# Джим Клик или Замечательное Изобретение

Брайан Майкл Стэблфорд

ДЖИМ КЛИК


Примечания


Коллекция французской научной фантастики и фэнтези


Авторские права


Джим Клик


или Замечательное Изобретение


Автор:


Фернан Флере


переведено, прокомментировано и представлено


Брайан Стейблфорд


Книга для прессы в черном пальто


Введение


Джим Клик, "Изобретение Мервейля", роман о приключениях Фернана Флере, здесь переведенный как Джим Клик, или "Чудесное изобретение", был первоначально опубликован издательством Gallimard в 1930 году. Это одно из более поздних дополнений к длинной серии французских фантазий с участием людей-автоматов, теме придали особый импульс во Франции примеры реальных автоматов, произведенных в 1730-х годах Жаком Вокансоном, которые в то время произвели сенсацию, хотя никто не позаботился о том, чтобы сохранить их — исчезновение, которое только усилило их последующий легендарный статус.


Ранние рассказы, в которых вокансоновские автоматы ошибочно принимаются за людей, такие как “Мадемуазель де Ла Шупильер” (1832; т. р. с тем же названием) Жака Буше де Перта, неизбежно используют это понятие как сюжетный трюк, но — столь же неизбежно — приукрашивают по сути фарсовую идею сатирическим комментарием к “механическим особенностям” обычного человеческого поведения с точки зрения индивидуальной психологии и социального взаимодействия.


Этот сатирический элемент становился все острее по мере продвижения исследования темы, становясь все более язвительно критичным в таких работах, как “Автомат, царство одного палимпсеста” (1878; переводится как "Автомат: история, переведенная для палимпсеста") Ральфа Шроппа, первоначально опубликованная в 1878 году и переизданная в виде брошюры А. Гио в 1880 году, в которой рассматривается более старая легенда, касающаяся изготовления искусственного человека, достижение которого приписывается ученому 13 века Альберту Шроппу. Магнус.


1Масштаб производственного предприятия и, следовательно, образы в стиле барокко стали гораздо более пышными в "Игнисе" (1883) Дидье де Шузи, в то время как психологический анализ, связанный с более широким использованием темы, даже стал более интенсивным, фундаментальная ошибка приобрела галлюцинаторное измерение в самом известном произведении серии, "Еве будущего" Вилье де Иль-Адама (1886; переводится как "Канун завтрашнего дня").


Джим Клик, вышедший после всех этих и еще нескольких работ, успешно стремится к новому уровню изощренности в соответствующих литературных контекстах, не только в своих сатирических размышлениях и тщательно продуманных комментариях к различным тенденциям к автоматизму, присущим естественным человеческим существам, но и в обращении с фарсовыми аспектами сюжета. В романе используется знакомый апологетический прием "рукописи сумасшедшего”, предлагающий свое центральное повествование в виде автобиографии, написанной в сумасшедшем доме пациентом, который, возможно, более вменяем, чем считает его зашоренный воображением врач, но делает еще один шаг вперед, вставляя центральную рукопись сумасшедшего в другую, столь же неопределенную, и даже добавляя третьего гипотетического переводчика в виде предполагаемого переводчика, который переводит историю на французский. В этом гнезде преднамеренных усложнений и двусмысленностей тон повествования плавно меняется между откровенно комичным и пронзительно трагичным, между скрупулезным соблюдением натуралистических деталей и драматической неправдоподобностью, поддерживая постоянное напряжение повествования, а также искренний рассказ о человеческой глупости в некоторых из ее наиболее неприятных аспектов.


Фернан Флере (1883-1945) был поэтом, юмористом и историком необычного, который зарабатывал на жизнь журналистикой, часто писал под причудливыми и легкомысленными псевдонимами. Его ближайшими соратниками в парижском литературном мире были символист и пионер сюрреализма Гийом Аполлинер, воинствующий социалист Луи Персо, с которым он много писал в сотрудничестве под псевдонимами, Реми де Гурмон, Макс Жакоб и Андре Салмон; он, должно быть, также был знаком с другими журналистами, создававшими экстравагантную фантастическую литературу, в первую очередь с Андре Арнивельдом — другим близким другом Аполлинера — и Жюлем Гошем. Вместе с Аполлинером и Персо Флере написал отчет о Руководство национальной библиотеки [Закрытый раздел Национальной библиотеки] (1913), предлагающий обзор книг, которые национальная библиотека была вынуждена хранить под замком, доступных только избранным ученым, а его собственные писательские амбиции всегда были спорными. Он опубликовал только два романа, другим из которых является История блаженной Ратон, fille de joie [История блаженной Ратон, проститутки] (1926), которая оказалась (что неудивительно) гораздо более популярной, но оба настолько искусны, насколько решительны в достижении этих целей.


Хотя он и не сохранил известности "Л'Ив Фьючер", главным образом потому, что Фернан Флере не сохранил того же личного легендарного статуса, что и Вилье де Иль-Адан, это лучший роман, более округлый и более заостренный, если такое оксюморонное сочетание допустимо, а также более сложный. Это было написано в то время, когда андроиды были в большой моде по всей Европе, благодаря широкому распространению пьесы Карела Чапека "Р.У.Р." (1920) и фильма Фрица Ланга "Метрополис (1927), как и другие работы, является одновременно значительным отражением духа своей эпохи и произведением, обладающим непреходящей привлекательностью и ценностью, таким же читаемым и эффективным сегодня, как и в 1930 году. Как и все великие исторические фантазии, она предлагает более осмысленный взгляд на историю, чем тот, который предлагают ортодоксальные историки, именно потому, что он одновременно абсурдно фарсовый и глубоко трагичный.


Этот перевод сделан с копии издания Gallimard с пометкой “четвертое издание" на обложке и титульном листе.


Брайан Стейблфорд


ДЖИМ КЛИК


или ЧУДЕСНОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ


УВЕДОМЛЕНИЕ


В 1810 году английский писатель Дж. Х. Д. Робертсон опубликовал в Эдинбурге, без указания имени издателя, любопытное произведение под названием Джим Клик, или Чудесное изобретение. Проезжая по Лондону, я нашел ее в лавке букиниста, который не смог ничего рассказать мне об авторе или книге, хотя он просмотрел все возможные каталоги и библиографии и обратился ко всем критикам и литераторам из числа своих клиентов — похоже, что в Лондоне такие джентльмены действительно читают книги.


Кроме того, он заверил меня, что считает свой экземпляр уникальным и что остальные, должно быть, были размельчены, если только потомки в лице бакалейщиков и домохозяек не предназначили их для консервирования джема, масла и горчицы. Говоря это, мой книготорговец, казалось, имел в виду, что эти разрушители были абсолютно оправданы. Мне показалось, я прочел в его мыслях, что он поступил бы так же, если бы его профессия не обязывала его уважать печатную продукцию. Я заплатил за книгу скромную цену, и библиополь принял мои деньги с пренебрежением. Если бы я не боялся оскорбить его тем, что он мог бы счесть дерзостью, я бы посвятил ему свой перевод.


Я не нахожу эту работу совсем уж отвратительной. Без содержащейся в нем сатиры английский книготорговец, возможно, проявил бы меньшую нетерпимость, но у меня нет таких причин для неодобрения, как у него, и я считаю, с другой стороны, что нет необходимости придавать чрезмерное значение бреду сумасшедшего. Я также думаю, как и Дж. Х. Д. Робертсон, что из этого можно кое-что почерпнуть. В любом случае, я предоставлю последнему говорить за себя в прологе, которым он предшествует Джиму Клику, и в довольно странном эпилоге, который его завершает.


Что касается меня, я ограничился очень точным переводом, оставив в стороне личность Дж. Х. Д. Робертсона, которая, возможно, не так уж непроницаема, как утверждает книготорговец, и больше не беспокоясь об исторической точности рассказа. Я не знаком с адмиралом Гансоном и никогда не слышал о битве при Барахаре, но, в конце концов, может оказаться так, что оба известны в мире под другими именами, как это часто бывает.


Ф. Ф.


ПРОЛОГ


2В прошлом году после долгой усталости, вызванной учебой и тяжелым трудом, за мной ухаживал доктор Вилкинд в Датском лагере в Норфолке. Это было заведение, которое благодаря соблюдаемому там соблюдению тишины и заботе, с которой вы окружены, могло предложить отдых переутомленным людям, но большинство пациентов, проходящих там лечение, страдают от расстройств рассудка. По правде говоря, доктор Вилкинд любезно уговорил меня остаться там на некоторое время, поскольку ни одному другому врачу не пришло бы в голову отправлять туда пациента, чьи способности оставались в норме.


Я познакомился с доктором Вилкиндом в Британской библиотеке, где работал над писателями-утопистами типа Томаса Мора, Бэкона, Кампанеллы, Сирано де Бержерака и Габриэля де Фоиньи, а также другими древними и современными мечтателями, которые могли бы самостоятельно заполнить книжный шкаф огромных размеров.


Доктор Вилкинд, сидевший рядом со мной, проявил интерес к моим исследованиям. Помимо высокой грамотности, он находил такого рода философию особенно интересной не потому, что сам был утопистом, а потому, что утверждал, что многие из его пациентов мечтали исправить или возродить мир. Он классифицировал их безумие в соответствии с ситуацией в их утопических царствах.


Люди, которые представляли себе такие царства за морем, как Мор и Харрингтон, страдали особым поражением мозга, и это поражение отличалось от поражения людей, которые помещали свои химеры среди звезд, как лунатик Сирано и солярианин Кампанелла, и опять же отличалось от тех, кто создавал их в подземных глубинах, как романист Людвиг Хольберг в "Путешествии Нильса Клима". Наконец, он отличался от всех предыдущих тех, кто мечтал об австралийских землях, таких как епископ Эксетерский Джозеф Холл, который, как утверждал Вилкинд на основании своего опыта, страдал от озноба в костном мозге, вызванного ревматизмом венерического происхождения.3


Я точно не знаю, от чего страдал Платон, раз ему приснилась Атлантида, и какие множественные поражения затуманили мозг Джонатана Свифта и спровоцировали у него полностью психическую амбулаторную манию, тем более острую, что она никогда не была удовлетворена.


“Я бы лечил Свифта, - сказал он, - во-первых, заставляя его каждое утро проходить пять миль пешком, и я бы заставил его одеваться в шерстяную одежду, чтобы обильный пот смыл едкость его выделений”.


Когда я подошел к концу своей работы — или, по крайней мере, мне не оставалось ничего другого, как набросать ее в соответствии со своими заметками, — я продемонстрировал потребность в отдыхе, которую, как я уже сказал, доктор Вилкинд предложил удовлетворить в наилучших возможных условиях. Я думаю, что он рассчитывал подробно проинструктировать меня и включить свои психиатрические заключения в мою книгу. Поэтому я согласился, радуясь возможности поддерживать с ним огонь, который, благодаря его заботе, не поглотил меня.


Я нашел прекрасную тень в заведении доктора Вилкинда, в котором проводил часть утра, обычно сонно лежа на мху у подножия деревьев, иногда рассеянно читая книгу из общественной библиотеки. Эта библиотека была гордостью доктора. В ней было все необходимое не только для того, чтобы занять часы досуга образованного человека, но и для того, чтобы подкрепить размышления такого ученого, как мой хозяин. Что делало его еще более ценным, так это относительно большое количество рукописей и рисунков, созданных пером заключенных, которые копились около тридцати лет.


“Вы не можете измерить, ” сказал мне однажды доктор Вилкинд, - тот интерес, который вызвал бы у вас просмотр этих работ, вместо того чтобы заниматься чтением, которое можно найти где угодно. Некоторые из них кажутся рациональными и не лишены родства с мечтами большинства ваших утопистов. Они также написаны с большей незаинтересованностью и убежденностью — я бы даже сказал, серьезно, — поскольку среди профессиональных философов и писателей желательно искать элемент насмешки, парадокса, злобы или желания причинить кому-то вред. Вы, наверное, знаете, что обида на старые несчастья жила в сердце Свифта, и что Вольтер написал "Кандида", чтобы опустошить оптимистическую философию Лейбница.”


Мой хозяин продолжал: “Смотрите, вот две работы так называемого изобретателя. Первая - это научная статья с подробными планами и разработками, выполненными рукой настолько виртуозно, что можно поверить в реальность изобретения. "Второе" - это длинный роман, который он написал сам и в котором рассказывается о невероятном приключении. Однако он притворился, что это правдивая история, и у него хватило смелости заявить это мне в лицо. Его безумие состояло в желании отождествить с реальностью вымысел, который он придумал, увлекаясь сатирой. Говорю вам, в ней царит тон искренности, способный сделать книгу опасной, если бы она когда-либо была опубликована как детище писателя. По сравнению с вашими утопиями она ничуть не хуже. По крайней мере, он был заперт, хотя ваши были на свободе и представляли опасность для общества.”


Я пролистал первую работу, которую вручил мне доктор Вилкинд. Это действительно была коллекция рисунков в акватинте, выполненных с таким совершенством мастерства, что можно было подумать, что они выгравированы, и которые по большей части имели масштаб уменьшения или увеличения. Там было около полутора тысяч предметов, что свидетельствовало о непоколебимом терпении и, насколько я мог судить, глубоком знании механики и анатомии, потому что рычаги, зубчатые колеса и кривошипные валы были переплетены с человеческими суставами, костями, мышцами и всей сосудистой системой. Пояснительный текст, написанный четким почерком без зачеркиваний, был разборчив с первого взгляда. Этот фолиант-трактат был посвящен Его Величеству королю Георгу III “его очень скромным и очень послушным слугой доктором Кликом”.


“Он действительно был врачом?” Я спросил.


“Да, - ответил мой хозяин, - и доктор почти всех наук. Здесь навязываются его универсальные знания, но ему не хватало разума”, - заключил Вилкинд с легким смешком.


Я отложил трактат, чтобы взяться за псевдороман, который заинтересовал меня больше, считая его более подходящим для меня и достойным удовлетворения моего профессионального любопытства.


“Что ж, ” сказал я, “ я прочту это сегодня вечером, с вашего разрешения, доктор. Мне кажется, что оно написано очень хорошим почерком”.


“Ха!” - сказал Вилкинд. “Образованный человек, у которого есть вынужденный досуг, может, строго говоря, сойти за писателя, даже если у него нет здравого смысла — это не является профессиональным требованием ... но я прошу у вас прощения за это”.


Я посмеялся над его шуткой и откланялся, горя нетерпением познакомиться с рукописью, которая требовала прочтения благодаря нервозной элегантности своего каллиграфического почерка.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Я


Я родился в датском лагере в Норфолке в 1759 году, единственный ребенок моего достопочтенного отца Уильяма Клика, который слыл превосходным часовщиком. Благодаря этому праву он регулировал часы в Норвичской обсерватории. Моя мать погибла, произведя меня на свет. Меня воспитывала няня до того дня, когда я смог обходиться без ее молока. Затем мой отец разделил свое время между своими часами и моим маленьким задом.


Колыбель стояла слева от его рабочего стола, рядом с плитой, где разогревались продукты для моего использования; он сушил на ней другие вещи, запах которых не мог быть приятным. Когда я плакал, мой отец протягивал руку и впечатывал меня несколькими ритмами, которые снова погружали меня в сон. Если работа не была напряженной, он сажал меня к себе на колени. Не вынимая увеличительного стекла в роговой оправе из левого глаза, который был слабым, он спел мне песню Mallard буколическим фальцетом.4 Ему, несомненно, показалось, что это соответствует моему юному возрасту, в котором никто не должен быть способен ничего понять:


О, у меня ничего нет, О, что у меня есть?


Я только что купил крякву "вут о'мой".


Вут-вут-вут, тук-тук ниппенс и все такое,


О, это было так здорово, моя маллард.


Это поразило меня меньше, чем звон часов, которые отец приложил к моему уху. Таким образом он хотел привить мне не по годам развитый вкус к механике, которая питала его жизнь и которая должна была стать проклятием для меня. Я также был подвешен с измученными глазами и пускающим слюни перед различными маятниковыми часами его производства, которыми он заставил меня восхищаться. Среди прочего, там был катер, плававший в чаше вокруг маяка с циферблатом; час, четверть и половину непрерывно объявлял моряк в белой вощеной фуражке, который скользил вокруг фонаря, позванивая ручным колокольчиком и прикладывая громкоговоритель ко рту.


Этот шедевр, установленный на передвижном пьедестале, был выставлен в витрине магазина. По нескольку раз в день мальчишки, идущие в школу или возвращающиеся обратно, прижимали носы — такие же плохо вытертые, как у меня, - к окну, чтобы полюбоваться таинственной эволюцией маленького суденышка на настоящей воде и высмотреть появление смотрителя маяка, которого мой отец прозвал Джек Деготь.


Каким бы неудобным ни казалось присутствие в магазине ребенка моего возраста, это привлекло домохозяек по соседству, в результате чего мой отец получил от этого помощь и выгоду. Естественное внимание, которое у него уже было, таким образом усилилось, и это даже дало ему несколько хороших возможностей для повторного брака. Однако, помимо того, что он был уже немолод, он предпочитал проводить вечера, играя сонаты Бойса5 на своем виола да гамба, или философствовать за кружкой эля с трубкой церковного старосты в зубах, вместо того чтобы вступать в схватку с новой женой в неизбежных спорах, которые являются платой за супружеские удовольствия, если это правда, что они существуют.


Однако, чтобы продемонстрировать свои способности домработницы, каждая из них, как я уже сказал, делала все возможное, чтобы приносить пользу. Один из них научил меня ходить, другой - говорить, третий - есть, не разбрызгивая ложкой все вокруг, которую я был вынужден поднимать на уровень губ, а не уха или глаза. Наконец, четвертый научил меня читать Библию, вот почему я так мало о ней знаю и так посредственно ее понимаю.


Я должен добавить, что, по правде говоря, ни моего отца, который не был красивым мужчиной, ни его положения, которое было не более высоким, чем у его поклонников, было недостаточно, чтобы заслужить столько драгоценного внимания. Было известно, что его брат, лишенный супружеского бремени и известный своей невоздержанностью, скопил значительное состояние в Индии. Таким образом, наши соседи никогда не упускали случая поинтересоваться новостями о его заведении и здоровье, когда почта время от времени приносила их.


Я опущу подробности моего раннего детства; они не кажутся мне достойными интереса. В любом случае, я спешу установить дружеские отношения, которые связали меня, опять же в ущерб мне, с одним из подонков, наблюдавших, как катер совершает свой вечный круг.


Я только что закончил свой восьмой курс. Я провел их в мастерской и задней комнате, сначала ничего не делая, а затем с достойными внимания послушанием и пунктуальностью взялся за чтение, письмо и арифметику среди образцового шума полудюжины маятниковых часов и неисчислимого количества наручных часов. Я не буду говорить о запахе виргинского табака и копченой рыбы, который, к сожалению, я бы не нашел в другом месте и который сформировал атмосферу моего дома. Я бегал по поручениям по соседству, а также помогал своему отцу, который часто страдал подагрой, готовить еду - под этим я подразумеваю, что я чистил овощи настолько бережливо, насколько это было возможно, и наливал пиво, не проливая ни капли. Что касается последней операции, то мой отец не пошел бы на компромисс, потому что пиво, наряду с родственным ему табаком, составляло его сокровище, его удовольствие и его вознаграждение, средство, с помощью которого он по нескольку раз в день и задолго до наступления сумерек доказывал, что Уильям Клик был свободным человеком, а Англия - передовой нацией в мире.


Когда, читая газету, он сказал мне: “Клянусь Богом, парень, налей мне еще пинту!” Я был уверен, что большинство часов по соседству не были остановлены провиденциальным магнитом; что моей родине не грозило смещение, что наши враги удерживались на побережье; и что виги имели власть над тори - потому что мы были либералами. Я восхищалась, как если бы была его женой, прекрасной уверенностью моего отца в себе, которая заменила авторитет, и мне нечем было больше восхищаться.


Однако в эпоху, которую я только что процитировал, мы столкнулись с другим человеком в лице мальчика моего возраста или почти моего. Я впервые увидел его через окно, рассматривающим гидравлические часы, с интересом, который я опишу как интенсивный, так много внимания и желания выражали его черты. Прислонившись к окну, со сжатыми под мышками кулаками и маленькой немецкой косичкой, выбившейся из-под воротника темно-синего пальто, он не упустил ни одной эволюции катера, ни одной детали его оснастки.


