнями, другой - командирский жезл. В то время как два других офицера, каждый вооруженный конским хвостом, освежали воздух вокруг него, третий держал над его головой большой шелковый зонтик, чтобы защитить его от палящего солнца.


Однако больше всего мой взгляд поразили разнообразные одежды, в которых предстал этот причудливый кортеж. Те, кто почитал себя христианами, изображали себя, в подражание древним португальцам, в светлых прическах со страусиными перьями или в больших шляпах с загнутыми кверху полями. Бархат, шелк, золотая и серебряная парча усиливали их убранство. Напротив, те, кто все еще проникнут отцовскими суевериями, считали бы себя наполовину виновными в преступлении вероотступничества, если бы не носили те же украшения, что и их предки, представали гордо одетыми в одежду из коры аликонды и легкий стихарь, который их жены соткали из неплотных волокон лавра инсанда или мулембского лавра и который застегивался на плече на греческий манер, с блестящей застежкой, замененной хвостом зебры, почетным украшением Конго. Это украшение достойно дополняла тигровая шкура, совершенно типичная для этого региона. Костюм дополняли сандалии из пальмового дерева и маленькая яркая шляпка, которая полностью подчеркивала черный или медный цвет лица.


Король остановился недалеко от Зеленого поля, в том месте, где для него был воздвигнут небольшой павильон, увенчанный знаменем в виде герба — серебряного креста, окруженного четырьмя щитками и сопровождаемого собольими кругляшками, уложенными в солонку, - подарка, который когда-то король Португалии Эммануил преподнес своему конголезскому союзнику Альфонсу I.


Как только монарх сел, все неопытное население, из которого, как ожидалось, должны были получиться герои, шумно высыпало с горной тропы. Каждый из них был вооружен и одет по-своему; некоторые несли копье и небольшой щит, непробиваемый для железа, сделанный из шкуры животного по имени данте; другие, почти обнаженные, как большинство их соотечественников, размахивали топорами, саблями или ржавыми винтовками, многие из которых были лишены своих основных частей и фигурировали в снаряжении только как предметы роскоши.


Некоторые из этих будущих воинов, желая напустить на себя придворный вид, также позаимствовали часть своего снаряжения у европейцев. Некоторых видели с головами, покрытыми чем-то вроде шлемов, сделанных из шкуры гиппопотама или чешуйчатой кожи огромной змеи, но дополняли эту ужасную прическу португальская куртка, расшитая золотом, шелковая мантия или английская униформа. Я видел некоторых, кто прикрывал обычную в этих краях полную наготу только светлым плащом с плюмажем и длинным мечом, подвешенным к поясу. На одном из них не было никакой одежды с головы до ног, за исключением фальшивого воротника и манжет.


Они выстроились перед королем, и их главные вожди получили от этого принца знаки отличия, сделанные из страусиных и павлиньих перьев, красиво сочетающихся друг с другом. Затем со всех сторон раздались крики радости, раздававшиеся в городе, который извергал излишки этой огромной армии, раздававшиеся на окружающих равнинах, все еще покрытых солдатами, которых еще не проверили. Монарх объявил, что доволен смотром, и вернулся в свой дворец, приказав раздать войскам маниок, картофель, тамбас и дичь, а также большое количество тыквенных бутылок с вином, добытым из матабы, разновидности пальмы, из которой получается очень приятный напиток.


Однако Маэло заметил своему хозяину, что трудность прокормления такого количества солдат неизбежно приведет к дезертирству, которым мог бы воспользоваться его брат, герцог Альварес, хозяин побережья, где в изобилии добывались зимби — маленькие раковины каури, которые в Конго и большей части Африки служат деньгами. Король изначально считал, что его месть будет более обеспеченной, если окружить мятежника таким количеством сил, и из-за избытка гордости он думал, что заинтересован в том, чтобы выступить во главе такой значительной армии, как та, которую собрали его предшественники, но когда благоразумный министр привел из их собственной истории ряд примеров, когда большое количество воинов вредило предприятию, он сдался и поручил ему организовать все таким образом, чтобы вскоре его смертельный враг оказался в его власти.


У Альвареса был жесткий и непреклонный характер. В открытом бунте против своей матери и своего брата, после тщетной попытки убить его одним из андзики из охраны ИГ, он дерзко заявил, что, если его нога ступит на территорию Бамбы, он и вся его армия будут брошены на растерзание писмайрам;76 и, уже приступив к исполнению этих дерзких угроз, он подверг королевского посла, который только что призвал его вернуться к исполнению своих обязанностей, этим ужасным пыткам. Скелет этого несчастного человека, заживо съеденный этими жадными насекомыми, был отправлен в качестве ответа законному хозяину Конго. Именно перед этими ужасными останками последний был опьянен своими планами мести. Пытки, железо и пламя казались ему слишком мягкими, чтобы карать за такие преступления; он обвинил свое воображение в бесплодии в отношении пыток, поскольку ему было необходимо видеть медлительность в смерти и отчаяние в страданиях.


Однако менее чем за два месяца герцогство Бамба было покорено небольшой армией, которую Маэло составил из людей, уже побывавших на войне. Вскоре Альварес, брошенный своими солдатами, был заключен в тюрьму в обширном подземелье вместе со своей огромной семьей, поскольку, давно отрекшись от христианской религии, чтобы следовать законам фетишизма, более благоприятствующим удовольствиям, он взял большое количество жен и имел не менее двухсот детей.


Король был готов утолить свою жажду мести виновному и всем его родственникам, но Маэло еще не был проинформирован о его жестоких планах. Эта мысль мучила его; у него вошло в привычку не иметь возможности действовать без его совета и одобрения. С одной стороны, он опасался, что мудрый министр, признавая справедливость наказания, может раскритиковать ужасные эксцессы; с другой стороны, он надеялся, что мудрый человек, посетивший почти все страны Африки, в которых в почете месть, может послужить его ярости, рассказав ему о каком-нибудь действии, соответствующем нынешней ситуации, о какой-нибудь пытке, неизвестной в Конго.


Чтобы выйти из этой неопределенности, используя сообразительность, он решил только попросить его рассказать о приключениях такого рода, свидетелем которых был он сам или одитор, не сообщая ему своих тайных мыслей, надеясь, что Маэло своей речью подаст ему примеры для подражания и узаконит месть, которую он обдумывал, не имея возможности сейчас критиковать то, что он одобрял в себе при других обстоятельствах.


“Знаешь, твои рассказы доставляют мне удовольствие”, - сказал он ему однажды. “Наши европейцы поделились секретами своего прекрасного языка, а твоя речь сладка и питательна, как пальмовый ликер. Ты так много видел и подмечал в своих долгих путешествиях, что каждое твое слово прорастает в моем сознании, как просяное зернышко во влажной земле. Правда ли, как говорят, что большинство народов этого континента со страстью и без угрызений совести предаются самым отвратительным страстям, и что память об оскорблении остается очень острой в их сердцах? Я несчастлив; несчастья других могли бы стать для меня облегчением. Расскажи мне историю, которая прольет свет на нравы этих народов, твердость и грубость их души, их заботу о наказании за оскорбление — в общем, на их месть.”


Маэло угадал мысль короля. “Твои желания для меня всемогущи”, - ответил он. “Я повинуюсь и приведу вам факты из этого жанра, которые поразили меня больше всего своей необычностью или ужасным характером, с которым они запечатлены”.


И. заметив, что его учитель, по-видимому, с жадностью слушает оратора, конголезский поэт собрался с мыслями и начал.


Это его первое повествование.


Готтентот-Боши


Недалеко от капских колоний, на берегах Паламита, есть плодородная долина, красота которой еще более примечательна из-за засушливости окружающей ее земли. Там, в густых лесах, где алоэ цветет двадцатью разными цветами, где тысячи свечных деревьев и латанийцев возвышаются колоннами и изгибаются, соединенные растительными портиками, где африканская протея заставляет свои серебристые листья сиять поверх золота дрока, который, окружая свое основание, образует с ним волшебные пирамиды, где бродят стада проворных буйволов, голубых пятнистых коз и странствующих газелей. Но иногда также под зелеными дворцами раздается рев льва и пантеры; и стаи диких собак, возможно, даже более свирепых, чем они, похожих на 77 меббиасов этого региона, наводят там ужас и резню.


В эту долину готтентоты, могущественный народ гессаква, перевезли свои хижины и богатства под руководством своего капитана Рюйтера. Настоящее имя этого вождя было Сусоа, но, едва не предав своих товарищей исключительно из любви к европейским напиткам, он подчинился защите голландцев, был вынужден принять имя одного из своих покровителей и получил в качестве отличительного знака своей власти бамбук из Индии, на котором был выгравирован герб правительства Капской провинции.


Смелый и бдительный капитан Рюйтер за несколько лет превратил свой деревенский крааль в один из крупнейших в готтентотской Голландии. Он приучал своих подданных к активности, что редко встречается у тех народов, которые считают лень своим единственным божеством и чья общая максима гласит, что труд - это страдание, а мышление - это труд. Среди них были кузнецы, гончары, кожевники, изготовители слоновой кости и канатов, так что повсюду чувствовалась легкость.


Вместо низких, узких и прокуренных хижин, в которых ютились целые семьи в других краалях, у них были просторные и удобные хижины, застеленные циновками и снабженные посудой, необходимой для приготовления пищи. У каждого из жителей был крест, чтобы прикрываться, кожаные сапоги, в которых можно было ходить на охоту, кирри, ракум и ассегай, с помощью которых можно было сражаться со своими врагами, а также флейта и гом-гом, чтобы танцевать после победы.78


Три кольца из слоновой кости на их руках служили для подвешивания мешка с провизией и небольшого куска дерева, обожженного с обоих концов, известного как суза, который считается предохраняющим от всех магических заклинаний. Наконец, самые бедные из них все еще могли обзавестись трубкой — высшим богатством среди других готтентотов, — табаком, ножом и топором.


Однако немногие из них добровольно посвятили себя пастушеской жизни, которая влекла за собой больше трудностей и опасностей, поскольку львы часто посещали их пастбища. Бейклайеры, разновидность быков, обученных для войны и охраняющих стада, смогли вернуть овец, которые заблудились на равнине, собрали животных и защитили их от приближения незнакомцев, но ужасный крик льва заставил их дрожать так же, как ягнят, которых им было поручено защищать.


Однажды Рейтер, или Сусоа, называйте его как хотите, узнал, что отряд готтентотов-боши, 79 человек, разбил лагерь в нескольких лигах от его крааля, в гуще обширного леса, и решил завладеть самыми молодыми из отряда, чтобы поручить им службу, от которой, казалось, отказывались самые храбрые из его подданных.


Ты, несомненно, не знаешь, великий король, что готтентоты-боши - враги всякой зависимости, населяющие леса и засушливые горы. Охота и мародерство - их единственные занятия; окровавленная плоть, вырванная и порезанная большими и острыми ногтями, муравьи и саранча, высушенные на солнце, служат им пищей. Заостренные палки из железного дерева и тростник, вооруженные острым камнем, служат им ассегаями и стрелами; выдолбленная ветка дерева, от которой часто не остается ничего, кроме коры, скрепленной на концах змеиной кожей, служит колчаном, а какая-нибудь расщелина в скале или внутренности свирепого зверя становятся их усыпальницей.


Как только они становятся достаточно взрослыми, чтобы пустить стрелу, они дают клятву на головах своих старших никогда не терзать землю, чтобы заставить ее прокормить их, не унижать свое человеческое достоинство до такой степени, чтобы стать защитниками животных, рожденных свободными, как и они, и которые могут принадлежать им только по праву войны.


Несмотря на это ненадежное и дикое существование, эти народы не жестоки и не лживы. Побежденные и загнанные в рабство, они пытаются вернуть себе свободу, даже не воспользовавшись своим бегством, чтобы отнять у своего хозяина самую маленькую вещь, даже ту, которая необходима им для существования. Однако некоторые, желая более спокойной жизни по приказу короля, у которого нет других прав на свой народ, кроме права всегда быть первым, посвящая себя общему благу, отправляются в пустыню Африки, чтобы защитить свои маленькие сообщества от свирепости кафров или тирании капских колонистов.


Именно в одной из этих последних популяций капитан, сопровождаемый многочисленным и хорошо вооруженным отрядом своих людей, внезапно пал. Старики и те, кто оказывал наибольшее сопротивление, были безжалостно убиты, как только Рейтер, с силой схватив их за волосы, издал боевой клич. Остальных связали и повели по раскаленным пескам в крааль, где их прибытие послужило сигналом к общему пиршеству, во время которого победитель не преминул обильно выпить в знак ликования.


Амахоте, король бедных готтентотов-боши, а также его жена и ребенок, которого последний нянчил, были среди пленников. При разделении они попали в руки кузнеца, который своей грубостью и тяжелым трудом, к которому он их привлек, сделал их рабство еще более невыносимым и унизительным, чем рабство их несчастных товарищей.


Попытка побега, которую Амахоте предпринял вскоре после этого, при содействии большого количества заключенных, стала результатом этого варварского поведения. Однако, схваченный близ Паламита, он был доставлен обратно к Рюйтеру, который, чтобы напугать своим примером тех, кто мог захотеть ему подражать, приказав привязать его к столбу посреди круглого пространства в центре крааля, заставил его испустить дух под сильным ударом самбока, рвущего хлыста, сделанного из полос шкуры носорога или морской коровы.


Королева умерла от потрясения и скорби. Кузнец, чья жестокость была основной причиной той двойной катастрофы, тоже почувствовал наказание, ибо его лишили его рабов, и более того, они оставили своего сына еще на соске, который мог только доставить ему большое смущение. В тот раз его характер не был опровергнут; чтобы избавиться от него, он сослался на древний закон страны, который предписывал, чтобы любой ребенок, все еще нуждающийся в ее молоке, был брошен живым в могилу своей матери. Поскольку это требование было признано справедливым, для исполнения этой скорбной церемонии был назначен следующий день.


Толпа, жаждущая подобного зрелища, уже со скорбным любопытством созерцала немощного сироту, чьи последние вздохи вот-вот должна была заглушить земля. Жестокая рука уже схватила его, когда единственный сын Сусоа, которому было самое большее четыре года, издав жалобные крики при виде этого отвратительного брака жизни и смерти, бросился на грудь своему отцу, охваченный ужасом, и посредством своих слез, мольб и отчаяния добился милосердия к невинной жертве. Сусоа предложил кузнецу черного барана, чтобы заставить его отказаться от своих прав собственности на бедное маленькое создание, и не только взял его под свою защиту, но и занял место отца, которого тот его лишил.


Фараоном звали сына Сусоа, Тамусом - сына Амахоте. Тамуса и фараона купили вместе. Вверенные заботам женщин, они со временем выучили причудливый и сложный язык, к которому не приближается ни одна человеческая речь и который благодаря своему свисту, кваканью и визгу, своим нечленораздельным звукам кажется естественным связующим звеном между языком человека и языком животных. Благодаря своим учителям они вскоре научились шить, ткать и даже красить ткани - таланты, общие для всех готтентотов. Позже женщины обучили их обычаям и традициям предков, церемониям и законам нации, хранителями которых они были.


Тем временем они оба чувствовали, как набирает силу. Тамус, младше фараона, нашел в нем наставника и защитника. Иногда, пересекая границы крааля, они бродили по берегам Паламита, чтобы собрать несколько маленьких ракушек, из которых затем делали украшения. Не решаясь отправиться в лес, они часто посещали опушку, застали врасплох кукушку эдолио в ее гнезде, заставили отступить дикую лошадь или собирали вкусный мед, который местные пчелы откладывали в трещинах в скалах.


Так сформировалась их почти братская дружба. Однако их характеры вряд ли соответствовали друг другу. Фараон, ленивый и слабый, в глубине своего сердца жаждал удовольствий и господства. Тамус, живой, пылкий и щедрый, обязанный своей жизнью своему молодому спутнику, подчинился всем его желаниям, чтобы доказать свою благодарность. Конечным результатом этого стало то, что сын капитана, преувеличивая в своих собственных глазах силу обязательств, которые сирота-боши должен был иметь по отношению к нему, привык видеть в нем не что иное, как преданного слугу, которого он почитал своим дружеским покровительством.


Наконец, настал день, когда им пришлось покинуть общество женщин, чтобы быть принятыми в общество мужчин. Обитатели крааля сели в круг посреди центральной площади; Сури, одновременно врач и священник, подобно Ганга-Негомбо из этого бессмертного царства, предложил принять послушников и, собрав голоса собравшихся вокруг них, отправился за ними церемонно и объявил, что они приняты в ранг людей, достойных этого имени.


“Проявите теперь, - сказал он им, - благоразумие хамелеона, чей двойной взгляд смотрит одновременно перед собой и позади себя; приобретите силу льва, чтобы сражаться со своими врагами, и бдительность корхаана80, чтобы спасти своих друзей от опасности. Прежде всего, избегай присутствия женщин, как присутствия змей.”


Затем, заставив их присесть на корточки, он полил их волосы, покрытые жиром и сажей, своей мочой и добавил: “А теперь вставайте; будьте счастливы, живите долго, растите, размножайтесь, и пусть мы скоро увидим, как у вас появятся бороды!”


Именно в это время неподалеку от нас поселилась новая колония того же народа хессакуа. С обеих сторон были отправлены делегации для установления торговых и дружеских отношений. Одну из таких депутаций возглавлял сын Амахоте, который едва прибыл в соседний крааль, как был застигнут врасплох бурной влюбленностью в молодую женщину-готтентотку, которая легко могла вызвать такую страсть, поскольку ее телосложение и костюм привлекли бы внимание всех его соотечественников.


Цвет ее лица, как и у всех жителей этого региона, был темно-оливковым, глаза черными и пронзительными, губы полными и ярко накрашенными, фигура стройной. Поверх волос, припудренных бучу, 81 вместо шляпки она носила выкрашенный в черный цвет живот свирепого зверя, окаймленный двойным рядом маленьких ракушек и полоской бизоньей шкуры, из которой торчали каштановые волосы. Кожаный ремешок, опоясывающий ее шею, был украшен такими же украшениями. Тройной фартук из промасленной кожи охватывал ее талию,82 года и большое количество колец, которыми были окружены ее руки и ноги, позволили признать ее принадлежность к одной из знатных семей страны, даже несмотря на то, что она не выделяла свое лицо черной полосой, как все женщины высокого положения.


Тамус спросил, как ее зовут.


“Меня зовут Нили”, - представилась она с мягкой улыбкой, потому что молодой человек произвел на нее почти такое же впечатление, как и она на него.


Чтобы завязать их знакомство, он подарил ей красивую трубку, сделанную из рога антилопы, очень хорошей формы, которую он получил от одного из бывших подданных своего отца, другие готтентоты использовали дерево только для изготовления своих.


Нили снова улыбнулась, приняла подарок и, в свою очередь, преподнесла ему маленькую вазочку, наполненную туалетной водой. Затем они оба сели на землю, выпили и закурили вместе. Их связь зашла уже далеко вперед, когда Тамус вернулся в свой крааль.


Его первой заботой по прибытии было рассказать своему другу о приятной встрече, которая у него была в доме их союзников. Фараон поздравил его и, удивленный бесчисленными похвалами, которые он расточал Нили, попросил вернуться вместе с ним, желая, если возможно, тоже влюбиться в том же месте, что и Тамус.


Однако в течение нескольких дней сын Сусоа отправлялся на охоту так рано, что его товарищ детства не смог присоединиться к нему, чтобы вместе совершить желанное путешествие. Раздраженный отсутствием срочности и сгорая от желания снова увидеть свою любовницу, о которой он думал день и ночь, Тамус, наконец, решил отправиться один. Он немедленно отправился в путь.


Когда он шел по узкой тропинке в лесу, он увидел, что конечность перехвачена огромным львом, который, сидя с высоко поднятой головой и внимательным взглядом, казалось, хотел помешать ему пройти. Хотя он был вооружен, как обычно, луком, ракеткой и ассегаем, он не счел благоразумным рисковать собой против такого противника. Вернувшись по своим следам, он пошел по другой тропинке, в конце которой снова появился лев, неподвижный и в той же позе.


Постоянно направляя свой марш к своей первоначальной цели, новый крюк заставил его забраться в самую густую часть леса, из которой ему было трудно выбраться, потому что, хотя он был закутан в свои кроссы, а его ноги были обмотаны полосками кожи, ежевика и колючие кактусы разорвали его одежду и поцарапали конечности. Но он собирался увидеть Нили! Один взгляд, одна улыбка компенсировали бы ему усталость и раны.


Оправившись от охватившего его ужаса, он быстрым шагом спешил к ближайшей горе, когда между двумя скалами, которые необходимо было пересечь, тот же лев, все еще сидящий и неподвижный, предстал его взору в третий раз.


“Смерть или победа!” - воскликнул Тамус. “Я больше не отступлю. За тебя, роковое чудовище; Я отнесу твою шкуру Нили, или твои прожорливые детеныши могут разделить мою”.


Первая выпущенная им стрела лишь скользнула по боку великолепного животного; медленно поднявшись, оно направилось к нападавшему гордой и надменной походкой. Вторая стрела попала ему в горло и пронзила его насквозь; затем ужасный рев огласил сто голосов горы; одним прыжком он достиг своего врага и, разинув рот и сверкая глазами, бросился, чтобы сожрать его, когда он пронзил его сердце ударом своего ассегая и положил его к своим ногам.


Закутанный в шкуру чудовища, все еще теплый и дымящийся, полный гордости победителя и надежды влюбленного, он продвигался к жилищу прекрасной готтентотки. Внезапно в первом человеке, которого он увидел, он узнал фараона.


“Не ходи дальше”, - сказал тот. “Я видел твою Нили; я люблю ее; отрекись от нее, или я умру”.


Тамус был ошеломлен. В порыве скорби он сломал маленький кусочек священного дерева, висевший у него на руке, а затем ответил своему другу: “Я только что убил льва, который, как и ты, не хотел, чтобы я добрался до нее; но я обязан тебе жизнью; я уйду. Adieu.”


Узнав о его подвиге на горе, капитан Рюйтер, увидев, что он вернулся, захотел наградить его почестями, подобающими героям, вышедшим победителями из единоборства со свирепым зверем.83 Тамус отказался от всего, заперся в своей каюте и провел ночь в слезах.


Фараон женился на Нили, которая тоже плакала. Фараон понял это и сказал ей: “Ты похожа на эдолио, который печальным криком возвещает о хорошей погоде?” Однако в течение нескольких дней в двух краалях не было ничего, кроме танцев и пиршества, мужчины прыгали по двое перед женщинами, которые, опустив глаза, следили за движениями танцоров, даже не беря их за руки и не прикасаясь к ним.84 Большие вазы, наполненные смесью молока и воды, жареные и разделанные целые канны, жиромоны, страусиные яйца и различные фрукты приглашали жителей утолить жажду и голод.


Вечером, в честь луны, были выпиты вино, туалетная вода и арак. Танцы удвоили свою активность; головы пришли в возбуждение, раздался громкий смех; крики и топот ног слышались со всех сторон, все усиливаясь, пока не стало видно, что капитан Рейтер, лежащий на траве, объевшийся мяса и питья, не подает признаков жизни. Все его родственники немедленно собрались вокруг него, и после того, как Сури напрасно изливал на него свои заботы, они издавали ужасные крики, рвали на себе волосы, заламывали руки и все вместе с силой били тело пациента, чтобы изгнать злого духа, который мучил его. Однако, несмотря на доброжелательную заботу его семьи и друзей, капитан скончался.


На следующий день, забыв о двух супругах, никто, как казалось, больше не думал ни о чем, кроме похоронной церемонии. Родственники покойного, носившие на шеях мотки овчины, завернутые в бушу, и жители с выбритыми бороздами в волосах, издавали крики скорби. Опустив тело в яму, которую они засыпали землей из термитника и на которой соорудили насыпь из дерева и камня, они повторили “Бо” — отец, — корчась вокруг могилы: “Бо! Бо! Бо! Сусоа!”


Когда это последнее прощание закончилось, мужчины и женщины вернулись в свой крааль, образовали два круга, которые, в свою очередь, подверглись обычной клевете; после чего Сури взял горсть золы из очага капитана и посыпал ею распростертых людей, и все разошлись по домам.


Тем временем Тамус все еще сожалел о Нили, которую он уступил своему другу; смерть капитана не усилила его скорби, поскольку он знал, что Сусоа был убийцей его отца и губителем его соотечественников. Он размышлял о тех жестоких событиях, когда увидел, что несколько боши бреют его, принимая особые меры предосторожности, чтобы их не заметили.


“Тамус, - сказали они ему, - мы все решили воспользоваться неразберихой, вызванной смертью Рейтера, чтобы вернуть свободу, которая была украдена у нас давным-давно. В лесах и горах все еще есть убежища, чтобы принять нас. Пойдем с нами; ты сын Амахоте, ты будешь нашим королем ”.


“Я не могу пойти с тобой”, - ответил Тамус. “Я обязан своей жизнью фараону, и хессаки приняли меня как одного из них; но пусть пустыни защитят тебя. Рабство - худшее из зол.”


Все их попытки привлечь его к своему дезертирству были тщетны; они бежали без него следующей ночью, в то время как крааль, по приказу фараона, назначенного капитаном вместо его отца, перевозили в другое место, все еще следуя по течению Паламита.85


Несколько беглецов были пойманы и доставлены фараону, который только что принял имя капитана Рибека. Последние посоветовали своим хозяевам, чтобы избавить себя от каких-либо забот, продать их намакуа, которые вели торговлю рабами с жителями Бенгелы. Последовав его совету, бывшие владельцы Боши приобрели большое количество гвинейской ткани, маленькие бочонки с туалетной водой, стеклянные бусы и другие европейские диковинки, на которые были куплены эти рабы на нашем побережье.


Вид этих богатств возбудил зависть и алчность фараона; он сказал, что хотел бы увидеть Нили, покрытую этими странными украшениями. Более того, несмотря на пример его отца, употребление крепких напитков было его величайшим удовольствием и вскоре стало его самой постоянной страстью; ибо он начал испытывать завистливую ревность к своему бывшему товарищу, которого, как полагают, все еще любила его жена и который, более сильный и умелый, чем он, победитель льва, обладал всеми добродетелями вождя, в то время как у него был только титул.


С другой стороны, рассудив, что хозяину крааля не следует довольствоваться одной женой, он в течение года подарил бедняжке Нили соперниц. Тамус, все еще верный друг, подумал, что ему следует высказать ему несколько замечаний по поводу презрения, с которым он начал относиться к женщине, которой они оба так дорожили. Затем он продемонстрировал ему, что состояние процветания, которое было в краале при капитане Рейтере, далеко не увеличилось при капитане Рибеке; домашний скот, главное богатство страны, был отдан на растерзание свирепым зверям.


“Из-за бегства твоих товарищей”, - ответил ему фараон, раздраженный его справедливыми увещеваниями. “Но если нам понадобятся рабы, война даст их нам”. Успокоившись, он добавил: “Не волнуйся, недостатка в них не будет, и у нас будет достаточно, чтобы продать намакуа. Вскоре наши женщины будут ходить по сверкающим драгоценностям Европы, а мы будем мыть руки туалетной водой. Что касается моего скота, пусть тигры сожрут его завтра; сегодня я уступлю его сонкуа,86 которые предоставляют мне сотню человек для помощи в моем предприятии. Иди, Тамус, готовь свое оружие и перестань заниматься овцами и женщинами.”


Сонквы действительно прибыли. Под самым надуманным предлогом фараон объявил войну племени кафров, которое только что поселилось в окрестностях Оранжевой реки. Издавая свои боевые кличи, готтентоты атаковали их градом стрел и рэкумов, отражая стрелы своих врагов кирри, когда последние, хозяева холма, с воем обрушились на них, вооруженные кинжалами из железного дерева и слоновьими челюстями, которыми они оглушали тех, кто осмеливался ожидать их удара.


Однако победа не была предрешена; неопытность фараона помешала всем маневрам его маленькой армии. Тамус, поддерживаемый Сонкуа, напрасно напал на чужаков с ассегаями в руках. Последние немедленно рассеялись и сплотились, чтобы атаковать в свою очередь.


В конце концов было решено использовать Бейклайеров, воинственных быков, которые, будучи хорошо обученными, яростно набрасывались на врагов, сбивая их с ног, выпотрошая внутренности и внося самый ужасный беспорядок в их ряды. Но эти ужасные вспомогательные силы фараона, плохо управляемые и щадящие только жителей страны, которой они принадлежали, яростно набросились на сонква, союзников своих хозяев, опрокинули их и разорвали на куски.


Фараон, окруженный отрядом кафров, издававших вопли ярости и мщения, уже был готов пасть под их ударами, когда Тамус пришел ему на помощь и спас его. Однако, преследуемые и сокращенные до небольшого числа, готтентоты бежали, и всеобщий плач приветствовал их возвращение в крааль.


“Была ли какая-то необходимость в сонквах?” - спросили некоторые. “Разве мы не могли победить сами?”


“Почему он не позволил Тамусу командовать?” - спрашивали другие. “Человек, который побеждает львов, смог бы победить кафров”.


Фараон услышал эти жалобы, и они уязвили его гордость. Они заглушили в его сердце благодарность, которой он был обязан своему освободителю, и вновь пробудили все его чувства зависти. Чтобы отвлечься, он провел ночь, напиваясь, и проснулся на следующий день с новыми военными планами.


Старейшины собрались по его приказу, и он сказал им: “Крокодил отпускает свою добычу только тогда, когда это делает он сам; ничто не может заставить меня отказаться от моих замыслов. Наши стада почти истреблены; что ж, давайте завладеем стадами наших соседей; давайте вместе захватим овец и пастухов; мы съедим первых и продадим вторых, а на продукты наших пленников у нас будут браслеты и украшения для наших женщин, а также огненный напиток или для нас самих ”.


Один из старейшин встал. “Пусть луна навсегда перестанет освещать тебя своим сиянием, если ты поступишь так”, - ответил он. “Нашими врагами были кафры, которые могли бы пересечь Оранжевую реку без враждебных намерений, но они победили нас; давайте думать только о том, как исправить наши бедствия; мы можем подумать о мести позже”.


Возмущенный фараон побежал собирать воинов, которые сражались с ним накануне. “Я твой вождь! Ты должен повиноваться мне. Жители крааля Нили, моей первой жены, оскорбили нас, не оказав нам помощи в борьбе с кафрами. Их дело было нашим. Хотя мы и ослаблены нашим поражением, мы все еще превосходим их числом; давайте нападем на них, и пусть они возместят нам потери, которые мы понесли из-за их трусости ”.


Среди этих алчных людей уже поднимался одобрительный ропот, когда Тамус прервал их: “О чем ты просишь, фараон? Несомненно, ты наш вождь, но это для того, чтобы защищать нас, как ты поклялся, когда получил право командовать от старейшин. Ты хочешь втянуть нас в очередную несправедливую драку, результатом которой может стать наше полное уничтожение? Ты хочешь поджечь хижину, в которой нашел подругу, и продать ее семью намакуа?”


“Почему иностранец, боши, вмешивается в наши дела?” рассерженно спросил фараон.


“Я здесь не иностранец, - ответил его друг, - прежде всего ради тебя, и я говорил искренне”.


“Только трус боится войны”.


“В день, когда родился этот ребенок, я доказал, что я не трус”.


“Страус иногда подражает крику льва”.


“Я заставил первое из этих животных снабдить меня ездовым животным,87 а шкура второго все еще хранится в моей хижине”.


“Кем ты себя возомнил, что осмеливаешься оспаривать мою волю?”


“Мой отец был королем, и я забыл его, потому что отказался править его подданными, чтобы остаться рядом с тобой”.


“Твой отец был рабом!” - закричал сын Сусоа, задыхаясь от ярости, - “а мой был твоим хозяином, потому что он обменял тебя на черного барана. Я унаследовал его права на тебя, и скоро смогу ими воспользоваться.”


Его сердце наполнилось яростью, он вернулся в свое жилище, где нашел Нили в слезах. Уже будучи в курсе планов своего мужа против крааля ее семьи, она попыталась смягчить его, напомнив о заслугах и преданности его друга детства; но он грубо оттолкнул ее и яростно ударил.


“Я уже знаю твои чувства к боши”, - сказал он. “Мизинец твоей руки все еще слишком длинный, чтобы соответствовать твоим желаниям.88 Моя смерть сделает вас счастливыми, объединив вас с ним. Что ж, я объединю вас!”


Подкупленный им Сури заявил, что уличил Тамуса и Нили в прелюбодеянии. Закон приговорил их к смертной казни. Фараон потребовал, чтобы так называемые виновные были переданы на его усмотрение. Несколько рабов, бывших пастухов, все еще оставались у него; поскольку в их услугах не было необходимости вследствие его сделки с сонкуа, он решил подвергнуть их той же участи, и на следующий день, связав им руки, чтобы лишить их каких-либо средств сопротивления, чудовище отправилось с ними лично в страну намакуа, чтобы обменять на стеклянные бусы и спиртное верных слуг, невинную жену и самого щедрого из друзей.


Когда они покинули крааль, большинство жителей последовали за ними на несколько лиг, издавая протяжные стоны. Наконец, по повторному приказу капитана, они удалились, демонстрируя все признаки глубочайшей скорби, и вскоре с ним не осталось никого, кроме людей, которым было поручено сопровождать кортеж.


К концу первого дня Нили едва могла стоять; ужасное палящее солнце лишило ее сил, и каждая ее жалоба отзывалась в сердце Тамуса и разрывала его. Последний шел, опустив голову, печальный и молчаливый; ни один вздох не вырвался из его груди, ни одна слеза не увлажнила его веко. Он обдумывал способы мести. И все же, когда он увидел женщину, которую он так сильно любил и которую до сих пор любит, страдающую и плачущую рядом с ним по его вине — ведь если бы он не пожертвовал своей любовью сыну Рейтера, последний никогда бы не стал мужем Нили, — судороги ярости зажгли его взгляд и заставили все части его тела сжаться. Однако он справился с неистовством своего восторга, думая, что фараон может наслаждаться его мучениями.


Иногда, почти одурманенный тяжестью воздуха и эффектом непрерывного и монотонного марша, его память почти непроизвольно восстанавливала для него счастливые часы, проведенные с фараоном и под его братской защитой; и, хотя зрелище его теперешнего горя разрушало эти приятные образы, он не мог полностью изгнать из своего сердца ту былую дружбу, которая была источником всех его поступков в течение столь долгого времени.


Со своей стороны, фараон, монстр гордыни и алчности, жаждущий мести и богатства, чтобы сохранить свою свирепость, припомнил случаи, когда мастерство и сила Тамуса были причиной его унижения. Он не скрывал любви Нили к своей бывшей спутнице и пытался убедить себя, что обвинение, которое он возложил на нее, могло иметь под собой какие-то основания. Подсчитывая затем, сколько удовольствий он получит от продажи своих рабов, его воображение было возбуждено спиртными напитками, которые он употреблял по пути следования, он создал в своих идеях в будущем целую жизнь удовольствий и совсем не думал о конце своего отца.


Тем временем караван углубился в бескрайние равнины, иногда песчаные, иногда каменистые, или даже покрытые кристаллическими солями, которые попеременно обжигали или рвали ноги несчастных, ведомых безжалостным фараоном.


Они пересекают гору, покрытую неровностями и скалистыми отрогами, когда Нили, поддавшись усталости и боли, которые причиняют ей раны на ее распухших и окровавленных ногах, наконец, падает, вся в синяках и неподвижная, лицом вниз на камни. Тамус, думая, что она мертва, издает крик; внутри него внезапно взрывается сверхъестественная сила; его путы разрываются.


С горящими глазами он преследует фараона, который, охваченный ужасом, убегает со скоростью стрелы. Тамус подбегает к нему, сбивает с ног мускулистой рукой и, отобрав у него большую абордажную саблю, которая является частью его вооружения, прежде чем кто-либо успевает прийти к нему на помощь, он говорит: “Фараон, я бросил ради тебя подданных и любовницу; я спас тебя от опасности, а ты сделал меня своим рабом, чтобы продать. Однако я также обязан тебе своей жизнью, и я буду уважать твою; но ты будешь жить, обагренный моей кровью ”.


Затем он склонился над мужем Нили, удерживая его неподвижно под собой, и вонзил абордажную саблю себе в сердце; и пока фараон боролся, воя, под этой ужасной клеветой, он обхватил его руками и испустил последний вздох у него на груди.


Так Тамус умер и отомстил за себя. Его месть была ужасна, ибо страх и раскаяние до такой степени помутили разум недостойного вождя готтентотов, что, охваченный яростным бредом, он убежал далеко от своих товарищей, катаясь по пескам пустыни, чтобы стереть следы убийства. В попытке уничтожить эти роковые следы, раздирая себя острыми ногтями, он верил, что видит кровь своего друга, текущую из его собственных ран. Вид этой крови преследовал его и удвоил его угрызения совести; сила его угрызений совести заставила его терзать себя с новой силой.


Он пришел в себя только после того, как попал в руки группы кафров, которые сами обращались с ним как с рабом и продали его Великому Намакуа.


“А что стало с Нили?” король Конго спросил своего мудрого министра.


“Вернувшись в крааль со своими спутниками, она была принята там под защиту нового капитана, назначенного голландцами преемником фараона”.


“В любом случае, ваш герой-боши только кажется мне странным. Откуда столько благодарности за бенефис, автор которого сам практически проигнорировал его? Что такое месть, которая не убивает? Он не был настоящим африканцем. Поверьте мне, он сошел с ума раньше других. Разве тигр вырывает себе внутренности раньше гиены, укравшей его детенышей? Память о старой дружбе не запрещает наказывать за недавние оскорбления. Отомстить за себя - это поступок благородного сердца, и только смерть врага является местью.”


“Учитель, - сказал Маэло, - второй пример, который я приведу тебе о последствиях этой ужасной страсти, несомненно, удовлетворит тебя. Эта история заставила меня вздрогнуть”.


И король снова прислушался.


Альмами из Бонду


Между океаном, Нигритом, бескрайними пустынями Сахара и Верхней Гвинеей раскинулось большое пространство суши, пересеченное двумя знаменитыми реками, Сенегалом и Гамбией.89 Значительную территорию на этой территории занимают три основные расы; это йолофы, мандинго и фоулы,90 когда-то известные как “красные люди”. Последние, долгое время смешанные браками с соседними народами, утратили свой первоначальный колорит. В результате этой смеси образовался класс мужчин с мулатским оттенком кожи, шелковистыми волосами и плоскими губами, покорных различным принцам или альма-мамам.91 В их многочисленных поместьях, простирающихся от Сьерра-Леоне до Тимбукту, отделенных друг от друга чужими владениями, как коралловые бусины на венке - эбонитовыми бусинами, одинаково исповедуются древняя религия фетишей и религия Мухаммеда.


Меслаэль только что был вновь избран Алмами королевства Бонду, принадлежащего Фу Лахам, когда Букари, сиратик королевства Бамбук, внезапно вторгся в его владения во главе многочисленной армии.


Все еще встревоженный заговором марабутов, мусульманских священников, которые пытались уничтожить господство его царственных предков, хотя все они были убиты за одну ночь в наказание за их мятеж, Букари, чтобы не дать своим подданным поддаться соблазну приверженцев этой религии, решил уничтожить ее во всех королевствах, окружающих его собственное. Он стоял во главе многочисленного и воинственного народа, обладавшего огромным богатством, хитростью, отвагой и оружием; ему не потребовалось много времени, чтобы стать хозяином королевства Галам, которое ограничивало его владения на севере, вскоре он пересек реку Фалеме, отделявшую его от Бонду, и появился перед Фаттекондой, столицей альмами, прежде чем последние смогли подумать о ее защите.


Чтобы довершить катастрофу, дикие джалонки, бывшие жители земли, которым фоулы были обязаны своим происхождением, объединились по своим верованиям с подданными сиратика. Они спустились со своих неприступных гор, на которые их вынудили уйти последователи пророка, и поддержали усилия Букари против Меслаэля.


Последний, от природы мягкий по характеру и робкий, еще не знакомый с властью и командованием и боящийся поставить под угрозу существование своего народа, смирился и отступил перед своим завоевателем, сожалея только о том, что его мать, которая тогда жила на тенистых берегах Нерико, не могла сопровождать его, чтобы смягчить для него муки изгнания. Он отступил к солнцу, достиг пустыни Симбани, и только там, думая о своем несчастье, он начал плакать. Однако, прежде чем пересечь Гамбию, которая составляла границу Бонду в этом направлении, он отправил одного из своих слуг к сиратику с просьбой уступить ему ее в обмен на его королевство.


Завоеватель дерзко отреагировал на это сообщение и отправил алмами только пару железных летописей, заявив, что, пока он не отойдет достаточно далеко, чтобы полностью измотать их, он не будет в безопасности от стрел из бамбука.


Затем Меслаэль в отчаянии пересек реку и искал убежища среди мандинго в Гебе, надеясь на грядущие дни и вверяя свою судьбу сафи,92 в виде креста, который дала ему его мать и на котором была начертана заповедь закона Мухаммеда.


Букари ловко воспользовался бегством побежденного алмами, чтобы укрепить свою власть в Бонду. Он собрал главных подданных альмами и лидеров своих войск, а также джалонкийцев, на большое публичное собрание и сказал им: “Давайте снова станем теми, кем мы были раньше; как вы видите, древние божества Африки победили вашего Мухаммеда. Если кто-то из вас все еще хочет цепляться за этого демона с белым лицом, что ж, мы добавим его тюрбан и его книгу к числу наших фетишей. Но то, что произошло на твоих глазах; ты, трусливый и дрожащий вождь, сбежал. Что может служить оправданием бегства слабого Меслаэля? Удивление? Его молодость? Его неопытность? Лев рождается с открытыми глазами, поэтому ваш альмами не может претендовать на происхождение от такой благородной расы. Я изгнал его, как и следовало, ибо он не был сыном брата твоего бывшего отца.93 Его отцом был один из свирепых жителей Манианы, питающихся человеческим мясом; он - плод преступления; наши боги позаботятся об оправдании того, что я говорю. Я возлагаю на них свои надежды. Он обманул тебя и отдал в мою власть. Все вы, кто знает отцов ваших отцов, согласитесь ли вы взять своим правителем сына куми?94 Продолжая повиноваться ему, вы рискуете стать похожими на тех существ, которые когда-то были такими же, как мы, но которые в наказание за свои грехи живут сегодня на деревьях в лесах, лишенные речи и покрытые ужасной шерстью. Я сказал достаточно; я оставляю вас поразмыслить над этим.”


Чтобы подкрепить свою речь, лишенную доказательств, Мумбо-Юмбо, ужасному божеству среди этих людей, которому поручено следить за верностью жен, не потребовалось много времени, чтобы его крики были услышаны в лесу. Немедленно, в соответствии с обычаем, все женщины Фаттеконды поспешили на Бентанг — обширную поляну, окруженную деревьями, — каждая из них напускала на себя вид радости и спокойствия, чтобы отбросить любые подозрения, что такой визит может быть компрометирующим.


Те, кто принадлежал к кафирам, или язычникам, были тщательно украшены, одеты в яркие набедренные повязки, их обнаженные руки и ноги были покрыты кольцами и браслетами из олова или серебра. Жен бушринов — истинно верующих — отличали стеклянные бусы, вплетенные в их волосы, и золотые бляшки, сияющие на их лбах.


Гефульбе, мать альмами, пленница сиратика, была проведена среди них по его приказу. После обычных танцев и увеселений разнесся громкий слух о прибытии Мумбо-Юмбо. Он внезапно появился, издавая ужасные крики, одетый в соломенную шляпу, маску и одеяние из древесной коры. После тысячи причудливых искажений он обозначил своей волшебной палочкой несчастную Гефульбе, которая, признанная виновной только этим знаком, была привязана к столбу и публично выпорота, после чего ее объявили рабыней.


В стране мандинго Меслаэль узнал об оскорблении, нанесенном его матери, и больше не думал ни о чем, кроме как отомстить за нее. Он надел подарок Букари, железные сандалии, поклявшись стереть их в неустанном стремлении к осуществлению своего проекта; и этот человек, который смог с такой беззаботностью отказаться от власти после рассказа о своем новом несчастье, стал героем, душа которого была полна решимости, разум - активности, а тело - силы.


Жители Гевы, казалось, сочувствовали его бедственному положению и пообещали взяться за оружие в его пользу. Он обратился с этим делом к мансе, правителю страны, и обнаружил, что тот держит в руке метлу, знак своей власти, но когда он подошел к нему, чтобы напомнить о своих обязательствах, воздух внезапно потемнел, и ночь прервала день. Испуганный манса воскликнул: “Горе! Горе! Огромный кот только что просунул лапу между землей и Луной”.


Немедленно все люди собрались, чтобы предотвратить катастрофу, которой им угрожали, станцевав в честь Мухаммеда под звуки различных инструментов и многократные хлопки в ладоши.


Алмами с нетерпением ждал конца этой сцены, но его мнение изменилось, и манса сказал ему: “Твое присутствие в этом месте навлекло на нас угрозы небес; однако радуйся. Твоя мать была объявлена виновной Мумбо-юмбо, и эта святая вера родилась среди нас, где ее до сих пор почитают; это значило бы навлечь на наши головы тысячи ужасных несчастий, чтобы защитить тебя; однако радуйся. Сначала мы приветствовали тебя как друга, и ты не захотел бы, подобно слону, беспокоить воду, которая утолила твою жажду. Прощай, радуйся.”


Став жертвой странной доверчивости народа, сохранившего свои древние суеверия в разгар своего рвения к новой религии, благородный потомок монархов Бонду решил обратиться за помощью в другое место. Он снова пересек Гамбию, недалеко от Пизании, проник в царство Квасцов, слишком слабых, чтобы в одиночку выступить в его пользу, и, обзаведясь там союзниками, отправился в обширную страну Футаторра, населенную фулами.


Могущественные альмами того королевства приняли его как суверена и брата. “Я знаю о твоих несчастьях, - сказал он ему, - и твоя мать будет отомщена”.


Немедленно отправив посланника в Букари, он преподнес ему в подарок два остро заточенных ножа, заявив ему, что если он передаст свое королевство Бонду Меслаэлю и освободит его мать, он, бушрин, согласится позволить ему сбрить бороду одним из этих инструментов, даже если сиратик был кафиром и потомком убийцы марабутов; но если он откажется удовлетворить его предложение, он воспользуется другим ножом, чтобы отрубить ему голову.


Посланник не вернулся. Чтобы поддержать его угрозы, правитель Футаторры организовал армию. Кавалерия была многочисленной, и почти у всех пеших солдат было ружье. Меслаэль, полный надежды, встал во главе их. Однако после нескольких дней марша пришлось пересечь засушливую песчаную пустыню. Солдаты, измученные усталостью, начали роптать; неопытные или вероломные проводники сбили их с пути истинного, и всеобщее уныние охватило всех, когда наступил голод, довершивший ужас их положения посреди этих пустынь. Многие умерли от жажды и недоедания; остальные разбрелись в ту или иную сторону, и Меслаэлю, всеми покинутому, нужно было вспомнить свою мать и свои планы мести, чтобы не пасть жертвой самому.


Запыхавшийся и подавленный, с отчаянием в сердце, он умудрился добраться до берега Сенегала, который тогда отделял его от Сахары, и, слегка утолив свой голод несколькими надгробными песнями,95 он упал на песок у подножия дерева и заснул там.


Если что-то и могло отвлечь его от мыслей и печали, так это сцена, которая бросилась ему в глаза, когда он проснулся. За огромной рекой, которая текла перед ним, великая пустыня простирала свой белый ковер до неопределенного горизонта, который сливался с небом. Пальмы Сибоа, казалось, простирались так далеко, как только мог видеть глаз.; гигантские баобабы, достигавшие ста футов в окружности, вздымали к небу свои зеленые горы, в которых пеликаны свили свои обширные гнезда, в то время как многочисленные стада слонов и жирафов сновали взад и вперед между их тяжелыми ветвями, изогнутыми к земле. Еще дальше гигант среди рептилий, удав, скользил своими бесчисленными кольцами под блестящими листьями тыквенных деревьев, отягощенных огромными плодами, в то время как вдоль берега лежали длинные крокодилы, впитывая солнечные лучи, а над взбаламученными волнами внезапно показалась чудовищная голова акулы. В общем, река, пустыня, эта буйная растительность и эти колоссальные живые существа были соразмерны и представляли собой зрелище, неизвестное остальному миру, которое человеческие глаза могут наблюдать только в этой части Африки.


Однако Меслаэля это почти не тронуло; он думал только о своей мести, о своих обманутых надеждах и надежде вскоре осуществить их. Он поднял маленький крестик, висевший у него на поясе, поцеловал его, думая о своей матери, и распорядился им, чтобы сделать новый амулет для защиты от своей злой судьбы. Сделав это, он добрался до деревни Подор, где нанял альмади, лодку, сделанную из выдолбленного ствола дерева, и, сам гребя на ней, следовал по течению Сенегала, пока не прибыл в поместья дамель.


Он находился в королевстве Кайор, среди Йолофов, и ему было очень трудно добраться до дамеля, поскольку этот принц, увеличивший свое богатство за счет торговли с тех пор, как установил частые контакты с французами — европейской нацией, основавшей несколько заведений на побережье, — презирал простую и ненавязчивую жизнь, которая все еще отличала нескольких правителей внутренних районов континента. У него даже был на службе отряд мавров, которые защищали вход в его топаду, или ограду, вмещавшую почти восемьдесят хижин.


Раздраженный препятствиями, с которыми он столкнулся, пытаясь приблизиться к королю, равному ему Меслаэлю, неспособному войти в его калду, или зал для аудиенций, без соблюдения церемониала и задержек, которые осуждались его гордостью и жаждой мести, решил подойти к принцу, когда тот вышел подышать прохладным вечерним воздухом.


Такая возможность представилась ему раньше, чем он ожидал. Гордо приближаясь к даме, несмотря на угрожающий вид своей бронзовой свиты, он сказал: “Принц Кайора, я альмами Бонду. Брат моего отца однажды предложил убежище в своих поместьях несчастному Йолофу; сегодня некий Фула просит вашей помощи, но не для того, чтобы восстановить свою власть, а чтобы отомстить за свою мать.”


Дамон, пораженный этим внезапным появлением, поначалу ограничился ответом: “Да поможет тебе Мухаммед, брат”. Вспомнив недавние неудачи сына Гефульда, подумав о расстоянии, отделяющем его владения от владений Бонду, он колебался, откликнуться ли на его призыв, как вдруг, громко ударив в барабан и позвякивая серебряными колокольчиками, подвешенными к его шляпе и краям одежды, Гриот верхом на страусе, которого ему удалось приручить, пересек толпу, окружавшую даму.


Встав перед ним, изображая одно из тех внезапных озарений, с помощью которых поэты Африки так хорошо умеют внушать уважение и внимание йолофам, даже их вождям, Гриот сказал: “Дамель, окажи помощь бушринам против кафиров; Мухаммед пожелал этого. Может быть, вас не ждет судьба алмами? Разве не может каждого императора, короля, дэя, тина, брака, сиратика, тонка, дамеля, бурба, мансу и алмами, в свою очередь, постигнуть подобная участь? Баобаб легко поддается топору и урагану; черное дерево затупляет железо и выдерживает натиск бури. Помните, что у гриота, как и у хамелеона, язык такой же длины, как и его тело; если вы хотите, чтобы он вас похвалил, начните с того, что заслужите похвалу ”


В качестве единственного ответа принц Кайора отдал приказ своим войскам готовиться к выступлению, и Гриот исчез.


Когда приготовления были завершены, дамон, одетый в красную мантию, украшенную слоновьими хвостами, с головой, покрытой плетеным колпаком, увенчанным крошечными рожками газели, вышел на смотр своим войскам. Затем он пожелал алмами успеха, трижды протянул ему руку и провел ею по лбу. Все сделали то же самое, и было объявлено, что война началась.


Они пересекли землю Баол, чтобы отправиться по морю и подняться вверх по Гамбии до Пизании; но демон еще недостаточно утомил постоянство Мессаэля. В устье реки сильная буря разметала флот и разбила его корабли о скалы. Он спасся вместе с несколькими солдатами Йолофа только с помощью многочисленных обломков, которыми были покрыты волны.


Его новая надежда была разрушена вместе с его новой армией; ему снова угрожал голод. В его бедственном положении небеса, казалось, на мгновение пришли к нему на помощь; море, отступая, сузило русло Гамбии, и мангровые заросли, росшие по ее берегам, сгибались под тяжестью устриц, которые затем, подчиняясь порывам ветра, раскачивались в воздухе с непрерывным щелканьем. Алмами и его спутники, спасшиеся после кораблекрушения, собрали ветки, наполненные этим драгоценным напитком, и направились на территорию Салума, где их приветствовали радостными криками и проявлениями интереса, которые заставили их на мгновение забыть о своем несчастье.


Там друзья, которых Меслаэль приобрел во время поездки в Футаторру, рассказали ему, что Йолоф Гриот, пересекавший страну верхом на страусе, почти полностью настроил ее в свою пользу своим убедительным красноречием и угрозами от имени Мухаммеда, и что после этого он отправился из Салума в Вуили, жители которого, соседи Бонду, которым уже угрожал Букари, казалось, были настроены положить конец преступлениям этого амбициозного человека.


При этой счастливой новости сын Гефульба почувствовал, что его пыл удвоился, а надежда возродилась. Он немедленно отправился в путь, благословив Гриотов, и несколько дней спустя, во главе армии мандинго из Вуили, он достиг границы своих бывших владений и обнаружил, что его уже окружает большое количество его верных подданных, которые поспешили ему навстречу, чтобы встретить его с триумфом.


Его счастье было недолгим. Воины Бамбука, поддерживаемые джалонками и направляемые ими через горные перевалы, застали его врасплох в разгар его радости, неожиданно напав на армию ИГ и рассеяв ее.


Таким образом, судьба несчастного алмами из Бонду была предопределена Роком. Суеверия, голод, бури и война - все это обернулось против его благородных замыслов, но не смогло вырвать их из его сердца. Его жажда мести была ослаблена еще меньше, чем его железные сандалии. Отныне он мог рассчитывать только на себя, только на свою руку. Беглец, углубившийся в леса, отделявшие Вуили от владений Бонду, решил дождаться там благоприятного момента, чтобы завершить свою месть за рабство своей матери ударом кинжала.


Опасаясь быть узнанным, он сначала бросил и спрятал в подлеске украшения, которые могли выдать его ранг или религию, и вымазал свое лицо и тело раствором, добытым из дерева, известного как комо,96 таким образом, что оно больше напоминало черный Желток, чем медную Фулу. Затем он вернулся на равнину и пошел по тропинкам, которые могли привести его к Фаттеконде, нынешней резиденции сиратика, питаясь дикими плодами домбока и смоковницы.


Когда он был недалеко от деревни, то увидел выходящего оттуда человека, чьи жесты и походка свидетельствовали о величайшей скорби. Это был тот самый Гриот, который так сильно помог ему с его речью в Кайоре, Салуме и Вули, и чья доблесть сияла у него перед глазами во время неожиданной атаки Букари.


Меслаэль некоторое время молча ехал рядом с ним, а затем, изображая безразличие, которого он вовсе не испытывал, спросил: “Разве ты не был с альмами из Бонду В недавней битве, в которой он потерпел поражение?”


Удивленный, Гриот немедленно огляделся, отступил на несколько шагов, натянул свой ящик и ответил: “Я был там”.


“С тобой говорит друг”, - сказал Меслаэль. Я сражался в тех же рядах, что и ты. Но какие мотивы побудили вас так рьяно встать на защиту вождя, чуждого вашей нации?”


“Я родился в Бонду”, - ответил поэт дамель. “Мой отец, изгнанный со своей родины, пользовался там гостеприимством бывшего алмами; мое детство прошло под защитой этого великодушного принца; я хотел расплатиться с его преемником за свой долг, но моя благодарность ядовита, и мои поцелуи, как у удава, приносят смерть. Поддерживая проекты Меслаэля, я стал причиной гибели этого принца; его голова, несомненно, сегодня подвешена над хижиной сиратика и является ее самым красивым украшением. ”


“Что? Что ты имеешь в виду?”


“Солдат альмами, разве ты не знаешь, что после своей победы Букари принес Гефульбе в жертву своим богам?”


В этот момент из груди Меслаэля вырвался крик скорби, и он покрылся холодным потом. Он тихо хрустнул костяшками пальцев — признак глубокого отчаяния у этих народов.


Однако он промолчал, и Гриот продолжил: “Границы охраняются, и Букари, который не в курсе, что его соперник находится в Бонду, поклялся своими фетишами не выходить из своей хижины, пока не прибьет там голову Меслаэля. Тысяча послов, распределенных повсюду, подстерегают такую благородную добычу; тридцать рабов будут наградой тому, кто ее принесет, и она, несомненно, уже заслужена.”


“И каков же твой замысел?” - спросил несчастный сын Гефульба из Гриота.


“У меня только одна стрела, но она отравлена, и моя цель верна; я приберегаю ее для сиратика”.


“Тогда давайте выступим вместе, ибо мой кинжал хочет достичь той же цели”.


“Давайте выступим”, - сказал Гриот. “Возможно, вы были гостем или родственником алмами. Так это или нет, я поддержу тебя; шакал иногда охотится вместе со львом.”


После того, как они тщательно избежали тысячи встреч, которые могли быть для них опасными, они прибыли в Фаттеконду и усердно ждали подходящего момента, чтобы наложить стрелу на тетиву лука или нанести удар кинжалом. Но Букари, верный своей клятве, не покинул ограду своего жилища, что доказало Гриоту, что алмами все еще жив.


Между тем, несмотря на то, что в городе проживало многочисленное население, присутствие двух незнакомцев, тем не менее, вызвало подозрение у нескольких вождей Дамбука. Меслаэль почувствовал, что пришло время действовать, и предстал со своим бесстрашным спутником перед топадом сиратика.


Отряд джалонков охранял вход.


“Мы хотим поговорить с могущественным сиратиком из Бамбука, Фалама и Бонду”.


“Что привело вас к нему?” - спросили солдаты кафира.


“Мы избавили его от врага и пришли потребовать награду”.


“Я знаю сына печально известного Гефульба, “ сказал джанке, - покажи мне его голову; только она может дать тебе доступ в хижину сиратика”.


Меслаэль, услышав, как оскорбили его мать, был охвачен настолько сильными эмоциями, что они почти предали его и лишили рассудка. Гриот, почувствовав его беспокойство, не догадываясь о причине этого, и почувствовав напрасную опасность, заключавшуюся в том, чтобы дольше оставаться в королевском логове, заявил, что у них есть тело бывшего алмами в лесу, независимо от того, застали ли они жертву врасплох и принесли в жертву, что они смогут снова найти это место и вернуть кровавое доказательство своей преданности приказам Букари.


Затем они отошли в сторону и поспешили в уединенное место на некотором расстоянии от города, где под камедными деревьями протекал быстрый ручей. Соне с ее многочисленными листьями и гроздьями плодов, обвивающимися вокруг деревьев, удалось бы скрыть их от посторонних глаз.


Они сели, чтобы подумать о том, что им еще оставалось попробовать.


Гриот первым нарушил молчание. “Товарищ, если бы мои черты лица и цвет кожи были похожи на черты лица алмами, я бы умолял тебя отрубить мне голову и сделать ее средством передвижения для тебя, чтобы добраться до врага”.


Меслаэль встал, словно охваченный внезапным порывом, и настойчиво потащил его к краю ручья.


“Если бы этот несчастный принц, ради которого ты с такой же самоотверженностью пожертвовала бы своей жизнью, внезапно появился здесь, ты бы повиновалась ему во всем?”


“Что?” - ответил Йолоф. “Ты знаешь, где он прячется?”


“Ты бы послушался его? Отвечай”.


“Я клянусь в этом Мухаммедом”.


“Ну вот, он перед тобой — смотри!”


И Меслаэль, погрузив руки в воду и намочив лицо, чтобы стереть следы ликера комо, открыли глазам Гриота знакомые черты лица и цвет его расы.


“Теперь, друг, ” сказал он, - то, что ты хотел вытерпеть, необходимо исполнить; отруби мне голову и отнеси ее Букари”.


Йолоф в страхе отшатнулся. “Алмами, я только хочу ударить твоего победителя, чтобы вернуть тебе твой трон”.


“Что касается меня, то я хотел ударить его только для того, чтобы отомстить за свою мать! Обеспечьте мою месть, даже ценой моей жизни; это не имеет значения”.


“Я не могу!”


“Ты поклялся повиноваться мне; ты поклялся в этом Мухаммедом; товарищ, мой единственный и верный фрид, если ты предашь мою надежду, я все равно паду под ударами моего врага, и я умру обесчещенным, и моя мать не будет отомщена, и я нарушу свои клятвы. Тогда соберись с духом и исполни мою последнюю волю; Я умоляю тебя именем твоего отца и приказываю тебе именем Мухаммеда”.


Затем Гриот склонился перед ним. Меслаэль простер руки, чтобы благословить его, и вскоре упал, его сердце было пронзено ударом кинжала; его убийца, рыдая, отделил голову от туловища.


В тот момент солнце стояло прямо над поместьями Бонду; прежде чем оно погрузилось в пески великой пустыни, жизнь сиратика оборвалась, и Гефульбе был отомщен.97


На этом Маэло завершил свой второй рассказ.


Король, казалось, был не совсем удовлетворен.


“Ваш принц Фула и ваш поэт Йолоф, “ сказал он, ” оба достойны восхищения. По крайней мере, на этот раз месть убила, это правда, но алмами больше не было рядом, чтобы насладиться этим. Если бы пантера уничтожила целое стадо буйволов, за единственным исключением, и последний из них отдался на растерзание своему ненасытному врагу, чтобы заманить его в ловушку, где и погиб, как вы думаете, побудил бы других буйволов отдать себя на растерзание пантерам, чтобы отомстить за это?”


“До сих пор я не претендовал на то, чтобы подавать пример для подражания”, - намеренно ответил министр.


“Несчастья Меслаэля тронули меня, но я верю, что в конце концов он стал почти таким же безумцем, как ваш готтентот Тамус. Вы никогда не были свидетелем или никогда не слышали историю о суровом акте, разумном в своей суровости?”


“Мой разум хранит память только об одном. Это была поразительная месть, потрясающая по своим последствиям, которая надолго останется в памяти людей”.


“Тогда давай вернемся сюда завтра, пока солнце еще не припекло. Я хочу это знать”.


Избавленный от присутствия своего министра, король отдал секретный приказ о наказании герцога Альвареса и его сообщников, которое должно было состояться на следующий день. Его план мести был составлен, выбран палач и приготовлены орудия пыток.


Наконец, кровавый день настал над Конго. В указанный час Маэло предстал перед своим хозяином; он ничего не знал о планах и ужасных намерениях последнего, но, прежде чем бороться с этой вечно неистовой волей, он выслушал эту последнюю историю.


Шериф из Марокко


Абдалла,98 один из сыновей знаменитого Мулей-Исмаэля, славно занимал трон Марокко, когда его племянник, молодой Мулей-Буффар, внезапно поднял восстание в королевствах Суз и Тафилет. Он обвинил императора в нарушении предписаний Корана, несоблюдении постов и аскетизма, указанных в Священной Книге, и в том, что он питался запрещенным мясом; в нарушении законов государства, открыто защищая иностранцев, даже христиан, в ущерб коренным жителям страны; и в том, что он обложил своих подданных налогами, чтобы увеличить вознаграждение своей черной фаланге, полностью сформированной из молодых рабов, купленных в Гвинее, и которые, постоянно набираясь наглости и власти, претендовали на единоличное владение троном. К этим обвинениям, истинным или ложным, которые он тщательно скрывал, он также добавил подробности, касающиеся личной жизни Абдаллы, его распутства и жестокости.


Хотя люди, привыкшие к кровавому игу своих хозяев, казалось бы, давным-давно добавили грехов к числу своих прав, этих умело распространяемых слухов было достаточно, чтобы дать недовольным повод взяться за оружие. В пользу молодого принца была сформирована армия. Тафилет открыл перед ним свои ворота. Говорили, что сантон, основатель святого города, появился, чтобы признать и благословить его власть. Полчища арабов и берберов, жаждущих крови и грабежей, покидают долины Атласа и оазисы Сахары, чтобы выступить под его знаменами.


Последние, утверждая, что являются единственными истинными последователями Корана, который они считали продолжением закона Христа, предстали перед Баффером и, поздравив его с религиозным рвением, простерев руки к восходящему солнцу, призвали на помощь Мухаммеда, святого Августина и Иисуса Христа.99


Арабы, в свою очередь, во главе со своим шейхом, выстроились вокруг принца, которого они приветствовали титулами Великого Шерифа, наследника и потомка пророка, славного, очень могущественного и очень благородного императора Африки, короля Феса, Тафилета, Суза, Марокко, Дархи и всего Аларбе — в общем, теми помпезными титулами, которые принял Абдалла. Затем они заявили, что сверились со своим календарем и астрологическими книгами от его имени и что Бог проявил себя полностью благосклонным к его делу; они предсказали, что он уничтожит Соломона своей мудростью, Гаруна своим великолепием, Джамшида и Акемптаса своими подвигами и щедростью, и что при его правлении будут обнаружены древние сокровища, зарытые в горах Миафир.100


Опьяненный такими блестящими надеждами и предсказаниями, в которых он мог быть уверен, принц немедленно приказал принести ему зонтик - предмет обстановки, необходимый всем, но которым пользовались исключительно правители Марокко, - и приготовился выступить в поход на Мекнес, где в то время находился его дядя.


Ко всеобщему удивлению, Абдалла, казалось, оставался инертным, в то время как его соперник уже доминировал в нескольких провинциях империи. Наконец, он отправил двух гонцов к своему племяннику со словами примирения, но в качестве ответа получил только головы послов. Однако каждый день офицеры покидали его лагерь и направлялись к свеллу Бафферу. Всем им приходилось сокрушаться о несправедливости императора, и, окружая нового государя ласками и восхищением, они все больше убеждали его в неизбежности его триумфа.


Понимая, что время идет и его силы увеличиваются, молодой узурпатор спокойно ждал, когда они еще больше увеличатся из-за дезертирства войск шерифа.


Поначалу охота была его единственным развлечением, но ему не потребовалось много времени, чтобы перенести свой гарем в Тафилет; он даже пополнил его значительным количеством жен, достойных ложа государя своей красотой и полнотой.101 Будучи в состоянии удовлетворить свои малейшие желания, почти уверенный в будущем, он больше не прислушивался ни к чему, кроме своих аппетитов и склонностей, и, отказавшись от ложной аскетичности, которую он принял для достижения своих целей, он созвал множество своих бывших товарищей, своих порочных фаворитов, и проводил дни и ночи, глупо растрачивая сокровища, собранные со своих новых подданных, на пиры и удовольствия.


Держа в руках гитару, единственный трофей, который мавры сохранили сегодня после своих завоеваний в Испании, он получал удовольствие от того, что лично вызывал радость у своих гостей, напиваясь с ними винами и ликерами, запрещенными пророком.


“Но я музыкант, - сказал он, - а Мухаммед разрешает людям этой профессии нарушать его законы против опьянения; пейте, друзья; виноград Залага102 созрел для нас!”


Часто, когда у него кружилась голова от паров этого ужасного напитка, он поддавался всем излишествам своего буйного характера. Верхом на одном из своих быстрых коней, уроженцев этого региона, он с силой направлял его против отдельных солдат, встречавшихся на его пути, а затем внезапно останавливался, едва не столкнувшись с ними; и если кто-то из них проявлял малейший страх, убивал его ударом своего ятагана.


“Я не хочу, чтобы в моей армии были трусы!” - закричал он.


Вскоре его всякого рода эксцессы достигли пика. Арабы и берберы, его союзники, возмущенные его поведением, постоянными оргиями и частыми убийствами, которые отравляли его жизнь, начали роптать. Однако его ряды продолжали пополняться недовольными из лагеря империи.


Наконец, он отправился в Мекнес, где, по слухам, Абдалла все еще находился в заключении из-за опасной болезни.


В нескольких лигах от Феса довольно многочисленная армия, казалось, хотела вступить в бой, но как только начались боевые действия, она почти в полном составе перешла на другую сторону. Таким образом, ничто больше не препятствовало его возвышению; еще несколько дней, и империя Марокко признала бы его своим единственным сувереном. Эта надежда была тем более обоснованной, что он только что узнал от своих новых союзников, что у его дяди Абдаллы в Мекнесе почти не было сил, кроме его негритянской гвардии, чей генерал был очень зол на него и который уже бросил бы его, если бы не знал враждебного отношения к нему молодого принца. Мьюли-Баффер ускорил свой триумфальный путь, решив извлечь выгоду из этого обстоятельства, и вскоре его армия разбила лагерь на берегах Саброна.


Расположенный на обширной равнине, снабженный всевозможным вооружением и окруженный высокими и прочными стенами, Мекнес, любимая обитель шерифов, возможно, еще долго сопротивлялся завоевателю, но последний уже созерцал свой огромный дворец, построенный в мавританском стиле, роскошные купола которого возвышались над всем городом.


Ему не терпелось завладеть его богатствами, сокровищами, накопленными в его серале, и избавиться от соперника, которого он ненавидел еще больше, потому что, отдавая ему справедливость в глубине своего сердца, он знал, что тот более достоин занять трон, чем он сам, неосторожный Нахал, не удивляясь быстроте его успеха; не задумываясь о легком и повсеместном отступничестве старых бачас, некогда известных своей верностью, и ранее преданных министров, которые теперь единодушно покинули своего хозяина, чтобы встать под знамя молодой горячей головы, лишенной опыта и добродетелей; не встревожившись, увидев, что они командуют в его лагере и окружают его лично, решил использовать способы обольщения, чтобы привлечь в свои интересы начальника черного ополчения, посчитав, что это будет легко, согласно полученным от него отчетам.


С помощью арабского солдата, тайно внедренного в город, между принцем и старым воином был заключен договор; последний обещал освободить ворота Мекнеса и личность государя при условии, что негритянские войска и их генерал сохранят прерогативы, предоставленные им Мули-Исмаэлем и его преемниками. Когда условие было принято и гарантировано, место было передано молодому шерифу. Он проник туда ночью во главе части своей армии, почти полностью состоящей из бывших императорских войск, чтобы не встревожить народ, который едва ли воспринимал нового вождя, командовавшего ими.


Вскоре принц узнал, что в соответствии с его приказом его дядя был внезапно арестован и содержится пленником в гареме. Несколько вождей настойчиво просили оставить его в живых. Их мольбы были встречены наглой улыбкой, и его смерть была отсрочена всего на один день.


В огромном зале, задрапированном в синий цвет — цвет траура у этих народов — Абдалла, лишенный своих знаков отличия власти, даже без черной ленты на тюрбане, отличающей всех членов императорской семьи, предстал перед победителем со склоненной головой и умоляющим взглядом. Двойной эскорт из мавров и негров окружил его с саблями в руках, казалось бы, ожидая только сигнала от Баффера, чтобы пролить свою кровь.


“Ты одержал победу”, - сказал Абдалла последнему. “Остерегайся злоупотреблять своей победой; разве тебе недостаточно моего трона? Будет ли первым актом вашего правления убийство вашего ближайшего родственника?”


“Пустые речи!” - ответил принц. “Ты должен умереть. Этого требуют покой народа и моя безопасность”.


“Даруй мне жизнь; я умоляю тебя об этом в твоих же интересах. Своим примером покажи своим будущим подданным, какое значение они должны придавать жизни государя. Верный воин, ступивший на священную землю Мекки, не может принять смерть от рук людей; будет ли потомок и наследник пророка менее уважаем?”


“Абдалла, рыцарь не отрицает благородства своей расы; он способен смело встретить смерть; позаимствуй его мужество и покорность; ибо, поскольку верно, что луна породила звезды, твой последний час пробил”.


“Мои молитвы не подчиняют твоей воле?”


“Никогда!”