Когда корабль огибал маяк и его скалистую пристань, он наблюдал за его появлением, как кот, подстерегающий мышь, отчаянно теребя шляпу, которую держал в руке, как только объект его вожделения торжествующе удвоил препятствие, скрывавшее его от его взгляда. Он бы троекратно приветствовал появление Джека Тара, если бы не думал, что это отвлечет его от размышлений.


Энергия, которую он вложил в свое желание и свою пантомиму, плавно доходила до меня, вынуждая к подобным жестам и заставляя меня страстно желать, чтобы он смог приобрести или украсть шедевр отца. Наконец, он оторвался от этого осмотра, который показался мне бесконечным, хотя длился всего две минуты, и вошел в магазин с красным лицом, на котором блестели два стальных глаза, что говорило за его рот; тем не менее, последний открылся и просто сказал: “Сколько?”


“Что?” - спросил мой отец, который мучил часы и, казалось, обижался на любого, кто неожиданно заходил в его заведение.


“Лодка”.


“Мой юный джентльмен, ” ответил мой отец со спокойной иронией, - я не знаю, расстанусь ли я когда-нибудь с этими часами. Я сконструировал его под пристальным взглядом моей дорогой жены, миссис Дороти Клик, которой больше нет. Видите ли, эти часы - мое предзнаменование роковой лодки на реке Ахерон, которая доставит меня в ее тень. Я не знаю, правильно ли я выражаюсь ... И в любом случае, мой юный джентльмен, тех нескольких шиллингов, которыми вы, возможно, располагаете, будет недостаточно, чтобы оплатить такую прихоть. Более того, вам следует последовать совету вашего отца, с которым я не имею чести быть знакомым.”


“Мой отец, ” сказал ребенок с гордым нетерпением и четкостью речи, которая не могла не удивлять, “ преподобный Эдмунд Гансон, настоятель Датского лагеря. Моя мать - дочь преподобного Мориса Баклинга, пребендария Вестминстерского. Сэр Роберт Уолпол,6 священник, мой двоюродный брат...”


“Мой юный друг, ” возразил мой отец, на этот раз вставив линзу в роговой оправе в свои часы, “ я не буду просить тебя приводить так много знатных людей в это скромное жилище. Если преподобный Эдмунд Гансон соблаговолит навестить меня, я буду иметь честь и удовольствие видеть его ”.


“Что ж, тогда он придет завтра. Хорошего дня, чертов старый болван”.7


Мгновением раньше я хотел бы успокоить своего отца и удержать сына преподобного Гансона, который только что высказался в такой непочтительной манере. Но один исчез, как только он вошел, а другой, сделав вид, что хочет погнаться за ним и надавать ему пощечин, упал обратно в кресло с криком боли. Мой отец забыл о своей подагре, но подагра не забыла его.


“Чертов старый болван! Чертов старый болван!” - повторил мой отец. Вот как выражается сын священника! Чертов старый болван — я, часовой мастер Норвичской обсерватории! Клянусь Богом! Пусть он придет завтра, этот преподобный Эдмунд Гансон. Я скажу ему, как и его богохульному сыну: ‘Добрый день, чертов старый болван!’ Но ты, Джим, стоишь здесь, как бесполезный комок? В твоем возрасте я бы уже побежал за этим негодяем и колотил его до тех пор, пока у него из ноздрей не потекла кровь. Однако что-то подсказывает мне, мастер Джим, что, несмотря на это оскорбление ‘чертов старый болван", вы были бы удовлетворены, если бы я продал за пять шиллингов, а может, и меньше, часы, которые являются честью всей моей жизни и которые я предназначил вам, если однажды не подарю их великому англичанину, уничтожившему флот французских собак. Несомненно, ты побежал бы за этим маленьким подонком, чтобы отдать ему это? Продолжай, ты не просто простушка, ты девушка!”


С этими словами мой дорогой отец удовлетворил меня подзатыльником, в чем, к сожалению, не помогла его подагра, и я ушел, побуждаемый его властной силой в равной степени, как и досадой, укрыться в задней комнате. Там я пролил много слез.


Это правда, признался я себе. Я бы отдал это ему, и я бы отдал это снова!


То, что моего отца назвали чертовым старым болваном, нисколько не изменило моих чувств. Однако я в полной мере ощутил это оскорбление, выражение которого было для меня таким новым. Однако об этой мере я сожалел меньше из-за моего отца, чем из-за трудностей, с которыми столкнется сын преподобного Гансона, вернувшись на следующий день.


Какая безрассудность! Подумал я. Какой дух решимости! Именно то, что мои книги заставили меня больше всего восхищаться в наших великих людях. Я все еще подчинялся, со своего рода восторгом, но, тем не менее, не принимая этого во внимание, авторитетному тону, властному взгляду и манерам “плохой компании”, ”маленького проходимца". Как бы я был рад иметь его в друзьях, любить и бояться его! Так же счастлив, как девушки, чьи волосы молодые грубияны таскают сзади и щиплют за руки до крови. “Продолжай, ты же девочка!” - сказал мой отец. Я не считал это постыдным. Я только сожалел, что был разгадан.


В тот вечер я чистил лук и морковь, как слуга в большом доме, то есть половину из них испортил. Я забыл закрыть кран бочки, как рекомендовано в Инструкции для слуг моего дорогого Джонатана Свифта,8 лет и отправился спать без ужина, получив второй удар по голове. Однако в ту ночь мне приснилось, что я девочка, что сын пастора избил меня сильнее, чем мой отец, и что я подарил ему чудесные часы.


II


На следующий день я пришел в магазин рано, разрываясь между надеждой и неуверенностью. Идея, которая доминировала во всех этих вариантах, заключалась в приветствии, которое мой отец обещал адресовать преподобному Гансону. Совершенно подавленный, я закончил тем, что пожелал, чтобы он не приходил. Тем временем я вздрагивал при виде каждого прохожего, который останавливался перед витриной магазина. Чтобы мой отец не заметил моего волнения, я притворился, что повторяю спряжения из старой латинской грамматики, по которой три поколения моей семьи стукнули меня носом ради изящного удовлетворения в тот день, когда они научились переводить надписи на солнечных часах.


“Заткнись, Джим!” - сказал мой нетерпеливый отец через мгновение. “Ты понимаешь, что говоришь, не больше, чем сорока мистера Брауна, мастера по изготовлению упряжи. Для тебя и для меня было бы лучше развлечься, переворачивая куски меди; что-нибудь бы от этого осталось. Кроме того, я действительно не знаю, что с тобой делать. Пришло время либо отправить тебя в школу, либо научить азам профессии, ибо ничему нельзя научиться должным образом самостоятельно, даже по книгам.”


Впервые я увидел, как моего отца обуревает тревога, но вместо того, чтобы быть огорченным этим, я испытал удовлетворение. Итак, подумал я, он больше не думает о визите Пастора. Возможно, он забудет, если появится последний, ответить на прекрасный комплимент своего сына.


Решив отвлечь его от такого неприятного воспоминания и такого мрачного решения, я признался ему, что предпочел бы ходить на занятия, чтобы однажды стать его заслугой, что я люблю естественные науки и стремлюсь узнать, как пользоваться телескопом, чтобы смотреть на звезды. Сказав это, я подумал, что преподобный Гансон наверняка отправит своего сына в школу, и что, ускорив мое поступление, у меня будет больше шансов встретить его там.


“Это прекрасное занятие, ” ответил мой отец, “ работать с телескопом. Эти джентльмены в Норвиче зарабатывают на нем деньги. Король посетил их один раз за время своего правления. И все же, они ничего не делают, кроме как снимают звезд, чтобы набить ими свои желудки в те дни, когда они отправляются в Академии. Что касается тебя, сын мой, то тебе лучше внимательнее смотреть на землю, когда ты закрываешь кран на бочке.”


Небеса! Я подумал. Если он проследит ход вчерашних воспоминаний, это приведет его именно к той точке, от которой я хочу его уберечь. Итак, я начал напевать мелодию Бойса, которую он не играл уже неделю, и с удовлетворением наблюдал, как он продолжает мелодию, подавая и выстукивая. Довольно бодрый воздух, который можно было бы охарактеризовать как джигитовку возвышенного, привел моего отца в такое превосходное настроение, что он отправил меня налить пинту пива, не посоветовав мне быть более внимательным, чем накануне вечером. Я потратил на это некоторое время, чтобы избежать слишком большого количества пены и выговора, который я не преминул бы получить в результате.


Вернувшись, я чуть не уронил глиняный горшок, который прижимал к груди двумя руками: преподобный Гансон, его сын и еще шестеро детей, выстроившись полукругом в порядке роста, были в лавке, восхищаясь круговым плаванием маленького суденышка!


Мой отец стоял чуть в стороне. Очевидно, пастор произвел на него впечатление до такой степени, что он не осмелился поприветствовать его так, как я этого так боялся. Льстивый ропот свиты тоже не мог вызвать у него неудовольствия. Короче говоря, несмотря на мое изумление, я думал, что дело улажено. Появление Джека Тара было встречено единодушными криками.


Затем преподобный Гансон подошел к моему отцу с намерением поговорить с ним, но я смотрел только на “проходимца” предыдущего дня. Он приглашал своих братьев и сестер полюбоваться шестью поворотными орудиями судна, флагом Его Величества и британским флагом. Он назвал паруса и элементы такелажа для них, указав на них пальцем. Я слышал: кливер, летящий кливер, бушприт, перекладина, рог, кошачья головка и т.д. В общем, это было так, как если бы он был на борту своего собственного корабля, среди изумленных сухопутных жителей. Все они слушали оракула, включая младшую из двух девочек, которая держала большой палец во рту и созерцала его глазами верной собаки.


Время от времени он бросал украдкой взгляды в сторону своего отца и моего. Я боялся, что он увидит меня в нелепом положении, в которое поставила меня моя банка пива, когда мое смущение возрастет десятикратно. Иногда я стоял на одной ноге, иногда на другой. Он примет меня за простака, сказал я себе. Однако, если бы он мог читать в моем сердце, он бы увидел, что я его лучший друг, тот, кто восхищается им и понимает его.


“Нет, пастор”, - заныл мой отец. “Я бы предпочел сказать вам, рискуя расстроить вас, что я не хочу, что я не могу продать эти часы. В общем, это служит мне знаком, понимаете. Это привлекает посетителей, clients...no нет, ректор! С другой стороны, я упрям, как чертов старый болван, я...”


“О!” - сказал священник, делая шаг назад и укоризненно поднимая руку.


“Я должен сказать вам, ” с иронией продолжал мой отец, “ что первый эпитет, который вы считаете богохульным, был найден здесь вчера в устах вашего сына, а также второй и основной. Это было своего рода прощание, которое он мне сказал ...”


“Иди сюда, Горацио!”


Горацио! Его звали Горацио! Как я дрожал за Горацио, когда мой кувшин с пивом переполнился, проливаясь на ботинки.


Что ж, Горацио, несомненно, обо всем догадался по тону, которым только что произнес ректор. Тем не менее, он двинулся вперед, как моряк, повинующийся приказу вахтенного офицера.


“Прошу прощения у достопочтенного мистера Клика за грубое оскорбление, которое вы нанесли ему без всякой причины, что недостойно христианина и заставляет вас казаться сыном негодяя. На колени, если этого требует достопочтенный мистер Клик!”


“Нет”, - сказал мой отец.


“Достопочтенный мистер Клик, ” сказал Горацио твердым голосом, “ я прошу у вас прощения”.


“А теперь, ” продолжал преподобный Эдмунд Гансон, доставая из глубин фалд своего сюртука линейку черного дерева, - протяни руку, чтобы я мог нанести двадцать пять ударов розгой, поскольку терпение твоего хозяина позволяет тебе не опускаться на колени. Тогда каждый из твоих братьев и сестер ударит тебя по разу. Ты готов, Горацио?”


“Да”, - сказал Горацио, протягивая руку и не моргая глядя на моего отца.


При первых же ударах, которые пришлись с большой силой, я уронил свой глиняный горшок, который разбился об пол, затопив ноги моего отца и мои собственные. Я бы пошел туда, если бы меня не вернули к жизни энергичным ударом.


“Идиот!” - прорычал мой отец, не подражая церемонному тону собеседника. “Ты поклялся испортить весь мой эль? Ты заслуживаешь такого же наказания, как этот мальчишка. По крайней мере, восхититесь его достоинством и мужеством!”


Тем временем я не переставал лить слезы. Скорчившись, спрятав голову в фалдах отцовского сюртука, напоминающих органную трубу, я предпочел бы не слышать ударов линейки, которые мы наносили с деревянной твердостью, и мне показалось, что мои собственные пальцы ломаются.


Как только я перестал что-либо слышать, я рискнул взглянуть в сторону Горацио. Все, что я увидел, это то, что он избавлялся от онемения ладоней, потирая их друг о друга — можно было подумать, с удовлетворением. Он гордо улыбался. Ни одна слеза не затуманила ясности его взгляда. У его братьев и сестер, которые только что бесцеремонно завершили коррекцию, были естественные выражения лиц. Довольные выполненной задачей, они обняли мученика как ни в чем не бывало.


“Мой юный джентльмен, ” сказал мой отец, порывисто пожимая ему руку, - я вижу, что ты мужчина, и поздравляю тебя с этим. Я обо всем забыл. Но я бы хотел, чтобы мой сын не был слабаком. Приходите смотреть на мои часы так часто, как пожелаете, если это доставит вам удовольствие и если это будет угодно ректору. Таким образом, вы, возможно, стали бы друзьями.”


“Это неплохая идея, мистер Клик”, - сказал ректор. “Они могли бы обменяться тем, что у них есть хорошего, поскольку наказание, которое они испытали друг перед другом, может склонить их к скромности, а нет ничего ценнее, чем страдать вместе. Кажется, что один из них мягок и образован, в то время как другой обладает выносливостью и решимостью.


9“К сожалению, мой брат слишком много прислушивался к своему дяде по материнской линии, капитану Морису Баклингу, который командует Raisonnable, кораблем с шестьюдесятью четырьмя пушками. Все, что говорит и делает мой шурин, для него достойно подражания. Он хотел бы скопировать не только свой костюм. Если бы я позволил ему действовать так, как он хочет, он был бы при сабле и пистолетах. О чем я говорю? Он курил бы трубку на улицах Датского лагеря.


“По правде говоря, капитан достоин подражания. Нельзя слишком высоко превозносить его предприимчивый дух и славные дела. Но то, что, строго говоря, могло бы быть простительным для моряка, который не ищет своих слов и фатально сохраняет дурные привычки, недопустимо для ребенка, живущего в лоне своей семьи и любви Господа. От него не требуется командовать, увлекаться и наводить страх на служение Его Величеству!”


Проповедь преподобного Гансона продолжалась значительно дольше. Шестеро его детей, по-прежнему выстроенных в порядке возрастного развития, слушали его с уважением. Что касается меня, то я придвинулся ближе к Горацио, который придвинулся ближе к часам, и я сделал все возможное, чтобы проглотить последние приступы досады.


“Как тебя зовут?” - Спросил меня Горацио. Он оглядел меня с ног до головы, скорее с любопытством, чем с высокомерием, и даже с какой-то угрюмой дружелюбностью.


“Джим”.


“Ну, Джим, ты корчишь смешную гримасу. Можно подумать, что ты впервые получил пощечину”.


“Только третий”.


“Возможно ли это? Видишь ли, необходимо закалять себя. В любом случае, это не приносит никакого вреда. Это скорее представление об этом. Я бы хотел хорошенько стукнуть тебя, чтобы ты привык к этому и посмотрел, сможешь ли ты стать моим другом... Да, ты старый добрый болван, Джим. Итак, я дам тебе больше о них ...”


“Я получил удар в ребра, который прервал мое дыхание. Я испытывал боль от этого, но к ней примешивалось неведомое ощущение, которое я не осмеливаюсь назвать восхитительным, но которое привело меня в состояние, граничащее с благополучием. Затем Горацио протянул руку и крепко пожал мою.


Тем временем я сдерживал слезы.


“Почему катер?” - небрежно спросил Горацио, наклоняясь над кораблем. “Я бы предпочел бриг — на нем больше пушек. Это твой отец сделал пушки? А как насчет тебя — ты умеешь делать пушки?”


“Да, Горацио. Один обтачивает кусок меди на токарном станке по металлу, а затем выдалбливает его сверлом. Таким же образом делают свечи, но с гораздо более тонким фитилем”.


“Тебе уже исполнилось несколько лет?”


“Да, чтобы развлечься”. И я достал из ящика стола двадцать маленьких медных пушечек, которые я установил на цилиндрических шарнирах, чтобы они служили лафетами. Я наполнил им его руки и заверил, что он может их забрать.


“Спасибо, старый болван!” - сказал Горацио, рисуя джигу и засовывая мой подарок в карман. “Раз ты умеешь вертеть пушки, ты действительно мой друг. Вы должны знать, как изготавливать подъемные устройства, шкивы, мотоблоки, страховочные штифты — они дьявольские, страховочные штифты!—якоря, все оборудование? Я, я знаю, как построить лодку. Вдвоем мы добьемся чего-нибудь стоящего. Мы установим на нее сотню пушек — сотню! И будем стрелять из них все вместе. Врум! Патапатабум! Жаль, если я взорву свою старую машину и твою! В конце концов, это было бы забавнее, чем те часы у меня за спиной. Твой отец не хочет их продавать — пусть оставит себе! Скажи мне, Джим, ты знаешь, как сделать маленького механического человечка, подобного тому, что изображен на фонаре? Только я бы хотел, чтобы он был капитаном и хорошо разговаривал. Он, например, крикнет в свой громкоговоритель: ‘Уберите бизань-мачты! Первый залп, огонь! Берите абордажные приспособления! Абордажные подразделения, в атаку! Гип, гип, ура!’”


При этих словах, произнесенных громким и свирепым голосом, я увидел, как подошли шестеро братьев и сестер Горацио, их глаза были вытаращены, ноздри раздувались, а кулаки выставлены вперед. Я начал дрожать, просто увидев их угрожающие лица. Мой отец и священник ушли в заднюю комнату, откуда доносились глубокие и сладкие аккорды виолы да гамба.


“Стой!” Крикнул Горацио. “Прикажи вооружиться! Стоять смирно!” Он повернулся ко мне. “Мы часто так играем. Но нас пятнадцать или двадцать, и мы сражаемся по-настоящему. Это настоящие ласкары, которые повинуются по первому жесту. Я их капитан, капитан Горацио Гансон. О, старина Джим, ты чертов старый болван, нам придется приучить тебя получать удары. Пух! Ты производишь впечатление мидии — пресноводной мидии, — поэтому я назначаю тебя капитаном экипажа, то есть ты снабдишь нас пиками, топорами, саблями, алебардами, сабельными тесаками и пистолетами, не говоря уже о пушках. Ребята, я представляю вам капитана команды Джима Клика. Пусть никто не доверяет ему свой лимонад, потому что он роняет отцовскую кружку, когда испугается. Построиться! Предъявить ... оружие!”


III


Нет, ни у кого из всех детей, которых я знаю, и даже у тех, кого я не знаю, ни у кого даже из мужчин, которых я вижу, нет характера, непринужденных манер, этого не поддающегося определению качества моего дорогого Горацио. Сын молочника не лишен грации на своем осле, среди своих маслобойок и бутылок; можно подумать, что он барабанщик, но пешком он уже никто. Подручный пекаря хорош в игре с мячом и у него полные карманы. Его преждевременная полнота придает ему вид Геркулеса, но Геркулеса доброжелательного. У сына мясника больше мускулов, и он ходит, расставив руки, отчего кажется, что он вот-вот схватит быка за рога, но у него одышка, и он убежал бы от овцы. Травник знающий, спокойный и сдержанный; он единственный, с кем я могу поговорить. От него приятно пахнет корицей, и он поддерживает с вами дружеские отношения, обещая когда-нибудь подарить вам горсть конфет, но по сути своей он скряга и педант. Мистер Браун, мастер по изготовлению сбруи, всегда носит с собой восковые нитки, он не злой, и никто лучше него не умеет крутить волчок. Но опять же, никто из них не сравнится с моим дорогим Горацио. У него сила, подобная пуле; он заставляет весь мир склоняться перед ним. Мой отец, которого он оскорбил, протянул ему руку как мужчине его возраста. Какой сын молочника, пекаря, мясника, травника или штопальщика осмелился бы сказать: "Добрый день, чертов старый болван!" Однако я этого не одобряю...


Он также одевается как мужчина…как его дядя, доблестный капитан Баклинг. Я, который боится ударов, восхищаюсь им. Я вижу его среди пламени и дыма, прыгающим со своими ласкарами на палубу французского корабля, с саблей в одной руке и пистолетом в другой. ‘Абордажные подразделения, в атаку! Гип, гип, ура! Он получит двадцать пуль, но они не остановят его натиск. Мой отец говорит, что он не очень умен. Но он такой, какой он есть. Он - это он.10


Я признаю, что он всего лишь зверь ... Однако я уверен, что за ним скрывается интеллект лидера. Его интеллект не тратит время на пустые речи; он прорывается наружу в одном уникальном обстоятельстве, обстоятельстве, предвиденном им и даже спровоцированном им самим. Такого рода молчаливость рушит империи и переворачивает представления живых и мертвых. Какой гордостью для гренадера в войне за наследство было то, что Фридрих Великий свернул ему ухо! Что ж, я возмутился этой гордости, когда она поразила меня. В то же время меня охватила такая великая сладость, что мне показалось, что я сдерживаю ее за двоих. Итак, я пойду к нему домой, а он - ко мне. Нет, я больше не буду разговаривать с остальными! Я все равно их так мало вижу! Мой отец прав, говоря, что они не из нашего общества — за исключением сына травника, добавляет он. Но травник или бакалейщик - разве это не одно и то же?


Таковы были мои размышления в вечер моего первого контакта с человеком, которого я уже называл “мой дорогой Горацио”.


“Джим, ” сказал мой отец, складывая газету и гася свечи, “ был вопрос о твоем посещении занятий. Я думаю, по правде говоря, что для этого пришло время, потому что ты стал мечтательным и рассеянным. До вчерашнего дня я видел, как ты погрузился в свои книги. Возможно, из-за нехватки товарищей вы впадаете в меланхолию? Таково мнение преподобного Эдмунда Гансона, с которым я только что разговаривал. Я полагаю, что и я разделяю его.


“Я колебался, выбирая между учебой и ученичеством, но, как сказал пастор, который, безусловно, человек с достоинствами и хорошим советом, поскольку вырастил семерых детей, необходимо дать каждому его шанс. Поэтому я собираюсь подарить тебе твой. Ты идешь в школу, Джим. Там ты встретишь юного Горацио, с которым трудно справиться, и вы сможете вместе поднимать столько шума, сколько захотите, вместо того чтобы валять дурака и бить мои окна, что рано или поздно обязательно произойдет.


“Я надеюсь, мой дорогой сын, что у тебя разовьется вкус к учебе, чтобы вознаградить меня за мою жертву. Знай, что однажды твой дядя, которому дай Бог хорошей жизни!, несомненно, продвинет тебя дальше, чем я смогу. Но если тебе через некоторое время разонравится школа, ты всегда найдешь здесь занятие.”


Я внутренне ликовал, хотя и напустил на себя очень серьезное выражение лица. Рационализация и морализаторство под влиянием Настоятеля мой отец, позаимствовавший его болтливость, также рассказал мне о моей матери, которая присматривала за мной на Небесах и радовалась бы моему продвижению здесь, внизу.


“Посмотри на ее портрет на стене, Джим. Разве она не выглядит встревоженной, увидев, как ты пробуешь свои крылья? Ты всегда будешь для нее мальчишкой, Джим!”


При этих словах мой отец почувствовал себя обязанным показать мне свои слезы и энергично высморкаться. Во время последнего выдоха я услышал сквозь платок сдавленный голос, требующий, чтобы я принес ему пинту пива. В отчаянии я обратился к виоле да гамба, которая стояла рядом с изысканным лакированным бочонком, дополнявшим обстановку и казавшимся, по образу и подобию моего отца, тучным и миролюбивым: Георг III был властелином столов, стульев, часов, полок, буфета и барометра.


“Пойдем, мастер Джим!” - вздохнул мой отец со снисходительной улыбкой, проглатывая последние слезы. “Ты же не собираешься налить мне сонату в кружку? Вот так — осторожно, осторожно, мой мальчик! Немного наклони кастрюлю, чтобы не образовалась пена. Тогда налей себе стакан воды, чтобы я мог выпить за успех великого ученого, которым ты однажды станешь ”.


Он продолжил: “Говоря о музыке, преподобный Гансон разделяет мой вкус к Бойсу. Он даже поднимается до Себастьяна Баха, хотя и считает его немного мирским перед суровостью Господа. Душа, оказывается, не танцует ригадуны, когда предстает перед своим Богом. В любом случае, мы собираемся вместе изучать музыку, потому что он играет змея. После смерти твоей матери я больше ни с кем не вижусь. Я тоже впал в меланхолию.”


Я подумал, что он рад, что мы оба нашли друга, он в лице отца, я в лице сына, и что он проявляет больше снисхождения ко второму, чтобы сохранить первого.


Теперь я понимаю причину такого подчинения в моих тогдашних чувствах к Горацио. Я слишком долго жил отдельно, вдобавок был занят девичьими делами; я научился, как и они, любить кого-то, кто олицетворял необычность, приключения и независимость. Как и они, все еще слабый, неуверенный и лимфатичный, разве я не был обязан сохранять свою привязанность к кому-то, кто представлял мою противоположность? Необходимо ли отбрасывать в сознании любого, кто может прочитать это, любые мысли о малейшей нечистоте, учитывая, что я считаю нежность Найсуса к Эвриале двусмысленной и побоялся бы ссылаться на нее в этой связи?11


Чтобы вернуться к моим размышлениям о том далеком вечере, который, в общем, стал отправной точкой моей печальной жизни, я тогда подумал о маленьком "механическом человечке”, о котором упоминал Горацио и которого он хотел, чтобы я сделал для него в подражание Джеку Тару. Эта работа превосходила мою науку и мое мастерство, я расспрашивал своего отца о ее конструкции, но получил лишь неточные ответы: я был слишком молод, слишком неопытен, чтобы взяться за такой шедевр. Однако, поскольку эта тема была дорога его сердцу, он признался мне, что когда-то мечтал сконструировать сначала арифмометр, или счетную машину, а затем андроида человеческого роста; подобно Вокансону, он играл бы на флейте и барабане в любое время суток.


Само собой разумеется, что мой отец не отказался от часового дела; я даже полагаю, что он занялся музыкой из-за ее точных ритмов и сложных механизмов гармонии. Короче говоря, ограниченность его ресурсов вынудила его отказаться от своей мечты. От них не осталось ничего, кроме чертежей андроида и арифмометра, а также маленького моряка с громкоговорителем, который, по его словам, был на высоте его славы.


“Так оно и происходит, ” заключил мой отец, “ с большинством наших мечтаний и желаний! Мы не производим ничего особенного, и все же небольшой результат - это результат значительных усилий. Редки те, кто достигает своих целей. Человечество чтит их за то, что они служат, забавляют или льстят, но поверьте мне, обстоятельства помогли им, и реализация, которой они достигли, очень часто уступает тому, что они задумывали. Итак, Джим, имей какой-нибудь грандиозный замысел, какие-нибудь большие амбиции, поскольку необходимо много работать, чтобы почти ничего не достичь. Это абсолютно то же самое, что джин: вы наливаете в один стакан не знаю сколько порций фруктов, которые представляют собой не знаю сколько кустов можжевельника. Другие срубают дерево ради зубочистки...”


Однако я утвердился во мнении, что мой отец преувеличивал из-за досады, поскольку приведенные им примеры андроидов в истории показались мне более внушительными по количеству, чем я мог подумать. Я восхищался устройством, созданным Альбертом Магнусом, которое открывало дверь, когда в нее стучали, и могло произносить членораздельную речь. Как я возмущался Святым Фомой, который сломал его, докучая своей болтовней. А что стало с говорящей головой, отлитой из бронзы папой римским Сильвестром II?


Франсин Декарта, которую капитан выбросил в море, на мгновение довела мое очарование до пика.12 Я представил себе, что, высадившись на остров неутомимой и грациозной рукой, она воссела на трон королевы, похороны которой только что были отпразднованы, и что в течение двухсотлетнего правления ее подданные, освобожденные от войн и налогов, все еще поздравляли себя с их мудростью.


Однако среди всех андроидов и автоматов, включая голубя Архита Тарентского,13 мне особенно нравилась критская монета, гипсовый слепок с которой мой отец показал мне из-за ее осязаемой реальности. Он представлял собой своего рода крылатого гения, которого можно увидеть лицом к лицу, бросающего камень с невероятной энергией. Внизу написано его имя: ΤΑΛΩ.14


“Похоже, ” продолжает мой отец, “ что этот андроид - самый древний из известных. Он защищал остров Крит и сокрушал вражеские флоты огромными камнями, которые бросал издалека. Оставшееся до нас описание не лишено комического элемента в своей краткости: у него была только одна вена, которая доходила до лодыжки, где была закреплена гвоздем. Вена, Джим! Зачем ему понадобилась вена? Не была ли это скорее веревка, служащая для управления катапультой?”


Осмелюсь сказать, что я совсем забыл о Джеке Таре и моем дорогом Горацио. Отчасти это было потому, что мой отец никогда не говорил мне так много. Возможно, я никогда не проявлял достаточного любопытства к предметам, самым дорогим его сердцу. Или, возможно, также, увидев меня на пороге моих занятий, он захотел подразнить мой разум зарождающейся химерой, подобной его собственной, его собственная умерла из-за недостатка питания.


Я рассматривал своего отца с тайным любопытством, как человека, который долгое время что-то скрывал от меня под своим беспечным юмором. Тогда я догадался, насколько это под силу неопытному ребенку, о несбывшихся надеждах, от которых устали его веки, горькие складки у рта потянулись к подбородку, а виски побелели и опустошились.


В тот момент он больше не был заботливым отцом, а кем-то, кто пострадал и кто предлагал мне шанс избежать таких же разочарований. Я поклялся себе воспользоваться возможностями, которые он предоставил мне для обучения, не потому, что я нашел свою дорогу в Дамаск, поскольку я уже любил учиться, а для того, чтобы продолжить под его пристальным взглядом путь, который он неохотно оставил. Я молча обнял его. Он все равно понял и прижал меня к своему сердцу.


В тот же момент я снова подумал о Джеке Таре.


“А теперь, ” сказал мой отец, разжимая наши объятия, “ поскольку завтра рано утром я отвожу тебя в школу, иди спать”.


Я взял свечу. Бодрой походкой поднимаясь по лестнице, я поздравил себя с тем, что снова вижу Горацио, о котором мои мысли только что забыли.


Почему моя свеча погасла именно в этот момент, и почему я ударился носом о ступеньки?


IV


Хотя я кое-чему научился в задней комнате моего отца — или, по крайней мере, довел себя до состояния, позволяющего получать инструкции, которые давал нам наш педагог, мистер У. Спул, — Горацио сохранил свой собственный интеллектуальный ландшафт в первозданном виде. По правде говоря, это была невозделанная пустошь, которая продолжала защищаться враждебными зарослями ежевики и непроходимыми зарослями. Это гордое и дикое невежество почти вызывало уважение, и мистер У. Спул, такой резкий и угрюмый со всеми остальными, с чрезвычайной осторожностью и утонченной деликатностью попытался подвести к нему черту. Было очевидно, что он сделал это извиняющимся тоном.


Горацио слушал его, нахмурившись, но это выражение, обозначавшее скорее упрямство, чем внимание, исчезло, как только взгляд учителя и адрес его речи были направлены в другое место. Затем Горацио возобновил работу своим клинком из хорошей шеффилдской стали над большим куском сосны, который он поклялся обтесать. Придав ему форму киля, он продолжил строгание с помощью дна бутылки или различных самодельных напильников. Часто в середине занятий раздавались короткие сухие постукивания, и каждый украдкой шептал своему соседу: “Он делает колоду!”


Мистер У. Спул не препятствовал ему в составлении деки; он, в свою очередь, постучал по своей кафедре, но как можно осторожнее, чтобы напомнить нам о нашем долге и, возможно, для того, чтобы мы не беспокоили чрезмерно единодушным любопытством непокорное упрямство, которому была отдана сила его гения.


“Помните, ребята, — сказал нам наш учитель — или что-то аналогичное, что могло скрыть его смущение, - что причастие относится к существительному, которое не является ни подлежащим, ни дополнением, но которое образует с ним обстоятельственное предложение, таким образом также переводя имя в абсолютную аблятивную форму: Тарквинио Супербо регнанте. Иногда причастие является имплицитным: Teucero duce et auspice...”


И, устремив благосклонный взгляд на нарушителя тишины, он, казалось, добавлял: Подражайте, подражайте такому терпению и решимости...


Что касается меня, то, почти всегда находя применение этим примерам грамматики, я видел за чертами лица Горацио высокомерного римского тирана, объявляющего войну рутулам; а также за Горацио предприимчивого отпрыска Теламона, Тевкра, ведущего свои двенадцать кораблей на осаду Трои и строящего храм нового Саламина, в котором он приносил человеческие жертвы. Точно так же, наугад читая или изучая, он по очереди был Александром, Цезарем, Улиссом, Аяксом, Ахиллесом или Палинуром — Палинуром, рассекающим море в течение трех дней.


Он терпел, когда я работал рядом с ним, но иногда с наименьшей возможной осторожностью подталкивал меня локтем или ногой, чтобы я восхитился его работой или попросил у меня медные гвозди или вощеные нитки, которых у меня всегда было в достатке. Чтобы удовлетворить его потребности, я продолжал поддерживать дружеские отношения с сыном упряжника и пытался скрыть от него глубокое безразличие, в которое на некоторое время повергла меня его личность и его речь.


Еще одним предметом гордости моего дорогого Горацио после того, как он предупредил меня, между его ног выступила длинная струя коричневатой слюны, которая была не чем иным, как табачным соком. Я восхищался тем фактом, что он мог жевать что-то настолько ужасное не только с видом наслаждения, но и без малейших внешних признаков недомогания. Он также ударил кремнем и поджег ленты, выброшенные его старшей сестрой. Он развлекался тем, что проделывал симметричные дырки в своих книгах, за исключением географического атласа, который он покрыл кораблями с британскими флагами и над которым он грезил временами, когда волдыри заставляли его откладывать нож.


Как я уже сказал, он мечтал, искренне убаюканный шумом моря, доносившимся через открытое окно, потому что он раскачивался справа налево, словно повинуясь его зыби. Поджав губы, он имитировал шум прибоя и шелест ветра в снастях. Или, ударяя себя по бедру, он имитировал шум прибоя, а иногда и шум парусов, натягиваемых усиливающимся ветром. Или, опять же, изображая большую серьезность, он управлял воображаемым штурвалом — и мне нравилось думать, что он ведет корабль по трудному проходу среди коралловых архипелагов полинезийских морей.


Полагаю, я дал понять, что такое безделье и такое пренебрежение к учебе сделали Горацио самым уважаемым студентом в учебном заведении, одновременно с “лучшим учеником класса”, до такой степени, что мистер У. Спул не преминул бы с гордостью представить их обоих, если бы кто-нибудь важный посетил класс. Он даже повысил голос, чтобы сказать: “А это и есть дно”. Вследствие этого он стал святым по тому же праву, по которому деревенский нищенствующий, бедный и превосходный доброволец, живущий на грани закона, взимает дань с честного человека, а также получает несколько добрых слов, от которых прекрасная самоуверенность богача колеблется и унижается.


Однако у моего дорогого Горацио были и другие основания для восхищения, кроме того, что он был закоренелым тупицей. Есть достоинство, которое вызывает улыбки и в конечном итоге развязывает преследования, если оно не смягчается престижем силы, который затем придает ему характер восстания и независимости. Деревенский нищенствующий обладает собственной силой, независимо от того, черпает ли он ее из Евангелия, или, кажется, распоряжается ресурсами магии, или, наконец, человек просто боится злобы его кинжала. Сила Горацио, несмотря на его трудолюбие, проявилась прежде всего в диких криках, которые он издавал, как только наш хозяин давал нам несколько минут отдыха или освобождал до следующего дня. И этот крик, нашедший отклик в наших сердцах, означал, что Горацио, освобожденный от стеснения, вот-вот возьмет на себя руководство нашими играми, его бесконтрольное правление заменит правление мистера У. Спула.


Последний, более того, поздравил себя с этим; ему не только больше не приходилось ломать голову, чтобы разнообразить наши удовольствия и руководить их развертыванием, но он был избавлен от необходимости давать два-три шиллинга в месяц какому-нибудь отставному моряку, который придирчиво сообщил бы нам о мрачных принципах, которые прививаются призывникам. С Горацио и согласия, лишенного всякого ропота, мы схватились за наше оружие в виде веточек орешника, разложенных у стены внутреннего двора, и выстроились в несколько рядов, намеренно поднимая облако пыли, которое казалось нам дымом битвы или песчаной бурей, преследовавшей колонны в далеком Сиртисе.


По команде первая шеренга снайперов заняла позицию лежа, вторая опустилась на колени, а третья выстрелила поверх голов двух других. Таким образом, мы выстроились в каре против невидимой кавалерии, исполняя национальный гимн со всей твердой серьезностью храбрецов, жертвующих собой. В центре, верхом на одном из нас, Горацио приподнял шляпу на конце своего меча. С палки свисала тряпка, “лошадь” нетерпеливо заржала, и мы почувствовали, как у нас бледнеют носы. “Огонь по желанию!” - крикнул наш капитан после общей стрельбы. И мы перезарядились за двенадцать шагов, как указано в маневре. Некоторые позволили себе принять патетическую позу под выстрелами; Глаза Англии были устремлены на них!


Я не буду говорить обо всех военных изобретениях, которым нас подарил мой дорогой Горацио, от строевой подготовки до самых взрывоопасных действий, которые, как представляется, являются их логической экстраполяцией. Я ограничусь тем, что скажу, что он командовал этими неторопливыми и великолепными маневрами в качестве своеобразной компенсации, которую, по его мнению, он был обязан мистеру У. Спулу, который позволил ему спокойно грызть ногти, а также, возможно, чтобы показать ему свое превосходство в этом отношении — ибо в нашем хозяине, несмотря на его надменную внешность и внушительный рост, не было ничего воинственного. Ему действительно не терпелось передать это дело моему дорогому Горацио, чтобы каждый день занятия завершались тем, что он полностью посвящал себя военно-морскому флоту.


Когда это время пришло, я был горд тем, что меня допустили к любимому развлечению Горацио — или, скорее, к осуществлению его страсти. Мы пробежали полмили до моря и там, забравшись по колено в широкое и мелководное устье небольшой прибрежной реки, вывели в море какое-нибудь судно или поэкспериментировали с тем, которое достраивал мой дорогой Горацио; иногда оно кренилось вправо, иногда влево, или балласт, который мы сплавили с глиной, был слишком тяжелым или недостаточным, или паруса оставляли желать лучшего.


“Эта чертова болванка Элси, ” простонал мой дорогой Горацио, “ снова пришила мне нижние стежки, когда веревки нужны повсюду. Вот почему наши паруса морщинистые или отличаются апломбом. Опять же, иногда она использует внутреннюю отстрочку, а иногда внешнюю. Наконец, она не выполнила мои инструкции относительно количества локтей на парус ...”


И мой дорогой Горацио, после того как обругал старшую из своих сестер, прочитал мне лекцию о количестве эллов, или “собираний”, составляющих парус. Таким образом я узнал, что на судне длиной 132 фута, шириной 30 футов и глубиной тринадцать с половиной, грот-мачта должна иметь 22 узла в ширину, шестнадцать с половиной локтей в высоту и содержать 266 локтей парусины, и что, считая бизань, артимон, главный марсель, малый марсель и шпринцель, на данном судне весит 1404 локтя. Я был поистине ослеплен такими точными знаниями. Кем, по сравнению с этим, был мистер У. Катушка, где спондилы и дактили составляют разные латинские метры?