Он уже готовился отдать роковой приказ, когда с одного из минаретов города, который поднимался на высоту зала суда, он услышал, как тальбе произнес эти слова, поднимая голубой флаг: “Люди, молитесь за принца Мули-Буффера, который при смерти”.


При этих словах мнимый победитель встревожился и побледнел, и, когда внезапная мысль открыла ему ловушку, в которую он попал, и паутину, в которую он был опутан, солдаты, которых он считал своими сообщниками, набросились на него, обезоружили и привели к ногам Абдаллы, который, сбросив с себя большой траурный плащ, в который был облачен, наконец предстал во всем великолепии своего ранга, держа руку на кинжале.


“Умерь свою гордыню, король Суз и Талифета, могущественный владыка Атласа и Сахары, завоеватель владений Фес и Марокко”, - сказал ему сын Исмаила, бросив на него презрительный взгляд. “Достаточно ли ты насладился своим всемогуществом? Ты принял своих победителей за покорных подданных, своих опекунов за придворных, а свое пленение за триумф. Ты считал себя достойным оспаривать у меня власть над империей, но, не покидая моего дворца, не рискуя жизнями моих людей, я заставил тебя прийти и отдать себя в мою власть по собственному желанию.


“Скажите мне, под каким названием столько храбрых людей записались бы по вашим стандартам? Каковы были ваши проекты? Вы сами это знаете? Каковы были ваши средства достижения успеха? Вы ничего не предвидели. Какую надежду могли бы предложить ваш характер и ваши добродетели? Мятежный подданный, убийца моих послов, ты обвинил меня в нарушении законов государства и религии, но ты проводил свои дни в разврате, и твой разврат стоил жизней твоим защитникам; именно вино и кровь были необходимы для наших удовольствий. Своим поведением я вынудил тебя оправдать меня за все те проступки, которые твои лживые уста вменяли мне.


“Ты должен предвидеть свою судьбу, Баффер, ибо ты обрек себя на нее. Это по твоему приказу была подготовлена казнь, рабы ожидают жертву с ятаганами в руках. ‘Ты должен умереть. Этого требуют покой народа и моя безопасность’. Когда я просил тебя о пощаде, ты отказал мне. Я умолял, умолял; твоя душа была бесчувственна.


“Пыток и страданий еще недостаточно для моего сердца, оклеветанного, оскорбленного и израненного тобой. Ты можешь презирать существование и скорбь, но моя месть будет тяжелее, чем ты думаешь. Представитель благородной расы, тогда наберись храбрости, чтобы услышать свой приговор. Ты хотел моего трона, ты хотел моей жизни, и я прощаю тебя, сын моего брата. Живи свободным, живи счастливым в правительстве Талифета, верховную власть над которым я предоставляю тебе. Пусть этот дар не станет наказанием для неверных жителей той провинции! А теперь, Баффер, давай посмотрим, кто из нас более достоин царствовать!”


Такова была достопамятная месть Абдаллы, которого жители Марокко до сих пор причисляют к числу своих величайших князей. Конец его правления, тем не менее, был омрачен позорными действиями, но его щедрость по отношению к Мьюли-Бафферу защищала его трон на протяжении всей его жизни и память о нем после его смерти.


Последний рассказ Маэло произвел большое впечатление на короля. Он не стал делать никаких замечаний своему министру по поводу того, что только что услышал, но оставил его в задумчивости, с увлажнившимися глазами.


Накануне по его приказу собрался Великий Совет Ганги, Эти жрецы фетишизма тайно поддерживали восстание герцога Альвареса в надежде увидеть полное уничтожение в Конго христианской религии, которую только король своим примером все еще заставлял своих подданных уважать. Изощренный в своей мести, именно на них он положился в осуждении своего брата, убежденный, что они постараются строгостью своего суждения отвести подозрения, нависшие над их соучастием. Более того, призвав одного из своих охранников-андзики, соблазненного и обвиненного его братом в убийстве, он даровал ему милосердие при единственном условии, что тот будет исполнителем приговора, вынесенного герцогу. Эти варварские решения были приняты уже тогда, когда философ с черным лицом рассказал ему историю Абдаллы.


Он немедленно отправился на Зеленое поле, где все люди, уже собравшиеся, в мрачном молчании ожидали результата этого великого акта правосудия.


Присутствовали Ганга; Андзики с обнаженными руками, окруженный топорами, ступками, жаровнями и саблями, спокойно готовился к выполнению своей ужасной функции. Рядом с ним, в железной клетке, сидел огромный лев, которого Альварес давно сделал своим фетишем и своим защитным гением. Вскоре появился закованный в цепи герцог, окруженный своей отчаявшейся семьей, своими женами, бледными и застывшими от ужаса, свидетельствуя своей надменной улыбкой и уверенной походкой, что он готов выдержать пытки.


Его волосы топорщились маленькими тугими косичками, украшенными разноцветными стеклянными бусинками, великий Шалон, главный понтифик идолопоклонства, встал и произнес следующий вердикт:


“Я, Шалоне, 103 которому помогают Ганга-Негомбо, Ганга-Негосеи, Ганга-Непинди и другие толкователи бессмертных богов, осуждаю Альвареса, герцога Бамба, за то, что он хотел покуситься на жизнь и власть великолепного правителя королевств Коньо, Лоанго, Анголы, Каконго, Амбодоса, чудесной реки Заир и т.д., чтобы стать свидетелем кровавого жертвоприношения нашим богам его жен и детей; чтобы ему вырвали глаза и зубы, раздавили и сожгли ноги , его руки отрублены и брошены льву, его мокиссе, а остальная часть его тела доставлена писмайрам”.


Услышав это предложение, люди задрожали от ужаса. Маэло, сбитый с толку, пытался прочесть что-то во взгляде своего хозяина, который, казалось, избегал его взгляда. Альварес, изображая невозмутимое самообладание, ограничился тем, что ответил великому Шалону самым безразличным тоном: “Это можно вынести”.


Наконец, король в свою очередь встал и сказал: “Альварес, это то, что решили гангасы, большинство из которых призывали тебя к восстанию; это то, что раб, обещавший доставить тебе мою голову, должен исполнить; это подношение, которое должен получить лев, обожествленное чудовище, от которого ты ожидал славы и почестей. Но этот вероломный солдат и эти священники-самозванцы, обагренные твоей кровью, всего лишь твои сообщники, в то время как я твой брат и христианин. Как брат, я прощаю тебя; как христианин, я отвечаю на твои обиды благодеяниями. Возвращайся в Бамбу...”


Король не успел договорить, потому что великолепный Альварес уже был у его ног, омывая их слезами. “Мой король! Брат мой!” - воскликнул он посреди рыданий. “Ты победил меня, ты подчинил меня. Мое мужество устояло перед пытками; оно пало перед твоими словами. Сделай меня своим рабом! Мое сердце не может вынести столько благодарности! Позволь мне прославиться, служа тебе! Как сладко было бы мне умереть за тебя!”


Король поднял его и обнял. Затем, повернувшись к Маэло, он сказал: “Ты научил меня мстить за себя; я обязан тебе лучшим моментом в моей жизни”.


История допотопной цивилизации


Часть первая — Введение


“Если, находясь в одиночестве и по какой-то случайности оказавшись среди незнакомого народа, вы видите денежный знак, вы можете быть уверены, что попали к цивилизованным людям”, - сказал французский философ.


“Мы увидели виселицу на берегу; слава Богу, мы среди цивилизованных людей!” - воскликнул английский философ.


Англичанин и француз правы. Признаюсь, однако, что есть еще одно зрелище, которое захватывает меня еще ярче в одном из наших великих европейских городов; это зрелище настоящего нищего, убитого нуждой.


Какое это прекрасное открытие для мыслителя! Существует целый мир идей, которые при виде этого будоражат мою голову. Сколько времени, сколько труда, сколько хлопот потребовалось мудрецам, философам и законодателям, чтобы создать для нас такое зрелище; в конце концов, решить, что честный гражданин, который не может быть рантье, собственником или промышленником, должен умереть от голода и нищеты у дверей богача или торговца съестными припасами! Это, однако, видно каждый день; и такой смерти, давайте согласимся, достаточно для страны, чтобы засвидетельствовать свою высокую цивилизацию.


Но что такое цивилизация? С чего она начинается? В чем ее суть? Ее происхождение? Где она должна остановиться в своем прогрессивном движении? Вопрос важен.


Мне не нравятся аргументы, лишенные доказательств, и истории, лишенные действия. Достаточно теорий и противоречивых истин, чтобы размыть вопрос. На нескольких страницах я изложу всю историю цивилизации, от ее рождения до предсмертных мук.


Давным-давно, очень давно, я оказался в Египте, где познакомился с арабским географом Али Абдеррахидом эль Бакуи, который умер в конце четырнадцатого века. В его распоряжении была очень ценная книга, напечатанная до Всемирного потопа на верблюжьей коже большого формата.


Не пугайся; не открывай глаза слишком широко. Думаешь ли ты, вчерашняя раса, что старый мир, в котором ты живешь, ждал твоего пришествия, чтобы быть просвещенным солнцем науки? Оно уже сожгло его. Тогда где бы ваш самый древний и точный историк нашел возвышенную аллегорию древа познания, кроме как в воспоминаниях о прошлых временах?


Да, книгопечатание существовало до всемирного потопа; до всемирного потопа на равнинах Индии и Эфиопии гремели пушки, пароходы поднимались вверх по рекам Нил и Ганг, а аэростаты в виде драконов, сфинксов и светящихся колонн привлекали внимание жителей Африки и великого полуострова Азия, когда вы едва родились.


Вас это удивляет? Но, не заходя так далеко, разве то, что вы изобретаете сегодня, не было изобретено раньше? Теория Коперника принадлежала Николаю Кузанскому, который позаимствовал ее у Демокрита; что касается теории атомов, Гассенди был всего лишь переписчиком Эпикура, который сам был всего лишь плагиатором Левкиппа; все, включая ваши религиозные и схоластические споры, можно найти в трудах Зенона, Пифагора и Тимея.104 Ваша прекрасная правительственная и конституционная машина трех ветвей власти, ваше жюри присяжных и тысячи форм судебного, финансового и политического управления, которые вы считаете новыми, были опробованы в Спарте, Риме, Венеции и даже в лесах Германии. Даже ваши телеграфы уже протянули свои длинные руки над берегами Персидского залива, и с незапамятных времен ваше современное изобретение - литография - было известно и применялось в городах Тешу Лумпу и Лхасе.


Вы все еще можете творить, но вы всегда будете более поздними созданиями, богами второй или третьей династии. Цивилизация старше вас, ваших греков и ваших египтян. Все это можно доказать; но это только детали моего предмета, и я хочу добраться до цели.


Книга, которую мой друг Али Абдеррахид нашел в пирамиде, была открыта и подвергнута поискам в 225 году Хиджры — 839 году христианской эры, — но никто не смог расшифровать странные символы, которыми она была написана. Сведущий в знании древних мертвых языков Востока, благодаря его старанию и прилежанию, я преуспел в понимании начала, которое открыло мне важность этой работы. Так было задумано.:


Я начал эту работу, подлинность которой я гарантирую, когда, согласно небесным наблюдениям, солнце находилось в первую минуту своего вступления во двор льва, выходя из головы рака,105 все остальные звезды входили в этот знак, солнце и луна - в первую минуту овна.


В соответствии с теми астрономическими эпохами, как вы можете видеть, было недопустимо сомневаться в допотопной датировке книги и пирамиды. Книга содержала летописи древнего эфиопского народа, чье происхождение восходит задолго до наших исторических времен, и в котором факел науки и искусства, возможно, был зажжен впервые.


Я перевел — или, скорее, сначала обобщил в восьми томах кварто - это огромное собрание. Затем я по очереди исключил исторические события, лишенные важности, противоречивые факты, а затем правления и революции, которые похожи на все остальные. Подводя итог, от резюме к резюме, я пришел к следующему, которое включает, я думаю, все, что необходимо знать об этой великой нации. Поэтому с краткостью и сжатостью я расскажу о его младенчестве, его юности, его мужественном возрасте, его старости и дряхлости.


Здесь речь пойдет только об одном отдельном человеке.


Первая эпоха: Младенчество — Прогрессивное государство


Длинная долина Египта все еще была под водой. Тогда, между Арабским заливом и Гесперийским морем, прозябала горстка людей, лишенных религии и законов, отданных на откуп своим примитивным инстинктам и естественным аппетитам.


Вдоль залива жили троглодиты, обитавшие в пещерах и питавшиеся рыбой или рептилиями. На берегах Нила жили блемми, которые питались овощами, которыми были обязаны плодородным разливам реки, и сидели на деревьях, перепрыгивая с ветки на ветку с поразительной ловкостью. Недалеко отсюда, в огромной долине, гарамантам удалось собрать несколько редких стад коров, овцематок и страусов, от которых они получали только молоко и яйца для своего пропитания.106


Все они изначально жили, так сказать, один за другим, прибегая в своих любовных встречах только к силе, подстерегая проходящую мимо женщину, неожиданно нападая на нее, если она, казалось, не была расположена принимать их ласки; любовь в те дни часто начиналась с боя, после которого победитель иногда оставлял свою возлюбленную беременной и полумертвой.


Однако вокруг этой матери была создана семья. Пока были только мобильные семьи. Их узы разрывались по причине или по капризу. Дети того возраста, когда они должны были стать самодостаточными, были изолированы. Однако случилось так, что чувство привязанности, врожденное у людей, в конце концов развилось. Мать окружала своих детей такой заботой, что приятная привычка удерживала их при себе, Привычка создала первые законы общества. В одной постели сошлись брат и сестра, которые легко стали мужем и женой. Эти братские союзы, основанные на риске положения, позже стали обязанностью, а еще позже преступлением.


Со временем каждое из этих маленьких обществ вступило на путь улучшения. Троглодиты начали покидать свои пещеры и построили хижины на берегу реки, сложенные из костей и покрытые шкурами крупных китообразных, которые иногда выбрасывались на берег. Это был их дворец в ожидании чего-то лучшего. Они больше не довольствовались подбором моллюсков и рыбы, которых им подбрасывало море. Когда воды в заливе спали, они посадили на песок ветки деревьев, близко друг к другу, расположив их полукругом, и рыба, морские угри и черепахи, ушедшие с приливом, по возвращении оказались удержанными этими барьерами - первыми продуктами зарождающейся промышленности. Изобилие увеличило их аппетит, и вместо одного отдыха в день у них было два, что уже является прогрессом цивилизации.


Блемми все еще сохраняли на деревьях воздушные жилища, которые защищали их от рептилий, свирепых зверей и влажных эманаций земли, но благодаря расположению ветвей и лиан, которые они умели там переплетать, им удалось сделать их достаточно удобными и просторными, чтобы в них могла поместиться семья. Опыт научил их бережно собирать и сеять семена различных растений, которые удовлетворяли их потребностям. Зародилось сельское хозяйство.


У гарамантов было много продуктов от стад, но они не осмеливались прикасаться к их мясу; молоко принимало разные формы и становилось твердой или жидкой субстанцией по выбору изготовителей. Шкуры овец и телок, которые больше не производились на свет, служили пасторам плащами или лежанками, и уже возводились палатки, чтобы укрыть их от солнечного зноя или ночного озноба.


Однако пусть никто не рисует слишком радужную картину того Золотого века, зародившегося в Эфиопии. Худые чернокожие мужчины, чьи тела были покрыты длинными волосами, чьи локти и колени были покрыты известковым веществом, похожим на чешую, изъеденные паразитами, подверженные смене времен года, укусам змей, нападениям львов и крокодилов, водяным смерчам и песчаным бурям, ютящиеся скопом в узких хижинах со своими женщинами и детьми, такими же жалкими, как они: такова была картина, которую тогда представляли эти любимцы природы.


Им готовилось гораздо большее зло, и это зло должно было ускорить их продвижение к цивилизации; ибо, если дикие люди слишком рано достигают приемлемого состояния, развитие их идей останавливается; они замыкаются в удовлетворении своих примитивных потребностей и остаются неподвижными; их будущее разрушено. К счастью для этого великого народа будущего, им на помощь пришли грабежи, войны, мор, голод и пожары.


Чтобы разбить палатки или хижины в каком-нибудь уголке этой неблагодарной земли, людям было необходимо оспорить ее у свирепых животных, которые владели ею до них. Инстинкт самозащиты вскоре привел их к поиску оружия. У гарамантов были лук и стрелы из тростника, заостренной кости, ребра быка и сухожилия барана. Блемми изобрели пращу. Обломки скелета кита или акулы были первой дубинкой троглодитов.


Некоторые из них, не удовлетворившись обращением льва в бегство, осмелились преследовать его до самого логова. Случилось так, что, измученные жарой и усталостью, заблудившиеся в лесу, голод и жажда застали их врасплох рядом с врагом, которого они хотели убить. Они видели, как течет его кровь; они утоляли ею свою жажду; голод подгонял их; они сделали больше! Удовлетворенные этой более существенной пищей, более обильной, чем та, к которой они привыкли, они поселились в лесах и горах, где птицы, козы, овцы, ослы и лошади предлагали им более легкую и деликатесную добычу.


Так сформировался четвертый народ - Охотники: ужасная раса, чьи кровожадные аппетиты вскоре не знали границ. Гарамантам приходилось быть настороже, поскольку они иногда спускались в долины, чтобы забить стада. Сражаться было необходимо. Охотников было немного; они были побеждены, но во время своего бегства они забрали с собой несколько пленников обоего пола, потому что в те дни каждый брался за оружие, защищая их. (Известно, что чем ближе народ к природе, тем ближе женщины к физическим качествам мужчин.)


Охотники держали женщин для своего использования; мужчин они убивали, сначала из мести и удовольствия, а затем съедали их, руководствуясь размышлениями и нуждой. Они вошли во вкус, и им не потребовалось много времени, чтобы стать опасными для речных обитателей Нила и Персидского залива, а также для жителей долины. Горе тому неосторожному человеку, который слишком далеко отошел от своих братьев. Иногда в тени пальмовых зарослей он видел, как блестят два пронзительных глаза; затем вперед выступало отвратительное лицо человека-тигра с волосами и бородой, красными от крови. Для него все было кончено; энергичный Охотник унес его на свою гору, вернулся в его логово и бросил его, полуразломленного и задушенного, все еще трепещущего, на съедение ненасытным сородичам.


Жители равнины, чтобы легче защитить себя от нападений таких жестоких врагов, сблизились. Было необходимо разговаривать друг с другом, понимать друг друга. Эти крики, вздохи, свист, восклицания, приглушенное и сбивчивое ворчание и горловые шумы, язык подражания, с помощью которого с помощью жестов они пытались передать звуки и формы предметов, вскоре приобрели определенное значение и стали общими для всех. Объекты, подлежащие обозначению, множились со временем, и этот язык дифтонгов и звукоподражаний сменился односложными артикуляциями. Эти примитивные односложные слова и сегодня составляют основные корни восточных диалектов.


До тех пор люди превосходили других животных только благодаря строению и механизму своих рук, но именно в голосе им предстояло найти величайшее средство цивилизации. Затем более близкие отношения сблизили этих дикарей. Территориальные посягательства и взаимные кражи, должно быть, поражали блемми не меньше, чем гарамантов. Из созданного языка возникли конвенции, которые впервые установили своего рода право собственности; но это право собственности не было индивидуальным. Сначала это касалось только населения; позже объектом стала семья, а затем, наконец, отдельный человек.


Как только люди обрели дар речи, они обрели и дар лжи. Проснулось воображение; мечты превратились в реальность. Первый человек, который смог привлечь внимание окружающих историей, склонной к чудесному, завоевал уважение толпы и стал избранником группы. Он был ее законодателем. Таким образом, среди Блемми, один из этих мечтателей, несомненно, ругал себя за свое видение, собрал своих товарищей и рассказал о чудесах, свидетелем которых, как он считал, сам был.


“Солнце только что зашло за гору”, - сказал он им. “Холод и тьма были над землей, и я спал, когда меня разбудила вспышка света. Это было снова восходящее солнце. Одним прыжком оно спрыгнуло с вершины горы в середину неба и начало преследовать луну, которая сбежала от его ласк и окружила себя облаками, чтобы спрятаться; но солнце разогнало облака и, наконец, достигло его, и все звезды побежали к ним, и они разговаривали, и я слышал их разговор.


“Они сказали, что сотворили землю, море, деревья и звезды; и звезды повторили: ‘Это верно’. И я оставался пораженным, слушая их; и они подошли ко мне и тоже заговорили со мной. Я спросил их, кто создал людей, и они ответили мне, что это была земля, чтобы она могла взращивать и питать их, как мать своих детей. Затем я спросил их, какими средствами можно заставить его давать им это питание, чтобы не было в нем недостатка, и они указали мне все эти средства.


“Затем наверху раздался громкий шум. Звезды рассыпались по поверхности неба; луна исчезла; солнце вернулось за гору и снова погрузилось в сон — а когда я снова проснулся, оно заняло свое обычное место, на стороне, противоположной той, где я видел его падение, и был день. ”


После этого видения сабаизм107 утвердился среди этих культиваторов во всей своей чистоте. Солнце и луна, управляющие временами года, видели, как люди приветствовали их восход радостными криками и бились лбами о землю, когда они исчезали за горизонтом.


Инстинктивное чувство, которое побуждает нас провозглашать высшую и сверхъестественную силу, уже проявлялось среди других народов, но по-разному. Троглодиты поклонялись морю; у гарамантов царь стад, бык, чьи рога были самыми высокими, шея самой мускулистой, а шерсть самой блестящей, почитался как источник всякого процветания. Вскоре этот бык заговорил и продиктовал закон. Даже у свирепых Охотников были свои сновидцы, и они видели, как среди них вновь появляются храбрейшие из их товарищей, погибшие от зубов львов.


Египетский бык Апис, Осирис с головой барана, арабский сабаизм и греческий Геркулес - все они получили свое происхождение именно там.


Однако многочисленные бедствия, казалось, были обречены на уничтожение зарождающегося общества. Чумной воздух, вызванный застоем воды, поразил стада гарамантов смертностью и бесплодием, и, испытывая недостаток пищи, следуя примеру Охотников и приказу самого священного быка, они, наконец, решили пить кровь и есть мясо быков и овец. Стаи саранчи опустошили поля Блемми; Блемми набросились на саранчу и питались ею. Чтобы смягчить бедствия, вызванные бурями, которые разрушили слабые заграждения из ветвей, возведенные по краям залива, троглодиты изготовили сети из разновидности камыша,108 и их лов, более обильный, даже обеспечил им избыток рыбы для просушки на солнце. Несомненно, именно тогда обычное трехразовое питание стало для них привычным.


Таким образом, конфликт между людьми и элементами, замышляющими против них заговор, только сблизил их и заставил увеличить свои средства к существованию. Непосредственным следствием этого стала еще одна выгода. В дни лишений измученное голодом население нападало на соседние колонии; их грабили, избивали и пожирали, но кражи добавляли им уверенности в благополучии; они видели, а подражание довершало остальное. У Блемми, в свою очередь, были сети, которые они забрасывали в Нил; гараманты выращивали на своей плодородной почве, свободной от производства, овощи, которые она должна была приносить. Им, владельцам стад, не потребовалось много времени, чтобы открыть применение удобрений. Изобилие смягчило их нравы, вдохновило на идею обмена, и была изобретена торговля.


До тех пор варварские обычаи, порожденные необходимостью, заставляли стариков заканчивать свои бесполезные дни. Троглодиты в первую очередь делали исключение для пожилых женщин, как основы семьи. Более богатые гараманты полностью отказались от жертвоприношений.


Однажды — бессмертный день в летописях древней Эфиопии! — на поля Блеммиес обрушилась буря, подожгла несколько деревьев и поглотила их; именно в них земледельцы селились и хранили провизию. Это ужасное явление впервые бросилось им в глаза. При виде пламени, пожирающего их жилища, они сначала вооружились луками и пращами, чтобы отразить нового врага, а самые смелые даже бросились вперед, чтобы сразиться с ним врукопашную; вскоре они вернулись к своим товарищам, издавая ужасающие крики боли и ярости. Когда огонь был потушен, устав от пожирания — ибо никто из них не думал, что вода Нила способна на что угодно, — они обнаружили под пеплом остекленевшую материю, фрагменты затвердевшей глины и несколько растаявших частиц минеральных веществ. Овощи, к которым прикоснулся огонь, приобрели вкус и приправы, гораздо более приятные, чем те, которые они пробовали раньше, и позже они начали обожать то, что проклинали.


Все это, несомненно, было результатом первоначального эксперимента; несколько извержений вулканов также способствовали познанию изготовления металлов, но для тех, кто любит длинные подробности, я отсылаю их к моим восьми томам в кварто или, еще лучше, к моему большому тому, напечатанному в верблюжьей коже.


Море и звезды пробудили в сердцах этих дикарей только восхищение и уважение; культ был только у огня. Была осознана необходимость в этом мощном средстве и необходимость поддерживать его, чтобы сохранить. Специально назначенные люди были посвящены этой заботе; каждая семья должна была заготовить свою долю дров и тростника; чтобы защитить его от дождя, который мог бы его погасить, они представили себе строительство обширного укрытия. Таковы были первые священники, первый храм и первые приношения.


Вторая эпоха: Молодежь-Прогрессивное государство


Все семена цивилизации были найдены. Позволим пройти столетиям и бросим еще один взгляд на юную Эфиопию.


Растительная почва, расширяясь, позволила увеличить ресурсы и сдержала пески. Исчезли вредные животные. Посмотрите на берега реки, как ветер колышет колосья ячменя и кукурузы или заставляет тысячи пирог и альмади раскачиваться над заливом. Раздается стук топора; кедры и платаны рубятся руками рабочих; из коры пальм и тутовых кустов сделаны веревки и одеяния; из плодов хлопкового куста получается белая готовая ткань. Родилась скромность, а вместе с ней и любовь; и благодаря им слабый пол начинает играть свою роль в доминировании. Повсюду, на равнине, на склонах гор, в глубине долин, сквозь широкие листья фиговых деревьев, глаз замечает деревни земледельцев или пастушеские палатки. Там время от времени раздаются сбивчивые крики, блеяние стад, отдаленный звук рожка или тростниковой флейты; слов больше недостаточно для человеческого голоса, и слышны монотонные песни с ритмами.


В каждой деревне, в каждом племени есть семья — только одна, поскольку, в соответствии с их системой союзов, при умножении каждая семья оставалась отдельной. В домашних хозяйствах наступила патриархальная эпоха; посуда из керамогранита и терракоты, вазы всех форм пришли на смену тыквенным тыквам Блемми, бычьим рогам Гарамантов и черепашьим панцирям троглодитов. Только Охотники по-прежнему пьют из черепов своих врагов; разделенные сегодня на многочисленные народы, постоянно находящиеся в состоянии войны, они по-прежнему сражаются за горы или леса, в которых больше всего дичи, в то время как на равнинах почти постоянно царит мир.


Что поддерживало это? Какие узы объединяют все эти орды рыбаков, пастухов, земледельцев, которых не объединяет никакой семейный союз? Та же вера! Хранители священного огня стали жрецами солнца, бога Рема (Рам, Rama, Brama); они говорят, угрожают и действуют от его имени. Отныне все беды и все бедствия имеют своей первопричиной гнев Божий, и только благодаря могущественному вмешательству священников он может быть отклонен. Именно из-за страха, который они внушают, объявляя себя хранителями молнии и повелителями стихий, они подчинили людей законам, и общество было построено на широких и прочных основах.


Все суеверные страхи пришли просить их о помощи, и они приветствовали их всех. Их Олимп был открыт для богов-жвачных животных, чешуйчатых богов и богов из камня и металла; но все они требовали подношений; один бог требовал ячменя и фруктов, другой - первенцев из стада или первую рыбу из улова. Жабры, желчь и кишечник предназначались богам, остальное - тому, кто приносил жертву. Такой ценой они заботились о поддержании порядка, отправлении правосудия и урегулировании разногласий между семьями. Возможно, у них не было другой цели, кроме увеличения принесенного им процветания, но какое это имеет значение, если их индивидуальный интерес порождает общее благополучие?


Общий центр, в котором все заканчивалось, только они могли также собирать и координировать первые элементы наук, хотя, как уже было сказано, астрономические, метеорологические и математические наблюдения изначально были заслугой земледельцев, а не скотоводов. Они смогли разработать и проверить расчеты астрономической науки, но не изобрели их. Человек учится узнавать что-то не только потому, что у него есть время изучить это, но и потому, что он заинтересован в этом. Знаки разграничения местности, стертые разливами Нила, причины дождей или засух и предсказание ветров и штормов: вот что привлекло внимание Блемми и позволило им открыть врожденные правила геометрии и астрономии.


Пасторы, живущие среди стад, вынужденные обеспечивать их пропитанием и держать подальше от вредной растительности, следить за их болезнями, часто меняя местоположение, были создателями естественных наук. Маги Эфиопии собрали наблюдения обеих партий и, единственные, кто был доволен досугом, посреди этого общества, ставшего активным из-за нужды, широкими шагами двинулись по дороге открытий.


Их сила заключалась в их знаниях. Рост населения вскоре вынудил некоторые семьи эмигрировать. Некоторые спустились по Нилу и обосновались в египетских оазисах, едва вышедших из воды, или в зеленых долинах, простиравшихся между Египтом и Аравией.109 Другие направились в глубь страны, ища плодородные земли на берегах озер или рек.


В то время были изобретены первые ботинки. Эмигранты, вынужденные совершать длительные путешествия по выжженной или каменистой земле, заворачивали ноги в ткань или шкуры животных; под шкурами некоторые — несомненно, женщины или дети — из особой деликатности прикрепляли кусочки древесной коры в качестве подошв. Тем, кто использовал дубовую кору для этой цели, не потребовалось много времени, чтобы понять, что она придает шкурам овец или волов за счет трения прочность и мягкость, которых у них раньше не было. Было открыто искусство загара.


Так в результате необходимости и риска родилось огромное количество знаний. Но если бы я рассказал все, то потерялся бы в деталях, и мой читатель вместе со мной. Давайте вернемся к эмигрантам.


Понимая, что рассматриваемое распространение может нанести ущерб их власти, жрецы подумали о том, чтобы остановить ее распространение. Эфиопия была окружена адскими божествами. Были тайфуны, чудовищные змеи, люди с головами львов или крокодилов, которые высматривали путешественников и кочующие племена, люди с одной ногой и люди с четырьмя, и люди без голов — истории, повторенные столетия спустя французским путешественником Жаком Картье, который всего лишь повторял латинского натуралиста Плиния, который сам повторял греческого философа Аристотеля.


Чтобы обезоружить этих ужасных богов, были воздвигнуты новые алтари, перед которыми лилась кровь. Культ ужаса проник в человеческое сердце глубже, чем культ любви. Священники увидели, что их власть возрастает. Тогда они решили разделить семью, чтобы единая воля — их собственная — могла действовать на массы без конкуренции. Речь шла о том, чтобы уничтожить отцовский суверенитет вождей орд и всего лишь сформировать единую группу из всех этих федеративных народов.


Небесам не потребовалось много времени, чтобы объяснить свои действия бичами; они отвергли братские союзы. До седьмой степени кровосмешения браки объявлялись кровосмесительными и нечестивыми. Но разрушить империю привычек было нелегко; пришлось прибегнуть к великой жреческой фантасмагории.


Уже тогда изучение звезд дало эфиопским жрецам средство для непреодолимого устрашения. Их голосом бог Рем, отец всех богов, объявил, что через столько-то дней, в такой-то час, если рыбаки, земледельцы и пасторы не откажутся от своих позорных практик, одним вздохом он погасит небесный свет, высушит воды Нила и Персидского залива и превратит землю не в что иное, как песчаную пустыню.


Этот день настал! В предсказанный момент, когда непокорные увидели внезапную темноту, прервавшую свет солнца, и шумное волнение моря, когда они почувствовали, как ледяной холод опустился на их головы, охваченные страхом, они склонили лица к земле и поклялись подчиниться приказу богов.


Когда затмение закончилось, все смирились, и основные узы первобытной семьи были разорваны.


Таким образом, наука в руках человека поначалу была не чем иным, как инструментом обмана — но этот обман должен был придать обществу единство, которое составляло его силу. Раньше отдельные люди формировались в семьи; теперь, из смешения семей, наконец-то должен был появиться народ.


Только с помощью времени теократической власти удалось сформировать эту зарождающуюся национальность. Вместо советов и приказов вождя племени и законов жизни требовались общие законы. Они пришли с небес, все они, даже те, кто занимается простой полицией. Омовения, поддерживавшие чистоту, столь необходимую в больших скоплениях людей; посты, средства гигиены и общественная экономия; воздержание от определенных видов пищи, которые в определенное время давали стадам, полям, рыбе и дичи время возместить потери; правила приличия, обязанности и удовольствия: все предписывалось и регулировалось властным голосом, исходящим свыше.


Новое мощное средство цивилизации, письменность, также помогло священникам в исчезновении патриархальных форм. До тех пор старейшины, единственные хранители опыта предков и традиционных историй, отчасти были обязаны уважением, которым их окружали, потребности людей в них. Несколько примитивных картин поначалу служили для изображения событий, память о которых люди хотели сохранить. Но эти картины служили только для того, чтобы помочь памяти глав семей, которые были их естественными объяснителями. Иероглифы, пришедшие на смену этим сомнительным изображениям, пока несли лишь символическое значение, но когда появилась письменность, окончательное совершенство системы иероглифов, мудрость древних, теории искусств и ремесел и исторические традиции - все это можно было сохранить и объяснить без помощи стариков, которые тогда увидели, что их влияние постепенно ослабевает, и рушится отцовский скипетр, перед которым так долго склонялась великая семья.


Из нового положения вещей родились новые потребности. Чтобы удовлетворить их, необходимо было прибегнуть к труду. Сообщество больше не существовало для защиты каждого из своих членов; богатство было индивидуальным; для его достижения требовались усилия. Отсюда возникло всеобщее соперничество, которым священники умели умело управлять. В горах Эфиопии и на берегах Нила находились огромные карьеры драгоценных минералов; земля была вскрыта для добычи известняка и алебастра, которые легче поддавались резцу. Механика и ее инструменты улучшились. Не потребовалось много времени, чтобы гранит, порфир и самые драгоценные брекчии начали использоваться в свою очередь, и в центре городов выросли храмы, предлагающие святилища божеству и обширные и удобные жилища для его жрецов.


Казалось, что цивилизация, достигнув такого уровня развития, больше не способна к регрессу, когда произошло великое событие, которое почти остановило прогресс человеческого разума.


Надолго удалившись в горы, образующие Y на берегах Гесперийского моря, Охотники, наконец, вышли и направились к Нилу, столь же многочисленному, как деревья в их лесах, столь же стремительному и ужасному, как ветер, терзающий пески пустыни в течение сорока дней.


Сначала они сражались между собой; затем более сильное население, более доблестное или более ловкое, чем остальные, сумело подчинить их всех. Сила сделала для них то, что хитрость сделала для других. Теперь они тоже составляли единый народ, но их правление было далеко не таким, как у их бывших собратьев. На войне, как и на охоте, требовалась одна-единственная мысль, которая направляла все; поэтому король шел во главе этой нации солдат. Трезвые, неутомимые, искушенные в обращении с оружием, верхом на слонах, на пылких лошадях, такие же активные, покорные, взнузданные и цивилизованные, как они сами, они мало чего боялись от противников, которых искали. Через несколько месяцев все были побеждены, одна часть перебита, одна утонула, остальные стояли на коленях, потея от страха и моля о пощаде.


Новоприбывшие показали себя клементом. Им не потребовалось много времени, чтобы адаптироваться к мирной и изобильной жизни городов. Угнетая побежденных, они постепенно перенимали их нравы и обычаи, как татары позже поступили по отношению к китайцам, а франки - к галлам, и обстоятельства формировали события. В то время в Эфиопии было два разных народа: один был обречен на труд и помехи; другой пребывал в полном праздности, живя триумфом. Праздность, право сильного, привилегия хозяина, тогда стала в почете и обернулась выгодой для интеллекта. Не все мыслящие головы нации больше можно было найти в колледжах священников. Свободные искусства, медицина и архитектура родились или развивались в лоне этого телесного покоя. Таким образом, победители только усилили прогрессивное движение обычного общества. Некоторые из их обычаев также были признаны хорошими и удобными, и лошади не оставались такими праздными, как кавалеры.


Но король Охотников, привыкший командовать единолично, вскоре задумался о подавлении жреческой власти. Произошло двадцать восстаний во имя отечества и богов. После кровавых казней, не принесших результатов, было необходимо сближение. Физическая сила и моральная сила заключили договор. Победители объединили своих богов с богами побежденных; они были, как я уже говорил, самыми храбрыми среди своих воинов; из них были созданы подобия в камне и мраморе; родились скульптура и искусство. Священники пообещали трону свою поддержку. В ответ на их голос люди пали ниц перед своим новым хозяином, провозглашенным Сыном Солнца. В государстве существовали как гражданская, так и религиозная власть. Торговля и законы были в силе. Были добыты деньги, были повешены; общество было полным.


Третья эпоха: Мужественный возраст-Стационарное состояние


Давайте снова оставим позади столетия, в течение которых между двумя главами государств велась непримиримая борьба.


Открыв доступ в свои храмы идолам победителей, жрецы приобрели надежное средство управлять делами нации и обратить завоевание в свою пользу. Им было доверено воспитание королей. Чтобы еще больше ограничить их зависимость, они обращались с ними жестоко. Некоторые из них хотели сбросить это невыносимое иго; те, кого они обожествляли.


Заключенные в святилище, невидимые, окруженные почтением, которое изолировало их от людей, они появлялись перед ними только в торжественные дни. Затем была устроена помпезная церемония, свидетелями которой, казалось, не должны были быть потомки троглодитов, Блемми и Гарамантов.


Ранним утром на улицах города зазвучали барабаны, трубы и цимбалы, возвещая о присутствии бога-царя. Кавалеры облачились в свои блестящие доспехи, офицеры и губернаторы - в расшитые золотом мантии и шляпы с перьями. Все они разошлись по своим назначенным постам, и когда солнце, казалось, остановилось, зависнув и ослепляя, над вершиной храма, двери открылись под звуки гармоничных инструментов и хоры молодых послушников; появился король, молчаливый и неподвижный, облаченный в шелк, парчу и одежды, отороченные золотом, усыпанные топазами и изумрудами. Он лежал в великолепной карете, запряженной жирафами. Толпа жрецов окружила его и разостлала по пути следования богатые ковры; двойная изгородь из посвященных, восседавших на слонах, вызвала дождь благовоний и цветов на его голову. Приветствия и крики сотрясли воздух, звук барабанов и труб усилился вдвое; люди пали ниц, священники запели, король заткнул уши, и, когда церемония закончилась, все вернулись к своим делам, а Бог - в свою тюрьму.


Немногим больше, чем великолепие этого кортежа, можно дать представление о развитии искусств и цивилизации этой древней страны. Пришло время совершенства. Выросла первая Ауксума,110 город из мрамора и порфира, с его гигантскими памятниками; остров Мероэ, посвященный наукам и религии, был покрыт храмами и обелисками. Там проживала коллегия священников, которым было поручено привести в порядок историю богов Эфиопии. Занимаясь исключительно астрономией, они обнаружили в "Вращении звезд" ту чрезвычайно трудную и запутанную историю, неизвестность которой до сих пор вызывает восхищение у простых людей. Бэр вновь появился там в тысяче аллегорических форм, как это позже сделал Брахма у индийцев или Юпитер у греков, из которых Лилио Джиральди111 насчитал двести пятьдесят наименований.


Вечное злоупотребление аллегориями внесло немалый вклад в последующее переворачивание мифологической системы. Наука не могла всегда оставаться чуждой проницательным умам, и как только они нашли ключ к зданию, ему угрожало разрушение.


Уже тогда, чтобы укрепить эту религию, которая больше не подходила только для масс, они прибегли к посвящениям. Чтобы уберечь своих обманутых, они обзавелись сообщниками. На этих посвящениях, где все снова стало простым и естественным, где было открыто знание об истинном, уникальном Боге, священник позволил себе мельком взглянуть на потрясающие открытия, которые они сделали в физических науках. Законы притяжения и отталкивания, причины ветров и приливов, вращение небесных тел, параболическое движение комет — ничто не было для них неизвестным. Они предсказали затопление Атлантиды и даже объявили о втором, более масштабном потопе, вызванном кометой, которая в ходе своего движения потревожила планету Венера.


Именно в соответствии с этими предсказаниями были построены первые пирамиды, которые впоследствии послужили образцом для египетских пирамид, и что жители Нила хоронили своих умерших в обширных гипогеях, выдолбленных под горами. Согласно их верованиям, которые перешли к их преемникам, сохранение тел было непременным условием их воскрешения; недостаточно было их забальзамировать; необходимо было также поместить их в безопасное место от вторжения вод.


Наука жрецов вызывала гордость в Эфиопии; считалось, что их могущество в ней укрепляется как благодарностью, так и суеверием; но их число, казалось, увеличивалось вместе с числом их богов; их храмы начали давить на землю. Люди, которых зрелище роскоши и поверхностных удовольствий сделало более требовательными, роптали против обвинений, лишений и щепетильных обязанностей, налагаемых на них религией. Законы, порожденные религией, больше не соответствовали нравам, но духовенство, безошибочно, отказывалось сделать шаг назад.


Затем личный интерес боролся с верованиями; появились первые философы. Благоразумные, возможно, робкие, они сначала пытались только улучшить законы священства, но это затронуло их самих, и они подверглись преследованиям. Раздражение, которое они испытывали в результате, вдохновляло на смелость. Они осмелились отличать гражданские законы от религиозных, подготавливая первые как строительные леса, которые будут поддерживать общественное тело, когда другие рухнут, разрушенные ослаблением верований. Короли тайно благоволили новаторам и строили заговоры против алтарей, к которым они были прикованы.


Священники снова восторжествовали, ибо их голос был всемогущ над людьми. Чтобы ослабить их, необходимо было использовать против них оружие, в котором заключалась их сила. Их противники, в свою очередь, выступали от имени религии. Были созданы секты; даже священники разделились и раскрыли секреты святилища. В борьбе наступило просветление; произошли мудрые реформы, и дух исследования медленно подготовил другой порядок вещей.


Таким образом, наука развивалась в Мероэ, в Оксуме шли дискуссии, в коллегиях священников размышляли, а на собраниях философов разгорались споры, когда внезапно колониальное население Египта и Аравии, ставшее многочисленным и могущественным, устремилось к источнику, из которого они возникли. Чтобы сразиться с ними, пришлось взяться за оружие; грозный флот заполонил Персидский залив; любовь к отечеству творила чудеса, и после долгих войн Египет был полностью покорен, а арабы отброшены за пределы Йемена.


Однако, чтобы сохранить свои завоевания и навязать их своим врагам, было необходимо сохранить постоянную армию, и как только была представлена физическая мощь нации, члены королевской семьи нашли убежище в своих лагерях и восстановили свои права.


Путь был уготован философией и расколами; священники смирились с тем, что позволили лидерам нации жить во дворце, а не в храме, но они отомстили, прекратив их обожествлять. Солнце больше не было отцом монарха, который легко утешал себя этим; страной, управлявшейся до тех пор богами, теперь управляли люди, и он не жаловался на это, поскольку новый король взял в свои руки интересы масс, которые оказывали ему свою поддержку, и, чтобы завершить девальвацию духовенства, распространил просвещение на низшие слои нации.


Именно в ту эпоху эфиопские арабы, эмигрировавшие в сторону Персидского залива, впервые столкнулись с несколькими представителями белой расы. С обеих сторон ужас равнялся удивлению. Когда новость достигла Оксумы, по этому поводу возникли всеобщие сомнения. Только старые женщины из народа поверили в это сразу, ибо невежество ничему не удивляется и, при необходимости, объясняет все: это были демоны, порожденные в песке светом солнца, некоторые из тех, кого древние религиозные легенды идентифицировали как образующих кольцо вокруг Эфиопии.


Для образованных людей этого объяснения было недостаточно. Между ними началось долгое обсуждение предмета. Самым проницательным из них легко удалось с помощью тысяч убедительных доводов доказать ложность и невозможность этого факта: это был рассказ путешественника, видение, химера, чудесная история, которую выдумали священники, чтобы снова завоевать доверие добрых людей. В интересах философии требовалось опровержение; это было легко сделать; это было сделано. Но она только что была опубликована, когда один из этих людей, столь необычных благодаря своей бело-розовой коже, шелковистым волосам, плоским губам, орлиному носу и т.д., был застигнут врасплох, схвачен и отправлен к королю, который отправил его к философам, и споры возобновились.


Мы отдаем справедливость нашим ученым, немногие из которых перед живым и материальным доказательством упорно отрицали его существование; его присутствие казалось им достаточным доказательством. Но оставалось обсудить еще один вопрос: действительно ли он был мужчиной?


Да, сказали некоторые, потому что у него форма единого, он произносит слова, он смеется, когда смотрит на нас, он знает, как плести циновки, и он стоит прямо.


Нет, ответили остальные, потому что у него нет черной кожи, на голове нет шерсти, он, кажется, не поражен красотой наших женщин и, похоже, не понимает, о чем мы говорим.


Спор продолжался долго. Ожидая, когда единственное существо, наконец, займет свое место в номенклатуре и классификации естественной истории, президент ассамблеи, великий философ, у которого была дочь, почти такая же философка, как он, взял его к себе домой, чтобы с большим комфортом наблюдать за его инстинктами и привычками. Отец изучал его со своей стороны, а дочь - со своей. После кропотливого обследования и глубоких исследований отец сказал: “Он не мужчина!”, а дочь повторила: “Он не мужчина!” Однако, поговорив об этом, они в конце концов разошлись во мнениях. Дочь засомневалась.


Чтобы убедить ее, отец стал искать в беседах своих ученых коллег и текстах наиболее авторитетных авторов множество неотразимых аргументов. Не смущаясь, спокойно, в тишине, дочь подготовила не менее убедительный ответ. Чтобы решить великую проблему, она сделала больше, и она единственная из всего собрания врачей посвятила себя интересам науки, и дебаты все еще продолжались, когда родился маленький мулат и разрешил этот вопрос.


Они все еще немного ссорились, но, в общем, доказательство было налицо, видимое, живое и осязаемое: кожа промежуточного оттенка между черным и белым, голова, украшенная шелковистой шерстью или ворсистым шелком, нос с горбинкой, полуплюснутый, эфиопско-персидского происхождения. Продуктивный сговор двух видов доказал их полную аналогию. Для ученых и философов этого должно было быть достаточно; но при принятии слишком поспешных решений необходимо было опасаться столкновения с религиозными предрассудками нации и ущемления прав священнослужителей. Поэтому было решено представить подробный отчет первосвященнику, чтобы запросить у него принятие нового индивидуума в человеческое общество.


Сначала возник вопрос об объяснении происхождения белой расы. На этот раз аргументация врачей Эфиопии была последовательной и добросовестной. Полученные ими отчеты о населении Азии свидетельствовали о том, что оно было редким, рассеянным, невежественным и лишенным религии. Вследствие этого они пришли к выводу, что эта раса была новой на земле. Не споря о различиях климата, о том, что Персидский и Аравийский заливы находятся почти на одной широте, не обсуждая существование или несуществование цветной кожи, подчиняя религиозный вопрос чисто физической реальности, они признали два творения человека с интервалом в столетия. В первом случае Богу было угодно создать эфиопского негра, вечный образец истинной красоты; во втором случае из-за отсутствия силы работника или качества материала он смог создать только белых людей


В Мероэ было обсуждение, и спор, и споров почти столько же, сколько в Оксуме; наконец, указом священной коллегии двусмысленное существо с приплюснутыми губами и орлиным носом было возведено в ранг человека. (Если это повышение кажется вам нелепым, вспомните, что несколько тысяч лет спустя американцам потребовалась папская булла, чтобы удостоиться такой же чести.)


Тогда собрались священники и ученые. У нового посвященного было время, благодаря заботам его философствующей негритянки, выучить эфиопский язык, примитивный язык, самый ясный и красивый из всех языков. Его вызвали явиться раньше, и его допросили о народе, из которого он вышел, об их верованиях и первоначальных традициях. Вот что они собрали.:


Вначале страна, которую они населяли, была полностью покрыта холодной, мертвой и глубокой водой; там не росло ни одно растение, ни одно живое существо не населяло ее, за исключением чудесной рыбы с человеческим лицом, которая в одиночестве бороздила это необъятное море. Его назвали Оаннес (Oën, Oü, Zéons, Zeus, Деус).112 Устав от своего одиночества, однажды он согрел ледяную воду своим дыханием, и родились морские существа всех видов. Оаннес некоторое время оставался среди них, чтобы научить их средствам к существованию и размножению; затем, сделав второе дыхание, он снова согрел воды, часть которых поднялась в виде паров, образуя облака, из недр которых Оаннес появился в новой форме.


Уменьшение уровня воды оставило непокрытой большую площадь суши. Третье дыхание свыше оплодотворило ее, после того как создало птиц во время своего полета по воздуху. Затем Оанн создал первого человека, Адама, и дал ему двух спутниц, Еву и Лилит. Ева была прекраснее; она была матерью белой расы; Лилит, лишенная разума, немая и волосатая, как дикий зверь, родила волосатых людей, лишенных речи, обезьян.


Именно это провозгласил молодой дикарь.


Его речь сильно поразила философов и священников. Волосатый человек особенно удивил их, но, убедившись в факте его существования и обретя уверенность, они не стали терять времени на обсуждение этого случая и после короткого заседания единогласным большинством голосов обезьяна была объявлена частью человеческого вида, с тех пор разделенного на три типа: черные люди, белые люди и волосатые люди.


Если я ненадолго отвлекся от своего рассказа, то, по крайней мере, это небольшое отступление послужит доказательством великой древности африканской цивилизации и того, насколько продвинутой была наука в ту эпоху, поскольку совсем недавно, благодаря удачным исследованиям наших ученых в области физических разновидностей, обезьяна (оранг) наконец отвоевала место, которого она была так долго лишена.; он брат всем нам, и если между нашими современными врачами разгорелся спор на эту тему, давайте отдадим им справедливость в том, что нужно просто решить, является ли обезьяна частью человеческого жанра или человек частью обезьяньего жанра.


Что касается предсуществования черной расы, разве традиции самых древних народов не сообщают нам, что черный цвет тогда повсюду был символом силы и красоты? Черный камень арабов-аборигенов до сих пор почитается мусульманами и хранится ими в Мекке; в той же форме финикийцы поклонялись солнцу как Гелиогабалу, а Кришна индийцев, по словам этих народов, самый красивый, потому что он самый черный. Если этот жанр красоты и сегодня остается предметом вечного спора науки, наука сама предоставляет нам новые аргументы в пользу наших доадамитов, ибо, если природа в своих творениях всегда идет от малого к большому и от несовершенного к совершенному, очевидно, что черный человек, наделенный меньшей силой, красотой и интеллектом, чем белый человек, должен был предшествовать ему в длинной череде сотворенных существ, поскольку различные вариации животных и даже растительных форм были всего лишь испытаниями природы., в книге "Учимся создавать людей" — философская аксиома, которую я позаимствовал у Жана-Батиста Робине, который позаимствовал ее у Плиния.113


При необходимости тексты на иврите и их комментаторы придут, чтобы оказать нам свою поддержку. Древние раввины, стремясь объяснить слова Священного Писания, свидетельствующие о том, что после убийства Авеля Каин удалился в города, допускают, что человек существовал до Адама, что, наконец, делает понятным двойное обозначение сынов Божьих и сынов человеческих, повторяемое несколько раз в Книге Бытия. “В те дни на земле были гиганты”, - повествует нам священный историк о втором творении. Не отрицая существования гигантов, что, как всем известно, слишком хорошо доказано, нельзя ли предположить, что семья Адама обозначала этим именем древних обитателей колоссальных городов и потрясающих памятников, которые поразили их взор, когда они начали свое переселение в Эфиопию, затем покинули ее, и о росте строителей которых они судили с помощью вероятностного расчета, основанного на высоте зданий? Четко сформулировав, мудро обсудив и софистически доказав это, давайте вернемся к теме, которую мы оставили позади.


Итак, цари Эфиопии только что освободились от интеллектуальной тирании священников. Благодаря им, изгнанным из храма, науки избавились от своего таинственного очарования и загадочного жаргона и стали вульгарными. Ремесла и художества достигли неожиданного совершенства. Книгопечатание стало оказывать мощную помощь в просвещении праздного населения городов. Речь, письмо и книгопечатание - вот три шага, с помощью которых это общество должно было достичь высшей степени цивилизации; когда был найден этот третий элемент силы, в государстве проявилась третья сила - сила народа.


Злоупотребления были введены во дворцах, как раньше в храмах. Короли, привыкшие ранее видеть себя окруженными религиозной пышностью, заменили ее военной пышностью, которая служила им одновременно украшением и бастионом. Однако, заключенный в тюрьму посреди их двора, обманутый и введенный в заблуждение теми самыми людьми, на которых они расточали сокровища нации. Они добровольно изолировали себя от своих подданных, как и были вынуждены сделать изначально. Присваивая и распределяя только для себя свободу, славу и всеобщее благополучие, они заснули посреди пиров и оргий. Народ разбудил их криком возмущения.


Встревоженные энергией этого действия, члены королевской семьи и духовенство объединились, чтобы бороться с ним, так что эти две великие державы, бывшие враги, объединились против той, которой, в свою очередь, они были обязаны своей силой. После долгой и ужасной борьбы им пришлось пойти на уступки; общество приобрело новую организацию, более благородную и великую. Философия и религия сдерживали друг друга, казалось, двигаясь к одной цели; трон опустился, он коснулся земли, но его укрепило надежное основание.


Следуя ходу вещей в этом мире, пришло время освятить эту новую форму: религия, законы, нравы, обычаи - все двигалось в гармонии. Общественный разум развивался; преувеличение стиралось день ото дня, во всем проявлялся эклектизм. Различия и чрезмерно глубокие разделения, которые скорее разделяли людей, чем регулировали их классификацию, исчезли. Больше не было ни побежденных, ни победителей, а был единый народ; это была великая эпоха Эфиопии.


Время от времени происходили несколько восстаний, несколько перемен в королевской семье, чтобы нарушить монотонность этого состояния приличия, но это ничего не меняло в поведении нации и лишь незначительно влияло на цивилизацию страны.


Мой летописец насчитывает за тот период двенадцать царских династий, поскольку ранее было двадцать четыре правления богов, умерших более или менее в преклонном возрасте.


Достигнув такой степени великолепия, Эфиопия могла только прийти в упадок.


Четвертая эпоха: старость. Состояние упадка.


Не в соответствии со своими собственными мнениями, но в соответствии с неоспоримыми фактами, собранными моим эфиопским летописцем, с которыми я лишь перемежал краткие размышления, в силу привычки к болтливости, за которую я себя упрекаю, я уже рассказал о трех восходящих, прогрессивных эпохах моего народа. Мне остается только рассказать о его преклонном возрасте и дряхлости.


Первобытная семья, патриархальная семья и национальная семья как формы населения; священники, короли и народ как политические силы; огонь, создание металлов и механики как промышленных средств; речь, письмо и книгопечатание как интеллектуальные средства: таковы были основные двигатели, указывавшие путь цивилизации, младенчество, юность и возмужание нашего великого африканского народа.


Раздел собственности, разделение труда и открытия в области искусства позволили отдохнуть значительной части населения. Даже люди получили свою порцию досуга; были праздники, признанные законом, и дополнительные дни отдыха, указанные и освященные привычкой. Что касается богатых, то, за исключением моментов, которые природа отводила им для сна, их жизнь была в их свободном и добровольном распоряжении. Перед ними был проложен маршрут, ровный, зеленый, веселый, тенистый и свободный от препятствий; они могли ходить и бегать по нему, в соответствии со своим разумом или капризом. Они были признанными привилегированными наследниками ушедших поколений, и, защищенные писаным законом, пот и изнурительный труд предков были отнесены на их счет и освобождали их от труда. Часть их времени была отдана удовольствиям, другая - безделью. Любовь также получила огромное развитие. Это был уже не просто инстинкт, потребность; это было занятие, необходимость, привычка к роскоши. Влияние и власть женщин были доминирующими и давали о себе знать повсюду.


Но любовь - это не постоянное удовольствие. В праздности рождается и все больше растет страстная жажда новых эмоций. С самого начала наука давала пищу для этих новых желаний; после нее и на ее основе был популяризирован умственный труд. Литература украшала, оплодотворяла, успокаивала, расширяла и множила философские дискуссии и даже схоластические ссоры, которые помогали убивать время, а также другие вещи. Литература нашла науку готовой и использовала ее, перерабатывая в своих интересах после того, как поместила ее в поле зрения всех с помощью приукрашиваний и околичностей; ибо если ученые приходят на первое место, то это нюхать, копать и сдвигать почву, которая скрывает сокровище. Своей тяжелой походкой, терпением и инстинктом они выкапывают трюфель, и мусорщик, очистив его, съедает ко всеобщему удовлетворению.


Благодаря им обоим просвещение проникло повсюду; нравы были отшлифованы, покрыты лаком и засияли, как и язык, красивыми подобиями и обманчивыми блестками. Литература, в свою очередь, стала силой. Люди, как всегда, разделились на два лагеря по литературным вопросам, как когда-то по политическим, и по вопросам науки, и по вопросам права. Но сегодня судьей были люди; они окружили спортсменов, аплодируя лучшим ораторам, а не лучшим мыслителям.


Парадокс пришел на помощь таланту, которому не терпелось испытать свои силы, и он всего лишь потребовал нового пути, по которому мог бы развиваться с легкостью, не заботясь о том, прямой он или извилистый. Все, в свою очередь, чтобы блистать, подхватили смелые сентенции на лету и были пропитаны этим новаторским гением, облачаясь в изысканные одежды риторики, не задумываясь о ее основательности. Было провозглашено царство интеллекта; люди хотели блистать в нем, и они блистали; они демонстрировали свою роскошь, не боясь законов о роскоши; они демонстрировали свою болтливость, свои знания и изящную речь, словно в роскошном одеянии, искусно расшитом снаружи.


Таким образом, опасные и зловещие доктрины приветствовались и чествовались благодаря их богатой оболочке! Призы больше присуждались только за соблазнительную внешность.


Активность социального организма переместилась из центра в конечности; его жизненная сила истощилась на поверхности. Из-за слишком сильного трения страсти были изжиты, и люди поверили, что могут обойтись без них. Черты характера были стерты имитацией, как отличительные черты лица - смешением рас; но никто не хотел видеть в этом ничего, кроме улучшения.


На самом деле, общество выиграло от этого в краткосрочной перспективе; но великие действия прекратились. Вежливость, любезность, покладистость и галантность, механические и эластичные добродетели, приобретенные в оранжерее, банальная маска, с которой были смоделированы все лица и все умы, заменили добросовестность, прямоту и честность, слегка вульгарных, но более надежных компаньонов. Общее благополучие дало о себе знать; но отныне это благополучие могло только уменьшаться, подобно воздушному шару, надутому воздухом, который достаточно проколоть, чтобы расплющить.


Тела были ослаблены, а умы, казалось, укреплялись за их счет из-за раздражения и активной лихорадки, которая охлаждала конечности и отдавала свой жар в мозг. У людей были неумеренные желания, но им не хватало постоянства для их реализации; они проектировали обширные планы, не заботясь об инструментах и материалах; в общем, они расширяли горизонты перед собой, но у них были лишь маленькие ножки, чтобы дотянуться до них.


Тем временем трудолюбие пришло на помощь праздности и умножило удовольствия, посреди которых нация, казалось, спала.


При виде продолжительного затишья жрецы и цари больше не думали о бурях и вспоминали о своем былом могуществе только для того, чтобы пожалеть об этом. Они опрометчиво выбирались на сложные маршруты; частичные и несвоевременные атаки на месте. Люди подвели итоги и быстро перешли к агрессии без волнения. В их пользу говорило численное превосходство; они держали в резерве остатки коллективной энергии; а любовь к инновациям, потребность в новых эмоциях должны были дать им поддержку во вражеском лагере. Их спокойствие было ошибочно принято за отсутствие интереса; попытки были удвоены; наконец, они восстали; произошел переворот. Священники и короли, алтари и агонии - все было разбито. Сама нация, увлеченная движением, которым она была запечатлена, подобно кораблю, лишенному парусов и лоцмана, не смогла сплотиться, и было создано двадцать республик.


Первоначальный всплеск возбуждения стократно умножил силы людей, но этот момент прошел; пришлось вернуться к затруднениям новой реорганизации.


Революции могут обновить и укрепить жизненный принцип народа, но когда цивилизация уничтожает этот народ, политическая мокса становится для него периодической необходимостью. Ее лечебный эффект непродолжителен. О настоящем можно судить только по ощущаемым препятствиям; будущее видится только с точки зрения того, на что надеются исходя из него. Одно изменение влечет за собой другое; каждая революция вынашивает свою контрреволюцию.


С одной стороны, обитание в мягкой постели в хорошо закрытой или проветриваемой комнате, стол, аккуратно сервированный в определенное время, требования любовной страсти (а мы знаем, что любовь - это продукт цивилизации, творение сложного общества, которое не вписывается в природу, как сказал Кабанис114 вслед за Гоббсом, который всего лишь повторял своего учителя Бэкона, который повторял Сократа, Антисфена, Диогена и т.д. и т.д.); оскорбленные коммерческие интересы; нездоровый темперамент, который нужно защищать; а также потребности в роскоши и комфорте приводят к недостатку силы, упорства и настойчивости, и принцип, за который человек боролся, благодаря которому он одержал победу, никогда не находит своего полного применения и не может привести ко всем своим последствиям.


С другой стороны, умы, пресыщенные чрезмерным напряжением мысли, доведенные до парадокса любовью и спорами, стимулируемые искусством, поэзией, употреблением крепких спиртных напитков (мощная причина раздражения, разрушающая как конституцию личности, так и страны, как выразился Делиль де Салье115, к счастью, обнаруженные после Монтеня, после Бэкона, после Авиценны, после Галена и после Гиппократа) вскоре перестают видеть цель, которой они хотели достичь, чтобы занять себя более отдаленной, более сомнительной целью, но которая, в силу этого факта, открывает более широкий простор для воображения. Люди говорят во имя лучшего, о возможности совершенствования; никто больше не понимает, и приходит только новое разделение, новые столкновения и новые революции; вот что говорит Пуффендорф116 доказал раньше меня, а Бэкон раньше Пуффендорфа, ибо Бэкон сказал все, постиг все, что гарантирует, что его цитируют повсюду, хотя его почти не читают.


Чтобы вернуться к нашим импровизированным республикам, давайте сначала вспомним, в интересах их защиты, что исторического опыта тогда для людей не существовало. Каждая новая теория правления приводила их в восторг, не будучи изученной, поскольку не было никакой точки сравнения.


Этим новым штатам не хватало федеративных связей, которые, далекие от стремления к союзу, имели тенденцию к дальнейшему расколу. Каждый город хотел быть центром; каждая деревня, индоциальный спутник, только нерегулярно вращалась вокруг своей муниципальной планеты, и движение отталкивания все больше доминировало над движением притяжения, деревня нашла свою касательную, чтобы, в свою очередь, стать планетой. Люди, без сомнения, возвращались к системе патриархальной семьи, за исключением того, что отцовский скипетр был раздроблен и оспаривался.


В конце концов, каждое из новых государств распалось, включилось в общую машину, заняло свой ранг и обрело равновесие, которое иногда нарушало равновесие завистливого и амбициозного соседа, чувствующего себя не в своей тарелке. Война не обошла стороной и эти пигмеистические демократии. Завоевание нанесло новые разделения на карту Эфиопии, но независимо от того, жили ли они при муниципальной системе или при диктаторской власти, массы оставались пропитанными эволюционным принципом, против которого правительства не осмеливались бороться.


Повсюду все, что могло напоминать о жречестве или королевской власти, было строго запрещено, что налагало обязательство изменить все в стране, правовая основа которой так долго была теократической и деспотической.


Это продолжалось. Люди сходили с ума, разрушались, не зная, что поставить на место того, что было удалено. Повсюду была пустота; табличка была начисто стерта, но для того, чтобы реконструировать ее, системы сменяли одна другую, и всеобщее сомнение овладело умами. Каждый колебался среди разрушенных привычек, ища поддержки, цепляясь за идею, силу или веру, но оставаясь неуверенным, ослепленным, охваченным головокружением, в окружении окружающего скептицизма, перед предметом, который исчезал под рукой.


Перестав слышать голос, резонирующий в святилище, люди почувствовали себя покинутыми, больше не поднимая глаз к небесам, чтобы просить о помощи, и мягко, без потрясений, посреди беспрецедентного прогресса в науках и искусствах цивилизация почувствовала, как в ней прорастает семя ее смерти.


Короли ушли, богам не потребовалось много времени, чтобы последовать за ними.


Пятая эпоха: Ветхость. Состояние разложения


Я с подозрением завершаю историю этого необычного народа. Можно ли добавить веры в историю, которую мне остается рассказать? Что касается меня, то, признаюсь, мне почти не хватает убедительности, и, если бы не великая древность моей рукописи и ее неоспоримая подлинность, я мог бы подумать, что нечестивая рука привела фантастическую историю, почерпнутую из современного источника, в качестве дополнения к точным и достоверным летописям древних эфиопов.


Из ненависти к священникам религия была отвергнута; даже догмы, на которых основывалась общепринятая мораль, были презрены и забыты. Появились софисты, которые с помощью иронии разрушили даже сокровенное чувство божества; оно было уничтожено. Действия трибуналов должны были заменить религиозные действия, и подавление Ада пошло палачу только на пользу. Вскоре у атеизма наступил свой век пылкости и безумия; у него были свои миссионеры, свои энтузиасты и свои мученики.117


Внезапно пораженные созданным ими фантомом, который они назвали “Истиной”, эти люди проанализировали и препарировали заблуждение, чтобы очистить его от всякой закваски. Вслед за законами религии нападкам подверглись законы приличия. Этикет городов, элегантная организация салонов, которая поддерживала гармонию на больших собраниях, которая служила барьером против дерзости и беспорядка; те торжественные моменты знаменательных дней, которые часто помогали укрепить узы семьи и дружбы; ребячество, когда на него смотрят издалека, оккультные институты, скрытая мудрость законодателей, которые с близкого расстояния легко открываются философскому наблюдателю, - все подвергалось нападкам, высмеиванию и уничтожению.


Только приняв за руководство физические и позитивные рассуждения, перестраивая общество в соответствии с точными и материальными идеями, все нуждалось в математической или физиологической основе; его обязанности искали в органической природе, а его принципы - в расчетах.


Они пришли к тому, чтобы объяснять пороки и добродетели темпераментом, темперамент климатом и питанием, новая система тогда и реанимированная с тех пор Локком, который позаимствовал ее у Гассенди, который позаимствовал ее у многих других. Но наши эфиопские мудрецы не остановились на теории; приложение получило свое полное развитие.


В некоторых городах высшие должностные лица получали работу, только соблюдая предписанный законом гигиенический режим, от которого они не могли отступить, не понеся самых строгих наказаний. Они должны были воздерживаться от любой пищи, которая могла бы, воздействуя парами на мозг, изменить экономичность их идей. Они ужинали публично, чтобы каждый мог оценить как их трезвость, так и уважение к закону. Когда выносился вердикт, если сторона, признанная виновной и приговоренная, могла доказать, что в течение двадцати четырех часов, предшествовавших вынесению решения, судья не справлялся со своими обязанностями из-за какого-либо излишества за столом или тайного разврата, судья и судебное решение отменялись.


Иметь здоровую голову было очень мало; здоровый желудок стал непременным условием успеха на работе, потому что, если ваза нечиста, это загрязняет самую полезную жидкость. Несварение желудка было разрешено только владельцам и рантье; среди остальных вызывал подозрение чрезмерный аппетит. Желудку предстояло отчитаться. Любой, кто испытывал недомогание, должен был оправдать это; любой, страдающий хроническим гастритом, должен был подать в отставку и отказаться от административной карьеры. Таким образом, во время прогулок, при встрече на улице люди только обращались друг к другу или приветствовали друг друга словами: “Как твое пищеварение?”


В других городах было создано нечто вроде сената, который должен был обсуждать интересы и нужды населения. Все темпераменты были представлены там в хитро рассчитанных пропорциях, в соответствии с привычками пищеварения населения. Там не имело значения, что плотоядного оратора сменил оратор-ихтиофаг; травоядный или травоядный оратор отвечал им обоим. Один требовал принятия закона, который сохранял бы целостность лесов или пастбищ и защищал воспроизводство дичи или домашнего скота; другой поднялся в решительном протесте против осушения прудов и препятствий, создаваемых для морского рыболовства. Другой горько сожалел о бедах, которые сотрясали страну, о многочисленных преступлениях, от которых она страдала каждый день; он видел только одно средство, которое заключалось в том, чтобы предписать бедному классу повсеместное употребление ячменного хлеба, гораздо более благоприятного для нравов, чем более сытное питание. Затем он подробно рассказал о преимуществах овощной кухни для привлечения населения к порядку и покою - неоспоримая истина, которая не доказывает, что мясной сок ядовит для скромности и порядочности.


Хищник полагал, что не тогда, когда война была неизбежна, следует думать о том, чтобы посадить нацию на смягчающую диету. “Нам нужны мужество и патриотический энтузиазм, “ восклицал он, - поэтому размножайте дичь и домашний скот; соберите армию, которая будет питаться только частично прожаренным окровавленным мясом; дайте ей насытиться, дайте ей напиться крови, как делали наши предки-охотники, и я отвечу за победу!”


Настала очередь ихтиофага. Он выступал против излишеств в питании; он не хотел ни ослабляющих, ни раздражающих веществ, но справедливой среды между двумя системами, которая состояла бы из рыбы, ни мяса, ни овощей, но содержала половину принципов каждой из них. Он великодушно предоставил его приготовление на усмотрение потребителя. Травоядные могли есть его с прекрасными травами, плотоядные - с мясным соусом, который должен был объединить все мнения в его пользу. Затем он вернулся к необходимости создания водотоков и прудов, рытья каналов и поощрения морского рыболовства. “Вы все знаете, - добавил он, - определенный эффект ихтиофагии на увеличение популяции; если вы боитесь войны, только повсеместное употребление рыбы увеличит ваши силы, восполнит ваши потери и обеспечит вам успех!”


Затем все заспорили, возбудились, увлеклись, пока всеядные делегаты республики, составлявшие большинство ассамблеи, не устроили все, завершив сессию.


Законы о физиологии, будучи в порядке вещей, обязательно переходили от сената к трибуналам. Насилие наказывалось кровотечением и изнурительной диетой, которая возвращала агрессора в нормальное состояние умеренности. Все пороки были наказаны кровотечением и очищением, и на все страсти, даже на любовь, был наложен тормоз. Затем появилась замечательная работа О применении пиявок в качестве лечебного средства при болезненных состояниях, приводящих к Перевозбуждению. Книга имела большой успех, что не помешало большинству влюбленных прибегнуть к обычным средствам обладания и насыщения. Везиканты также использовались в определенных случаях для ослабления мозговой энергии и отклонения назойливых и вредных желаний, в соответствии с хорошо известной аксиомой ubi stimulus ibi fluxus,118 которую Гиппократ перевел с эфиопского на греческий, школа Салерно - с греческого на латынь и которую ученый месье Бруссе только что заново сформулировал с латыни на французский.


Кровотечение, однако, сохранило свои права на превосходство, записанные в кодексах; кровотечение по-прежнему было великим защитником нравов, людей и собственности, а палачи и философы маршировали с ланцетом в руке.


В соответствии с теми же точными идеями брак заключался по контракту, сделке, которая больше не усугублялась помпезностью храмов и помощью Бога. Существовали срочные браки, браки по аренде и пробные браки, в зависимости от более или менее склонности людей к подвижничеству, предполагаемой продолжительности любовного акта или потребности человека в спутнике жизни.


Богатая и свободная женщина, готовая отправиться в долгое путешествие, вышла замуж, чтобы обеспечить себе поддержку, поручительство и защитника во время путешествия, но по возвращении она уволила своих лошадей и супруга.


Бизнесмен, нуждающийся в средствах, объединился с кем-то, кто мог раздобыть их для него в качестве гарантии или ипотеки; она легла в его постель, чтобы контролировать использование своего капитала, и когда предприятие было завершено, глава компании и домочадцы провели инвентаризацию и отчитались; супружеская и коммерческая ассоциация была распущена, а прибыль и дети распределены.


Полигамия, разрешенная богатым при условии, что супруги не жили под одной крышей, разрешала им брать столько городских и деревенских жен, сколько они могли прокормить и приютить.


В некоторых пробных браках, поощряемых правительством, была предпринята попытка зачатия с помощью умело сочетающихся способностей будущих администраторов или философов. Процедура была математической и рациональной. Таким образом, отец-геометр с расчетливым и задумчивым умом и артистичная, сентиментальная мать с живым воображением превратились ... в простачка! Но какая человеческая комбинация не подвержена провалу из-за недостатка дальновидности и досадного риска? Это был просто вопрос того, чтобы начать все сначала, с новыми элементами. Проявив терпение, человек в конце концов всегда добивается своего.


Путем рассуждений были разрушены барьеры первых законодателей; путем рассуждений вскоре произошел возврат к братским, кровосмесительным союзам; и, фактически, для людей, свободных от предрассудков, которые не чувствовали того отвращения к природе, которое свойственно полуцивилизованным народам, которые не боялись затмений, матерью и сестрой были женщины, которые, как и все остальные, возможно, больше, чем другие, имели право стремиться ко всем почестям сердца и чувств.


Таким образом, первобытная семья возникла вновь; на этой двойной лестнице цивилизации ступени были пройдены с одной стороны и снова спущены с другой; и, обманутые ложными приманками лживой мудрости, ложным усовершенствованием, они поверили, что все еще продвигаются вперед, и оказались лицом к лицу со своими первыми предками, своими дикарями-пращурами.


Уже сейчас ужас, который люди испытывают, питаясь плотью своих собратьев, почти полностью уступил место рефлексии. “Зачем лишать себя ресурсов?” говорили философы-плотоядцы. “Состоят ли люди из других элементов, кроме животных? Ядовита ли их кровь? Одни среди всех созданий, они должны быть обречены на гниение, бесполезные для всех?” И вскоре на общественных рынках стало продаваться человеческое мясо ломтиками, сочленениями и четвертинками на развес. Люди даже в конечном итоге стремились съесть желудки своих друзей или сограждан ради чести гробницы. Эта идея, как и любая другая, доказывает, что жене Мавсола не выпала честь ее изобретения.119


Тогда на рынках и в мясных лавках можно было увидеть поваров и престарелых служанок, которые разборчиво выбирали самые деликатесные лакомства, показывали на них пальцем, нюхали, торговались и уносили их, чтобы угостить семью. Кулинарное искусство, приобретенное благодаря этому, ибо вначале привычку можно было приобрести только с помощью приправ и приготовлений; позже его ели жареным или вареным — неважно!


Благодаря этому использованию, которое стало почти всеобщим, знания анатомии человека и сравнительной анатомии распространились на все классы; антропофагия привела к огромному научному прогрессу, но это также привело к некоторым неудобствам. Личная безопасность оказалась под угрозой. Каждый человек, даже если он носил только поношенную одежду, все равно представлял собой положительную, оборотную стоимость в наличном выражении. Нищие, бродяги и безработные устраивали по вечерам, как на шоссе, так и на открытой местности, регулярную охоту на человеческую дичь, что не переставало тревожить запоздалых путешественников и затруднять передвижение. Даже бедняки перестали иметь охранную грамоту, подписанную мизери.


Этот способ питания и совершенствование физиологической науки привели к другим необычным обычаям, о которых я не могу умолчать, несмотря на мое желание быть кратким.


В одном знаменитом городе существовало знаменитое литературное общество "Слава империи". Именно из его рядов были выбраны офицеры, которым было поручено умиротворять или подавлять ссоры, возникающие между гражданами, поскольку было понятно, что большинство споров возникает только из-за отсутствия согласия относительно значения того или иного слова, и что полицейскую деятельность следует поручить миролюбивым, рассудительным людям, способным оценить все нюансы и устранить все лингвистические аргументы, которые чаще всего приводят стороны к согласию посредством урока грамматики.


Таким образом, литераторы пользовались всеобщим уважением. Но их число было фиксированным. Когда один из них умирал, тот, кто был избран его преемником, должен был произнести надгробную речь в полном собрании. Чтобы конкуренты могли оценить его самые сокровенные качества, было принято передавать им тело умершего; поскольку, согласно их теории, добродетели и таланты были лишь случайными результатами развития и расположения органов, полная справедливость могла быть воздана великому человеку только после его трупного вскрытия. Поэтому тело с большой помпой было внесено в гущу его бывших коллег и претендентов на его место, которые будут его судьями. Церемония была красивой и внушительной.


Начнем с того, что каждый скромно излагал свои идеи и мнения относительно бывшего члена общества, поскольку он мог оценить его заслуги исключительно по его действиям и произведениям. В данном случае критика благородно использовала все свои права, поскольку анатомическая экспертиза собиралась ее оправдать или уничтожить без апелляции.


Один человек верил в гениальность покойного и пытался подкрепить свой вердикт какой-нибудь цитатой из его сочинений, блиставших, по его мнению, красотой первого порядка (это уже было выражение). Другой не видел ничего, кроме стилистических претензий, фальшивой теплоты, новомодных идей и наотрез отказывался признавать гениальность предшественника, наделяя его лишь поверхностным интеллектом, скорее причудливым, чем оригинальным, более неясным, чем глубоким. Эти дебаты относительно интеллекта и гениальности продолжались в последующие столетия и продолжаются до сих пор.


Другой оратор отдал дань уважения его характеру, привел в пример черты его жизни, запечатленные величием и благородством души (хотя тогда никто не верил в душу, это слово осталось в языке в силу привычки); он считал, что источником его добродетелей была щедрость. Еще один сделал совсем другой вывод из тех же действий и не увидел ничего, что могло бы послужить их основным мотивом, кроме тщеславия. Кто был прав? Это им и предстояло выяснить. Вооруженные речью адвокаты обсудили все "за" и "против". Вооруженные скальпелями судьи были готовы объявить приговор.


Таким образом, тело было передано участникам соревнований, которые, исследовав его волокно за волокном, измерили, сравнили и взвесили доли мозга, оценили его интеллектуальные способности по вместимости костей черепа, решили дело в пользу той или иной стороны, присудили или отозвали корону и в конце заседания вручили почетный диплом, который даже потомки не смогли бы несправедливо отказаться утвердить, поскольку в нем отсутствовало бы жизненно важное доказательство. Мертвых больше не бальзамировали.


Иногда случалось, что наши физиологи, к своему удивлению, обнаруживали, что великий человек, которым они восхищались как поэтом при жизни, был создан природой только для того, чтобы стать архитектором или музыкантом. Разочарование было велико, но ученые не позволяют так легко победить себя. Новое изучение его произведений, благодаря комментариям к ним, выявило фиктивные средства, с помощью которых ему удалось узурпировать свою поэтическую корону; но если композиция и очарование его стихов подверглись нападкам, по крайней мере, ему была воздана полная справедливость в отношении красоты памятников, которые он мог бы построить, или учтивости песен, которые он мог бы сочинить.


Это серьезное соревнование завершилось трапезой, все расходы за которую оплатил покойник, поскольку он был съеден в качестве последнего средства проверки. Когда покойный был молод и свеж, конкуренция обязательно была большой; старый и высохший, он нашел еще больше претендентов на его место, готовых соответствовать требуемым условиям, так много людей в ту эпоху хотели поступить в академию.


Вот и все о философских и государственных науках; что касается промышленных наук, то эти люди, избавленные от помех и тормозов, но всегда чувствующие себя пришпоренными и несущимися, опустив уздечку, по дороге неопределенных улучшений, представляли картину не менее любопытную.


Энергия, которую они черпали в своих политических переворотах, была направлена на разрушение или улучшение работ своих предшественников. На руинах храмов и дворцов, памятников, бесполезных отныне, были построены прочные и удобные жилища, в которых роскошь, доступная большинству, призывала каждого наслаждаться ее прелестями.


Но растущая промышленность не могла на этом остановиться; искусство и ремесла вскоре были отмечены движением к восхождению, которое, казалось, уже невозможно остановить. Химические и механические открытия, газы, пар и порох, пришли, чтобы оказать поддержку изобретателям, улучшителям, а также разрушителям; ибо у всего есть своя оборотная сторона. Они двинулись на врага с помощью труб, которые непрерывно выпускали железо, свинец и камешки, просто с помощью простого давления воздуха. Они пошли дальше; для ведения осадной войны была изобретена весьма хитроумная машина, которая могла взорвать город одним ударом, включая бастионы, крепостные валы и жителей.


Вскоре казалось, что суда без парусов и весел скользят по поверхности морей; безлошадные экипажи, управляемые могущественной и тайной силой, бороздили все большие и второстепенные дороги. Были пересажены горы и засыпаны долины; русла рек были смещены, а их истоки пересохли, другие стали пробиваться из-под земли. По желанию были фонтаны ледяной воды, теплой воды и горячей воды. С помощью подземных газов они даже получили резервуары пламени, которые непрерывно оживали.


Все было покорено человеческому гению, людям, которые заставляли землю производить в соответствии со своими желаниями, преобразовываться в соответствии со своей волей: которые с помощью дамб укротили залив и построили прохладные и безопасные жилища даже под его стремительными волнами; которые видели многочисленные аэростаты, воздушные флотилии, покорные их силам и управляемые ими, балансирующие в воздухе, как ожившие светящиеся шары, как разноцветные звезды! Это было волшебно!


Богатому человеку тогда понадобилось приумножить свои чувства, чтобы осушить чашу амброзии, которую цивилизация наполнила для него до краев. Наряду с городским и загородным домами у него также был дом на подводной лодке, чтобы наслаждаться свежестью и тенью, когда изнуряющая летняя жара тяжело давила на землю, яхта, чтобы качать его на волнах, и воздушный шар, чтобы подниматься в облака и путешествовать по воздуху; и в каждом из его жилищ, где искусства и науки яростно соперничали за удовлетворение его самых безумных желаний, у него была очаровательная женщина, которую он мог периодически заменять.


Если бы он захотел уединения, все наслаждения роскоши и чувств могли последовать за ним туда. Он уволил свою жену и многочисленную прислугу. Удалившись в специально построенную, мобильную и механизированную квартиру, он щелкнул выключателем, и зазвучала гармоничная музыка; он нажал кнопку, и на его столе появились сочные блюда. Он обедал три раза, если это было ему по вкусу, потому что переваривал пищу с помощью определенных пищеварительных эссенций, обусловленных химией.


Еще одно давление, и полы просели, потолки и стены открылись и перенесли его на зеленые арены, окаймленные ароматными кустами, чудесными растениями, которые цвели по желанию благодаря использованию электричества.


Еще одно давление, и, не вставая с передвижного сиденья, на котором он сидел, он путешествовал по ванным комнатам среди струй воды; галереям картин, в которых самые привлекательные и волнующие формы разжигали его желания и будили воображение. Затем он заставил испариться определенные духи из своих кассолетов, искусная смесь которых вызывала у него легкое головокружение от веселья и безрассудства, а затем мягко погрузил его в сон среди соблазнительных и сладострастных образов, которые приходили, чтобы очаровать его сны.


(После долгих исследований природы этих духов у меня есть основания полагать, что азотистый газ, доведенный до состояния закиси азота за счет удаления из него части кислорода, входит в их состав и стал основной причиной этой чувственной и временной асфиксии.)120


Чем бы это ни было для богатого аристократа Эфиопии — заботами его друзей, его семьи, его слуг, ласками его любовниц — искусство заменяло ему все вокруг. При необходимости искусство заменило бы его и подражало бы ему, поскольку были успешно сконструированы человеческие автоматы, которые ходили, открывали и закрывали глаза, приводили в действие механизмы, ели, переваривали пищу и разговаривали — единственное, чего они не делали, это думали, и это, возможно, не было обязательным условием, которое требовалось выполнить, чтобы копия во всем походила на модель.


В этой игре жизнь быстро заканчивалась. Чаще всего в волшебном уединении богач в полной мере наслаждался только радостью одиночества; а среди шедевров искусства, зеленых арен и струй воды он лишь демонстрировал свою скуку. Но люди, которые верили, что он счастлив, ополчились на богатых, как они ополчились на священников и королей; люди проклинали прогресс наук, который не приносил им прибыли, и особенно повсеместную занятость механикой, которая заставляла их греться на солнце, сложив руки на груди и с пустыми желудками.


На самом деле, в огромных мастерских множество рабочих изначально были заняты приготовлением и выпеканием текстиля, посуды и предметов искусства; но появились новые открытия, и часть рабочей силы была заменена машинами. Машина ткала шерсть и лен; машина распиливала и полировала камни; машина придавала форму, плавила и ваяла металлы; нескольких человек было достаточно для наблюдения и приведения всего в движение. Вскоре, благодаря невероятному совершенству механики, с помощью воды, воздуха и пара в мастерской стал необходим только один человек, который приводил в действие механизм. Ему не потребовалось много времени, чтобы стать ненужным. Собака, вращающаяся в передвижной железной клетке, заменила его; но собака наелась, устала и требовала ухода; она была убита, и ее, в свою очередь, заменил механизм


Открытию аплодировали. Слава изобретателя вызвала зависть и заставила все головы повернуться. Его превзошли. В промышленности случались свои чудеса!


На одной из площадей города был сооружен памятник, окруженный бутиками, фундаменты которых сообщались с внутренней частью памятника, где стояла машина чрезвычайной сложности. В этот интерьер был введен бык; затем машина заработала без вмешательства человеческой руки. Животное было убито, обескровлено и разделано; его шкура, подготовленная, выделанная и разрезанная на куски, была превращена в обувь различных форм, кожаные сумки и переплеты для книг; его кости превратились в чашки, флейты, пуговицы и всевозможные игрушки; из его копыт и рогов делают трубы, гребни и тысячи других мелких предметов маркетри; из его мяса, пропущенного через огонь, разделанного, смешанного и приправленного, готовят различные мясные блюда. Его кишечник превратился в струны музыкальных инструментов, его волосы - в прочно сплетенный фарш; его сухожилия и его кровь - всему было свое применение, все подвергалось специальной подготовке; и через несколько часов машина, прекратив свое движение, выбросила в различные магазины каждый из предназначенных для нее продуктов.


Экономисты приветствовали чудо, и толпа нищих заполонила улицы; общественная благотворительность должна была помочь им, и для них были открыты приюты; но экономисты хотели, чтобы благотворительность была подавлена, а больницы закрыты — что, по их словам, поддерживало праздность и предотвращало смерть бесполезных людей. Наконец, экономисты больше не мечтали ни о чем, кроме мастерских без рабочих и городов без жителей.


Таким образом, смерть была в лоне общественного организма. Посреди своей утонченной роскоши, своего избытка цивилизации, жертва бесконечного улучшения, Эфиопия умирала, медленно угасая на своей богатой раскладушке, страдая несварением желудка от плодов древа науки.


До тех пор законы благоприятствовали увеличению населения; они пошли в противоположном направлении. Какой был смысл в увеличении количества оружия, когда в нем больше не было необходимости? Зачем идти на компромисс с лицом роскоши и безмятежного безделья, позволяя силам бедности и неспокойного безделья возрастать? Взгляд голодного человека всегда, кажется, бросает угрозу в разгар оргий земных счастливчиков; жалобная мольба нищего иногда доходит до них, как назойливое требование узурпированного права. Кажется, что шаги человека, у которого ничего нет, когда он скользит по плодородной земле, хотят разделить ее и поделить в равных пропорциях. Все это беспокоит ум, снижает аппетит и нарушает сонливость; необходимо покончить с таким состоянием смущения.


К выгоде государственной казны на брак был наложен налог, настолько непомерно высокий, что он больше не был доступен беднякам. Безбрачие было обязательным для тех, кто не мог ожидать от общества никаких других удовольствий, кроме семейных. Обладатели больших состояний верили, что они приходят на помощь государству, которое шаталось из-за переизбытка бесполезного существования, окружая себя кортежем слуг, которых размещают, кормят и которым платят; были люди в ливреях и люди в лохмотьях, но граждан - ни одного.


Произошли многочисленные эмиграции; пружины правления ослабли. Египет восстал. Чтобы подавить это, были мобилизованы рабочие; как только они были вооружены, они набросились на ткацкие станки и разбили их, на экономистов и убили их. Были завербованы слуги; они объединились с рабочими, и все они набросились на богатых и разграбили их.


Беспорядок был повсюду. Гонимые белым населением, которое стало многочисленным и могущественным, чернокожие арабы покинули свои оазисы и зеленые долины и разлились по берегам Нила, пытаясь утвердиться там силой. Против них была направлена любовь к отечеству, но политический эгоизм давным-давно уничтожил ее. Долгое время воображение угасало в мозгах, иссушенных расчетами, вместе с искусством и поэзией, которые единственные поддерживают священное тепло в душе народа.


Энтузиазму, этому божественному инстинкту, сломали крылья между алгебраическим уравнением и философским спором. Пораженный в сердце ударом циркуля, он был мертв, пока люди обсуждали теорию полезности, с тех пор как она была выявлена Джереми Бентамом, который нашел ее в трудах Юма, который получил ее от древних римлян, которые получили ее от древних греков, которые получили ее от древних египтян, которые, несомненно, получили ее от наших древних эфиопов. Без энтузиазма нет того электрического мужества, которое определяет успех.


Не имея возможности надеяться на победу, они заключили мир с золотом в руках. Такая развязка воодушевила новых агрессоров; война, став для врага продуктивной спекуляцией, была воспроизведена во всех ее формах и на всех этапах. Почва, которую невозможно было защитить, больше не обрабатывалась. Трудоемких рабочих рук, без которых считалось возможным обойтись, не хватало для обслуживания каналов, дорог и машин. Трава разъедала землю, ржавчина разъедала железо; гангрена была в конечностях и внутренностях этого лысого, ослабленного, изношенного общества. Сокровища, зарытые, чтобы скрыть их от алчности арабов, больше не поступали в торговые сети, которые были ослаблены параличом. Все рычаги управления остановились.


Дряхлая Эфиопия больше не колонизировала свою цивилизацию; она больше не расширялась внешне; варварские народы приходили, чтобы напасть на нее в ее недрах, и каждый из них уносил с собой часть ее обломков. Море вторглось на его берег; повсюду снова появились пески. Тифон восторжествовал над Осирисом; Осирис и цивилизация уже проникли в Египет.


Заключение


Что же тогда такое цивилизация? Где найдено ее первое семя? И какова будет ее кульминационная точка?


Мы видели варварские народы, едва вылезшие из своих пеленок, жестокие без злобы, храбрые без чести, алчные без алчности, живущие без законов, без нравов, без верований, без какого-либо другого руководства, кроме своих инстинктов и аппетитов; тогда они подчинились истинности своей природы, обнаженной и мутной истине, которая, казалось, вынырнула из трясины, а не из колодца, и которая, будь у нее в руках зеркало, испугалась бы собственного отражения.


Их первый законодатель - всего лишь мечтатель, который превратил свои мечты в реальность, воздействуя на их воображение, основную способность младенческих народов, посредством абсурдных сказок. На его голос сбегаются люди, и их капризная любовь подчиняется законам брака; их удовольствия - условностям; их жизненные права и свобода - правилам и ограничениям. Круг его аудиторов проследил расположение первого города, и цивилизация во всей ее полноте возникла из лжи.


Да, ложь! Зачем стесняться заявить об этом? Наконец-то пришло время осмелиться разобраться в вопросе и обнажить все. Неужели именно сегодня, именно в нашу эпоху откровенности необходимо позволять себе пугаться слова? Тогда пусть сторонники лжи поднимут головы, пусть они перестанут сражаться под знаменами своих противников. Их дело столь же велико, их армия столь же многочисленна и достаточно богата прославленными людьми всех времен. Законодатели, философы, поэты и пророки, отзовитесь! Орфей, Гомер, Гесиод, Моисей, Зороастр, Нума, разве не обманув их, вы открыли своим согражданам будущее силы и славы? Ты, Ликург, разве не ты, опираясь на ложь Пифии, основал культ добродетели в Спарте? Хороша ли только истина? Может ли одной правды быть достаточно для всего? Давайте, наконец, поймем слова Фонтенеля; это были слова мудреца, а не придворного.


Таким образом, ложь стала основной основой человеческого общества, и с ее зарождения берет начало цивилизация. Правда пришла позже, слабая, колеблющаяся и бесплодная, сначала проявляя себя во всех формах, меняя свое имя и облик от одной широты к другой, раб законов и нравов, даже более подвижная, чем ложь; ее неправильно поняли, ею пренебрегли. Он был привит к этому сильному дикому потомству; оба они, объединившись, взаимно придавали друг другу силы, и народы могли спокойно спать под их переплетенными ветвями.


Но ошибка, приносящая прибыль, все хотели ее продать. Лучшие вещи подвергаются злоупотреблениям; количество дискредитировало товар, на этом остановилось первое движение цивилизации.


Было мудро, благоразумно и просто необходимо лгать людям, чтобы подчинить их политическому и религиозному игу общества; но, возможно, было бы также мудро, предусмотрительно и незаменимо создать для них гражданские обязанности, которые были бы ближе к линии природы, не подавлять их инстинкты и склонности настолько сильно, требовать от них нравов, а не добродетелей, не душить их страсти, но направлять их в русло общих интересов. Я признаю, что в таких обстоятельствах необходимо лгать людям как можно меньше.


Каждый признает необходимость политического порядка. Никто не может думать и никогда не сможет думать о том, чтобы противостоять воле целого народа. Если они хотят свободы и достойны ее, необходимо предоставить им ее со всеми предосторожностями, которые могут принести пользу этой свободе. Что ж, в таком случае, следует ли меньше пренебрегать волей природы и требованиями страстей? Если вы попытаетесь обуздать их слишком сильно, они взорвутся; нравы отменят законы и нарушат и взбудоражат ваш социальный порядок, который не заставит себя долго ждать, чтобы рухнуть, ибо это больше не будет ничем иным, как презренной ложью, а саму ложь, чтобы быть на что-то годной, нужно уважать.


Законодатели, необходимо покончить с добродетелью легко, чтобы она была доступна каждому и чтобы добродетельный человек не был исключением из общего правила, которое вряд ли утешает его и очень унизительно для других.


Вторая часть была реакцией, как и все в этом низменном мире. Была объявлена война предрассудкам, на которых основывалось общество, но которые в силу своего многообразия препятствовали продвижению человеческого разума. Для начала была прелюдия выбора и сдержанности. Ветви-паразиты были обрезаны; те, что приносили хорошие плоды, пользовались уважением, и на дереве росли только лучшие.


К сожалению, потомки троглодитов и гарамантов не владели искусством останавливаться в нужной точке. После них пришли улучшители, которые сформировали эскадроны и мобы. Была объявлена всеобщая охота. Самая безобидная ошибка и самая легкая иллюзия не могли ускользнуть от них. Не думая о том, что истину нелегко переварить всем мозгам, они направили свои пики против всего, что имело видимость лжи. Все хотели продемонстрировать его проницательность и ум; они думали, что возводят новый памятник, но всего лишь разрушили тот, который был заложен с большим трудом. После беспрецедентного труда, после того, как они раскопали землю и разогнали перевернутую землю, они оказались посреди мусора, сидя на голой, стерильной почве, с пустым небом над головой.


Затем избыток цивилизации воссоздал варварство, затем, в сердце обществ без культа и союзов без уз, эпикурейец и кафр, один увенчанный розами, а другой украсивший свои уши челюстями своего врага, пожали друг другу руки, насмехаясь над человеческим разумом, которого один из них не достиг, а другой превзошел.


Где же тогда необходимо установить пограничный знак на пути цивилизации? В какой день дальнейшие инновации больше не должны представать перед великим советом нации без петли на шее?


Я не знаю.


Но что я точно знаю, так это то, что единственные два народа, которые сопротивлялись действию столетий, - это народы Индии и Китая, потому что они смогли вовремя остановиться на пути совершенствования и окружить ложь своей цивилизации мощными барьерами.


Таковы выводы, которые, как мне казалось, я смог сделать на основе знаний, почерпнутых из эфиопских летописей. Действительно ли стоило труда читать, переводить, резюмировать и комментировать этот огромный том, напечатанный до потопа на верблюжьей шкуре большого формата?


Jonathan’s Soirées


Пролог


[Пролог, первая часть которого носит название “Встреча в Калабрии”, а вторая - “Мой друг Джонатан”, лишь слегка переработан на первых страницах по сравнению с версией, содержащейся в Джонатан-Провидец, поэтому я не буду воспроизводить эти страницы. Это начинает резко отклоняться от темы во втором разделе, когда Джонатан рассказывает рассказчику, что он жил в Париже во времена правления Людовика XV под именем графа де Сен-Жермена, и рассказчик спрашивает его: “Что вы думаете о том времени по сравнению с нашим?” и Джонатан отвечает:]


“Вы променяли удовольствие на разум, или, скорее, на рассуждения. Сегодня вы более серьезные безумцы и, как следствие, более больные. Затем я увидел, как философия, новая религия, перешла к обороне, сплотив вокруг себя своих сторонников, обещая им триумф в будущем, и люди поверили в ее обещания, потому что, несмотря на насмешки великого скептика,121 в глубине сердец в те дни все еще оставались убеждения.


“Сегодня вы обладаете свободой и терпимостью — мечтами ваших предков, драгоценностями, которые были их гордостью и радостью, хотя они обладали ими только в надежде, — но вы в них не верите! На их место вы хотите поставить непостижимую химеру; вы наслаждаетесь ими, отрицая их, и вы потеряете их из-за нежелания признать их личность и называть их по имени!


“Подобно собаке из басни, ты отпускаешь реальность, чтобы отправиться на поиски тени, которая издевается над тобой, и, возможно, недалек тот день, когда это сокровище, которого ты так долго желал и завоевал ценой стольких страданий, ты растопчешь ногами и оставишь позади, сломанное и изувеченное, чтобы снова пуститься в его тщетную погоню.


“Ослепленный на своем ложном пути, неспособный остановиться на крутом склоне, ты снова описываешь роковой круг тоски и несчастья, в течение которого несколько разочарованных поколений, уставших от земли и проклинающих небеса, сгинут на твоем пути. Затем, вернувшись к исходной точке, вы поверите, что продвинулись вперед; вы восстановите часть того, что создали, и провозгласите себя его основателями!


“Вы согреете своим дыханием полумертвую свободу под вашими ногами и провозгласите себя ее спасителями! Вы будете кричать о победе и напишете на своих флагах: Прогресс и Цивилизация! Тщеславие, говорю вам, все это тщеславие!”


“Ты суров, мой друг”.


“Я имею на это право”, - ответил он. “Среди стольких народов и на протяжении стольких веков я видел, как во имя мнимого улучшения и химерического совершенствования люди шли к своей гибели и ломали в своих руках инструменты, которые Провидение поместило туда, чтобы сделать их счастливыми и мудрыми, насколько мудрость и счастье могут простираться здесь, с их несовершенной природой”.


И каждый день, в подтверждение того, что он выдвигал, Джонатан приводил мне тысячи примеров, взятых из разных эпох и разных стран; и он так четко указывал даты, так хорошо описывал события, с такой ясной проницательностью прослеживал причины, которые их породили, описывая главных действующих лиц драм с таким правдивым и очевидным выражением лица, что отказаться верить в то, что он был свидетелем всех этих серьезных катастроф, было бы невозможно — потому что о большинстве из них история не говорит ни слова. Где же тогда он всему этому научился? Изобретенные вещи так просто не создаются, и их всегда узнаешь мимоходом.


О, если бы только я мог сохранить в своей памяти и немедленно записать все истории, которые я тогда слышал! Как бы расширились и исправились летописи народов! Какие услуги были бы оказаны нашей научной и другим академиям! У меня есть только в качестве доказательства прекрасная история допотопной цивилизации, основные этапы которой он также описал в то время, но которую мне посчастливилось найти позже в его бумагах, когда моя память уже не сохранила от нее никаких следов. Какой новый свет это не пролило на истинное положение вещей в древней Эфиопии до нашей эры!


Что касается меня — должен ли я это признать? — из историй моего старого друга не те очаровали меня больше всего. Но когда он рассказывал мне о тех пикантных событиях, на фоне которых так отчетливо выделялась его мягкая философия, о тех анекдотах, иногда пронизанных чудесами, поочередно древними и современными, восточными и западными, которые словно по мановению волшебной палочки переносили меня с одного конца света на другой, из Сибири в Африку, из Индии во Францию, от века Перикла к веку Людовика XV, я чувствовал непреодолимое влечение послушать его. Эти нравы и обычаи, такие разные, эти костюмы и украшения, такие разнообразные, все, казалось, разыгрывалось передо мной и мимолетно сияло перед моими глазами. Я по очереди пил воды Ганга, Нила или Илисса; я был опьянен ароматами скипидарного дерева или элькайи; я позволил повествованию перенести меня к высотам Кордильер или прохладным долинам Персии; от радости мои ноги оставляли отпечатки в песках пустынь или на зачарованных берегах озера Маджоре, и я верил, что последовательно ощущаю на своем челе обжигающие объятия Симума и ласки этезианского бриза.


О чувственность слушателя, так хорошо известная арабам, когда вечером, сидя на корточках, с полузакрытыми глазами, покачивая головами, расположившись в кругу вокруг своего вождя, они позволяют себе увлечься декламациями поэта! Монотонность человеческого голоса, теплые испарения, исходящие от земли, и ароматный дым наргиле погрузили их в своего рода дремоту, поскольку они слышали только своими обостренными чувствами и заменяли все остальные, именно через уши новая жизнь, все иллюзии проникли в их умы. То, что им описывали, они видели, обоняли, прикасались; то, что им рассказывали, они видели во сне. Я тоже понимал ваши восторги, я проводил целые вечера подряд, поглощенный своей ролью слушателя. А какой арабский поэт мог бы сравниться с Джонатаном? Какой другой рассказчик смог бы призвать себе на помощь знания всех времен, всех мест и многовековой опыт?


Оба облокотившись на стол или прислонившись лбами к каминной решетке, мы отдавались чувству близости, освещаемому исключительно светом очага. Внезапно, в разгар философской дискуссии, у моего старого друга возникла острая потребность подкрепить теорию фактом; я сразу же увидел, как он встал, прервал начатый спор, несколько секунд оставался в глубоком молчании, объединяя многочисленные ячейки своей мощной памяти, энергично тряхнул головой, как будто хотел оживить, расшевелив ее, воспоминание, которое, возможно, дремало там веками.


Как только он нашел это, он прошелся по комнате широкими шагами, быстро обдумывая свой предмет. Подобно художнику, который сначала заботится о подготовке и заправке своей палитры, он вложил определенное изящество в то, чтобы заранее распределить краски, чтобы усилить достоверность картины, которую он собирался нарисовать. Это была его гордость как рассказчика. Он часто стремился доказать, что от него не ускользнула ни одна деталь. Имена людей и вещей, костюм, который был на ком-то в тот момент, когда он выходил на сцену, дерево, на которое он опирался, собака, спящая у его ног, птица, пролетающая над головой: ничто не было забыто, и если из-за этого иногда возникала легкая вялость в рассказе, я был далек от того, чтобы жаловаться на это! У каждого человека, собаки, дерева и птицы была своя особая физиономия, они оживляли друг друга, создавали группу, формировали образ с песчаной или зеленой, засушливой или цветущей почвой, которая расстилалась под ними, с ярким или облачным небом, которое их покрывало, и завершали для меня картину во всей ее гармонии и цельности.


Чтобы чаще и непринужденнее наслаждаться этими разговорами, такими содержательными и разнообразными, я поставил свою палатку рядом с палаткой Джонатана — иными словами, я покинул свое жилье в квартале Сен-Жермен, чтобы жить рядом с ним на вершине предместья Сент-Оноре, где он устроил свою зимнюю резиденцию в Париже. Точно так же, когда возвращение ласточек возвестило о наступлении прекрасного сезона, когда рука и ароматный воздух прекрасных апрельских утр наполнили наши желания и подняли настроение, мой старый друг, внезапно потеряв вкус к большому городу и его жителям, его удовольствиям и моде, быстро избавившись от своей причудливой одежды, своей фальшивой элегантности и заимствованных взглядов, казалось, возродился к природе и простоте. Затем к нему вернулась его любовь к путешествиям, эта вечная потребность менять место жительства и путешествовать по миру, и если его пыл не побуждал его пересекать границы Франции, а только бродить по нашим провинциям, на север или юг, восток или запад, забыв о моем нежелании бродить по дорогам, с моим легким багажом, твердой поступью и настороженным слухом, я последовал за ним.


О мои прекрасные вечера в Провансе, Турени и Бургундии, какие воспоминания ты вызываешь у меня! Ибо на берегах Луары, Йонны или Средиземного моря, как и на высотах предместья Сент-Оноре, повествовательные способности Джонатана пробуждались почти в кромешной тьме. Сколько историй, полных чудес и часто проникнутых наивностью и дружелюбием, я услышал во время этих странствий от неистощимого рассказчика! Почему я не доверял своей неблагодарной памяти и каждый день бережно собирал жемчужины, слетавшие с уст этого несравненного человека? Но как я мог предвидеть катастрофу, которая мне угрожала? Откуда я мог знать, что источник, о котором идет речь, источники которого питались крупнейшими ледниками Альп, вот-вот иссякнет? Увы, так и должно было быть - по крайней мере, по видимости.


Теперь настал момент рассказать о событии, которое я был далек от мысли считать возможным: о самом неожиданном, экстраординарном и невероятном событии из всех, составляющих жизнь Джонатана.


III. На берегу моря


Мы только что проехали большую часть Нормандии. Пока мы ехали по восхитительным берегам Сены из Руана в Гавр, мой старый друг рассказал мне необыкновенную историю Ги д'Альбро, которую я вскоре перескажу вам, и когда он показал мне вытянутым пальцем на залитые лунным светом волны то место, где несчастный бургундский лучник нашел конец своим невзгодам, я мог бы поклясться, что увидел, как вдоль русла и его поверхности протянулась серебряная нить необъяснимых и неразрывных белых волос, при виде которых речные жители на берегу реки почувствовали облегчение. левый и правый берега Сены так долго вызывали восхищение, не будучи в состоянии постичь это.


Мне казалось, что Джонатан никогда не был в таком веселом настроении днем и с таким энтузиазмом рассказывал по вечерам. С раннего утра звучали радостные слова и приятные экспансии; с наступлением темноты появились истории, более многочисленные, более компактные и даже более разнообразные, чем обычно, истории, заставляющие забыть о голоде и сне.


Мы посетили Гавр, в окрестностях которого он, казалось, жил в разные эпохи. В результате он показал себя более экспансивным и интересным в своих откровениях. Признаюсь, мне было очень трудно узнать в нем моего калабрийского колдуна или парижского щеголя, столько радостного юмора и дружелюбия он демонстрировал в своей речи вместо несколько напористого и декламационного тона, который он иногда применял раньше.


Для каждой из наших станций был свой любопытный анекдот. На окраине унылого пригородного района Перри, недалеко от четырех дорог, в месте, известном как “Гоблины”, на высотах Ингувиля и в деревне Санвик, где он обнаружил остатки саксонской расы, которую он когда-то видел на тех же берегах и чьи нравы, язык и костюмы все еще живут сегодня на болотах Круазика.; в восхитительной долине Сент-Адресс, которая обязана своим названием нечестию, как в Блевиле, чья церковь, полностью сложенная из черных камней, кажется, построена руками демонов; в Гравиле, чьи знаменитые подземелья когда—то были ареной стольких ужасных событий, как в Орше, где знаменитый Ги д'Альброт спит под слоем окаменевшего мха — словом, повсюду, - его память вызвала тысячи воспоминаний, которые традиция не сохранила даже среди старейших жителей города. регион.


И согласно этим историям, иногда ужасным, иногда пронизанным насмешливой философией, Джонатан снова стал таким же добродушным, как и прежде, и отдался, со всем буйным воображением и сенсорной свежестью ребенка, удовольствию наслаждаться воздухом и солнцем, разглядывать цветок или насекомое, собирать ракушку или морскую звезду, слушать шум волн о гальку и наблюдать, как последние всплески набегающего прилива покрывают наши ноги белой пеной.


Можно было бы действительно подумать, что путешествие омолодило его, обновив его тело и душу, настолько безмятежными стали его черты и настолько естественно появились улыбки на его губах.


За исключением того — и мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать это, — что когда на пристани в Гавре или с высоких утесов, возвышавшихся недалеко от города, его взгляд был направлен на другую сторону устья Сены, на ее правый берег, его глаз внезапно останавливался, созерцая точку на противоположном берегу; его лоб снова темнел, и он, казалось, был поглощен тяжелыми мыслями.


Затем он сел, и, упершись локтями в колени и закрыв лицо руками, не сводя глаз с того же места, я услышал, как он бормочет слова, которым я не мог придать значения, такие как “Я никогда не поверну назад!” и “Посмотрим!”


Точкой на другом берегу, к которой было приковано его внимание, был город Онфлер.


Однажды вечером мы оба были на берегу моря; небо было мрачным, дул свежий ветер; и после одного из рассказов Джонатана, который меня очень заинтересовал, когда облака открыли проход для лучей луны, я продлевал свое удовольствие, наблюдая за колыханием волн, танцем морских свинок и быстрым полетом чаек, когда я увидел вдалеке длинное голубое пламя, которое, пробегая по волнам, казалось, танцевало, как морские свинки, и летало, как чайки.


“Что это?” - Спросил я, совершенно сбитый с толку.


“Это, ” сказал он после минутного молчания, в течение которого, казалось, изучал прогресс и границы пламени, - свершение того, что должно быть!”


Этот ответ был недостаточно пояснительным, чтобы я мог им удовлетвориться.


“Как он может вот так распространяться по морю?”


“Это не в море, а на берегу”.


“На каком берегу?”


“Тот, что из Онфлера”.


“Значит, это пожар?”


“Нет”.


“Тогда в чем дело?” Я спросил его снова, с некоторой настойчивостью.


На этот раз он ничего не ответил.


“У вас нет намерения посетить Онфлер?” - Спросил я.


“Не позже, чем завтра, мы отправимся”, - сказал он торжественным и отчетливо выговаривающим слова голосом. И он повторил: “Я не поверну назад!”


“Мы останемся там на какое-то время?”


“Я не знаю, но это не входит в мои намерения. Я только хочу проехать через Онфлер, чтобы попасть в Кан”.


“Значит, мы собираемся остаться только в Кане?”


“Нет, мы направляемся четырьмя лигами дальше, по земле, которая когда-то была освящена и остается святой до сих пор — в общем, к деревне Лантей. Там, да, там, тайна будет раскрыта. Но прежде всего необходимо будет выбраться из Онфлера. Посмотрим!”


Не понимая его, я, тем не менее, догадался, что в Онфлере он предвидел препятствие, способное прервать его путешествие.


“Нет ли другого способа добраться до Кана или Лантея?”


“Их больше одного, но я не буду прибегать к ним. Еще раз, я не хочу поворачивать назад! Завтра мы сядем на паром из Гавра, который доставит нас обоих в Онфлер. Там, возможно, нам придется расстаться.”


“Что!” Воскликнул я. “Разделение! С какой целью? Кан и Лантей больше не те пункты, к которым вы хотите стремиться? Вы передумали и увидите ли порт Онфлер, как вы отправитесь в какую-нибудь далекую страну?”


“Судьба решит!” - сказал он, беря мою руку и пожимая ее, словно для того, чтобы придать своим словам более глубокий смысл.


Но я все еще был за тысячу лиг от того, чтобы ясно уловить его мысли, и, отвечая ему выражением лица, которое говорило скорее в пользу моего сердца, чем моего разума, сжав его руку в своей, я сказал: “Нет! Никакой разлуки! Если ты уйдешь, я уйду с тобой! Я тоже, в свою очередь, хочу путешествовать. Я хочу увидеть страны, о которых ты мне так часто говорил. Давай, решай, отправимся ли мы в Сенегал, Турцию или Индию? Я готов!”


“Ты не можешь последовать за мной туда, куда я, несомненно, пойду; твое время еще не пришло”, - ответил он, не выказав ни малейших эмоций по поводу прекрасного порыва, которым я только что выразил свою преданность его персоне. “Неважно — ты все еще молод и можешь подождать меня. Мы договоримся о месте встречи.…вернее, это уже согласовано. Есть только один; он будет в Лантее через шестнадцать лет ... шестнадцать лет! Это долгий срок, не так ли? Но я научу тебя быть терпеливым.


“Шестнадцать лет ... это очень мало для тебя, - ответил я, - но не для меня! Или, скорее, мой друг, это невозможно, ты играешь моей привязанностью. Я ухожу от тебя! Ты не будешь требовать этого! Нет, никогда! Ты не мог позволить мне приобрести приятную, властную привычку видеть тебя и слушать тебя каждый день, в любое время суток, только для того, чтобы внезапно прервать это, безжалостно ломать на протяжении шестнадцати лет! Через шестнадцать лет я буду старым! Ты не знаешь, что значит стареть, но будет ли время, которое всегда уважало тебя, уважать меня?”


“Мы сможем заставить его сделать это!” - сказал он.


“О, я чувствую, что вдали от тебя я быстро состарюсь, потому что ты стал мне так необходим!”


“Я говорил и другие вещи, не менее трогательные, и пока я говорил с ним, в моем голосе и в моих глазах были слезы, и я поцеловал его руку, которую все еще держал, с уважением и нежностью. Однако я должен сказать, что мое отчаяние, похоже, тронуло его ничуть не больше, чем несколько минут назад мое предложение оставить все, семью и отечество, чтобы отправиться с ним. С этого момента я начал понимать, что у моего друга Джонатана не было сердца, наделенного очень высокой чувствительностью, — или, по крайней мере, то время значительно охладило его.


Когда я замолчал, он заговорил в свою очередь, но его мысли проявились с самого начала его речи, настолько окутанные таинственной пеленой, что, помимо своей воли, я перестал уделять ему пристальное внимание. Невольно я вспомнил свою первую встречу с ним в Калабрии, когда, чтобы избежать нескромных вопросов, он отвечал на каждый на иностранном языке. Только на этот раз он, казалось, позаботился о том, чтобы превратить мой родной язык в совершенно непонятный для меня.


Однако по мере того, как он продолжал, в его голосе все больше звучали такие торжественные и глубокие нотки, что меня пробрал не знаю какой необъяснимый страх. Когда этот голос перестал звучать монотонно и пронзительно, я повернулся к своему спутнику. К тому времени луна полностью вышла из-за облаков, и ее свет падал прямо на него. Я нашел его в той же привычной позе, сидящим на корточках, с руками под подбородком, локтями на коленях и неподвижным взглядом, постоянно устремленным на противоположный берег. Я не могу передать, какая странная бледность разлилась по его чертам. Было ли это отражением лунного света или результатом болезненных эмоций, но это имело характер, который напугал меня, и с этого момента я не сомневался, что вскоре стану свидетелем какого-то великого сверхъестественного события.


На следующий день, ранним утром, мы были в море, направляясь в Онфлер. Во время перехода Джонатан, находясь в очаровательном и разговорчивом настроении, казалось, полностью забыл о своих мрачных опасениях предыдущего вечера. Он даже не изменил своего поведения, когда, в соответствии со старым обычаем, лоцман парома, подняв голову и благочестиво перекрестившись, воскликнул скорбным голосом при виде горы, на фоне которой расположен Онфлер: “Узрите Собор Парижской Богоматери! Вверь свою душу Богу!”


IV. Четыре элемента


Примечательный своим положением в устье Сены, над которым на востоке возвышается мыс Ла-Рок, который продвигается туда подобно младшему адамастеру, которому поручено проверять дань, доставляемую рекой в море, или подсчитывать суда, затонувшие со всей командой и грузом в штормовую погоду в опасных водах Куильбефа, старинный маленький городок Онфлер, расположенный между живописными побережьями Вассала и Грасе, поначалу показывает свою выбеленную отмель, его гавани больше не укрывают людей. сегодня все, что угодно, только не рыбацкие лодки, но его любопытное и шумное население внезапно заполняет узкие причалы, как только сторож сигнализирует о великом событии дня - прибытии парома.


В нижней части города крутые улочки, кажется, превращаются в огромный рыбный рынок, и, должен признаться, что больше всего привлекло мое внимание то, что я увидел множество креветок и маленьких крабов, плавающих в ручьях, вздувшихся из-за наводнения, которое только что принес прилив, яркие цвета и сомнительный вид которых невольно приковали мой взгляд. Я очень легко отвлекаюсь, и все эти прыжки, столкновения и борьба, движение по течению ручья, словно для того, чтобы вернуться к морю, настолько сильно захватили меня, что заставили на мгновение забыть о зловещей идее, в разгар которой мы въезжали в Онфлер, когда голос Джонатана вибрирующе зазвенел у меня в ухе и вывел меня из задумчивости. После этого крабы, креветки и все остальное исчезло из моих глаз.


“Поехали! Лошади! Лошади! Карету!” - сказал он отрывисто, задыхаясь. “Давайте не будем терять ни минуты! Необходимо как можно быстрее убраться из Онфлера, если судьба оставит нам факультет! Осмелиться пересечь его - это уже дерзость; остаться здесь, поесть здесь, поспать здесь, даже отдохнуть здесь, хотя бы на несколько секунд, и прислониться плечом к одной из его стен - значит спастись! Вперед! Шевелись! Шевелись!”


Момент и обстоятельства пока не казались мне благоприятными для объяснений, поэтому, как только экипаж и лошади были готовы, мы отправились в путь по крутому и длинному подъему, который образует окраину Онфлера за Канскими воротами. Наша повозка, запряженная двумя бедными клячами, двигалась медленно, шагом, и по мере того, как мы поднимались все выше, если бы что-то и могло отвлечь меня от великой тайны, о которой я до сих пор ничего не понимал, то это было бы зрелище, которое окружало наш горизонт.


Позади нас остался Онфлер с его низкими красными крышами, его портами, где парусники уже покачивались на последних волнах уходящего прилива, его обнаженные берега постепенно расширялись, обнажая свой мелкий белый песок, на который садились сотни чаек, фульмар и кроншнепов, в то время как корабли, освещенные заходящим солнцем, скользили по морю вдалеке.


Это было то, что я увидел, оглянувшись назад, в то время как наш экипаж с трудом продвигался по крутой дороге.


В другом направлении внезапно появился Нотр-Дам-де-Грас и его гора с ее спиральными дорожками, со свежими домами, развешанными по склонам, как орлиные гнезда; с его длинным крестом, который склоняется над морем и, кажется, возвышается над ним, как знак надежды и спасения; с его часовней, из которой в это время выходила длинная процессия моряков с непокрытыми головами и босиком, после того, как они, несомненно, возложили на алтарь Пресвятой Девы картину, изображающую ужасный шторм, которого они только что избежали благодаря очевидной опасности. защита Собора Парижской Богоматери-де-Грас.


Это было то, что я увидел справа от себя, в то время как бедные лошади, уже наполовину запыхавшиеся, продолжали свой путь, только подстегиваемые яростными оскорблениями и кнутом нашего возницы.


По другую сторону дороги виднелись лесистые холмы; вдалеке - заросли ивняка и конопляных полей, прямоугольники ржи среди деревьев всех размеров и всевозможной листвы; разнообразные длинные переливчатые травы на невозделанных полях; и когда последний луч солнечного света бросал золотой отблеск на всю эту зелень, когда вечерний ветерок шевелил ее, смешивая все эти растения и все эти ветви, это было зрелище, вызывающее экстаз. Затем, ближе к нам, долины змеились вдоль изгибов гор, внезапно утопая в цветущих яблонях, и в наступающих сумерках, когда морской туман окутал цветущую долину, можно было подумать, что мы смотрим на нижнее небо, волшебное небо, усыпанное бесчисленными белыми звездами; и когда порывы ветра поднимали туман и сотрясали деревья, снежные вихри вылетали из этих чудесных глубин, поднимаясь столбами и опадая обратно белым дождем.; лесистые холмы, горные контрфорсы и края дороги были оплетены ими, как будто там внезапно расцвели тысячи маргариток.


Это было то, что я увидел слева от себя, все еще медленно продвигаясь вверх по склону, ибо, несмотря на усилия нашего честного проводника, его жалкие клячи, казалось, грозили остановиться на дороге.


Лично я не жаловался на их медлительность, которая позволяла мне непринужденно рассматривать и детализировать прекрасные произведения природы, которые меня окружали. Я всегда получал огромное удовольствие от такого рода размышлений, и, полагаю, никогда еще я не предавался им так полно; поэтому я совершенно забыл о моем дорогом спутнике и его двусмысленных предсказаниях относительно нашего проезда через Онфлер, когда протяжный вздох, раздавшийся рядом со мной, внезапно вернул мои мысли к моему другу Джонатану.


Этот протяжный вздох, который только что вырвался из его груди, выражал удовлетворение; это было несомненно, учитывая атмосферу благополучия и восторга, которую выражала его физиономия. “Боже мой! Боже мой!” - пробормотал он после этого. “Как я слаб! Я, который всегда великолепно заявлял, что ничего не боюсь, который так тщательно обманывает себя на этот счет, радуюсь, видя, как это снова отступает! Но, по крайней мере, ” добавил он, - я не повернул назад!”


Признаюсь со всей простотой моей души, я искренне верил, что это восклицание относилось ни к чему иному, как к грозному, предопределенному и околдованному маленькому городку Онфлер. На самом деле, казалось, что он отдаляется от нас; от него больше ничего не было видно, кроме его окраины и восточной оконечности порта. Мы вот-вот должны были выехать на гребень дороги, еще несколько оборотов колеса, еще несколько шагов наших лошадей, еще несколько ругательств и щелчков кнута, и старый город Онфлер исчез бы из виду, и нашему взору предстали бы только плодородные поля Кальвадоса и пышная долина Оге.


В этот момент наши лошади взбрыкнули и рухнули; оглобли, упряжь и поводья сломались одновременно; карета, предоставленная самой себе на склоне горы, покатилась назад со все возрастающей скоростью, волоча за собой обломки перекладин и сбруи.


Если на подъеме мы потеряли время, то на спуске было по-другому. Можно было подумать, что невидимые лошади, на этот раз энергичные, запрягшись в заднюю часть кареты, тащат нас назад. Можно было подумать, что все работает сообща, чтобы мы как можно быстрее достигли новой цели, которую наметила для нас роковая судьба. Колеса ни на мгновение не отклонились от каменной кладки дамбы, и, хотя скорость все увеличивалась пропорционально квадрату расстояния, мы ехали все дальше и дальше, катясь все быстрее и быстрее.


Джонатан, снова погрузившийся в молчание и неподвижность, упрямо стоял спиной к своему новому месту назначения, как преступник, которого ведут на казнь, не соизволив повернуть голову, чтобы взглянуть на город Онфлер, который уже снова возник перед нами, еще более увеличиваясь с каждым нашим шагом к нему. Он не вскрикнул и не сделал жеста, призывающего на защиту Бога или человеческую помощь, но позволил вести себя туда, куда вела его судьба.


Что касается меня, паникующего, взволнованного, цепляющегося за края кареты, словно пытаясь остановить ее драку, с растрепанными волосами, полными страха глазами, напряженными руками, я пугал себя мыслью о грозящей нам опасности. Полагая, что в любой момент нас может разбить о известковые массы слева или швырнуть в пучину справа, я с ужасом увидел свежие и грациозные сцены, которые незадолго до этого с таким очарованием предстали моему взору - ибо это уже не было ничем иным, как безднами, скалами и обрывами, причинами смерти и разрушения.


Таким образом, все еще двигаясь, все еще переваливаясь, мы вернулись в Онфлер, где, наконец, остановились посреди городской площади, к общему изумлению жителей. Там, по нашей счастливой случайности, карета разлетелась вдребезги от столкновения с прочной стеной; в противном случае нас сбросили бы в море.


После несколько опасного прыжка я снова оказался на земле, на ногах, слегка оглушенный, но в целом целый и невредимый. Когда я пришел в себя, моей первой заботой было поискать другого. Он был рядом, все еще в своей медитативной позе, подперев рукой подбородок, склонив голову и вытаращив глаза. Казалось, что с ним ничего не случилось во время нашего быстрого спуска и нашей ужасной остановки, и все же в тот момент я вновь обнаружил в его лице ту странную бледность, которая уже поразила меня во время нашего таинственного разговора на берегу Гавра. Эта бледность больше не должна была покидать его.


“Пошли! Вперед! Пошли, давай выберемся из города!” Сказал мне Джонатан, беря меня за руку. “Во имя Небес, давайте убираться из этого проклятого города!”


Он увлек меня за собой, и я последовал за ним.


“Все это, ” повторял он по дороге, “ возможно, всего лишь вопрос случая, одна из тех случайностей, которые могут случиться с каждым! В любом случае, я готов”.


Мы нашли убежище за пределами отдаленных районов, в направлении Вассала. Устроившись в нашей маленькой гостинице, Джонатан отдал несколько распоряжений, чтобы мы могли немедленно отправиться к месту назначения.


На этот раз было решено, что мы поднимемся на гору пешком и что экипаж присоединится к нам по дороге в Кан. Но что бы он ни говорил и ни делал, опустилась черная ночь, и ни экипаж, ни кучер не были готовы к отъезду. Нужно было дождаться следующего утра, и мы были вынуждены лечь спать, чтобы время пролетело быстрее.


Меня одолевала усталость. Мы с Джонатаном пожелали друг другу спокойной ночи.


Едва мы легли в постель, как страшный шум наполнил весь дом. Люди бегали вверх и вниз по лестнице, стучали в двери путешественников, повторяя: “Вставайте! Вставайте!” Затем послышался крик “Пожар!”. Мы поспешили одеться.


Я был поражен. Весь этот шум застал меня врасплох во сне, и в моем замешательстве, еще более усиленном темнотой, я с трудом оправил свою одежду. Луч света пришел мне на помощь, но этот луч света исходил от огня, который уже угрожал нам с близкого расстояния, и если он рассеял мрак, то отнюдь не успокоил мой страх. Итак, почти парализованный ментально, с растерянным взглядом, я прикасался к своей одежде одну за другой, не зная, с чего начать. Я стал раздраженным, стал нетерпеливым, приходил и уходил, и дальше ничего не продвинулся.


Что касается Джонатана, одетого с головы до ног, со всем видом невозмутимого, сидящего в углу, он ждал меня. Я должен признать, что был глубоко тронут этим проявлением интереса, но, поскольку момент не располагал к экспансивной сцене, я сохранил свою внутреннюю благодарность. В конце концов, с Божьей помощью и помощью Джонатана, мне удалось одеться почти прилично.


Тем временем время продолжало свой ход, а пламя - свой. Когда мы открыли дверь комнаты, перед нами поднялся столб пламени, заставивший нас отшатнуться. У нас оставался только один способ выбраться. Однако нашел его не я; я был уничтожен. Не теряя времени, мой философ подвесил наши простыни к окну, крепко связанные вместе, и благодаря защите, я не знаю, какой небесной силы, мы снова оказались на земле без каких-либо происшествий.


“Поехали! Поехали! И будь осторожен, не сворачивай на дорогу в город, если не хочешь разлучиться со мной”, - сказал мне Джонатан.


Поэтому мы пошли по указанному им маршруту, но вскоре пылающая изгородь преградила нам путь; пришлось повернуть направо, потом налево, потом в обход, потом еще раз, и мы уже не могли сориентироваться, когда один огонь, более быстрый, чем мы, наш единственный источник света, проследил маршрут, по которому мы должны были следовать. Было необходимо идти перед ним, потому что оно окружало нас и гнало. Затем мы оказались посреди дороги, окаймленной домами. Направлялись ли мы к побережью или к городу? Мы не знали, а это было важно знать.


Однако сквозь дым, которым мы были окружены, мой спутник различил нескольких несчастных жителей и подошел к ним. Он нашел их занятыми поспешным спасением своего скота, своих сокровищ и своих семей. Некоторые поспешно грузили свои пожитки, уже частично сгоревшие, на тележки, в которые они быстро впрягались сами; другие выбрасывали вещи из своих домов через окна; мебель, столовое серебро, посуда, все отскакивало, раскалывалось и ломалось, когда падало на тротуар. Некоторые несли на плечах своих престарелых родственников, другие выламывали двери комнат, в которых спали их дети. И со всех сторон раздавались испуганные крики детей, отчаянные рыдания женщин и проклятия мужчин. Все это сочеталось с ржанием лошадей и мычанием скота, вызванным пожаром в конюшнях и хлевах, ревом пламени и ветра, треском раскалывающегося дерева, крошащимися балками и рушащимися крышами. Как посреди всего этого мы могли спросить дорогу?


Джонатан не осмеливался. Пожар быстро подбирался все ближе и ближе. Преследуемые им, уводимые беглецами, нравилось нам это или нет, нам было необходимо избрать маршрут, который был предложен нам как уникальный путь спасения, и именно так, по велению наших тел, почти невольно, мы во второй раз оказались посреди городской площади проклятого города Онфлер.


“Опять!” - сказал Джонатан с конвульсивным движением досады. “Значит, я обречен не спасаться бегством? Неважно! В моей человеческой природе сопротивляться до конца.


“Поехали! Пошли! ” снова закричал он, увлекая меня за собой, хотя я не сопротивлялась, потому что моя уверенность в Джонатане была так велика, я была такого высокого мнения о его уме и силе, что, несмотря на судьбу, которая, казалось, мучила меня только последствиями и достигала меня, только нацелившись на него, только с ним я искала убежища и считала себя почти в безопасности. Поэтому он оттащил меня прочь и заставил быстро спускаться к порту.


Там он остановился перед главной гаванью и закричал на прибрежного моряка, который только что вернулся и стоял в своей лодке, скрестив руки на груди и разинув рот, удивленный сильным заревом, поднимавшимся над городом, от которого покраснело его лицо.


“Эй, друг! Это твоя лодка?” - Воскликнул Джонатан.


“Да, учитель, и последний платеж по нему будет произведен два года назад, в День Святого Петра”.


“Ну, а ты не хотел бы заработать немного золота?”


“Вы могли бы предложить мне серебро, и я бы не отказался, но что я должен сделать?” - сказал владелец лодки.”


“Доставьте нас по воде, и немедленно, без передышки, без того, чтобы вы и ваши люди бросали весла и поднимали паруса, отсюда в Кан”.


“И это все? Где твой багаж?”


“Вон там горит!” - сказал Джонатан, протягивая руку в сторону района, который мы только что покинули.


“Все в порядке”, - ответил лодочник. “Это на пользу ангелам, потому что говорят, что они одеваются в одежду, очищенную огнем. Но твой кошелек там тоже горит? Потому что приятно слышать упоминание о золоте, но еще лучше видеть его.”


Нетерпеливым жестом Джонатан достал из кармана длинный, полный кошелек и позвенел им. “Вот оно, - сказал он, - И давайте поторопимся!”


“Да, давайте поторопимся свести наши счеты, это справедливо”, - сказал владелец лодки. “Приятно видеть золото, но еще лучше прикоснуться к нему; давайте посчитаем. Ты, кажется, торопишься уйти, а я спешу лечь спать. Кроме того, ночь холодная, а море неспокойное; между Онфлером и Каном есть течения; поездка на лодке займет три часа. Сколько за каждый?”


“Сто франков!”


“А для меня?”


“Вдвойне! И все оплачено вперед”.


Человек в лодке с явным удивлением отступил на два шага назад, быстро снял фуражку в знак уважения, взялся за румпель и в мгновение ока оказался рядом с нами, там, где мы стояли на причале.


Джонатан отсчитал сумму, и когда он держал ее в руках, взвешивая и пересчитывая, моряк сказал: “Если вы честные люди, то это Бог послал вас ко мне; но даже если это дьявол, добро пожаловать! И даже если ты подожжешь город собственными руками — что вполне возможно, — поскольку у меня там нет ничего, кроме жалкой сетки, жалкой кровати и двух бедных двоюродных братьев, все это может сгореть, и я все равно получу больше, чем теряю.”


“Поехали!” - сказал Джонатан.


“Поехали!” - повторил капитан. Затем он соорудил что-то вроде громкоговорителя, сложив руки в виде воронки, но либо потому, что царивший на улице шум не позволил морякам, на которых он рассчитывал, сопровождать его, услышать его, либо потому, что они отправились к месту пожара, чтобы оказать помощь, независимо от того, как он кричал, оборачиваясь ко всем тавернам в городе, никто не появился.


“Проклятие прибрежным морякам и онфлерскому сброду!” - пробормотал он сквозь зубы. Затем, поняв по проявленным Джонатаном признакам нетерпения, что с этим так или иначе необходимо покончить, он повернулся к нам и воскликнул: “Черт возьми! Немного решимости, ребята! Давайте больше не будем рассчитывать на этих проклятых водяных крыс. Видите ли, они земноводные; как только эти чайки касаются земли, они превращаются в голубей, и пока я говорю, они, вероятно, занимаются любовью в трех лигах от нас. Но когда дело доходит только до гребли, один человек ничем не хуже другого. Нас трое, считая тебя и меня. Хватит! Море спадает, и через четверть часа "Красавица Джули" сядет килем в ил, так что нельзя терять ни минуты. Тебя это устраивает?”


Единственным ответом Джонатана было немедленно прыгнуть в лодку. Я последовал за ним, не без внутреннего ропота по поводу странной необходимости вложить мне в руку весло, учитывая, что я уже был измотан и находился в полусне, а руки у меня всегда были слабые и нежные.


Наконец, мы вышли из порта, и мягкое покачивание волн, свежесть ночи и удовольствие, которое мы испытали, почувствовав в третий раз, что находимся за стенами проклятого города, двойное движение силы и заброшенности, которое заставляет гребца попеременно смотреть то на небо, то на море — небо, усыпанное звездами, море, едва покрытое морщинами, едва дрожащее, и которое, отражая звезды, разделяло их, ломало и распутывало, образуя сети золота и света. в его недрах — все, для начала, заставил нас забыть о нашей усталости и ужасных неприятностях этого дня.


Мы обогнули берег. Ничто не препятствовало нашему продвижению, ни течения, ни рифы. Джонатан, пригвожденный к своей скамье, приводил в движение весло, как будто это было его занятием всю жизнь; мои глаза машинально устремлялись к побережью Грасе, которое мы тогда поворачивали в обратном направлении, а капитан, держа одну руку на румпеле, а другую в кармане — несомненно, ища и ощупывая там свое золото, которым он ухитрился ни с кем не делиться, - добродушно напевал одну из тех креольских песенок, которые в устах моряка-прибрежника означают: Я не всегда держал в поле зрения берег! когда мы все трое неожиданно посмотрели друг на друга в изумлении. Парус только что свернулся и, дрожа, обвился вокруг мачты; румпель отклонился под рукой капитана, а кончики весел в наших руках напряглись.


“Ветер меняется”, - сказал каботажник, вскакивая на парус. “Эй! Не бойтесь, вы двое, но продолжайте грести. Опасности нет.”


“Опасность существует до тех пор, пока я вижу ее перед собой”, - пробормотал Джонатан, бросив долгий и печальный взгляд в сторону города Онфлер, который больше не был освещен зловещим сиянием, а был окутан черным дымом, хотя в нем время от времени виднелись огни нескольких отдаленных домов или фонари на пристанях.


В тот же момент яростно поднялся ночной ветер, сырой, холодный и ледяной, и, несмотря на наши совместные усилия, казалось, был полон решимости подтолкнуть нас к побережью. Приподнявшись со своей скамейки, Джонатан обвел нас испытующим взглядом, чтобы точно оценить ситуацию; лодочник перестал напевать свою креольскую песенку, и я, с ужасом разглядывая их обоих, поверил, что вижу на их лицах по движению губ и нахмуренным бровям ужасное будущее, которое мне угрожало.


“Выходим в море, - сказал наш моряк, - и давайте лавировать, иначе моя лодка разобьется об эти камни на уровне поверхности или разобьется о скалу!”


Мы снова начали грести, лавируя взад-вперед, удваивая наши усилия. Я не знаю, какое суждение Джонатан тогда вынес о нашей ситуации, но я начал критиковать глупость моей слепой преданности его личности. Мои руки были в крови, по телу струился пот, а лицо покрылось мрамором от холода. Внезапно ветер усилился с удвоенной силой, и лодка, направленная в направлении, противоположном тому, которое мы хотели ей обозначить, казалось, лопнула во всем своем такелаже и заскрипела по всей длине.


“Убирай парус!” - крикнул владелец.


Джонатан схватил парус, и тот порвался


“Позволь мне сделать это, черт возьми! Просто подержи штангу минуту вместо меня”.


Джонатан взялся за румпель, и румпель щелкнул.


“К дьяволу Иону и подручных матросов!” - взвыл тогда наш капитан. “Возьми снова весло и, поверь мне, если твоя совесть тяжела, помолись”.


Джонатан снова взялся за весло, и весло сломалось у него в руках; обломки весла и румпеля несколько раз ударились о борт лодки с глухим и монотонным стуком; обрывки паруса, поплыв по ветру, скручивались, раздувались и извивались перед нами на поверхности воды, представляя собой ужасное подобие тонущего человека; и лодка коснулась дна, как будто на песчаной отмели, и небо, полностью потемневшее, заставило исчезнуть все волшебные отражения: все прекрасные миражи, золотая и серебряная эмаль луны и звезд.


Внезапно, подобно тому, как стервятник из глубин облаков набрасывается на бедного голубя и уносит его, трепещущего, в воздух, ужасный вихрь обрушился на наше судно, такое хрупкое и искореженное, погрузил его в глубины залива, поднял на самую вершину волны, закружил и, наконец, запустил его сквозь все волны, все опасности океана.


Я не знаю, какое выражение лица сохранял мой друг Джонатан в тот критический момент; что касается меня, то, словно внезапно закованный в ледяную броню, я почувствовал, как неописуемый холод проник до мозга костей, как выражается Псалмопевец; у меня было время только вознести свои мысли к Богу, и вскоре после этого я полностью потерял сознание.


Я вышел из этого состояния ступора, только испытав сильный удар. Я открыл глаза. Божественная милость! Мы были в центре города Онфлер в четвертый раз, скользя по брусчатке в нашей жалкой лодке, которую яростные волны отбросили далеко за пределы причалов!


V. Три секрета


Мы все трое ступили на землю. Наш владелец лодки, как только он оправился от изумления, вызванного ночными катастрофами и его наземным плаванием, сбежал, не сказав ни слова, приняв нас, по всей вероятности, за колдунов, если таковые вообще существовали.


Джонатан, более бледный, чем когда-либо, тем не менее высоко держал голову; его походка, казалось, нисколько не пострадала от недавних событий, а в чертах его лица, на которых вызывающая улыбка иногда, казалось, бросала вызов, печать фатальности смешивалась с покорностью судьбе.


Это было то, что, как я вспомнил позже, я заметил в нем, ибо в то время, ошеломленный столькими разнообразными эмоциями, я думал, что все еще нахожусь в лодке в момент урагана, все еще в своей постели в момент пожара и все еще в карете в момент падения, и я почувствовал, как угловатые камни мостовой Онфлера колеблются у меня под ногами, бурные, как волны, и мне показалось, что я внезапно увидел, как они поднимаются, образуя крутой склон, по которому меня тащат, а затем вырвалось пламя; оно обожгло мне ноги. , и морской ветер заморозил мое лицо.; Я шел во сне, мне снились сны на ходу; я был сбит с толку и озверел, и из всего моего обычного запаса здравых идей мне оставалась только одна, которая заключалась в том, что я должен следовать за Джонатаном ... и я последовал за ним.


“Поехали! Поехали!” Я повторил в свою очередь, в силу своего рода мании подражания.


“Нет”, - сказал Джонатан. “На этот раз необходимо не пытаться снова сбежать отсюда. Это было бы слабостью, это было бы трусостью. Мы останемся. Судьба распорядилась. Вода привела нас в это место, земля вернула нас обратно, когда мы хотели убежать в первый раз; огонь отбросил нас назад во второй раз, а воздух только что яростно отбросил нас назад. Четыре стихии Эмпедокла в заговоре против меня. Предсказанный день не заставит себя долго ждать; Я буду ждать его!”


Пока он говорил это на городской площади Онфлера, куда мы только что прибыли, я слушал, дрожа всем телом; мои глаза были закрыты, зубы стучали, и нервная дрожь сотрясала все мое тело. Это правда, что у меня была температура. Он соизволил осознать это, и, поскольку уже было объявлено утро, мы отправились в гостиницу "Шеваль Блан инн", где он попросил койку для каждого из нас и врача для меня.


Я проспал двенадцать часов, когда приехал доктор. Моя лихорадка прошла вместе с усталостью и всеми неприятными впечатлениями вчерашнего дня, и доктор уже собирался уходить, когда, услышав жалобный вздох, изданный моим бедным другом Джонатаном, он внезапно повернулся к нему и, казалось, был поражен болезненным выражением его лица. Он вернулся на следующий день, но не за мной, а за моим спутником.


Джонатан принимал его лекарства, не веря в их эффективность, и проводил время своих визитов, обсуждая с ним различные медицинские теории, которые сменяли одна другую на протяжении трех столетий, как простые модные вещи. Он отошел от этого, чтобы попытаться продемонстрировать ему тщеславие медицинской науки. Доктор, казалось, восхищался обширными знаниями своего пациента, но горячо боролся с его ересью против науки. Их спор стал жарким. Пациент держался стойко, доктор увлекся, и этот небольшой спор, казалось, оживил Джонатана, я подумал, что своим исцелением он, возможно, обязан скорее вспыльчивости доктора, чем его рецептам. Что касается мыслей о том, что болезнь может иметь катастрофическую развязку, я тщательно воздерживался от этого.


Однако однажды, провожая доктора, я сказал ему довольно отстраненно: “Что ж, его недомогание никогда не закончится? Когда же он, наконец, избавится от него?”


“Скоро”, - ответил он, шевельнув плечами и веками, что придало ему достаточно жалостливое выражение.


“Что! Ты думаешь, он в опасности?”


“Конечно”.


“Ты шутишь!”


“В течение трех дней, ” сказал ужасный доктор замогильным голосом, - твой друг Джонатан будет мертв”.


Он, умри! Сразу видно, что ты его не знаешь! Я собирался ответить, как позже ответил старый солдат, рассказывая о Наполеоне, но он уже ушел.


Когда я вернулся в палату для инвалидов, на моих губах все еще играла улыбка. Джонатан спросил меня, почему; сначала я колебался, стоит ли говорить ему, но он настаивал, и поскольку я не мог сопротивляться ему, я сказал: “Я смеюсь над вашим доктором. Он верит только в то, что ты можешь умереть от своей болезни!”


“Если он верит в это, он прав; если он так сказал, значит, он сказал правду”, - сказал Джонатан, приподнимаясь на кровати и глядя на меня с резким выражением силы и убежденности. “Я могу умереть от этого, и я умру от этого”.


“Ты!” - Воскликнул я, пораженный.


“Да, да. Сядь, послушай меня и не перебивай, потому что время поджимает, а мне нужно рассказать тебе очень многое. ”Он снова напустил на себя доброжелательный вид и продолжил: “Да, мой друг, наконец-то пришло время сказать тебе правду. Долгое время определенные знаки, безошибочные предчувствия и откровения всемогущего искусства позволяли мне мельком увидеть, что на берегу океана, в маленьком городке Онфлер, завершится мое долгое и жалкое существование — или, скорее, что здесь должно свершиться действие, которое я называю великим Спагирием, которое лишь подготавливает Энтелехию.”