Я был еще более поражен всеми измерениями, которые необходимо было точно произвести для игрушки длиной в два фута по сравнению с судном длиной в 130 футов, задаваясь вопросом, каким чудом мой дорогой Горацио, который, по-видимому, не знал ни одной арифметической операции, смог добиться успеха в этом. Но я не стал расспрашивать его по этому поводу. В любом случае, он не терпел вопросов; его неизменным ответом был подзатыльник сзади по шее или тычок под ребра, в зависимости от степени наглости.


Итак, поскольку я никогда не допрашивал его, я почувствовал, что его привязанность растет, я имею в виду, в обмен на хорошее и уверенное мнение, которое, казалось, сложилось у меня о нем. Пушки, это правда, сыграли в этом немалую роль. Их стало так много, что для получения сырья мне пришлось тайно красть медь. Мой отец, заметив это, мы с Горацио начали отвинчивать дверные ручки, молотки и ручки от веревок для звонков. Иногда мы находили бронзу.


В этой связи я вспоминаю очаровательную ручку, несомненно, созданную природой, которая служила молотком в дверь сельской “прихоти”. Эта рука с ямочками на щеках небрежно держала в кончиках тонких пальцев дамское яблоко, которое, как мне теперь кажется, было необычного вида, что должно было вызвать улыбку у знающих людей. Увы, он разделил судьбу защелок и ручек, этой руки удовольствия, этой руки мягкости, этой изысканной руки, и я извлек из нее двадцать артиллерийских орудий....


Так много канонов соответствовало флоту из всех моделей кораблей, которые мой дорогой Горацио неустанно конструировал, стремясь воспроизвести морское сражение. Нетерпеливый, он не мог дождаться, когда в его распоряжении будет больше шести кораблей, но объединил их с плотами, нагруженными пушками, и несколькими кусками грубо вырезанного дерева, которые он назвал понтонами и брандерами.


Это был прекрасный день, или обещал быть таким. Чтобы посвятить себя ему, мы прогуляли школу. Братья и сестры сопровождали нас, без ведома преподобного и его жены, чтобы перевезти весь громоздкий флот. В качестве командира экипажа я отвечал за бочонок с порохом, тростниковый конус значительной длины, запалы и снаряды.


После тщательных приготовлений Горацио выстроил корабли в линию в соответствии с заранее разработанным планом, который он не соизволил нам объяснить, но, поскольку ветер нес их к берегу слишком сильно, чтобы они могли удерживать свои позиции, он разделся без скромности и сыграл роль Посейдона, или Нептуна, разрушителя кораблей. Мы созерцали его юную наготу с берега, когда он бороздил спокойные волны небольшого устья, не без возникновения водоворотов, которые превратились в бурю масштаба сражающихся. По очереди Горацио дул в паруса со стремительностью Эола, раздвигая блоки дальше друг от друга или сближая их с помощью конуса, кончик которого всегда дымился, выкрикивая команды и зажигая пушки. Из последних, однако, мало кто согласился функционировать; ожидаемый гром не произвел должного эффекта. Возможно, божественное покровительство уберегло нас от дозы свинца, смертельной для зрения.


Огорчение Горацио выразилось во вспышке гнева, достойной Ахилла; после тщетных усилий он сошел на берег и забросал два вражеских флота — теперь, по его мнению, только один — галькой. Таким образом, играя роль береговой батареи, он приказал нам подражать ему, что мы и сделали без протеста, настолько силен дух опустошения в человеческих сердцах, особенно в сердцах детей.


Вскоре от этого прекрасного флота, построенного в ущерб учебе, от запасов меди моего отца, красивой посеребренной бронзовой ручки, защелок и шнуров от колокольчиков Датского лагеря, восковых ниток и гвоздей мистера Брауна, поздних ночей Элси, тонких льняных рубашек миссис Гансон и многих других вещей и людей не осталось ничего, кроме нескольких деревянных обломков, опутанных обрывками черных ниток, ощетинившихся сломанными стеблями.


Мы немного пожалели об этом, но Горацио увел нас прочь, убежденный в огромной победе и уже планирующий новые корабли, более дорогостоящего изготовления и большего совершенства. Необходимо было напомнить ему, что, хотя он нес свою одежду подмышкой, а обувь - в руке, он, тем не менее, был голым.


Прежде всего, в доме преподобного Гансона Горацио показал себя в свете, наиболее благоприятном для его гения. Никто там не был занят ничем, кроме него, ни для того, чтобы сделать ему выговор, ни, что чаще, предупредить его или отчаяться в нем, починить то, что он сломал, испачкал или порвал с уничтожающей силой, которая была только у него. Если он ставил стакан, то разбивал его о ножку; если он садился, стул не сопротивлялся его усилиям, поэтому он пил из оловянной кружки и садился на небьющееся сиденье, которое он называл своей скамейкой, и которое не могло наклоняться. Даже если бы он был прикован к нему, он продолжал бы уничтожать предметы в пределах досягаемости руки, включая ложки и вилки, которые он скрутил бы одним ударом, если бы они не были сделаны из железа специально для его использования. Что касается ножей, у него была манера разрубать их пополам, лезвие к лезвию, это было великолепно. Он не ел, он давил; он не пил, он полоскал горло; и по его поведению, по тому, как он держал кулаки на бедрах, как широко расставил ноги и руки, было видно, что он владеет собой и настолько хорошо настроен, что сохранит это на протяжении всей своей жизни, физически и морально.


Если кто-то и говорил, то мой дорогой Горацио не смог бы вынести такой тирании. Он повысил голос, чтобы о чем-то попросить, как раз в тот момент, когда оратор подходил к решающей точке своего выступления, и искусно устанавливал защитные барьеры в разговорах, рассчитанные на то, чтобы остановить любой ход мыслей. Я бы не сказал, что он был лжецом, но все, что он рассказывал, было невероятным или опрометчивым: он видел смерч в хорошую погоду, и он гнал судно на всех парусах. То, что он сказал, не могло быть иначе, как катастрофой. Он сравнял с землей горы.


Когда он отдыхал, погруженный в свои путешествия или свою стратегию, его братьев и сестер не существовало. Вот почему я никогда не мог заинтересоваться Ральфом, Арнольдом, Уилфредом, Дональдом, Элси и Долли. Однако, как только он пришел в движение, они, в свою очередь, оживились именно в той мере, в какой, казалось, желал их брат. Строгость родителей обрушилась на них, и Горацио добился косвенных выговоров, которые он чаще всего старался не принимать на свой счет.


Время от времени миссис Гансон или ее преподобный муж, конечно, протестовали, но так слабо, что наш дорогой Горацио находил в этом поддержку, ибо он видел в своем отце, матери и всем своем окружении восхищение, которое склоняло их к уступчивости. Я полагаю, что преподобный, который иногда притворялся, что доведен до предела, достал свою линейку из черного дерева только для того, чтобы поразиться гордой выносливости своего сына и дать возможность другим разделить его изумление. За этим, опять же, стояла тень доблестного капитана Баклинга, чьи недостатки и качества он, как говорили, демонстрировал: доблестный капитан Баклинг, который назвал своего шурина цвета слоновой кости проклятым старым бобом, и никто никогда не находил в этом странном выражении лица ничего, кроме сердечной грубости.


Зернохранилище и амбар напротив него были предпочтительным местом наших подвигов. Первый, получивший при крещении название "Грозный", принадлежал капитану Горацио; другой, получивший название "Амфитрита", принадлежал враждебной группе, которой так и не удалось избрать окончательного лидера из-за постоянных неудач, которые она терпела и которые оставляли ее во власти анархии. Последняя состояла из детей чиновников и мелких рантье, никто из которых не учился в заведении мистера У. Спула; таким образом, я поздравил себя с тем, что был единственным в школе, кто не испытывал рассчитанного презрения нашего лидера — презрения, с помощью которого он поддерживал постоянный престиж, всеобщее стремление льстить и угождать ему.


"Редоутебл" был прорезан четырьмя маленькими окнами — извините, орудийными портами! - выходящими на "Амфитриту", для большего количества на противоположной стороне, и решетчатым окном на одном из его концов, которое проходило мимо капитанской каюты, над замком на юте. Еще там был арсенал, пороховой склад командира экипажа, где я установил стойки с пиками и деревянными ружьями, а также доспехи с саблями и пистолетами, сделанные из того же материала. В середине находился брус для грот-мачты, две другие мачты — не считая бушприта — предположительно были найдены в результате воображаемой экстраполяции. У подножия балки я скопил гранаты— под которыми я подразумеваю мешки из вощеной бумаги, набитые землей и гравием и накрытые старым брезентовым мешком, должным образом переименованным в брезент. Также был подвешен звонок, возвещающий эмоциональный момент посадки, который, как и рекламировалось удвоенными ударами.


Однако самой замечательной вещью была наша артиллерия из восьми орудий. Она состояла из бревен, установленных на ящиках в виде лафетов. Чего не хватало, мы сформировали настолько точный образ, в соответствии с повторными инструкциями Горацио, что, если бы его перенесли в настоящую батарею, наше общество смогло бы маневрировать ею без неловкости, подражая наиболее подготовленным канонирам. Но что я говорю? Инструкция! Телесные наказания значительно способствовали этому; это было то, что известно на флоте как “бросок в бой”, или прохождение под веревками команды со связанными за спиной руками.


Возвращаясь к артиллерии, как и команда, и как и я, но включая Горацио, который одновременно исполнял обязанности капитана и главного артиллериста, в нее входило семь человек, бревна оценивались в восемь фунтов, таким образом, чтобы требовалось всего семь военнослужащих, в соответствии с военно-морскими обычаями. Эта забота о точности применялась ко всему, насколько это было возможно, особенно к упражнениям с пушкой.


“Артиллеристы!” - крикнул мой дорогой Горацио, как только было решено, что мы атакуем "Амфитриту" на расстоянии половины пистолетного выстрела, или наоборот, и призыв к бою уже прозвучал в барабане и одноголосной трубе. “Артиллеристы, на свои посты!”


В полной тишине строгости, положив каждый рядом со своим предметом, мы ждали последовательности приказов, чтобы выполнить их.


“Слушайте команду... Выньте заглушки из ваших пистолетов... Отцепите подъемный механизм... Снимите крышку с фонаря... Поднимите детонатор... Очистите ствол... Извлеките патрон... Достаньте очиститель... Поместите детонатор... Насыпьте порох на пластину.… Замените детонатор... Накройте пластину зажигалкой... Возьмите свои щипцы и шипы... Возьмите запал...Подуйте на фитиль с одной стороны... Направьте... Опустите щипцы и шипы... Снимите заглушки... Снимите пластину... Огонь! ”


Эти команды, которые не отдаются в действии, были отданы для наглядности и запоминания. После этого стреляли механически, но всегда в полном порядке и не произнося ни слова. Самым большим удовольствием было наблюдать, как порох струится из горна по свету, и видеть, как он загорается под конусом, который кто-то схватил с пола, где он был воткнут, как стрела. Запах серы, смешанный с селитрой, опьянил нас, и мы имитировали звук разряда громовыми завываниями. Амфитрита ответила тем же способом.


Гнилые фрукты, брошенные вручную, разбивались о наружные стены или проникали на чердаки, иногда достигая, к большому ущербу для лица или одежды, несчастного, от которого немедленно требовали притвориться мертвым, но который чаще всего пренебрегал условностями. Это многократное жульничество разозлило экипажи. Когда негодование достигло пика, капитаны решили, что настал момент для рукопашного боя; это был неизбежный абордаж!


Освобожденный от этих опасных встреч своими функциями, которые были еще более расширены благодаря функциям корабельного врача, о которых я должен был сообщать ударами колокола, которые всегда заставляли меня бледнеть и дрожать, я наблюдал за взлетами и падениями борьбы через орудийные порты, если "Грозный" атаковал, или робко прятался за ящиком, если "Амфитрита" предвидела наше нападение. При первых ударах колокола нападавшие схватили гранаты, подобрали оружие и бросились вниз по лестнице, выкрикивая неистовое "ура". “Абордажные подразделения атакуют ...!”


Самым ужасным моментом было приземление противника, которое затем вызвало град снарядов, наполненных ослепляющей и грязной пылью. В последовавшей за этим рукопашной схватке послышались ужасные крики, смешанные с лаем дворняжки Поппи, бесстрашной спутницы нашего капитана. Обычно случалось, что Горацио бежал на помощь маленькой Долли, своей шестилетней сестре. Она бегала вокруг, как чертенок, и трусость и ярость врага обрушились на нее. Эта трусость и ярость состояли в том, что он дергал ее за волосы, приставал к ней и даже кусал за ягодицы, капитан Горацио отомстил за такое безобразие своими кулаками. Что касается Элси, то она прыгала, как юная вакханка, ее прекрасные светлые волосы разметались, она наносила удары своей деревянной пикой, словно тирсисом.


Нередко можно было увидеть, как преподобный Эдмунд Гансон прибывает в разгар суматохи в сопровождении своей жены. Они молили во имя Небес, чтобы столько шума и скандалов прекратилось. Исцарапанные, покрытые землей, неопрятные, забрызганные потом, пудрой и гнилыми яблоками, сражающиеся, все еще плохо помирившиеся, дрожали, опустошая стаканы с лимонадом и поедая тосты с растопленным маслом.


Я мог бы сказать больше для собственного удовольствия, но я считаю, что я достаточно хорошо показал характер Горацио, чтобы не придавать слишком большого значения воспоминаниям о детстве, накопление которых только усилило бы перегрузку моего дизайна.


По вечерам, в задней комнате, я возвращался к работе, с каждым разом все больше проникаясь нежностью к моему другу.


Мой отец поздравил себя с моим поступлением, с моей жизнерадостностью и хорошим поведением. Иногда преподобный Гансон приходил играть на змее, пока мой отец играл на виоле да гамба. Их концерт перемежался тиканьем, перезвонами и карильонами маятниковых часов, наручных часов с кукушкой и будильников.


Инструменты и точное оборудование создавали нелепую гармонию. Было уже достаточно абсурдно видеть, как пастор противопоставляет свое длинное, жесткое и болезненное тело телу моего отца, величественному в толстых и просторных одеждах. Первый пил воду, второй - пиво. Я выбрал и то, и другое, когда, отбросив диссонирующую музыку, они начали спорить о теологии и философии, один основываясь на Священных Писаниях, другой - на Гоббсе и Вольтере.


Мой дорогой Горацио, которого преподобный привел с собой сам, чтобы избежать слишком большой суматохи, биения стекла и, возможно, мелких краж, вел себя образцово. Надо сказать, что мы вместе любовались травами, снарядами, несколькими видами реактивного оружия и мягкими игрушками, которые мой дядя прислал из Индии. Мы мечтали на эту тему или, листая ту или иную коллекцию, рассматривали различные средства навигации, используемые восточными народами: пироги, джонки, каноэ и различные виды катамаранов, некоторые из которых сделаны из дерева, а другие из кожи или тростника. У меня в ушах до сих пор звучат некоторые из их звучных, причудливых или соблазнительных названий: саколева, сперонара, корокора, гайю, байз, патмар, боанга, падукан, динга, тикикирни.


Мой дорогой Горацио, однако, питал весьма посредственную любовь к книгам. Его еще больше взволновали истории о пиратах, которые рассказывал ему его дядя, капитан Баклинг. Он с восторгом рассказывал мне о потрясающих жизнях капитанов Бэзила Рингроуза, Моргана, Кидда, Стеда Боннета и многих других; Эдвард Тич, он же Черная Борода, с заплетенной бородой, украшенной подарками, и Робертс, одетый в малиновую камчатную ткань с золотыми цветами, были одними из самых удивительных.


Я полагаю, что он питал не по годам развитую страсть к Мэри Рид и Энн Бонни, авантюристкам с Каролинских островов, которые обращались с саблей и пистолетом как солдаты удачи, одежду которых они носили. “Какая жалость, - вздохнул он, - что они не служили регулярно в британском военно-морском флоте!” Ибо он, казалось, не понимал и, несомненно, никогда не поймет, что только импровизация и недисциплинированность способствовали их ненавистному гению, или, проще говоря, их удаче.


Едва ли был вечер, когда Горацио не говорил со мной о Джеке Таре, копию которого он хотел бы, чтобы я сделал в соответствии с его вкусом. Андроид с острова Крит вызвал у него самые безумные фантазии. Все, что рассказывал мне отец, моя личная изобретательность и настойчивость Горацио привели меня к своего рода одержимости, которую я был недалек от того, чтобы сделать уникальной целью своей жизни.


Затем, взяв карандаш, я нарисовал, насколько мог, модели андроидов с животами, набитыми шестеренками, в самых различных военных позах. Мой друг завладел ими, чтобы изобразить рев пузырьками, которые выходили у них изо рта, воображая их язык. Я еще не знал, что обстоятельства, лишив меня работы, подтолкнут меня к осуществлению проекта, который был бы нелеп, если бы я остался без состояния, но который, тем не менее, был смертельно опасен.


V


Та жизнь, в течение которой Горацио набирался сил и безделья, длилась чуть больше года. Что касается меня, я добился такого ощутимого прогресса, что мистер У. Спул, вопреки своим собственным интересам, посоветовал моему отцу отправить меня учиться в Северный Уолшем, вместо того чтобы каждый год повторять то, что я выучил бы в предыдущем году. Мой отец с гордостью согласился на это, но моему дорогому Горацио была невыносима мысль о том, что его поставщик пушек, подъемных приспособлений и других мелочей — в общем, его командир экипажа и человек, к которому он не жалел своей привязанности, — возможно, перенесет свою привязанность на другое место и оставит его со старым оборудованием, поскольку ему всегда нужны были новые предметы в пропорциях, которые достигли бы естественных размеров.


“Ты не можешь этого сделать, Джим! Нет, ты не можешь! Разве мы не собираемся построить шлюпку, которая вместит всех нас восьмерых и которую мы собираемся вооружить для войны? И когда мы построим ее, эту дьявольскую шлюпку, мы собираемся построить другую для экипажа Амфитриты. Таким образом, у нас будут настоящие пансионы, а не подъем по этим чертовым лестницам. Именно там, Джим, будет огромная куча проклятых старых кружек! Ура! Старый рыжий болван, гнилая морская корова, ура спуску на воду "Грозного", капитан Горацио Гансон!


Я получил множество тычков в ребра, но они не вызвали ожидаемого "ура". Затем бедный Горацио напустил на себя задумчивый вид и прошелся взад-вперед, заложив руки за спину. Я проводил его домой после сеанса купания, во время которого я еще раз восхитился его способностями. Плавая под водой, он имитировал кита, выдувая воду через тростниковое отверстие.


“Это необходимо, мой дорогой Горацио”, - сказал я, наконец, на некотором расстоянии от двери. “Я не могу пойти против своего отца, и я должен подумать о своем будущем, если оно намечено. Но я не забуду тебя, Горацио. Я буду писать тебе каждую неделю, и, возможно, ты тоже будешь. Ты знаешь, что ты человек, которого я люблю больше всего на свете. Я клянусь тебе, что, со своей стороны, моя дружба к тебе закончится только вместе с жизнью.


Горацио сплюнул на землю, прежде чем ответить. Похоже, именно это сделал капитан Баклинг, когда собирался произнести речь, чтобы избавиться от грешного юмора, который мог затуманить его мысли или затруднить беглость речи. Однако в то же самое время, когда мы подошли к воротам, пакет с тряпьем, который можно было различить на фоне падающего тумана, принял человеческую форму в лице старой цыганки и вырисовался перед нами.


“Чертов старый болван!” - воскликнул Горацио. “Ты принимаешь меня за сырую курицу, раз думаешь, что можешь напугать меня? Повернись с наветренной стороны и ослабь шинели, или матрос моего отца даст двадцатифутовый бортовой залп, набросит на тебя абордажные кандалы и потащит на казнь!


Но богемка подобострастно взяла Горацио за руку. Она провела ладонью очень близко к своему лицу, как будто готовилась поцеловать ее. Горацио позволил ей сделать это, уверенный, что спровоцировал это уважение своей грубостью. Я стоял в стороне, рассматривая разноцветные лохмотья старухи, ее орлиный нос, пепельный цвет лица, короткие седые вьющиеся волосы и золотые кольца необычного размера, которые свисали с ее ушей, сверкая в последних лучах дневного света. Это кудряшки, подумал я, на которые моему отцу было бы любопытно взглянуть...