В то время мое сердце было слишком разбито, чтобы понимать греческий. Я не просил у него никаких объяснений, и он продолжил:


“Я не настолько боялся физического уничтожения, чтобы это состояние полностью закрыло для меня границы города, в котором мы находимся. Тогда тоже, что я могу тебе сказать? Я испытал, сам не знаю, какое неистовое желание проверить, даже ценой своей жизни, сдержит ли судьба свое слово и не солгала ли мне моя наука. Вы видели упорство, с которым я боролся с судьбой, чтобы заставить ее отменить свое решение. Мои усилия были напрасны, и разве не так должно было быть? Тем лучше, ” сказал он с удовлетворенной улыбкой, словно разговаривая сам с собой. “Следовательно, мои расчеты были точными!”


Несколько мгновений он оставался погруженным в глубокую медитацию, положив руку на лоб, полузакрыв глаза и что-то бормоча губами, словно занятый таинственными вычислениями.


Наконец, он снова повернулся ко мне.


“Это был секрет, которым я был обязан тебе в первую очередь за то, что ты разделил со мной опасности и мою усталость в последние дни. Теперь я хочу подарить тебе еще одно, в награду за дружбу и преданность, о которых ты никогда не переставал свидетельствовать мне, и больше всего за доверие, которое ты питал ко мне, ты, мой верный спутник, мой гость, мой слушатель, тень моего тела, эхо моего голоса, зеркало моих мыслей!”


До тех пор, в соответствии с его приказом, сидя в ногах его кровати, подавленный потрясением, которое вызвало у меня известие о его неминуемой кончине, и горем, которое я испытал вследствие этого, я пребывал в состоянии тупого уныния, моя голова упала на грудь, я не сдерживал ни слез, ни вздохов. Однако при оглашении этой второй и важной тайны я со смирением признаюсь, что любопытство внезапно погасило во мне печаль; мои слезы перестали литься; я подняла голову, и мои неподвижные, расширенные глаза с жадным вопросом остановились на Джонатане.


“Тогда в чем дело?” Я спросил.


“Этот секрет заключается в искусстве продления жизни, удвоения ее продолжительности и даже выхода за ее пределы. Я могу рассказать тебе об этом; Я обещал тебе это; я обязан тебе узнать об этом - но может ли это быть роковым подарком, который я собираюсь тебе преподнести? Подумай об этом хорошенько!”


“Почему фатальный?” Я ответил с живостью. “Жизнь, будучи продленной, позволяет более уверенно практиковать науку и добродетель! Нет, нет! Не бойся за меня. Долгая жизнь - это средство жить лучше и счастливее, поскольку требуется время, чтобы научиться мудрости и даже счастью.”


“Хочешь попробовать? Да будет так!” - продолжал философ с горькой улыбкой, вручая мне маленькую брошюрку из желтой и покрытой пятнами бумаги в засаленном и изъеденном червями переплете: старый и ветхий том, который держался только с одной стороны благодаря укрепленному пергаменту, а с другой - застежкам из окислившейся меди.


“Откройте эту книгу, которую более века топтали ногами ваши современные ученые; в ней содержится сокровище, которого мы жаждем”.


Я открыл книгу. Это был трактат Об обновлении Парацельса.122 Джонатан объяснил мне, как, собирая определенные цветы в то время суток, которое Парацельс называет бальзаматикум темпус, который проводится незадолго до восхода солнца, если поместить их в ванну с песком и в ванну с морской водой в Атаноре на протяжении целого философского месяца, который составляет сорок дней, после многочисленных приготовлений, указанных в книге, однажды может легко восстановить в человеческом теле влажный радикал, естественное тепло и ртуть жизни, основные составляющие нашего существования.


Когда Джонатан закончил говорить, я бережно положил книгу в карман и уже собирался выразить свою благодарность моему благодетелю, как и подобало, когда он продолжил:


“Есть третья тайна, даже более важная, чем две другие, тайна всей моей жизни, ключ к сокровищам моей науки, факел, который полностью рассеет в ваших глазах сомнения и тьму, посреди которых я явился вам. Первые два, которые я тебе доверил, я сделал тебе из них подарок, но этот необходимо купить.”


“Говори. Чего ты требуешь?” - Сказал я, сгорая от нетерпения услышать это новое откровение, которое, подобно интеллектуальной звезде, просветит мой разум, превратит мою слепую веру в логическое убеждение и сделает меня философом, а не верующим. По крайней мере, именно так я тогда оценивал этот вопрос.


“Необходимо купить это клятвой, - сказал он, - страшной клятвой, которую ты должен повторить над моей могилой. Необходимо поклясться мне в точности выполнять мои последние инструкции; затем я открою тебе секрет, который ты желаешь узнать, но позже ... да...позже! Должно пройти достаточно много времени, прежде чем эта уверенность появится.”


“О, благословенный Богом!” Воскликнул я. “Это утешительное слово доказывает мне, что если момент твоей смерти обозначен заранее, то, по крайней мере, он еще далек”.


“Так же далек, как один день от следующего!” - ответил он.


“Что! Неужели завтра роковой день, день нашей разлуки?” Я спросил его с сильнейшей тревогой.


“Да, это завтра”.


“Но когда же я узнаю этот секрет?”


“Позже! Позже!” он медленно произнес:


Ужас, которым наполнило меня это слово, прозвучавшее дважды, как похоронный звон, невообразим. Что! Завтра он должен был умереть, но он откладывал раскрытие своей тайны на более позднее время! Мне казалось, что между мной и гробницей вот-вот возникнет тайна. Кровь бурлила в моих артериях; мое сердце неистово билось в груди.


“Учитель, ” сказал я дрожащим голосом, “ не злоупотребляй слабостью моих чувств и моего разума; в каком месте и в какое время я увижу тебя снова?”


“Разве я тебе уже не говорил? В Лантее и через шестнадцать лет. Значит, ты боишься не жить с этого момента до тех пор? Разве ты теперь не владеешь герметическим средством, которое продлевает существование?”


“Да, ” ответил я, “ но тебя, если я смогу поверить твоему утверждению, тогда уже давно не будет!”


“Недоверчиво!” - пробормотал он.


“И я даю эту ужасную клятву, которая может поставить под угрозу мое спасение перед Богом, по крайней мере, соблаговолите объяснить мне ...”


“Молчать!” - резко перебил он. Затем, возобновляя свой вибрирующий и торжественный голос: “Еще раз, слушай меня, не перебивая, ибо мгновения текут быстро, и последний час, который мы должны провести вместе, уже начался”.


Я сделала движение, как бы в знак своего удивления, но он приложил палец к моим губам.


“Да, последнее, ибо ночью этого дня и утром следующего дня ни вы, ни кто-либо другой не должен проникать в мою комнату и приближаться ко мне до второго часа дня. Мне нужно уединение, чтобы собрать воедино свою душу. Будешь ли ты уважать этот порядок или, по крайней мере, добьешься, чтобы его соблюдали?”


Я кивнул головой в знак согласия.


Он продолжал: “Теперь, поскольку вера в твоем сердце слабеет, я больше не требую клятвы и ограничусь настойчивой просьбой к моему спутнику выполнить мои последние указания. Он узнает их.” Добавил он, протягивая мне руку и внезапно смягчая интонации своего голоса: “Неужели ты, человек, которого я любил больше всего в последнее время, отвергнешь мою просьбу и откажешься даже выслушать меня?”


“О!” Я вскрикнула, рыдая, падая на колени и протягивая к нему руки. “Говори! Приказывай! Эти инструкции, последняя воля моего учителя, какими бы они ни были, я выполню, даже ценой своей жизни и спасения своей души — я клянусь в этом!”


На лице Джонатана появилась торжествующая улыбка. Я не могу объяснить влияние, которое этот человек приобрел надо мной. От него требовалось всего лишь слово, чтобы заглушить мои угрызения совести и вновь пробудить всю мою веру и привязанность к его личности.


“Ну же, успокойся”, - доброжелательно сказал он мне. “Значит, ты думал, что клятва может нанести тебе вред? Я только хотел сковать твою преданность, заставить тебя пережить меня, а не тиранить твою совесть.”


И я заверил его, что слезы, которые я проливал, были вызваны исключительно его неминуемой кончиной.


“К какой части моего существа ты обращаешься со столькими сожалениями?” он ответил. “Это к моей душе, hospes comesque corporis?123 Но оно не может умереть, как ты знаешь. Это мое тело? Жило ли оно когда—нибудь - по крайней мере, настоящей жизнью мысли? Великий философ, чью науку вы скоро сами докажете, сказал: Дом есть смерть, пусть его обитатели живут. Какое значение имеет то, что дом превращается в руины, если гость бессмертен? Затем он пробормотал сквозь зубы: “На долгой дороге есть только одна гостиница, которая открывается перед путешественником?”


Тогда я не обратил внимания на эти слова, которые вспомнил позже.


Затем он передал свои инструкции. Они состояли главным образом в том, что я должен был позаботиться о транспортировке его тела в деревню Лантей, соблюдая в связи с этим церемониал, о котором здесь нет необходимости сообщать.


Затем, несомненно тронутый моими заботами и моим очевидным смирением, он привлек меня к себе и сказал тихим голосом: “Эту тайну, мой великий аркан, которую ты так жаждешь познать, мне пока не следует открывать тебе, но, возможно, я смогу заранее рассказать тебе, в чем она состоит. Приходи один в назначенный час, и если все еще не будет закончено, ты узнаешь”.


Затем он молча обнял меня, сделал знак покинуть его комнату и погрузился в глубокую медитацию.


Я провел ночь, приложив ухо к его двери, но ничего не услышал. Утром прибыл доктор и представились слуги гостиницы; я отослал их прочь, приведя самые веские причины, которые смог найти.


Наконец, на городских часах пробил второй час пополудни, и я взял на себя смелость зайти в комнату Джонатана.


Он был еще бледнее, чем обычно, его веки были опущены, руки торчали из-под одеяла, и они были холодными. Сначала я подумал, что все кончено, но вздох, вырвавшийся из его груди, заставил меня поверить, что он всего лишь спит.


Он не спал; он медитировал. Ни один квиетист никогда так глубоко не погружался в пучину мечтательности; казалось, тело уже было отделено от души; чувства больше не служили посредниками между ними. Я взывал к нему громким голосом; он меня не слышал. Я сильно встряхнул его; он остался без чувств.


Однако с величайшим рвением, со всей силой моего желания и моей воли я стремился, пусть и не к совершенному знанию великого аркана, но, если я не мог запустить руку в пакет, то, по крайней мере, я хотел прочитать этикетку. Разве он не позволил мне надеяться? Без сомнения, напрасная надежда, потому что вот он, лишенный всяких чувств. Жить ему оставалось не больше минуты ... и я был опустошен.


После нескольких секунд почти полного уничтожения, в тот момент, когда я меньше всего этого ожидал, Джонатан внезапно ожил. Он приподнялся на локте и, широко открыв глаза, воскликнул: “О, Пифагор, Гермес Трисмегист! Конфуций, Сократ, Иисус Христос! Чингисхан, Александр, Наполеон! Кубический корень из священного числа! Девять тел, три души! Тройственность в единстве, тройственность в тройственности! Три головы, три сердца, три руки, используемые Богом, чтобы наставлять, морализировать, смешивать народы! Наука огнем, мораль кровью, законодательство саблей!”


И он говорил так еще несколько минут, но я не смог придать значения его словам.


“Друг мой”, - сказал я ему тогда, взяв его за руку и устремив на него свой взгляд, чтобы заставить его вернуться мыслями ко мне. “Ты обещал мне...”


“Я видел это”, - сказал он, прерывая меня. “Омфалопсихиты не могли бы увидеть это более ясно; я видел это в чистоте; сейчас оно отдыхает, но его крылья трепещут, оно собирается улететь!”


Увы, тут же подумал я, его способности покидают, им овладевает бред, и я больше не могу ни на что надеяться от бедного умирающего. “Джонатан! Джонатан! Приди в себя!” Тем не менее я закричал. “Приди в себя! Отбрось эти суетные мысли и думай обо мне; я здесь, ожидаю исполнения твоего обещания”.


Он посмотрел на меня, ничего не ответил, откинул голову на подушку, закрыл глаза и, казалось, перестал дышать. Я бросился к нему, приподнял его голову, помассировал виски, заставил вдохнуть соли и положил руки ему на сердце, чтобы вернуть его к жизни; и в его неотложных и многочисленных заботах, которые я ему оказывал, доминировала какая-то дикая ярость, которую я не мог определить. Мое любопытство, доведенное до крайности, стало безжалостным.


Наконец я встряхнул его так грубо, что он открыл глаза.


“Это ты”, - пробормотал он. “Ты, мой верный ученик? Вот ... это box...it содержит некоторые из моих правдивых историй.…Я дал это тебе”.


“Мне нужен аркан!” Я плакал.


“Я не могу... прощай!”


“Нет! Пока не прощайся!” Сказала я яростно и повелительным тоном, как будто моей воли должно было хватить, чтобы придать ему сил и разума. “Не прощайся, пока не выполнишь свои обязательства! Мне нужна моя зарплата!”


“Разве я уже не дал тебе это?”


“Да, средство продлить мою жизнь на несколько несчастных лет — и какая у меня гарантия его успеха?”


“Недоверчивый! Недоверчивый!” Джонатан повторил почти потухшим голосом.


“Нет, я не скептик, - продолжал я, все более оживляясь, - и доказательством является то, что тайна, о сути которой я прошу узнать не суть, а природу, только благодаря моей вере в тебя я могу понять ее величие”.


“Поистине, великая тайна!” - сказал умирающий философ, к голосу которого на мгновение вернулась серьезность и четкость. “Возможно, сегодня я его единственный обладатель на земле”.


“Я верю в это!” Сказал я, охваченный каким-то безумием. “Но, в свою очередь, именно я должен обладать этим”.


“Позже!” - повторил он.


Это последнее слово окончательно вывело меня из себя.


“Но ты опять забываешь, что смерть держит тебя в своих тисках и вот-вот унесет прочь?”


“Да”, - пробормотал он с отчаянием в голосе. “Меня может постигнуть гибель, если ты таким образом нарушишь покой и тишину моего путешествия!”


“Моя зарплата!” Я плакал. “Мне это нужно! Я хочу это!”


“Пощади!” - с усилием выдохнул он умоляющим голосом.


“Нет, никакой пощады! Нарушая свое последнее обещание, ты освобождаешь меня от моей клятвы! Пусть тот, кто пожелает, позаботится о твоих останках! Передай свои инструкции кому-нибудь другому! Adieu!”


“Помилуй! Пощади!” - повторил он снова, еще более умоляющим тоном, но этого было недостаточно, чтобы смягчить меня, потому что, обычно такая робкая и отзывчивая, я не знаю, какая свирепая потребность знать сделала меня жестокой и неумолимой. Я вышел. Он перезвонил мне.


“Ну, тогда подойди поближе, - сказал он, - и слушай внимательно”.


Я склонился над кроватью, мое сердце трепетало, глаза и уши были внимательны; но Джонатан, казалось, уже снова боролся с тоской или бредом. Несколько секунд он оставался немым и неподвижным, и в течение этого времени, неспособный на жалость, мой властный голос звучал у него в ушах, мой вопросительный взгляд ожидал его последнего взгляда, а моя судорожная рука пожимала его, уже холодную, словно заставляя его посвятить мне то мгновение жизни, которое ему оставалось.


Наконец, вытирая пот, струившийся по его лбу, приподнимаясь и опираясь на локоть, он повернул голову ко мне, открыл глаза, теперь неизмеримо широкие, в которых диск зрачка, казалось, исчезал под темной стекловидной пеленой, и хриплым голосом, который постепенно затихал, он сказал:


“Этот секрет ... великий secret...is средство никогда не умирать”.


И он скончался.


VI. Лантей


Три дня я шел, сопровождая тело, плача и медитируя по пути; оплакивая свою жестокость у смертного одра моего учителя и размышляя о необъяснимых причинах, которые могли превратить покорного ученика в безжалостного палача. В любом случае, какого результата я добился от этого напрасного бунта?


Повозка, в которой везли останки Джонатана, поехала вперед, и я последовал за ней. На этот раз ничто сверхъестественное не стало препятствием на нашем пути. Мы проехали через Кан и направились к земле Лантей, такой гостеприимной и такой святой, согласно представлениям моего друга. Пройдя средь бела дня поля Кальвадоса, плодородные, но с небольшим количеством тени, задыхающиеся от жары, измученные усталостью, и деревню Пьер-Пон-Турне, я, наконец, увидел зелень деревьев, массы листвы, которые возвышались надо мной и освежали мое зрение. Затем, в лощине, защищенной от морских ветров и ветров с севера двойным подъемом местности, находился прекрасный замок Лантей: конечная точка нашего путешествия.


Не успел я пройти через ворота большого двора, как мне навстречу вышли двое мужчин. Одним из них был прославленный кастелян, превосходный человек, которого можно было узнать, едва увидев, и о котором можно было поверить, что ты любил его десять лет после того, как познакомился с ним в течение десяти дней. Другим был местный кюре, дружелюбный парень, хотя, возможно, ему немного не хватало терпимости в некоторых вопросах, поскольку он запрещал своим прихожанам танцевать, но подавал им пример всех добродетелей, которые, строго говоря, могли сойти за компенсацию. Он любил Джонатана из-за его религиозных чувств.


Как раз в этот момент оба получили письмо, в котором Джонатан заранее сообщал им точный час своей смерти и день своего прибытия в Лантей. Благодаря отличной организации почтовой службы в регионе, письму потребовалось столько же времени, чтобы дойти до них, сколько и самому покойному.


Мы втроем подняли тело, чтобы перенести его на верхний этаж замка и спрятать от любопытных и непосвященных, поскольку погребение должно было пройти в тайне.


Джонатан не мог быть похоронен в святой земле; кюре воспротивился этому из-за правил, но он согласился благословить место своей могилы, где бы оно ни находилось.


За длинной и великолепной буковой аллеей, которая образовывала зеленый пояс местности Лантей, в местности, полной живых изгородей, хвороста и кустарников, мы вырыли канаву, сориентированную с востока на запад, и вечером, в час, когда повествование легко доходило до уст Джонатана, мы отправились искать его там, где он был, чтобы отнести в его последнее убежище.


С тех пор верхний этаж замка Лантей, в котором жил покойный Джонатан, оставался закрытым и опечатанным навсегда.


В сырую и пасмурную погоду, под серым небом, которое луна слабо освещала сквозь редкие просветы в облаках, похоронная процессия двинулась в путь. Кастелян и кюре, шедшие впереди, поддерживали голову, а я, шедший сзади, ноги — всегда следуя за ними до конца.


Мы втроем составляли кортеж; однако чуть дальше, на расстоянии, три женщины — три сестры - помогали нам своими молитвами и провожали нас взглядами с террас замка. Один из них, высокий, гордый и внушительный, стоял между двумя другими и притягивал их ближе, когда они отвлекались на медитацию, один смотрел в землю, а другой - на небо.


Когда все было сказано для Джонатана, и я засыпал его землей, кастелян прослезился, а кюре благословил его, и они удалились. Я остался со своим старым другом, чтобы выполнить несколько его последних инструкций.


Сначала, слегка перекопав почву, я посеял семена, которые он дал мне. В течение дня я собрал две ветки дерева; я посадил одну, украшенную ее листвой, в изголовье могилы, к востоку, а другую, ободранную с листвы и сожженную с двух концов, подобно волшебным сузам готтентотов, я воткнул в ноги мертвеца; и там, стоя на коленях с протянутыми руками, я повторил Джонатану клятву вернуться и увидеть его через шестнадцать лет.


Мои обязательства были выполнены. Тридцать шесть часов спустя, отдохнувший, освеженный и почти утешенный — я не знаю как, — я больше не испытываю, так сказать, никакого другого огорчения, кроме того, что покидаю своих хозяев. Я простился с кюре, кастеляном и тремя сестрами самым любезным образом в мире и вернулся в Париж,


VII. Молодая женщина


В середине прошлого века знаменитый путешественник — не per urbem, а per orbem — путешествовал по полярным морям ради развития науки или ловли китов. По пути он встретил путешествующего рядом с ним, но не на корабле, а на льдине, молодого и красивого самоеда с толстым носом, желтым цветом лица и особенно выделяющегося, как у летучей мыши, своими маленькими глазками и длинными ушами.


Наш путешественник, привлекший симпатичного самоеда, бросив ему кусок сырой рыбы, который он мгновенно проглотил, дал ему выпить большой стакан медвежьей крови и маленький стакан китового жира, и молодой человек, искушенный всеми этими вкусностями, согласился отправиться с ним во Францию, где каждый мог увидеть его, как любопытного зверя, в обмен на небольшое вознаграждение.


Благодаря прославленному путешественнику красивый самоед был представлен королю сразу после членов парламента, которые пришли выразить протест; он увидел двор в торжественный день; он увидел Версаль в день больших фонтанов. Затем, после годичного пребывания в столице, его вежливо вернули на семидесятый градус северной широты.


Прибыв в полярное море, он запрыгнул на первую попавшуюся льдину, попрощался с теми, кто его привез, и вернулся домой, пообещав себе насладиться изумлением и восхищением своих соотечественников, когда расскажет им о чудесах, свидетелем которых он стал.


Едва его узнали, как все население, одетое в свои лучшие тюленьи шкуры и головные уборы из рыбьей чешуи, побежало к нему. Они окружили его и допрашивали с самыми пылкими проявлениями радости и любопытства. Затем он заговорил о Париже и парижанах. Они рассмеялись ему в лицо. Он рассказал им о Людовике XV и его дворе. Они подумали, что он сошел с ума, и отвернулись от него. Он рассказывал о Версале и великих фонтанах. Они объявили его околдованным и избили.


Человек с длинными ушами поначалу держался твердо, полный решимости убедить своих соотечественников внять голосу разума, но в конце концов спор полностью обернулся против него. Отнюдь не убеждая других в том, что он видел Париж, Версаль, короля и великие воды, напротив, другие убедили его, что он ничего не видел, что он заблудился на своей льдине, что он заснул и ему приснился сон — и, услышав его повторение, он окончательно убедился в этом.


Затем, полагая, что к нему вернулось здравомыслие, он с честью загладил свою вину, заявив, что никогда не видел женщин прекраснее самоедских, никогда не восхищался такими роскошными украшениями, как тюленья кожа и рыбья чешуя, и никогда не видел никаких огромных фонтанов, кроме тех, что бьют из дыхательных отверстий китов. Чтобы вознаградить его за опровержение, его угостили медвежатиной и моржовым жиром, и он поклялся, что никогда еще так вкусно не ел.


Что ж, то же самое было и со мной, когда я вернулся в Париж.


Я описал свою встречу в Калабрии; я рассказал о чудесных случаях нашего с Джонатаном путешествия по Нормандии, о его предсказаниях, о заговоре стихий против него, и если люди не смеялись мне в лицо, не отворачивались от меня и не били меня, то это только потому, что цивилизация в Париже более развита, чем на берегу Ледникового моря.


В качестве подтверждающих доказательств я опубликовал несколько рассказов Джонатана; к ним отнеслись как к художественным произведениям, и меня поздравили с ними. Возможно, мое тщеславие помогло поколебать мои убеждения, и, в свою очередь, я тоже поверил, что спал и видел сны.


Время шло, и подобно тому, как оно стирает выступы мрамора, оно частично стерло рельефы моих самых ярких впечатлений юности. Я женился, у меня родились дети; мои идеи изменились; мои воспоминания, как и моя привязанность, были сосредоточены на моей семье — но я потерял жену, и горе, которое я испытывал вследствие этого, и неловкость отцовства, которая усугублялась этим, на три четверти вытеснили Джонатана из моей памяти, когда недавно семейные дела, вопрос о наследстве, который нужно было уладить, вызвали меня в город Кан.


Мог ли я чувствовать, что нахожусь так близко к Лантею, не пытаясь рассеять облако, которое все еще затемняло мой разум?


Я хотел бы верить, подумал я, что пламя, блуждающее по берегам Онфлера, обвал дороги, пожар в пригороде Вассала и смерч, обрушившийся на нашу лодку и швырнувший ее через причал, были всего лишь видениями. Я также хотел бы верить, что Джонатан со своими калабрийскими разбойниками, своими пророческими словами, своей наукой, магией и своими секретами смеялся надо мной — но в целом, колдун он или нет, он умер у меня на руках в Онфлере, и я похоронил его собственными руками в Лантее. Почему бы мне не навестить его могилу? Да, я пойду; Этим я обязан отдать дань уважения человеку, который доставил столько удовольствия моим ушам, другу, чей последний вздох я услышал!


И я продолжил с еще большей живостью: Да, черт возьми, я пойду! Я поеду, хотя бы для того, чтобы отвлечься, получить удовлетворение и, в общем, выяснить, есть ли могила в Лантее, существовал ли Джонатан когда-либо, видел ли я сон, был ли я одержим безумием и происходили ли все те прекрасные чудеса, единственным свидетелем которых я был, в Италии, в Нормандии или в Шарантоне!


Итак, я поехал в Лантей, и мое сердце забилось быстрее, когда я снова увидел замок, ворота и два пруда у входа, потому что я узнал все это. Итак, я бывал в Лантее раньше. При каких обстоятельствах? Моя память не сохранила никаких других, кроме тех, что последовали за смертью Джонатана.


Я встретил кюре. “Какие новости?” Я спросил его.


“Ничего хорошего”, - ответил он. “Нравы пришли в упадок, сельские жители танцуют. Как могло быть иначе? Среди нас есть крестьянка, которая играет на скрипке”.


И он отстранился.


Я встретил смотрителя. “Какие новости?” Я спросил его.


“Все идет хорошо”, - ответил он. “Сельское хозяйство улучшилось, образование тоже. Среди нас есть крестьянка, которая говорит по-латыни”.


И он отстранился.


Я больше не видел "трех сестер".


Обойдя замок слева, я оказался на великолепной буковой аллее. Меня охватила дрожь, ибо мне показалось, что, приближаясь к этим местам, я вот-вот снова стану жертвой сверхъестественной силы. Я долго искал глазами среди деревьев место, где должна была быть могила, но тщетно. Вместо дикой природы, невозделанной местности, усеянной кустарником, я увидел расстилающуюся зеленую лужайку, окруженную паром, пересекаемую диагональной дорожкой, на одном конце которой стояла маленькая каменная скамейка, прислоненная к иве.


Я поискал в другом месте, полагая, что плохо сориентировался, и когда я снова оказался на краю лужайки, то увидел красивую молодую женщину на маленькой скамейке, прислонившуюся к дереву.


Чтобы вернуться на тропинку, я прошел рядом с ней; она посмотрела на меня с большим вниманием, и яркий румянец окрасил ее лоб и щеки. У меня было слишком много причин быть скромным, чтобы не приписать этот внезапный румянец простому порыву скромности и застенчивости, поэтому, поприветствовав красивую молодую женщину, я собирался уйти как можно быстрее, когда она остановила меня движением головы и сделала мне знак рукой подойти и сесть рядом с ней.


Я уже немолод, но присутствие и близость молодой и очаровательной женщины всегда действовали на меня разумным образом. Нервная дрожь, которую я испытываю, затем сжимает мое сердце и заставляет кровь приливать к лицу; итак, в тех обстоятельствах, когда я оказался рядом с молодой женщиной, сидящей на той же скамейке, я уверен, что мой румянец мог бы соперничать с ее.


Каждый из нас, несомненно, для того, чтобы оправиться от своих эмоций, поначалу, казалось, ждал, когда заговорит другой.


Наконец, после довольно продолжительного молчания, она сказала: “Вы очень опоздали”.


Пораженный, я резко повернулся к ней, чтобы потребовать объяснений, и наши глаза встретились. Я не могу сказать, что то, что я тогда испытал, было шоком и удивлением; это было неопределимое чувство, поскольку сначала я не смог объяснить его причину. На меня действовало уже не присутствие женщины, а мои эмоции, и мой румянец только что возобновился, но под другим влиянием.


Видели ли вы когда-нибудь, как в самый неожиданный момент из окон незнакомого дома внезапно появляется любимая фигура, делающая вам знаки разума? Что ж, я тоже только что увидел в глазах красивой молодой женщины, которую я не знал, блеск узнавания, взгляд, который время не смогло заставить меня забыть и который изменил все мое существо, когда посмотрел на меня, — но этот взгляд требовал от меня ответа.


“В каком отношении я опоздал?” Я запнулся.


“А как же шестнадцать лет?” - ответил мой собеседник. “Разве ты не должен был быть здесь, на этом месте, в тот самый день, когда истекли шестнадцать лет? Ты поклялся! И вот уже месяц я напрасно жду тебя здесь.”


Я был поражен. Воспоминания, которые она вызвала у меня, воспоминания, которые, как я думал, навеки похоронены в могиле Джонатана, как у нее хватило силы вызвать их? Кто же тогда сделал ее хранительницей той тайны, о которой я всегда умел хранить молчание? Я задумался и мысленно подсчитал эпоху, в которую я окончательно попрощался с Джонатаном. Молодая женщина была права, и благодаря хазарду я опоздал всего на месяц.


“Как видишь, я пришел”, - сказал я чуть увереннее. “Но я тщетно искал место, где он лежит”.


“Ты искал это, и оно прячется в твоей тени!” - сказала она мне. “Эта скамейка, на которой мы сидим, - могильный камень твоего друга, а дерево, на которое мы оба опираемся, - это дерево, которое ты сам посадил на его могиле”.


“Возможно ли это?” Воскликнул я, уже вскочив на ноги и осматривая по очереди скамейку, дерево и молодую женщину. “Что, эта ива...”


“Это покрытая листьями ветвь, обращенная к Востоку”.


“Эта скамейка...?”


“Это барьер, установленный перед трупом, чтобы защитить его от прожорливых волков!”


“Но ты, - сказал я, - кто знает все эти вещи, открытые мне одному, кто знает слова, обращенные ко мне одному, устами, которые перст смерти закрыл навсегда, как только они были произнесены, чье рождение едва ли относится ко времени, о котором ты говоришь так, как будто видел это собственными глазами, кто ты?”


Она, в свою очередь, встала, сделала движение в мою сторону, улыбнулась мне, устремив на меня один из тех взглядов, которые так полны воспоминаний прошлого, и протянула руку с видом фамильярности и старого знакомого.


“Я тот, кто сказал тебе прийти; я тот, кто ждал тебя”. И, поскольку я показал своим беспокойством и взволнованностью, которые я все еще не понимал, она добавила: “Я тот человек, который обещал тебе зарплату, и я тот, кто пришел заплатить тебе!”


“Зарплата?” Спросил я, совершенно пораженный. “И какого рода эта зарплата?”


“Это вопрос погашения долга путем раскрытия вам третьей тайны, которую Джонатан по-прежнему должен вам”.


“Пощади!” - Воскликнул я, открывая изумленные глаза. “ Значит, через шестнадцать лет я вернусь в мир магии, из которого уже вышел сумасшедшим? Джонатан! Ты представляешься от имени Джонатана? Но этот бесценный аркан, драгоценный секрет, которым он должен был отплатить за мою преданность и заботы, был средством не умереть, а Джонатан мертв!”


“Ты можешь видеть, что это не так, - ответила она, - поскольку я здесь!”


Я отпрянул, схваченный по праву; моя голова кружилась; я был ослеплен и у меня кружилась голова. Полный нерешительности, разрывающийся между восставшим разумом и странной доверчивостью, вновь пробуждающейся во мне, не зная, какое из моих чувств я должен обвинить во лжи, было ли это моим зрением, которое обманывало меня, или слова, которые я только что услышал, были пустым шумом, вызванным возбуждением от моей собственной мысли, дошедшей до моего мозга из моего уха, не попав во внешний воздух, я приложил руку ко лбу и, пошатываясь, прислонился к иве. Там, охваченный нервной дрожью, я больше не мог оторвать глаз от непостижимой молодой женщины.


Подобно змее, которая заставляет крапивника подлететь к ней по собственной воле, она применила ко мне свою завораживающую силу - потому что ее взгляд принадлежал Джонатану! Да, этот взгляд поразил меня сразу, как только я впервые увидел молодую женщину, но насколько больше он встревожил меня в тот момент, после слов, которые она только что произнесла, и когда я снова нашел его в ней, с определенным тоном голоса и определенными мистическими формами речи, которые полностью напомнили мне мою старую спутницу!


Не приходя в себя от моего волнения, после долгого молчания, занятого изучением друг друга. Я спросил: “Значит, вы Джонатан?”


“Пойми меня яснее”, - ответила она, улыбаясь. “Нет, я не являюсь, или, скорее, меня больше нет, человеком, которого ты только что назвал, и все же он снова живет во мне”.


“В тебе! Но каким чудом...?”


“Это секрет, который необходимо будет тебе открыть; но я пробыл здесь слишком долго, чтобы рассказать тебе сегодня, а время поджимает, потому что меня ждет моя мать. Итак, почему ты так поздно? Тогда до завтра!”


“До завтра”, — ответил я, не добавив больше ни слова и не сделав жеста, чтобы удержать ее, но Бог знает, с какой странной болью я наблюдал, как она так внезапно уходит. Не унесла ли она с собой ключ к странной загадке, которая начиналась для меня? И, клянусь, я не ожидал увидеть ее снова, настолько наш разговор казался мне похожим на привидение, а не на реальность.


Однако на следующий день она вернулась; она вернулась со скромностью на щеках, искренностью на лбу, с опущенными глазами и, казалось, была напугана, увидев меня снова. На этот раз она, казалось, полностью принадлежала своему полу, и поэтому я нашел ее очаровательной. Ее украшения, более аккуратные, чем накануне, и церковная книга, которую она держала в руках, позволили мне легко угадать день правления, и, должен признаться, я был очень удивлен, увидев, что эта необычная молодая женщина, подобно своим товарищам по деревне, подчиняется законам кокетства и вульгарным правилам семьи и религии.


Впечатление, которое произвело на меня тогда ее присутствие, было таково, что, не думая о нашем прерванном разговоре накануне, я сначала рассказал ей о своем удовлетворении от того, что снова вижу ее, о том добром обаянии, которое, как мне показалось, придавал ей этот новый наряд, и, наконец, поинтересовался ее возрастом, местом происхождения и семьей.


Ей было пятнадцать — а выглядела она по меньшей мере на восемнадцать!—ее отец, по имени Жан-Батист Ренар, был одним из фермеров графа де Т***.124 Она родилась в Лантее и выросла в городе, ее жизнь явно не отличалась от жизни ее товарищей по играм и школе, за исключением той исключительной легкости, с которой она усваивала все, чему ее учили.


Вот что вкратце рассказала мне прелестная молодая женщина, скромно опустив веки; и пока я получал удовольствие, слушая ее наивный рассказ, улыбаясь ей, я придвинулся к ней поближе на каменной скамье и в силу привилегии, которую она предоставила мне накануне, взял одну из ее рук в свою — пожимая ее, признаюсь, довольно нежно, — когда рассказчица внезапно остановилась, подняла голову, улыбнулась, и насмешливый взгляд Джонатана, во второй раз вырвавшийся из ее зрачков, внезапно изменил ход моих мыслей и привел меня в чувство. я возвращаюсь к серьезным вопросам.


Она проницательно поняла это и, отвечая на мою мысль еще до того, как я потрудился сформулировать ее, сказала: “Да, давайте вернемся к более серьезным занятиям, поскольку мне остается проинструктировать вас в том, что вы так сильно желали узнать. Когда-то даже насилие казалось вам законным для того, чтобы познать эту великую тайну; сегодня достаточно очень немногого, чтобы отвлечь вас.”


“Я слушаю”, - ответил я, покраснев от стыда.


“О, такая уверенность требует некоторой подготовки”, - продолжила она, улыбаясь. “Тогда, как и прежде, будь внимательным, а не отвлекающимся слушателем. Я собираюсь посвятить тебя в великий аркан и должен прежде всего дать тебе возможность понять его.”


Она поудобнее устроилась на скамейке, поправила платье и приняла осанку расчетливой важности. Это были почти точные ее слова, которые оттенок торжественности придал им резкость, когда они слетели с ее губ.


“Вы признаете в человеческих существах — не так ли? — две отдельные части: тело, инертную материальную оболочку, временное облачение, ткань для которого дает земля и ткани, и обломки, которые она восстанавливает; и нетленную душу, которая приводит машину в движение, вливает тепло в кровь, чувствительность в нервы и заставляет мысль возникать в мозгу”.


Я не знал, куда она хотела пойти, но все равно слушал.


Она продолжила: “Согласно вашим современным верованиям, сбрасывая свое первоначальное облачение плоти, душа устремляется к небесам. Неправильно! Этого не может быть; одного приведенного здесь доказательства недостаточно для справедливости Божьей! Добродетели предстоит пройти не одно состязание; порок имеет право на более чем одно возмещение, прежде чем предстать перед высшим судом; и часто во время своего странствия по земле одна душа использует множество человеческих оболочек; множество ваз разбивается, прежде чем божественная эссенция, благоухающая ими по очереди, окончательно испаряется.”


“Но это же теория метемпсихоза, которую ты исповедуешь!” Сказал я, перебивая ее.


“Совершенно верно! Потому что это единственно верная теория. Чтобы убедиться в этом, многим людям достаточно обратиться к собственному сознанию. Душа всегда уносит с собой несколько запутанных следов прошлого, и если кто-то настойчиво исследует свои воспоминания о другой жизни, в ответ проснется не одно далекое эхо. Разве вы сами не знали о моем путешествии в Италию во время ваших стремительных поездок по Франции или когда вы однажды путешествовали по Италии и Калабрии?” — эта молодая женщина, выросшая в Лантее, которая никогда не покидала своей деревни, знала о моем путешествии в Италию!—“когда вы увидели живописное место или руины, которые до сих пор стояли и сохраняли свой первоначальный облик, и подумали, что это не первый раз, когда эти объекты привлекли ваше внимание? Разве смутное воспоминание, пробудившись в вашем сознании, не сказало вам шепотом: ‘Вы уже посещали эти места в другое время!”


“На самом деле, это правда!” Воскликнул я, уже настроенный благосклонно выслушать моего симпатичного профессора. “Признаюсь, именно такое интимное ощущение я испытал, когда увидел дорогу из Милана во Флоренцию и Капитолийский холм в Риме. Я даже припоминаю, что испытывал нечто подобное во Франции ... Да, недалеко от Осера ... ферма ... ручей ... амбары в тени вязов... Я мог бы поклясться, что когда-то жил там, и, впервые увидев все это, я инстинктивно поискал ветряную мельницу, которая действительно возвышалась слева от меня, и господский дом, крыши которого мои глаза еще не различали, но который я спроектировал перед собой на другой стороне холма! Усадебный дом превратился в фабрику, но я, казалось, помнил его таким, каким он был раньше, и я описал его тяжелый перрон, массивный и поворотный, низкую позолоченную балюстраду, большой арочный дверной проем и перистиль, который расширялся дугой по мере продвижения к главному двору, словно приветствуя прибывающих, пользующихся его гостеприимством. За всем этим последовала узкая и крутая лестница и маленькая дверь. Повторная оштукатуривание и шлифовка поверхности возмутительно изменили облик старого памятника, но, то ли благодаря памяти, то ли иллюзии, я снова увидел потрескавшиеся и почерневшие стены, покрытые львиным зевом, чистотелом и льняной жабой, его башенки, высокие вдовы и балконы, и я даже мог бы снова увидеть, я полагаю, бывших обитателей старого поместья. если бы насмешки моих спутников не подействовали на меня в этот момент подобно холодному душу, успокоившему мой мозг и притормозившему отклонения моего воображения.”


“Что ж, ” сказал мой собеседник, “ в Италии, как и во Франции, было столько же прерванных воспоминаний о вашем прежнем существовании”.


О чудо! Я был попеременно итальянцем и французом! Возможно, одним из великих граждан древнего Рима, возможно, также бургундским фермером! Последнее предположение показалось мне более вероятным; я не знаю почему.


“Возможно ли в таком случае, ” сказал я тогда, словно разговаривая сам с собой, “ что метемпсихоз обладает какой-то реальностью?”


“Разве я не живое доказательство этого?” - ответила моя деревенская девушка из Лантея, скрестив руки на груди и снова устремив на меня взгляд другой эпохи.


“Мне открылось все!” Воскликнул я. “Джонатан внутри тебя; это его душа оживляет тебя!”


“Тебе потребовалось много времени, чтобы понять это”.


Я был поражен; мне казалось, я попадаю в другой мир.


Затем она объяснила мне с некоторыми подробностями, как души иногда претерпевают значительные изменения по сравнению с телами, в которых они поселились, приведя в качестве основного примера себя и Джонатана.”


“Человек приспосабливается к своей тюрьме”, - сказала она. “Мысль более или менее плотно прячется в долях мозга; она перемещается в другую сферу, устанавливая другие отношения с тем, что его окружает. Таким образом, в моей новой природе молодой женщины чувства склоняются к объектам, которые проистекают из моего возраста и моего пола, и я часто нахожусь в полном разладе со своим предыдущим существованием. Во многих отношениях я откровенно перенял вульгарность своего нового положения. Душа нуждается в таких моментах спокойствия. Крестьянка опирается на философию; тогда мы также можем признать между нами двоими, что Джонатан, доводя до крайности свои исследования в области тщетных наук, не всегда сохранял очень здоровое понимание. Он был немного фанатичным, в некотором роде шарлатаном, не так ли? Мы можем согласиться с этим?”


Моим первым побуждением было броситься на защиту моего старого друга, но, сообразив, что я дискутирую именно против него, я промолчал, и моя профессорша в юбке вернулась к своему уроку, поскольку она еще не рассказала мне всего.


“Ничто никогда не было продемонстрировано более ясно, - продолжала она, - чем прекрасное учение о переселении душ, примитивное учение, вечная истина, небесное откровение, которое по золотой цепи философии перешло с Востока в Грецию, от Фо, сына Ин-Санг-Вао, к Пифагору, сыну Мнесарха. В Кротоне, с высоты своих прекрасных террас, затененных платанами, Пифагор позволил этому распространиться по Западу через потомство своих учеников; и знаете ли вы, - добавил он, внезапно бросая мне вызов, - что стало с душой Пифагора?”


“Я понятия не имею”, - ответил я, особо не задумываясь о наивности своих слов.


И симпатичная лекторша рассказали мне обо всех метаморфозах души философа или, по крайней мере, об основных положениях, которые она претерпела в телах людей разного пола и разного сословия, начиная с осады Трои. Эта история заинтересовала меня в высшей степени, и я рассчитываю опубликовать ее, когда придет ее черед. Я с восхищением и удивлением смотрел на этого юного и милого ребенка, в котором знания, красноречие и все остальное были врожденными, без труда объяснявшими мне огромную систему пифагорейской философии и дававшими мне доказательства этого, раскрывая, действие за действием, великую сложную сущность философа.


Я признаюсь, что, восхищаясь ею и слушая ее, в силу непроизвольного движения, которое, несомненно, необходимо приписать постоянному вниманию, которое я оказывал ей, я снова придвинулся к ней поближе. Мои глаза были прищурены, чтобы не встречаться с ней взглядом, а моя рука, заведенная ей за спину и прислоненная к иве, служила ей чем-то, на что можно опереться, когда внезапно, завершая свой рассказ, она открыла мне, что конечным пристанищем души Пифагора является тело ... кого? О Джонатане!


Итак, хорошенькая девушка, которая была у меня перед глазами, хорошенькая девушка с алым оттенком юности и искренности, хорошенькая девушка, за талию которой я сжимал, была одновременно Джонатаном и Пифагором! Я отдернул руку и отпрянул тем же движением, совершенно сбитый с толку той ролью, которую, казалось, играл по отношению к душам двух великих философов.


Придя в себя от волнения, я услышал, как Пифагор, Джонатан и молодая деревенская девушка из Лантея сказали мне: “Теперь ты понимаешь, как шестнадцать лет назад твой спутник по путешествию казался таким хорошо осведомленным о прошлом и даже мог, вернувшись через столетия, воскликнуть: ‘Я видел это!’ Что ж, теперь ты добавишь свою веру в метемпсихоз?


“О, поверьте мне, ” продолжал мой очаровательный учитель, “ метемпсихоз существует даже для многих людей, которые о нем и не подозревают. Сколько мужчин, сами того не желая, узнают что-то исключительно благодаря воспоминаниям! Отсюда феномен преждевременного развития, примером которого я являюсь в этой местности, хотя я очень стараюсь скрывать больше знаний, чем показываю; отсюда в искусстве эти пикантные Мирандолы всех видов, это множество замечательных детей, которых отправляют в Париж соревноваться с альбиносами и двухголовыми телятами; отсюда откровения фактов, которые, как считалось, никогда не были известны, неожиданные открытия, которые скромно приписываются гению, но которыми обязаны только памяти, склонность некоторых людей к физическому труду, к которой их аристократическое воспитание тогда не могло приспособить, и бегство некоторых других к знаниям, от которых их жалкое и ненадежное положение, казалось, навсегда их отдаляет; отсюда также вкусы, которые от одного пола, кажется, переходят к другому; любовь к одежде, духам и легкомыслию у мужчин, занимающих серьезные должности. Разве мне не говорили однажды в Париже, что все ваши молодые люди напомажены и прихорашиваются, как старые куртизанки? Это ясно доказывает, что предыдущим местом пребывания этих душ было женское тело — и так далее, поскольку у меня было бы слишком много примеров, чтобы привести их вам.”


Снова прервав себя, она добавила: “Но в целом, какие выводы вы делаете из всего этого?”


“Я пришел к выводу, - ответил я, - что эти ужасные женщины, которые ездят верхом, играют на скрипке, говорят о политике и знают латынь, недавно были мужчинами”.


Она начала смеяться. Мне не повезло с ответами, которые я ей дал.


“Вывод, который необходимо сделать из этого, - продолжала она более серьезным тоном, - заключается в том, что забывание или воспоминание - это единственная разница между жизнью и смертью, и обратите на это внимание!” Затем, повысив голос и приложив указательный палец ко рту: “Для человека, чья душа помнит, что такое смерть здесь, внизу? Смена костюма, простая формальность, которую нужно выполнить. Но забывчивая душа позволяет оборваться нити, которыми ее последовательные существования связаны друг с другом; она теряет свою индивидуальность, или, скорее, она создает новую на каждом этапе, и ее различные фазы, незнакомые, без какой-либо идентичности между собой, больше не составляют ничего, кроме изолированных жизней, мрачных как в своем прошлом, так и в своем будущем, и больше не являются великим пифагорейским существованием, которое вот-вот начнется для вас. Ибо секрет того, как не умереть, заключается в том, чтобы помнить! Джонатан обещал дать вам возможность использовать этот секрет с пользой для себя, и теперь я готов выполнить его обещание ”.


Я встал, справившись со своими эмоциями. Значит, момент настал, сказал я себе; пришло "позже"! И у меня задрожали колени, глаза затуманились, и я почувствовал, как до меня донесся аромат амброзии.


Внезапно приходские колокола зазвонили во всю мощь.


“Уже месса!” - воскликнула моя прелестная пифагорейка. “Я не могу пропустить ее, не раскрыв наших тайн. И потом, ” продолжала она, опустив глаза с выражением, полным скромности, - это долг. Тогда прощай — до завтра!


И после нескольких слов, которыми она обменялась на скорую руку, едва дав себе время повернуть голову в мою сторону, легкая, проворная и шустрая, она промчалась через лужайку, перепрыгнула ручей, обогнула заросли и побежала по широкой буковой аллее. Я увидел, как ее белокурая головка на мгновение снова появилась из-за живой изгороди из бузины; затем она полностью исчезла, а я оставался там, ошеломленный, целых четверть часа, едва в силах прийти в себя от того, что я только что услышал, и все еще ожидая разгадки моего секрета!


По словам хорошенькой Норманны, наши последующие встречи больше не должны были происходить днем, а под покровом темноты, чтобы ее отсутствия были менее заметны. Поэтому я снова увидел ее в тот вечер, при лунном свете, и то ли потому, что это время суток оказало на нее такое же влияние, какое оно когда-то оказало на моего старого друга Джонатана, то ли потому, что близость, быстро установившаяся между нами, придала ей уверенности, но сразу после нашего первого вечера рассказывали истории за историями, которые заставили меня забыть о великом деле аркана.


Что я могу сказать? Как и прежде, возможно, даже больше, чем раньше, я нашел в этом очарование, полное удовольствия. Они лились изо рта, такого свежего и такого красного! Я снова стал страстным слушателем. Поначалу они не соответствовали облику Джонатана; в них было больше учтивости, больше простоты; и все же ими двигала одна и та же моральная мысль; они исходили из одной и той же души.


Мне кажется важным сказать, что для прояснения определенных стилевых контрастов, существующих между различными историями, которые я предлагаю опубликовать после этого введения; ибо, несмотря на видимость рассказа, разделенного на главы, на самом деле это введение, которое вы только что прочитали, введение, незаменимое для любого, кто хочет полностью оценить события и мораль своего произведения.; введение, полное неоспоримых истин, которое не только даст читателю знания о множестве вещей, забытых ранее, но и, если он пожелает, наставит его на путь продолжения своего существования пифагорейским путем.


В течение восьми вечеров моя прелестная рассказчица была пунктуальна на нашем рандеву; затем прошел вечер без нее, а затем еще один. Я уже верил, что больше ее не увижу, и был тем более опустошен, потому что до этого то немногое время, которое она могла уделить мне в конце дня, всегда быстро проходило в разгар опьянения рассказыванием историй. Что касается аркана, я все еще ждал его.


Наконец, однажды вечером я увидел, как она направляется ко мне, запыхавшись, потому что ускорила шаг, чтобы прибыть вовремя. В тот вечер она казалась встревоженной и взволнованной и, не дав мне времени сказать ни слова, сказала: “Мой долг еще не погашен. Сейчас или никогда - подходящий момент, чтобы позволить тебе узнать тайну. Нельзя терять ни минуты.”


Я позволил ей говорить, не перебивая, и когда она сказала все, она ушла еще быстрее, чем пришла.


Этим великим, неоценимым секретом, средством никогда не умирать, соединяя одну жизнь с другой посредством памяти, я, наконец, овладел! Да, это было моим долгом, и это было открыто мне. Милосердный Боже, я воздаю тебе должное. Несмотря на все заявления слезливой философии, жизнь хороша, и всегда приятно думать, что человек обязан самому себе способностью увековечивать себя иначе, чем ради блага потомков.


В порыве необдуманности и великодушия у меня изначально возникла идея обнародовать эту тайну на благо моих современников, чтобы опыт, столь дорого приобретенный в течение этого столетия, не был полностью утрачен; но вскоре я отказался от этого проекта, опасаясь злоупотреблений.


Если бы такая привилегия стала всеобщей, разве это не сделало бы ненависть и озлобление вечными? Самой смерти больше не было бы достаточно, чтобы стереть определенные оскорбления и заглушить определенные страсти. А сколько людей были бы недовольны своей участью, думая о том, что это было в другой форме!


Как только метемпсихоз был доказан и повсеместно применялся, разве не было бы также необходимо прийти к признанию прав душ? И посмотрите, какие изменения это повлечет за собой в наших Кодексах, наших обычаях и нашей собственности! Ибо, если душа индивидуальна, за то, что она перешла из одного тела в другое, за то, что сменила облачение, как говорим мы, пифагорейцы, должен ли я быть одновременно лишен всего, что принадлежало мне раньше на земле? Разве какой-нибудь дом, какой-нибудь лес или какая-нибудь ферма тем не менее не мои?


“Да, - можете воскликнуть вы, - все было бы закончено в каждом спагирии”, как говорим и мы, пифагорейцы.


“Но как насчет долгов? Кто будет их выплачивать? Какие гарантии будут у кредиторов? При нынешнем порядке вещей все еще есть люди, которые предпочитают стремиться отплатить, чем вышибать себе мозги, но с другой стороны, не проще ли умереть, чем провести пять лет в тюрьме? Вы могли бы закрыть двери Сент-Пелажи, Дворца Клиши и всех филиалов.”


“Что ж, тогда ответственность будет лежать на душе, - можете сказать вы, - и независимо от того, где она поселится, гость унаследует или заплатит, в зависимости от обстоятельств”.


“Хорошо! Ты передумал. Но задумался ли ты? Благодаря нашему переселению в другое тело, большую часть времени мы меняем семью, если нет, то, по крайней мере, меняем ранг; из старшего брата мы становимся младшими и т.д., и т.п., и т.п. Представьте себе потрясения в странах, где все еще существуют законы о привилегиях и праве первородства! Какие новые и разрушительные законы о возмещении ущерба снова станут необходимыми! А затем, для трудоустройства в штате, пенсионные права... Ребенок, доказав, что в нем живет душа старого солдата, может претендовать на пенсию за сорок лет сухопутных или морских кампаний, поскольку смерть за свою страну больше не будет достаточной причиной для потери пенсионных прав. Страна больше не будет вынуждена быть неблагодарной! Это невозможно! Как можно удовлетворить многие требования?


Я буду откровенен. Наряду с этими серьезными соображениями общего благополучия, то, что мешает мне обнародовать мою тайну, - это, прежде всего, мой личный интерес. Вместо того, чтобы раздавать это всем, я сказал себе, почему бы не продать это только нескольким? Это, безусловно, привело бы к гораздо меньшим неудобствам и могло бы принести мне гораздо больше прибыли.


Таким образом, мое решение принято бесповоротно. Бессмертие в пифагорейском понимании не такая уж презренная вещь, чтобы оно не могло соблазнить большое количество честных людей. С этого дня и впредь я буду делать это доступным для богатых — разумеется, под грифом секретности.


Прежде чем закончить, я могу понять любопытство некоторых читателей, которым не терпится узнать, что стало с моей хорошенькой нормандкой, мадемуазель Ренар.


В тот же вечер, когда она доверила мне аркан, она исчезла из этого места, несмотря на ее прекрасное подобие любви к пасторальной жизни. Я не очень беспокоился о ее судьбе. Она знала достаточно, чтобы легко добиться успеха, и могла, по своему выбору, стать кутюрье или учителем фехтования. Я должен добавить, что недавно я мельком видел ее на бульварах Парижа в великолепной коляске. На голове у нее были цветы и всевозможные перья, и от этого она была еще более очаровательной. После того, как она быстро подала мне знак в знак дружеского приветствия, веер выпал у нее из руки и упал за пределы машины. Я подобрал его и бережно хранил, ибо сегодня от моего старого друга Джонатана больше ничего не осталось, кроме его посоха путешественника и веера. Их можно увидеть в моем доме между полуднем и двумя часами дня в качестве подтверждающих доказательств.


Примечание: Я забыл проинформировать общественность, что для людей, чье состояние не позволяет им позволить себе пифагорейское бессмертие, у меня есть к их услугам средства продления жизни в соответствии с принципами парацельсианского “обновления”, которые до сих пор прекрасно удавались. На последнее изделие установлены разные цены в зависимости от степени долговечности, к которой человек стремится.


В заключение я с сожалением констатирую, что благодаря общему импульсу, заданному нашей эпохой, которая даже более индустриальна, чем литературна, история моего друга Джонатана, сначала выродившаяся во введение, в конце концов перешла в разряд Проспекта. Я ничего не мог с этим поделать, и мне остается только дать вам свой адрес на случай, если Пифагор или даже Парацельс соблазнят вас.


P****


Сен-Николя де Курсон (Компьенский лес)


Вечером того дня, когда месье П**** написал эти последние строки, то есть 13 июня 1837 года, разразилась ужасная буря, следы которой в Компьенском лесу еще долго будут оставаться сернистыми и в результате которой молния поразила и повалила так много столетних дубов, старых свидетелей охот Генриха IV, Людовика XIV, Наполеона и Карла X. Укрывшийся под одним из них месье П ****, который надеялся превзойти их по возрасту благодаря Парацельсу, прежде чем возобновить работу благодаря Пифагору, был поражен молнией и умер мгновенно - прискорбный несчастный случай, не предусмотренный двумя великими философами.


Семья месье П **** попросила меня просмотреть его литературные статьи, и я нашел там истории, попеременно легкие и серьезные, наивные и философские, прилагаемые сюда, большинство из которых уже были рассказаны, но он позаботился переработать их и улучшить для нового издания. Если кто-то обнаружит, что некоторые из них имеют фамильное сходство с недавними постановками, следует напомнить, что Джонатан-Провидец датируется, в буквальном смысле, 1823 годом. Свидание сегодня отвечает на многие вопросы!


Что касается необычной истории о двух Джонатанах, поданной под видом вступления и до сих пор совершенно неопубликованной, то сначала я рассматривал ее лишь как своего рода аллегорический вымысел, призванный послужить подготовкой к тому, что должно последовать, и я уже держал, или думал, что держу, ключ к "Джонатану, кастеляну, кюре и трем сестрам". Джонатан был жизненным опытом, древним знанием с его важностью, со всей утешительной доверчивостью одной эпохи и возвышенным разумом другой. Джонатан был смешанным существом, которому предстояло отправиться в могилу, расположенную между философом кастеляном и слегка фанатичным священником. Сначала я принял трех сестер за три теологические добродетели, чтобы что-то понять из них; затем я обнаружил, что они ясно, хотя и символически, выражают разум между чрезмерно стимулированным воображением и чрезмерно позитивистской наукой, или истинную веру между фанатизмом и недоверием. Что касается современной мадемуазель Ренар, то мне показалось, что ее вуаль нелегко приподнять, и я строил предположение за предположением в ее отношении, когда старший сын месье П **** подтвердил мне, что символическая форма полностью противоречит привычкам его отца.


Последний действительно материально видел, знал, часто посещал Джонатана, любил его и следовал за ним. В течение двадцати лет он непрерывно рассказывал своей семье о философе, которого больше нет, и которого он оплакивал, и о мадемуазель Ренар, которая сменила его и которая тогда бегала по улицам Парижа с перьями на голове. Месье П**** верил в Джонатана и эффективность аркана, который он хотел продать с прибылью.


Известно учение Парацельса; что касается другого, то старший сын, честный и бескорыстный человек, если таковой когда-либо существовал, был достаточно любезен, чтобы безвозмездно открыть мне, что это просто состоит в “собирании своей души”. Как это сделал Джонатан за несколько часов до смерти. Создание своей души - это процесс отражения, объединения самых важных воспоминаний человека, чтобы растворить, смешать их, отфильтровать и конкретизировать в едином интеллектуальном действии, сведенном к простейшей абстракции. Когда человек таким образом превращает свой грубый багаж в небольшую упаковку, он еще больше уменьшает эту маленькую упаковку, уплотняет ее, накапливает в меньшей части, и когда эта небольшая часть, вся мысль и интеллект, подвергаются последней степени сжатия, которой они подвержены, благодаря эластичности жидких и газообразных тел, подобных мозговым духам, это проходит с нами, и в новой жизни, которую возобновляет душа, человек вспоминает. Это все, что нужно. Любой желающий может попробовать!


Старший сын привел тысячу других доказательств в поддержку добросовестности своего отца; среди прочих положительных фактов он знал трость Джонатана с детства и видел, как его отец покраснел, дрожал и заикался от волнения, возвращаясь с прогулки по бульварам с веером мадемуазель Ренар.


Поэтому я не мог сомневаться в добросовестности друга Джонатана. Однако я должен, чтобы полностью оправдать свою совесть, заявить здесь, что, несмотря на то, что месье П**** обладал здравым смыслом, у него были приступы безумия в две эпохи его жизни. Двойная причина делает слишком много чести его чувствительности, чтобы я мог подумать о том, чтобы опустить ее здесь. Первый произошел после разрыва его первой любви и его путешествия в Неаполитанское королевство; второй - после смерти его жены и его путешествия в Лантей.


Мне, как редактору, остается сказать одно слово; оно последнее.


Повествования Джонатана, которые можно назвать художественными произведениями, сказками, повести или новеллами, как заблагорассудится читателю, хотя и различаются по форме и тону, все они стремятся к одной цели, все они являются развитием одной и той же великой мысли, и в своем ансамбле завершают систему моральной философии, которую можно резюмировать старой аксиомой древней мудрости: In media stat virtus.125


Париж, август 1837 года.


Пророчество Жана де Милана


(Мексика)


Честолюбие справедливо только в этом: его достаточно


ради собственного наказания и подвергает себя мучениям…


Тщеславие настолько могущественно, что оно маскирует и вырывает из наших рук истинность, основательность и субстанцию вещей,


чтобы выбросить нас на ветер и предать забвению.


(Pierre Charron, De la sagesse, Vol 4, chs 3 & 22)


Ближе к середине ноября 1518 года Фернан Кортес с небольшой флотилией, состоящей из десяти кораблей, вышел из Сантьяго, столицы Кубы, повернул на север, затем на восток, затем зашел в порт Трините, достиг острова Косумель и, наконец, между Мексиканским заливом и Гондурасом обнаружил побережье Юкатана, объект своих поисков.


В мои планы или вкусы не входит следовать за ним в ходе его завоеваний. Великие люди - законная добыча историков. Пусть последние уродуют их так, как они хотят, в соответствии со своими страстями, своей страной или своими убеждениями — для меня это не имеет значения. Как ты знаешь, мой друг, я предпочитаю выбирать в качестве героя своих рассказов не человека, чье имя осталось во всех воспоминаниях и чьи истинные черты скрыты за героической маской, а неизвестного, изолированного человека, чьи действия лишь наделали шуму вокруг него. О, но иногда из-за этих забытых существований великие уроки остаются незамеченными.


Флот Кортеса доставил к берегам Юкатана молодого мексиканца, который в течение нескольких месяцев жил в качестве товарища среди испанских банд. Сакатль был близок к тому, чтобы снова увидеть свою родину, с которой его похитили, когда Эрнандес де Кордоба впервые приехал исследовать этот край американского континента. Привезенный на остров Куба, представленный губернатору Веласкесу и обласканный благожелательностью, будучи робким и мягким по характеру, он легко позволил соблазнить себя новизной зрелища, поразившего его взор при военном и торговом дворе Сантьяго.


Для первого хорошего обращения они начали с того, что сделали его христианином под покровительством святого Мельхиора. Затем они подумали обучить его обычаям и кастильскому языку. Францискильо, шут Веласкеса, и Жан де Милан, его астролог,126 которым было поручено обучение новообращенного, позволили ему за очень короткое время откликнуться на взгляды губернатора, выступив переводчиком в готовящейся экспедиции.


Закатль был доволен своей участью. Веселость Францискильо и глубокие знания Жана де Милана, хотя он был не в состоянии оценить это, дали ему представление об испанцах, которое было одновременно очень возвышенным и очень приятным. Современные мыслители, недоверчивые и поверхностные, иронически улыбнулись бы, представляя себе природу ученика шута и шарлатана, ибо именно так в последние столетия называли серьезных и прилежных людей, посвятивших свою жизнь поиску абсолютной истины. Необходимо согласиться, что герметические открытия были тогда уже утеряны для мира, но светлая борозда, которую они оставили после себя, все еще привлекала взоры ученых и гениев, и удачные усилия иногда оживляли несколько фрагментов Альмагеста Птолемея. Люди не перестали быть легковерными и в шестнадцатом веке; они были от этого счастливее; были ли они менее мудры?


Во всяком случае, в обществе астролога Закатль жил спокойно, не беспокоясь о будущем; и если ему иногда приходили на ум воспоминания о Юкатане, он немедленно вспоминал утомительные заботы, в которых провел свою юность, и спешил забыть об этом.


Среди своих новых друзей ему не было необходимости противостоять палящему солнцу, копать землю, чтобы размножить там черенки агавы и семена руку, или долгими часами дня поливать какао-бобы. Как он теперь предпочитал этим трудоемким занятиям заполнять свою память незнакомыми словами и преклонять колени перед алтарем святого Иакова; ибо католик Мельхиор считал, что испанский язык и месса - это труды, которыми он расплачивается за оказанное гостеприимство.


Кортес ускорил отплытие своего флота. В момент посадки Сакатль, назначенный переводчиком для маленькой армии, будущих завоевателей Мексики, представился Жану де Милану. Последний, нежно взяв его на руки, сказал ему:


“Мельхиор, мне нравится твоя мягкость и послушание, и, расставаясь с тобой, я испытываю все сожаления о вечной разлуке. Да, сын мой, прошлой ночью я консультировался для тебя со звездами; я думаю, они благосклонны к тебе, но я не увижу тебя снова, ибо, если моя наука не обманула меня, ты будешь жить в своей стране, ты умрешь там, окруженный почестями, и твое имя останется в почете у твоего народа. Иди, сын мой...”


В этот момент появился Францискильо, заливаясь смехом. Он слышал последнее утверждение астролога. “Клянусь душой генуэзца Колумба, - воскликнул он, - я полагаю, что мне будет необходимо уступить эту дурацкую безделушку нашему верному Мельхиору, ибо чаще всего именно за безрассудный поступок человек оставляет свое имя в памяти людей!”


Последние слова Жана де Милана оказали значительное влияние на сознание молодого мексиканца. Казалось, они открыли перед ним целый мир; как и Кортесу, ему тоже предстояло совершить свое завоевание!


Во время перехода все его мысли были сосредоточены только на одном: великих почестях, которые ожидали его на родине.


Пока он жил среди своих братьев, никакие мечты о богатстве или честолюбивые желания никогда не посещали его наивную душу. Перенесенный в среду чужой расы, все движения которой регулировались алчностью, слыша вокруг себя только разговоры о богатстве и власти, он понял потребность возвыситься и возвеличить себя, которая существовала в человеческом сердце, но он не чувствовал этого. Теперь он чувствовал это, и каждое мгновение, приближавшее его к родине, удваивало ее силу и настоятельность.


Но что это были за почести? В каком обличье явилась бы ему удача в этой стране, где он долгое время прозябал, бедный и безвестный?


Вскоре в нем развилось другое чувство, следствие первого: страну, которую он покинул без сожаления, он полюбил за благо, которое ожидало его там. Испанцы, чей активный и предприимчивый гений поначалу вызвал у него восхищение, затем предстали перед ним такими, какими они были на самом деле: доблестными разбойниками.


Флот удвоил расстояние до мыса Каточе. Он пристал к берегу недалеко от реки Табаско, и жители региона, которые сначала пытались воспротивиться высадке Кортеса, напуганные шумом канонады, в беспорядке разбежались. Закатль думал, что настал момент, когда его блестящее предназначение вот-вот свершится. Не мог ли он, возродив мужество своих соотечественников, разуверить их в отношении этих ужасных машин войны, которые они ошибочно принимали за молнии, и в отношении испанцев, которых они считали богами, заслужив, таким образом, как освободитель своей родины, ожидающую его там удачу и почести, уготованные ему в соответствии с пророчествами Жана де Милана?


Сомнений больше не было: перед ним была возможность, он должен был ею воспользоваться! Он избежал бдительности своих бывших хозяев, повесил на колючки нопала европейскую одежду, предоставленную щедростью Веласкеса, прибыл в Табаско, предстал перед вождями, сплотил беглецов и пошел с ними на битву.


Потерпев второе поражение, жители Юкатана поспешили заключить договор с Кортесом и лишь обратили свою ярость против человека, который по своему совету вызвал их бедствие. Но Закатль снова был в полете.


Объект ненависти своего собственного народа и мести испанцев, он целый месяц скитался по лесам и лугам, направляясь в Оксаку, прося гостеприимства только у дверей изолированных жилищ и проклиная пророчества астролога.


Наконец, он достиг пределов провинции и подумал, что находится в безопасности. Имя Мельхиора прозвучало в его ушах. Он обернулся. Это был один из его товарищей по переправе, кастильский солдат, входивший в состав войск, которые Кортес направил на Тлашкалу. Закальт был напуган.


Проворно бегая, не оглядываясь назад, он устремляется в том направлении, где неровная и измученная земля дает ему надежду легче скрыться от чужих взглядов. Не снижая скорости, он продолжает пересекать местность, которая долгое время непрерывно повышалась. Измученный усталостью и жарой, он останавливается и прислушивается, приложив ухо к земле. Не слышно ни звука. Однако благоразумно ли возвращаться на равнину? Нет.


Немного отдохнув, он возобновляет свой маршрут. Дневной свет исчезает, его мучает голод, холодный ветер пробирает до костей. Он ложится под чем-то вроде дуба, горькие плоды которого становятся его единственной пищей.


На следующий день перед ним появляется несколько глубоких ущелий. Он проникает наугад между двумя грядами базальтовых скал и идет весь день, больше не находя вокруг себя никакой другой растительности, кроме елей, которые тут и там демонстрируют свои черные и спутанные кроны.


Он находится в ответвлении гор, которые с тех пор получили название Кордильеры.


Ветер продолжает дуть неистово. Отчаявшись найти пропитание среди этих диких скал и опасаясь, что ему, возможно, придется еще долго идти, прежде чем он достигнет одного из склонов горы, он, наконец, решает спуститься обратно.


Однако едва он принимает решение, как его тревожит неясный шум. Ему кажется, что он смутно слышит приближающийся к нему собачий лай, смешивающийся с артикуляциями человеческого голоса. В Сантьяго на него произвели впечатление рассказы об ужасных стаях, которых Жан Понсе обучил обнаруживать и пожирать островитян Пуэрто-Рико. Он больше не сомневается, что испанцы идут по его следу, и что жаждущие крови гончие служат им помощниками, чтобы обнаружить его отступление. Удваивая свою быстроту, он собирает остатки своих сил, преодолевает ущелья и скалы и достигает места, где скалистое ущелье заканчивается выравниванием.


Однако только там он осознает неотвратимость грозящей ему опасности. Вершина горы разделена на две части, которые соединены только длинным и узким гребнем, который, кажется, соединяет их вместе, как стена, построенная между двумя башнями. Закатль приближается к краю первого плато. Слева от себя, на огромном расстоянии, которое позволило ему обнаружить одновременное разрушение Кордильер, он видит неизмеримое, безмолвное, неподвижное море; справа от себя он не видит ничего, кроме пропастей, глубину которых его глаза не могут постичь, посреди которых вздымаются скалистые выступы. Над его головой высокие горы вздымают свои огромные вершины, покрытые вечными снегами, в облака, казалось бы, помещая его в центр бездны.


Его зрение нарушено, головокружение заставляет его шататься; кажется, что все вокруг него вращается. Он приседает, его руки ищут землю, и ему кажется, что он чувствует, как она дрожит под порывами ветра. Но этот ветер также приносит ему крики, более отчетливые звуки голосов.


Необходимо пересечь этот мост, чтобы достичь великого плато. Это единственное средство спасения, которое остается бедному беглецу. Какой безумный осмелился бы пересечь ее вслед за ним, если бы его жизнь не зависела от успеха этого безрассудства? Закатль вооружается решимостью; он призывает всех богов Мексики — ибо момент опасности возвращает его к его первой, истинной вере — и он ползет лицом вниз, на четвереньках, чтобы добраться до узкой тропинки, подвешенной в воздухе; он ползет; он идет вперед.


Он вот-вот достигнет второго плато, когда на полоске земли шириной не более трех футов прямо перед ним, у него под носом, появляется огромная змея. Его покрытое желтыми пятнами тело перегораживает дамбу, с боков которой свисают его конечности. Оказавшись справа от него, Закатл думает, что уже чувствует хватку его колец и набухание яда. Он делает движение назад. Лай звучит в его ушах все отчетливее, приближаясь. Ведомый своим свирепым инстинктом, пес обнаружил свою добычу; он пересек первое плато. Закатль слышит это до самого конца.


Перед ним и позади него смерть! По обе стороны - бездна! Это как если бы его подставили под четыре пытки.


Его мысли становятся беспокойными и затихают. Слабый проблеск надежды оживляет его. Он встает, чтобы перешагнуть через рептилию...


Им овладевает головокружение, порыв ветра опрокидывает его; он падает...