“Мой юный господин”, - сказала цыганка, как будто, несмотря на полумрак и слабость своего зрения, она была способна различить линии руки Горацио, которые, казалось, читала, - “это вас я ждала у ворот этого дома, отмеченного славой. Я приветствую тебя, я, бедный нищий, бедный странник, ты, великий путешественник, великий капитан! Но что я вижу? Какую тайну? Смерть дважды поразила тебя и дважды окунула в бочку с ромом. За тридцать шесть лет... Мой юный господин, не могли бы вы протянуть мне другую руку?


“Черт возьми!” - сказал Горацио. “Она пьяна”.


И, перепрыгнув через ворота с ловкостью топмана, он оставил нас обоих стоять там и исчез в доме.


Пока мы с ведьмой оставались лицом к лицу, я достал из кармана пенни, чтобы извинить Горацио за колкость. Она собиралась взять его — она почти дотронулась до него, — но издала громкий крик и прикрыла свои пронзительные глаза костлявыми руками. Я был так напуган ее жестом, что убежал, бросив монету через плечо, не без того, чтобы не услышать щелчок кнута камердинера и яростный лай дворняжки Поппи на подъездной дорожке к дому пастора.


Я рассказал отцу о случившемся, когда вернулся домой. Он пожал плечами.


“Пойми, Джим, чтобы стать великим капитаном, необходимо рано начать, то есть научиться чему—то в молодости. Теперь ваш Горацио никогда не будет иметь ни малейшего представления о кубическом корне. Он едва ли умеет читать. У кого-нибудь из вас, несмотря на все моряцкие выражения, которые вы произносите наугад, и несмотря на ваши рваные штаны, как у старых морских волков, есть какие-нибудь подозрения относительно того, что входит в управление кораблем, не говоря уже о флоте? Знаешь, это сложнее, чем стрелять из пушки. Оставь меня в покое со своим египтянином и своими страхами перед другим веком. Возможно, это ты, мой дорогой Джим, станешь великим капитаном, если будешь продолжать работать так, как работал раньше. Да, та старая женщина, с помощью сумерек, должно быть, перепутала руку....


15“Кстати, преподобный Гансон, которому я пошел сообщить о своем решении отправить тебя в Северный Уолшем, также хочет отправить туда Горацио. Хотя он сильно отстал, его отец в качестве одолжения попросит его следовать тем же курсом, что и вы. Я думаю, что у него в голове есть нечто большее, чем весь этот пиратский шум, который вы устраиваете в его доме, и что Горацио согласится уйти, если окажется в вашей компании. Мне все равно. Налей мне пинту, Джим.”


Я был вполне доволен. Мой дорогой Горацио не стал бы меня упрекать. Мысль о своей лодке вылетела бы у него из головы. И я увидел его, все еще моего одноклассника, в школе Северного Уолшема, спокойно прибивающим палубу фрегата под снисходительным взглядом нашего общего учителя. Кубические корни! Пираты, о которых говорил мой отец, взяли бы Вера-Крус без кубических корней, а пират Черная Борода сделал бы из них блестки для своей ассирийской бороды! Кубические корни! Это было нормально для меня, у которого не было гениальности.


Несколько дней спустя в Норт-Уолшеме я сразу понял, что хорошие дни Горацио сочтены, а это значит, что благожелательность мистера У. Спула и блаженное восхищение наших товарищей в Датском лагере не должны были повториться там. Никого там не удивило, что ученик был племянником кавалера Ордена Подвязки и героя шестидесяти четырех пушек. Там многие могли бы привести более ослепительные доказательства благородства или заинтересованности.


Наряд Горацио считали недостатком крестьянского вкуса или материнской небрежностью; я даже слышал, как шептались, что он сшил этот нелепый наряд из старой капитанской формы. Я пытался похвалить добродушные манеры преподобного Эдмунда Гансона и щедрость его жены, которая несколько раз в неделю угощала лимонадом и хлебом с маслом пятнадцать юных негодяев из лучшего общества; наивность этих утверждений не смогла исправить комичного впечатления, что им доставляло удовольствие оберегать моего дорогого Горацио, которое затмевало достоинство его происхождения.


Я добился большего успеха благодаря рассказам о наших посадках на борт и, прежде всего, благодаря похвалам, которые я расточал непревзойденному мастерству, присущему строительству наших кораблей, но было сочтено, что я преувеличиваю и хочу навязать. В любом случае, я никогда не обладал даром убеждать людей, и скромность моего лица не позволяла мне этого делать. Я понимал, что Горацио необходимо было доказать свою состоятельность с малейшей возможной задержкой. Признаюсь, это было связано с моим интересом, потому что я чувствовал, что половина того скудного мнения, которое у них сложилось о нем, отражалась на моей беззащитной скромности.


Такая возможность представилась уже на следующий день. В соответствии с обычаем наших школ, двое старших мальчиков выбрали обоих педиками, чтобы чистить их одежду, натирать обувь, приносить им завтрак и, в общем, выполнять все приказы, которые они хотели нам дать. Было невозможно, чтобы я не был педиком моего дорогого Горацио, и все же двое старших мальчиков имели на нас виды. Первый, положив руку мне на плечо, уже приказывал мне пойти и принести мармелад, который он оставил на прикроватной тумбочке, и бесцеремонным тоном призывал меня действовать быстро.


“Нет, сэр, ” сказал Горацио, направляясь к м., “ он не пойдет, потому что я оставляю за собой право требовать от него чего-либо только за собой. Это мнение, сэр, которое я не буду повторять. Точно так же я не буду повторять, что я никому здесь ничего не должен.”


С этими последними словами он повернулся к мальчику, который выбрал его. Двум мальчикам не потребовалось много времени, чтобы наброситься на моего дорогого Горацио. Несмотря на свой возраст и телосложение, они в мгновение ока оказались на спине и остались в этой позе, к величайшему изумлению, в результате чего, глядя на своего ничтожного противника широко раскрытыми глазами, они даже не подумали вытереть кровь, которая текла у них изо рта и ноздрей. Горацио терпеливо ждал, когда кто-нибудь выйдет из образовавшегося круга, но вызова, на который он, безусловно, надеялся, не последовало. Затем мой дорогой Горацио взял меня за руку, и круг перед нами расступился.


“Капитан Баклинг, - сказал Горацио, - не зря учил меня боксу. Но заткнись, Джим, чертов старый болван! Я не хочу, чтобы кто—нибудь благодарил меня - ты будешь выглядеть трусом.”


Таким образом, ему удалось заставить бояться себя, если не уважать, и я стал его педиком без какого-либо протеста с чьей-либо стороны. Я распаковал сундук моряка, который, должно быть, объехал весь мир и служил хозяину кроватью. Найдя большой капитанский медальон, беспорядочно брошенный среди белья, я повесил его над кроватью, чтобы мой дорогой Горацио мог созерцать образ героя, единственного человека, педиком которого он хотел бы быть.


Я должен сказать, что лицо заслуживало созерцания — или, скорее, оно привлекало внимание, которое надолго задерживалось на нем благодаря двум скулам, на которых художник не пощадил киноварь, и властному носу, который, должно быть, по приказу был выкрашен в малиновый цвет в соответствии со своим естественным цветом. Я больше не обвиняю моего дорогого Горацио в преувеличении за то, что он утверждал, что его дядя никогда не пил за столом ничего, кроме неразбавленного рома, и я готов был поспорить, что среди многочисленных наград, украшавших его грудь, самая красивая — изображение Георга II - была вручена ему обществом борьбы с невоздержанностью. Я представлял в тех же красках своего собственного дядю, которого никогда не видел, и желал ему такого же отличия.


Нет, я никогда ничего не видел о своем дяде, смерти которого суждено было сыграть такую большую роль в моей жизни, в то время как о дяде Горацио я знал все: как он ходил, как кашлял, как нюхал табак, как сплевывал, как вертел свою ротанговую трость с медным кольцом, как…что я знаю? Во всяком случае, мне достаточно было взглянуть на Горацио; он скопировал его, как сказал преподобный Гансон моему отцу, до такой степени, что, ни разу не плавая под парусом, он придал своей походке приятную раскачивающуюся походку и мог пускать струю слюны на шесть шагов с поразительной частотой и изумительной точностью, без затяжки табака, чтобы оправдать изобилие или необходимость.


Я не знаю, должен ли я извиняться за это отступление, поскольку я пишу для собственного удовольствия, по крайней мере, в том, что касается самого беззаботного периода моих дней. Я также добавлю, что я прикрепил над кроватью морскую карту на вощеной ткани, напечатанную в глубокой печати. Он увидел там, под розой ветров, район Антильских островов в середине раздела параллелей, окруженный грохочущими кораблями, соревнующимися, не пугая дельфинов. Затем я поместил миниатюру "Грозного", сделанную Горацио, на комод. Я провернул для него шестьдесят четыре пушки, а также значительное количество шкивов.


Однако, как бы я ни заботился о его комнате, где он мог спокойно помечтать перед дорогими его сердцу предметами, или как бы деликатно я ни напоминал ему о наших воспоминаниях о Датском лагере, мне так и не удалось подбодрить моего дорогого Горацио. В той комнате, куда я принес ему ботинки в одной руке и завтрак в другой, я застал его в ночной рубашке перед Грозным, почесывающим ноги, раздраженным отсутствием занятия, в некотором замешательстве.


В менее плохие дни я видел его стоящим на кровати перед морской картой, где булавками с цветными головками были отмечены навигационные маршруты, порты захода, позиции противника и я не знаю, какие еще догадки он мне не доверял. Когда он читал письмо от преподобного или миссис Гансон, он сдвигал несколько кеглей и прыгал вниз, чтобы ткнуть меня в ребра, называя меня своим радостным голосом своим проклятым Джимом, своим чертовым старым болваном. Я был рад услышать от него эти слова, которые вернули меня в героические времена и к более близкому общению — в результате чего, принося ему почту, я пожелал на лестнице, чтобы в ней были какие-нибудь хорошие новости о капитане Баклинге, чтобы насладиться своей долей ударов.


Среди моих школьных товарищей в те дни я казался важным человеком. Мне бы хотелось, чтобы они задавали мне вопросы. По правде говоря, мне нечего было бы им сказать, кроме того, что на карте, где на карту была поставлена честь Англии, были сдвинуты кегли, и что, учитывая грубость полученных мною ударов, можно было быть уверенным, что она все еще держится благодаря пушкам и гению ее капитанов. Горацио никогда ни словом не обмолвился о своих секретах.


Нет, все было уже не так. Его жизнь изменилась, и он дулся. Прежде беспокойный, он стал молчаливым, раньше праздный, он стал трудолюбивым. Или, по крайней мере, он работал с насмешками, заучивая уроки, как попугай, и записывая свои высказывания, которые были бы сочтены бессвязными, если бы я не позаботился подретушировать их в той манере, которая была уместна, чтобы не вызвать подозрений, — поскольку я боялся, что, несмотря на мольбы пастора, его, уставшего от войны, могут отослать обратно, чтобы он продолжал заниматься тем, что входит в его компетенцию.


Он по-прежнему был последним в классе, но принял решение остаться без славы. Довольный тем, что показал свое превосходство с помощью кулаков над учениками, которых он презирал за то, что они сразу не оценили его истинную ценность, он отказался от доминирования. Он больше не командовал учениями, он больше не воевал, он почти никогда не издавал тех криков, которые будоражили мои внутренности. Если он и произносил их, движимый юношеской силой, которую не смог полностью победить, он не приводил к тем последствиям, которые они рекламировали. Другие ученики, на мгновение встревоженные, как лошади, ожидающие сигнала трубы, переступили с ноги на ногу, ожидая чего-то, но он оставил их там в их насмешливом ожидании, с натянутыми подколенными сухожилиями, открытыми ртами, раздувающимися ноздрями и выпученными глазами.


Я сравнил его с Ахиллесом в его гневе; он все еще был Ахиллесом, но в изгнании на Скиросе; он мог бы быть одет как девушка. В часы свободы, как я уже говорил, он не играл, но, взяв меня за руку, расхаживал взад-вперед, как несчастный принц в обществе своего наперсника, время от времени его рука сжималась сильнее; я готов был закричать от боли. Затем я услышал, как он бормочет: “Отключите пушки! Возьмите свои жезлы и пики!” или: “Абордажные подразделения!” или даже: “Первая шеренга, огонь!” При последней команде я всегда получал сильный толчок, от которого сотрясалось все мое тело, как будто я был доской под внезапным натягиванием канатов румпеля.


Затем он снова впал в меланхолическую мягкость, соответствующую доброжелательности. Тогда я поделился с ним своим стремлением сконструировать автомат по его образу и подобию, о котором мы так часто говорили в доме моего отца. Затем он соизволил проявить ко мне интерес и молча пожал мне руку, чтобы поблагодарить за этот лестный проект. Иногда, во время занятий, я давал ему рисунки, когда у меня оставалось время на работу, потому что я был очень усидчив. Чтобы отметить тот факт, что мы все еще были в общении, и поддерживать этот огонь, он дал мне наброски кораблей или, когда был настроен получше, флагов, нарисованных цветными карандашами. Он знал о флотах всех стран земного шара, как человек высокого происхождения знает геральдику, генеалогию княжеских домов и другие почтенные науки.


Именно на каникулах я ощутил полную перемену в моем дорогом Горацио. Его научная целеустремленность, то, что он сохранил, рассказывая о них и слушая записи наших товарищей, склонили его родителей к большей доброте, чем раньше. Ему подарили, среди сотни других подарков, пони, от которого он отказался с наихудшей грацией в мире; с изумлением наблюдали, как он раздавал сконструированные им суда. Больше никаких сражений в закромах, никаких друзей, кроме меня.


Его ежедневной прогулкой было посещение морского берега в моем обществе. Сидя на дюне, подтянув колени к подбородку и обхватив сжатые ноги руками, он проводил целые дни, созерцая просторы. Время от времени он доставал подзорную трубу и наводил ее на далекий парус, который позволяло ему различать его острое зрение. Часто я видел, как он проводил носовым платком по линзе, запотевшей от скатившейся слезы, и тут же презрительно плевался на свою слабость. Но как далека была от цели траектория этой струи слюны, какого напряжения ей не хватало!


Я уважал в таком отношении большое горе и сравнил его с Филоктетом на острове Лемнос. Я робко предложил ему построить шлюпку в соответствии с его идеей, ради которой он не хотел, чтобы я ходил в школу. Он ответил, что у нас не будет времени, и что даже если мы найдем достаточно, чтобы приготовить его, у нас не будет времени насладиться им так, как мы хотели, — и что, кроме того, он уже не в том возрасте, чтобы играть в детские игры!


Что касается Джека Тара, который пробудил наши симпатии и питал наши мечты об изгнании, он едва удостоил его взглядом. В том вынужденном внимании, которое он уделял ему, я уловил своего рода снисходительность. Однако я был далек от того, чтобы обидеться, я почувствовал горько-сладкую благодарность, к которой в небольшой дозе примешивалось чувство, что он отдаляется от меня.


Что я мог сделать или вообразить, чтобы удержать его? Не в силах проникнуться печалью Горацио, я, в свою очередь, искал более веские причины грустить и казаться более печальным, чем он, чтобы он мог это почувствовать и засвидетельствовать мне какой-нибудь спонтанный знак привязанности. Почему он не раскрыл мне объятия? Мы могли бы поплакать лоб в лоб.


Напротив, подколов меня сильнее обычного, мой дорогой Горацио назвал меня чертовым старым болваном. Он добавил саркастическим тоном, что мои несчастья не могут сравниться с его и что, в любом случае, у меня их нет. Он закончил тем, что высмеял выражение моего лица и мой нос, который, кажется, вздернут. Лично я не принадлежал к числу великих людей; я принял эти унижения как заслуженные и украсил чело более скромным трауром.


Мой отец, гордившийся моими успехами в учебе, хотел видеть в моей серьезности лишь признак рефлексии. Преподобный Эдмунд Гансон, который как-то вечером рассказывал ему о странном состоянии своего сына, согласился с его мнением, и авторы "Наших дней", не имея возможности выразить нашу привязанность как существ, созданных друг для друга, соединили змею и виолу да гамба в фуге, от которой задрожали стекла: жестоком концерте, в котором каждый из них стремился одержать верх, чтобы подняться на уровень наших соответствующих заслуг и догнать нас в славном будущем.


В тот вечер я выпил много пинт пива и несколько графинов пресной воды. Горацио, заткнув уши кулаками, сопя от злости, делал вид, что разглядывает пироги, байдарки, прау, базары, дау и катамараны, но, как я вскоре обнаружил, его мысли были где-то далеко, на борту другого корабля.


VI


С момента нашего поступления в школу Норт-Уолшем прошло ровно полтора года, пока мой дорогой Горацио грыз удила. Однажды утром, когда я зашел в его комнату, чтобы исполнить свою роль его педика, и не обнаружил там Горацио, я уронил туфли и завтрак. Кровать, сорванная с простыней, широко распахнутое окно, отсутствие карты и медальона, а также конверт, адресованный мне в "Саванах Грозного", немедленно открыли мне правду.


Подойдя к окну, я увидел листы, разрезанные на полоски, собранные в жгуты наподобие тросов и прикрепленные к подоконнику морским узлом, который выдал бы их автора. Такого рода побег был, в любом случае, типичен для Горацио. Любой другой доставил бы меньше хлопот и воспользовался благоприятным моментом. Среди трудностей ему всегда приходилось выбирать самое смелое, самое трудное или самое причудливое. Я бы сказал все, добавив, что потребовалось пять медных опор, чтобы его ноги коснулись земли, и что по состоянию свежей земли было очевидно, что тело упало.


Письмо Горацио было задумано в следующих терминах. Признаюсь, я придал ему структуру, которой у него не было.


Проклятый Джим,


Вы верите, что такой парень, как я, мог бы оставаться здесь дольше? Нет, вы в это не верите. Итак, следуя совету моего отца о том, что капитана Баклинга ждут в Портсмуте, я прощаюсь с вами в частности, но ни с кем в целом. Я бы с удовольствием поджег этот ящик со вшами. Меня остановил не столько страх быть повешенным, сколько страх поджарить тебя, Джим, посреди твоего зверского сна. Поэтому я попрошу своего дядю взять меня на борт его корабля. Он обещал сделать это, когда мне исполнится тринадцать. . Я думал, что смогу присоединиться к нему в прошлые каникулы, но он задержался на шесть месяцев — ты же знаешь, ветры, штормовое море, ремонт — или же какая-то команда пьяниц подала ему сигнал в море в то время. Вот почему вы видели, как я провел каникулы за телескопом. Если бы вы могли видеть меня завтра путешествующим по компасу! Я жму тебе руку, Джим, и оставляю тебе на память модель "Редоутебл". Теперь, когда я чувствую себя мужчиной, мне не нужны подобные легкомыслия. Прежде всего, не рыдай, как девчонка, а трижды прокричи "ура" за освобождение твоего радостного Горацио. Разорви это письмо и проглоти кусочки. Ты не знаешь, в какую сторону я направляюсь, не так ли? Прощай, Джим, дорогой и чертов старый болван.


Ты очень любящий,


Горацио Гансон,


Мичман.


Не то чтобы я этого ожидал, но это исчезновение меня не удивило. Я проглотил письмо и пошел сообщить о своей находке, клянясь моими великими богами, что понятия не имел, каковы планы моего друга. В любом случае, по той скудной настойчивости, с которой они допрашивали меня, я заключил, что они были рады видеть его спиной и не имели никакого желания видеть, как он возвращается.


Ожидая жестокого обращения без его защиты, и даже не прибегая к этому особенно эгоистичному чувству, я не могу выразить, как сильно я скучал по моему дорогому Горацио. Однако я не боялся за него ни поисков, от которых он мог бы уклониться, ни холода, голода, ни колебаний в своем маршруте, настолько изобретательным и решительным он был. Я представил его на дорогах, покрытых морской картой, чтобы укрыться от весенних ливней. Затем, дав полную волю воображению, взращенному чтением и иллюстрациями, я представил себе одиссею, подобную той, что описана в "Братьях с побережья",16 Английский и французский смешались воедино, когда на плавучих машинах они спустились по водопадам Новой Испании и достигли мыса Грасиас-а-Диос после шестидесяти восьми дней приключений, пройдя от Южного моря до Океана. Засаженные пальмами, эбонитовыми деревьями и мангровыми зарослями, населенные огненно-красными ара, агути, обезьянами и кайманами, Суффолк, Эссекс, Кент и Сассекс, через которые ему пришлось пройти, изменили флору и фауну. Пастухи и сельские жители мутировали в доброжелательных индейцев с запыхавшимися лицами, их носы были пронзены кольцами из сплава, который в историях называется караколи.


В компании потерянных детей, которых он привел к богатству, мой дорогой Горацио питался кукурузой, картофелем, маниокой, бананами, дынями, гуавой, ананасами или виноградом, как Робисон Крузо, но прежде всего сапполой, которую Равено де Люссан17 описывает как разновидность груши с малиновой мякотью, и авокадо, которая снаружи бледно-зеленая, а под кожурой содержит что-то вроде белоснежного крема, вкус которого восхитителен. У меня потекли слюнки; в конце концов, я позавидовал судьбе путешественника.


Продолжая действие моего героя, я увидел его в Портсмуте, на руках у своего дяди, капитана, среди команды, загорелой тропиками, которая с энтузиазмом приняла его, но не как ребенка команды, а скорее как еще одного хозяина. Эти грубые моряки подбрасывали в воздух свои вощеные матерчатые кепи, танцевали джигу и исполняли шутливые ритуалы пересечения Черты в его честь. "Грозный" поднял якорь для опасной экспедиции. В первом ряду толпы, приветствовавшей ее отъезд, я увидел мистера и миссис Гансон со своими шестью отпрысками, в порядке роста, все махали платками, мокрыми от слез, а верная Поппи бросилась в море. Наконец, были сражения, в которых с саблей в одной руке и пистолетом в другой Горацио вел подразделения на вражеские палубы. “Абордажные подразделения, в атаку!” Я бесконечно варьировал эту тему, хотя мой дорогой Горацио всегда брал на себя инициативу и славу.


Обычно я мечтал об этих великих деяниях в часы досуга, но иногда и во время учебы, и наблюдалось небольшое ослабление моей работы. Поскольку считалось, что исчезновение моего дорогого Горацио повлияло на меня, и я завоевал благосклонность моих хозяев, мне дали время взять себя в руки. Даже мои товарищи, чьих издевательств я опасался, заигрывали со мной вместо того, чтобы навязать рабство, которое было бы болезненным для меня. Это также не соответствовало бы их чувству уважения к месту, которое я занимал во главе их, поскольку, по правде говоря, я стал честью класса. Они проявили благоразумие, не расспрашивая о Горацио, сообщив мне таким образом, что он был причиной их холодности по отношению ко мне, и что они прощают меня за то, что я подарил ему исключительную дружбу, поскольку у сердца есть свои причины. Что касается меня, то я был польщен этими почестями, но ни с кем себя не связывал.


Через несколько недель, когда я почти восстановил свою обычную уравновешенность, я получил посылку, на которой узнал плохо замаскированный почерк моего дорогого Горацио. Это был небольшой пакет, отправленный из Португалии, в котором находились равноденственный компас, пропорциональный компас, навигационный компас и морской компас. У меня никогда не было никаких морских проблем, которые нужно было решать, и я мог рассматривать этот груз только как предлог для того, чтобы сообщить мне его новости. Подумав, что, в конце концов, его можно найти в каком-нибудь потайном месте, я приподнял дно коробки и обнаружил следующее письмо, в которое, как и в предыдущее, я внес относительную связность.


Проклятый Джим,


Я на борту "Грозного", капитан Баклинг. Пройдет совсем немного времени, и я отправлюсь в море, но на корабле Индийской компании, которым командует друг моего дяди. Оказывается, мне необходимо научиться бизнесу! Я надеюсь, что это не займет много времени, и что я скоро буду в Королевском военно-морском флоте. Кем, по-твоему, я должен стать, Джим, с этими чертовыми торговцами специями, которые не умеют стрелять из пушки? Должен вам сказать, что мне не составило особого труда найти карету после того, как я ушел из вашей закусочной, подружившись с почтальоном, который был большим любителем эля, и которому я отдал два фунта, которые у меня были. Он спрятал меня под брезентом среди багажа, на случай, если закон будет преследовать меня по пятам. Знай, что мой отец согласился с моим новым статусом. Так что ни о чем не беспокойтесь и не бойтесь быть уличенным в соучастии. Тем не менее, поскольку кто-нибудь может вскрыть эту посылку, и прежде всего, чтобы убедить вас в вашей тараканьей храбрости, я прячу свое письмо, которое вы будете достаточно проницательны, чтобы обнаружить под инструментами, о которых вы можете думать все, что вам заблагорассудится. Это все, что у меня есть. Но ты не ожидал от меня куклы или угощений. Прощай, дорогой старый болван. Постарайся быть уверенным, что, когда я снова встречусь с тобой, я смогу сделать из тебя что—нибудь - например, корабельного хирурга для введения ипекак.


Ваш,


Горацио


В то же время я получил письмо от моего отца, в котором говорилось о выходке беглеца. Это была, как вы можете догадаться, прекрасная речь, призванная предостеречь меня от подобных побуждений. Я читаю между строк страх, что я могу сделать то же самое, либо из сочувствия, либо с романтическим намерением уехать к своему дяде в Индию. В заключение мой отец пренебрежительно отозвался о статусе авантюриста, который, по его мнению, соответствовал положению капитана Баклинга, хотя последний и принадлежал Королевскому военно-морскому флоту. Наконец, он сказал несколько слов о миссис Гансон, чье горе было настолько велико, что она не переставала проклинать своего брата, и он объявил, что ее преподобный муж, похоже, отказался от наслаждений змеи, и т.д., и т.п. Изображение этой плачущей семьи скорее вызывало смех, но мой отец выдал свои опасения, и я сам заплакал.


Поэтому, стремясь успокоить его, никогда не будить его тревогу, я вернулся к работе с новым рвением, поклявшись превзойти самого себя, но, тем не менее, разрывался между двумя образами: его, которого я боготворил, одинокого, озабоченного и трудолюбивого; и моего дорогого Горацио на его корабле в сказочных краях. Возраст заставил меня приблизиться к первому, как будто я все больше осознавал тот факт, что однажды мне больше не придется сталкиваться с моделью.


Чтобы сократить эти чересчур частные воспоминания, скажу, что они пришли ко мне в то время, когда я начинал свое обучение на инженера, блестяще преуспев в других. Мой дядя опередил моего отца на год, оставив ему значительное состояние, которое должно было перейти ко мне, и указал на выбор профессии.


На меня сильно повлияла смерть моего отца, и я хотел бы стать свидетелем моего успеха, как дань уважения ему. Более того, я был один в мире, без какой-либо привязанности. Горацио, которого я больше не видел, все еще путешествовал по морям, и мои мысли все еще согревали воспоминания о нем. Все, что я знал о нем, я узнал от преподобного или его сестры Элси, когда поехал провести несколько дней в элегантном доме, который мой отец построил в Датском лагере.


Я знал, например, что Горацио принимал участие в полярной экспедиции, что в качестве гардемарина он провел больше года в индийских морях, где климат повлиял на его здоровье, и что после различных приключений он дослужился до звания первого лейтенанта — что напомнило мне оракул цыганки.


Хотя я чувствовал до постигшего меня несчастья, а тем более после, необходимость выбора привязанности, я так и не смог решиться на это. Это правда, что я полностью отдавался своей работе и что я ощущал эту необходимость только в усталости моих прилежных ночей, но у меня было что-то вроде лености сердца, когда я привязывался к кому-либо, несмотря на меланхолию моего одиночества. Короче говоря, моя природная замкнутость дистанцировала меня от дружбы, как некоторые перерождающиеся деревья отпугивают птиц. Пришлось бы любить меня силой и навязывать мое внимание. Нетребовательный темперамент не заставлял меня искать женщин. Возможность сделать это не представилась сама собой, или я не знал, как ею воспользоваться. Таким образом, по этим разным причинам у меня не было друзей и я был если не девственником физически, то, по крайней мере, совершенным незнакомцем в любви. Таким образом, чувство, которое я питал к Горацио, все еще жило во мне со всей его юношеской свежестью. Подобно ярко раскрашенной печатке, я обнаружил это, перелистывая страницы своих дней.


Не испытывая любопытства относительно их продолжения, я задержался на их созерцании, очарованный их великолепием. Но мне показалось, что я смог заставить их сиять, подыскав оригинальные образы, вызванные не столько моими воспоминаниями о Горацио, сколько присутствием его маленького корабля в моей студенческой комнате. Стоявший на каминной полке под стеклянным колпаком, он неотступно напоминал мне о нем вместе со всеми обстоятельствами моей ранней юности. О чем я говорю? Это также олицетворяло будущее — будущее Горацио. И слова старухи иногда звучали в моих ушах: “Ты, великий путешественник, ты, великий капитан...” Их бессвязное добавление показалось мне похожим на дым, окружавший пифию, и я не мог найти никакой другой причины, кроме ритуальной, чтобы затемнить чрезмерно очевидный смысл.


Я добавлю, что я был доволен своим одиночеством, которое было не лишено определенного элегического очарования, и что я нашел убежище в поэзии, к которой у меня всегда было большое пристрастие, несмотря на характер моих занятий.


Эти исследования я завершил, потому что начал их, когда был жив мой отец, и в ту эпоху, желая не быть для него обузой, я рассчитывал сам обеспечивать свои потребности, даже несмотря на то, что боялся активной жизни, общения с людьми и ответственности — я, который так восхищался Горацио!


Но я так сильно восхищался им, и все еще восхищаюсь им, наблюдая, как он живет вместо меня. Возможно, именно в этом кроется истинная причина массового поклонения героям, без которого человек не прочел бы столько книг, от Гомера до Даниэля Дефо, которые предлагают их нашему уму.


Будучи наследником значительного состояния, я больше не думал ни о чем, кроме как об обогащении своих знаний, и я пообещал себе, что посвящу свое время медицине, даже не мечтая заниматься ею. Другие, возможно, искали место в обществе и основали семью, или держали лошадей и любовниц, деля свое время между азартными играми и развратом, или путешествовали, собирая старинные доспехи времен Артура из римских руин по всему миру, или парики Марии Стюарт — что я знаю? Но, повторяю, я естественным образом следовал пути прилежания, на который меня толкнули, и никто, ни страсть, ни советчик, не свернул меня с него. Поэтому я начал изучать медицину так же регулярно и так же уединенно, как любой бедный студент.


VII


Ближе к концу учебы я узнал из уст Элси о возвращении Горацио на неопределенное время.


Дважды он приезжал, чтобы обнять своих родителей и ненадолго побыть дома, но у меня не было возможности увидеть его. На этот раз, почувствовав недомогание после Ямайской кампании и отравившись, как говорили, водой, в которой купались ветви манчинелового дерева, он рассчитывал провести несколько месяцев на водах в Бате.


Я удивился, увидев в нем сад в Датском лагере, окруженный его семьей. Он показался мне едва повзрослевшим, и я бы нашел его почти таким же, как раньше, за исключением того, что его непудренные волосы были заплетены в немецкую косичку необычайной длины, а у его пальто были фалды, которые он никогда раньше не носил. Я был готов броситься в его объятия, охваченный невыразимым чувством, но он не разжал своих. Он только протянул горящую руку, влажную от лихорадки, в то время как другая оставалась на его трости. По знаку, который Элси подала мне, я понял, что он с трудом держится на ногах. Тогда я заметил дрожь, которая сотрясала его в спазмах.


Он увидел мои готовые хлынуть слезы и страх на моем лице.


“Чертов старый болван”, - у него хватило сил сказать мне насмешливым тоном, который старался звучать ободряюще. “Чертов старый болван, похоже, ты собираешься стать врачом. Это то, чего я от тебя ожидал?”


Для него принесли плетеное кресло, потому что он сказал слишком много. Он позволил себе увлечься, глядя на меня вытаращенными глазами, и после долгой паузы продолжил: “А этот проклятый Джек Тар? Ты все еще думаешь об этом? Видишь ли, Джим, сейчас самый подходящий момент, чтобы приступить к работе. Нет, я не прошу у тебя так много ... если бы ты только мог заставить меня шевелить конечностями с помощью своего изобретения! Шкив здесь, зубчатое колесо там. Ha ha! Кровавый Джим, знаешь, я бы больше доверял этому, чем наркотикам!”


Я получил еще один сигнал и промолчал. Несколько мгновений спустя Горацио погрузился в сон, выпустив свою руку из моей. Когда в листве начала щебетать птичка, вся семья бросила в ту сторону пригоршни гравия, чтобы заставить ее замолчать. Преподобный, у которого было странное выражение лица, указал на виновного палкой, которая поддерживала его на старости лет. Он бы оглушил им шумную Поппи, если бы Небеса не положили конец ее дням задолго до этого. Птица улетела, чтобы ее услышали в другом месте, а ее враги вернулись на цыпочках. Мы все стояли и смотрели, как спит Горацио. Долли и ее сестра отгоняли мух от окрестностей.


Что! Сказал я себе. В таком убежище покоя и прохлады этот спящий герой, ради которого изгоняют все живое, все еще видит сны о громе пушек! Время от времени Горацио произносил несколько приглушенных слов: тех самых, которые он выкрикивал на зернохранилище, которые он бормотал в Северном Уолшеме, которые он произносил в Форт Чарльз в Порт-Ройяле на Ямайке, артиллерия которого была доверена ему. “Подними бриджи... Прицелись... Первая и вторая батареи... огонь!”


Я увидел, как затрепетали веки шестерых братьев и сестер, а преподобный Гансон сжал в кулаке свою трость в виде вороньего клюва. Что касается меня, то, основываясь на нескольких письмах Горацио к воинственной Элси, я представлял себе, как он командует своими артиллеристами, стоя на парапете, презирая картечь, или босиком бросается в атаку под огнем испанских поворотных орудий, чтобы в считанные минуты овладеть островом Сен-Бартелеми или даже фортом Сан-Хуан в чумном болоте под наблюдением gallinazos, этих американских стервятников, которые разрывают раненых на части.


Наконец, рядом с моим дорогим Горацио, неодушевленным, но произносящим несущественные слова, идея автомата, который он заставил возродиться после нескольких лет забвения, привязалась ко мне, как ребенок к своему отцу, которого он боится снова потерять. Вскоре я сосредоточил на этом все свое внимание. В те моменты мои знания механики и анатомии соединились воедино, и восковое лицо спящего могло только поддерживать задумчивость, в которую я погрузился.


18Таким образом, я мысленно представил себе андроида нового типа, в котором основные мышцы, нервы, сухожилия и даже аппарат кровообращения были бы скопированы с природы. Случилось так, что я только что нашел вещество, которое все еще было малоизвестным или, по крайней мере, не находило применения: разновидность камеди, извлеченной из Ficus primoides и Collophora utilis, которые мой дядя пытался перевезти из Америки в Индию, образцы которой я рассматривал среди его сувениров. Я перешел к другим техническим деталям изобретения, столь же внезапного, сколь и совершенного.


Однако я больше не мог ни стоять на месте, ни хранить молчание. Мне нужно было идти, отвечать на вопросы и аргументы воображаемого слушателя и, наконец, проникнуться к нему энтузиазмом. Поэтому я отпустил руку моего дорогого Горацио, пульс в которой, как я чувствовал, участился, и попрощался с его окружением, заверив их, что поеду навестить его в Бате, куда он решил отправиться на следующий день, несмотря на серьезность своего состояния.


На самом деле, я не верил во влияние манчинеля и пришел к выводу, что это была просто рецидивирующая лихорадка палудального происхождения. У ворот я посоветовал его родителям, которые разговаривали со мной шепотом, дать ему хинин.


Вернувшись домой после монолога по дороге, увлеченный своей темой, я собрал бумаги моего дяди и поискал адрес партнера, который был у него в Бомбее и который уведомил нас о его смерти. Я немедленно написал ему с просьбой раздобыть для меня, по любой цене, значительное количество вещества, от которого зависело мое изобретение. Затем, отправив свое письмо через домработницу, которая присматривала за домом во время моих долгих отлучек, я просмотрел записи и планы моего отца на предмет всего, что касалось его механических исследований во время реализации его великого проекта — проекта, нехватка ресурсов для которого привела к смерти Джека Тара.


По правде говоря, я обратился к этим мемуарам только из сыновнего почтения и для того, чтобы оставить свое предприятие под надежной опекой. Я провел за этим занятием несколько часов, пораженный их развитием и точностью. Этого было достаточно, чтобы я поместил их в портфолио, чтобы забрать с собой и изучить на досуге, поскольку мне все еще требовалось еще шесть месяцев, чтобы получить квалификацию врача.


Вдохновленный спокойствием, дистанцией и тишиной, я принял решение удалиться в это место, не информируя никого о том, что я делаю, и даже уволить прислугу, чтобы иметь как можно меньше назойливого общества. С этой целью я пересмотрел дом сверху донизу, уделив особое внимание каждой комнате, всегда с учетом моей будущей работы. Можно было подумать, что мой отец предусмотрел все, включая огромный гардероб со шкафчиками, который я выделил для размещения анатомических образцов, решив максимально копировать природу, как будто напрямую прибегая к ней. Я рассмеялся при мысли о том, что служанка столкнется лицом к лицу с этими похоронными открытиями и всеми опасными глупостями, которые она могла бы рассказать, — что укрепило меня в моем решении побыть одному.


Я спустился в погреб; там я нашел запас всяких вкусных напитков, которые так любил мой отец и которые ускорили смерть моего дяди, одни в бутылках, другие в бочках и бочонках. “Налей мне пинту, Джим”, - пробормотал я, наливая полную бочку. Увы, если бы я еще несколько лет разливал пинты пива для своего отца в задней комнате деревенского магазина, я бы не был там, где я сейчас!


Наконец-то я стал врачом. Мои старые и новые книги уже доставили меня домой вместе со всеми материалами, необходимыми для моей работы. Я также приобрел самое совершенное оборудование, чтобы ни с кем не иметь дела; в любом случае, доброжелательное ученичество, которое я прошел у своего отца в раннем возрасте, работая сам или наблюдая за ним за работой, и особенно мои инженерные познания, позволили бы мне после нескольких недель практики соперничать с лучшими мастерами королевства. Я добавлю, что мой корреспондент в Бомбее ответил мне обратной почтой, предоставив себя в мое распоряжение. Он также сказал, что разновидность моего фикуса была распространена по всей континентальной Индии и что было бы излишними расходами пытаться пересадить ее первым.


Работа моего отца избавила меня от долгих первоначальных поисков и колебаний, но вскоре мой план разошелся с его планом. Что занимало меня больше всего, так это вопрос о говорящей машине, к которому он подошел в соответствии со своими современниками и, возможно, предшественниками.19 Большинство использовало искусственную голосовую щель или даже перфорированную медную втулку с выступающими заклепками, как в музыкальных шкатулках. Мое открытие было совсем другим. Если бы у меня было время воспользоваться им, я бы удивил мир. Я сделал оттиск человеческого голоса на цилиндрике из жевательной резинки, который я временно поддерживал в состоянии консистенции, напоминающей воск. После этого я отвердил его химической и термической обработкой. Игла проходила по отпечаткам, полученным воском, и ее сохраненные колебания воспроизводились с помощью усилительного устройства. Но подробности и схема моей говорящей машины будут найдены в трактате, который я приложу к этой истории моей жизни. В нем содержится все, что связано с андроидом. Поэтому вам придется смириться с краткостью объяснений, которые я здесь даю.


Мне потребовалось больше года, чтобы сконструировать и усовершенствовать машину, более тонкую и точную, чем часы. Поскольку я спроектировал его так, чтобы воспроизводить голос моего дорогого Горацио, мне показалось забавным использовать его обычные фразы, такие как “добрый день”, “иди спать”, "заткнись, чертов старый болван", и команды батарее, посадке и навигации, а также атмосферные или сезонные замечания, которые играют большую роль в флегматичных разговорах в моей стране: “Сегодня хорошая погода”, "Завтра будет дождь” или наоборот. Я сделал аранжировку таким образом, что нажатием пальца мог получить какое-нибудь восклицание или подходящую фразу, и я достаточно точно имитировал голос Горацио, чтобы ошибиться, когда мне приходилось его записывать.