И только лохмотья его тела достигли бы дна пропасти, если бы при падении, в силу механического движения, его рука не ухватилась за крепкий корень, выступающий из скалы. Именно оттуда, подвешенный в воздухе, он услышал, как кастильская собака тяжело дышит и рыщет по гребню. Разбуженный им, змей скользнул по крутому склону пропасти и укрылся в расщелине в горе, расположенной под ногами Закатля.


Бледный, с взъерошенными волосами и одеревеневшими конечностями, он чувствовал, как вытягиваются его руки и слабеют силы.


Шум над ним прекратился. Он попытался найти точку опоры и, опираясь на неровности стены, цепляясь за хворост и углы скал, ему удалось вернуться на дамбу, и, наконец, он оказался на втором плато.


Охваченный религиозным чувством после того, как избежал такой большой опасности, с каким усердием он благодарил богов Мексики за защиту, которую они ему даровали! Он поклялся впредь забыть обманчивые надежды, которые породило в его сердце тщеславное знание людей Европы. В его глазах Жан де Милан был уже не кем иным, как самозванцем. Так судите вульгарных, которые пытаются интерпретировать слова мудрости с помощью ложных идей.


Закатлю больше ничего не оставалось, как следовать по склону маршрута. Он утолил сжигавшую его жажду отходами, содержащимися в плотно уложенных и сужающихся кверху листьях кордильерской сосны. Он шел всю ночь, всегда придерживаясь уклона тропинок, и когда рассвело, его сердце радостно забилось, когда он увидел вдалеке свежую и блестящую зелень авокадо127 и саподиллы, а также гирлянды вьющейся гренадиллы.


Его голод, который до тех пор уступал место бурным эмоциям, внезапно пробудился при виде этих мягких и ароматных фруктов, и чем дальше он продвигался, тем больше пейзаж перед ним поражал богатством растительности и разнообразием мест ее расположения. Под ним расстилались равнины, покрытые кукурузой, а затем красивое озеро, неровные края которого простирались между хребтами горы; затем, на другой оконечности, были леса кедрелас и ликвидамбар. Он услышал и увидел вокруг себя разноцветное множество болтающих попугаев, тигрилл, чьи песни так сладки, и крошечных колибри с ослепительным оперением, которые живут в цветах и кажутся цветами, которые сами могут летать.


Усталость, страдания, опасности и честолюбивые желания стерлись из памяти Закатля. Снова став беззаботным ребенком Мексики, он шел свободно и радостно, вдыхая ароматы утра, улыбаясь деревьям, скалам и птицам, которые пели, когда он проходил мимо. Как он любил тогда свою страну и как предпочитал ее всем чудесам Сантьяго!


Когда он приблизился к фруктам, которые он накрыл, он увидел сидящего в тени старика, которого узнал по богатым золотым украшениям и драгоценным камням, инкрустированным в его ушах, как одного из состоятельных жителей региона. Легкая хлопчатобумажная ткань покрывала его плечи, а разнообразные перья, удерживаемые сетью рыбьей чешуи, составляли остальное его украшение. Поблизости были размещены два раба, которые отгоняли назойливых насекомых и помогали ему ходить.


Старика звали Раомази. Он был благородной крови и долгое время жил при дворе предшественника Монтесумы. В течение десяти лет, удалившись в богатые владения, доставшиеся ему от его предков и щедрости правителей Мексики, не имея семьи и детей, он проводил свои дни в приятном отдыхе и религиозных обрядах. Как только он увидел молодого путешественника, он послал одного из сопровождавших его слуг встретить его.


“Что привело тебя в нашу долину?” он обратился к Закатлю. “Ты сын одного из моих вассалов, и ты пришел с войны в наших отдаленных провинциях?" Имена отцов остались в моей памяти, но даже черты детей постоянно ускользают от нее. Вы можете ответить.”


“Я родился на Юкатане; несчастья забрали меня отсюда; я долго шел пешком; мне потребовалось три дня, чтобы пересечь засушливые высоты, и я голоден”.


“Мой дом впереди тебя, ” ответил старик, “ на берегу озера. Открой дверь, назвав имя Раомази; тебе будут рады. Я не отказываю путешественникам в трехдневном гостеприимстве; пусть боги учтут их, ибо мои дети никогда не пойдут стучаться в вашу дверь ”.


Молодая женщина оказывала почести жилищу старика; она присматривала за прислугой, принимала незнакомцев, поддерживала везде порядок и опрятность и выполняла рядом со своим хозяином функции, которые Ависаг из Шунема выполняла по отношению к святому царю Давиду. Акса была хорошенькой, в соответствии с представлениями ее соотечественников о красоте. У нее были большие глаза, широкий и плоский нос, низкий лоб и черные волосы. Она провела Закатля в комнату, которую он должен был занять. Он нашел там циновку, на которой можно было отдохнуть, и сумки, полные пальмовых листьев, чтобы сесть. Позже она вернулась, чтобы поставить перед ним маисовое тесто, птиц, приготовленных на углях, и плоды саподильи и гренадильи, которые так соблазнили его вначале, — но в очередной раз его голод, казалось, утих. Он пристально посмотрел на молодую женщину и нашел страну, в которой она жила, еще более приятной.


Первые два дня пролетели быстро. Ближе к середине третьего старик позвал его. Перед ним поставили трубки и ликер, состоящий из какао, ванили и руку; ибо табак и шоколад были в ходу у мексиканцев задолго до прибытия Кортеса, и, поверьте мне, из всех своих завоеваний испанцы дольше всего сохраняли именно их.


“Что ты намерен делать сейчас?” Раомази спросил Закатля. “К какому городу направят тебя твои шаги?”


“Я не знаю”, - ответил молодой человек. “Только Риск привел меня к вашей двери; Я позволю хазарду снова направлять меня. Пусть это даст мне другого такого же уважаемого хозяина, как вы!”


“Послушай; я верю, что твоя душа чиста, твоя рука сильна, а глаз зорок. Я видел, как ты помогал моим слугам в их трудах, умоляя Аксу приказать тебе. Мне нравится человек, который стремится заплатить за свое гостеприимство своими добрыми услугами, и если таково твое желание, ты можешь остаться со мной.”


Закатль поклонился.


“Тебе будет поручено охранять и обслуживать чинампас”.


Чинампы были своего рода плавучими островами, которые мексиканцы мастерили, натягивая прочный слой тростника и стеблей кукурузы поверх больших плотов из светлого дерева кедрела, покрытых глиной. Забота и время укрепили здание, на котором вскоре выросли кусты всех размеров, а павильоны окружили свежесть и тень.


Занятия Закатля ограничивались обслуживанием одного такого плота; его жизнь была легкой, а досуга - многочисленным. Прошел месяц, затем другой. Каждый день его хозяин в сопровождении Аксы приезжал навестить чинампас, и иногда две пироги, запряженные в плавучий сад, заставляли его путешествовать по всем извилинам озера, ветерком которого старик любил дышать. Он также получил удовольствие от беседы с Сакатлем.


В то время Кортес направлялся к столице империи; препятствия на его пути были устранены; он встречал перед собой лишь популяции земледельцев, ибо, подобно пчелам своей родины, мексиканцы знали только, как производить, и не имели жал, которыми можно было бы защититься.


Слух о вооруженном визите Кортеса к Монтесуме дошел до мирной долины, и Раомази с удивлением выслушал подробности, которые рассказал ему сын Юкатана о нравах кастильцев, их кораблях, железных доспехах, пушках и лошадях. Постепенно старик настолько привык видеть и слышать его, что последним пополнением в числе его слуг стал тот, кого он любил больше всего. Он не мог обойтись без его присутствия, и когда усталость или влажность воздуха не позволили ему отправиться в чинампас, молодой человек получил приказ отправиться в жилище.


Постоянно проводя свои дни в присутствии молодой женщины, Закатл все больше проникался чувством, которое зародилось в нем, когда он впервые увидел Аксу. Он любил ее. Но есть еще одна страсть, которая, однажды поселившись в сердце человека, может дремать там, но не угасать: честолюбие, всепожирающий огонь, который вновь разгорается во всех очагах души; неистовое желание, которое придает свою силу энергии других желаний. Ученик Жана де Милана знал это; он верил, что освободился от этого, но чувствовал, как оно возрождается, когда думал о своей любви.


Мог ли он надеяться быть счастливым, желая любимого раба своего хозяина? С его губ никогда не срывалось ни слова, которое могло бы объяснить его мысль человеку, который был ее объектом. Ни один благожелательный взгляд со стороны Эксы не подсказал ему заговорить или осмелиться. Должен ли он хоть словом поставить под угрозу безмятежную судьбу, которой наслаждался в компании своего могущественного соперника? Но этот соперник был отягощен возрастом. День за днем жизнь, казалось, покидала его, и его могила была недалеко.


Что ж, когда он умрет, буду ли я любим еще больше? Есть ли у меня, как у него, поля, которые зеленеют под солнцем, рабы, которые повинуются мне, украшения и сокровища, которые я могу предложить?


Внезапная идея овладела им. Сначала он не осмеливался взвесить обещания этой идеи, опасаясь увидеть, как они исчезнут. В конце концов, он вернулся к ней, исследовал и привязался к ней. Его будущее было там во всей полноте. У Раомази не было детей, ни сына, ни племянников; в соответствии с законами Мексики, он мог оставить свое наследство одному из своих вассалов или слуг. Этим предпочтительным слугой был бы Закатл!


Старик уже испытывал к нему отеческие чувства. Путь был открыт для него; никакие препятствия не стояли на его пути. Все заботы, терпение и смирение, которые требовались, у него были. Однажды владения будут принадлежать ему. Он верил в это, он хотел этого и он поклялся в этом!


Несомненно, его благодетель не оставил бы Аксу в одиночестве; он отдал бы ее под защиту своего наследника, своего приемного сына. Возможно, он даже распорядился бы об их браке!


Столько одновременных мечтаний о счастье растопили сердце бедного Закатля, что он, казалось, потерял от этого рассудок. Он окинул властным взглядом всю долину, хрустнул костяшками пальцев и сломал ногой несколько хилых молодых побегов, словно совершая акт обладания; затем внезапно, как бесчувственный, он нырнул в середину зарослей нопалов, чьи колючки оставили на его коже множество кровавых борозд. В соответствии со своими убеждениями, он думал, что эти легкие раны обезоружат богов и обеспечат его будущее процветание.


Не прошло и двух месяцев, как надежды Закатля, казалось, были близки к осуществлению. Его хозяин заболел.


Слуги Раомази немедленно огласили дом криками и причитаниями, но причитания и вопли Закатля были намного громче, чем у других.


Старик был окружен заботами и помощью, но заботы Закатля были более усердными, точно так же, как его скорбь казалась более глубокой. Можно было бы подумать, что благодаря особому дару он внезапно освободился от необходимости есть и спать. День и ночь, постоянно находясь рядом со стариком, он не был занят ничем, кроме него, только с ним, и он отвергал пищу, которую ему предлагали. Он следил за тем, чтобы циновка его хозяйки была мягкой, а покрывала легкими, поддерживал чистый воздух в комнате и отгонял надоедливых мух и опасных комаров, лично готовил успокаивающие напитки и заставлял его принимать их, произнося сильные слова, которым, по его словам, научился у мужчин Европы.


Больной думал, что получил от этого облегчение, и, тронутый преданностью такого верного друга, больше не хотел иметь никого, кроме него, в качестве врача и компаньона. Даже Акса появлялась в его комнате крайне редко. Другие слуги, раздраженные таким предпочтением, ушли, проклиная незваного гостя, который пришел, чтобы украсть у них любовь их хозяина, и когда Закатль случайно проходил среди них, он больше не встречал ничего, кроме угрожающих жестов и возмущенных взглядов.


Что значили для него эти знаки ненависти и презрения? Возможно, недалек тот день, когда все эти недовольные будут вынуждены склониться перед ним.


Тем временем болезнь Раомази усугублялась; его конечности распухли и покрылись язвами; его тело издавало ядовитый трупный запах. Закатль был не менее настойчив и не менее усерден у его постели. Вечная мысль, которая владела им, позволила ему одержать победу над отвращением и усталостью. Уверенный в неэффективности своих средств, он продолжал успокаивать больного, покрывая его раны травами, выбранными и благословленными священником; вокруг его головы он положил цветы халапе, сила которых должна была отгонять злых духов воздуха.


Но пагубная атмосфера, среди которой он жил, скудная пища, которую он принимал, в конце концов ослабили его. Доброжелательный старик, заметивший его худобу и бледность лица, потребовал, чтобы он немного отдохнул и более основательно питался, и приказал ему оставлять его на несколько часов каждый день. Закатль был вынужден повиноваться.


Проходя по жилищу, он ожидал, что его присутствие снова вызовет ропот и недоброжелательные слова других слуг, но этого не произошло. С тех пор, как они узнали об отчаянном состоянии своего хозяина, неспособные объяснить настойчивость трудных и опасных услуг, которые оказывал ему Закатль, они, в свою очередь, поверили в его преданность; и эта преданность, по их мнению, была еще большей и героической, чем хотел представить Закатль.


В Мексике издавна существовал обычай, согласно которому после смерти знатного и богатого сеньора на могиле умершего приносили в жертву раба или вассала, чтобы служить ему в потустороннем мире. Время смягчило этот жестокий закон, и в течение нескольких лет жертва иногда добровольно предлагала составить компанию мертвецу. Что ж, ту добровольную жертву они увидели в незнакомце, который всем был обязан благосклонности Раомази.


Именно так эти простые и благодарные люди поверили, что им следует интерпретировать поведение амбициозного любовника Аксы. Итак, когда они увидели его снова, он больше не нашел в их чертах лица и в их приветствии ничего, кроме свидетельства интереса и почитания. Все засуетились вокруг него; некоторые принесли ему вазы с ароматизированной водой, чтобы умыться, другие предложили ему больше заботиться о такой драгоценной жизни и поставили перед ним сочные и востребованные блюда.


Закатль был горд и очарован переменой, произошедшей в сердцах его бывших товарищей по труду и неприятностям, но он был далек от понимания ее причины. Сначала он приписал это высокому представлению, которое, должно быть, возникло у него из-за его благочестия к достойному старику, а затем предчувствию, которое просветило всех относительно его будущей удачи; и он заранее наслаждался доселе неизвестным ему счастьем видеть себя окруженным почтением, внушающим уважение своим сверстникам. Он наслаждался этим с восторгом и опьянением.


Честолюбие редко проявляется без примеси величия. Если уважение людей не всегда является наградой, которую оно получает, то почти всегда это главная цель, которую оно предлагает себе, ибо есть ли большая радость, чем командовать теми, кто имеет право презирать нас? На самом деле Закатль думал о том, какое влияние оказало почитание, объектом которого он стал, на сердце Аксы, и он со все возрастающей осторожностью окутывал себя своей ложной добродетелью.


Однажды утром, воспользовавшись моментом, когда больной спал, он прогуливался по берегу озера и с презрительным выражением лица смотрел на привлеченных к берегу чинампас, пытаясь решить, кому доверить охрану озера, когда собственность его хозяина перейдет к нему, когда прозвучит его имя, и он увидел, занятых срезанием тростника, двух рабов, которые сопровождали Раомази под зарослями саподильяса, когда он прибыл в долину.


Их беседа казалась оживленной. Закатль спрятался за кустом. Один из двух рабочих аплодировал себе за то, что первым обнаружил спускающегося с холма незнакомца, и сказал: “Раомази не в чем раскаиваться в том добром приеме, который он ему оказал; ни один дом никогда не принимал более благодарного гостя. Наша страна прославится этим ”.


“Неужели добродетель стала такой редкостью на берегу озера?” - ответил другой с оттенком горечи.


“Добродетель прежде всего хочет, чтобы люди восхищались добродетельными людьми, и именно по этой причине я произношу имя Закатля с восхищением. Да, я восхищаюсь им, потому что, признаюсь, у меня не хватило бы его мужества.”


“Я бы сделал это”, - сказал второй раб, которого звали Гуазинн. “Я бы сделал это, если бы хозяин любил меня. Значит, жертва так велика?”


“Ты так думаешь сейчас, но о воине судят в день битвы”, - продолжал его спутник. “Возможно, ты бы ослабел в решающий момент”.


“Это проклятый чужак ослабеет”, - вставила Гуазинн с выражением сильного огорчения. “Что ж, если его добродетель тяготит его, пусть уступит мне свое место, и, к его стыду, я все равно соглашусь!”


Они замолчали. Медленно Закатль возвращался по тропинке к своему жилищу, и по дороге он размышлял над тем, что услышал, и начал удивляться тому, что заботы, которые он оказывал старику, вызвали у него столько удивления. Однако он считал несправедливым человека, отказавшего ему в уважении, и считал себя достойным соперничать с ним в преданности. Он хотел вызвать свое восхищение и, стремясь обмануть самого себя, пытался убедить себя, что в той роли, которую он играл по отношению к старику, интерес и честолюбие были лишь второстепенными. Он вспомнил щедрость своего учителя, дружелюбие, с которым тот оказал ему честь, и попытался расчувствоваться, думая о своей неминуемой смерти, но это слово вернуло его к реальности, и им овладело беспокойство при мысли о том, что умирающий еще не выразил свою последнюю волю и не назначил своего преемника.


Поэтому, вернувшись в комнату больного, он испытал сильное волнение, увидев собравшихся там всех слуг дома, и заметил, что при его приближении все они перешептывались, как будто с радостью и уважением. На лицах было выражение торжественности, которое еще больше укрепило его веру. Старик, несомненно, говорил правду, наследник такого большого богатства был известен.


Чего только он не испытал, когда Раомази, указав на него жестом, сказал прерывающимся, но все еще отчетливым голосом: “Вот он! Пусть его добродетель привлечет к нам защиту всех богов!” Все поклонились, и он продолжил: “Я благодарю этих богов за то, что они дали мне в конце моей карьеры такого верного и преданного друга; Я чувствую, что жизнь вот-вот покинет мое тело; выйди вперед, сын мой!”


Закатль продвигался вперед со смирением и скроменностью, но его сердце было переполнено гордостью, а быстрые мысли заставляли проходить перед его глазами все зеленые кукурузные поля, богатые жилища, многочисленных рабов, леса, луга, долины и золотые и серебряные рудники, которыми он вскоре завладеет.


Раомази продолжал: “Закатль, у меня нет детей, и наши законы позволяют мне выбирать наследника среди моих слуг, в моей приемной семье. Кто мог бы заслужить это предпочтение больше, чем ты? Кто более достоин, чем ты, унаследовать мою власть и богатство? Моей первой мыслью было отплатить тебе таким образом за твои услуги и обеспечить счастье моих вассалов. Все богатство, которым я обладаю, скажи одно слово, и оно твое...”


В сердце честолюбивого ученика испанцев поднялись неведомые ранее порывы радости и сладострастного предвкушения, которые ему было очень трудно сдержать. Хотя считалось, что он был подавлен горем, именно страсть, алчность и честолюбие заставляли его сердце трепетать и увлажняли его взгляд у постели умирающего благодетеля.


В конце концов, однако, он был готов ответить, подыскивая внутри себя выражения, которыми можно было бы выразить свою благодарность старику, когда последний, восстановив дыхание, которого его легким начинало не хватать, продолжил почти без перерыва: “Да, скажи одно слово — время еще есть. Но я только что узнал, что, доведенный до конца своей возвышенной преданностью, ты не хочешь бросать своего отца и что ... если я умру ... ты умрешь вместе со мной! Если это так, я соглашаюсь с этим; для меня будет радостью не разлучаться с человеком, который так сильно любит меня. Я видел двух правителей Мексики, взятых на гору Чапультепек, сопровождаемых в страну душ большим количеством слуг и верных воинов, но я сомневаюсь, что в том воинстве они встретили там душу, достойную сравнения с вами. А теперь говори, и пусть только твоя воля решит твою судьбу.”


Закатль оставался пораженным. Когда в надежде, уже богатый и могущественный, он был близок к цели своего честолюбия, это исключительное вознаграждение, предлагаемое его рвению, его заботам, его страданиям и лишениям, казалось ему ужасной иронией. Он поднял голову. Все взгляды были устремлены на него, полные жалости и восхищения. Он почувствовал своего рода замешательство, внезапно разрушившее благородный престиж, благодаря которому на него смотрели. Однако заговорить было необходимо, поскольку одно слово могло оживить его состояние.


Скованный и смущенный, он переводит взгляд на старика, ища тот ответ, который легче найти, чем сформулировать, и он замечает Аксу рядом с собой, ее руки протянуты к нему, по-видимому, в экстазе перед его мужеством и добродетелью. Он видит, до какой степени приписываемая ему преданность возвеличивает его в глазах молодой женщины. Его сердце встревожено; он hesitates...an неопределенное чувство путает все его идеи.


Что! Обязательно ли ему перед Аксой краснеть и показывать свою слабость, гасить последнюю надежду умирающего человека, который был его благодетелем и считал его своим другом? Однако любовь к жизни все еще борется со всей силой молодости и желания...


У входа в комнату появляется лицо; это лицо Гуазинны, рабыни, которая в то самое утро проявила такое высокое мужество, казалось, предвидела его слабость и показала, что желает занять его место! Закатлю кажется, что на этом лице он видит выражение насмешки и вызова. Ему открывается все! Теперь он знает источник восхищения, которое он вызывал заранее, и преданности, на которую все считали его способным. Собирается ли этот раб украсть у него уважение, которое все еще окружает его? Неужели этот презренный слуга умрет вместе со своим хозяином, пока тот осыпан своими дарами?


Он больше не колеблется! Его душа поднимается на высоту самопожертвования; он внезапно избавляется от низменных страстей, которые вульгарная любовь и трусливое честолюбие вселили в его сердце; черты его лица приобретают возвышенный характер энтузиазма; он подходит к старику и падает перед ним на колени.


“Отец мой, ” кричит он, “ я умру!” Затем более сильным голосом: “Я умру ... если ты умрешь”.


В тот же вечер Раомази перестал жить. Жрецы, приносящие жертвы, завладели Закатлем, сначала опьянив его восхвалениями, и когда настал день похорон, он был увенчан цветами и одет в богатые одежды; и когда он вышел из храма, чтобы его отвели к месту жертвоприношения, в толпе, собравшейся вокруг его прохода, он узнал Аксу. Он поманил ее к себе; она подбежала и опустилась перед ним на колени,


“Значит, ты придешь посмотреть, как я умру?” - спросил он ее.


“Нет, - ответила молодая женщина, - у меня не хватило бы сил; но в последний раз я пришла почтить тебя, потому что, если мне суждено снова пережить счастливые дни, именно тебе я буду обязана ими”.


“Для меня?”


“Мы оба разделили благосклонность учителя; долг требовал, чтобы один из нас последовал за ним; возможно, он потребовал бы этого от меня, а я так боюсь смерти!”


Акса вернулась в толпу, и кортеж продолжил свое шествие.


Несколькими шагами дальше Закатлю показалось, что он узнал голос, доминирующий над всеми остальными, восхваляющий его громкими криками. Это был голос Гуазинн. Закатль снова остановился и хотел немного поговорить с Гуазинн, возможно, для того, чтобы оттянуть критический момент.


“Ну, ты все еще ненавидишь этого проклятого незнакомца, и ревнуешь его, как прежде, и все еще склонен, как и прежде, занять его место?”


“Нет”, - сказала Гуазинн. “Я, в свою очередь, восхищаюсь тобой и почитаю тебя, как и других, больше, чем другие. Когда я произнес слова, о которых вы мне напоминаете, жизнь была мне отвратительна, потому что я любил Аксу и не верил, что меня любят. Но сегодня я получил от нее признание и обещание; скоро она станет моей женой, и я больше не хочу умирать”.


Закатль почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и ему было трудно держаться твердо, как подобало, в середине процессии, которая снова двинулась в путь, по-прежнему сопровождаемая многочисленным населением и нарастающими одобрительными возгласами.


Тело Раомази, несомое рабами, направилось к одной из гор, образующих подножие Кордильер, где была приготовлена его гробница. Закатль последовал за ним в окружении жрецов, один из которых нес меч из твердого дерева, обделенный острыми камнями. Ему было необходимо пересечь богатые поля, плодородные равнины, владельцем которых он должен был быть.


Наконец, под звуки тростниковых свирелей и морских раковин, бой барабанов и благословения людей, которые целовали его руки и одежды; посреди пышности процессии и тысячи криков, превозносящих его добродетели, ему перерезали горло.


Под ножом ему вспомнилось пророчество Жана де Милана: “Ты будешь жить в своей собственной стране, ты умрешь там, окруженный почестями, и твое имя останется в почете у твоего народа”.


Возможно, он также вспомнил слова Францискильо: “Чаще всего человек оставляет свое имя в человеческой памяти из-за безрассудства!”


Остров кокосовой пальмы


(Ост-Индия)


Почему ты неблагодарно лжешь о земле, как будто она не питает нас?


Почему ты безбожно грешишь против Цереры, изобретательницы священных законов, и позоришь кроткого и милостивого Вакха, как будто эти два божества не давали тебе средств для жизни?


(Плутарх, Нравственные труды,


“Морально ли есть мясо”.)


Добродетель обретает свою мягкость среди окружающей ее печали.


(Конфуций, Максима IX.)


Ближе к концу прошлого столетия я оказался в Ост-Индии, куда, движимый постоянной потребностью в деятельности, отправился понаблюдать за успехами компании английских купцов, которая, столь скромная поначалу, превратила справедливость и добросовестность в товар, чтобы снискать благосклонность правителей страны, и которая, после того, как собрала армии, чтобы оспорить у голландцев торговлю перцем и корицей, в настоящее время продает людей и троны в придачу.


В Мадрасе, на побережье Короманделя, я познакомился с юным Эдвардом Сейтоном, выходцем из старинной шотландской семьи и внуком знаменитого Ребенка, чье имя так печально фигурирует в первых предприятиях компании.128 Сейтон, выросший в Лондоне среди шума и блеска, видел счастье только в удовольствиях, которые дает большое богатство. После смерти отца он продал то, что называл скромным наследством своей семьи, заработал двадцать тысяч фунтов стерлингов — полмиллиона турнских ливров - и приехал в Индию, по его словам, чтобы разбогатеть. У него были мягкие манеры и живой ум; мы часто спорили вместе, и, хотя редко приходили к согласию, между нами не требовалось много времени, чтобы установилась близость.


За два года, прошедшие с тех пор, как он отказался от лондонских удовольствий, его капитал далеко не увеличился с той скоростью, на которую он рассчитывал в своих мечтах о богатстве.


“Неужели мне придется состариться вдали от моей родины и моих друзей, - услышал я однажды его крик, - и владеть сокровищами только тогда, когда я больше не смогу ими пользоваться?”


“Что мешает тебе немедленно насладиться своей удачей?”


“Может ли это удовлетворить мои потребности? Насколько несчастен человек”, - добавил он. “Эта жизнь - не что иное, как разочарованное желание, обманутая надежда. Кажется, Небеса наделили его мыслью только для того, чтобы он острее почувствовал бедность природы; он рожден жадным и ничего не может получить; его юное и пылкое воображение создает перед ним мир, полный чувственности, реальность которого постоянно приближается, чтобы рассеять очарование; его глаз охватывает необъятные просторы, но рука бессильна схватить его. Уголок земли, в котором он родился, производит для него недостаточно продуктов. Пища, которая должна его насыщать, напитки, которые должны утолять жажду и поддерживать силы, и одежда, которая должна защищать его от невоздержанности времен года, - все это находится далеко от него, рассеяно, и только ценой мучительных трудов и определенных опасностей он может стать их обладателем.”


“Но вы говорите здесь только о небольшом количестве людей, чье социальное положение или богатство заставили их смаковать все и исчерпывать все, и в ком усталость чувств породила новые потребности”.


“Другие существуют?” - ответил молодой человек. “Единственный человек, который может верить в счастье, - это тот, кто использует свои способности к ощущениям в полном объеме и кто наслаждается своей силой благодаря злоупотреблениям, которые он с ней совершает. К сожалению, вы правы, ” продолжил Сейтон более спокойным тоном, “ это небольшое число. Сколькими жизнями приходится жертвовать ради них! Для счастья короля требуются усилия целого народа! Вы думаете, что эти несчастные индейцы, которые нас окружают, не проклинают жизнь? Они счастливы?”


“Возможно, так бы и было, если бы у ваших соотечественников не было такого же представления о счастье, как у вас”.


В этот момент к нам присоединился сотрудник компании, который только что получил новости из Лондона. После первоначальной информации, когда новоприбывший рассказал Сейтону несколько подробностей о своих друзьях в метрополии, он спросил: “Вы слышали упоминание о Генри Миддлтоне?”


“Несомненно. Вот удачливый человек!” Сейтон воскликнул, поворачиваясь ко мне с торжествующим выражением лица. “Выдающийся ранг, значительное состояние, великолепные таунхаусы в Лондоне и Эдинбурге, дом удовольствий на континенте, охотничья свора, пользующаяся репутацией по всей северной Англии, лучшие экипажи, роскошный стол, ложи в Ковент-Гарден и одна в Друри-Лейн, друзья и любовницы повсюду! О, по крайней мере, он богат, он может наслаждаться жизнью и распределять свои доходы по хорошо просчитанному кругу.”


“Вполне возможно, что у него проблемы с финансами, ” со смехом ответил офицер, “ потому что Миддлтон мертв”.


“Мертв!”


“Он покончил с собой”.


“Что! Он пережил катастрофические потери?”


“Нет, ему определенно хватало на жизнь, и самая проворная лошадь не смогла бы объехать его поместья за двадцать четыре часа”.


“Значит, его предали друзья или любовницы?”


“Это невероятно. Его друзья были хорошо обеспечены, его любовницам хорошо платили. Он покончил с собой, потому что ему надоела жизнь”.


“Сколько ему было лет?” Я спросил.


“Тридцать шесть”.


“Итак, неплохая удача!”


“Какое значение имеет количество его домов, его слуг и его любовниц?” - Воскликнула я в свою очередь, поворачиваясь к Сейтону. “Даже у самого богатого человека есть только пять чувств для тренировки; если они израсходованы, он стар! Он тщетно пытается разжечь огонь воображения, который одушевляет его, который обожествляет все; его сердце бьется менее пылко, желание больше не властно над его обедневшей и измученной кровью; затем он с горечью видит, что Небеса даровали каждому человеку лишь определенное количество эмоций, которые он может потратить.; чтобы дольше наслаждаться своим счастьем, необходимо быть к нему снисходительным, посадить себя на разумную диету. Когда он по глупости растратил их и больше не видит для себя никакого будущего — ибо будущее - это все для человека, чей интеллект и воображение чрезмерно развиты, — жизнь потеряла свою цель. Богатый, почитаемый, но слепой душой, он подобен прекрасной карете, в которой нет лошадей, судну, преследующему цель, но у которого нет ни парусов, ни компаса, ни лоцмана.”


Смерть Генри Миддлтона дала толчок размышлениям Эдварда. В конце концов он согласился со мной в том, что слишком большое состояние, как и слишком большая власть, часто оборачивается несчастьем. Однажды у него даже возникло искушение продать акции, которые он приобрел в "Индиан энтерпрайзиз", и попробовать вести мирное и беззаботное существование, но в ту эпоху компания находилась в эпицентре неприятностей из-за долгой и упорной войны; ей было необходимо нанять многочисленные армии за счет друзей и разоружить врагов; расходы на данный момент превышали прибыль; акции были бы проданы с убытком, и новые проекты Сейтона были отложены.


“Возможно, - сказал он, - моего наследства мне было бы достаточно, но если я продам его сегодня, у меня будет доход не более пятнадцати-двадцати тысяч. Этого недостаточно для счастливой жизни.


Напрасно я повторял: “Компания находится в сложной ситуации; французы, похоже, хотят проложить путь в Индию через Египет. Остерегайтесь ставить под угрозу все, пытаясь все сохранить!” Он видел только несчастье, заключающееся в том, что его доход сократился до двадцати тысяч фунтов. Он больше не думал ни о чем, кроме потери своей молодости, которую он растратил без прибыли, ради удовольствия. Им овладела меланхолия, и в конце концов он стал считать себя беднейшим из самых несчастных людей.


Однако Компания потратила свои сокровища не без славы. Хайдера Али и храброго судебного пристава Сюффрена больше не было рядом, чтобы сдерживать английские амбиции. Типпу Сахиб видел, как империя, основанная его отцом, была близка к тому, чтобы рухнуть под британскими пушками. Все это великое движение народов и армий, все эти серьезные интересы в соперничестве на оконечности полуострова, казалось, вновь привлекли внимание Эдварда Сейтона.


Мы оба были свидетелями разорения Майсура и смерти Типпу. Это великое падение заставило его с иронией взглянуть на свои собственные несчастья, подобно нервному и слезливому вздрагиванию щеголя, замолкающего при виде горя матери. Но богатая добыча Серингапатама, представшая перед его глазами, вскоре вернула его к его представлениям о богатстве, его сожалениям, его печали и его вечному тезису о невозможности быть счастливым без большого состояния.


Таким образом, он снова был в том же расположении духа, когда важная миссия вызвала его в Мале, столицу Мальдивских островов. Это было путешествие продолжительностью в несколько дней; я решил сопровождать его, и мы сели в Баниане на Малабарском побережье при самой благоприятной погоде. Однако вскоре ветер переменился, и после тщетного лавирования в Синд-ском заливе мы были вынуждены сбиться с курса.


Однако на третий день мы увидели многочисленные группы островов. Ветер стих; близился вечер, и, опасаясь столкнуться с одним из тысячи рифов Мальдив, мы бросили якорь перед чем-то вроде песчаной отмели, видневшейся в нескольких сотнях шагов впереди нас.


Капитан нашего брига, старый моряк, посвятивший свою жизнь путешествиям по этим водам, рассказал нам тогда, чтобы занять время, историю песчаного хребта, который мы имели в виду.


После подробного описания нам побережья, мысов и заливов, указания направления течений и расположения рифов, чтобы мы могли оценить его морские познания, он сказал:


“Когда-то этот остров был возделан, и несколько семей жили там спокойно, потому что там был источник с хорошей водой, не слишком соленой, а почва была плодородной. Однажды, правда ... давным-давно ... страшная буря, какой никогда не видывали на памяти человечества, опустошила весь залив. Воды поднялись, бурля, на огромную высоту. В результате пострадало множество островов, особенно этот. Он полностью исчез за те несколько дней, что длились мучения.


“Наконец, море успокоилось, и было видно, как оно вернулось на поверхность волн, но обнаженное, превратившись в отвратительный скелет. Море поглотило все: жителей, дамбы, даже почву. Только один человек и одно дерево избежали катастрофы. Вы все еще можете различить сквозь туман возле небольшого белого утеса пучок зелени, напоминающий легкое облачко, нависшее над островом. Это кокосовая пальма, которая, как говорят, поддерживалась в вертикальном положении из-за скопившегося вокруг нее мусора. Когда воды отступили, они унесли эту опору, но корни кокосовой пальмы надежно ушли в песок; она осталась на месте. Что касается островитянина, отсутствовавшего в регионе во время урагана, то теперь он представляет все население.”


“Что?” - воскликнул Сейтон. “На этой скале живет человек?”


“Так говорят”.


“Но как он может там выжить?”


“Я не знаю”.


Эта история пробудила наше любопытство, и было решено, что на следующий день, на рассвете, мы отправимся осмотреть остров.


Высадившись на берег, мы сначала не увидели ничего, что могло бы заставить нас предположить, что в этом безводном уединении есть человеческое существо. Здесь не было и следа растительности; повсюду был грубый мел, кое-где покрытый насыпями песка. Однако нам не потребовалось много времени, чтобы снова увидеть верхушку пальмы, которую мы потеряли из виду, когда наша лодка приближалась к острову. Чем дальше мы продвигались вперед, тем больше пальм вырастало перед нами, но мы тщетно искали какую-нибудь зацепку, которая могла бы указать на присутствие островитянина. В конце концов, мы были очень взволнованы, обнаружив у подножия дерева хижину, построенную человеческими руками.


Итак, в этой пустыне жил или был когда-то человек! Несомненно, это был несчастный, который, устав от своих товарищей и от жизни, пришел сюда, чтобы похоронить свои сожаления. Он умер там от горя или, возможно, бросился с высоты одного из мысов, чтобы добровольно воссоединиться с любимым населением, которое ему удалось пережить.


Таковы были наши мысли, когда из глубин грота, выдолбленного в скале, еще более засушливого и безлюдного, чем остальные, мы увидели приближающегося к нам индейца: жителя, владельца острова! Это был старик с оливковым цветом лица и очень худой, но его походка все еще свидетельствовала о силе и здоровье. Как только он увидел нас, вместо того, чтобы казаться испуганным, он быстрым шагом направился нам навстречу, и на его лице было написано удовлетворение.


После того, как он, в соответствии с обычаем, пожелал нам крепкого здоровья и помолился за бедных, он зашел в свою хижину и купил несколько кокосовых орехов, немного вяленой рыбы и чашу, полную пальмового вина, и присел рядом с нами на корточки, предварительно постелив циновку на мелком песке, устилавшем местность вокруг кокосовой пальмы.


Это гостеприимство, такое уверенное и такое скромное, расположение сцены, простая и грандиозная картина, которая нас окружала — скала, небо и море! — и душевное смятение, которое охватывает цивилизованного человека, когда он чувствует, что находится в таком изолированном месте, таком неизвестном миру, - все это вместе поразило разум гордого англичанина.


И все же это зрелище было для меня не лишено очарования! Легкий ветерок покрывал рябью залив; солнце, поднимавшееся за ним, освещало крону пальмы, чьи гигантские листья отбрасывали длинные полосы света и тени, колыхавшиеся перед нами. Свет расширился и окрасил все вокруг в разнообразные оттенки. Можно было подумать, что на острове, который казался таким пустынным, ощущается движение жизни и веселья.


Сейтон, который поначалу неотрывно смотрел на наш корабль, от которого над каменистым массивом виднелись только марсели, вскоре уже не думал ни о чем, кроме вопросов к нашему хозяину. Последний говорил по-арабски, на языке, распространенном среди мусульман Мальдив. Мы смогли понять его, и между нами завязался знакомый разговор.


“Что могло заставить тебя решить, ” спросил его Сейтон, “ жить одному в этом заброшенном месте?”


“Судьба”, - ответил индеец, скрестив руки на груди и устремив взгляд к небесам. “После катастрофы, когда я вернулся сюда, чтобы посмотреть, пощадили ли волны могилы моего отца и женщины, которая была моей спутницей, я ничего не нашел, потому что море унесло живых и мертвых. Пальмы, которые я посадил в те две эпохи, когда Бог благословлял мою семью, исчезли вместе с двумя моими сыновьями. На острове осталось только одно дерево, и это было то самое, которым мой отец обозначил день моего рождения. Воля Провидения велела мне остаться здесь. Я здесь, и я благодарен ему за это; он лучше нас знает место, где мы должны жить счастливо ”.


“Но вам, должно быть, всегда необходимо обращаться за помощью к вашим соотечественникам на соседних атоллах?”


“О, ” сказал индеец, улыбаясь, “ в течение двадцати лет я один удовлетворял свои потребности”.


“Что? Но твоя одежда, твоя пища...”


“Все здесь”, - сказал он, указывая на дерево.” Разве кокосовая пальма не рождена из крови бога?129 Все здесь, ” повторил он, нежно обнимая дерево. “Неужели его широких листьев недостаточно, чтобы укрыть мою хижину и защитить меня от палящего солнца? Я тку свои циновки из самых тонких его волокон. В его плодах я нахожу молоко, которое утоляет мою жажду и дарует мне здоровье, косточки, которые питают меня, и масло, которое делает мои конечности гибкими и оживляет мой вкус. Первая кора дает мне драгоценное волокно, из которого я ткут свои набедренные повязки, и сети, в которых добывают рыбу, — ибо человеческий аппетит требователен, и одна и та же пища не всегда подходит. Разве я не обязан ему также чашами и домашней утварью? Чего мне желать?”


“Человек не рожден для изоляции. Вы никогда не завидовали судьбе других островитян, ваших соседей?”


“Я признаю, что мне приятно видеть человеческое лицо! Но иногда меня навещают рыбаки, и их редкость делает удовольствие более ярким. Мои воспоминания здесь; что бы я делал в другом месте? А как же мое дерево? Его можно пересадить, как меня? Разве это не мой брат по рождению, мой благодетель, моя опора, толкователь для меня велений Провидения, книга, в которой я нахожу записанными все самые сладостные эмоции моей юности? Мой отец посадил его, и моя мать окружила его заботой, когда мы оба были молоды и еще слабы. Он был свидетелем счастливых эпох моей жизни; каждый прошедший год вписан в его основу новым кругом. Оставить это? Нет! Сосчитайте узлы на нем; он скажет вам, сколько мне лет, и скажите мне, нужно ли сегодня начинать новую жизнь? А как насчет могилы моей жены? Кто позаботится о ней? Ее тела там больше нет, но оно было; это то, о чем мне нравится вспоминать, о чем мне нравится молиться. Это мое первое действие за день, и я как раз закончил его, когда до меня донеслись звуки ваших голосов.”


“А как же скука?” Спросил я его. “Разве она иногда не удивляет тебя и не превращает твою жизнь в бремя?”


“Ennui? Я не могу этого знать; все мои минуты заняты. Три урожая моих фруктов, их приготовление, мои ткани для ткачества, мое жилье для обогащения, моя хижина, мои сети для ремонта и рыбалка, такая приятная в хорошую погоду! И потом, я не один на острове. Многочисленные семейства морских птиц обустроили свои жилища за этими скалами, неподалеку. Смотрите, вы можете видеть, как они скользят по берегу и морю, взмахивая крыльями, и снова приближаются к нам вместе с приближающейся волной. Что ж, никто из них мне незнаком. Они мои соседи, мои компаньоны и друзья. Они знают меня и не боятся моего присутствия.”


На самом деле, несколько из этих птиц с длинными клювами и бело-голубыми крыльями вскоре запорхали вокруг нас и уселись, сгруппировавшись на небольшом возвышении, расположенном справа от индейца. Он бросил им несколько остатков рыбы; затем они исчезли, чтобы снова сделать круг над краями залива.


“Это еще один ресурс, который небеса предоставляют тебе в пределах досягаемости”, - сказал я ему.


“Я стремлюсь уничтожить их! Без необходимости? Какое общество осталось бы мне? Напротив; я далек от того, чтобы причинять им вред, когда моя рыбалка обильна, они получают свою долю этого. Они приходят в ответ на мой голос, и я наслаждаюсь приятным зрелищем их игр и любовных утех ”.


“Это и есть твои удовольствия?”


“Они не единственные. Утреннее солнце, вид моря и неба, проплывающие корабли, зеленые мухи, согревающие ночью, ярко сияющие, как маленькие звездочки; время от времени вино моего дерева...”


“Значит, твоему счастью ни в чем не хватает недостатка?”


“Увы, да!” - ответил старик, которого этот последний вопрос, казалось, заставил на мгновение задуматься. “Мне бы хотелось, чтобы бетель все еще рос на острове. Когда-то его ветви переплелись с ветвями дерева аготи; они размножались, сверкающие и благоухающие, рядом с этим лесом финиковых пальм.” Говоря это, он указал на участок обнаженной земли, усыпанный почерневшими мхами и серыми лишайниками, на котором, возможно, когда-то росли финиковые пальмы, но от них не осталось и следа. “Тем не менее, я покупаю немного в обмен на несколько кокосовых скорлуп, которые я тщательно леплю, а также листы и веревки, сплетенные из волокнистых тканей моих кокосовых орехов”.


“Что, вы даже занимаетесь коммерцией?”


Пророк благословил труд людей и плоды дерева. Он одарил меня избытком. Но иногда, в сезон ветров, визиты редки, и бетеля не хватает. Какой человек совершенно счастлив? Похоже, что вы, незнакомцы, испытываете еще большие лишения, поскольку ваши зубы не имеют красного цвета, характерного для тех, кто употребляет это растение.”


“У нас на родине это растение не растет”, - сказал Сейтон.


“Несчастная страна! Но, несомненно, Бог вознаграждает вас другими милостями, ибо его щедрость неисчерпаема”.


Простой человек, который посреди великих лишений все еще восхвалял расточительность Провидения! Мы расстались с ним, поражаясь такой наивной и возвышенной философии. По ту сторону залива империя только что пала под ударами ненасытной роскоши, но я не знаю, не произвело ли на нас зрелище, которое показал нам бедный островитянин, еще большего впечатления, чем глубокое падение султанов Майсура.


С некоторых пор Эдвард Сейтон больше не осмеливался громко жаловаться на судьбу и клеветать на предначертание; перед таким воспоминанием его честолюбивые желания замолкали, не угасая, ибо все люди понимают великий урок, но мало кто из них способен извлечь из него пользу.


Пробыв некоторое время в Мале, готовые покинуть Мальдивы, мы захотели снова навестить нашего хозяина и его пальму. Мы взяли ему немного бетеля. Но мудрому индейцу не суждено было расплатиться за свое гостеприимство. Когда мы прибыли на остров, мы больше не видели кроны кокосовой пальмы, возвышающейся подобно легкому зонтику из листвы. Ураган разрушил все. Дерево было вырвано с корнем, а человек мертв. Они лежали рядом.


Мы выдолбили ствол пальмы; тело положили туда, и прибрежный песок покрыл их обоих.


Остров и сегодня называют Островом Кокосовой пальмы.


Седые волосы


(Древняя Франция, Нормандия)


Vanitas vanitatum…!130


(Соломон)


Около полувека назад, пробыв некоторое время в Гавре, я только что отправился в путь, чтобы добраться до Руана по воде, на большой лодке с парусами и веслами, которая в те дни служила для поддержания переписки между двумя городами.


В начале нашего путешествия не произошло никаких происшествий. Погода была благоприятной, ветер свежим, и мы плыли, подталкиваемые сзади, когда над Кодебеком, в месте, где на реке, казалось, не было ни течений, ни рифов, лодка, казалось, столкнулась с неодолимым предметом, который заставил ее трижды качнуться.


Весла опустили в воду, изменили направление румпеля, и снова, несмотря на весла и ветер, лодку резко развернуло назад.


Пассажиры начали беспокоиться. Капитан, спокойный и неподвижный, на мгновение перестал управлять лодкой, приказал гребцам приостановить свои усилия и спокойно сказал: “Давайте остановимся и подождем. Это nothing...it Из-за Белых волос”.131


Все, или почти все, были довольны этим объяснением, и все хранили молчание, за исключением достойного буржуа из Пикардии, с которым я познакомился в Гавре и чье любопытство было сильно возбуждено точным заявлением капитана.


Не желая быть единственным, кто не в курсе дела, о котором все, казалось, были так хорошо осведомлены, он робко приблизился к пассажиру, который стоял в стороне и насвистывал, наблюдая за кильватерной струей лодки — поскольку лодка уже продолжала свой путь — и сказал ему: “Месье, я не из этих краев; не могли бы вы объяснить мне природу препятствия, которое только что сдерживало нас?”


“Разве капитан тебе только что не сказал?” - ответил другой. “Это были Белые волосы”.


“Но что подразумевается под Белыми волосами?”


Затем пассажир повернулся к нему, посмотрел на него с выражением удивления и, казалось, на мгновение задумавшись, сказал: “Я не знаю”, - и продолжил насвистывать.


Два человека, сидя на тюках с товарами, укрытые от ветра и солнца, играли в карты в складском помещении, оборудованном под задней квартердеком судна. Их открытые лица и дружелюбные манеры внушили доверие моему Пикарду. Понаблюдав за их игрой некоторое время, проявляя интерес к различным шансам в игре, он повторил свой вопрос.


“Седые волосы?” - спросил один из них. “Тысяча голов повешенных! Нельзя проехать по реке и дня, не оглохнув от этого. Вот уже десять лет я совершаю путешествие из Куильбефа в Буйе и из Буйе в Куильбеф дважды в месяц, приходя и уходя, то есть четыре раза в месяц, в течение десяти лет, следовательно, четыреста восемьдесят раз, если я могу сосчитать, какое бы судно ни перевозило меня и мои тюки, я всегда испытывал одно и то же потрясение в одном и том же месте и слышал, как капитан повторяет одну и ту же фразу: ‘Это ерунда; это Седые волосы.’ Но, признаюсь, мне никогда не приходило в голову просить объяснений, которые, вероятно, не очень меня заинтересовали бы ”.


“Это старая история об этих краях, - добавил его товарищ, - какая-то старая чертовщина; мы ничего во всем этом не понимаем”.


И они возобновили игру.


Пикард стал смелее в своих расспросах, и вместо того, чтобы обращаться к отдельным людям, он смело задал свой вопрос группе пассажиров, стоявших возле скамьи гребцов. Чопорный мужчина в черном, с лысиной и выпуклым лбом повернулся к нему.


“Название Cheveu Blanc легко объяснить с помощью этимологии”, - сказал он. “Слово cheveu, в данном случае, является искаженным словом и абсолютно ничего не означает, несмотря на то, что говорят люди. К счастью, наука об этимологии может исправить ошибки традиции. Cheveu здесь означает gébennes, кельтское слово, из которого французы сделали cévennes, а нижнебретонцы - céveuns, и которое означает холм или возвышенность. Вы поймете, что между севеном и шевеу разница едва заметна. Шевеу блан, или, скорее, Севен блан, таким образом, представляет собой не что иное, как мергель или меловой холм, который является препятствием для прохождения лодки. ”


“Это глупо”, - ответил деревенский торговец скотом.


“Спасибо за комплимент”, - сказал ученый.


“Это был не он”, - ответил скотовод, вынимая изо рта трубку, из которой он делал обильные затяжки. “Но знай, мой дорогой, что холмов из мергеля или мела на дне Сены не больше, чем низменных бретонцев. Если бы эти холмы существовали, вода была бы белого цвета, но это не так. Вот что я говорю!”


“Слово blanc не имеет значения”, - ответил полиглот, ничуть не смутившись. Это искаженное слово, а черный в тевтонских языках означает нуар, так что cheveu blanc, возможно, означает черный холм.”


“К черту черное и белое!” - сказал человек с трубкой. “Правдивые люди с ясным сердцем утверждали, что они отчетливо видели своими телесными глазами Белые Волосы, которые перегораживают реку от одного берега до другого. Это белые волосы, и ничего больше! Ты понимаешь, мой мальчик?”


Ученый улыбнулся. “Можно найти другое объяснение”, - добавил он. “Кивос означает песчаную отмель...”


“В этом месте никогда не было песчаных отмелей”, - сказал гребец, приподнимаясь со своей скамейки.


“У нас их гораздо больше”, - продолжал неистощимый этимолог. “Gaveu, что на нормандском языке означает виноградную ветвь...”


Все расхохотались; гребец взялся за весло, скотовод - за трубку, а ученый заткнулся. Но после этой блестящей дискуссии мой буржуа Пикар не продвинулся дальше. Я сделал ему знак, и он подошел ко мне


“Почему бы тебе не спросить меня?” - Спросил я.


“Ты не из провинции”.


“Неважно”.


“Что! Ты знаешь эту традицию, которую не сохранила даже память местных жителей?”


“О, рыбаки из Дьеппа и дровосеки в Бротоннском лесу могут рассказать вам тысячу искаженных версий, в которых Бог и дьявол играют главную роль. Сегодня я, пожалуй, единственный человек, который может рассказать вам оригинальную и правдивую историю Белых волос. Но вы верите в магию?”


“Я поверю во что угодно, но расскажи мне историю о Белых Волосах!” - воскликнул мой собеседник.


Мы устроились поудобнее, пытаясь соорудить диван из окружавших нас упаковок с товарами, и я начал свой рассказ.


*


Ги д'Альбро был седьмым и внебрачным сыном благородного графа д'Удаля, который к концу четырнадцатого века владел богатейшими поместьями в Нормандии от Лилебона до Монтивилье. Что было необычного в рождении Ги д'Альброта, так это то, что по материнской линии он происходил от герцога Ришара Сан-Пэра132 в результате серии незаконных, иногда кровосмесительных союзов, которые охватывали интервал в четыре столетия, и ни один брак, освященный церковью, не прервал длинную цепь внебрачных связей на протяжении всех этих последовательных поколений.


Гай, презираемый своими братьями, ребенок, воспитанный на мысли несчастьем, сбежал из замка своего отца, от которого его оттолкнуло унижение. Бродя по богатым холмам Гонфревиля и Сен-Вигора, он восторженно любовался лесистыми долинами, извивающимися у него под ногами, или обширной водной гладью, которую открывало перед ним устье Сены.


Там он был свободен, с гордо поднятой головой, и всегда с глубоким сожалением возвращался в отцовское поместье, когда вечерние тени внезапно смешивались с речными туманами.


Он нашел своих шестерых братьев там, в большом зале, устланном циновками из тростника и соломы, удобно сидящими перед очагом на богатой скамье со спинкой, центр которой занимал граф д'Удальс. Сидя со своими борзыми, лежащими у их ног, они были заняты обсуждением охоты и турниров, разговорами о почитании и соколиной охоте, рыцарских поединках и ссорах для обучения и развлечения слуг.


Думая, что он защищен вниманием, что эти благородные речи были волнующими, и дымом, окутавшим зал, Гай робко попытался незаметно вернуться на свое привычное место на табуретах для пажей и конюхов. Однако, когда он прибыл, соколы, внезапно проснувшись на своих насестах, зазвенели колокольчиками и захлопали крыльями; или, сигнализируемый приглушенным рычанием собак, вновь прибывший был встречен отеческим предостережением относительно небрежности, с которой он прислушивался к этим благородным разговорам, и окаменел от презрительных взглядов, брошенных на него одновременно шестью парами глаз, которые, казалось, говорили: дано ли ему понимать такие благородные вещи?


На самом деле, Ги д'Альбро, вопреки обычаю сыновей хороших семей, не знал ни того, как обращаться с ясеневым копьем, ни с мечом и гербовой лентой, ни того, как, лежа на спине, ловко схватить кинжал, чтобы нащупать стык воротника, ни того, как в игре в кинтен разбить ударом булавы старый ржавый шлем, укрепленный на столбе посреди двора, пока его лошадь скачет галопом, ни других аристократических приемов. маневры. Он не знал, ни как заковать лошадь в доспехи, ни как дрессировать собаку, ни как управлять мерлином в капюшоне свистом.


Что же он тогда знал, бедный ребенок? Он умел читать! И одного этого, в глазах его шести братьев, было достаточно, чтобы засвидетельствовать его постыдное происхождение.


Да, Ги д'Альброт умел читать, благодаря капеллану замка, человеку, которого светские занятия побудили уйти из богословия, и который скрывал под своей рясой и маской смирения ум, достаточно просвещенный, чтобы заслужить почести погребального костра.


Отслужив монсеньору д'Удалесу краткую и достойную охотничью мессу, капеллан, чтобы пробудить воображение своего ученика, научил его читать труды брабантского кордельера Гийома де Рейсбрука, известного под псевдонимом Рубруки,133 и более недавние, но не менее удивительные путешествия английского рыцаря Мандевиля нормандского происхождения.


Гай нашел бесконечное очарование в этом чтении. Однако однажды, прочитав главу, в которой Мандевиль рассказывает о сицилийских змеях, пожирающих детей, рожденных от незаконных союзов, Гай внезапно встревожился на свой счет.


“Это правда, отец?” спросил он взволнованным голосом.


“Возможно, это правда”, - ответил его инструктор, который увидел открытый путь к достижению своей цели, “ "но есть средства отразить нападение этих злобных существ. Это одно из наименее сложных проявлений оккультного искусства, которым обладают некоторые фавориты науки, возможно, чрезмерно оклеветанные в наши дни; ибо, преследуя их, люди извлекают выгоду из их открытий. Кем еще, как не волшебником, был Роджер Бэкон, который в прошлом веке заново открыл пылающие зеркала и указал состав пороха, который сегодня используется в сражениях и однажды изменит облик мира. Сын мой, если сила Бога не имеет границ, то сила людей тоже велика.”


Первый шаг был сделан. Ученик расспрашивал дальше, и затем учитель объяснил ему, как с помощью рассчитанного сочетания металлов, смеси соков растений, силы взгляда и воли и даже определенных жестов, совершаемых в атмосфере жизни, которая окутывает каждого человека, люди обладали силой, которую ошибка и невежество осмеливались проклинать, но которой Бог не был оскорблен, ибо его пророки, его избранные и даже его сын приобрели или получили в дар от них.


Гай жадно взялся за свои книги и снова поразился — и на этот раз изумление, написанное на его лице, было смешано с радостью, а не со страхом, — отрывку, в котором Рубрикис говорит, что за Китаем существует страна, облагодетельствованная Небом, жители которой, не подверженные возрастным недостаткам, живут много лет и умирают, не познав старости. Эта идея долгой жизни, и особенно вечной молодости, вызвала в воображении Ги д'Альбро ощущение удовольствия, пока смутного, но сладостного, как надежда.


“Отец, ” сказал он, “ возможно ли это?”


“Я не знаю, дитя мое, ” ответил священник, “ но мое невежество в этом вопросе не дает мне права отрицать это”.


Молодой человек слушал с восторгом. Чудесные истории Мандевилля и Рубрики, а также откровения капеллана наполнили его сердце горячим желанием заниматься наукой и путешествовать. Последний момент заключался в том, что воля его отца должна была подчиняться его собственной, но наука была в пределах его досягаемости. В тот вечер, когда все в замке спали, запершись со своим хозяином в маленькой комнате, служившей капеллану убежищем, он получил свой первый урок


Итак, Ги д'Альброт в процессе восхождения на древо познания добра и зла уже бросает собственнический взгляд на плоды науки, которые часто становятся ядовитыми в наших руках. Теперь я должен ознакомить вас с другими вещами, которые не менее важно раскрыть вам ради ясности моей истории, после чего я обещаю ускорить повествование, поскольку я легко вижу, с каким нетерпением вы наконец доберетесь до Седых Волос.


(“Это правда”, - ответил мой Пикард.)


Ги д'Альбро был красив и гордился этой красотой - отличительным типом, которым природа наделила всех его незаконнорожденных предков. В этом отношении, по крайней мере, он вызывал не презрение, а скорее зависть своих братьев, живых портретов монсеньора д'Удаля, у которого было истинное лицо рыцаря, хорошо скрываемое под забралом, которое сабля и палаш могли рубить без сожаления. Гай думал только о том, чтобы любить свою красоту в духе мести, но его тщеславие находило в этом такую щедрую награду, что он не мог не использовать никаких средств, чтобы выгодно подчеркнуть ее в ущерб своим шести братьям, которые не могли соперничать с ним в этом жанре превосходства.


Хотя, как и слуги и пажи, он носил только саржевые сорочки, в то время как его братья носили тонкую ткань; хотя он подпоясывал талию только широким ремнем из ирландской кожи, с которого свисал единственный бархатный кошелек, в то время как его братья носили пояса с серебряными запонками, золотыми застежками и цепочками; хотя его шапка была менее конической и менее приподнятой, чем у них, а носки его туфель не такими длинными и загнутыми, горничные замка, жены бюргеров и вассалов поместья приветствовали его шепотом восхищения когда он проходил мимо, так хорошо все это было галантно подогнано. И я не могу гарантировать, что льстивый ропот, о котором идет речь, не занимал его ум так же сильно, как его проекты познания и путешествий, когда он мечтал на высотах Святого Вигора.


Что, по-видимому, доказывает это, так это то, что чем дальше продвигался и увеличивался его прогресс в оккультных науках, тем больше его мысли обращались к цели, которую он увидел благодаря чтению Рубрики: сохранению своей молодости и красоты. Но хиромантия, некромантия, магические зеркала, формулы и кольца, симпатические металлы, камни созвездий, филактерии, талисманы, гамахей и все другие продукты науки, которым в то время могло придаваться слишком большое значение, применяемые во всех их формах, со всеми их влияниями, не обещали результата, которого добивался молодой адепт. Раздраженный его требованиями, капеллан с искренностью и наивностью в сердце признался ему, что чувствует себя неспособным вести его так далеко, как он хочет. Он сказал ему, что все, что ему известно, - это то, что арабские философы успешно занимались этим жанром исследований.


Гай больше не мечтал ни о чем, кроме путешествия на Восток, и судьбе не потребовалось много времени, чтобы удивительным образом открыть ему этот путь.


В то время было предпринято нечто вроде крестового похода против турок, которые под командованием своего императора Базажета вторглись в Венгрию. Войско французских рыцарей во главе с герцогом Неверским, старшим сыном герцога Бургундского, двинулось на помощь венграм. Монсеньор граф д'Удальс не мог не воспользоваться столь благородной экспедицией для первого военного предприятия своих сыновей. Он провозгласил в своих владениях “собрание вооруженных людей для всех, дворян или крепостных, желающих унести с собой приветствие и венок храбрости и прямоты”, как выразился ваш соотечественник Жан Фруассар. После того, как он обложил для этой цели своих вассалов налогом в честь Христа, его сундуки были полны ягнят денье и овец эку, настоящих золотых монет, он собрал вокруг себя кавалерию и пехоту, всевозможные боевые машины — древние нормандские катапульты, новые французские пушки и бомбарды — и однажды утром, на восходе солнца, после мессы и попойки, он покинул свои владения в Удале и Лилебоне, чтобы никогда не возвращаться.


Да, никогда не вернуться! Ибо, хотя он прибыл в боевой доспех из железа и кольчуги, покрытых прекрасной миланской сталью, он и его шестеро законных сыновей были жестоко выбиты из коней и убиты на равнинах Никополя в Болгарии, где турки учинили такую великую резню пехотинцев и рыцарей.134 Да хранит их Бог! Давайте больше не будем говорить об этом и вернемся к единственному человеку, который остался из этого благородного рода,


Ги д'Альброт оказался в свите своего отца, но не по боевым качествам, потому что мессир д'Удальс задолго до этого рассудил, что последний из его сыновей, увлеченный чтением и схоластическими штудиями, годится только на то, чтобы стать монахом или священнослужителем, и взял его с собой только для того, чтобы он служил свидетелем своих подвигов и подвигов других своих сыновей, чтобы однажды он мог изложить их на хорошем пергаменте, оживленном красивыми картинками и портретами, чтобы обогатить хроники Нормандии.


На самом деле, в соответствии с доброй волей отца, Гай оказался ближе к ближнему бою не на хорошем боевом коне, как его шестеро братьев, а на кобыле — скакуне, которым в те дни побрезговал бы простой оруженосец, — с головой и телом, не защищенными шлемом, кольчугой и панцирем, а в простом токе; ибо в соответствии с нормандским обычаем, только рыцари имели право носить кольчугу. Итак, когда жители Востока зажали христиан в центре железного круга, в великом замешательстве животных и людей, если турок, занес свою изогнутую дамасскую сталь над Ги д'Альбротом, не разрубил его надвое так же ловко, как дровосек расщепляет ствол ели, то это потому, что ученик капеллана призвал на помощь свою магическую науку — или, возможно, неверный был тронут его молодостью и красивым лицом.


“Хорошо!” - воскликнул собеседник, - “Но, мой дорогой месье, не могли бы вы сократить свои приготовления, потому что я еще не слышал упоминания о Седых Волосах. На самом деле, сегодня никто не может подойти к этой теме! Возможно, мне следовало бы остановиться на объяснении этимолога. Вот высоты Монтиньи, и я боюсь, что наше путешествие закончится раньше, чем твой рассказ.”


“Не волнуйся”, - ответил я. “Разве мы не удобно сидим, нежно баюкая друг друга на воде, на свежем воздухе, под хмурым, но веселым небом? Моя история следует за движением лодки; я буду замедлять или ускорять ее в соответствии с волнами и ветром, и я все еще надеюсь добраться до конца раньше капитана. Я продолжу.


“Ги д'Альбро сопровождал своего победителя в Азию, и больше никаких упоминаний о нем не было слышно в течение сорока лет...”


“Сорок лет!”


“Ни больше, ни меньше. Поэтому закройте глаза на эпоху, о которой я вам только что рассказывал, только для того, чтобы открыть их снова сорок лет спустя”.


Это было однажды вечером, в 1435 или 1436 году. Англичане были тогда хозяевами Нормандии и значительной части королевства. Карл VII в Реймсе и Генрих IV в Париже оба были священными королями Франции, что вызывало равное удовлетворение со стороны народа, и война между ними яростно продолжалась за счет одного и того же народа. Итак, однажды вечером в гостинице в Руане, расположенной на главной площади, где несколькими годами ранее была сожжена Жанна Орлеанская, английские солдаты сидели за столом среди горшков с сидром и элем, опустошая их в честь герцогов Бедфорда и Талбота и к стыду герцога Бургундского, который только что порвал со своими бывшими союзниками.


Молодой предводитель этих воинов, утомленный днем разврата, растянувшись в углу комнаты на длинном кожаном кресле, спал и видел сны о своих любовных похождениях под звон бокалов. Этот молодой человек, сир Андре де Мони, француз по происхождению, в душе остался англичанином, и герцог Бедфорд отдал под его командование роту лучников.


Едва последний тост солдат зазвучал под сводами прокуренной комнаты, как молодой капитан внезапно вскочил на ноги, насторожившись и широко раскрыв глаза, и швырнул золотую кружку в гущу пьющих, чьи лица, озаренные красноватым отблеском света лампы, казалось, осветились вином страны находок, хозяина которой они только что проклинали.


“Хорошо сказано!” - крикнул он им. “Позор этому бургундскому оленю! Слава англичанам!” Затем, понизив голос: “Хватит наедаться элем и сидром; опорожните кувшин брендивина в честь нормандских красавиц, но пусть обслуживание не пострадает. Пейте и будьте начеку!”


Солдаты ответили на эти слова радостными возгласами, во время которых он снова заснул, так как шум действовал на него снотворно.


“О!” - воскликнул мой слушатель. “Теперь ты рассказываешь мне другую историю! Я слышал, что скоро мы прибудем в Буйе, а Белые Волосы так и не появились. Давайте оставим вашего капитана де Мони в стороне ...”


“Сир де Мони, - ответил я, - должен сыграть главную роль в тайне, которая так возбудила ваше любопытство; тогда будьте внимательны и больше не перебивайте меня, если хотите, чтобы я закончил”.


Он заткнулся. Я продолжил.


Солдаты выполнили первую часть приказов своего молодого командира, но когда они были готовы выполнить вторую, то есть патрулировать город, чтобы при необходимости сохранить там покой, — когда они обратили свои взоры к главной площади, освещенной великолепным лунным светом (по—моему, я уже говорил вам, что гостиница, служившая им караульным помещением, находилась на главной площади), они увидели человека, одетого в необычный костюм, несомненно, иностранца, который, казалось, был неподвижен в глубоком созерцании., на том самом месте, где бедная юная ведьма из Орлеана отдала Богу свою чистую душу посреди ужасных мук погребального костра.


Это была неожиданная удача для лучников, которые могли попытаться захватить важный объект, не заходя слишком далеко.


“Клянусь Святым Мартином, - сказали они, - кто может быть этим негодяем, который молчит и платит там, где поджарили ведьму, пока ее душа жарится в Аду?" Старый арманьяк, роялист из Буржа, какой-то проклятый колдун или прокаженный еврей! Он даже одет не так, как подобает христианину. Пошли!”


Все они бросились к созерцателю и привели его обратно к своему капитану, которого застали бодрствующим, поскольку кратковременной тишины в комнате было достаточно, чтобы вывести его из приятной дремоты.


Заключенный предстал одетым в длинный меховой кафтан, подпоясанный богатым поясом. Его благородное и красивое лицо и проницательный взгляд, несомненно, могли бы частично скрыть его возраст, если бы его длинные седые волосы не свидетельствовали о шестидесяти годах.


(Здесь, при словах “седые волосы”, мой буржуа Пикар подавил удовлетворенный возглас, но не перебил меня.)


Сир де Мони приготовился допросить его, с любопытством разглядывая его причудливое украшение: шляпу, перевязанную серебряной лентой и украшенную гроздью сапфиров, но без перьев; красные сапоги, украшенные позолотой, но без шпор; мантию, подбитую тонким мехом, но без герба; и толстый шелковый пояс, на котором не было ни оружия, ни венка.


Это какой-то обрезанный сарацин, сказал он себе, но я заставлю его поцеловать распятие, поклясться Магометом или признаться, кто он такой.


Затем его глаза встретились со взглядом незнакомца, и его охватила внезапная дрожь, которая пробежала по всему его телу и заморозила слова у него на языке. В свою очередь, незнакомец, казалось, испытывал болезненные эмоции, рассматривая его, так много тайных влияний и антипатий было проявлено между ними, но они не могли их объяснить.


“Клянусь душой моего отца, - сказал Мауни позже, - вид этого человека поверг меня в смятение, как, говорят, это бывает у фей Бургундии, вуивров,135, когда они смотрят на тебя своими алмазными глазами”.


Допрос был отложен до следующего дня, и незнакомца заперли в подвале, надежно заперев на засов.


“Ему придется воспользоваться своим кошельком, если он захочет выбраться”, - сказали друг другу лучники, охранявшие дверь, и остаток ночи громко распевали древний припев воинов:


Заключенный


У кого нет денег


В опасности


О том, как найти себя


Повешен или утонул,


Заключенный


У которого нет денег.


Однако на следующий день, когда сир де Мони сказал своим людям: “Откройте дверь!”, пленник исчез.


Думаю, нет необходимости говорить вам, кто был этот пленник. Вы и так догадались. (Мой собеседник кивнул головой.) Но вам, должно быть, кажется странным видеть, как в этот мир возвращается с побелевшей головой человек, который с таким постоянством совершенствовал магическое искусство только для того, чтобы освободиться от оскорблений старости. (Второй утвердительный кивок головой.) Увы, пришла старость - но его возраст, это правда, не был похож ни на какой другой.


После ужасного злоключения в Никополисе Ги д'Альброт, которого его похититель Клемент некоторое время содержал в вежливом заключении, нашел способ заплатить выкуп и, оказавшись на свободе, путешествовал по Востоку в поисках хранилищ науки. Наука прельщала его тем более, что она постоянно позволяла ему увидеть цель, объект его страстного желания. Он даже столкнулся в изолированном кантоне Йемена с арабской семьей, члены которой, посвященные в тайны магии, владели секретом, который он искал. Среди них дедушка и внуки казались братьями. Но они назначили слишком высокую цену за раскрытие своего аркана. Гай предпочитал быть обязанным знанием только самому себе, и его многочисленные попытки обещали ему успех.


Еще один день, сказал он себе, всего один день, и я больше не буду стареть!


Еще один день, сказал он, на следующий день. Если первые проблески не были истинными, то, по крайней мере, они вывели меня на дорогу, и должен ли я отступать, когда мне остается только идти прямо вперед?


Он шел, и от испытания к испытанию, от эксперимента к эксперименту проходила его молодость, а затем и зрелость. Он больше не стремился к секрету сохранения молодости, но к секрету омоложения.


Однако, подобно шахтеру, который, копаясь в земле, чтобы добыть медную руду, обнаруживает золотой пласт, д'Альброт столкнулся с чем-то лучшим, чем то, что он искал: истинным знанием, которое намного предпочтительнее его бесполезной красоты. Но всегда ли он находил достойное применение своим обширным знаниям, которые могли бы возвысить его над всеми людьми его времени, огромной, но опасной силе, которую магия дарует своим избранникам? Судить вам.


(“Мы миновали Булье и огибаем Румарский лес”, - сказал слушатель. Я притворился, что не слышу его, и продолжил.)


“По возвращении в Нормандию Ги д'Альброт пересек Руан, где был подвергнут кратковременному тюремному заключению, которому его подвергнул сир Андре де Мони. Он хотел снова увидеть места, где был молод и красив. Он был убежден, что молодость и красота вернутся к нему там, где они проросли и расцвели для него.


Владения его отца вернулись к французской короне, которая могла распоряжаться ими по своему усмотрению. Большая часть принадлежала знатной даме, вдове благородного и могущественного рыцаря.


Незаконнорожденный сын мессира д'Удалеса лишь мельком подумал о том, чтобы обжаловать указ, лишивший его наследства, поскольку он выкупил огромные богатства с Востока. Снова ступать ногами по траве долин Сены, снова мечтать на холмах Сен-Вигор и Гонфревиль - это было все, что ему требовалось в данный момент.