Меня так позабавила эта шутка, что я не мог не позволить семье Горацио услышать его голос. Я положил аппарат в карман и отправился к ним под предлогом получения новостей о моряке, поскольку видел его лишь изредка и никого не информировал о характере моих исследований.


Когда раздался голос Горацио, вместо ожидаемого мной изумления раздался общий взрыв смеха. Никто не искал Горацио за дверями или в соседней комнате, но меня заверили, что я превосходный чревовещатель. Впервые, несмотря на мой небрежный наряд, Элси и ее сестра проявили ко мне преступные чувства, хотя и выразили их только поспешно и взглядом.


Что! Меня неправильно поняли, или я совершил ошибку, не представившись. И они подозревали меня в других скрытых достоинствах, которыми я мог бы поставить в тупик тех, кто не оценил меня по достоинству. Наконец, я уловил некоторое подозрение в интересе, который я только что пробудил в сердцах этих молодых женщин. Моя самооценка изобретателя была не очень удовлетворена, и мне пришлось смириться с этим, не уступая его порывам; самым серьезным было бы поместить машину в другую комнату и таким образом убедить всех, что я не говорю с помощью выдумки. Кто-нибудь обязательно раскрыл бы секрет, который я хотел скрыть с нелепым упрямством.


Но я предвосхищаю события.


Поглощенный своим изобретением, я позволил времени пройти с момента моего визита к моему дорогому Горацио. Итак, через три месяца, еще будучи студентом, я отправился в Бат. Я узнал, что, горя нетерпением найти работу, он уехал в Лондон, как только оправился от болезни, и что, получив звание капитана корабля, который доставил его в Индию, он проводил зондирование в Датском море. Я был в отчаянии, не зная, когда увижу его снова, и мне хотелось бы получить от него разрешение на точные измерения его лица и тела. Однако, хватило бы у него терпения позволить мне это сделать, и разве он не послал бы меня к дьяволу? Одежда, которую он оставил после себя, предоставила мне приблизительные размеры. Все думали, что я портной, и я позволил им в это поверить.


После экскурсии в дом преподобного Гансона, о которой я рассказывал, я приступил к конструированию андроида с испытания системы кровообращения, для чего я сформировал сеть артерий и вен, не всю целиком, а ту, которая видна на поверхности тела. Сердце, которое должно было быть заполнено цветной жидкостью, по плотности и вязкости аналогичной крови, требовало большего применения. Необходимый для функционирования как живой орган, он был соединен с пневматическим устройством, расположенным в грудной клетке вместо легких. Материалом послужила жевательная резинка, о которой я уже упоминал. Я израсходовал так много, с такими потерями, что написал в Бомбей за новым заказом почти сразу после получения последнего.


Подготовка анатомических образцов, предназначенных для формования, сама по себе занимала значительное время, не говоря уже о постоянных поездках за ними. Я не осмеливаюсь сосчитать количество профессий, которыми я занимался одновременно; я до сих пор поражен тем, что преуспел во всех них самостоятельно за те пять долгих лет, которые я посвятил этому этапу своей работы. Но я сокращу, сказав, что это стоило мне еще одиннадцати лет, в течение которых, за исключением времени моих встреч с Горацио, я жил в абсолютном безразличии к своим ближним, а также чуял шпионаж и недоброжелательство, бродившие вокруг меня, что делало меня еще более мрачным.


Таким образом, во мне больше не было ничего человеческого в том смысле, который мир вкладывает в этот термин. Я почти не разговаривал, только разговаривал с вывесками в магазинах, указывая на нужные мне продукты, и отворачивался, ворча на назойливых людей, которые задавали мне вопросы. Уличные мальчишки со смехом показывали на меня пальцами, и я часто слышал, как меня называли “чревовещателем”. Я позволил себе отрастить бороду и жил, не беспокоясь о поношенной одежде; я спал под одеялом, чаще всего не полностью одетый. Я был бы совсем другим, если бы потребности любви побуждали меня быть если не соблазнительным, то хотя бы не отталкивающим, но я не чувствовал этого беспокойства, полностью отдавшись своей работе и домашним хлопотам, пусть и сведенным к минимуму.


Когда я был доволен своей работой, я спустился в погреб. “Налей мне пинту, Джим”. И я выпил свой эль в саду под паром, в беседке, где пил мой отец. Подобно злым духам, бродячие кошки приходили тереться о мои ноги своим зудом.


С критской монетой, которую вы, возможно, помните, с "Грозным" под стеклянным колпаком и Джеком Таром, пунктуально передвигающимся по собственному желанию, мои хорошие дни были увековечены. Поочередно воспоминания и надежды окутывали меня, как опиумный дым, который скрывал от меня мир. Виола да гамба, стоявшая в углу, долгое время издавала под моими пальцами свои глубокие и соблазнительные ноты, но струны порвались или ослабли, и я забыл их натянуть или настроить.


Иногда по вечерам я боялся своей работы: этих мышц и венозных сетей, разложенных на столах, этих большеберцовых и бедренных костей, этих жутких остатков! Я опасался, что, когда все будет закончено, эта пародия на Божье творение может показаться мне кощунственной, что я могу быть проклят теми самыми устами, которые произнес. Врач снова одержал верх; я приготовил себе отвар и бросился на свою скудную постель, чтобы отогнать сном те ужасы, которые были вызваны усталостью.


Такова была моя жизнь с доходом, который сделал меня самым богатым человеком в регионе, и который я расходовал на жвачку Ficus primoides, Cenopia peltala и Collophora utilis, на старые кости, инструменты, металлы и невероятные, отталкивающие и смехотворные безделушки.20


VIII


Во второй раз я увидел Горацио через несколько месяцев после заключения Версальского мира. Не возвращаясь в монастырь, но несколько раз встречаясь с его жителями, я узнал от них о плохом состоянии его здоровья после пребывания в Квебеке. Несмотря на мое желание рассказать о моем невидимом друге, я не ответил на приглашения прийти, узнать новости о нем и продемонстрировать свой талант "чревовещателя”.


Итак, я нашел моего дорогого Горацио в том же состоянии пошатнувшегося здоровья, но он рассчитывал загладить свою вину, незамедлительно вернувшись во Францию с неким капитаном Макномором. Его большим желанием было научиться бегло говорить по—французски - для военных целей, поскольку других он никогда не предвидел. Все лето он жил в Лондоне, в маленьком домике на Солсбери-стрит, почти не подавая признаков жизни своей семье, поэтому я не был удивлен, что наше относительное соседство не побудило его написать мне.


Мысленно он был все тем же, хотя и обогатился воспоминаниями о войне и путешествиях, на которые, впрочем, не придавал особого значения, не будучи болтливым. Он чаще и с удовольствием вспоминал о своей близости с Его Королевским высочеством принцем Уильямом, принцем-моряком, и о своем представлении ко двору, на котором он возлагал большие надежды на свое продвижение по службе. Все смотрели на него, открыв рты.


Наконец, он соизволил спросить о моей работе, из-за которой, как сказали ему его родственники, я жил один, и он с большим энтузиазмом выслушал подражания, которые, как предполагалось, я ему сделал. Я смог отвести его в сторонку, чтобы рассказать о моей говорящей машине и моем проекте, попросив сохранить это в секрете. Он слушал меня с изумлением и не мог поверить, что однажды я осуществлю эти детские проекты, к которым, по его словам, он никогда не относился всерьез. Я даже видел, что он начинает считать меня сумасшедшим, но я привел ему столько доказательств реальности того, что я говорил, что в конце концов он мне поверил.


Я хотел бы убедить его приехать, посмотреть и указать на это пальцем — моим самым тайным желанием было записать его голос, — но он сослался на скорый отъезд. На самом деле, я утомлял его разум, не способный долго концентрировать внимание ни на чем, кроме него самого. Мне также хотелось бы тщательно измерить его лицо. Не найдя возможности задать ему этот вопрос в присутствии свидетелей настолько нескромным, чтобы они распространили мою репутацию чревовещателя, я ограничился тем, что зафиксировал пропорции в своей памяти.


Мы провели вечер вместе. Я вызвал в памяти наши воспоминания: лавку моего отца, школу мистера У. Спула, строительство маленьких кораблей, наши стычки в амбарах и побег из Северного Уолшема. Он слушал меня, кивая головой, но его мысли были устремлены в будущее, всегда наперед. Тем не менее, он и его семья приняли как дань уважения тот поток, который поднялся из моего сердца, в котором плавало так много меланхоличных обломков.


Преподобный, который пропустил музыкальные вечера, рассказал о моем отце, и все пролили слезы при упоминании имени миссис Гансон, которую Господь некоторое время назад призвал в свое лоно. Доблестный капитан Баклинг, умерший, как говорили, из-за своих старых ран, но больше всего из-за того, что слишком любил ром, выпустил залп из ста одного мазка носовым платком. Несмотря на тайну, которая окружала меня, и любопытство молодых женщин, сердца которых я когда-то затронул, не было и речи обо мне, отказавшемся снова заявить о себе. Это потому, что я не был Горацио Гансоном! Он занял место Баклинга. Однако я не обиделся, поскольку работал ради его славы и уже считал его величайшим человеком в стране.


21Наша третья встреча, после четырехлетнего перерыва, была более продолжительной. Капитан Хилактора, он только что женился. Измученный лихорадкой, под угрозой чахотки, он удалился в Датский лагерь. Не только лихорадка подорвала его авторитет, но и различные поводы для гнева: одни были направлены против спекулянтов в Индии, другие - против Адмиралтейства, третьи - против американцев, которых он продолжал называть “мятежниками”, и даже против Казначейства. Я никогда не слышал, чтобы он так ругался в адрес всех чертовых болванов во вселенной.


Однако через некоторое время этот гнев утих. На смену ему пришла страсть к охоте. Охваченный этой разрушительной яростью, он палил во все стороны, не утруждая себя тем, чтобы взвалить оружие на плечо или прицелиться, во все, что, по его мнению, двигалось или убегало. Однако эта огромная общественная опасность убила только одну куропатку-мать, которая волочила крыло по борозде, чтобы отвлечь охотника от своего выводка. В память о таком чуде мне дали птицу нафаршировать. Я не только нафаршировал ее, но и заставил махать крыльями, двигать головой и кричать жалобным голосом.


Естественно, я сопровождал его в большинстве этих экскурсий, усталость от которых изматывала нас. Однажды он заснул под каштанами. Я воспользовался его дремотой, чтобы снять мерки с его лица, о котором так долго мечтал, и проверить те, что прилагаются к одежде, забытой в Бате. Пытаясь определить расстояние от носа до верхней губы, я резко разбудил его. Несомненно, приняв меня за индейца, он схватил меня за шею и задушил бы, если бы среди слов, которые я пробормотал, его не поразило слово “автомат”.


“Это для автомата, Горацио, для автомата!”


Моя жизнь была спасена, но гнев Горацио обратился против моей работы.


“Когда же ты наконец закончишь, чертов Джим, старый болван, с этой штукой, которой ты продолжаешь долбить меня по ушам? Нет, я не хочу это видеть и не собираюсь слушать твою бормочущую машину. Я уйду, когда все закончится. Возможно, это обещание поторопит тебя. Тогда ты бросишь идиотскую жизнь, которую ведешь, и придешь работать ко мне в качестве врача и секретаря, поскольку ты ученый, Ты не поверишь, проклятый Джим, как трудно моряку писать письма и отчеты!”


За пять лет пребывания Горацио в моей работе был достигнут значительный прогресс. Он упрямо не хотел навещать меня, придерживаясь данного им обещания. Я воспользовался его присутствием, чтобы смоделировать его маску по памяти, постоянно ретушируя ее, пока сходство не стало абсолютным. Его компания, а иногда и компания его жены, вернули меня к более нормальному существованию. Я больше не погружался в меланхолию и не испытывал ночных кошмаров, у меня была приличная внешность, я спал в настоящей постели, и порядок вернулся в мой дом, где я, несмотря ни на что, надеялся на неожиданный визит. В общем, я больше не делал четкого различия между дружелюбием и чувством, которое воплощала моя работа — работа, которая была единственной причиной моего существования в этом мире.


Зимой 1792 года мой дорогой Горацио, не в силах больше оставаться на месте, умолял доверить ему какое бы то ни было командование, даже земснарядом. Он получил "Менелай" с шестьюдесятью четырьмя пушками и был отправлен в Средиземное море. С тех пор, как меня снова охватила ностальгия по морю и мрачное желание сражаться, я заново открыл для себя Горацио из Северного Уолшема: того, кто ходил вокруг, впиваясь ногтями в мою руку и бормоча сквозь зубы. На этот раз это было: “Вестминстерское аббатство или Победа!” Что касается меня, мне не потребовалось много времени, чтобы вернуться к небрежности моей прежней жизни, особенно когда леди Гансон удалилась в Бат со своими невестками и свекром, преподобным, которого возраст подкосил ревматизмом.


Однако я не оставался без вестей о нем. Леди Гансон время от времени писала мне, чтобы я стал участником его зарождающейся славы и его молниеносных успехов на суше и на море. Я не буду повторять факты, освященные славой и которые постоянно повергали меня в опьянение гордостью; я был другом великого военного человека, который держал в узде французов, которым он поклялся в всеобщем проклятии, как роялистов, так и республиканцев, и моя работа, вместо того, чтобы быть безвозмездным и личным успехом, стала коллективной и патриотической.


Однако, когда я узнал, что он потерял правую руку и глаз, я переживал за него меньше, чем за своего андроида. Должен ли я искалечить его таким же образом, чтобы увековечить славную жертву? Некоторое время я колебался и принял решение, что обеспечу целостность своей машины.


В 1798 году я отправился посмотреть на героя Канарских островов, как только он прибыл в Лондон, покрытый почестями, кавалер ордена Бани, победитель трех городов и четырех морских сражений. Но он жестоко пострадал от перевязки вощеной нитью, которую нельзя было отсоединить без раздражения. Мы с леди Гансон провели три месяца у его постели, помогая каждый день менять повязки и делая это сами. Вследствие этого он стал более высокого мнения обо мне и повторил свое предложение взять меня на борт своего корабля, поскольку, когда наконец-то сняли повязку и рана зарубцевалась, он уже мечтал снова уехать. Но я приближался к концу своей работы, на которую я отвел еще два года, чтобы упорядочить ее и придать ей свой вид.


“Ну, чертов Джим, - сказал Горацио, - через два года я потеряю вторую руку и, возможно, обе ноги. Я получу величайшее удовольствие, увидев себя таким, каким я был”.


Мне удалось убедить его, что за это время я смогу изготовить ему шарнирную руку, чего ортопедия еще не придумала. Однако, полностью отдавшись своей страсти, он присоединился к английскому флоту во главе эскадры из трех линейных кораблей, четырех фрегатов и шлюпа. Я увидел его снова только четыре года спустя, после битвы на Ниле, которая почти довела его популярность до пика. Он остался всего на три месяца, как и в прошлый раз, прежде чем отправиться сражаться в Прибалтику. Я не знал, как убедить его приехать повидаться со мной. Во время его бесконечных экспедиций я, как Пенелопа, ждала возвращения Улисса. Не возвращая свой андроид в мастерскую, я воспользовался им для постоянных улучшений.


Когда я не нашел больше ничего, что можно было бы доработать, а мой дорогой Горацио отправился в плавание по Средиземному морю, где получил командование флотом, я усадил автомат на диван в своей гостиной. Оказавшись с ним лицом к лицу, я увидел, как он курит трубку, скрестив ноги, заложив руки за спину, с самым довольным выражением лица в мире.


“Горацио, ” иногда спрашивал я его, - хочешь, Джим нальет тебе пинту пива?”


“Да, чертов старый болван”, - ответил Горацио.


И мы выпили. Или, поскольку он тоже мог есть и переваривать пищу, как утка Вокансона, я даже предложил ему поужинать. Самым сложным было активировать говорящую машину таким образом, чтобы ответы соответствовали вопросам. Я не могу скрыть тот факт, что Горацио часто отправлял своего собеседника спать или отвечал совершенно неадекватно, либо посредством грозных команд, либо атмосферными замечаниями. Но как он был похож на него даже в этом! И как властность его жестов и голоса заставила бы замолчать впечатлительных или легкомысленных людей!


Я думаю, что то же самое можно сказать обо всех великих людях или о тех, кто получает власть над нами. Волнение, в которое повергает нас их речь или присутствие, не всегда позволяет нам понять их. Однако у нас есть уверенность, что то, что они говорят, не может быть иным, как правдивым, доброжелательным и глубоким. Пусть те, у кого не было возможности испытать этот опыт, почувствуют себя в шкуре великого человека, обратившись к своей собаке, чтобы сказать что угодно, даже оскорбления; они увидят, как животное понимающе наморщит лоб и завиляет хвостом от удовольствия и благодарности. Таким образом, я не был чрезмерно затронут положением дел, которое я не мог исправить и которое могло бы сойти только за дефект в суждениях поверхностных умов.


В другое время я выходил на прогулку под руку с Горацио, когда умело подобранные прикосновения управляли его речью и движениями. Мы вместе поднимались по лестнице; мы спускались в подвал за пинтами пива. Там, когда я немного выпил, опьянение усилило мою иллюзию, и мы, пошатываясь, побрели к беседке, распевая песню Mallard, единственную, которую я когда-либо мог вспомнить. Какие прекрасные концерты мы давали в летнюю луну!


Я был так рад завершить работу, на которую ушла вся моя юность и которая привела меня к среднему возрасту, что больше не опасался быть проклятым его устами или пораженным громом ревнивого Бога. Короче говоря, я почувствовал себя освобожденным, я больше не ждал ничего, кроме настоящего Горацио, чтобы им восхищались, чтобы выставить его на всеобщее обозрение и, возможно, предложить его какому-нибудь музею.


Благодаря образцовому поведению я избавился от усталости и скептицизма сороковых годов и распорядился будущим по своему вкусу. Впервые я подумал об любви, о браке, о великой Индии, куда я мог бы поехать, чтобы почтить прах моего дяди и поговорить о нем с детьми его коллеги, который тоже был мертв. Но я был слишком увлечен свободой, к которой я вернулся, и жизнью, которую я видел лишь мельком в ее прекрасном свете, чтобы хоть на мгновение задуматься над предложением Горацио, чтобы я служил его секретарем и врачом на корабле, где человек рисковал потерять все, из-за ветра, выстрелов и волн, людей и моря в заговоре.


IX


18 августа 1805 года мой дорогой Горацио сошел с "Триумфа" в Портсмуте, отказавшись от преследования французского флота, который был переформирован после разлива Нила. Напрасно он добивался этого так далеко, как устье Ориноко. Затем он вернулся, чтобы проплыть вдоль северо-западного побережья Ирландии, где предполагалось, что необнаруженный флот после вымышленного пункта назначения может объединиться с флотом Бреста, чтобы способствовать высадке. Поэтому, когда он убедился, что ошибся, он вернулся в порт приписки и удалился на Бертон-Плейс в Саффолке, недалеко от Ипсвича. Именно там он приобрел поместье во время своего последнего визита в 1803 году.


Теперь, нужно ли напоминать, что личная жизнь моего дорогого Горацио, возможно, не была свободна от всякой критики? В эпоху, о которой я только что упомянул, он поселил на Бертон-Плейс бывшую авантюристку, знаменитую Нелли Хэкман, которая, проработав служанкой в таверне, вышла замуж за старого лорда и блистала своей красотой при дворе в Италии, где была хорошо известна своим распутством и недостойным поведением. Я мог бы упрекнуть моего дорогого Горацио не в том, что он сыграл роль Антония, а скорее в том, что он довел скандал до того, что поселился под одной крышей с лордом и леди Хэкмен, бросил свою законную жену и, наконец, вынудил своего отца с помощью ложных аргументов склониться перед таким поразительным беспорядком. Но лорд Хэкмен умер два года назад, и преподобный Гансон в возрасте семидесяти девяти лет отправился в путь на Небеса в его компании.