Однажды он увидел группу молодых женщин, идущих к нему, одетых в траур. Он не сомневался, что та, что шла впереди, на ком были вуаль и пояса вдовы, была нынешней хозяйкой замка Удаль, а остальные дамы - ее свитой. Он спрятался за живой изгородью, чтобы понаблюдать, как они проходят мимо, — проявление скромности и робости, которое, несомненно, проистекало из его привычки к восточным обычаям. Но дамы присели в том месте, чтобы отдохнуть, и разговорились, чтобы отвлечься.


У него было достаточно времени, чтобы восхититься хорошеньким личиком хозяйки дома и ее логическим и тонким умом. К его несчастью, его шестьдесят лет и великие открытия в области физических наук не защитили его от глупой и неистовой страсти. Он влюбился так, как влюбляются в двадцать лет, когда у человека горячее сердце и возбужденная голова. Это была его первая любовь; это был восторг, бред.


Кажется, я уже упоминал, что его старость не была похожа ни на какую другую. На самом деле, либо потому, что его попытки продлить молодость возымели эффект, либо потому, что его простая и прилежная жизнь защитила его от вульгарных страстей, черты его лица были менее резкими, морщины менее выраженными, чем можно было бы ожидать в его возрасте. В груди старика билось девственное сердце, а под его седыми волосами бушевало воображение молодого человека.


В соответствии с обычаем, которому почти повсеместно следовали во Франции того времени, вдова, владевшая королевскими поместьями, по окончании траура должна была повторно выйти замуж под страхом неустойки. Гаю д'Альброту взбрело в голову вернуться во владения своего отца через эту дверь. Желая понравиться девице и покуситься на нее, он снял свой кафтан и заказал себе одежду у самых известных портных. На нем была плотно облегающая одежда из файфовой ткани с пышной грудью, бархатными лентами и рукавами всевозможных видов, на подкладке, мехом, с подвесками и сменными - в общем, тридцать шесть пар рукавов, как говорили в те дни; у него были застежки и ленты, чтобы удерживать бриджи, также украшенные лентами, и шляпа с плюмажем, украшенная сибирской куницей. Он был украшен, возбужден, ароматизирован и с еще большим рвением, чем когда-либо, искал средство омоложения, и, после того как снова подробно и каббалистически исследовал оккультизм, он не нашел ничего лучшего, как покрыть свои седые волосы светлой пудрой, которая была в большом ходу в предыдущем столетии и которую несколько молодых лордов при обоих дворах пытались вернуть в моду. (Кальвардины, или перрюки, были изобретены только в следующее царствование.)


В этом снаряжении он представился. Леди с самого начала была довольна его поучительной и разнообразной беседой и понравилась его компания. Он так много знал! Он так много видел! Тогда она тоже восхищалась его красивыми чертами и благородным выражением лица, которое, как она полагала, изменили только турецкое солнце и усталость от путешествия. Не веря, что он находится в первой молодости, она была далека от того, чтобы заподозрить его истинный возраст — в его глазах было столько любви! В течение дюжины лет, пока она считала, что у него больше, чем у нее, стала бы она отвергать почтение богатого, галантного мужчины, в изобилии наделенного прекрасными приобретенными знаниями, человека, который использовал свои сокровища и свои знания только для того, чтобы успокаивать каждого, кто к нему обращался? Ибо Ги д'Альброт был добрым и великодушным, и не одна из фрейлин прекрасной вдовы отметила, что у него тонкие и очень бледные руки.


Наконец, я не знаю, был ли задействован какой-либо фильтр, но она, казалось, была вежливо настроена снять свое траурное платье в его пользу, когда произошло большое несчастье.


Норманны Румуа и региона Ко начали уставать от английского ига, к которому они больше не привыкли. Гарнизоны Кильбефа и Кодебека были усилены, и войска были размещены по обоим берегам Сены. Сир де Мони со своими лучниками проделал долгий путь, чтобы занять пост в городе Сен-Вигор.


Услышав упоминание о красоте дамы д'Удальс, он вспомнил, что был знаком с ее покойным мужем, рыцарем, и подумал, что приличия требуют, чтобы он посетил замок.


Там он нашел счастливую пару вместе в большой комнате, украшенной тонко вытканными гобеленами и картинами на эмали, которые изображали завоевание Англии герцогом Гийомом, как на знаменитом гобелене из Байе. Англичанин в душе, он поначалу приписал виду этих фотографий ту дрожь, которая охватила его, когда он приблизился к прекрасной даме. Он не мог винить температуру, потому что комната была хорошо герметизирована и снабжена ставнями и ограничителем сквозняка. Но когда он более внимательно посмотрел на спутника хозяйки, несмотря на его изысканную одежду и желтую пудру, ему показалось, что он узнал в нем пожилого сарацина, своего сбежавшего пленника, и он вспомнил первое впечатление, которое произвел на него взгляд этого человека.


Каково же было его удивление, когда он вновь обнаружил его там! Однако он взял себя в руки, и когда наступил час вечерни, прекрасная вдова приказала принести свечи из ле-мановского воска; затем пажи подали на маленький столик консервы из бербери, варенье, изысканные паштеты из кодебека, вина со специями, медом и травами, а также кларет. Главная придворная дама прибыла, чтобы дополнить компанию. Они беседовали о религии и войне, об английском короле Генрихе VI, которым шатлена интересовалась, потому что он был еще ребенком, и о французском короле Карле VII, которого его придворная дама видела на Луаре, но который ей не понравился под предлогом того, что у него слишком короткие ноги. И после всех этих тонких рассуждений они перешли к разговорам об историях любви.


Ги д'Альброт сразу вспомнил капитана руанских лучников и, как следствие, испытал сильное волнение, но подумал, что последний не мог его узнать. Тем не менее, он был обеспокоен этим и почти ничего не говорил, разве что вполголоса и склонившись над креслом благородной вдовы, которая ответила на его нежные слова нежным взглядом, поскольку больше не пыталась скрывать свои предпочтения.


Если бы дама не была так прекрасна, сир де Мони не влюбился бы в нее внезапно, поскольку это была обычная форма его болезни. Но, обнаружив, что она так привлекательна, он не смог поддержать идею о таком сопернике; им овладел гнев, и он объявил, что собирается рассказать об удивительном приключении юной красавицы, охваченной любовью к старику.


Хозяйка дома громко рассмеялась над этим заявлением; придворная дама заявила, что это невозможно.


“Да, мадам, ” добавил молодой лучник, - не седеющий старик, а старик, лоб которого был морщинистым, как кора дуба, и покрыт шелковистыми волосами, белыми, как снег”.


Едва он начал свой рассказ, как встретился взглядом с Гаем д'Альбротом. На мгновение он встревожился, но затем взял себя в руки и попытался рассказать о встрече лучников и старого сарацина на главной площади Руана. Затем он запнулся и снова забеспокоился, потому что только что испытал на себе этот неопределенный взгляд. Повернув голову и ускорив повествование, он поспешил рассказать о молодой и красивой шатлене с белыми руками и лебединой шеей, а также о переодевании мужчины в кафтан. Однако, говоря это, он попеременно бледнел и краснел и чувствовал, что дрожит; ибо, что бы он ни делал, помимо своей воли, непроизвольным, вынужденным движением, его глаза постоянно обращались к престарелому кавалеру и постоянно наталкивались на его пристальный, неподвижный, проникающий взгляд.


Упрямый в своем злонамеренном предприятии, он, тем не менее, продолжил, но когда он вернулся, чтобы поиздеваться над седыми волосами старика, его смех, против его воли, усилился в своей силе, приобрел пугающий и конвульсивный характер, который прервал его речь и только прекратил, оставив рассказчика погруженным в своего рода летаргический сон.


“Какой он бледный!” - сказало окно. “Святой Христофор, сохрани его от внезапной смерти!”


“Смех ему не к лицу”, - добавила фрейлина. “Он некрасив, когда показывает зубы”.


Хозяйка дома дала ему эссенции для дыхания, а когда он пришел в себя, она отвела его в его военную квартиру.


На следующий день она отправила пажа, чтобы узнать новости о нем; на следующий день сир де Монси лично пришел поблагодарить ее, но подошел к ней только после того, как убедился, что она одна. Он немедленно ясно объяснился по поводу старого сарацина.


Она от души рассмеялась или сделала вид, что рассмеялась, и отказалась верить в реальность белых волос. Однако после ухода капитана окно оставалось задумчивым и встревоженным. Она уже думала об этом накануне, потому что в запутанной истории, наполовину рассказанной сиром де Мони, ей казалось, что она поняла его намерение. Она приняла решение прояснить этот вопрос как можно скорее, но без ущерба для себя. Женская хитрость стоит не меньше, чем магия.


В обычный час, когда Ги д'Альбро, быстрым шагом и с высоко поднятой головой, появился в замке, галантно одетый и красиво причесанный, с мускусом и румянами, как обычно, он увидел даму на ее балконе, и, когда он снял шляпу, чтобы поприветствовать ее, горничная на противоположном балконе, изображая неловкость, вылила ему на голову большой кувшин теплой воды. Кто остался смущенным и ошеломленным? Это был бедный старик с молодым сердцем и глупым воображением; потому что вода при падении унесла весь желтый порошок, и его волосы обнажились во всей своей белизне.


Хозяйка дома вскрикнула и ретировалась с балкона.


Ги д'Альбро издал протяжный стон и покинул замок. Но он ушел, поклявшись отомстить не прекрасной вдове, которой все еще дорожил, а наглому лучнику, единственной причине его жестокого злоключения, который, несомненно, надеялся извлечь из этого выгоду. Он презирал седые волосы старика, и старик воскликнул: “Горе ему!”


И горе, действительно, пришло.


“Но ты, я думаю, спишь”, - сказал я моему юному Пикарду, который некоторое время не прерывал меня.


“Вовсе нет”, - ответил он. “Напротив, я очень заинтересовался вашим волшебником, и нашел горшок с горячей водой очень трогательным. Продолжайте — я слушаю, и слушаю так хорошо, что только что услышал, как капитан лодки объявил, что мы находимся не более чем в четырех лигах от места назначения.”


Поэтому я продолжил.


Сир де Мони не заставил себя долго ждать, чтобы сменить Ги д'Альброта и снискать расположение шатлен д'Удаль, несмотря на то, что фрейлина заметила, что у него один глаз больше другого. Однако время от времени она испытывала сожаление по поводу своего бывшего поклонника, потому что у нового был далеко не такой забавный язычок и не такое нежное сердце. Однако, когда она попыталась что-нибудь сказать по этому поводу, капитан ответил таким количеством шуток и насмешек по поводу возраста бедняги и седых волос, что хозяйке дома стало стыдно, и она замолчала.


Сначала Мауни не представлял себе ничего большего, чем связь с хорошенькой вдовой, мимолетное увлечение, но, поразмыслив об этом на досуге, он подсчитал, что брак такого рода мог бы сделать из него богатого и могущественного лорда, у которого были только, и не без долгов, его боевой конь, доспехи и расшитая куртка. Он становился все более жадным до обладания ею и ее владениями.


Однажды вечером его нежность проявилась так ярко, а любовь - с таким нетерпением, что добрая леди, в глубине души огорченная тем, что вынуждена быстро менять любовников, поняла, что, тем не менее, необходимо принять решение, этого требуют любовь и законы королевства. Она попросила молодого поклонника три дня на размышление, назначила ему свидание в своей оратории в сумерках третьего дня и с помощью нежной улыбки дала ему понять, что это решение, несомненно, не будет противоречить его воле.


На следующее утро, когда сир Андре де Мони самодовольно любовался собой в венецианском зеркале, улыбаясь своей привлекательной внешности, своей молодости — ведь ему было едва ли больше тридцати — и с гордостью разглядывал свои пышные черные волосы, он внезапно отступил на два шага назад с выражением изумления на лице, а затем снова подошел к зеркалу, с тревогой вглядываясь в него. Ошибки не было. Это действительно был белый волос, который он только что обнаружил там, над своим лбом.


(“Ах!” - сказал мой аудитор, выпрямляясь на тюке, который служил ему сиденьем, поскольку он слушал меня в течение нескольких минут в полугоризонтальном положении, почти полулежа.)


Первый седой волос всегда вызывает у нас болезненные эмоции, поскольку он, кажется, возвещает о скором прибытии своих товарищей. Именно разведчик готовит почву для отряда.


Мауни вспомнил все веселые замечания, которые он делал по поводу седых волос, и не хотел оставлять свои собственные на виду у своей красавицы, выставленной напоказ на затылке. Он осторожно отодвинул остальные волосы, умело ухватился за них и резко дернул — но, к его глубокой тревоге, волосы растянулись, не сломавшись. Более сильный рывок только увеличил их длину. Несчастный почувствовал слабость.


Взяв себя в руки, он подумал о том, чтобы избавиться от волос другим способом; он взял ножницы; но напрасно напряг все свои силы; ножницы затупились о волосы, не разрезав их, но и не удлинив еще больше. Тогда он понял, что находится под влиянием магического заклинания, и легко догадался, кто этот колдун.


Чтобы разрушить чары, он отправился на поиски Жана де Бурбона, аббата Сен-Вандриля136, который в то время считался великим экзорцистом и заклинателем демонов. Аббат счел случай серьезным и сначала приказал ему окунуться в чудодейственные воды источника Нотр-Дам-де-Кайувиль. Он повиновался, даже опустив голову под поверхность воды, которая, в силу своей отталкивающей силы, немного унесла с собой волосы, но совсем не укоротила их.


После этой подготовки настоятель причастил его, и после различных церемоний, окропив его голову святой водой, он взялся за волосы как можно ближе к корню, а затем, произнеся слова экзорцизма, движением от основания к кончикам резко дернул за волосы, которые, послушные поднимавшей их руке, последовали за ними, но не ломались. Настоятель был поражен; каждый из монахов, чтобы убедиться в этом факте, дернул по очереди, и Мауни вернулся в свое жилище опустошенный и встревоженный, с волосами в три раза длиннее, чем раньше.


Так прошел первый день.


Его охватила лихорадка; он был прикован к постели. Во время лихорадочного сна каждый из его спазмов и беспорядочных подергиваний, от которых его голова съеживалась и бессильно лежала на подушке, еще больше удлинял роковое орудие его позора и пыток. проснувшись, он обнаружил, что опутан ею и задушен; волосы змеились вокруг его лба, конечностей и тела. Охваченный яростью, он вскочил с кровати и в порыве гнева изо всех сил потянул за волосы, пытаясь разорвать их, стереть, положить этому конец — но роковые волосы, гибкие и неиссякаемые, все еще росли, все еще удлинялись, многочисленными кольцами стелились по полу, тонкие, как шелк, и белые, как снег.


Когда он увидел это грудой у своих ног, страх быть застигнутым врасплох утихомирил его бред. Он задумался и вспомнил, что, согласно распространенному мнению, разрушить это заклинание может только тот, кто наложил его. Он решил пойти и найти Ги д'Альброта, смягчить его своими молитвами, поскольку о нем говорили, что он чувствительный и услужливый, и, если он будет сопротивляться, заставить его перекреститься, после чего он вонзит свой кинжал себе в сердце и, по крайней мере, будет отомщен. Но он бегал по окрестностям, спрашивая повсюду новости о старике, напрасно; последний покинул этот район некоторое время назад, и никто не мог сказать, что с ним стало.


Так прошел второй день.


Начался третий день, в конце которого любовное решение могло сделать Андре де Мони обладателем одного из самых красивых поместий в Нормандии и одной из самых красивых женщин королевства. Но как он мог осмелиться предстать перед ней со знаком порицания, который мог вызвать только насмешки вдовы?


Он все еще надеялся, что сможет уничтожить их; он пытался сделать это с помощью огня; он поместил их в раскаленную жаровню, которую сам разжигал и поддерживал; но, подобно чистому асбесту, он вытянул проклятые волосы, не ставшие менее гибкими, не менее шелковистыми, но еще белее, чем раньше. Он окунул его в уксус, но то вещество, с помощью которого, согласно рассказчикам наших великих историй, Ганнибал разрушил альпийские скалы, оказалось бессильным против волос. Он призвал к себе на помощь врача, который поочередно применял самые разрушительные и разъедающие вещества; он попытался разрезать его с помощью напильника и пилы, но пила и напильник были сглажены им; он попытался сломать его между наковальней и топором, но сломался только топор. Все было напрасно!


Наконец, час, отмеченный хозяйкой дома, приблизился. Возможно, сказал он себе, очарование, которое околдовывает меня и делает несчастным, позже исчезнет само по себе, да будет угодно Богу!


Он собрался уходить, но был так бледен, так расстроен, эти три дня до такой степени испортили его красоту, что ему, в свою очередь, пришлось принарядиться и подрумяниться, чтобы по-прежнему радовать глаза своей красавицы видом молодости и здоровья. Затем он собрал свои волосы в пучок, намотал их на руки и тщательно спрятал под шапкой, которую закрепил ремешком для подбородка. Затем он снова посмотрел на себя в венецианское зеркало, и к нему вернулась надежда. Время поджимало; он сел на лошадь и отправился в путь.


Едва он миновал последнюю ограду Сен-Вигора, как у него развязался ремешок на подбородке, поднялся порыв ветра, который сорвал с него шапку, а волосы развеваются у него за спиной и цепляются за колючий куст на краю дороги.


Резким движением несчастный пытается сдержать свою лошадь, но испуганное животное продолжает свой путь с большей скоростью. Возбужденный криками, ударами и конвульсивными движениями своего наездника, глухой к его голосу и нечувствительный к удилам, он с невероятной скоростью несет его по тропинкам, лесам и горам, перепрыгивая через заборы, канавы, живые изгороди и овраги, дымясь и пенясь, казалось, удваивая свою энергию и стремительность при каждом препятствии, как будто невидимое сверхъестественное существо, дышащее пламенем, прикрепилось к его крупу и подстегивает его.


А тем временем испуганный Мауни чувствует, как его Белые Волосы, все еще удерживаемые кустом, удлиняются и растут, безжалостно удлиняясь. Перед ним исчезают поля, деревья и каменистые дороги, которые искрились под ногами его коня, и по пути следования он измеряет дальнейший рост своих Волос. Охваченный головокружением, он думает, что слышит, как у него в голове ревут и вращаются неиссякаемые нити, питающие бесконечную нить; и когда он достигает вершины холма и оглядывается назад на пройденный путь, он с ужасом видит в лунном свете Белые Волосы, сияющие, как серебряная нить, поднимающаяся из глубин долины прямо к нему; и когда он снова достигает равнины, он все еще может видеть роковую нить, к которой привязана его судьба, сияющую и спускающуюся с гребня горы .


Наконец, с покорностью отдаваясь этому стремительному течению, которое, по его представлению, длится несколько часов, он думает, что оно скоро закончится в море, и что он найдет в его волнах конец своей жизни и своим мучениям, когда лошадь, у которой есть некоторая привычка останавливаться, остановится как вкопанная перед старым поместьем древних графов д'Удалей и умрет там от усталости.


Придя в себя, бедный влюбленный печально созерцает замок. Кажется, все здесь предвещает благополучие и радость. В первом дворе пажи и камердинеры ходят туда-сюда с цветами в шапочках и готовятся к ночному пиршеству. И он слышит шепот: “Он не придет!” И сквозь витражи благородной молельни он видит мягкий дрожащий свет. Там, несомненно, кто-то ждет его, чтобы объявить о его счастье. Он так близко, и он не может уйти! О, как ужасна месть Ги д'Альбро!


Обезумевший и скорбный, скорее мертвый, чем живой, проклиная свою злую судьбу, и прежде всего старого сарацина, который подверг его ей, Андре де Мони вернулся по своим следам, через долины и горы, собирая и восстанавливая свои Седые Волосы, которые так сильно отросли, вырывая их из грабов и деревьев. И когда он полностью взял это в свои руки, он испустил долгий вздох и, уверенный, что ему необходимо отказаться от шатлены и кастеляна Удейлса, он решил умереть; ибо мог ли он, будучи ранее таким насмешливым, впредь показываться даже перед своими товарищами по оружию, не вызывая у них веселья?


Он бродил всю ночь, а также последующие дни, удаляясь все дальше и дальше от своей дамы, питаясь только дикими фруктами, жорруазом и ядрышками, сорванными с кустов; затем, наконец, когда он шел вдоль реки Сены, между Кодебеком и Дюклером, он закончил свои дни тем, что утопился.


Отброшенное назад под действием прилива, который дал о себе знать в тот момент, его тело достигло противоположного берега, и на двух берегах реки Белые Волосы настолько запутались в камнях на уровне воды, которые существуют в этом месте, что некоторое время были препятствием для судоходства, поскольку никакой удар судна, каким бы стремительным он ни был, не мог их сломать. Наконец, он растянулся достаточно, чтобы обеспечить свободный проход, за исключением того случая, когда движение волн выносит его обратно на поверхность. Вот что случилось с нами сегодня; таково препятствие, удержавшее нас сегодня утром над Кодебеком, и теперь вы знаете истинное объяснение этого явления.


“Я понимаю”, - сказал мой собеседник, испустив вздох человека, сбросившего давивший на него груз. “Это местная традиция, но она закончилась как раз вовремя, потому что я только что увидел шпиль Руанского собора”.


“Это больше, чем традиция, ” ответил я, “ это история, и я еще не закончил, поскольку предполагаю, что вы не огорчились бы, узнав новости о нашем старом друге Ги д'Альброте? Не волнуйся — я сдержу свое слово, и ты забудешь о моей истории еще до того, как мы причалим к причалу в Руане.”


Поэтому, после того как мой Пикард снова сел на свой тюк, я продолжил со слегка угрюмым выражением лица.


Униженный прекрасной шатлен, старый ублюдок из Удейла предпринял последнюю попытку омоложения, которая закончилась очень плохо. Вместо того, чтобы восстановить эластичность, кожа его тела стала настолько дряблой и растянутой, что под воздействием жары и солнечного света он увидел, как водянистая часть его крови испаряется, а чрезмерно расслабленная и истощенная кожная сеть больше не в состоянии удерживать ее. Чтобы продлить свои дни, ему было необходимо жить подобно маленьким амфибиям, населяющим болота, которые точно так же высыхают под палящим солнцем. Таким образом, он удалился от общества, и сир де Мони тщетно искал его. Однако волшебник находился недалеко от старого поместья Удалес.


Случалось ли вам во время вашего пребывания в Гавре проходить через отдаленный район Ингувиль и направлять свою прогулку в сторону знаменитого аббатства Гравиль и не менее знаменитого маленького городка Арфлер? В таком случае, немного продлив свой маршрут и затем повернув направо, вы окажетесь на высоте Орхер, с которой взору открывается такой прекрасный горизонт, а река у ваших ног уже приобретает океанический вид. Вы прошли мимо замка и парка Орше и, спускаясь к берегу, посетили уникальный источник, который, протекая через огромный оползень земли и камней, обездвиживает мхи и цветы, растущие вокруг него. Вам, несомненно, показали чудо региона, которое местные деревушки на своем наивном языке называют “большой мочой мадам де Нагу”?


Что ж, однажды этот источник вышел из просторного грота, в котором высокие колоннообразные сталактиты служили опорой и украшением. Гобеленами, которые украшали его, были огромные серые лишайники, свисающие со скалистых стен, а на потолке - двойной слой летучих мышей. Но источник сохранял здесь мягкую свежесть.


Именно там Ги д'Альбро удалился на покой, между холмами Гонфревиля, столь дорогими его воспоминаниям юности, и замком Удаль, в котором хранилось сокровище, завладеть которым он когда-нибудь перестал надеяться. В его одиночестве двойная идея все еще преследовала его с упорством: его любовь и его месть. Полностью ли подействовали его чары на сира де Мони? Ответила ли хозяйка шатлена взаимностью на любовь его юного соперника? Он должен был знать все.


Однажды вечером, когда, несомненно, движимый дурным предчувствием, он шел по берегу, его внимание привлек труп, дрейфующий к морю, и особенно его охватил инстинкт ревности. Он поднес его к себе и узнал ненавистные черты бургундского лучника. Седые волосы все еще держались! Значит, его наука не была бессильной, но ему предстояло прояснить еще одну загадку. Перед смертью, был ли Мауни более удачлив, чем он, в отношении хозяйки дома? Чтобы узнать самому, кого он мог допросить? Самого мертвеца!


Он отнес его в свой грот и там оживил с помощью секретов своего искусства — несомненно, гальванизма, доведенного до высшей степени совершенства.


Сир де Мони все еще был бледен, глаза его были закрыты, но он поднял голову, открыл рот и заговорил. Он подробно рассказал о своем великом несчастье, о своих бесплодных попытках, о панике своей лошади и о своих мучениях при виде света, сияющего в молельне, в которую он больше не осмеливался проникать. Он заговорил и снова умер навсегда.


Ги д'Альброт взял его на руки и отдал волнам, которые влекли его к океану, белые Волосы все еще тянулись и разматывались, и, возможно, тянулись до тех пор, пока волны сталкивались с трупом и толкали его, пока его обломки не были пойманы и удержаны льдом полюса.


На следующий день грот Орше и его сталактитовые колонны полностью обрушились; именно там Ги д'Альбро отметил свою могилу.


Воде источника было очень трудно преодолеть все завалы, чтобы снова потечь под солнечным светом. Именно бастарду из Удейлеса приписывают ее окаменяющую силу и по сей день.


Моя история закончена.


“Ты можешь рассказать свою историю, ” сказал мне мой вечный собеседник, - ибо все это должно быть несколько аллегорично и, несомненно, содержит двойной урок: занимаясь тщетными науками, теряешь самое ценное, что есть в мире, молодость и здравый смысл; и твой сир де Мони также здесь, чтобы научить нас, что, когда наша голова начинает седеть, мы тщетно боремся с первым седым волосом; один вырывает его, но другому это удается постоянно и навсегда”.


“Не ищите в этой истории пустой морали!” Воскликнул я, повысив голос и внезапно приняв тон силы и авторитетности, который придает убежденность. “Все факты правдивы, точны и неопровержимо доказаны, по крайней мере, для меня, поскольку я был их свидетелем”.


В этот момент мой попутчик открыл глаза так широко, что у него лопнули веки. Он попытался подняться на ноги и снова сел. Наконец, после того, как он с минуту рассматривал меня с некоторой тревогой и оцепенением, он собирался заговорить, несомненно, чтобы спровоцировать дальнейшие объяснения, но в лодке только что началось общее движение; все бросились к своим пакетам и тюкам; множество комиссионеров и носильщиков вбежали в нашу гущу. Нас разделяли приливы и отливы приходящих и уходящих людей.


Мы пришвартовались в гавани Руана.


История академии Берхтольсгарден в Австрии


и об Альбиносе, который был выставлен там Знаменитым Путешественником


Каждый вечер в гостинице, находящейся под покровительством святого Пафнутия, собирались самые знатные жители небольшого австрийского городка Берхтольсгарден. Долгое время они довольствовались тем, что курили и пили там, когда однажды идеи века достигли их, несмотря на рейнских таможенников и Венскую комиссию, им пришло в голову поставить перед своим обществом более благородную цель.


В гостинице Пафнутия было несколько виртуозов, которые иногда, в праздничные дни, заставляли своих дочерей и соседей танцевать как можно лучше под скрипку или флейту. Среди них также не было недостатка в сильных голосах, способных заставить дрожать окна церкви или таверны попеременно, от конфитюра или застольной песни.


Менее чем за три месяца в стенах этого счастливого городка родилось больше песен, чем было создано там за предыдущие три столетия, — но этот прекрасный пыл вскоре поутих; идеи окрепли; недоброжелательная критика омрачила триумф наших поэтов-импровизаторов. Музыканты, в свою очередь, вошли в списки и, чтобы поддержать лирические эссе своих коллег, решили подкрепить их мелодиями своего сочинения.


Хозяин, хозяйка и официантки "Святого Пафнутия" с легкостью упали в обморок, услышав новые шедевры. Чувствовалась конкуренция, они боролись; наконец, в порыве тщеславия было решено, что для того, чтобы привить всем жителям города вкус к изящным искусствам, каждый год будет проводиться публичное заседание и что концерт будет проводиться с полным составом оркестра. Концерт состоялся, но шум был такой, что в середине исполнения инструменты внезапно умолкли. Все ошеломленно посмотрели друг на друга; они колебались, а затем певцы, музыканты и зрители объединились хором в шумном и всеобщем взрыве смеха, который завершил сеанс.


Лирическому обществу только что был нанесен смертельный удар; однако разочарование было велико; для людей, так долго лелеявших лестные надежды, бездействие казалось жестоким и унизительным. После долгих обсуждений было решено создать, попросту говоря, научное общество.


Идея была хорошей, проект - мудрым. Человек может быть ученым столькими разными способами и по стольким разным предметам; так удобно и так легко разбираться в мелочах, спокойно изучать традиции и древности своего города, рост его лесов, возделывание его полей — и все это наука.


Новое общество придерживалось других взглядов. Сначала его члены думали только о том, как возвыситься в собственных глазах, а затем в глазах своих родственников, друзей и соседей; теперь они стремились к большему. Городу Берхтольсгарден пришло время заявить о себе в Европе не только благодаря своим детским игрушкам, честь изготовления которых отразилась даже на Нюрнберге и Аугбурге. Были продуманы точные правила, было найдено подходящее место проведения, принято пышное название, в честь которого были названы члены-корреспонденты во всех столицах мира. Ни одно знаменитое имя не было забыто. Кювье, Лаплас, Александр фон Гумбольдт и Жоффруа Сент-Илер были избраны вольными членами Академии Берхтольсгарден. Из-за чрезмерной поспешности и, несомненно, нехватки некрологических анналов даже честные великие люди, умершие много лет назад, не смогли спастись. Они были зачислены в число нерезидентов и отмечены за невежливость, за то, что не подтвердили получение диплома.


После того, как о них заговорили в Париже, Лондоне и Мексике, наши ученые подумали, что их город вот-вот выйдет из своей безвестности и со временем станет Афинами или Бенаресом в Германии.


Они предпочли бы остаться в гостинице святого Пафнутия, чтобы не отказываться полностью от своих привычек; ведь так приятно курить трубку, пить пиво и играть в фаро между двумя серьезными диссертациями. Но они выбирали самую большую комнату и обставляли ее самым экстенсивным образом.


Кресло из богемской кожи с позолоченными гвоздями для президента; скамейки со спинками, перед которыми у каждого члена стоял свой бокал и пепельница; маленький решетчатый шкафчик, в который каждый из них мог положить свою трубку под определенным номером: недостатка не было ни в чем. Я должен добавить, что к потолку было подвешено чучело крокодила средних размеров, у которого, к сожалению, из-под укороченного хвоста и несшитых боков выпало несколько пучков соломы и ниток, как бы говоря о том, что его обитатели заняты естественной историей. Несколько маленьких бутылочек, расставленных в ряд на каминной полке, и две реторты, расположенные по краям, также придавали помещению вид химического шкафа.


На месте фальшивой двери даже были устроены книжные полки; несколько брошюр уже стояли на полках под наклоном, и каждому члену клуба было предложено дополнить их любыми научными трудами, которыми он, возможно, располагал; но поскольку курильщики без зазрения совести снимали сначала обложки, а затем названия глав, чтобы раскурить свои трубки, отклик на призыв был медленным.


Однако все шло своим чередом; и для того, чтобы город Берхтольсгарден мог, как и любой другой, прославить себя наличием в своих недрах научного общества, больше не было недостатка ни в чем, кроме ученых. Но было проведено дальнейшее обсуждение правил, которое длилось всю зиму и дало время самым рьяным немного пересмотреть свою латынь и подготовиться к блестящему изложению какого-нибудь неожиданного тезиса перед своими коллегами


Поскольку я взялся рассказать миру о деятельности Академии Берхтольсгарден, я кратко укажу здесь цели, на которые были направлены их первые исследования. Некоторые из наших академиков обратили внимание на живого книготорговца, который однажды утром проходил через город. Что касается произведений эрудиции, то он совершил всего несколько путешествий во второй половине прошлого века; это уже было удачей. Несколько лишних томов "Отцы Англии" завершили работу над коллекцией, драгоценным источником, из которого наши ученые будут извлекать свои аргументы.


Благодаря книготорговцу, уже на первом заседании члены Академии Берхтольсгардена превзошли друг друга в том, кто расскажет своим коллегам самые удивительные вещи, касающиеся обычаев и нравов далеких стран; затем они занялись различными физическими формами, имеющими отношение к человеческой расе; после этого было решено составить своего рода монографию о человеке, стараясь избегать всяких ошибок и преувеличений; и, благодаря этому возвышенному решению, менее чем за год им удалось полностью доказать, что человек - это существо.:


О существовании гигантов, которых коммодор Байрон видел на магеллановых берегах;


История пигмеев Нубии;


История гермафродитов Флориды и Монголии;


О Людях Леса или орангутангах, наделенных речью. Поначалу это казалось невероятным, но стало известно, что жители Аполлонии представили Сулле похожего человека; факт был подтвержден и признан.


После "Человека из леса" настала очередь морского пехотинца. В "Philosophical Transactions" и в "Journal des savans" за 1676 год о них подробно рассказывалось. Показания под присягой, сделанные на Мартинике, подтвердили появление одного из этих необычных существ в окрестностях острова Диамант. Для этого не было большего недостатка в подтверждениях и доказательствах свидетельскими показаниями, чем в чудесах блаженного диакона Париса. Поэтому его существование было признано без труда.


Мужчину-морпеха сменила Женщина из штата Мэн, демонстрирующая все атрибуты своего пола, вплоть до половины тела, заканчивающейся рыбьим хвостом. Она - кукловод испанцев.137 Ее видели так много уважаемых путешественников, что только закаленные сомнениями умы были способны отрицать реальность. Более того, живая женщина-морской пехотинец была выставлена на Сен-Жерменской ярмарке в Париже в 1758 году.


После воскрешения Сирен и Тритонов они вернулись к древности и занялись Циклопами и Сатирами.


Святой Августин утверждает, что он проповедовал Евангелие населению циклопов в Нижней Эфиопии.


Святой Иероним сочинил диалог между фиванским отшельником и Сатиром.


Поэтому нашим ученым Академикам, которые все были преисполнены уважения ко всему, что касалось религии, было непозволительно ставить под сомнение то, что эти два великих святых, свет Церкви, доказали в достаточной степени.


Ацефальные и киноцефальные люди Плиния были отвергнуты как сказочные существа.


Таким образом, зарождающаяся Академия трудилась над установлением и выявлением великих истин. Другой вопрос, не менее важный, возник в ходе этих оживленных и любопытных дискуссий. Том Линнея, никто не знал, как, оказался среди выставленных на книжных полках. Один из членов общества, бывший студент Ингольштадтского университета, увидев, что книга написана на латыни, подумал, что большинство его коллег вряд ли с ней справятся, и, не опасаясь быть скомпрометированным, случайно оторвал страницу, чтобы раскурить трубку. Книга уже была испорчена до 33-й страницы, которую наш ученый удалил, думая, что он коснулся только половины титульного листа.


Пораженный, он механически просмотрел текст, взял его с собой домой и провел ночь, переводя фрагмент. На следующий день, обращаясь к своим коллегам тоном превосходства и удовлетворения, который невольно пронзает нас, когда мы чувствуем, что являемся носителями неожиданных новостей, он сказал им: “Господа, до сих пор наша работа над антропоморфизмом”, — он подчеркнул это слово, - “несомненно, увенчалась успехом. Я полагаю, однако, что мы пренебрегли основным разделением, которое должно было послужить нам отправной точкой и сформировать первую базу нашей важной работы.”


При этих словах Академики широко раскрыли глаза, повернулись к оратору и налили себе выпить, чтобы настроиться терпеливо слушать.


“Мы уже различали, ” продолжал последний, “ земного человека от морского, полноценного человека от неполного человека; но это не первый из всех разделов, когда речь идет об особях одного и того же вида, указанный нам самой природой, движением звезд, ночью и днем. Следовательно, с дневным человеком и ночным человеком было необходимо заняться прежде всего собой.”


Тогда в собрании царила такая неразбериха из восклицаний, междометий, смеха и яростных оскорблений в адрес оратора, что в соседней церкви зазвонили колокола, а академики и не подумали осенить себя крестным знамением, как они обычно делали. Все ученые люди, полагая, что они заинтересованы в поддержании своих оригинальных идей, заговорили одновременно и с такой силой легких, что несчастный оратор напрасно десять раз повторил громким и угрожающим голосом: “Господа, я говорю от имени знаменитого Линнея из Упсалы в Швеции” — его никто не услышал.


Шум прекратился только тогда, когда встревоженные хозяин, хозяйка и официантки прибежали, чтобы выяснить причину такого шума. Затем они успокоились. Каждый снова раскурил свою трубку, которая погасла во время спора, и оратор, получивший разрешение развить свою идею, продолжил среди глубочайшего молчания:


“Господа, я говорю от имени знаменитого Линнея из Упсалы в Швеции. Человек, говорит он в работе, названия которой я не помню,138 и которая написана на латыни, должен быть разделен на два различных вида: человек дня, который разумен и рассудителен, Homo diurnus, sapiens, и человек ночи, который является троглодитом и дикарем, Homo nocturnus, troglodytes, sylvestris. У последнего бледное тело, круглые глаза и шафрановый цвет. Днем он слеп и прячется, но ночью он может видеть, он ходит, он говорит, он рассуждает: Умри вслепую, поздно; ночью увидишь, выйди, продолжай, рассуждай, рассуждай логически и т.д., и т.п. Итак, господа, одно из двух должно быть правдой: либо этот ночной человек существует, либо знаменитый Линней - невежда. Мы не можем допустить этого последнего случая, хотя бы из уважения к нашей сестринской академии в Уппсале, которая, как и наша, уже оказала большие услуги науке.


Затем оратор упомянул белых негров, о которых говорят несколько путешественников. “Но, ” сказал он, “ трудно признать отдельной расой изолированных индивидуумов, доведенных до состояния, описанного знаменитым Линнеем, случайными причинами. Именно от нас, господа, зависит решить этот великий вопрос и завершить тем самым наши грандиозные открытия, касающиеся человека.”


На этот раз собрание частично приняло идеи оратора, и окончание его выступления было встречено лишь одобрительным гулом.


Исследование было долгим и кропотливым; время шло, и, несмотря на свое острое стремление к известности, Академия Берхтольсгардена все еще только шумела в гостинице Святого Пафнутия, когда стало известно, что знаменитый путешественник только что прибыл в Зальцбург с ’ночным человеком" Линнея, альбиносом — настоящим альбиносом — чистой расы, такого, как говорили, не видели в странах Европы.


Возможность была такова, что они не могли упустить ее, не воспользовавшись всеми возможными академическими преимуществами. Великий вопрос должен был быть решен путем добросовестного изучения живой природы. Это было темой для диссертации, доклада, реферата, даже публичного заседания! Воспоминания о концерте удержали их от последнего пункта, но они согласились, что, не обращая никакого внимания на расходы, к путешественнику и его Альбиносу будет отправлена депутация с просьбой оказать честь ученой академии Берхтольсгардена посещением, и депутация отправилась в путь.


Ученый путешественник сначала утверждал, что его ждали при дворах нескольких суверенов; более того, поскольку его банкир не был точен в отправке ему средств, он оказался временно в затруднительном положении и не смог остаться в регионе. Все эти трудности были устранены.


Наконец, настал великий день. (Я бы сказал "прекрасная ночь", потому что в честь новоприбывшего она была устроена именно так, хотя он был единственным человеком в городе, который мог видеть без света.) Все было подготовлено для того, чтобы достойно встретить его. Комната была украшена, и с излишней деликатностью на свечи были надеты абажуры, чтобы не мешать видеть необычного гостя, которого они готовились приветствовать. Вопреки обычаям Академии, сессия должна была завершиться роскошным ужином.


Президент уже занял свое место в своем богемном кожаном кресле, и все члены совета были в сборе, когда стук кареты, остановившейся у гостиницы Святого Пафнутия, возвестил о прибытии знаменитого путешественника и возвращении депутации.


Альбинос появился под гул изумления. Он был молод, среднего роста, с довольно нежным цветом лица; его глаза были оранжево-карими, а длинные белые волосы ниспадали на плечи. Согласно объяснению ученого путешественника, его причудливый костюм состоял из широких штанов и своеобразной туники с капюшоном, сотканной из шелковистых волокон американской пальмы. (Один из членов общества, драпировщик, по меньшей мере, в той же степени, что и академик, заметил, что ткань очень напоминает английскую блестящую саржу.) Молодой иностранец также носил ожерелья и браслеты из чистого золота ручной работы, свидетельствовавшие о трудолюбии работника, и все это было родом с его родины. (Другой член Академии, ювелир по профессии, обнаружил некоторое сходство с медными украшениями, производимыми на фабриках Шварца в Тироле.)


После того, как наши врачи на досуге осмотрели альбиноса, подтвердили все его странные характеристики, и секретарь составил официальный протокол, президент, позвонив в свой ручной колокольчик, объявил, что собирается произнести речь об альбиносе, в которой будут обобщены все открытия Академии, касающиеся этого второго порядка человеческого вида.


Каждый занял свое место: ночной человек - на платформе, установленной в центре комнаты, чтобы все могли его видеть, а знаменитый путешественник - рядом с президентом. Выступление началось в таких выражениях:


“Джентльмены и самые выдающиеся коллеги,


“Существование ночного человека, которого португальцы называют альбиносом, уроженцы Дарьена - Блафардом, африканцы - дондо, а восточные индейцы - Какерлейком, никогда не могло вызывать сомнений у таких просвещенных умов, как ваш. Линней, известный своими уважаемыми работами по естественной истории, считал, что делает важное открытие в выявлении расы ночных бродяг и троглодитов, которая так тесно связана с нашей. В дополнение к тому факту, что его определение шокирующе неточно, удивительно, что Линней, который является членом Академии, забыл или полностью проигнорировал тот факт, что рассматриваемая раса была известна с незапамятных времен.


“На самом деле, джентльмены и самые выдающиеся коллеги, вы все знаете, что он существовал в Албании между сорок пятым и пятидесятым градусами северной широты. Разве Фернан Кортес не составил подробное описание тех, с кем он столкнулся в Америке? Я скажу больше, не углубляясь так далеко в поиски, все указывает на то, что альбиносы, или блафарды, или дондо, или Кекерлейки, когда-то были многочисленны в Европе и что они были известны во Франции под названием Гобеленов или Друзионов; в Швеции под названием Троулов; в Голландии под названием Клабаутеров; в Италии под названием Гобалисов; и, наконец, в нашей Германии под названием Кейлкрафтов.139


“Итак, джентльмены, раса альбиносов когда-то была могущественной и многочисленной; считалось, что она вымерла, но она принадлежит нашей Академии, чтобы дать ей возможность восстановить свое место в иерархии человечества, исправить ошибки лжесвидетелей и завершить обсуждение предмета неопровержимым аргументом. Теперь, джентльмены, наш прославленный гость расскажет нам некоторые подробности о родине, нравах и обычаях ночного человека. Мы смиренно просим его говорить медленно, чтобы секретарь мог делать заметки.”


Знаменитый путешественник поднялся на ноги.


“Джентльмены, ” сказал он, - вы, наверное, знаете, что в глубине Америки у нас есть два больших острова, один из которых когда-то был населен неграми, а другой - альбиносами”.


Член Академии спросил знаменитого путешественника, не может ли он для большей точности указать часть Нового Света, в которой можно найти эти два больших острова, и указать их градусы широты и долготы. Знаменитый путешественник заявил, что он не может говорить, когда его перебивают, и продолжил.


“Итак, джентльмены, вы знаете, что добрососедство - явление редкое, и негры и альбиносы, поскольку они являются местными жителями, редко живут в согласии. Между этими двумя народами разразились великие войны. Чтобы одержать победу, каждый прибегал к средствам, которые были в его власти, и не раз негры нападали на своих противников средь бела дня, разоряя их поля и хижины. Альбиносы дождались ночи, чтобы отомстить за себя. С обеих сторон были засады и постоянные уловки. Люди пострадали на обоих островах; ущерб никому не принес пользы, и были переговоры. Негры были хорошими людьми. Им было сказано, что для предотвращения каких-либо разногласий необходимо объединить два народа в один; они согласились с этим.


“Альбиносы были жадными и алчными по своей природе, но ленивыми, и их остров был стерилен; они покинули его и поселились среди негров, чья хорошо возделанная почва могла обеспечить достаточное пропитание для всех. Итак, черное и белое смешались до такой степени, что собравшееся население представляло глазу совершенное сходство с клетками шахматной доски.


“Альбиносы, живущие за счет своих новых соотечественников, привыкли считать их побежденными врагами и стали возмущаться тем, что не видят, как все организовано ими и для них. Поскольку они были плохо приспособлены к обработке земли или максимальному развитию промышленности, им были приписаны все административные должности и высшие должности в армии; но солдаты, будучи неграми, расходились со своими офицерами даже в отношении часов службы, поскольку полночь у одних была полуднем у других. То же самое было и в городе. Альбиносы могли видеть, действовать и, в общем, жить только ночью, в то время как земледельцы и торговцы, почти все чернокожие, открывали свои лавки и устраивали рынки только днем.


“Однако было необходимо решить эту проблему. В этих критических обстоятельствах был собран большой совет, состоящий из ночных людей; и, после обсуждения ради проформы, был принят закон против солнца.


“Да, джентльмены, было объявлено то, что называлось комендантским часом, и все начали отходить в семь часов утра. Но для того, чтобы смягчить суровость, которую закон мог бы иметь для большей части населения, было введено уличное освещение.


“Все были недовольны, как ночные, так и дневные люди. Негры требовали возвращения солнца, альбиносы клялись уничтожить уличные фонари. Любой вид света вредил их зрению; во всем, что сияло, они думали, что видят дьявола, даже в облике светлячка, настолько раздраженной была их сетчатка, в чем вы можете убедиться по выражению лица моего юного друга, присутствующего здесь.


В сомнениях Верховный Совет поручил жрецам допросить богов, чтобы решить этот вопрос. Что оставалось делать жрецам? По их приказу был сконструирован огромный воздушный змей. Это может показаться вам странным, но вы не можете не знать, джентльмены, что в этих странах религиозные акты по сути являются символами. Этот воздушный змей, вся левая часть которого была выкрашена в черный цвет, а правая - в белый, символизировал две фракции, разделившие нацию. Головой, которая доминировала над ними обоими и была ближе всего к небу, было духовенство; хвостом, который регулировал его, сдерживая движения машины, который, если он был тяжелым или слишком легким, мешал ей подняться или сбивал с пути, было правительство. Что касается двух створок, которые, как предполагалось, поддерживали его равновесие, священники вообразили, что они представляют налоги, без которых ничто не движется. Как и налоги, они должны были взиматься народом, и если бы воздушный змей в своем полете отклонялся вправо, победа досталась бы альбиносам; если бы, наоборот, они отклонялись влево, негры торжествовали бы победу, и солнце вернуло бы себе свои обычные прерогативы.


Негры поспешили прислать священникам достаточное количество слитков железа, меди и свинца, чтобы придать вес их оружию; их противники, более осведомленные, снабдили их золотом и ожерельями из жемчуга и топазов.


Когда воздушный змей поднялся в воздух перед народом и великими собраниями, толпа не очень удивилась, увидев, как он, едва оторвавшись от земли, внезапно наклонился вправо и взмахнул в воздухе своим черным крылом, полностью обнаженным. Это, джентльмены, потому, что крылья воздушного змея по праву принадлежали священникам, а мерзкие и грубые материалы не поступали в храм. В результате железо, медь и свинец, предлагаемые людьми, были отвергнуты.


Такова, джентльмены, история великого государственного переворота; в тот же вечер альбиносы погасили и сломали все светильники. Возмущенные негры побежали браться за оружие. Против них были посланы войска, но напрасно; солдаты принадлежали к черной расе и не могли видеть в темноте. Дневной свет предоставил преимущество законной стороне; побежденные альбиносы были возвращены на свой остров, а закон против солнца был отменен. Так была совершена революция фонарных столбов,140 о которой вы, несомненно, слышали.”


Все академики утвердительно кивнули в ответ. "Вояджер" продолжил путь.


“Этот молодой человек, джентльмены, хотя и не принадлежал ни к какой фракции, оказался жертвой запрета, наложенного на его расу. Я взял его под свою защиту; он согласился отправиться со мной в Европу, и сегодня он не может слишком поздравить себя с этим, поскольку этому путешествию он обязан оказанной ему честью ускорить решение важного научного вопроса и лично предстать перед выдающимися членами ученой и прославленной Академии Берхтольсгардена.”


Бурные аплодисменты приветствовали окончание этой истории, эффект которой был настолько заметен, что президент немедленно предложил ассамблее принять в число членов выдающихся людей, которые только что передали им такие ценные исторические и научные документы о расе альбиносов. Предложение было воспринято с энтузиазмом и принято единогласно. Прославленный путешественник поблагодарил их с совершенной скромностью, и, чтобы засвидетельствовать всю свою благодарность членам ученого общества, подняв глаза на чучело крокодила, подвешенное к потолку комнаты, он пообещал, чтобы пополнить их кабинет естественной истории, подарить им различные очень редкие предметы, собранные им во время его долгих экспедиций.


Речь шла о следующих предметах: скелет миноги; один из карбункулов, которые обычно встречаются в голове индийской птицы; крышечка маленькой рыбки, которая остановила судно Калигулы, несмотря на усилия ветра и гребцов; рубин, образованный из кровавой росянки; пара пиралей, или саламандр, которые живут в огне и тонут в воздухе; утка, спонтанно появившаяся на побережье Шотландии из вида многоклапанных моллюсков, известных как анатифы. или пушистый; ветка платана, в которую влюбился царь Ксеркс; перо феникса; крылья дракона; и голова сфинкса.


Чтобы достойно завершить незабываемый вечер, коэна аппонитур,141 они сели за стол. Ученые приложили все усилия, чтобы отпраздновать своего нового коллегу и его юного альбиноса. Самые популярные блюда, крепкое пиво из Бамберга и вино из Райнегау были представлены в изобилии. Хозяин, хозяйка и официантки "Святого Пафнутия" проявили чудеса услужения, и академическая торжественность уступила место радостным словам и сияющим глазам, а головы просветлели, когда настал час разлуки.


Виновник торжества, выразив свои сожаления по поводу отъезда, попросил своего юного друга оказать ему услугу и дать возможность на досуге созерцать лица выдающихся людей, которые приняли его с таким трогательным гостеприимством.


“Ты знаешь, - сказал он, - что малейший свет ухудшает ясность его зрения. Позволь ему, покидая тебя, по крайней мере, унести воспоминание о твоем образе!”


Все были рады немедленно удовлетворить такую естественную просьбу. Все огни были погашены, и когда наступила полная темнота, интересный Альбинос, ведя прославленного путешественника за руку, обошел стол, выражая свою благодарность хозяину посредством выразительных жестов и самых откровенных и наивных ласк.


Все, оцепенев от удовольствия, нетерпеливо ждали своей очереди, и эта ночная сцена, это слепое прощание, показались им настолько необычными, что они еще больше развеселились, когда на улице внезапно послышался грохот кареты.


В те дни транспортные средства были редкостью в городе, и шум от них не переставал их удивлять. Огни зажглись вновь, и, ко всеобщему удивлению, стало ясно, что прославленный путешественник и его юный друг уже ушли вместе со столовым серебром из гостиницы святого Пафнутия!


Альбинос только что привел убедительные доказательства своего ночного образа жизни; ученые могли бы найти в этом компенсацию, но хозяин, тем не менее, потребовал свое столовое серебро, возница - свою карету и двух лошадей. Наши ученые мужи отрицали свою ответственность. Последовал судебный процесс, проигрыш в котором повлек за собой убытки общества, и именно в записях этого длительного процесса я не без труда нашел следы Академии Берхтольсгарден и ее Альбиноса.


Джонатан в Париже


(Выдержки из рамочного повествования о Джонатане-провидце издания 1866 года)


Я буду говорить, но поверит ли мне кто-нибудь?


Калиостро.


Я родился ленивым и малоподвижным, настоящим бездельником, равнодушным ко всему, что не было Парижем. Однако однажды утром, двадцать с лишним лет назад, после прыжка через Альпы, я проснулся в самом сердце Неаполитанского королевства, и в те дни о железных дорогах не было и речи! Как это произошло? Я был безумно влюблен; один из моих друзей, который уезжал в Италию и которого изоляция заранее раздражала, указал мне в качестве средства излечения души отсутствие семьи и смену страны.


Средство было хорошим, ибо едва я оказался у таможенного барьера Фонтенбло, как почувствовал его благотворное действие. Я мог бы остановиться в Эссоне, но это вызвало бы огорчение моего друга и неблагодарность человека, которому я был обязан своим исцелением. Поэтому мы продолжили наше путешествие.


Побывав в Генуе, Флоренции, Риме и Неаполе, обескураженный пылью, жарой и усталостью, мне показалось, что приятное путешествие в кресле с книгой в руках, не выходя из дома, как я когда-то совершил, или даже прогулка по набережной Вольтера в Париже или бульварам Мадлен и Бастилии, осматривая виды, достопримечательности и памятники всех стран мира в лавках торговцев гравюрами, от одной выставки к другой, обладают не менее ярким очарованием и предлагают не меньшее удовольствие. неоценимое преимущество в том, что вы меньше утомляете тело и больше экономите кошелек.


Наконец, ожидая возобновления моих экскурсий за закрытыми дверями и путешествий у камина, я был терпелив, думая, что мы приближаемся к возвращению во Францию, когда мой друг спокойно объявил, что мы уезжаем в Калабрию. Он приобрел привычку избавляться от меня, не посоветовавшись со мной; со своей стороны, я заразился привычкой позволять ему это делать. Я довольствовался тем, что, как любой человек философской и медитативной организации, внутренне изливал свое дурное настроение.


Через несколько дней мое дурное настроение исчезло. Мы путешествовали в компании французов и иностранцев, людей умных и со вкусом, чьи беседы возбуждали мое любопытство; я всегда был не только большим читателем, но и, что встречается гораздо реже, большим слушателем. Мы шли вместе, радуясь возможности оказать друг другу взаимную помощь в борьбе со скукой путешествия.


[На этом этапе повествование предлагает сокращенную версию рассказа о встрече с Джонатаном, содержащегося во введении 1823 года. Это продолжается до того момента, когда введение к "Званым вечерам Джонатана" берет начало в истории, а затем перефразирует этот текст вплоть до того момента, когда рассказчик спрашивает, какой другой рассказчик мог бы призвать себе на помощь знание всех мест, всех времен и многовековой опыт, добавляя в этой версии: “Но также, где он мог найти лучшего слушателя, чем я?” Далее текст 1866 года отличается от этой версии.]


В доме мадам де ла Шабосьер,142 несколько юмористов прозвали нас Мухаммедом и его пророком, другие, еще менее благонамеренные, Дон Кихотом и... К счастью, эти злобные комментарии не достигли ушей Джонатана; со своей стороны, я сжалился над ними.


Однажды вечером мы были на небольшом собрании в доме мадам де ла Шабосьер, и разговор зашел о фатальности, постоянном риске, из-за которого одни люди терпят неудачу в своих тщательно продуманных предприятиях, в то время как другие, гораздо менее наделенные здравым смыслом и осмотрительностью, достигают успеха в каждом из них.


“Таковы удача и несчастье, “ сказала наша очаровательная хозяйка, - мудрость народов поведала нам об этом”. Затем, добавив в силу благочестивой сдержанности: “Давайте, однако, воздержимся от мысли, что рука Божья вмешивается в капризы судьбы!” - она повернулась к Джонатану, который до этого хранил молчание, и спросила: “Что вы думаете о фатальности?”


“Я верю в это”, - коротко ответил он.


“Я тоже в это верю”, - тихо пробормотал я.


“Бог! Судьба! Фатальность! Это очень громкие слова для чего-то, что говорит само за себя”, - парировал один из зрителей. “Люди, которые ни в чем не преуспели, - это те, кто ничего не бросил на весы, на которых взвешиваются наши судьбы. Победа всегда на стороне больших батальонов, сказал Бонапарт; что касается меня, то я говорю, что удача — то есть успех — принадлежит человеку, который может поставить на кон громкое имя, крупное состояние и могущественные связи, особенно, ” добавил он с явным самодовольством, - если его интеллект находится на высоте других его преимуществ. Что касается бедняги, одержимого желанием добиться успеха, тем не менее, я не вижу для него другого шанса, кроме как в упорных интригах, скрытых и мошеннических маневрах. Вот почему парвеню обычно и справедливо презирают.”


“Говорите обобщенно и несправедливо, месье маркиз, хотя бы из уважения к первому джентльмену вашей семьи. Песчинка, которая из-за скопления других песчинок становится камнем преткновения, о который разбивается триумфальная колесница, также может, по воле судьбы, послужить первой ступенькой для бедняги, о котором вы говорите. У Провидения есть свои расчеты, так же как и свои тайны; не раз утлой лодчонке без палубы при попутном ветре удавалось пересечь открытое море и победоносно приземлиться там, где накануне затонуло трехпалубное судно; в армии считаются не только такие, как Массена и Ожеро, как когда-то такие, как Фабер и Жан Барт; есть парвеню, которые без формы и даже, я признаю, без каких-либо особых личных заслуг, но также и без интриг и без трусости, поразили мир своей удачей. , возможно, незаслуженный, но за который им не придется краснеть”.


“В эпоху потрясений, подобную нашей, да, это можно увидеть”, - сказал маркиз с чем-то вроде стона. “Люди, обреченные прозябать в социальных глубинах, случайно выбрались из своего болота, чтобы подняться в высшие слои общества — но без какой-либо интриги, в этом я сомневаюсь; более того, я отрицаю это. Буря, продолжая ваш образный язык, мой дорогой и респектабельный месье, часто позволяет зацвести на поверхности каким-нибудь жалким морским водорослям, которые иначе никогда бы не увидели дневного света; когда, слава Богу, снова наступает штиль, прилив вскоре выбрасывает их на берег, и справедливость восторжествует. Давайте не будем брать за основу исключение из серьезного, неоспоримого принципа, - беззаботно добавил достойный собеседник Джонатана, - или несколько жалких фактов, собранных в разгар беспорядочного времени ”.


Этот собеседник носил громкое имя, обладал большим наследственным состоянием и, вероятно, думал, что у него самые лучшие связи. Полковник в тринадцать лет при Людовике XVI, он занимал высокие посты при Империи и даже при консульстве, и Реставрация вознаградила его за услуги, оказанные при всех режимах, открыв ему двери как в Парную палату, так и в Институт.


Взяв округлым жестом щепотку табаку из дорогой золотой табакерки, украшенной портретом Людовика XVIII кисти мадам де Мирбель,143 он продолжил: “За исключением исключительных случаев, во времена спокойствия и социальной упорядоченности — например, при правлении старых королей — я бросаю вызов вам или кому-либо другому, чтобы назвать ничтожного человека, который с честью занял высокое положение, без каких-либо пятен, видимых или невидимых. Подобно человеку из народа, буржуа может возвыситься только низменными средствами, а человек благородного происхождения не может пасть иначе, как в силу какого-нибудь постыдного порока или неизлечимой глупости. Вызывайте фатальность, опасность или второстепенные причины, сколько хотите: ветер и дым! При законном правительстве, таком хорошо организованном, как наше, все эти прекрасные вещи исчезают, аннулируются надежными механизмами мощных институтов, которым ваша песчинка не может помешать регулярно маневрировать на благо всех. Если несколько авантюрных духов и идеологов пытаются возобладать теории, подрывающие любой социальный порядок, то Парная палата была создана не зря. У нас есть законы, позволяющие вернуть все на свои места и в надлежащий порядок”.144


“Но у Бога тоже есть свои законы!” - сказал Джонатан, внезапно оживившись, почувствовав, что на него нападают. “и фатальность, месье маркиз, - это один из тех таинственных, необъяснимых, непостижимых законов, которые необходимо признать, даже если они не были приняты Парной палатой”.


Этот сарказм заставил несколько лиц нахмуриться, а других - улыбнуться; лично я нахожу, что это очень со вкусом.


Мадам де ла Шабосьер умоляюще сложила руки.


Джонатан продолжал: “Что касается второстепенных, ничтожных и жалких причин, которые могли бы так легко сокрушить вашу грубую правительственную машину, поверьте мне, месье маркиз, не относитесь к ним слишком пренебрежительно, поскольку прямой и фатальной причиной восстановления законного трона Стюартов была лишь песчинка, которая, к счастью для них, попала в мочеиспускательный канал Кромвеля”.


“Абсурд!” - пробормотал маркиз, пожимая плечами.


“Эту абсурдность произнес Паскаль, господин маркиз; я лишь повторяю ее и добавлю, что Бог позволил и все еще позволяет сегодня крошечным незаметным червячкам кораллов и мадрепор противопоставлять морю дамбы, формировать побережья и даже континенты, которые однажды будут содержать великие королевства, в которых будет насчитываться определенное количество суверенов, и, возможно, верхние покои, и, как следствие, герцоги, маркизы...”


В этот момент среди слушателей более отчетливо выделились левые и правые, которые сначала были только набросаны. Правые пробормотали, левые расхохотались; лично я смеялся громче всех.


Мадам де ла Шабосьер, встревоженная и взволнованная, с силой дернула за шнурок звонка и крикнула: “Жан, немедленно подай чай”.


Вот уже несколько минут, как стол для игры в вист был заброшен.


После того, как маркиз жестом, полным благородства, потребовал тишины, он взял слово, и у его оппонента хватило такта не спорить с ним, хотя он был на середине предложения, окончание которого повисло в воздухе.


“Месье, - сказал маркиз, обращаясь к Джонатану, - давайте не будем придавать обсуждению слишком большого значения, как недавно сказал нам великий сторонник референдумов месье Деказ;145 между нами, это всего лишь вопрос доказательства того, могут ли мелкие индивидуумы достичь состояния и почестей без интриг и унижений”.


“Совершенно верно, месье маркиз; вы даже утверждаете, что достойный джентльмен опускается со своего иерархического положения — в хорошо устроенном государстве, конечно, — только в силу своих пороков или своей глупости”.


“Разве я это говорил?”


“Вы действительно так говорили, месье маркиз”.


“Месье маркиз, вы сказали именно это”, - повторила я, возможно, немного чересчур порывисто, чем заслужила суровый взгляд Джонатана.


Последний, снова обращаясь к маркизу, добавил: “Вы даже бросили мне вызов доказать обратное на примере. Этот вызов я приму!”


В салоне мадам де ла Шабосьер сразу же поднялся ажиотаж, все ожидали услышать одну из историй, которые мастер смог так хорошо рассказать. Левые и правые по молчаливому соглашению объявили перемирие; несколько человек, у которых не хватало времени, уже взяли шляпы в руки и вернулись на свои места. Возможно, объявление о чаепитии имело к этому какое-то отношение. Что касается нашей достойной хозяйки, обрадованной тем, что бурная дискуссия завершилась рассказом, она шепнула маркизу на ухо несколько успокаивающих слов и, подойдя к Джонатану, взяла его за руку, указывая ему на кресло рядом с камином.


Джонатан провел носовым платком по лбу, словно желая стереть облако, которое на мгновение заслонило его, и внезапно появился снова со спокойным взглядом и улыбкой на губах. Он сменил маски. Я, кажется, уже слышал, как мастер перенимал в салоне тон и манеры светского человека так же легко, как он перенимал костюм.


“Ближе к концу 1749 года, если мне не изменяет память...” Он прервал себя, чтобы вежливо поприветствовать маркиза. “Вы видите, месье, что я строго соблюдаю условия вашей программы; действие будет происходить во времена правления Людовика XV Возлюбленного... О, не думайте, что я вспоминаю этот титул в насмешку; для всех тех, кто его знал, кто был ему близок, это не было напрасным прозвищем; во всяком случае, он соизволил почтить меня своим дружелюбием.”


Маркиз вздрогнул в своем кресле.


Джонатан продолжил: “Итак, это было в конце 1749 года...”


[На данном этапе в текст включена история, переведенная в настоящем томе как “Удача и невезение”.]


Закончив свой рассказ, отсалютовав своему противнику рукой, которая напоминала комплимент в знак соболезнования, Джонатан сказал: “Что ж, месье маркиз, вы видите, что Богу угодно, чтобы одни испытывали доказательства процветания, а другие - неблагоприятную судьбу. Есть судьба, фатум; без этого фатума, предопределенного заранее, как астрологическая наука, я спрашиваю вас, смогла бы предсказать будущее, если бы там не было ничего стабильного?”


До этого маркиз лишь изредка появлялся в салоне мадам де ла Шабосьер, и у него никогда не было возможности встретить там Джонатана. При слове “астрология”, будучи сотрудником Института Франции, он посмотрел на него широко раскрытыми глазами с ошеломленным выражением лица, а затем перевел тот же взгляд на хозяйку дома, подчеркнутый вопросительным знаком.


“Он наш провидец”, - прошептала она ему на ухо. “Дай ему сказать”.


“Хотелось бы верить, что сейчас вы не станете отрицать, - продолжал рассказчик, “ влияние вторичных причин? Если бы вы, месье маркиз, чья судьба, как мне кажется, сложилась под влиянием удачи, а не злоключений, шаг за шагом возвращались назад по своей жизни, возможно, вы были бы удивлены, встретив там, в качестве отправной точки вашей удачи и нашего социального и научного положения, одного из этих бесконечно малых активных, непрестанных и бесчисленных агентов Провидения. Кто знает? Возможно, несколько стихотворных строк, адресованных попугаю прекрасной дамы, щепотка табаку, предложенная в подходящий момент ... Ищите, месье маркиз, и если вы хотите, чтобы мы приняли участие в открытии, я смею заверить вас от имени всех, что вас выслушают так, как того заслуживает человек ваших заслуг ”.


Маркиз величественно встал, снова согнул локоть, опустил большой и указательный пальцы правой руки в золотую шкатулку, украшенную портретом правившего в то время короля Франции, взял щепотку табаку, отряхнул оборку рукава и, не дождавшись другого ответа, приказал подать карету.


После ухода маркиза постоянные посетители мадам де ла Шабосьер разделились на две группы. Некоторые из тех, кто был в первом, утверждали, что Джонатан, искусный импровизатор, только что рассказал нам историю, созданную для нужд его дела; другие отрицали возможность импровизации таким образом, с такой хронологической точностью, событий в Персии, Франции, России и даже на побережье Африки. Они узнали в этом анекдоте, в любом случае очень любопытном, персонажа как исторического, так и философского. Чтобы сохранить подробности, он, вероятно, слышал, как в юности его повторял отец или дед.


К какой эпохе могла восходить юность Джонатана? Тогда даже я, несмотря на его полунамеки, которые скорее возбуждали, чем удовлетворяли мое любопытство, постеснялся бы сказать.


Во второй группе молодой профессор университета, ранее входивший в число тех, кто насмехался над нами, но к которому теперь, казалось, пришла вера, утверждал, что знает барона де Пигафэ, предок которого действительно был лишен дворянства за коммерческие дела; он пообещал запросить информацию. Что касается Бернара, графа де М****, то, по его словам, он был не кем иным, как графом де Сен-Жерменом, знаменитым тауматургом, предшественником Калиостро — и, как следствие, самим Джонатаном, поскольку последний открыто заявил нескольким людям, что именно это имя и титул он носил при дворе Людовика XV. Разве этот Сен-Жермен, наполовину ювелир, наполовину аристократ, о котором говорили, что он сын португальского еврея, не вернулся однажды из путешествия в Африку с бочками, полными золота и драгоценных камней? Разве его не баловали и не ласкали все в Париже, даже в Версале? Разве король, безумно увлеченный его приключениями, не сделал его графом и даже членом государственного совета? Итак, Джонатан только что рассказал нам свою собственную историю или, по крайней мере, один из этапов своей жизни, такой долгой и сложной, в чем я не сомневался.


Собрав замечания первой группы, я подошел ко второй. Как только молодой универсалист замолчал, я отвел его в сторону.


“Месье, ” сказал я ему, - я могу только радоваться тому, что вижу вас менее скептичным, менее недоверчивым, чем раньше. Однако будьте осторожны; вы готовы поддаться преувеличенному рвению новообращенных. Долгая жизнь моего прославленного друга достаточно полна экстраординарных событий, и нет необходимости, а возможно, и опасно добавлять к ней другие, в которых он не участвовал. Я наслаждаюсь его доверием, как вы знаете, доверием, которым я горжусь; что ж, между нами, я полагаю, что могу заявить вам, что Джонатан никогда не был адвокатом или врачом, как этот Бернард. Просто рай! Он, посредственный адвокат и обычный врач! Прежде всего, я могу подтвердить, что он никогда, абсолютно никогда, не был женат ”.


“Откуда ты знаешь? Возможно, он не все тебе рассказал”.


Это замечание заставило меня задуматься.


“Смотрите, ” продолжал мой молодой человек, указывая пальцем на Джонатана, который с видом простого смертного, закинув ноги в камин, болтал с нашей хозяйкой, допивая традиционный стакан подслащенной воды, законно причитающийся всем поэтам и рассказчикам, как и всем ораторам и всем подстрекателям толпы, “ Видите ли вы у него на лице, у основания носа слева, родинку, украшенную волосками? У меня есть идея, что это был знаменитый крот, который так хорошо служил месье Бернару в ”независимых татарах".


Родинка действительно была там. Раньше я не обращал на нее никакого внимания. Пораженный этим наблюдением, я не осмеливался утверждать или отрицать это. Это была новая тайна, с которой я рассчитывал когда—нибудь расправиться - но во многие другие мне еще предстояло проникнуть!


В Париже Джонатан жил в небольшом доме в предместье Руль, с прилегающим садом и элегантным киоском посреди сада. Лаборатория химии, или алхимии, называйте как хотите, занимала подвал дома; но ее не следует представлять себе похожей на мрачные и отвратительные лаборатории некромантов древности, какими их нам представляли фламандские художники, с подвешенными к потолку черным котом, совой, мертвой головой и чучелом крокодила; хотя порядок и чистота здесь царили не везде, органы зрения и обоняния вряд ли были бы удивлены более неприятно, чем в других заведениях того же типа. На дальней стороне дома, в кульминационной точке, крыша переходила в террасу. Там стоял большой телескоп, который, по его утверждению, соседи приняли за телеграф; это была астрономическая обсерватория.


Именно в саду, в киоске и на первом этаже дома, где несколько полок, заставленных старыми книгами, стол и большой низкий диван, прислоненный к стене, составляли всю мебель, я услышал и смог собрать большинство последующих историй. Что касается лаборатории и обсерватории, Джонатан был занят там только своими расчетами и научными схемами, и когда мне разрешили войти туда, мне предстояло играть роль, сильно отличающуюся от роли слушателя.


Мастер часто говорил с закрытыми глазами, глядя, как говорится, внутрь себя, чтобы яснее видеть события, людей и вещи давних времен, которые долгое время существовали только в его памяти. Справедливо подозревая меня, я не только уделял ему тогда все свое внимание, но иногда записывал основные моменты его истории без его ведома. Как все прекрасные собеседники, он говорил медленно, не очень выразительно, и во время разговора или повествования иногда курил свою большую индийскую трубку — которой, как он уверял меня, был обязан щедрости Типпу-Сахиба, — время от времени насильно прерывая свое повествование, чтобы прогнать табачный дым, который еще больше благоприятствовал мне в моих хитрых записях.


Как создавались его рассказы? Было ли это по моей просьбе? Достаточно ли мне было задать ему вопрос? Воздержитесь от таких мыслей. Хотя иногда он относился ко мне с большой благожелательностью и даже удостаивал меня звания друга — ничего не значащего, кроме как между равными, — я бы не осмелился попросить у него рассказов, как люди просят рассказов у аббата Галлана. Это означало бы отсутствие уважения, которым я обязан его науке, и, прежде всего, его возрасту. Ему было необходимо прийти к этому самому.


К счастью, при виде предмета, совершенно незначительного с виду, у него спонтанно сорвался с языка анекдот. Итак, однажды вечером, что касается трубки Типпу-Сахиба, он рассказал мне простую и трогательную историю бедного индийца с Мальдив.


[В этот момент вставлен рассказ, переведенный как “Остров кокосовой пальмы”.]


Каждый день ранним утром я приходил к Джонатану домой. Чаще всего я заставал его лежащим на диване в гостиной. У него не было другой кровати; его единственным покрывалом был просторный плащ, что-то вроде мехового далматика; в холодную погоду тот же далматик служил ему халатом.


Всю его прислугу составляла негритянка-абиссинка, которую он купил в Африке. Она была ужасно уродлива и говорила только по-арабски; следовательно, ему нечего было опасаться ее галантности или нескромности. Она открыла мне дверь только после того, как осмотрела меня через маленькую дырочку иуды. Это было наставлением, ибо, хотя он не испытывал отвращения к обществу и иногда проявлял себя дружелюбным и даже веселым, и добивался там успехов как загадочная личность, а также эксцентричный рассказчик, к которому он был далеко не равнодушен, Джонатан обрек себя дома на абсолютнейшее одиночество, никогда не впуская никого, кроме своего портного и меня.


Когда я встретил его, я сначала спросил, не собирается ли он куда-нибудь выйти, готов ли сопровождать его, куда бы он ни захотел пойти, на прогулку, в музей или библиотеку. Если он планировал какой-нибудь необходимый визит, я тоже сопровождал его, смиряясь с ожиданием у двери, если дом был мне незнаком. Вечером, когда мы шли на спектакль или в отель la Chabeaussière, я расставался с ним только после того, как провожал его до дома. Как я уже говорил, он жил в предместье Руль; мадам де ла Шабосьер жила на маленькой улице Марэ-Сен-Жермен, в то время как я жил на острове Сен-Луи; но я был тогда молод, и физические упражнения были для меня полезны.


Таким образом, мы стали неразлучны, за исключением времени приема пищи и отхода ко сну.


Когда он просыпался, если видел, что я уже на своем посту, он улыбался мне глазами, потому что улыбка редко доходила до его губ. Я смиренно склонился перед ним, и он коснулся рукой моего лба; это было его самое дружеское приветствие. Затем он указывал мне место на диване; иногда он снова засыпал или медитировал, и, не смея нарушить ни его созерцание, ни его сон, я оставался немым, почти неподвижным, занимая свой вынужденный досуг изучением предметов на письменном столе, стоявшем передо мной.


Эти предметы просто состояли из различных принадлежностей, необходимых для письма, таких как чернильница, ручки, бумага, пудреница, нож для стирания и т.д., Но пудреницей был большой и очень любопытный американский фрукт, который, казалось, сама природа создала для этой функции. Чернильница представляла собой большую перламутровую морскую раковину, разрезанную поперечно, каждое отделение ее спирали содержало разные чернила: черные, синие, желтые и симпатические чернила;146 эти различные цвета чернил, искрящиеся в отблесках перламутра, настоящая палитра писателя, по-настоящему радовали глаз. В красивой китайской подставке из железного дерева, украшенной изящным орнаментом, в качестве ручек лежали маленькие кусочки индийского ротанга и бамбука из Африки, тонкие, как пшеничная солома. Перочинные ножи, отожженные и дамасские, были арабскими, как и ножи для стирания. На ряде печатей из различных материалов, выполненных из агата, малахита, слоновой кости, античной бронзы и золота, были нанесены различные странные символические оттиски. Что касается бумаги, то это была обычная бумага Вейнена по два су за блокнот, которая тогда была в широком употреблении.147


Конечно, на этом письменном столе было достаточно, чтобы привлечь любопытное внимание любителя безделушек, каким я был по темпераменту, но каждое утро, в течение долгого времени, я проводил один и тот же детальный осмотр; этого было недостаточно, чтобы отвлечь меня надолго. Чтобы вырваться из тяжелого безделья, на которое обрек меня Джонатан своим молчанием, я просмотрел несколько стопок бумаг, брошенных на стол. Учитель, чье доверие ко мне росло с каждым днем, уполномочил меня сделать это. Там были записки от его поставщиков, сапожника, изготовителя жилетов, производителя химических продуктов и его оптика. Я проверил цифры и привел в порядок счета.


Тем временем Джонатан встал; одеваясь, он продиктовал мне несколько писем в ответ на назойливых людей, которые донимали его своими просьбами. Некоторые просили об интервью или аудиенции, потому что им нужно было посоветоваться с ним о великом событии, которое должно было произойти в ближайшее время; другие приглашали его на ужин, несомненно, чтобы показать его своим гостям в образе любопытного зверя; некоторые предлагали ему значительные суммы денег в обмен на несколько химических секретов; другие согласились разделить с ним лотерейный приз, если он сообщит им выигрышный номер за двадцать четыре часа. Всем им я должен был ответить только отказом. Этот отказ я постарался максимально смягчить, поскольку эпистолярный стиль мастера в целом был резким и почти едким.


После того, как поначалу я был всего лишь его спутником в его экскурсиях и прогулках, я стал его личным секретарем. Мои функции доверия на этом не закончились. Быстро пообедав, что, казалось, было для него скорее делом привычки, чем необходимостью, если мы не собирались выходить утром, Джонатан направился в свою лабораторию, где иногда оставался один на целые часы; но иногда он соизволил впустить меня туда — знаковая услуга, которой я был рад и горд.


Как я уже говорил, порядок и опрятность были не тем, что больше всего отличало это святилище науки. Из-за нехватки места печи легко засорялись золой и нагаром; толстый слой пыли окрашивал матрасы, реторты и змеевидные колбы в черный цвет; ступки были покрыты всевозможными остатками; перегонные кубки и медные чаши казались изъеденными зеленью, словно проказой.


Я никогда не мог выносить зрелища беспорядка. Для моего личного удовлетворения, а также для того, чтобы прийти на помощь Хозяину, который никогда бы не согласился ввести свою служанку, тем более незнакомку, в такое место, я вытирал пыль, я тер, я царапался и скребся, и, как все люди, любящие опрятность, я почти каждый раз покидал это святилище, не ослепнув от пыли, мои руки, лицо и одежда были в пятнах, я задыхался от кислотных паров и был почти черным, как трубочист, по завершении своей работы.


В доме мадам де ла Шабосьер, где эта деталь наших интимных отношений стала известна — не знаю, каким образом, — юмористы не преминули сказать, что Джонатан посвящал меня в оккультные науки, заставляя мыть его кастрюли. Как, я спрашиваю вас, можно сравнивать сосуды, в которых смешиваются самые ценные вещества, перегонные кубики, в которых конденсируются газы, пары и отдушки, тыквенные культуры, в которых перевариваются пригодные для питья золото и алмазы, с низменным кухонным оборудованием?


Разве они не осмелились также сказать, что я заплатил ему значительные суммы в качестве платы за то, что вместе с ним и благодаря ему пользовался преимуществами исключительного долголетия? Я утверждаю, что никогда не было ничего подобного; у моего прославленного Учителя было достаточно средств, чтобы удовлетворять свои потребности и даже прихоти, не торгуя своей наукой. Разве у меня в руках не было доказательств из его переписки, что люди предлагали ему средства со всех сторон, от которых он отказывался, часто с определенной жестокостью? Я знал, что именно от него Лавуазье и граф де Лораге получили знаменитый секрет изготовления рубинов, гранатов и даже бриллиантов — правда, по довольно значительной цене, - но когда этих ресурсов не хватало, поскольку он, по моему глубокому убеждению, мог делать золото по своему желанию, зачем ему было переводить скудное содержимое моего кошелька в его, в недрах которого можно было найти философский камень?


В любом случае, несмотря на свой эксцентричный наряд, который, к тому же, он вскоре отбросил, Джонатан жил без показухи и с невероятной трезвостью. Поэтому нам оставалось только презирать слухи, распространяемые людьми, одни из которых завидовали его науке и гению, а другие - чести, которую этот необыкновенный человек, о котором идет речь, оказал мне, допустив меня — и только меня — в свое узкое окружение.


Неважно! Как эти слухи распространились снаружи? Это надолго заинтриговало меня. Учитель был необщителен; Баба, абиссинка, не понимала ни слова по-французски и говорила только на своем ужасном гортанном жаргоне. Хорошенько поразмыслив, я в конце концов вспомнил, что однажды вечером в отеле la Chabeaussière, в момент расширения, я рассказал молодому универсалу о своих интересных занятиях в маленьком домике в Предместье Руль, не скрыв от него, что за оказанные мелкие услуги я буду более чем достаточно вознагражден одной каплей эликсира долгой жизни.


Универсалист был разговорчив — после меня, это правда.


Конечно, жить долго, жить столетиями, сохраняя, подобно мастеру, видимость полной зрелости, здорового и сильного, без слишком большого количества седых волос, без старческих слабостей, меня сильно искушало, как все поймут. Несколько раз, окружая свое безрассудное желание множеством более или менее ловких околичностей, я пытался выяснить у него, можно ли приобрести благотворный дар долголетия и передать его другим. Насколько я мог, лишив его характера личного интереса, я замаскировал свой вопрос под видимость научного любопытства, зная, что он не любит, когда его допрашивают. Однако, несмотря на мои искусные ораторские приемы, я не получил ответа, и, судя по его озабоченному виду, я мог бы подумать, и действительно думал, что для него мои слова растворились в воздухе, не достигнув его ушей.


Несколько раз, не падая духом, выбирая новые обходные пути, я возвращался к своей диссертации с тем же результатом. Он не слышал меня, он не понял меня, или, скорее, он притворился, что не слышит меня, потому что однажды, когда он отдыхал в киоске, а я раскуривал его индийскую трубку, он небрежно указал на маленькую картинку, висевшую на стене.


Эта картина, довольно посредственная гравюра, которую я раз двадцать встречал в киосках на набережной, изображала "Охоту на оленя" Карла Верне.


“Я рассказывал тебе историю Джорджа Корати?” - спросил он меня.


“Нет, Учитель”, - ответил я с меньшей настойчивостью, чем обычно, когда он задавал мне аналогичный вопрос, что случалось редко. Но как раз тогда я подумывал возобновить свои попытки постичь знаменитый секрет долголетия, и на данный момент интимная беседа, сугубо конфиденциальная, была бы лучше, чем самая красивая история в мире.


Тем не менее, как только трубка была готова и раскурена, я подарил ему гибкий мундштук с великолепным янтарным мундштуком, обрамленным золотом. Затем я принял позу слушателя, а он - рассказчика.


Он начал без каких-либо других вступлений, и я, слушатель, с самого начала лишь невнимательно прислушался к нему, как однажды в фойе Оперы во время второго акта Фернана Кортеса.148 Поглощенный идеей, все той же самой, мой взгляд был прикован к элегантному графину венецианского стекла, который стоял на маленьком приставном столике, установленном посреди киоска, мне показалось, что в нем бродит очень специфическая жидкость, а по нескольким позолоченным арабескам, украшавшим его, я понял, что это не так. думал, что смогу прочесть волшебные слова: Эликсир долгой жизни.


Возможно, Джонатан прочитал мои мысли лучше, чем я сам. Это история Джорджа Корати.


[В этот момент в текст вставлена история, переведенная как “Молодой боярин”, с очень небольшими изменениями, за исключением имени главного героя.]


Закончив свой рассказ, Джонатан уронил янтарный мундштук своей трубки и посмотрел на меня взглядом, полным злобы. Очевидно, его история о молодом боярине была официальным ответом на мою двусмысленную одержимость долголетием.


“Видишь ли, друг мой, - сказал он мне, - подобно англичанину Сейтону, валахец Джордж Корати оказался жертвой одной из тех безотчетных алчностей, которые сбивают человеческий разум с пути истинного. Один стремился к огромному состоянию, другой - к долгим дням существования, только для того, чтобы безрассудно распоряжаться им, как временем, так и золотом, без какой-либо пользы для их счастья.”


“О, если бы мне была дарована долгая жизнь, - воскликнул я, - я смог бы найти для нее достойное занятие”.


Если двести лет существования в стиле Кабул-Зингари соблазняют тебя, я могу удовлетворить тебя; порошка сурьмы, сока морозника и белены, нескольких цветков дикого огурца и нескольких пучков конопли будет достаточно.”


“Я могу мечтать с еще меньшими затратами, учитель, ” сказал я ему с определенной живостью, не будучи в состоянии полностью скрыть свое огорчение, “ но мечтать - это не жить. Ты сам прожил столетия!”


Лицо Джонатана внезапно приобрело выражение мрачной суровости. Он резко встал и заявил, расхаживая взад-вперед по саду, где я слышал, как он бормотал задыхающимся голосом: “Мужчины, мужчины! Могут ли они завидовать только тем, по кому им следовало бы оплакивать?”


Оставшись один, я подошел к маленькому приставному столику. Я взял сосуд из венецианского стекла, который поначалу так привлек мое внимание; я рассматриваю его на досуге. Жидкость, которую он содержал, не была ни окрашенной, ни бродящей; в золотых линиях арабесок я больше не мог найти фантастическую этикетку, вид которой так сильно поразил меня час назад. На самом деле в нем не было ничего, кроме воды.


Однажды утром я прихожу в дом Джонатана; я звоню, и звоню напрасно; я не вижу, чтобы маленькая панель задвигалась в нужном направлении. Может быть, Баба вышла? Она никогда не выходит? Могла ли она быть мертва? Потому что она могла умереть, как и любой другой — как я, например! Что касается мастера, подобное предположение недопустимо.


Я звоню снова: тот же результат.


Я терпеливо жду; и, будучи терпеливым, я размышляю…Я думаю об отказе Джонатана посвятить меня в секрет долгой жизни, жить вечно. Я думаю о горькой иронии, с которой он предложил мне два жалких столетия существования; два столетия за десять минут; наркотик для питья, галлюцинация, вот и все! Таким ли образом он должен признать мою преданность ему? И свое раздражение! Разве он не упрекал меня в ревности вместо того, чтобы пожалеть его? Жалеть его за что? За то, что он знает все, даже как превратить обычную материю в чистое золото и драгоценные камни? За то, что он способен сделать что угодно, даже продлить мою жизнь на неопределенный срок? Да, я убежден, что он мог бы это сделать, если бы захотел. Но он не хочет! И я остаюсь в его плену, как будто у меня еще сохранилась какая-то надежда. У меня их нет ... определенно нет. Тем не менее, этим утром, как и в любой другой день, я здесь, перед этой дверью, которая, казалось бы, может больше не открыться для меня. Трус! Трус!


С момента этого отказа, с момента этого раздражения прошло два месяца, и я рад воздать ему должное: в течение этих двух месяцев Джонатан не упрекнул меня в том, что он называет моей “алчностью”. Что касается меня, то я смог сдержать себя и подавить все свои стремления внутренне. Благодаря этому притворному задержанию, он полностью оказал мне свою услугу; как и прежде, я допущен в его лабораторию; только вчера я все здесь прибрал, внимательно осматривая каждую колбу, одну за другой; мне показалось, что ни в одной из них нет драгоценного электролита, который сохраняет жизнь. Это правда, что все надписи были на арабском или коптском.


Как и прежде, мастер рассказывал мне истории обо всех странах и всех эпохах, очень интересные, я не сомневаюсь, но поскольку в них нет ничего, что показалось бы мне личным, и, более того, он, кажется, выбирает их таким образом, чтобы не затрагивать мою занимающую мысль. Вопреки своему обыкновению, я почти не слушаю, только обращаю внимание на отрывок, которого там не нашел, и пренебрегаю остальным, то есть всем. Я был неправ; я упрекаю себя за это; возможно, я упустил какую-то чудесную историю, откровение для науки или для истории.


Но почему же тогда Джонатан упорно отказывает мне в каком-либо участии в своей благословенной тайне? Сократит ли продление моей жизни его в той же степени? Несомненно, он считает меня более алчным, чем я есть на самом деле. Боже мой! На сто или двести лет старше, чем другие мужчины, и я был бы удовлетворен. Разве это неразумная просьба? Но время ожесточило его сердце; глубоко эгоистичный, он хочет, чтобы его открытие, его привилегия, его тайна, как говорится, были выгодны только ему, ему одному. Он уступил бы мне что угодно! Эту жизнь, которую я почти полностью посвящаю ему, он добровольно не продлит ни на час!


Значит, юмористы из отеля la Chabeaussière не правы? Я играю по отношению к нему роль простофили; это определенно. Тогда что я здесь делаю, перед этой закрытой дверью? Не лучше ли было бы вернуться домой, больше не выходить, возобновить прерванную работу и навсегда забыть дорогу в Предместье Руль - Хорошо сказано, хорошо продумано, хорошее решение, которым нужно воспользоваться, и немедленно! Я подожду еще минуту, только одну... а когда минута истечет, если эта дверь не откроется. Я уйду и никогда не вернусь.


Я уже, по крайней мере, десять раз считал шестьдесят секунд, которые делят минуту на шестьдесят равных частей; дверь остается неподвижной, маленькая панель остается закрытой, а я, не сводя глаз с двери и панели, продолжаю считать секунды. Наконец, волна законного подъема поднимается в моем мозгу; мое решение принято, и твердо принято, я застегиваю пальто, надвигаю шляпу на голову и поворачиваюсь в направлении улицы Сент-Оноре. Я собираюсь тронуться в путь, когда меня останавливает отражение.


Прежде чем совершить свой великий поступок вечного разрыва, мне кажется, я бы ушел с более чистой совестью, если бы позвонил в последний раз.


Я позвонил.


Та же тишина, та же неподвижность в доме.


Очевидно, сказал я себе, я не ошибся; либо Баба ушел, либо она мертва; в любом случае мне это безразлично. Эта женщина с грубой черной кожей, сизыми глазами, пухлыми губами и желтыми зубами отвратительна; должно быть, в ней проявляются все дурные инстинкты, судя по ее физиономии; она пугает меня. Поэтому я хочу предположить, что она мертва, что не делает ситуацию для меня хуже, но, в конце концов, Джонатан не мертв! Это один из тех несчастных случаев, которых ему не нужно бояться, как нам. В этот момент он, должно быть, ждет меня; это время моего обычного, ежедневного визита; у него острый слух, и звук колокола наверняка донесся до него, находится ли он в своей обсерватории, изучая звезды средь бела дня, или даже в своей лаборатории, что более вероятно. Не может ли он на мгновение отвлечься и оставить свои расчеты или свои магические операции, чтобы прийти и открыть мне дверь? За кого он меня принимает, чтобы вот так оставить на пороге? Это слишком много презрения ... прощай!...Я иду домой. Нельзя злоупотреблять терпением человека, которого называешь своим другом подобным образом...


Его друг? Но, кроме как между равными, этот титул не имеет ценности, и Джонатан считает, что его природа слишком выше моей, чтобы между нами могло существовать равенство. В любом случае, может ли это холодное сухое сердце знать дружелюбие? Я только когда-либо видел, чтобы он двигался таким образом, воспоминания о котором датируются по меньшей мере двумя тысячами лет назад. Нет, нет! Прошло то время, когда я позволял оскорблять себя красивыми словами и фальшивой внешностью. Но если я и не его друг, то, по крайней мере, его ученик ... его пылкий ученик. Разве я недостаточно доказал ему это своей сосредоточенностью во время наших задушевных бесед и своим энтузиазмом в доме мадам де ла Шабосьер и в других местах? И по этой причине он должен...


Давайте посмотрим, действительно ли я его ученик? От мастера к ученику идет передача идей и доктрин. Чему он научил меня из того, что он так хорошо знает? Эти длинные философские тезисы, возможно, возвышенные, но мрачные и непонятные, и эти бесконечные монологи, которые мне непозволительно прерывать, чтобы получить простое разъяснение, - это уроки? Если он открыл для меня священные святилища науки, если он позволяет мне время от времени прикасаться к его большому телескопу, это отвечает интересам консерватории; "если" — это то, что я по глупости расценил как беспрецедентную услугу!—он впустил меня в свою герметическую, каббалистическую, дьявольскую гостиную, но не в качестве ученика, а в качестве камердинера! Он обращается со мной как с камердинером! Я, его камердинер — о позор! И я собираюсь снова подвергнуть себя такому оскорблению? Тысячу раз лучше умереть! Тысячу раз лучше бы я собственными руками поджег его дом, его киоск, его лабораторию и его обсерваторию!


Ругаясь таким образом, перевозбужденный огорчением, гневом и негодованием, как будто пламя ужасного пожара, разжигание которого я проецировал, уже окружало меня, я почувствовал, как жгучий жар обжигает мою грудь и щеки, хотя у меня замерзли ноги — обычный эффект в таких случаях. Я обнажил лоб и расстегнул пальто, но, завершив свою порывистую речь, сбивчиво пробормотав слова “прощай“ и ”камердинер", я снова застегнул пальто, нахлобучил шляпу на голову с такой энергией, что она нахлобучилась мне на уши, с яростным выражением лица я решительно развернулся во второй раз в направлении улицы Сент-Оноре...


Легкий звук, который, казалось, донесся из глубины жилища, снова заставил меня застыть на месте.


Я прислушался; звук становился все громче; затем лестница зазвенела, как от ударов предмета мебели или тяжелого ящика, прыгающего со ступеньки на ступеньку; глухой и равномерный стук слабым эхом разнесся по вестибюлю и дошел до входной двери. Даже маленькая панель слегка вибрировала от этого.


Я начал свой третий монолог, который короче двух предыдущих, по причинам, которые вы поймете.


Воры, которым сообщили, что кто-то в этом доме изготавливает золото и бриллианты по своему желанию, проникли в него? Вот почему негритянка не пришла открывать дверь ... возможно, они убили ее! Хорошо ... но Джонатан, несчастный Джонатан, что, если они убили его? Человек, которого годы не смогли заставить залечь на дно, может умереть насильственной смертью, от железа или огня. Кажется, я припоминаю, что он сам это сказал. Давайте бежать ...! Давайте побежим в полицию! Нет, это идея трусливого благоразумия! Это дает преступлению время свершиться, если оно еще не свершилось! Какое бы зло он мне ни причинил, он называл меня своим другом... Давайте разбудим соседей! Давайте выломаем эту дверь ...! Однако, прежде чем кричать “Пожар!” и “Убийство!” и поднимать переполох во всем квартале, давайте позвоним в последний раз...


Я подошел к двери, позвонил сильно, неистово, несколько ударов подряд; этого должно было хватить. И я возобновил отсчет секунд.


Я еще не дошел до шестидесятого, когда услышал стук сабо на деревянной подошве Бабы в вестибюле. При звуке этих сабо ко мне вернулось хладнокровие. Очевидно, я слишком быстро встревожился или с самого начала звонил недостаточно громко. Все заставляло меня думать, что Джонатан, поглощенный своими расчетами, подобно Архимеду, был взволнован не больше, чем римскими эскадрами; что же касается негритянки, то она, несомненно, была в саду, или в подвале, или на чердаке.


Большой ствол, стоявший дыбом у подножия лестницы, заставил меня остановиться на этом последнем предположении; по крайней мере, это объясняло удары и толчки, которые я слышал. Поэтому мне некого было критиковать за свои дурацкие будильники, кроме себя. Однако, когда Баба открыл дверь, я не решался переступить порог дома. Поскольку все шло своим обычным чередом, что я собирался там делать? Мог ли я так быстро забыть откровения, которые только что родились в моей душе перед этой самой дверью, о недостойном поведении ее хозяина по отношению ко мне?


Слово “хозяин” болезненно пробудило во мне только слово “камердинер”. Разве я не пообещал себе, бесповоротно, дважды, не видеть его больше? Означало ли это, что его обида на меня уменьшилась из-за того, что в его жилище не вторглись воры?


О, конечно, единственное решение, которое я должен был принять в интересах моего будущего и моего оскорбленного достоинства, это сдержать свое слово и немедленно уехать. Но что бы тогда подумал Баба? Я позвонил в звонок, она открыла дверь, я увидел ее, и, как будто это удовлетворение должно было заставить меня страдать, я ушел. Это было слишком нелепо. Не то чтобы уважение Бабы и мнение, которое она могла составить о моем поведении, хоть немного смутили мое сердце или разум, но она не могла не пойти немедленно и не отчитаться об этом перед своим учителем. Последний, удивленный и, возможно, раздраженный тем, что я больше не вернусь, не преминул бы злобно пересказать эту историю мадам де ла Шабосьер и о том, что мой последний визит к нему был исключительно из-за его ужасной негритянки. Было неизбежно, что наши друзья-юмористы хорошо проведут время, насмехаясь надо мной. Я бы больше не осмелился показаться в Париже.


Положение было трудным. Баба не знал ни слова по-французски, а я не знал ни слова по-арабски, поэтому я не мог потребовать от нее никаких объяснений для передачи человеку, который имел на это право. С другой стороны, я не мог бесконечно стоять на пороге, глядя на Бабу, который, не сводя с меня своих больших глаз, произнес несколько гортанных карканий в мой адрес, которые я мог только заподозрить в оскорблении.


Я принял решение и вошел, мой разум был немного обеспокоен моим достойным поведением, и я сказал африканцу надменным жестом: “Представь меня своему хозяину”.


Баба закрыла дверь и вернулась на кухню.


Я был твердо намерен объясниться с Джонатаном в полной и грубой форме; напомнить ему о моей преданности его личности и его интересам и о том, как он вознаградил меня за это; после чего, обозначив свое твердое намерение впредь оставаться дома, я окончательно распрощаюсь с ним. Моя голова поднялась до такой высоты, что я, тем не менее, в равной степени отдалился от слабости и увлечения, я направился в его лабораторию, где, в соответствии с моим предыдущим предположением. Я думал, что найду его. Приставать к нему таким образом в его святилище по моей собственной воле было дерзко, но мне больше нечего было терять.


И снова я обнаружил перед собой закрытую дверь. Я остановился там; я постучал. Не получив ответа, я постучал громче и назвал себя.


На мой стук ответил другой. Это был тот самый стук, который я услышал одновременно с кувырком сундука по ступенькам лестницы. Прерванный с тех пор, как я вошел в дом, звук внезапно возобновился, и, судя по направлению звука, я даже смог заключить, что он доносился с первого этажа, из комнаты с диваном.


В отсутствие негритянки, которую я оставил заниматься своими второстепенными занятиями, кто же тогда, если не Джонатан, осмелился бы проникнуть в эту комнату, его любимое убежище? Но соизволила ли когда-нибудь рука мастера, привыкшая манипулировать благородными инструментами науки, поднять молоток?


Я тихо открыл дверь и отпрянул, захваченный врасплох.


Большой телескоп, разобранный, лежал посреди комнаты вместе со своими подставками, запасными трубками и зодиакальной шкалой. Стоя ко мне спиной, Джонатан поднял руку, и на мгновение я подумал, что он совершает какое-то вызывание посредством каббалистических знаков; но на конце этой руки я увидел кисть, а в этой руке молоток, настоящий молоток. Глядя в телескоп, я предположил, что он занят каким-то трудом по небесной механике. Но вокруг него я увидел сверла, клещи, пилу и оберточные материалы. Его рука опустилась, и я услышал шум и резкое трение гвоздя, вонзающегося в растение.


В этом не было сомнений. Джонатан занимался не столько астрономией, сколько плотницким делом.


Увидев меня, он сказал: “Я действительно беспокоился о тебе. Почему ты опаздываешь? Ты заболел?”


На каждый вопрос я отвечал отрицательным покачиванием головы.


“Тем лучше!” - сказал он. “Тебе всегда рады, особенно сегодня, поскольку нам необходимо расстаться ...”


У меня вырвалось восклицание. У меня сложилось такое представление о сверхъестественной силе этого человека, что сначала я поверил, что все, о чем я только что думал, и все, что я только что решил, было открыто ему посредством гадания.


Ничего подобного не было, потому что он добавил: “... расстаться на некоторое время”.


Во время разговора он встал, чтобы протянуть мне руку, уронив молоток. Безотчетным, неотразимым движением я завладел им. Он был сильнее меня. Мне было противно видеть, как такой великий философ опускается до подобных занятий. В любом случае, я в какой-то степени привык к ручной работе. Когда я получал диплом юриста, я отвлекался от серьезных занятий с помощью токарного станка; я делал формочки для яиц и другие мелкие предметы.


Джонатан пытался воспрепятствовать моей доброй воле; я был так упрям, что ему пришлось уступить. Это был просто вопрос упаковки его большого телескопа; он указал мне, какие меры предосторожности следует предпринять, и, естественно, пришел рассказать мне в процессе обстоятельства, которые сделали упаковку необходимой и смену места жительства инструмента.


Слушая его и загибая ногти, я начал свой четвертый внутренний монолог.


Какая муха ужалила меня? Сказал я себе. Тогда в чем я могу его упрекнуть? Я сомневался в его привязанности ко мне; я был неправ. Разве он только что не поинтересовался с интересом состоянием моего здоровья и не протянул мне руку, как друг другу, как отец своему сыну? Никто не протягивает руку своему камердинеру. Одни и те же действия меняют свою природу в соответствии с тем, как человек их себе представляет. Он заставил меня почистить его тазы и перегонные кубики, это правда, и даже этот телескоп, который я в процессе упаковки в коробку; но эту коробку приготовил мастер; колебался ли он перед тем, чтобы самому распиливать растения и обрабатывать молотком?


Он часто говорил мне, что настоящий философ - это не что иное, как мудрость, ставящая себя на службу человечеству. Джонатан - это не человечество, но он больше, чем человек; его имя Легион; он долгое время жил среди многих народов; он - мудрость, он - наука; если бы вместо того, чтобы быть его другом, его учеником, я был бы его домашним, этого было бы достаточно, чтобы заставить меня гордиться собой и своим социальным положением. Бесчувственный, тысячу раз бесчувственный, каким я был! Разве год усердия в отношении своей персоны едва ли заслуживает подарка в двести лет существования? Разве он уже не воздал мне достаточно за мою преданность посредством своих поучительных бесед и чести, которую я приобрел в глазах всех благодаря его близости? И я подумывал о бегстве! Я предал его анафеме! Что за приступ безумия потряс мой мозг? Должно быть, холодные ноги имели к этому какое—то отношение - и немалое. Да, именно холодные ноги сделали меня вспыльчивым, несправедливым и неблагодарным…Я буду следить за этим...


Так закончилась наша первая ссора, в которой, к тому же, Джонатан сыграл исключительно негативную роль, поскольку для него это всегда оставалось тайной.


Пока я предавался этому монологу, стараясь прислушиваться к нему, он объяснил мне, как Меркурий и Венера, одна из которых приближается к своему апогею, а другая - к перигею, вскоре соединятся. Именно из—за этого - важного события, учитывая определенные эфемерные соответствия, которые я пока не мог понять, — ему пришлось, по особым личным причинам, известным только ему, наблюдать его в одном месте, а не в другом.


Моей первой мыслью было, что он собирается вернуться в Египет или Индию, но поскольку он назначил дату своего возвращения на месяц вперед, чувствуя себя отчасти успокоенным, я спросил: “Можно мне поехать с тобой?”


“В чем смысл? Множество забот, разнообразных по своей природе, в которых ты не можешь принимать участия, ждут меня там, снаружи. Только Парижская жизнь привлекает тебя — наслаждайся ею!”


“Но в течение года знал ли я какое-либо другое удовольствие, кроме как быть с тобой и помогать тебе в твоей работе, которое я не могу разделить, короче говоря, наслаждаться твоим обществом, признавая себя недостойным его? Тогда в каком направлении ты идешь, куда я не могу последовать за тобой?”


“Я просто собираюсь навестить Кальвадос”, - ответил он, бросив встревоженный взгляд на свою подзорную трубу, уже полностью спрятанную в футляр.


“Кальвадос!” - Кальвадос! - воскликнул я, совершенно успокоенный усталостью и опасностями путешествия. Возьми меня с собой. Учитель! Провести месяц без тебя для меня было бы невозможно. Что я буду делать в Париже, если тебя здесь больше не будет? Ты хочешь обречь меня на одиночество, на томление, на упадок моего разума, который больше не сможет шевелиться без твоего могущественного руководства? В любом случае, я долгое время стремился увидеть ту прекрасную Нормандию, чьи живописные места и изумительную растительность восхваляются. Я путешествовал по югу Италии, почему север Франции должен оставаться для меня неизвестным? Я видел Средиземное море, я хочу увидеть Атлантику!”


Короче говоря, благодаря молитвам, мольбам и настойчивости я преуспел настолько хорошо, что в кои-то веки моя воля восторжествовала над его.


В пять минут пятого того же дня мы вместе отправились в Кальвадос через большой автовокзал на улице Нотр-Дам де Виктуар.


Мы направлялись в Онфлер, довольно угрюмый и грязный городок, пахнущий скорее приливом, чем морем, с портом-амфибией, расположенным между двумя водами, с рекой справа и морем слева; но, похоже, именно там лучше всего наблюдать за бракосочетанием Меркурия и Венеры, а также за соединением Сены с Атлантическим океаном.


Откуда такое значение, которое Джонатан придавал тому, чтобы быть свидетелем на этой планетарной свадьбе? Для меня это не имеет значения, он соизволил сказать мне, потому что я, вероятно, ничего из этого не понял бы.


Однако, как только мы прибыли в Онфлер, как только мы разместились в Auberge du Dauphin, все еще одеревеневший от тряски дилижанса, не дав себе времени отстегнуть сундук или посмотреть в телескоп, он начал носиться по городу. На длинной, узкой, извилистой и ветхой улице, где на фасадах нескольких изъеденных червями домов все еще сохранились даты шестнадцатого и семнадцатого веков, он снял мансарду — по высокой цене, как у меня есть все основания полагать, поскольку он имел дело с нормандским владельцем. Он получил разрешение отремонтировать его, укрепить и даже усилить, и все это за свой счет.


В тот же вечер плотники и каменщики были там за двойную плату, работая посменно всю ночь напролет. Через три дня работа была выполнена, и выполнена хорошо — я могу за это ответить, поскольку Мастер поручил мне присматривать за рабочими. На новой крыше, выровненной в центре, была небольшая галерея, перекрытая только с одной стороны. Именно туда был поднят телескоп.


Не раз, наблюдая за работами, я задавался вопросом, почему вместо того, чтобы пойти на такие большие расходы и построить обсерваторию на маленькой улочке недалеко от порта, и, следовательно, низкой и дурно пахнущей, он не попытался обосноваться в одной из более высоких и хорошо проветриваемых частей города, например, на горе Грас. Но я не осмелился задать ему этот вопрос. Мастер знает, что делает.


Когда его конструкция была закончена, он больше не двигался с места. Как только на небе засияла звезда, он поселился там; он проводил там всю ночь, не отрывая глаз от телескопа, и чаще всего он не выходил днем, спал там или занимался своими расчетами. Там он почувствовал себя свободнее и уединеннее, более удаленным от шума, чем в Auberge du Dauphin.


Вскоре я узнал, что он принимал там людей, что люди в черном часто навещали его там. Сначала я подумал, что это местные астрономы, воспользовавшиеся его пребыванием в Онфлере, чтобы посовещаться с ним о великом событии, которое происходило в нескольких миллионах лье над их головами. Ничего подобного не было. Люди в черном оказались нотариусами, клерками нотариусов, адвокатами и поверенными; я не знаю, были ли среди них судьи, но астрономов точно не было. В нормандских землях люди больше заняты юридическими процедурами, чем астрономией.


Значит, у Джонатана судебный процесс? Он приехал в Онфлер не с намерением посетить Венеру и Меркурий? Однако никто не берет с собой в путешествие телескоп с единственной целью - встретиться со своим адвокатом или нотариусом! Обсерваторию строят не только для того, чтобы иметь место для консультаций с судебными органами. Это то, что я сказал себе, не думая расспрашивать его по этому поводу. Какой в этом был бы смысл? Если он хочет, чтобы я знал, он сообщит мне.


Я должен отдать себе справедливость в том, что мое доверие к Учителю было тогда безграничным; дух бунта был мне совершенно чужд. Сдержанный и покорный, хотя, несомненно, и не без усилий, я собственными руками подавил свою жажду знаний.


Но что стало с увеселительной поездкой, которую я пообещал себе, посетив прекрасную Нормандию? Я жил один, без спутницы, без книги; я ел в одиночестве и, как следствие, без аппетита. Однажды я попытался занять место за столом хозяина в "Дофине", но общество, которое я там нашел, вызвало у меня отвращение. Такой человек, как я, привыкший к словам поэтов и мудрецов, больше не может жить среди грубых и вульгарных людей.


Чтобы отвлечься, я совершил несколько экскурсий за город; я бродил по очаровательным долинам, нависающим над кромкой моря, на окраинах маленького нормандского городка. Я расширил свои путешествия до леса Тук; я посетил Пеннедепи, Крикбеф и Виллервиль, но перед Виллервиллем, этим гнездом рыбаков, восхитительным оазисом посреди прибрежных песков, и перед Крикбефом с его живописной маленькой церковью, на три четверти скрытой зарослями плюща, я оставался холодным и бесчувственным, испытывая не больше эмоций, чем жирная телка, которая в то же время и с тем же безразличием, что и я, созерцала то же зрелище, склонив голову на колени. на лестнице, с глупым выражением лица.


Я был один. Сегодня, вдали от Джонатана, я больше не могу быть взволнованным или страстным; я чувствую, что по-настоящему могу жить только в компании его речи, посреди мира, который он воскрешает, среди людей и незнакомых стран, которые он воскрешает передо мной. В остальном мои мысли и мое воображение остаются скованными инерцией; я больше не более чем автомат, машина, которую нужно перезапустить, и ключ от этой машины он пока держит в кармане.


Мое положение могло стать еще хуже. Дождь, обычно частый в Нормандии, особенно во время приливов, стал непрерывным и разбавленным. У меня больше не было сил на прогулки. Насильно заточенный в гостинице, я не знал, какое занятие придумать для себя, чтобы избежать скуки, хандры и полного уныния.


К счастью, Джонатан, который время от времени навещал меня мимоходом, понял страдания моего ужасного безделья и сжалился надо мной. Однажды утром я увидел, как он входит в "Дофин" с огромной пачкой бумаг подмышкой. Он поручил мне сделать их точную копию, тем самым предоставив мне новое доказательство своего доверия, поскольку эта пачка состояла в основном из деловых документов. Но касалось ли это его личных дел?


Даже когда работа была закончена, я не был уверен в этом. По большей части это были купчие и передаточные документы, финансовые расчеты, всевозможные документальные свидетельства, поступающие из земельного кадастра или ипотечного бюро; были карты местности в соответствии со всеми геометрическими системами, либо в устаревших измерениях, все еще используемых в местных условиях, в процентах или даже в гектарах в соответствии с требованиями законодательства сегодняшнего дня. Но для меня было невозможно признать, что Джонатан был спекулянтом землей или домами; также я не мог представить его землевладельцем в Нормандии, учитывая, что он принадлежал всем землям в силу того, что не принадлежал ни к одной. В любом случае, его имя не фигурировало ни в одном из этих документов. Хотя было ли у него вообще имя, отчество? Могло ли оно у него быть?


Это была новая тайна, которая, раскапывая землю, казалось, хотела привлечь мой взгляд; я героически закрыл на это глаза.


Тем не менее, изучение этих документов просветило меня относительно роли, которую люди в черном сыграли в отношении Джонатана, но из-за которой, даже сегодня и, возможно, навсегда, они останутся астрономами, насколько я понимаю.


По мере того, как я продвигался в выполнении своей задачи, несмотря на скучность такого труда, я находил в нем приятные развлечения, хотя и редко. Многие титулы восходили ко временам правления Карла IX или Генриха IV. Я получил определенное удовольствие от изучения наивной фразеологии и процедурных форм той эпохи, полностью заимствованных из древних нормандских обычаев. В той же стопке лежал случайный лист, пожелтевший от времени, с оттиснутым крестом и фигурой Христа, который особенно привлек мое внимание. Это было свидетельство о крещении некоего Антуана-Жермена, сына Франсуа-Антуана Гужимеля, занимающегося в Онфлере юридической деятельностью: указанный младенец, в настоящее время христианин, родился в указанном городе, в доме своего отца, семнадцатого мая 1609 года, на улице Галлиас, в гавани напротив литтл-Спринг.


Я не знаю, какая безумная идея пришла мне в голову при словосочетании “в гавани”. Благодаря внезапному откровению я подумал, что нахожусь на пути великого открытия. Мы приближались к середине мая, эпохе, в которую родился "упомянутый младенец“; эта темная и грязная улица, расположенная недалеко от гавани, вдоль которой были распределены даты до восемнадцатого века и где Джонатан без какой-либо видимой причины установил свою обсерваторию, могла быть только “Улицей Галлиасс”.


Не давая себе времени на раздумья, взяв шляпу, между двумя ливнями я бегом направился к указанной улице.


Он носил совершенно другое название, и никакого “маленького источника” больше не существовало. Но если бы она действительно называлась улицей Галлиасс - или Корабельной — и там все еще протекал небольшой ручей, который нисколько не повредил бы ее чистоте, какой бы я мог сделать отсюда вывод? Что Джонатан столетием или двумя раньше жил в этом же доме, сделав тогда, обязательно в то же время года, свои первые наблюдения прохождения Венеры и Меркурия и, чувствуя себя там комфортно, счел за благо возобновить их с той же точки, чтобы проверить точность, согласованность или диссонанс своих древних расчетов? Прекрасное открытие!149


Я знаю, что еще предстоит объяснить, каким образом свидетельство о крещении младенца Антуана-Жермена оказалось среди бумаг Джонатана. Джонатан вообще знает о существовании этого документа? Он когда-нибудь совал нос в эту стопку бумаг? Сегодня он деловой человек только благодаря сводничеству, благодаря покладистости. Эта роль ему так плохо подходит! Это было навязано ему. Кем? Я могу думать только о мадам де ла Шабосьер — у нее есть собственность в Нормандии. Да ладно! Вот и все! Наконец-то я понял! И все же ...?


Но хватит бессвязных рассуждений, достаточно хрупких предположений, которые ломаются, нагромождаясь одно на другое; я спешу вернуть любопытные истории Учителя, истории, от которых я на некоторое время отвык и которые не должны надолго вернуться в свое русло.


Глубоко униженный тем, что так легко вернулся к своей вине, поверив, что я так хорошо вооружен против самого себя решимостью, я с жалобным видом вернулся в свою комнату в гостинице и целых три дня строчил и строчил, не пытаясь понять, что я пишу, не больше, чем клерки судебных приставов, делающие копии своих назначений. Работа была тяжелой, смягчающей и усыпляющей; я старался поддерживать ее, повторяя про себя тихим голосом: “Это во искупление моего глупого любопытства; Хозяин будет благодарен мне за мое рвение и мою покорность его приказам. Пифагор наложил на своих учеников семь лет молчания, абсолютного мутизма. Если Джонатану не нравится, когда его допрашивают, по крайней мере, он позволил людям проникнуться им и не предъявляет им более сложных доказательств, чем каракули; тогда давайте каракули и смиримся с этим из любви к нему! ”


Это благое решение не заставило себя долго ждать. Дождь не позволял никому подходить к его телескопу, и Джонатан пришел провести со мной два вечера подряд, и в каждый из этих вечеров он рассказывал мне одну из своих лучших историй. "Истории" говорят слишком много; вторая была просто сказкой, сказкой о "Тысяче и одной ночи", если хотите, но с таким глубоким смыслом и так хорошо дополняющей первую!


Вы уже знаете, как Джонатан продолжает свои рассказы; самого безразличного предмета, самого маленького предмета мебели, который привлекает его взгляд, или слова достаточно, чтобы пробудить в нем воспоминания.


В убогой комнате гостиницы, где я был, он не мог вытянуться, как на большом диване в доме в Руле, и курил — не индийскую трубку, а жалкую красную глиняную трубку, купленную в Онфлере, — он сидел, скрестив ноги по-турецки, на старом шерстяном ковре, протертом на три четверти, на котором повсюду виднелась его ткань. Он поднял его уголок и сказал: “Хорасанский ковер!”


Нравится “Fiat lux!”, этой единственной фразы достаточно для возникновения из слова хаоса.


Он долгое время жил в Персии, с середины до конца шестнадцатого века; он рассказывал мне о том, какой она была тогда, о ее производстве, климате и нравах ее жителей; и мне, огрубленному моими нотариальными документами в течение недели, пропитанному спорами, почти подавленному бесконечным дождем кальвадоса, казалось, что вокруг меня дует теплый восточный бриз и что меня освещает его великое солнце. Постепенно его рассказ становился оживленным, описания смешивались с рассказами людей, среди которых был прославленный правитель страны, которого Джонатан особенно знал, и, наконец, появилась история “Бебу-честного человека”.


[На этом этапе в текст вставлен рассказ, ранее переведенный как “Амбициозный Бебут”.]


На следующий день, в тот же час, сидя на том же потертом ковре, покуривая ту же красную глиняную трубку, Джонатан начал другую персидскую историю, в которой Аббас и бывший рабочий из Джульфы, правда, фигурировали лишь как второстепенные персонажи.


[В этот момент вставлен рассказ, ранее переведенный как “Рыбак из Ормуса”.]


Намеревался ли Джонатан в этой двойной истории о ювелире Бебу и рыбаке Исмаэле еще раз указать пальцем на мои честолюбивые устремления и мою жажду знаний? Я не могу в это поверить; однако в определенных местах своего рассказа, сдувая окружавшее его облако дыма, поднимая полуприкрытые веки, он обратил на меня взгляд, полный злобы.


В любом случае, эта двойная история была единственной выгодой, которую я извлек из нашего несвоевременного путешествия в Кальвадос. Настал трижды благословенный день, когда, перестав писать, мне больше ничего не оставалось, как упаковать наши чемоданы и снова прибить телескоп в деревянный футляр.


Наконец—то мы покинули Онфлер - только для того, чтобы вернуться позже, увы! Сев на маленькую лодку с парусами и веслами, которая тогда служила связующим звеном между Гавром и Руаном, мы направились в последний город, где Джонатан намеревался задержаться на несколько часов, несомненно, для того, чтобы навестить одного из этих людей в черном. Более того, на данный момент он пребывал в очаровательном настроении.


[На этом этапе вставлен рассказ, ранее переведенный как “Белые волосы”, с поправкой на то, что рассказчик присутствует в рассказе вместе с любознательным Пикардом, а история внутри рассказа выделена как “История Ги д'Альбро и шатлены д'Удаль”.]


Как только мы вернулись из Онфлера, Джонатан послал меня на улицу Марэ Сен-Жермен сообщить мадам де ла Шабосьер, что он навестит ее на следующий день в два часа. Эта поспешность увидеть ее почти сразу же еще больше утвердила меня в мысли, что в отношении людей в черном он был всего лишь представителем своего старого друга.


Когда мы подъехали к ее дому, погода была великолепной, июньское солнце сияло во всем своем великолепии. Она была в своем саду, в большой беседке, затененной старой виноградной лозой - говорят, ее посадил автор "Федры " и "Аталии", — и Джонатан утверждал, что знал Жана Расина в похожем маленьком домике на той же улице Марэ Сен-Жермен. Служанка, которая должна была объявить о нашем приходе, прошествовала перед нами, поджимая губы, - корректирующее движение, которое я просто приписал тому факту, что использование дверного молотка прервало ее посреди приятной беседы; но этот смех, сдерживаемый с трудом, имел совершенно другую причину


Как только наши имена были выбиты у входа в беседку, поднялся большой переполох, и двадцать человек одновременно поднялись на ноги перед нами. Сначала я подумал, что это обычные завсегдатаи наших званых вечеров, но ничего подобного, и, кроме молодого универсала, я не увидел там ни одного знакомого лица.


Джонатан вежливо поприветствовал мадам де ла Шабосьер, но после быстрого осмотра ее свиты его брови потемнели. Для таких вульгарных людей, как я, ученые напоминают обычных людей, и даже, довольно часто, обычных мужчин, ввиду иногда чрезмерного пренебрежения к их костюму. Для него, такого великого физиономиста, как Лафатер, или даже еще более великого, это не могло быть так. Время не обнаружило у него недостатка в прохождении экзамена в мгновение ока, он видел вокруг себя только широкие и выступающие лбы и взгляды, ярко освещенные разумным пламенем, он угадал то, что известно как “подготовленный переворот”, и он не ошибся.


Предупрежденная мной о нашем предстоящем визите, добрая леди, нескромная, с самыми лучшими намерениями в мире, хитро проинформировала тех из своих друзей, кто наиболее способен оценить знания ее дорогого Провидца, и у нее не только были близкие друзья в Академии наук и Французской академии, но, признавая талант всех молодых будущих академиков, она любила присоединять их к кортежу своих друзей в дни литературных торжеств.


В тот день в кортеже были Араго, Ампер, Био и Гумбольдт, прославленные имена, уже облеченные всей своей властью; Ришеран и Маржолин, два светила Медицинской школы; Жозеф Ру, любимый ученик Биша, который уже шел по стопам своего учителя; ботаник Десфонтен, наивный ум и детское сердце, который твердо верил, что Бог создал мир только для того, чтобы дать жизнь цветам и ему самому. изучать их и пополнять свой гербарий; и Жоффруа Сент-Илер, дерзкий гений и безжалостный обобщатель, в чьих глазах люди и клещи, наука и искусство были лишь единым фактом, единой ясностью и единым цветом. История была представлена там Лакретелем, известным как Младший, и Огюстеном Тьерри, все еще находящимся в начале своей карьеры;150 философия Ла Ромигьера, немощного атлета идеализма, Виктором Кузеном, бывшим главным призером общего зачета, но поссорившимся с правительством за то, что оно осмелилось провозгласить человека свободной силой с высоты кафедры Сорбонны.


Там был третий философ, или, скорее, закоренелый метафизик, ученик Кабаниса, проникнутый его печальными доктринами; у меня есть причины не называть его имени.151 Аналогичным образом я обойду молчанием остальную аудиторию, состоящую из светских людей или литераторов, среди которых необходимо, однако, выделить Александра Суме,152 слывшего великим поэтом в ту эпоху, когда Виктор Гюго, заикаясь, произносил свои первые стихи, а Ламартин прятал свои в недрах дипломата посла.


Вся эта информация, конечно, была предоставлена мне позже.


Хотя у этого элитного собрания хватило такта возобновить беседу с того места, на котором ее прервало наше появление, и лишь несколько взглядов оставались прикованными к нему, хмурость Джонатана постепенно становилась все глубже. Ему было неприятно, что его заманили в эту ловушку, что он оказался там в роли любопытного зверя. Подобно старому льву, выслеженному, окруженному и загнанному в угол бандой молодых пантер, он оставался молчаливым и внимательным, предвкушая борьбу, не страшась ее — ему вскоре предстояло это доказать, — но и не желая ее. Он счел это компрометирующим его великую и величественную науку, дочь Индии и Египта, наставницу греческого и римского мира, заблудшую и преследуемую волшебницу Средневековья. Он всегда заботился о том, чтобы окутать ее вуалью и священными повязками, и находил отвратительным знакомство с современными науками, большинство из которых основаны исключительно на чувственных наблюдениях или авантюрных системах, исчезающих со дня на день.


Итак, сначала он подумал, что было бы мудрее и благоразумнее отступить, и мы уже собирались уходить, когда Гумбольдт и Араго, покинув свои места, подошли, чтобы предложить ему руки и сесть рядом с ним.


Он познакомился с Гумбольдтом в Кумане, когда последний, готовясь исследовать Мексику, впервые ступил на американский континент; это было в 1799 году. Тогда ему было двадцать лет. Однако этот ученый путешественник прекрасно узнал Джонатана, на лице которого, по его словам, не изменилось ни морщинки. Тогда он был обязан ему ценной информацией о древней Мексике, которую, как утверждал Джонатан, получил из уст некоего Жана де Милана, итальянского астронома шестнадцатого века.


Что касается Франсуа Араго, то его отношения с Мастером зашли не так далеко. Всем известно, что в 1808 году этот ученый, которому едва исполнилось двадцать два года, после измерения дуги меридиана в Испании был схвачен алжирским корсаром при возвращении во Францию. Джонатан провел долгие годы на африканском континенте, также экспериментируя в пользу науки, но своей собственной науки. Сохранив многочисленные отношения с правителями этих земель, он внес свой вклад в возвращение молодого французского астронома на свободу.


Так случилось, что эти трое мужчин, все трое столь великих в своих знаниях, уже связанные оказанными услугами, пришли пожать друг другу руки в беседке на маленькой улице дю Марэ, и, несмотря на свой план отступления, старый лев оказался пленником.


Сначала они вполголоса обменялись взаимными поздравлениями; затем последовали неизбежные вопросы, столь же частые среди ученых и литературоведов, как и среди более вульгарных ремесленников. “Что ты делаешь, чем сейчас занят?”


Гумбольдт рассказал об общей физике, статике и о том, как, по его мнению, он открыл новое направление для механических сил, способное удвоить их мощность. Джонатан поздравил его с этим, но заметил, что древнеегипетские архитекторы уже воспользовались этим открытием при строительстве пирамид.


Араго говорил о теории невесомых жидкостей, согласно которой магнетизм, электричество и свет были лишь модификациями одного и того же явления, возникающего в результате различных колебаний единой жидкости, эфира, в пространстве. Джонатан, казалось, был в восторге от этой теории, которая, как он заявил, принадлежала истинной науке, хотя, тем не менее, заметил молодому ученому, что она уже была выдвинута в середине тринадцатого века монахом Роджером Бэконом и что с тех пор она остается фундаментальной истиной для всех просвещенных приверженцев оккультной науки.


Араго не отрицал происхождение, он просто присвоил себе честь предоставить доказательства и продемонстрировать принцип, который имел тенденцию ни много ни мало сотрясать всю ньютоновскую систему.153 Джонатан не верил в Ньютона; он поздравил его с этим потрясением, после чего Араго представил своего друга Ампера; со своей стороны, Гумбольдт представил своего друга Био.


Несмотря на то, что Учитель жил почти в абсолютном уединении, вдали от школьного шума, он был в состоянии быть в курсе научных вопросов; он поздравил Ампера с этой математической теорией игр, стремясь доказать, что риск безошибочно избегал всех наиболее тщательно просчитанных схем. Он был тем более удовлетворен этой теорией, потому что в работе, предпринятой пятьюдесятью годами ранее, Джонатан пришел к аналогичному выводу. Риск, будучи божественным по своей сути, чисто математические схемы не могли подняться достаточно высоко, чтобы столкнуться с ним.


Био рассказал о своем воздушном путешествии, предпринятом вместе с Гей-Люссаком, и перешел от этого к разговору о якобы новом открытии воздушных шаров, о которых древние народы Дальнего Востока знали еще до господ Шарля и Монгольфье. “Подобно вам, - добавил он, - брахманы Бенареса и, в еще более отдаленные века, даже брахманы Ауксумы в древней Эфиопии, согласно точной информации, которую я смог получить из допотопного манускрипта, избежавшего катаклизма, были способны использовать это в интересах физических наук, но сможете ли вы, подобно им, когда-нибудь овладеть искусством направлять их?" Я сомневаюсь в этом.


“Знания о нескольких неподвижных звездах, летних и зимних муссонах и пассатах, которые месье Араго вслед за Галлеем объяснил влиянием тропического солнца и расширением атмосферы вблизи экватора; частых при определенных обстоятельствах восточных ветрах и других метеорологических явлениях могло бы быть достаточно для морской навигации, но их недостаточно для воздушной навигации. Вы всегда заняты только земной метеорологией, которая, как говорит даже месье Био, к которому я обращаюсь здесь, все еще является наукой в стадии зарождения; чтобы разгадать секрет направления движения аэростатов — иными словами, истинное происхождение большего числа воздушных потоков, — вам необходимо подняться выше, в верхние слои атмосферы и даже за ее пределы.


“Поверьте мне, те огромные небесные тела, вес которых в одинаковое время поднимает моря, имеют еще больше оснований воздействовать на флюиды атмосферы; это то, что знали древние, господа и дорогие коллеги; они консультировались с Солнцем, Луной, Марсом и Сатурном не только для того, чтобы выяснить их объем и расстояние друг от друга, но и для того, чтобы выяснить их влияние на воздушный океан, на дне которого мы живем. Это потому, что древние культивировали науку, которую вы долгое время отрицали; они верили в астрологию. ”


Встреча глав этих пятерых ученых не могла не привлечь общего внимания, и хотя новые друзья по-прежнему разговаривали только тихими голосами, тишина вокруг них стала такой глубокой и такой внимательной, что каждое их слово отдавалось эхом. При слове “астрология” слух, поднявшийся под беседкой, разросся настолько сильно, что листва виноградной лозы, посаженной Жаном Расином, казалось, зашевелилась, словно под порывом штормового ветра. Несмотря на его бурный характер, позвольте мне поспешить сказать, что в движении не было ничего агрессивного. Люди приходили в дом доброй леди, чтобы увидеть провидца, астролога, исчезнувшую расу в наши дни; пока что проявил себя только ученый; ученых можно было найти, даже не выходя из беседки, но астролог собирался показаться, или, по крайней мере, они ожидали этого — отсюда и слух, свидетельствующий лишь о сильном чувстве любопытства, надеющемся на удовлетворение.


Тем не менее, посреди этого безобидного шума послышалось насмешливое хихиканье.


Джонатан уставился на насмешника, черты лица которого внезапно соприкоснулись, и тот с усилием отвернулся от этого взгляда. “Что такое астрология? Что она продемонстрировала? Какова степень ее достоверности?” Перед этими разъяснениями, которые сыпались со всех сторон, Мастер хранил молчание, ледяное и угрюмое молчание.”


Затем Франсуа Араго обратился к аудитории с безупречной вежливостью, соответствующей духу страны и отличающей ее расовой принадлежности. “Господа, ” сказал он, “ я, несомненно, отвечу на эти вопросы. Я понимаю это; жители Парижа упрямо считают меня дипломированным астрологом, но, увы, вы подозреваете, что по сравнению с моим уважаемым коллегой Матье Ленсбергом, чей авторитет был неоспоримо выше моего, я ничего не смыслю в астрологии, за исключением того, что он прибывает с помощью этого средства, предсказывая дождь и хорошую погоду, предсказывая будущее ...”


“Да, великое приключение!” - произнес чей-то голос.


Араго заговорил снова, когда Джонатан резко встал. Он понял, что дальнейшее сохранение молчания означало бы отступление от его доктрины. Вернув себе обычную невозмутимость, твердым и выразительным голосом он продемонстрировал, как наука о звездах делится на две отдельные части: собственно говоря, астрономию, которая измеряет небесные тела с учетом их эволюции и веса, и астрологию, которая проникает в их собственную субстанцию, изучая их влияние не только на инертную материю, но и на мысли и решимость людей.


В этот момент раздалось хихиканье, которое уже прозвучало однажды. Джонатан, казалось, не слышал этого и, продолжая свою диссертацию, заявил, что, по его мнению, астрологию, ограниченную предсказанием дождя и хорошей погоды, он также рассматривает как науку, равную, по крайней мере, в силу оказываемых ею услуг своей сестре, астрономии. Если бы людям не нравилось с презрением относиться к астрономии, если бы шарлатаны и эмпирики не узурпировали место философов, каких чудес астрономия не сотворила бы в пользу сельского хозяйства, мореплавания и человечества? Но какой человек, даже философ, согласился бы потратить свою жизнь и силы на благо неблагодарных, которые презирали его?


В такой неблагодарности не было недостатка в примерах. Тот самый Матье Ленсберг, чье имя больше не произносили без иронии, почти как оскорбление, был святым человеком, каноником церкви Святого Варфоломея в Льеже, который не хотел лгать ни Богу, ни людям, ученым математиком; его календарь, единственный, который он когда-либо составлял, в 1636 году, был вундеркиндом астрологической точности. Кто подозревал это сегодня? Неисчислимое количество наблюдений, которые ему было необходимо сделать для такой работы с помощью телескопа, стоило ему жизни. Кто же тогда сжалился над ним? Его обширная наука, его недостойные преемники, отнюдь не унаследовали ее, а лишь извлекли выгоду из ее сиюминутной известности.


“Хотя для того, чтобы просветить себя относительно фаз погоды, изменений атмосферы, столь капризных на вид и часто столь же фатальных, вы без отвращения, а иногда и разумно обращаетесь к раскрывающемуся или закрывающемуся цветку, квакающей лягушке, летящей птице или жужжащему насекомому, вы внимательно стоите перед восходом меркурия в стеклянной трубке, вы запрашиваете информацию у простых металлов, смол, камней и даже нитей, взятых из кишечника самых жалких животных, но вам становится стыдно, если вы поднимаете головы к великолепным звездам, небесному светилу. первый, уникальная причина всех этих показательных явлений. Ссылаясь на прогресс человеческой науки, слепые и суеверные, вы верите только в оракулов, произносимых ласточками, лягушками, мухами и нитями кишечника. ”


Чувствуя, что такое начало расположило аудиторию к счастью, Мастер расширил рамки своей аргументации. Он изобразил небесные созвездия как живые, подвижные буквы, начертанные в пространстве рукой Бога. Повезло тем, кто преуспел в их составлении, смог истолковать их в их истинном значении; когда-то этим занимались мудрецы; эти знаки, как их до сих пор называли адепты, были истинными цифрами великой математики, числами Пифагора. Древние гимнософисты Индии, школы платоников и александрийской школы; в средние века главные светила Церкви, Альберт Великий, врач-герметик, Святой Фома, ангельский врач, - все они распознали в звездах не просто слепую притягательную или отталкивающую силу, но разумные тенденции и даже страстные импульсы.


“По этому вопросу, господа, - сказал он, - у меня нет ни времени, ни надежды навязывать вам свои убеждения”.


И самым твердым и вибрирующим голосом, перекрывающим легкий ропот изумления и сомнения, он изобразил планеты, небесные тела, вращающиеся в космосе, уже не как большие бесчувственные тела, но притянутые друг к другу взаимной склонностью; гравитация больше не была ничем иным, как универсальным законом любви, который наполнял необъятное дрожью, сердцебиением и электрическими разрядами. Планеты со своими спутниками, сами солнца, окруженные фосфоресцирующими парами, заполнили эфир, их общий элемент, который излучает радуги и оплодотворяющие полярные сияния, сообщаясь между собой посредством блуждающих комет. Миры воспроизводили миры. Галактики, огромные скопления зарождающихся звезд, сверкающие болиды готовили созвездия будущего, которым предстояло заменить исчезнувшие созвездия. Разве на протяжении тысячелетий небо не становилось все более населенным на глазах наблюдателей?


Наконец, Джонатан, развивая роскошь грандиозных образов, соблазняя свою аудиторию с помощью поэтической силы, о которой я, со своей стороны, и не подозревал, так захватывающе изобразил ансамбль Вселенной как единое существо, одушевленное единым принципом, что единодушные аплодисменты приветствовали окончание его блестящего выступления.


Среди самых восторженных Александр Суме привлек к себе внимание; он больше не мог сдерживаться и хотел написать стихотворение об астрологии; он даже сымпровизировал первую строчку: призыв к великому единству, вселенской душе.154


При этих словах “вселенская душа” снова раздался мерзкий смех, который уже дважды выражал протест против науки и мнений Учителя. Джонатан, который презирал оскорбления от своего имени, был уязвлен оскорблением, нанесенным поэту; однако, сохраняя спокойствие и делая вид, что поворачивается в сторону, противоположную направлению упрямого хихикающего, он сказал: “Те из вас, кто верит в бессмертную душу, позвольте мне рассказать вам трогательную маленькую историю о ком-то, кто не хотел в это верить”.


По собранию пронесся ропот общего согласия; затем, когда воцарилась тишина, он начал.


[На этом этапе в историю, ранее переведенную как “Метафизик”, вмешивается более проработанная версия, включенная в “Званые вечера Джонатана” под названием "Солейный удар".]


В тот момент, когда Джонатан подошел к концу своего рассказа, кто-то украдкой ускользнул. Было замечено, что в своем стремлении покинуть собрание он забыл попрощаться с мадам де ла Шабосьер.


“Его необходимо простить”, - сказала она, ехидно улыбаясь Джонатану. “Человек должен быть снисходителен к человеку, который только что перенес легкий солнечный удар”.


Мгновение спустя собрание возобновило научные дискуссии, но вскоре, возбужденный пристальным интересом, который проявлялся к его рассказам, Джонатан, отвечая на вопрос знаменитого географа Барби дю Бокажа и возражение Жоржа Кювье, рассказал историю вымершего народа и исчезнувшей расы.


[Сюда вставлен рассказ, ранее переведенный как “Аринцы”, под немного другим названием “Les Arintzes”.]


Когда Джонатан закончил этот рассказ, который придал серьезности всем лицам, камердинер объявил, что ужин подан. Мадам де ла Шабосьер сохранила в своем доме традицию подавать ужин. Она поднялась на ноги и подала руку рассказчику, что положило конец философским дискуссиям, которые, несомненно, вызвала бы история аринцев, еще до того, как они начались.


Через некоторое время после этого, придя утром в дом Джонатана, в соответствии с моим обычаем, именно он, а не его служанка-абиссинка, открыла мне дверь. Лицо Учителя, обычно такое спокойное, свидетельствовало в тот день о таком внутреннем волнении, что, несмотря на мою обычную почтительную сдержанность, я не смог скрыть удивления и намерения проявить любопытство.


Предвосхищая мой вопрос, Джонатан сказал мне: “Ты бы поверил в это? Этим беспокойством я обязан абсурдному сну Бабы”.


“Учитель, - сказал я, - поэт, который, должно быть, входил в число твоих знакомых, сказал, или почти сказал: ‘Сон! Должен ли человек беспокоиться о сне?”


“Жан Расин, - сказал он мне, - был для меня больше, чем просто знакомый; я имел честь быть одним из его друзей и предсказать ему славную реабилитацию его Аталии”. Затем, вернувшись к своей служанке, он продолжил: “Баба ужасно страдал; я смог успокоить его ужасную скорбь, но человеческая наука пока не зашла так далеко, чтобы заново создавать те наши органы, которые мы разрушили. Я не могу осветить ее левый глаз.”


“Значит, она стала одноглазой!” - Воскликнул я. “ Ей не хватало только этого украшения.”


“У нее были средства не стать такой, но ей взбрело в голову промыть глаз серной кислотой”.


“По ошибке, конечно”.


“Нет, наоборот, добровольно. Прошлой ночью старой дуре приснилась ее родина; оказывается, когда-то она любила одного из тех абиссинских колдунов, известных как вызывающие дождь, которые считаются общественными благодетелями в этих землях, обреченных на бедствие засухи. Баба, потеряв однажды ожерелье из золотых скарабеев и изумрудов, которые носят женщины ее страны, все еще упрямо верит, что если колдун был нечувствителен к ее любви, то это потому, что соперница украла украшение, которое "делало ее красивой"."Итак, тот соперник, которого она когда-то тщетно пыталась опознать, прошлой ночью во сне позволил ей увидеть хижину колдуна; ее старая злоба снова пробудилась, и поскольку она свято хранила все суеверия своей родины, она убеждена, что вред, который она причинила себе с намерением отомстить, - это только половина того вреда, который причинит ее враг ”.


“Значит, она сделала себя одноглазой, чтобы другая была слепой?” - Спросила я. “Но по прошествии стольких лет, с тех пор как она потеряла ожерелье, обладавшее удивительной силой придавать ей очарование, ее любовь к вызывающему дождь, должно быть, значительно поутихла”.


“Ее любовь - да; но не ее жажда мести; это огонь, который никогда не угасает в сердце африканки. Я знаю странные истории на эту тему; я расскажу их тебе, но сначала давай повидаемся с моим одноглазым слугой.”


Я последовал за Джонатаном к Бабе. Она лежала на ковре, ее голова была подперта подушкой; в одном ее глазу больше ничего не было видно, кроме кровавой раны; в другом время от времени вспыхивал огонек радости; с ее губ, искривленных страданием, время от времени срывалось слово “Иншаллах!”.


“Что она говорит?” Я спросил Джонатана.


“Она страдает и доверяет Всевышнему заботу о том, чтобы заставить страдать своего врага: Иншаллах, дай Бог, чтобы так оно и было”.


Баба спал или притворялся спящим. Мы с Джонатаном сели.


“То, что ты видишь, поражает тебя”, - сказал он. “Послушай меня, и ты поймешь, как далеко может зайти африканская месть”.


[На этом этапе в тексты внедряется словосочетание, ранее переведенное как “Месть", все его вспомогательные повествования переименованы, как указано во введении. Тексты рассказов сокращены, а многие сноски, включенные в оригинальные версии, удалены.]


Баба, которая с большим презрением отнеслась бы к королю Конго, если бы могла понять этот вывод, не испытала неудовольствия, увидев, что к ее уродству добавился новый недуг; следующей ночью приступ лихорадки унес ее в мрачные места, куда, как говорят, попадают души, неспособные прощать.


Однажды вечером я сопровождал Джонатана в оперу; ему было любопытно посмотреть выступление Фернана Кортеса;155 однако к концу первого акта он уже выказывал скорее скуку, чем восхищение; когда начался второй акт, он больше не мог сдерживаться, и мы вышли из нашей ложи, чтобы прогуляться по фойе, которое затем опустело.


“Тебе нехорошо, учитель?” Я спросил его.


“Да, ” ответил он, “ я болен”. Тем не менее, он сохранил свой обычный спокойный вид, за исключением нескольких мелких морщинок в форме веера, более выпуклых, чем обычно, в уголках глаз и губ. “Ваши парижские бездельники, ” продолжал он, “ вернувшись домой, будут думать, что познакомились с доблестным конкистадором; у них даже не было его пародии, ибо каждая пародия предполагает некоторое сходство. Я лично знал этого плантатора из Сантьяго!”


“Что? Тебе посчастливилось увидеть великого Кортеса и приблизиться к нему!”


“Да, и это большая удача, за которую до сегодняшнего дня я забывал благодарить Провидение. Он был гневным и жестоким, ваш великий Кортес, по натуре ... И они сделали из него щеголя, исполнителя песен. Мне кажется, я все еще вижу, как блестят его серые глаза и поднимается огромная рука, грубая и темная, покрытая волосами... Но эта Поразительная, эта прекрасная мексиканка, существовала ли она на самом деле? Это не мексиканское имя, и я никогда не слышал, чтобы его произносили, даже в Mexico...it однако мне кажется, что Гарсиласо156 упомянул любовную интрижку ... Да, Гарсиласо ... Такой же лжец, как и все остальные.”


Когда эти слова слетели с его губ, его голос постепенно понизился. Вскоре он впал в одну из своих мечтательниц, во время которой отправился “жить в другое место”.


Я не осмелился мешать ему размышлять и молча сидел рядом с ним на одном из диванов в фойе, сожалея, признаюсь, о музыке Спонтини и прекрасных стихах месье де Жуи, когда внезапно, угадав мои мысли, Джонатан снова поднял голову и удивленно посмотрел на меня.


“Ты все еще здесь?” - спросил он.


“Где мне может быть лучше, чем с тобой?” Я ответил, скорее вежливо, чем откровенно.”


“Что ж, я должен тебе компенсацию за второй акт, потерянный для тебя по моей вине, В моей памяти только что прошли события, которые имеют свою важность. Послушай”.


Я ни на секунду не сомневался, что, пока обычный Кортес расхаживал по сцене, там, в фойе того же театра, передо мной вот-вот предстанет настоящий грубый плантатор с волосатыми руками. Я принял удобную позу, чтобы лучше слушать, и манера, в которой Джонатан начал свой рассказ, только утвердила меня в моей первой мысли.


[В этот момент в текст вставлена история, ранее переведенная как “Пророчество Жана де Милана”, дополненная тремя вставленными мыслями рассказчика. Во втором он с минутным сожалением замечает, что история на самом деле вовсе не о Кортесе, в то время как в третьем обращает особое внимание на повторение Джонатаном замечания, сделанного Кортесом Сакатлю, отсутствующего в первой версии истории, относительно пророчества Жана де Милана, о том, что время покажет, “какое из двух” — имея в виду двойственную природу пророчества — исполнится.]


“Прекрасный урок”, - сказал я, когда Джонатан закончил свой рассказ. “Этот Закатль, попавший в ловушку своей притворной добродетели, нашедший в своей казни наказание за свою низменную алчность и, в той славе, которая должна была пережить его, награду за свою добровольную преданность, возмущает и трогает меня одновременно; это прекрасно, отличается высокой моралью и, конечно же, Провидением ...”


“Здесь дело не в Провидении или морали, ” сказал он, перебивая меня с некоторой резкостью, - но считаете ли вы, что пророчество миланцев полностью исполнилось?”


Встревоженный его предыдущим вопросом “который из двух”, я поспешил ответить: “Полностью!”


“Ну, Кортес не придерживался такого мнения. Когда он вернулся на Кубу, перед Веласкесом и его главными последователями он яростно упрекнул Жана де Милана в том, что тот едва не поставил под угрозу успех экспедиции, вынудив этого молодого мексиканца, в то время единственного переводчика в армии, с помощью басен и лживого гороскопа покинуть свой пост в погоне за иллюзорным состоянием.


“Лживый гороскоп! Это было то, что этот невежественный солдат назвал одним из самых тонких и надежных расчетов астрологической науки! В любом случае, я спрашиваю вас, - продолжал Джонатан, “ был ли миланец ответственен за порочные страсти мексиканца? Если бы пророчество не было сделано, разве судьба Сакатля, начертанная на небе, не свершилась бы независимо от этого? Это то, чего импульсивный авантюрист не хотел понимать, и, все больше и больше возбуждаясь, в одном из тех приступов гнева, которым он позволял себе поддаваться слишком часто, он положил конец дискуссии, подняв на меня руку.”


“Против тебя?” Я, в свою очередь, перебил его. “Что?! Значит, ты Жан де Милан?”


“Да, был”, - ответил он после минутного колебания. “Почему я должен молчать с тобой, мой друг, который уже знает часть моего множественного и единственного существования?" Да, тогда я завершал свою предпоследнюю спагирию.”


Я ждал объяснения этого последнего слова, но второй акт оперы только что закончился; публика заполнила фойе; разным людям даже удалось подслушать несколько обрывков нашего разговора, и среди них я узнал одного из завсегдатаев отеля la Chabeaussière. В нашу сторону поползли слухи; я проводил Джонатана обратно в его жилище, не сказав ему по дороге ни единого слова.


Тогда меня больше всего занимали не Закатль, и не прелестная Акса с черными волосами и приплюснутым носом, и не старый Раомази с лицом, инкрустированным драгоценными камнями, и не, возможно, опрометчивое пророчество Жана де Милана; я даже не пытался угадать, достигла ли толстая волосатая рука Конкистадора намеченной цели или она застыла в воздухе; мои мысли занимало то, чего я не мог понять, хотя и был в этом полностью убежден, так это то, как Джонатан после долгой паузы добрался до цели. по прошествии трехсот лет он все еще затаил обиду на Фернана Кортеса.


Однажды я пошел выразить свои соболезнования Джонатану; мне сказали, что проигрыш судебного процесса, в котором он был заинтересован, должно быть, уменьшил его состояние по меньшей мере наполовину.


“Они ошибаются”, - сказал он, улыбаясь. “Я потерял девять десятых. Вы сочувствуете мне; спасибо вам за это, но позвольте мне, в свою очередь, утешить вас в моем несчастье.”


Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: “Индийская философия гласит: "На берегах источника или Ганга у человека остается только одна чаша, которую нужно наполнить, и одна жажда, которую нужно утолить ’. То, что верно для Индии, верно везде и во все времена, как вы увидите.


[Здесь вставлена история, ранее переведенная как “Сетос и Клеофа”, за которой сразу следует начало “Там-Гараи”. Последняя история прерывается на том месте, где Тэм-Гарай предстает перед королем и изгоняется.]


“И я добровольно разделил его изгнание”, - продолжил Джонатан, внезапно став задумчивым и обращаясь не столько ко мне, сколько к самому себе.


“Что?” Я спросил его. Значит, вы жили в Гуджарате во времена правления молодого принца, столь тщетно терзаемого желанием преуспеть?”


“Я был одним из его подданных”.


“Значит, старый брамин; этот достойный долгожитель и хороший советник? Я мог бы и сам догадаться”.


“И ты бы ошибся”, - ответил он, улыбаясь. “Сам Будда в своих многочисленных аватарах не всегда играл роль бога или даже философа; однажды случилось так, что он вновь появился на земле в облике нищенствующего дервиша. Мое положение в Гуджарате было гораздо более скромным; я был бедным халалкхором, которого презирали даже парии, негодяем, чью жизнь спас Там-Гарай, и чьего прикосновения было достаточно, чтобы приговорить его к изгнанию.”


“Ты, пария! Халалкхор!” - Воскликнул я. “Но, ” продолжал я, - для того, чтобы выйти из этого состояния унижения, разве у вас больше не было вашей универсальной науки, вашего глубокого понимания всего?”


“В Индии, мой друг, как ты, вероятно, знаешь, наука разрешена только браминам; каждый там живет заключенным в той касте, в которой по воле случая он родился. Да, в ту эпоху я был всего лишь бедным индусом с оливковой кожей, занимавшим последнее место на последней ступени этой безжалостной брахманической иерархии. В любом случае, ” добавил он, “ не только в Индии мне приходилось жаловаться на несчастный случай моего рождения; позже, в Персии, глубокие знания, которые вы были достаточно любезны, чтобы приписать мне, точно так же затемненные ничтожным рождением, лишь заслужили мне титул дурака. При дворе великого Аббаса я занимался профессией шута под именем Кель-Анайет.”


“Кел-Анайет!” - Воскликнул я во второй раз. “Значит, философским шутом, который рассказал двум амбициозным личностям прекрасную нравоучительную историю о рыбаке из Ормуса, тоже были вы? Я почти подозревал это!”


“Ты все предугадываешь, мой друг, ” сказал мне Джонатан с той же улыбкой, “ но прерывание - это осколок льда, брошенный в середину рассказа; вернемся, если тебе угодно, к нашему молодому принцу, который, отправившись в изгнание, думал, что наконец-то избавился от единственного человека, который мог оспорить у него восхищение его народа”.


Перестав допрашивать, я снова стал слушателем, и Джонатан продолжил.


[В этот момент вставлена оставшаяся часть “Там-Гараи”.]


“Да, он был хорош”, - пробормотал тогда Джонатан, возвращаясь к своим долгим ретроспективным размышлениям. “Он не был одним из могущественных людей того мира и даже не обладал выдающимся интеллектом, но доброта - это тоже сила, и нежные порывы его сердца заняли место гениальности. Никогда — нет, никогда — человеческая душа не содержала в себе больше истинного величия и не сияла более прозрачным великолепием, чем твоя, добрый Там-Гарай!”


И, вспоминая человека, который спас его от пантеры, чье изгнание он разделил, он, казалось, был охвачен одним из тех редких приступов чувствительности, о которых он только что рассказал мне в Калабрии, в память о другом своем друге, Эпаминондасе.


“Учитель”, - воскликнул я, уступая восхищению, которое он во мне вызывал, и готовый преклонить перед ним колени, “ты такой великий, неужели ты не позволишь мне однажды возвеличиться благодаря твоим урокам? Ты оказываешь мне честь титулом своего друга; не окажешь ли ты мне любезность стать твоим учеником?”


Джонатан на мгновение задумался; затем он достал свиток бумаги из шкатулки черного дерева и, протягивая его мне, сказал: “Иди почитай и поразмышляй над этим дома; когда ты вернешь его мне, мы посмотрим, ты и я, хочешь ли ты все еще быть моим учеником”.


Я забрал драгоценную рукопись и поспешил уйти и запереться дома, где прочел следующее.


[Рассказ, ранее переведенный как “Дитя чародея”, вставлен сюда.]


История ученика Могиса тронула меня, но не обескуражила. На следующий день, возвращая рукопись Джонатану, я сказал ему: “Учитель, я жду твоих уроков”.


“Пусть будет так, ” сказал он, “ но мы начнем только после нашего возвращения в Париж. Вчера я попрощался с мадам де Шабосьер, и, если хотите, я снова отвезу вас в Нормандию.”


Нет необходимости спрашивать, принял ли я это предложение; теперь, когда у меня было обещание быть посвященным в его чудесные тайны, меньше, чем когда-либо, я хотел бы разлучиться с Джонатаном.


[В этот момент история рассказчика воссоединяется с версией, содержащейся в прологе к "Званым вечерам Джонатана", в том месте, где они вдвоем видят длинное голубое пламя с берега недалеко от Гавра. Оставшаяся часть текста - это просто слегка сокращенное повторение остальной части этого пролога. Самое важное удаление происходит в конце, когда рассказчик завладевает арканом и решает, что с ним делать. В этой версии его размышления прерваны, и он не принимает решения продать секрет; вместо этого он откладывает любое такое решение до “с большим опозданием”, то есть позже, и с повторением этой фразы его рукопись заканчивается. Затем оно дополняется существенно отличающейся версией заключительной заметки.]


Важное замечание


В тот самый день, когда месье П****, друг Джонатана, редактор, написал эти последние строки, то есть, так сказать, 12 июня 1837 года, разразилась ужасная буря, память о которой сохранил весь Париж. Когда он рылся в старых книгах возле магазина книготорговца на бульваре Капуцинов, месье П ****, который надеялся прожить два столетия благодаря Парацельсу, а затем возобновить свою деятельность благодаря Пифагору, был поражен молнией и умер на месте, не успев подготовить свой аватар или свою спагирию — прискорбный несчастный случай, не предусмотренный двумя великими философами.


По просьбе его семьи просмотреть его литературные статьи я смог извлечь определенное количество рассказов, поочередно легких или серьезных, наивных или философских, некоторые из которых, очевидно, принадлежали самому месье П****. Чтобы порадовать семью, я опубликовал их все под одним названием, Джонатан провидец, которого я сегодня снова нанимаю. Но в этом новом издании обстоятельства позволяют мне сделать это, и я подумал, что должен убрать несколько из этих историй и заменить их Историей древней цивилизации, которая еще не появлялась в работах этого современника всех эпох.


Мне, как второму редактору этой работы, остается сказать еще только одно; это последнее.


Эти истории, которые можно назвать романами, сказками, новеллами или рассказами, как заблагорассудится читателю, хотя и различаются по форме и тону, все они преследуют одну и ту же цель; все они являются развитием одной великой мысли и в своем ансамбле завершают систему моральной философии. Если обнаружится, что некоторые из них имеют определенное сходство с произведениями наших современных авторов, вы вспомните, что Джонатан-Провидец появился в далеком прошлом, с литературной точки зрения. Дата отвечает многим вещам сегодняшнего дня.


[Предположительно, когда Х. Б. Сентин писал эту строчку во второй раз, он не знал, что она будет переиздана только посмертно.]


Примечания


1 Доступно в книге "Франкенштейн и горбун из Нотр-Дама", издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-932983-38-8.


2 В "Немцах на Венере", издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-934543-56-6.


3 Издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-934543-44-3.


4 Издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-579-6.


5 Философ и моралист Жан де Лабрюйер (1645-1696) опубликовал “Каракули”, главой XIV которой является "Обычаи кельков", в 1688 году. Это была весьма противоречивая книга, к которой многие современники, описанные в ней, отнеслись с большим неодобрением.


6 Битва при Мариньяно произошла в сентябре 1515 года.


7 Фиванский государственный деятель Эпаминонд умер около 362 года до нашей эры .


8 “Сильное воображение порождает события”: схоластическое изречение, цитируемое и обсуждаемое в одном из эссе Монтеня.


9 Имеется в виду Буффон, родившийся в коммуне Монбар, который в конечном итоге приобрел ее замок.


10 Ссылка на автора: “Том. VII, стр. 193”. Имеется в виду журналист и дипломат Фридрих Мельхиор, барон фон Гримм (1723-1807); первый том его литературной переписки "Философия и критика" был опубликован в 1753 году, а более поздние книги охватывали весь период до революции.


11 Примечание автора: “Разновидность дикого быка”. Это значение слова, которое в других местах относится к своего рода одежде, по-видимому, характерно для Сентина. Он использовал это слово снова, в романе "Хрисна" (1855 год в "Ревю современник"; книга 1859 года; переводится как "Хрисна, королева Дуная"), где оно фигурирует в названии первой главы; в посвящении к книге — своему сыну, дипломату-Сентин утверждает, что посетил Венгрию и столкнулся там с Зингари.


12 “Каждый должен спокойно переносить тот пример, который он подает другим”. Последняя строка “Vulpis et Ciconia” ["Лиса и аист"] римлянина Гая Юлия Федра, который латинизировал басни Эзопа.


13 “Когда вы называете человека неблагодарным, вы исчерпали словарный запас порицания”.


14 Легенда, популяризированная Мигелем де Сервантесом, утверждает, что дьявол однажды преподавал некромантию в пещере Саламанки, которая ранее была криптой церкви Святого Киприана. Маугис - это имя чародея, фигурирующее более чем в одной песне о жестах, включая историю о четырех сыновьях Аймона; это, а также тот факт, что события истории предшествуют основанию Стокгольма, наводит на мысль, что действие истории происходит в одиннадцатом веке.


15 В более поздних версиях рассказа эта последняя строка изменена на: “Люди говорят это; но чего они не говорят?”


16 Примечание автора: “У египтян была похожая вера в этот вопрос”.


17 “Человеку, который не может повелевать собой, противно повелевать другими”.


18 Примечание автора: “Альбанайцы, которых греки называют арванитами, а турки - арнаутами, первоначально схетечипы или шипетары, как, кажется, доказывает Франсуа Пуквиль в своей великолепной работе о современной Греции, из которой взяты некоторые из следующих подробностей, разделены на четыре многочисленные семьи: мирдиты, токсиды, япы и хамиды. Мирдиты, оставшиеся верными римскому католицизму, доблестные воины Скандербега, долгое время защищали свою религию и свою свободу от воинов пророка, которых они вынудили бежать перед святым знаменем девы Орочерской. Впоследствии они, по-видимому, признали право сюзеренитета Великого Лорда, но при условии, что, освобожденные от позорной дани в виде плена, они жили свободно, хозяева своей земли, и что их религия пользовалась уважением, преимущества, которые были предоставлены им с намерением лишить их этого, как только представится возможность. Но это великодушное племя оставалось вооруженным, чтобы защищать эти славные прерогативы; и после первых мусульманских проступков репрессии были настолько ужасными, что сатрапы предпочитали иметь их в друзьях, а не во врагах. Обладая крепким телосложением и благородным и суровым телосложением, мирдиты были одеты в белые одежды, не доходившие выше колена и стянутые вокруг талии широким поясом, что придавало им значительное сходство с древними французскими крестоносцами. Их женщины, точно так же воспитанные среди опасностей и всегда готовые защищаться, выходили за границу, вооруженные пистолетами и сопровождаемые собаками, готовыми защитить их при приближении мусульманина.


Токсиды, ловкие стрелки, поскольку когда-то они были искусными лучниками, составляли самую красивую расу региона, а их элегантный костюм, почти полностью заимствованный из древнего героического костюма, подчеркивал их естественную красоту. Обутые в котурны, тела закутаны в тогу, позволяющую хламиде ниспадать на широкие плечи, “если бы они носили шлемы и перья, смешанные с их прекрасными волосами, их можно было бы принять за воинов Ахилла и Пирра”. Менее свободные, чем мирдиты, но наслаждающиеся большей непринужденностью и менее беспокойной жизнью, токсиды обладали некоторыми преимуществами цивилизации, и, если бы не частые досады турок, долины Томороса, возможно, были бы цветущими и трудолюбивыми. города, населенные самыми красивыми людьми на земле.


Джапи, уединившиеся за скалами Акроцерона, живущие среди засушливых гор, не обладали ничем, кроме дикой свободы, и, подобно скудной почве, которая их питает, были худыми, изможденными и уродливыми. Только питаясь грабежом, посреди глубокой неизвестности, они способны различить свою добычу и схватить ее. Постоянно находящиеся в состоянии войны со своими соседями, внезапное присутствие Джаписа вызывает крики тревоги со всех сторон, что влечет за собой опасность и часто смерть. Все они предпочитают обитать в темных логовищах, однако живут в состоянии бедности и деградации, вместо того, чтобы спуститься на равнины, где турки, которые боятся такого мастерства и отваги, предлагают им изобилие и удовольствия в обмен на свободу.


Красота, роскошь, плодородие и независимость - все это, казалось, объединилось, чтобы наделить удачливых хамидов величайшими благами; они смогли уберечь свои сердца от приближения бедности и османов, но после свирепого Али-паши в них воцарилась государственная измена, и раса хамидов была почти полностью истреблена.


Таковы четыре великих албанских семейства, населяющих Эпир и Македонию, и чьи густонаселенные племена рассеяны по Пелопоннесу, Ливадии и нескольким островам в Эгейском море. Чуждые территориальных различий, они классифицируются в соответствии с их соответствующими языками: гуэгария (гуэги, ныне мусульмане, когда-то были сподвижниками и братьями по оружию мирдитов; они больше не имеют к ним никакого отношения, кроме отношения языка), тоскария, япурия и шамурия, связанные друг с другом общим типом, подобно дорийскому, ионическому, эйлийскому и афинскому диалектам, являются лишь заметным нюансом в языке четырех основных популяций древней Греции. (X.)” Книга дипломата Франсуа Пуквиля, из которой почерпнута эта информация, - трехтомное Путешествие в Море, в Константинополь, в Альбанию (1805)


19 Примечание автора: “Какой бы ни была их религия, жители Греции совершают своего рода поклонение духам источников, которых они больше не называют лаврентиями или наядами, а анараидами, и ни один путешественник не осмелится утолить жажду у источника, не положив в качестве дани ветку или цветок в нишу, специально выдолбленную для получения этих подношений "доброму демону". (X.)”


20 Примечание автора: “Симандр - это железная пластина, по которой греческие христиане ударяют молотком, чтобы заменить использование колоколов, что запрещено им их хозяевами. Сианкос - это большая морская раковина, распространенная в Средиземноморье, из которой извлекаются звуки, похожие на звуки трубы.” (X.)”


21 Примечание автора: “Мы не претендуем на то, что полностью разделяем мнение Джонатана по этому важному вопросу; однако было бы легко привести значительные доказательства в пользу нашего автора, если бы аргументация не требовала чрезмерного развития. Под именами германцев, сарманов и санаинцев, несомненно, Страбон, Климент Александрийский и Порфирий хотели обозначить жрецов-шаманов, признавая великую древность их учения.


“Название “Шаман”, по словам Томаса Хайда, академика из Санкт-Петербурга, происходит от неизвестного сегодня языка, который, вероятно, был аринзийским. Брахманы, которые не отрицают, что они обязаны своей наукой этим древним философам, позаимствовали у них доктрину метемпсихоза, так же как и ламаисты, которые освятили ее в лице своего божественного первосвященника, Верховного Ламы, чье существование, по их мнению, вечно, в череде различных человеческих форм, Будду, или Бодда, бога шаманов, которого мы заново открываем в рассказе “Противоречия”, должно быть, Ложем, о котором говорит святой Иероним; бод означает “божественный” на древних языках Востока, а М. Столленверк в своем историческом исследовании основных народов, обосновавшихся в Сибири, стремится доказать, что знаменитый Хака, получивший имя Фо или Бо со времени своего апофеоза и, как говорят, родившийся за 1017 лет до Рождества Христова, не кто иной, как бог Будду. (X.)” Цитируемая работа " Исторические исследования основных наций в Сибири" (1801) на самом деле является переводом работы Иоганна Эберхарда Фишера 1768 года.


22 Примечание автора: “Сегодня Аринтоз - маленький городок во Франш-Конте”.


23 Примечание автора: “Событие не является неправдоподобным; виноградная косточка стала причиной смерти Анакреона и дорогой Хабабы халифа Язида II”.


24 Русский военачальник ирландского происхождения Питер фон Лейси участвовал в битве близ Вильманстранда в Финляндии в начале войны между Швецией и Россией в сентябре 1741 года.


25 Трудо Аудати, или Агаджа, был королем Дагомеи (ныне в Бенине) в 1718-1740 годах, когда ему наследовал его сын Тегбессоу, правивший до 1774 года, но последний, похоже, был заменен в настоящей истории вымышленным монархом.


26 Инсондо и его предполагаемую привычку взбираться по хоботу слона и сводить его с ума можно найти в Энциклопедии Дидро.


27 Имеется в виду мадам де Помпадур.


28 Эта фраза происходит от Дон Кихота.


29 Примечание автора: “Бетель - это смесь орехов арека и негашеной извести, заключенная в лист пайпер-бетеля, острого растения из семейства перечных; арак - спиртовой ликер, добываемый из сахарного тростника; тодди - разновидность пальмы. (X.)”


30 Примечание автора: “Сразу после захвата в плен эти люди перерезали себе ахилловы сухожилия, чтобы лишить их возможности сбежать”.


31 Примечание автора: “Смесь опиума и белены”. На самом деле это препарат из каннабиса.,


32 Приведенная цитата отсутствует в стандартной английской версии софизмов, исследованных Бэконом в "Об увеличении науки" (англ. "Продвижение обучения").


33 Натуралист Пьер Дюпон де Немур (1739-1817) опубликовал предполагаемый словарь языка ворон в 1807 году.


34 Рене-Луи де Вуайер де Полми, маркиз д'Аржансон (1694-1757) был государственным советником, который пытался разобраться в путанице, вызванной применением денежной теории дальновидного и новаторского шотландского экономиста Джона Лоу (1671-1729). Позже он был назначен генеральным контролером финансов во время регентства герцога Орлеанского, основав Генеральный банк, который выпустил первые французские бумажные деньги; он также продвигал акции как форму богатства, что, к сожалению, привело к спекулятивной инфляции, вызвавшей финансовый крах.


35 Мушкетер и поэт Клод-Жозеф Дора (1734-1780) сумел вызвать ненависть как философов, так и их врагов, несмотря на свою неустанную саморекламу. Он опубликовал Les Baisers в 1770 году


36 Александр Массон, маркиз де Пезе, солдат и поэт, изображен в компании с Доратом на известной гравюре.


37 Каламбур, воплощенный в girouette franche [фрэнк флюгер], переводится лишь незначительно.


38 Аббас I (1571-1629), известный как Аббас Великий, был шахом Персии с 1588 года до своей смерти.


39 Примечание автора: “Персы называют ‘зекат’ десятину милостыни, которую, согласно Корану, они должны раздавать бедным”.


40 Примечание автора: “Шах-наме означает ‘царская книга’; она была составлена по приказу Махмуда Газневида и содержит в 60 000 отрывках историю древних царей Персии. (X.)”


41 Аббас захватил Кандагар у императора Великих Моголов Джахангира в 1622 году.


42 Примечание автора: “То есть "Замок смерти". Он располагался в Мазандеране (древняя Гиркания) и был резиденцией Горного Старика, принца ассасинов. (X.)”


43 Это анахронизм; Аббас приказал убить Сафи Мирзу в 1615 году, прежде чем взять Кандагар.


44 Примечание автора: “Король, хладнокровно приказывающий одному из своих подданных отрубить голову собственному ребенку и получающий послушание, - это настолько чудовищно, что могло бы показаться невероятным, если бы многочисленные примеры не подтверждали это. В этом факте, который мы расценили бы как ужасное исключение, Джонатан всего лишь изображает обычные нравы двора, в котором тирания и все порождаемые ею преступления подавили естественные чувства. Я приведу в качестве доказательств несколько примеров, взятых из правления Сафи I, преемника великого Аббаса и сына того самого Сафи Мирзы, упомянутого в этой истории.


Шах Сафи, убивший собственными руками нескольких членов своей семьи — поскольку в те дни при персидском дворе не было официального палача; государь часто приводил приговоры в исполнение сам или возлагал ответственность на первого встречного, — решил также избавиться от трех сыновей Исы хана, своего дяди, и после убийства приказал подать три окровавленные головы к столу отца и матери. Последняя сначала была сбита с толку этим ужасным зрелищем, но вскоре бросилась к ногам Сафи, поцеловала их и сказала ему: ‘Все хорошо; пусть Бог дарует королю долгую и славную жизнь’. Иса Хан добавил, что такое зрелище отнюдь не вызывает у него неудовольствия, но если бы он мог заподозрить, что Сафи желает головы его детей, он счел бы своим долгом предвосхитить его приказы и доставить их ему лично.


Вскоре после этого шах Сафи приказал одному из близких друзей офицера казнить гроссмейстера своей гвардии, который, тем не менее, принял это поручение. Затем, послав за сыном жертвы, он спросил его, что он думает о смерти своего отца. ‘Пусть никто не упоминает при мне моего отца!’ - закричало это чудовище. ‘Я признаю только моего повелителя как отца. Да будет благословен он во всех своих поступках! Эти люди так любили жизнь!


Шарден и Тавернье полны схожих фактов, которые доказывают, до какой степени слова ‘преступление’ и ‘добродетель’ меняют ценность и значение от одного правления к другому, применяясь только к действиям в соответствии с характером монарха. Честолюбивый человек, однажды вставший на путь к позору и почестям, был вынужден пройти весь свой путь, подобно посвященным в мистерии Исиды, которые не могли вернуться по своим следам. В тех королевских логовищах, где к человечности относились как к неуважению к величеству, а к состраданию - как к подстрекательству к мятежу, часто требовалось двадцать преступлений, чтобы оправдать одно доброе дело. Тевено сообщает, что когда молодой ахта из Сафи отвернулся, чтобы не видеть, как голова персидского владыки разрубается на мелкие кусочки, шах сказал ему: ‘Раз у тебя такое тонкое зрение, это, должно быть, бесполезно для тебя’, - и приказал выколоть ему глаза. (X.)”


Имеются в виду англо-французский путешественник Жан Шарден (1643-1713), опубликовавший десятитомный отчет о своих путешествиях по Персии и соседним регионам; Жан-Батист Тавернье (1605-1689), опубликовавший свои Шесть путешествий по приказу Людовика XIV в 1676 году; и ученый Мелхиседек Тевено (ок.1620-1692), опубликовавший сборник переводов "Путешествий открытий" в 1663 году.


"Меланжи восточной литературы" 45 (1772) - сборник переводов Дени Доминика Кардонне.


46 Совет Юсуфа Наби своему сыну Абул Хайру, датируемый семнадцатым веком, был опубликован в виде тома на французском языке в 1857 году, но, предположительно, ранее публиковался в периодических изданиях.


47 Примечание автора: “Делбенд - это персидский тюрбан; некоторые из них такие большие и настолько широкие, что весят до пятнадцати килограммов”.


48 Примечание автора: “В Персии дервиши носят синие одежды”.


49 Примечание автора: “Далле-Муталеха - Цирцея Востока. Персидские поэты сообщают, что карбункул, воображаемый драгоценный камень, прозванный ‘факелом ночи’ из-за приписываемого ему яркого свечения, образуется в голове грифона или огромного орла, несомненно того, которого Саади называет Симург и который живет в горах Кафф. Тир - ангел наук, а не ангел искусств; мы не знаем, почему Джонатан объединяет их здесь в одном человеке. На третью ночь после смерти Мухаммеда ангел Гавриил принес ему крылатого коня по имени Борак, на которого он сел, чтобы вознестись на небеса. (X.)”


50 Карповая рыба, разновидность карпа, упоминается в "Путешествиях Марко Поло", где, предположительно, ее нашел Сентин, но вряд ли где-либо еще.


51 Примечание автора: “Ликер под названием бханг, пуенг или поуст, согласно Шардену (vol. IV, стр. 207) настой семян мака, конопли и nux vomica. По другим данным, это сок, извлеченный из белены, смешанной с опиумом. В любом случае, злоупотребление этим опасным напитком, о котором Джонатан уже упоминал в своей повести о Тамгарае, вызывает слабоумие и приводит к самым плачевным результатам. Индийцы используют это против преступных государственных деятелей и претендентов на корону, и, будучи слишком гуманными, чтобы лишать их жизни, как это делают турки, или лишать их зрения в соответствии с персидским обычаем, они предпочитают лишать их разума, которого достаточно, чтобы объявить их непригодными к царствованию. Афиун - истинное название жидкого опиума. (X.)”


52 Примечание автора: “Отсюда и происходит слово ”маскарад"".


53 Примечание автора: “Персидский альманах”. Раздел сборника путешествий Джона Пинкертона 1811 года, заимствованный у Шардена, называет персидский альманах такуми. В остальном, как и многие экзотические термины Сентина, это кажется своеобразным.


54 Примечание автора: “Великих ученых Персии зовут Муктехед; это слово обозначает человека, который в совершенстве владеет всеми науками. Только люди могут получить это благородное вознаграждение, которое обычно предоставляется только два или три раза в течение столетия. (X.)”


55 Примечание автора: “Когда перс достигает последних мгновений жизни, на внешней террасе его жилища зажигают факелы, чтобы предупредить прохожих помолиться за него”.


56 Примечание автора: “Гульбад-самур означает ”цветок, отравляющий ветер"; арабы называют его черк, а Томас Мур в своем стихотворении "Лалла Рукх" называет его Керзерет". Мур — любимый английский автор французских романтиков, опубликовавший "Лаллу Рукх" в 1817 году — вероятно, нашел упоминание в "Романах" Исаака д'Израэли (1799), где он называется "гульбад самур" , хотя этот термин и его определение в конечном счете взяты из книги Чарльза Оуэна "Эссе по естественной истории змей" (1742).


57 Дидактический роман Жан-Жака Бартелеми "Путешествие молодой женщины в грецию" был опубликован в 1787 году в четырех томах; он работал над ним тридцать лет.


58 Имеются в виду теолог Шарль Морис Ле Телье (1642-1710) и исповедник-иезуит Людовика XIV Франсуа де Лашез (1624-1709), которого сегодня помнят за то, что его именем названо кладбище Пер-Лашез.


59 В этом месте рассказа более поздние версии добавляют дополнительное предложение: “‘В пупке", - поют хором преподобный Симеон, настоятель Ксеркерки и монахи горы Афон, великие сторонники омфалопсихитов. Автор добавляет к этому предложению длинную сноску: “Ближе к концу четырнадцатого века возникла секта омфалопсихитов. Тем, кто интересуется историей человеческих безумств, возможно, будет любопытно найти здесь метод, которому Симеон, аббат Серкерки, научил тех, кто желает достичь состояния покоя, которое достигается созерцанием души через пупок. Это отрывок, точно переведенный: ‘Находясь в своей камере, закрой дверь и сядь в углу. Вознеси свой дух над всеми суетными и преходящими вещами; затем расправь бороду над грудью; направь свой взор, всей своей мыслью, к середине своего живота, то есть к пупку. Полностью сохраняйте дыхание, даже через нос; ищите во внутренностях место сердца, где обычно находятся все силы сердца. Сначала вы обнаружите, что тьма сгустилась, и ее трудно рассеять, но если вы будете упорствовать, продолжая эту практику день и ночь, вы обнаружите — изумительный сюрприз! — невыразимую и непрерывную радость; ибо, как только ум находит место в сердце, он знает то, чего никогда не знал, он видит то, чего никогда не видел, и ощущает себя сияющим и полным проницательности.’ Таким образом, аббат Серкерки, с бородой на груди и глазами на пупке, увидел себя сияющим и полным проницательности!”


Этот рассказ о Симеоне из Серкерка и его советах взят из книги Клода Флери "Церковная история" (1721), но скопирован во многих более поздних текстах. Квиетистская секта омфалсихитов, также известная как исихасты, однако, ранее упоминалась в "Истории греческого раскола" Луи Мамбура (1682).


60 Четырнадцать томов "Очерков морали" янсениста Пьера Николя были опубликованы между 1671 и 1679 годами.


61 “О, какую слепоту бросает на наши умы великое процветание!”


62 Имеется в виду Джан Галеаццо Висконти (1351-1402)


63 Фактически, после успешного нападения на эти города в 1402 году Галеаццо заболел лихорадкой и умер; его империя распалась, поскольку его потенциальные преемники вступили в жестокий конфликт.


Луки 64 8:40; в Н.Э. сказано: “И было так, что, когда Иисус вернулся, народ с радостью принял его; ибо все они ожидали Его”.


65 Сокращенная версия Иеремии 1:10: “Я поставил тебя [в этот день] над народами и царствами, чтобы выкорчевывать [и разорять, и опустошать], и разрушать, и созидать [и насаждать]”.


66 “Дом Израиля и дом Иуды” из Иеремии 11: 10.


67 Ссылок на автора: “От Луки 6:39; Иеремия 18:10”.


68 Эта цитата, приведенная в оригинале на английском языке, в настоящее время не набирает просмотров в поисковой системе, и поэт по имени Стоун не включен в Оксфордский справочник по английской литературе.


69 Не Шекспир, хотя это может быть обратный перевод с французской версии Комедии ошибок; фраза встречается в том виде, в каком она приведена в "Мортимериадос" Мишеля Дрейтона (1596), где она относится к влюбленным, а не к близнецам, и в переводе "Ада" Данте, где говорится о предателе, обреченном нести собственную голову, как фонарь.


70 Это, конечно, сатирическая шутка, основанная на том факте, что солдат-парламентариев в конце концов прозвали “круглоголовыми” из-за шлемов, которые они носили.


71 Это анахронизм, как и использование термина “якобит”; виги возникли как фракция в оппозиции Якову II в 1680-х годах, а не в период подготовки к свержению монархии Кромвелем в 1640-х годах; английские роялисты также не были католиками, хотя и не были пуританами, как многие лидеры парламентариев.


72 Сентин, возможно, получил это ошибочное впечатление от “Любви”, стихотворения Эбенизера Эллиотта 1823 года, в котором есть строка “Как сплин, синий дьявол при полной луне”.


73 Примечание автора: “Английский парламент, испытывая нехватку денег, опубликовал в 1644 году указ, обязывающий каждого гражданина отказывать себе в еде раз в неделю и жертвовать сэкономленные деньги на национальное дело”.


74 Легенда на самом деле делает Лукени Луасанзе женой Нимы а Нзимы, первого правителя королевства Конго.


75 Примечание автора: “Анзики - дикий народ, который живет на берегах реки Банкаро недалеко от северной границы королевства Лоанго. Полные мужества и военного мастерства, они продают свои услуги африканским королям, которые могут им заплатить; их верность - доказательство чего угодно. По словам Дэвити, Дэппера и Лабата, они каннибалы, а на рынках Монталя, столицы Андзико, открыто продается человеческое мясо. (X.)”


76 Примечание автора: “Писмайры, или темиты, которых различные путешественники называют белыми муравьями, багга-жуками или вейгв-вагу, являются бичом Индии и части Африки из-за ущерба, который они наносят не только фруктам, посевам, тканевой деревянной утвари и даже мебели, вскоре протыкаемой и формуемой их прожорливыми челюстями, но и людям, на которых они иногда нападают по ночам мириадами и пожирают кости и все остальное.


Если рассматривать этих маленьких насекомых с точки зрения их промысла, их можно было бы назвать одним из чудес творения. Структура и величие их жилищ, которые иногда достигают двенадцати-пятнадцати футов в высоту, с такой прочностью, что стада буйволов и других диких животных могут перемещаться по ним, не сотрясая их, их разумная экономия, их замечательная предусмотрительность и симметричное расположение каналов и подземных дорог - все это ставит их намного выше ос, муравьев, пчел, скрещиваний и бобров по интеллекту или инстинкту.


Согласно наблюдениям Генри Смитмана в его диссертации о термитах, адресованной Лондонскому королевскому обществу, если сравнить их памятники с нашими, рассчитав по пропорциональной шкале рост их работников и наш, их насыпи окажутся в четыре или пять раз выше наших самых высоких памятников и гораздо более прочными. Адамсон, обманутый регулярностью и высотой этих необычных построек, подумал на расстоянии, что видит большую деревню, и этим воздал должное местным жителям, чьи хижины намного меньше и расположены не так благоустроенно, как эти муравьиные дворцы (Путешествие в Сенегал, стр. 153). Гаспар Моллиен принял их за колонны, симметрично сделанные человеческими руками. (Путешествие в Африку.) Джонсон, возможно, с преувеличением, называет их двадцатифутовыми в высоту и утверждает, что одно заброшенное гнездо служило ему и дюжине его товарищей убежищем для охоты на дичь в засаде. (История Гамбии). Босман указывает только высоту, в два раза превышающую рост обычного человека (Описание Гвинеи, стр. 276), а аббат де Ла Кайль подтверждает, что тяжело груженная повозка не смогла бы сломать их, проезжая по ним.


В этих знойных краях у природы нет более активных веществ, чем писмайры, предотвращающих образование заразных паров, которые могут выделять трупы слонов, антилоп, диких лошадей и т.д., Или целые популяции негров, вырезанных и брошенных своими врагами. Благодаря этим насекомым африканская почва до сих пор претерпевает огромные изменения на своей поверхности. За считанные месяцы они расчищают самые непроходимые леса, уничтожая и унося с собой гигантские деревья, которые, кажется, выдержали столетия; но если поля возделываются, если на расчищенном ими месте появляются человеческие жилища, целые деревни, покинутые туземцами в поисках более благоприятной ситуации, иногда исчезают под их железными челюстями; вскоре от них не остается и следа; мангровые заросли и баобабы снова пускают корни, и молодая и блестящая растительность возвращается как законная королева, после временного изгнания, чтобы утвердиться на территории, с которой она была изгнана.


Различные виды термитов или писмайров, их нравы, их превращения, их маневры, марши, боевые кличи и призывы к сплочению, а также любовь монархических насекомых к своему королю или королеве - все это представляет наибольший интерес и представляет собой самую любопытную и оживленную картину, и мы предлагаем читателю обратиться за более подробными сведениями к мемуарам барона де Геера или к рассуждениям М. Смитмана, переведенным Пьером Летурнером в "Путешествии Андре Спаррмана по Кап де Гир". Бонн-Эсперанс. (X.)”


77 Примечание автора: “Меббия из Конго - безжалостный истребитель всех других четвероногих”.


78 Примечание автора: “Кросс - это плащ из овчины, надетый флисом внутрь. Кирри и ракум - это палки, вооруженные железом или заостренными костями; первое служит для нападения, второе - для защиты. Ассегай - это африканское копье, так же как ракум - это дротик. Гом-гом - это инструмент, в котором струна проходит через углубление в перышке; музыкант подносит дудочку ко рту и извлекает приятные звуки, дуя в нее. Есть большие и маленькие гомики. Кольбе считает, что инструмент можно усовершенствовать в Европе. Андре Спаррман называет его т'кой-т'кой.”


79 Речь идет не о народе мбочи в Центральной Африке, как можно было бы себе представить, а о “бушменах” калахари [от голландского Bosjesmans]. В окончательной версии рассказа, которую он переименовал в “Тамус, сааб”, автор называет людей, о которых идет речь, “готтентотскими саабами, или бошиманами” [то есть Saab-готтентотами или бушменами]. “Сааб” - одно из слов, используемых "бушменами" для описания самих себя. Более поздние версии истории значительно переработаны, многие эзотерические термины удалены, а также большинство сносок.


80 Примечание автора: “Как только корхаан [вид птиц] замечает охотника, он издает крик, предупреждающий других птиц быть настороже”.


81 Примечание автора: “Бучу - это желтый порошок, который готтентоты получают, собирая листья спиреи африканской, когда они начинают увядать, и измельчая их в порошок после сушки на солнце”.


82 Примечание автора: “Именно этот тройной фартук дал начало всем историям о женщинах-готтентотках и кожных наростах, которые служат им естественной скромной вуалью. Иезуит Тахар, который из уважения к своему одеянию, несомненно, очень легкомысленно отнесся к делу, был первым, кто распространил этот абсурдный слух, впоследствии повторенный множеством малоподвижных составителей, предпочитающих верить, чем идти смотреть, или легковерных и торопливых путешественников, у которых есть время только на то, чтобы пройти мимо и сообщить об услышанном. Это похоже на полукастрацию готтентотов, все еще засвидетельствованную несколькими современными путешественниками, которая некоторое время не происходила среди этих народов.” Гай Тачард провел в Южной Африке совсем недолгое время в 1686 году, когда корабль, перевозивший посольство иезуитов в Сиам, потерпел крушение у мыса Божьей Надежды, и он временно оказался на мели.


83 Примечание автора: “Эти почести включают в себя мочеиспускание, обычное почти для всех готтентотских церемоний; затем старейший житель деревни берет зажженную трубку, делает из нее несколько затяжек и передает другому, который делает то же самое; победителя обводят по кругу, после чего, когда табак израсходован, пепел высыпается ему на голову. Провозглашенный "героем первой степени", он получает разрешение носить в волосах мочевой пузырь животного, над которым он одержал победу.”


84 Примечание автора: “Не соглашаясь с нашим автором по этому вопросу, Кольбе утверждает, что готтентоты, хотя и страстно любят музыку и танцы, не используют эти развлечения в своих браках”.


85 Примечание автора: “У готтентотов принято делать это после смерти их вождя, а иногда даже после смерти кого-нибудь из более бедных жителей”.


86 Примечание автора: “Народ готтентотов, который продает свои воинские услуги другим готтентотам, как анзики продают свои услуги конголезцам, как скифы когда-то поступали с греками, галлы - римлянам, шотландцы -французам, и как швейцарцы сегодня продают свои услуги нескольким суверенам в Европе”.


87 Примечание автора: “Нескольким жителям Африки удается использовать страусов в качестве лошадей, но ничто не сравнится со скоростью этих животных”.


88 Примечание автора: “Вдове-готтентотке, которая хочет повторно выйти замуж, необходимо отрезать фалангу своего мизинца”.


89 Примечание автора: “Гамбия носит на этой земле название Ба-Диман, Сенегал - Занага или Балео, Ба-финг или Фура”.


90 Примечание автора: “Сложность изучения Африки значительно возрастает из-за разнообразия языков этого континента и непохожих названий, данных каждому народу путешественниками из разных стран. Таким образом, Кадамосто, Лабат, Брюс, Мур, Барбот, Мунго Парк и Моллиен по очереди называют Фулы Фули, Фоули, Поулы и Фулы, которые также по-разному обозначают Йолофов под названиями Jalofs, Jolliofs, Ghialofs, Gialofs и Yolofs.” "Фулы” в наши дни широко известны как фулани.


91 Примечание автора: “То же наблюдение, что и в предыдущей заметке; каждый из мелких королей этих стран носит титул, который принадлежит только его расе и его нации. У фулы есть сиратики, у мусульман - алмамис, у мандинго-мансы и фаримы, у йолофов - девицы, бабы, тины и т.д.”


92 Примечание автора: “Своего рода амулет, также известный как гризгрис, доминис или терес. Примечательно, что многие жители страны, о которой мы говорим, носят украшения в виде креста; некоторые даже наносят этот знак на тело с помощью глубоких надрезов. Идея защиты и удачи, которую они связывают с этими предметами, кажется, доказывает, что в далекие времена христианская религия достигла их. Евангелие, переведенное на арабский язык и умело распространенное среди этих народов, могло бы привести там к неожиданным результатам, которые могли бы обернуться только к их выгоде и придать прочность и гарантии отношениям, которые поддерживали с ними французы побережья; но сегодня люди думают только об обращении христиан.”


93 Примечание автора: “Почти во всех частях континента только племянник может унаследовать власть своего дяди; дети суверена возвращаются к обычному классу”.


94 Примечание автора: “Каннибал”.


95 Примечание автора: “Маленькие мучнистые ягоды, принадлежащие растению, которое Линней называет Rhamnus lotus; оно произрастает в засушливой местности”. Ziziphus lotus, как в настоящее время известен Rhamnus lotus, произрастает в Средиземноморском регионе и не является источником ягод томберонг, как утверждает Уильям Фордайс Мавор, от которого Сентин предположительно получил это название.


96 Примечание автора: “Птерокарпус драконий, из черной смолы которого добывают лекарство, известное как драконья кровь. (X.) ” Опять же, драцена киноварная, как теперь называют Pterocarpus draco или дерево драконьей крови, произрастает не в том районе, в котором происходит действие истории, а в Йемене.


97 Эта резкая концовка расширена в более поздних версиях истории и включает краткое описание Гриота, бросающегося на Букари, “как гиена на свою добычу, нанося ему двадцать ударов кинжалами”, после чего он потчует потрясенных солдат последнего “криками радости и песнями триумфа”. Ранняя часть истории, напротив, сильно сокращена в более поздних версиях.


98 Мулей Абдалла, или Мулай Абдалла (1694-1757), несколько раз был султаном Марокко с 1729 года до своей смерти.


99 Примечание автора: “Раса берберов, распространенная вдоль горной цепи Атлас, в Великой пустыне и Биледулгериде, утверждает, что является аборигеном этих земель. Некоторые авторы считают их потомками гетулов, нумидийцев или гаранангтов; другие считают их потомками сарацин, вторгшихся в Северную Африку в седьмом веке. В любом случае, эти две гипотезы объясняют невидимую неприязнь, существующую между ними и маврами и турками, нынешними хозяевами этих земель. Большое количество берберских племен живут независимо, однако в некоторых обнаружены следы древнего поклонения Зороастру, среди прочих - обезображенные остатки христианской веры, но даже мусульмане, составляющие большинство, испытывают религиозное уважение к святому Августину, которого они называют Сиди-Белибек и который, как они утверждают, родился в Тагосте, значительном городе в Суз. Иисус Христос — или Сиди-Найсса — был, по их словам, зачат в утробе девственницы дыханием Аллаха.”


100 Примечание автора: “Горы Миатхир, находящиеся в зависимости от одной из ветвей Атласа, известны среди жителей Феса сотней выдолбленных там колодцев, в которых, по суеверному поверью, обитают подземные джинны, хранители несметных сокровищ. (X.)”


101 Примечание автора: “Чтобы обрести состояние полноты, почитаемое этими народами, женщины смешивали с кускусом порошок, полученный из семян эльхубы; мавританские дамы полностью доверяют этому сочетанию”.


102 Примечание автора: “Гора, расположенная недалеко от Марокко, в провинции Фес”.


103 Примечание автора: “Среди племени Ганга Шалоне занимает первостепенное место; он имеет право своим авторитетом выносить смертные приговоры конголезцам, осужденным за преступление против религии. Согласно представлениям приверженцев фетишей, или мокиссов, поскольку Шалон не должен умирать естественной смертью, когда он тяжело заболевает, его преемник имеет право убить его.


Негомбо, как мы уже говорили, практикуют как магию, так и медицину. Служение Негосеи заключается в том, чтобы дать возможность желаниям верующих, связанным с ненавистью, ревностью, местью и т.д., достичь богов. Непинди отвечает за хорошую погоду или штормы, пересыхание или влажность.”


104 Тимей Локрский известен истории только как центральный персонаж диалога Платона, носящего его имя, и его продолжения, Критий.


105 Я перевел écrevisse [раки] буквально, а не заменил “скорпион”, хотя более знакомое название рассматриваемого знака зодиака - Скорпион.


106 Все три эти гипотетические примитивные человеческие расы можно найти у Геродота, хотя его сообщения, по понятным причинам, искажены.


107 Сабаизм - это поклонение солнцу и другим небесным телам; предположительно, Саба была древним царством, расположенным на территории нынешнего южного Йемена, существование которого сомнительно, несмотря на его подтверждение в Ветхом Завете (в английских версиях оно переводится как Шиба) и Коране.


108 Примечание автора: “Дис, все еще встречающийся сегодня в Египте и Абиссинии, волокна которого используются для изготовления шнуров”.


109 Примечание автора: “Наш автор, несомненно, хочет обозначить здесь место, которое с тех пор служило дном Красного моря, когда воды Персидского залива, поднятые Потопом, прорвались через Баб-эль-Мандебский пролив, отделив таким образом Египет от Аравии, подобно тому, как в силу аналогичного эффекта этот великий катаклизм отделил Францию от Англии, Испанию от Африки, Сицилию от земель Неаполя и т.д., но проливы Ла-Манш, Гибралтар и Мессина. Земля Атлантида, которая была всего лишь эфиопской колонией, и путь из Африки в Америку, который тогда простирался по суше от Гвинеи до Бразилии, исчезли в ту же эпоху.”


110 Ауксума - альтернативный термин для обозначения города Аксум или Аксумский полуостров.


111 Итальянский ученый Джильо Грегорио Джиральди (1479-1552).


112 Оаннес - это имя, данное в некоторых древневавилонских писаниях мифическому существу, наполовину рыбе, наполовину человеку, которое якобы научило человечество мудрости. Сущность обрела новую жизнь во французской литературе благодаря своему значительному символическому использованию в видениях святого Антония, представленных в различных версиях "Видения Святого Антуана" Гюстава Флобера (окончательная версия 1874 г.)


113 Примечание автора: “Плиний говорит, что вьюнок был учеником природы, научившейся создавать лилию. Convolvulus tyrocinium naturae lilium formare discentis.” Французский натуралист Жан-Батист Робине (1735-1820) опубликовал пятитомник "О природе" в 1761-1768 годах; его протоэволюционистская философия, по-видимому, оказала значительное влияние на настоящее эссе; он также проникся лиризмом по поводу отношений орангутанга с людьми.


114 Философ-материалист Пьер-Жан-Жорж Кабанис (1757-1808), врач и педагог, по-видимому, оказал значительное влияние на мышление Сентина в юности, но к 1832 году последний отказался от материализма и вновь обратился к своего рода деизму.


115 Философ и писатель-утопист Жан-Батист де Лиль, известный как Делиль де Салес (1741-1816), автор книги "Мамонт" О философии природы (1777), эволюционистская философия которой привела его к тюремному заключению, по-видимому, был еще одним из юных героев Сентина, покинутых по той же причине, что и Кабанис.


116 Немецкий юрист и политический философ Самуэль фон Пуфендорф (1632-1694), еще один важный вклад в развитие материалистических идей, которые Сентин атакует с рвением новообращенного.


117 Примечание автора: “Неверие, подвергающееся пыткам в честь небытия! Этот факт может показаться невероятным, но читатель знает и вспомнит — ибо читатель знает все и помнит обо всем, — что в Турции долгое время существовала секта атеистов под названием мусерринов, у которой есть довольно хорошо оформленный мартиролог. Всего несколько лет назад один из ее приверженцев, ученый Магомет Эфенди, предпочел умереть под пытками, чем произнести слова: Бог существует.” Магомет Эфенди был именем — или, скорее, титулом, — под которым там был известен злополучный посол Османской империи при французском дворе времен Реставрации.


118 Буквально “там, где есть заноза в потоке”, вновь ставшая популярной в эпоху кровотечения — терапии, среди вокальных энтузиастов которой во Франции был врач Франсуа-Жозеф-Бруссе (1772-1838), страстный сторонник пиявок.


119 Артемизия, сестра и супруга карийского царя Мавсола, прославилась экстравагантными выражениями своей скорби после его смерти, которые, как утверждается, включали поедание его праха, смешанного с вином, — популярный сюжет для художников-историков, включая Рембрандта.


120 Хамфри Дэви, поэт-романтик до того, как стал знаменитым химиком, как известно, поставлял закись азота Роберту Саути и Сэмюэлю Тейлору Кольриджу в качестве потенциального источника вдохновения.


121 Вольтер.


Книга об обновлении и реставрации 122 существует на английском языке в виде брошюры, извлеченной из второго тома сборника Герметических и алхимических трудов Парацельса под редакцией А. Э. Уэйта. Его подлинность вызывает сомнения, а эффективность его рецептов - тем более.


123 “Гость моего тела” — из стихотворения императора Адриана.


124 Замок Манневиль в коммуне Лантей долгое время ассоциировался с семьей Тюрго, предками экономиста Жака Тюрго, барона д'Оль, считавшегося одним из ключевых популяризаторов философии прогресса.


125 “Добродетель стоит посередине” (Аристотель)


126 Я оставил имя Жан де Милан, наподобие “Фернан Кортес”, как переводит его Сентин; преобразование его в Джованни да Милано привело бы к путанице с художником с таким именем. Согласно историку Бартоломе де лас Касасу (1484-1566), у Диего Веласкеса действительно был шут по имени Францискильо


127 Примечание автора: “Лавр Персей из Линея”.


128 Имеется в виду Джосайя Чайлд (1630-1699), губернатор Ост-Индской компании до своего смещения после политического спора.


129 Примечание автора: “Индейцы Малабара думают, что бог Иеора или Ишурен, приревновав к своему сыну Сеуши, отрубил ему голову, которая упала на гору Калага и превратилась в кокосовую пальму”.


130 Суета сует — первые слова книги Экклезиаста.


131 В оригинале, конечно же, есть Cheveu Blanc [Белые волосы], что становится основой для этимологического полета фантазии, имеющего второстепенное отношение к истории, которая не поддается переводу


132 Ричард I Нормандский (933-996), укрепивший феодальную систему в Нормандии, имел множество незаконнорожденных детей, точное число которых неизвестно.


133 Путешественник, известный на английском языке как Уильям Рубрук (ум.1220-ок.1290), сопровождавший Людовика IX в седьмом крестовом походе, а затем отправившийся в 1253 году с неудачной миссией по обращению татар в христианство. Проведя некоторое время при дворе Мункэ-хана, он вернулся во Францию, где представил королю подробный отчет о своих путешествиях на латыни, подписавшись Виллельми Рубруки, который стал важным источником географической и антропологической информации. За его публикацией быстро последовал том, в котором утверждалось, что он рассказывает о путешествиях по Дальнему Востоку вымышленного английского рыцаря по имени сэр Джон Мандевиль, который является в высшей степени причудливым, но стал гораздо более успешным, вероятно, по этой причине; хотя в английском переводе он был гораздо более популярен, почти наверняка он был написан по-французски, возможно, фламандским писателем Яном де Ланге.


134 Битва при Никополе, в которой турки-османы одержали сокрушительную победу над христианскими войсками, произошла 25 сентября 1396 года.


Вуивр 135, или гвивр в геральдическом контексте, иногда переводится как “виверна”, поскольку может принимать облик змеи или дракона, а также человеческой женщины.


136 Жан IV де Бурбон был аббатом Сен-Вандриля в 1431-1444 годах.


137 Это утверждение, сделанное Жан-Батистом Робине в "Философских размышлениях о градации природных форм существования" (1768), кажется, лишено поддержки в других местах.


138 Ссылка на автора: “Systema naturae vol. I стр.33, издание 1766 года.” Линней действительно предполагает, что Homo nocturnus, которого он также классифицирует как “троглодитов”, может быть альтернативной номенклатурой для Homo sylvestris (орангутанга), которого он смело и спорно относил к тому же роду, что и людей, на основе сообщений из вторых рук”. Сентин, возможно, не знал, что "Освобождение Австралии по воле человека" Николя Рестифа де Ла Бретонна (1781; т. н. Открытие Австралийского континента, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-61227-512-3) включает подробное умозрительное описание вида ночных людей.


139 Каждое имя в этом списке искажено, предположительно намеренно; я воздержался от их исправления.


140 Ссылка на революцию revolution reverbère [революция фонарных столбов] - это шутка, более привычный французский термин для обозначения фонарного столба - lanterne, В 1789 году, когда фонарные столбы часто использовались для линчеваний, крик “А-ля lanterne!” стал эквивалентом английского “Вздерните его!”, а “Аристократы а-ля lanterne” стал популярным лозунгом, фигурирующим в революционной песне Ça ira.


141 “Спасибо за ужин”.


142 Мадам де ла Шабосьер - хозяйка (в предыдущих версиях имя не называлось), которая вновь представила рассказчика Джонатану, возможно, жене драматурга Анж-Этьен-Ксавье Пуассона де Ла Шабосьер (1752-1820), с которым Сентин, возможно, встречался в юности.


143 Миниатюристка Лизинска де Мирбель (1796-1849) стала официальным портретистом Людовика XVIII незадолго до его смерти в 1925 году. Цитата немного путает хронологию повествования, потому что дата смерти рассказчика указана как июнь 1937 года, поэтому кончина Джонатана в Онфлере, должно быть, произошла до мая 1921 года, и в этом случае действие этой сцены и последующих должно происходить до этого, некоторые из них датируются как минимум несколькими месяцами назад.


144 Не только едкая сатира "Истории единой цивилизации до революции" могла привлечь внимание вечно нетерпеливых цензоров Наполеона III к тому, что содержит настоящий текст; такие замечания, как те, что Джонатан сделал маркизу, могли показаться им имеющими некоторое отношение к политической ситуации 1860-х годов. Однако, если текст адаптирован по главам прерванного романа, написанного в начале 1830-х годов, они вполне могут отражать осознание непосредственных последствий революции 1830 года, несмотря на более раннее действие.


145 Разносторонний государственный деятель Эли Деказ (1780-1860) был одним из самых стойких сторонников реставрации Бурбонов, резко обратившись к этому делу после падения империи. Он пережил Июльскую революцию 1830 года и продолжил свою карьеру.


146 “Симпатические чернила” - альтернативный термин для обозначения невидимых чернил.


147 Блокнотов из "бумаги Вейнена”, продаваемых парижскими уличными торговцами, часто фигурируют в хрониках того периода, упоминаются Оноре де Бальзаком, Жорж Санд и другими писателями как предметы местного колорита. Он был назван в честь голландского производителя Яна Вайнена, хотя термин стал общим.


148 Это путаница во внутренней хронологии, сцена в Опере происходит намного позже в настоящем; если текст действительно заимствован из прерванного романа, его главы, должно быть, были переставлены. С другой стороны, история пророчества Жана де Милана, которую сцена из Оперы представляет в настоящем тексте, помещена перед историей молодого боярина в "Вечерах Джонатана", что наводит на мысль, что фрагменты этой рамки, возможно, были предназначены для обрамления историй из этого сборника до того, как наиболее существенная часть истории Джонатана была перенесена в пролог.


149 И совершенно без последствий в настоящем тексте, что усиливает подозрение, что это может быть фрагмент, вырванный из прерванного романа, в котором рассказчик должен был преуспеть в отслеживании рождения Джонатана в его нынешнем воплощении.


150 Это замечание подтверждает датировку этой сцены 1820 годом; Тьерри внес значительный вклад в Отель Mercure du dix-neuvième siècle.


151 Если Сентин имеет в виду себя, это подтверждает, что в бытность студентом-медиком он был материалистом.


152 Сентин, подписавшийся буквой “X”, рецензировал трагедию Суме "Жанна д'Арк" (1825) в отеле Mercure du dix-neuvième siècle.


153 На самом деле измерения Араго, которые создавали впечатление, что земной шар не был сплющен у полюсов, как предсказывал Ньютон, оказались неверными.


154 Хотя с большой натяжкой можно сказать, что стихотворение об астрологии, отсылка должна быть к Божественной эпопее (1840), которую Сумет, предположительно, начал писать двадцатью годами ранее.


Премьера фильма Гаспара Спонтини "О завоевании Мексики" Фернана Кортеса 155 на французское либретто Этьена де Жуи состоялась в 1809 году, но в мае 1817 года в Париже была поставлена переработанная версия, которая лучше соответствует хронологии истории.


156 Имеется в виду поэт Гарсиласо де ла Вега (1501-1536).


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


105 Адольф Ахайза. Кибела


102 Alphonse Allais. Приключения капитана Кэпа


02 Анри Аллорж. Великий катаклизм


14 Дж.-Дж. Арно. Ледяная компания


152 André Arnyvelde. Ковчег


153 André Arnyvelde. Изуродованный Вакх


61 Charles Asselineau. Двойная жизнь


118 Анри Оструи. Эвпантофон


119 Анри Остри. Эпоха Петитпаона


120 Генри Остри. Олотелепан


130 Барийе-Лагаргусс. Последняя война


180 Honoré de Balzac. Последняя Фея


193 Mme Barbot de Villeneuve. Красавица и чудовище


194 Mme Barbot de Villeneuve. Наяды


103 С. Генри Берту. Мученики науки


189 С. Генри Берту. Ангел Азраэль


23 Richard Bessière. Сады Апокалипсиса + Семь колец Реи


121 Richard Bessière. Мастера Безмолвия + Они Пришли Из Тьмы


148 Béthune (Chevalier de). Мир Меркурия


26 Альберт Блонар. Еще меньше


06 Félix Bodin. Роман будущего


173 Pierre Boitard. Путешествие к Солнцу


92 Луи Буссенар. Месье Синтез


39 Альфонс Браун. Стеклянный город


89 Альфонс Браун. Покорение воздуха


98 Эмиль Кальве. Через тысячу лет


191 Jean Carrère. Конец Атлантиды


220. Charlotte-Rose Caumont de la Force. Страна наслаждений


40 Félicien Champsaur. Человеческая стрела


81 Félicien Champsaur. Оуха, Царь обезьян


91. Félicien Champsaur. Жена фараона


133 Félicien Champsaur. Homo-Deus


143 Félicien Champsaur. Нора, Женщина-обезьяна


03 Дидье де Шузи. Ignis


166 Jacques Collin de Plancy. Путешествие к центру Земли


97 Мишель Корде. Вечный огонь


182. Michel Corday & André Couvreur. Рысь


113 André Couvreur. Необходимое зло


114 André Couvreur. Кареско, Супермен


115 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 1)


116 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 2)


117 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 3)


67 Капитан Данрит. Подводная одиссея


184 Гастон Дэнвилл. Аромат похоти


149 Камилла Дебанс. Несчастья Джона Булля


17 Ч. И. Дефонтене. Звезда (Пси Кассиопея)


05 Чарльз Дереннес. Жители Полюса


68 Джордж Т. Доддс. Недостающее звено и другие истории о людях-обезьянах


125 Чарльз Додман. Бесшумная бомба


49 Альфред Дриу. Приключения парижского аэронавта.


144 Одетт Дюлак. Война полов


188. Александр Дюма и Поль Лакруа. Человек, который женился на русалке


145 Renée Dunan. Высшее наслаждение


10 Henri Duvernois. Человек, который нашел Себя


08 Achille Eyraud. Путешествие на Венеру


01 Генри Фальк. Эпоха свинца


51 Charles de Fieux. Ламекис


154 Фернан Флере. Джим Клик


108 Луи Форест. Кто-то крадет детей в Париже.


31 Арнольд Галопин. Доктор Омега


70 Арнольду Галопину. Доктор Омега и Люди-тени.


112 Х. Гайяр. Удивительные приключения Сержа Мирандаля на Марсе


88 Джудит Готье. Изолиния и Змеиный цветок


185 Луи Жоффруа. Апокрифический Наполеон


163 Raoul Gineste. Вторая жизнь доктора Альбина


136 Delphine de Girardin. Трость Бальзака


146 Jules Gros. Ископаемый человек


174 Джимми Гуйе. Полярно-денебийская война 1: Спираль времени


175 Джимми Гуйе. Полярно-денебийская война 2: операция "Афродита".


176 Джимми Гуйе. Полярно-денебийская война 3: Человек из космоса


177 Джимми Гуйе. Полярно-денебийская война 4: Космические коммандос


178 Джимми Гуйе. Полярно-Денебийская война 5: наши предки из будущего


179 Джимми Гуйе. Полярно-Денебийская война 6: Узники прошлого


57 Эдмон Харокур. Иллюзии бессмертия


134 Эдмон Харокур. Даах, Первый человек


24 Nathalie Henneberg. Зеленые Боги


131 Eugene Hennebert. Заколдованный город


137 P.-J. Hérault. Восстание клонов


150 Jules Hoche. Создатель людей и его формула


140 П. д'Ивуара и Х. Шабрийя. Вокруг света за пять су


107 Jules Janin. Намагниченный Труп


29 Мишель Жери. Хронолиз [БОЛЬШЕ НЕ ДОСТУПЕН]


55 Гюстав Кан. Повесть о золоте и молчании


30 Gérard Klein. Соринка в глазу Времени


209 Gérard Klein. Гамбит Звездных мастеров


210 Gérard Klein. Позавчера


90 Фернан Колни. Любовь через 5000 лет


87 Louis-Guillaume de La Follie. Непритязательный Философ


101 Jean de La Hire. Огненное колесо


50 André Laurie. Спиридон


52 Gabriel de Lautrec. Месть за Овальный портрет


82 Alain Le Drimeur. Город будущего


27 Georges Le Faure & Henri de Graffigny. Необычайные приключения русского ученого по всей Солнечной системе (Том 1)


28 Georges Le Faure & Henri de Graffigny. Необычайные приключения русского ученого по всей Солнечной системе (Том 2)


07 Jules Lermina. Мистервилль


25 Jules Lermina. Паника в Париже


32 Jules Lermina. Тайна Циппелиуса


66 Jules Lermina. То-Хо и Разрушители золота


127 Jules Lermina. Битва при Страсбурге


15 Gustave Le Rouge. Вампиры Марса


73 Gustave Le Rouge. Владычество над миром 1: Плутократический заговор


74 Gustave Le Rouge. Владычество над миром 2: Трансатлантическая угроза


75 Gustave Le Rouge. Владычество над миром 3: Шпионы-экстрасенсы


76 Gustave Le Rouge. Владычество над миром 4: Жертвы Побеждают


109 Gustave Le Rouge. Таинственный доктор Корнелиус1: Скульптор из человеческой плоти


110 Gustave Le Rouge. Таинственный доктор Корнелиус2: Остров повешенных


111 Gustave Le Rouge. Таинственный доктор Корнелиус3: Катастрофа на Рочестерском мосту


214. Marie-Jeanne L’Heritier de Villandon. Одеяние Искренности


96 André Lichtenberger. Кентавры


99 André Lichtenberger. Дети краба


135 Листонай. Путешественник-философ


157 Ч. Ломон и П.-Б. Геузи. Последние дни Атлантиды


197 Морис Магр. Чудесная история Клэр д'Амур.


197 Морис Магр. Зов зверя


198 Морис Магр. Присцилла Александрийская


199 Морис Магр. Ангел похоти


200 Мориса Магра. Тайна тигра


201 Морис Магр. Яд Гоа


202 Морис Магр. Люцифер


203 Морис Магр. Кровь Тулузы


204 Морис Магр. Сокровище альбигойцев


205 Морис Магр. Jean de Fodoas


206 Морис Магр. Мелюзина


207 Морис Магр. Братья Золотой Девы.


208 Charles Malato. Проиграл !


167 Camille Mauclair. Девственный Восток


72 Xavier Mauméjean. Лига героев


219. Louis-Sebastien Mercier. Железный человек


78 Joseph Méry. Башня судьбы


77 Hippolyte Mettais. 5865 Год


128 Hyppolite Mettais. Париж перед потопом


83 Луиза Мишель. Микробы человека


84 Луиза Мишель. Новый мир


218. Л. Мирал и А. Вигер. Кольцо света.


93 Тони Мойлин. Париж в 2000 году


11 José Moselli. Конец Иллы


38 Джон-Антуан Нау. Вражеская сила


156 Шарль Нодье. Фетровая шляпа + Крошечная фея


04 Henri de Parville. Обитатель планеты Марс


21 Гастон де Павловски. Путешествие в Страну Четвертого измерения.


56 Georges Pellerin. Мир за 2000 лет


79 Пьер Пелот. Ребенок, который ходил по небу + Что, если бабочки обманывают?


85 Эрнест Перошон. Неистовые люди


161 Жан Петитугенин. Международная миссия на Луну


141. Джордж Прайс. Пропавшие люди с "Сириуса"


165 René Pujol. Химерический поиск


100 Эдгар Кине. Артаксеркс


123 Эдгар Кине. Чародей Мерлин


192 Jean Rameau. Прибытие к Звездам


60 Henri de Régnier. Избыток зеркал


33 Морис Ренар. Синяя опасность


34 Морис Ренар. Doctor Lerne


35 Морис Ренар. Подлеченный человек


36 Морис Ренар. Человек среди микробов


37 Морис Ренар. Мастер света


169 Restif de la Bretonne. Открытие Австралийского континента Летающим Человеком


170 Restif de la Bretonne. Посмертная переписка, Том 1


171 Restif de la Bretonne. Посмертная переписка, Том 2


172 Restif de la Bretonne. Посмертная переписка, Том 3


186 Restif de la Bretonne. Фея Урукуку 1 : История великого принца Орибо


187 Restif de la Bretonne. Фея Урукуку 2 : Четыре красавицы и четыре зверя


41 Жан Ришпен. Крыло


12 Альберт Робида. Часы веков


62 Альберт Робида. Небесное шале


69 Альберт Робида. Приключения Сатурнина Фарандула.


Альберт Робида, 95 лет. Электрическая жизнь


211 Альберт Робида. В 1965 году


151 Альберт Робида. Engineer Von Satanas


46 J.-H. Rosny Aîné. Загадка Живрезе


45 J.-H. Rosny Aîné. Таинственная Сила


43 J.-H. Rosny Aîné. Мореплаватели космоса


48 J.-H. Rosny Aîné. Вамире


44 J.-H. Rosny Aîné. Мир вариантов


47 J.-H. Rosny Aîné. Молодой Вампир


71 J.-H. Rosny Aîné. Хельгор с Голубой реки


217. J.-H. Rosny Aîné. Флейта Пана


24 Марселя Руффа. Путешествие в перевернутый мир


158 Marie-Anne de Roumier-Robert. Путешествия лорда Ситона к Семи планетам


132 Léonie Rouzade. Мир перевернулся с ног на голову


09 Хан Райнер. Сверхлюди


124 Хан Райнер. Человек-муравей


181 Хан Райнер. Сын тишины


195 Henri de Saint-Georges. Зеленые глаза


183 Louis-Claude de Saint-Martin. Крокодил


215. X.Б. Сентин. Вторая жизнь


216. X.Б. Сентин Джонатан-провидец


190 Nicolas Ségur. Человеческий рай


213. Николя Сегюр. Секрет Пенелопы


122 Pierre de Selenes. Неизвестный мир


19 Брайан Стейблфорд (ред.). 1. Новости с Луны


20 Брайан Стейблфорд (ред.). 2. Немцы на Венере


63 Брайан Стейблфорд (ред.). 3. Высший прогресс


64 Брайан Стейблфорд (ред.). 4. Мир над миром


65 Брайан Стейблфорд (ред.). 5. Немовилл


80 Брайан Стейблфорд (ред.). 6. Исследования будущего


106 Брайан Стейблфорд (ред.). 7. Победитель смерти


129 Брайан Стейблфорд (ред.). 8. Восстание машин


142 Брайан Стейблфорд (ред.). 9. Человек с синим лицом


155 Брайан Стейблфорд (ред.). 10. Воздушная долина


159 Брайан Стейблфорд (ред.). 11. Новолуние


160 Брайан Стейблфорд (ред.). 12. Никелевый человек


162 Брайан Стейблфорд (ред.). 13. На пороге конца света


164 Брайан Стейблфорд (ред.). 14. Зеркало нынешних событий


168 Брайан Стейблфорд (ред.). 15. Гуманизм


42 Jacques Spitz. Око Чистилища


13 Kurt Steiner. Ортог


18 Eugène Thébault. Радиотерроризм


212. Эдмон Тиодьер. Особые чувства


58 C.-F. Tiphaigne de La Roche. Амилек


138 Симон Тиссо де Патот. Vистории и приключения Жака де Массе.


104 Луи Ульбах. Принц Бонифацио


53 Théo Varlet. Вторжение ксенобиотиков (с Октавом Джонквелем)


16 Théo Varlet. Марсианская эпопея (с Андре Бланденом)


59 Théo Varlet. Солдаты Временного сдвига


86 Théo Varlet. Золотая скала


94 Théo Varlet. Потерпевшие кораблекрушение на Эросе


139 Pierre Véron. Торговцы здоровьем


54 Пол Виберт. Таинственный флюид


147 Гастон де Вайи. Убийца мира


181 Вилли. Астральная любовь


АВТОР ТОТ ЖЕ


Вторая жизнь

Английская адаптация и введение Защищены авторским правом


Авторские права на иллюстрацию на обложке


Посетите наш веб-сайт по адресу www.blackcoatpress.com