Я бы не упоминал об этих вещах, если бы отныне моя история частично не зависела от них.


Узнав из газет — поскольку, получив известие о своем несчастье, леди Гансон хранила молчание и держалась на расстоянии, — я написал в Бертон, до которого было всего двадцать пять миль, чтобы добиться встречи с моим дорогим Горацио и узнать более подробные новости. Ожидая ответа, я привнес элегантность в то, что раньше было только порядком и комфортом, искусно расставив мебель, ковры, гравюры и картины, накопленные моим отцом, не забыв и о доспехах моего дяди, где ассегаи, стрелы и топорики сияли вокруг щитов.


Я сжег большую часть своих материалов, остальное отнес на чердак и вернул каждой комнате ее истинное назначение, украсив всем, что ей подходило. Затем я проследил за уборкой своего сада, сбрил то, что осталось от бороды, и купил у торговца тонкой тканью. Хотя я еще не нанял многочисленную прислугу, желая сохранить свой секрет до столь желанного дня, в моем доме было уютно и чисто, а его хозяин мог с удовлетворением созерцать себя в зеркалах.


В конце концов, я получил записку от моего дорогого Горацио. Он объявил о своем визите в первую неделю сентября. Я нанял симпатичную потаскушку обслуживать нас и заказал ужин, какого никогда не ел. Накануне я запер фальшивого Горацио в гостиной, сел на диван и пообещал себе на следующий день получить величайшее удовольствие в своей жизни.


Не зная, как провести свой вечер в таком торжественном ожидании, я отправился утолить свое нетерпение в таверны, где меня никогда раньше не видели. Среди юных бездельников было несколько моих товарищей детства, с которыми я едва поздоровался: сыновья молочника, пекаря, травника, изготовителя сбруи, торговца металлоломом и т.д. Я играл в карты и проиграл двести гиней за очень короткое время. Я мог бы обнять этих дорогих парней, хотя они откровенно жульничали. Разве я не имел чести принимать за своим столом победителя Нила, величайшего англичанина в Англии? Каждому свое вознаграждение.


Это было большой неосторожностью с моей стороны, которая могла обойтись мне гораздо дороже, чем двести гиней. На самом деле реальность была ничуть не лучше...


Итак, я так много говорил о прибытии Горацио, что, выйдя на воздух на следующее утро, обнаружил деревья вдоль дороги, увешанные гирляндами, и группы зевак, одетых в свои лучшие наряды, которые ждали прибытия адмирала за пять часов. Я боялся выступлений мэра и других представителей власти, полных их важности, а также обязательства пригласить их к моему столу, не говоря уже о толпе идиотов, которая вторгнется в мой сад, оглушая нас музыкой и радостными криками...


Тем не менее, в этой неприятной назойливости для меня светилась надежда продемонстрировать свой шедевр и получить зловещую похвалу. Страх, что они могут уничтожить его, ощупав и торжествующе взяв в руки, немедленно заслонил этот солнечный луч, и я погрузился за своими закрытыми окнами с задернутыми занавесками в самое мучительное отчаяние. Я мог бы пожелать, чтобы у экипажа Горацио сломалась ось, чтобы лошади потеряли подковы — короче говоря, чтобы он приехал только после наступления темноты или вообще не приезжал. Я держал ухо востро, невзирая ни на какие звуки снаружи, среди которых болтовня бездельников не была рассчитана на то, чтобы утолить мою тоску.


Наконец эти звуки стихли. Назначенный час давно миновал. Мой взгляд был прикован к Джеку Тару, я думал, что мое желание исполнилось и что Горацио не приедет.


Когда я уже собирался сесть за стол, я услышал шум подъезжающей кареты и уличных мальчишек, бегущих за ней с пронзительными криками. Я подбежал поприветствовать моего знаменитого посетителя и помочь ему спуститься. Однако его верный Аллен уже вскочил со своего места, грубо приласкал сопляков шнуром своего кнута, сбавил шаг и поддержал своего хозяина своей сильной рукой.


Пока я обнимал последнего, старый моряк объяснил, что он сделал большой крюк, чтобы избежать толпы, поскольку необходимо было пощадить лошадей и Свою Честь. Поэтому я повел его Честь к дому, выражая ему всю свою благодарность и радость, в то время как Аллен с флотской быстротой и аккуратностью распрягал снаряжение в темноте возле малого перрона, уже набирая воду в брезентовые ведра и протягивая шнур между ног, не прерывая разговора.


“Заткнись, черт возьми!” - прикрикнул на него хозяин. “Ты утомляешь меня больше, чем весь Портсмут, вместе взятый. И ты, чертов старый болван! К столу, ибо я испытываю голод кариба и жажду адмирала Олферта Фишера, величайшего лжеца в Дании, которым дьявол может истязать тело и душу! Видишь ли, Джим, преимущество плавания под парусом в том, что ты можешь преодолеть двадцать пять миль, не глотая пыли.


Мы вошли. Служанка, отупевшая от уважения, вытирала пыль с моего дорогого Горацио в вестибюле, часто роняя щетку. Затем я обратил внимание на все великолепные украшения, украшающие грудь героев и предназначенные для официальных церемоний. Я потрогал одно, украшенное бриллиантами. На нем была изображена пальма, поднимающаяся из волн, между поврежденным кораблем справа и разрушенной батареей слева, и все это увенчано латинским девизом, взятым из оды Джортина: Palmam qui meruit ferat.22


Я также заметил, что мой дорогой Горацио носил шпагу вместе с парадной формой. Мне пришла в голову мысль, что он оделся таким образом только для того, чтобы почтить меня в обстоятельствах, к которым я готовился семнадцать лет, — но я тут же вспомнил, что он всегда демонстрировал мимолетную необычность, и пришел к выводу, что он, вероятно, считал это более подходящим. Итак, я пообещал себе, что одену своего андроида таким же образом, купив или сделав копии всех сверкающих табличек и медальонов, которые поистине завораживали взгляд.


Горничная обслуживала нас, пролив соусы на мой пиджак, против чего я не посмел протестовать. Но мне показалось, что по ее румянцу и беспорядочно повязанному платку на шее я понял, что рука старины Аллена уже нашла путь к победе.


Тем временем мой дорогой Горацио с большим аппетитом съел еду, приготовленную заранее в гостиной, и щедро налил себе выпивки левой рукой. Что касается меня, я не отставал от него, немного смущенный его озабоченным выражением лица. Должен сказать, что мое смущение еще больше усилило опасения, что по окончании трапезы мне придется показать ему автомат, тем более что он еще ни словом не обмолвился о нем. Должен ли я сказать, что он даже не заметил, что блюда после столь долгого ожидания едва ли были съедобными?


Наконец, насытившись, он сказал: “Старина Джим, мне пришлось оторваться от леди Хэкмен, чтобы приехать. Это потому, что через два дня я снова уезжаю. Вы можете себе представить, что флот, в поисках которого я обыскивал побережья Америки и Ирландии, стоит на якоре у Кадиса? Мне нужно пойти и победить его, чтобы больше не было упоминаний об этом. Но у меня дурное предчувствие, Джим, потому что я очень устал.


“По правде говоря, я пришел только для того, чтобы взять тебя с собой. Ты, который так хорошо снимаешь повязки, будешь моим врачом, старый окровавленный болван, во время этой короткой кампании. Потом мы вместе вернемся на Бертон-Плейс, где ты будешь жить с нами, что? Ты увидишь, какая хорошая и очаровательная моя дорогая Нелли...


“Тебе нечего сказать, Джим! Закрой свой проклятый рот! В любом случае, мои приготовления выполнены; Его Величество проинформирован. Мои офицеры проинформированы. Твоя каюта готова, рядом с моей, на "Триумфе", который стоит в Портсмуте. Заткнись, говорю тебе! Тебе ничего не придется делать. Сегодня вечером мы снова уезжаем в тумане на Бертон-Плейс. Хватит! С тобой говорит твой адмирал...


Кровь шумела у меня в ушах. Я посмотрел на Горацио умоляющими глазами, в которых он увидел блестящие слезы.


“Да, хватит, Джим!” Горацио продолжал. “Избавься от этого идиотского выражения лица. Ты воображаешь, что я могу отвлекаться на созерцание твоего проклятого часового механизма? Нет, ты не можешь себе этого представить. Давай, пошлем за чем-нибудь получше! Давай выпьем по стаканчику, клянусь Богом! И покажи мне свое старое доброе лицо. Ура, кровавый Джим, королю Англии! Ура Триумфу! Ура адмиралу Горацио Гансону! Да здравствует этот чертов старый идиот, доктор Джим!”


Я был вынужден чокнуться с ним бокалами и выпить столько, сколько он пожелал, ибо его властность была такова, что перед ним невозможно было устоять. Он произносил тосты один за другим так быстро, что у меня закружилась голова, и я больше ни о чем не беспокоился, чувствуя дикий энтузиазм по отношению к своей нации и огромную нежность к своим воспоминаниям.


С еще большим изобилием, чем в Монастыре, я рассказывал о своем отце, преподобном, капитане Баклинге, Джеке Таре, Грозном, Северном Уолшеме — что я знаю? В конце концов я опьянел от слов. Однако я не знаю, какая мысль сильнее прозвучала в моей речи, которая побудила меня разыграть комедию и заверила меня, что случайные обстоятельства или некоторая разносторонность со стороны Горацио освободят меня от необходимости уезжать. Тем не менее, будучи искренним в своих словах и жестах, я мог бы заявить о своей искренности, не солгав. Я был в таком же состоянии духа, как актер, узко связанный со своей ролью, смеющийся или проливающий слезы, зная, что это ненастоящее.


Тем временем из гостиной донесся плохо приглушенный смех Аллена и горничной. Поскольку я думал, что они полностью заняты и наша трапеза закончена, я предложил моему дорогому Горацио показать ему его двойника, извинившись за простоту его костюма. Он согласился. Я попросил его на минутку оживить мой шедевр, чтобы он мог увидеть и услышать себя в анимации жизни. Поэтому я вошел в запертую гостиную, где никогда еще не принимал гостя, столь отчаянно желающего утолить свой голод, и тогда я радостно позвал моего дорогого Горацио голосом, который, казалось, доносился из моего детства, настолько сильно он непроизвольно выражал пыл и озорство.


“Добрый день, чертов старый болван!” - сказал двойник, откладывая свою трубку церковного старосты и вставая, протягивая руку.


“Это прекрасно!” Горацио ответил просто. “И рука даже мягкая и теплая, ей-богу! Но это уже не мой случай — у меня всегда температура. Скажи, проклятый Джим, какой хорошей шуткой было бы послать этого Горацио угрюмой леди Гансон, в то время как настоящий...


“Горацио, я умоляю тебя!” Сказал я. “Ты не должен шутить о положении дел, о котором сожалеет весь мир, возможно, даже ты...”


Чтобы смягчить подобную дерзость, я придал автомату командный вид и заставил его повторить маневры с пушкой, как мы практиковались в сарае при пресвитерии. Горацио рассмеялся от всего сердца. Я рассмеялся, увидев, как он смеется, но гордость за свой успех заставила меня одновременно прослезиться. Все образы моей кропотливой карьеры с необычайной быстротой возникли перед моим мысленным взором, и какой-то ликующий голос запел внутри меня: Вот этот момент, которого я так желал полжизни!


Тогда я был поражен, что больше ничего не произошло, и почувствовал, что балансирую на краю пропасти. Значит, это все?


“Скажи мне, Джим, ” сказал Горацио, “ прежде чем рассказывать мне о механизмах этого парня, который похож на меня больше, чем мои братья, ты думал о том, чтобы научить его боксировать?" Возможно, ты помнишь, Джим, тот день в Норт-Уолшеме...”


“Конечно”, - ответил я. “Это может сделать все, что может сделать человек. Здесь, Горацио, парируй или наноси удар: ты найдешь надежного противника наготове...”


Я ясно распознал в этом деструктивную манию моего друга детства. Тем не менее, я, боявшийся грубости населения, в тот момент пожертвовал своей работой, хотя бедный Горацио казался мне очень ослабленным.


Горацио нанес несколько ударов. Он отступил в сторону, чтобы избежать ударов, которые его двойник наносил вслепую. При каждом прикосновении слышалось “Проклятый ласкар!”, "Чертов старый болван!”, “Проклятая морская корова!” или какое-нибудь другое оскорбление из его репертуара. Тем временем мой автомат, твердо стоявший на ногах, невозмутимо продолжал. Откинувшись на спинку дивана, но готовый принять автомат в свои объятия, я рассмеялся над всеми хлопотами, которые доставлял Горацио; у него выступили капельки пота.


Внезапно я увидел, как он пошатнулся от резонирующего удара, прижав руку к груди, и рухнул на паркет мягкой массой, едва издав глухой стук. Некоторое время я продолжал смеяться над замешательством неосторожного парня и выражением лица его победителя, который продолжал бить кулаками в пустоту.


“Вставай, Горацио”, - сказал я, наконец, подойдя к нему. “Выпьем по стаканчику и пошутим над стариной Алленом!”


Я слышал, как последний и горничная возобновили свои забавы. Мне пришла в голову идея прервать их шалости вызовом. Мы с Горацио прятались за занавесками, чтобы появиться в нужный момент и ввести их в замешательство. Однако, взглянув на лицо Горацио, я был напуган его бледностью, а еще больше - тонкой струйкой крови, стекавшей из уголка его рта. Стоя на коленях, внезапно протрезвев, я взял его за руку. Пульс больше не бился. Я расстегнул его рубашку; сердце не билось. По синяку на коже я увидел, что удар пришелся ему туда. Я поднял веко здорового глаза, и зрение меня не обмануло.


Хотя я столкнулся с непоправимым, я взял ложку, с усилием разжал челюсти, образовав щель между зубами, и попытался втянуть язык, призвав на помощь свой носовой платок, который покраснел от сгустка крови, попавшего в рот. Этот сгусток соскользнул на паркет, испачкав рубашку.


Что еще я мог сделать? Позвонить Аллену? Но я убил национального героя, моего лучшего друга — моего единственного друга — и я буду предан гневу целого народа. Я мельком увидел полицию, толпу, вооруженную камнями, самого Аллена, сжимающего мое горло своими грубыми руками, которые ласкали служанку...


Я попытался пустить ему кровь, но обнаружил только густую, темную, полусвернувшуюся кровь. Почему безумие не наполнило меня криками? Или, скорее, почему я не покончил с собой? Нет, начнем с того, что я пребывал в глубоком замешательстве, все еще стоя на коленях, без дрожи, без слез.


Однако продолжающееся движение автомата, шорох одежды напомнили мне о его присутствии. Охваченный сильным гневом, как будто я имел дело с живым существом, я оскорбил его словесно. Затем я забрался на диван, чтобы схватить топорик из доспехов и разнести его на куски.


Когда я собирался нанести удар, мне в голову пришла идея, которая, во-первых, заставила меня бросить оружие, чтобы остановить часовой механизм, а во-вторых, пойти и запереть дверь. Я поспешно снял с тел одежду и переодел каждого из них в одежду другого. Наконец, я подобрал сюртук, который снял Горацио, и надел его поверх его двойника, оставив правый рукав свободно болтаться.


Эта уловка была немного заметной, но я выиграл время. Мне оставалось только накрыть лицо мертвеца салфеткой, запереть его в шкафу автомата и усадить последнего в кресло, скрестив ноги и держа трубку во рту, в той небрежной позе, которую я часто ему придавал.


Наконец, я вытер пятна с паркета, положил меч на стол вместе с наплечным ремнем, широко открыл дверь и сел рядом со своим псевдо-товарищем. Я был покрыт таким сильным потом, что не смог бы отжать салфетку, которой вытирал лицо, и я слышал, как пульсируют мои виски с уверенностью, что они вот-вот лопнут. Забота о спасении моего спокойствия и, возможно, моей жизни прогнала сам ужас смерти; я больше не думал о бедном Горацио.


Когда я немного оправился от своего волнения и почувствовал прохладу, омывающую мой лоб и конечности, я подумал, что пришло время прибегнуть к обману, сделав так, чтобы голос адмирала был услышан. Поэтому я выбрал песню Mallard, чтобы изобразить хорошее настроение. Именно тогда за моими окнами раздались сотни криков "ура", смешанных со взрывами и различными криками. Я думал, что умру. Но в конце концов, поставив все на кон, я задернул шторы, опустил раму и изобразил верхнюю часть тела героя с поднятой к небу левой рукой.


О, у меня ничего нет, О, что у меня есть?


Я только что купил крякву "вут о'мой".


Вут-вут-вут, тук-тук ниппенс и все такое,


О, это было так здорово, моя маллард.


Должен сказать, что я был готов вышибить себе мозги. К моему великому изумлению, толпа разразилась бредом, подбрасывая в воздух шляпы и возобновляя крики "ура". Молодая женщина пронесла через ворота огромный букет, перевязанный лентами. Я видел момент, когда каждый хотел преодолеть препятствие любыми средствами. Затем я отступил в угол и, прижавшись носом к стене, проверил детонатор. Но я рассчитал без Аллена.


Когда я вернулся, чтобы выглянуть наружу, в то время как Горацио остался стоять, выразительно протянув руку, достойный моряк попросил толпу разойтись без шума, добавив, что его хозяин очень устал после двадцатипятимильного путешествия, что ему снова пришлось уехать этим вечером, и что он также слишком обильно поужинал. Сказав это, Аллен понизил голос таким образом, что я понял значение его последних слов только по мимике, которой он их сопроводил, которую легко себе представить.


Чтобы воспользоваться такой хорошей возможностью уйти, я хотел заставить адмирала сказать что-нибудь благодарное и вежливое, но поскольку я перепутал ключ, они услышали, как он отступил назад: “Сегодня хорошая погода!” Толпа снова закричала "ура", поскольку в этом утверждении было много акцента, и более сотни рук протянулись к Аллену, чья матросская форма и мужественная внешность сделали его узнаваемым как одного из героев "Триумфа" — что, собственно, и было так.


Затем у меня хватило смелости выступить в свою очередь и повторить в благородных выражениях то, что я скорее угадал, чем услышал из речи Аллена. Я объединил их с благодарностями адмирала, дитя нации, и завершил обещанием от его имени выделить сумму в двадцать гиней для бедных. Эта речь вызвала последний всплеск энтузиазма; в свою очередь, я был польщен.


Толпа медленно расступилась после того, как мне вручили букет молодой женщины. Из галантности я поцеловал его.


Избавившись от этих людей, радующихся тому, что они издали свои крики, все, чего мне нужно было бояться, - это верного Аллена и его неосторожности.


“Друг мой, ” сказал я через окно, “ тебе пришла в голову отличная идея. Адмирал Гансон действительно очень устал, и, как ты им сказал, мы немного выпили. Он говорит, что это ударило ему в голову. Я рассчитываю на то, что ты, мой друг, не повторишь этого...”


“Это вы, сэр, ” возразил Аллен, “ больше не понимаете, что говорите, при всем моем уважении к вам за такой хороший ужин. То, что пел мой славный хозяин, сэр, было во всех отношениях достойно его славной жизни. И я хотел бы знать это наизусть, сэр, чтобы научить этому членов экипажа. Да, сэр, это настолько возвышенно, что превосходит понимание...”


Голые руки Аллена, сложенные на груди — его татуированные руки; его мускулистые руки! Выступающая челюсть Аллена! Стальные глаза Аллена!


“Ну, мой друг, ” сказал я ему, слегка дрожа, “ я полагаю, что Его Честь собирается спать... Поскольку перед всем этим шумом, с которым он хотел встретиться лицом к лицу ... перед всем этим шумом, как я уже сказал, кхм ... он признался мне, — я понизил голос, — в плохом состоянии ... прискорбном состоянии ... его здоровья, мы решили не уезжать до завтра, если вы не видите в этом никаких неудобств. Или, по крайней мере, я имею в виду, если не возникнет никаких неудобств любого рода. Ты понимаешь, мой хороший друг? Итак, поставьте своих лошадей в стойло, приготовьте что-нибудь перекусить для себя и услужливой горничной, поужинайте за мой счет и проведите вечер вне дома, если у вас возникнет такое желание. Прими эти две гинеи, мой достойный Аллен, и до завтра, не так ли? Но до тех пор пусть нас никто не беспокоит.


“Я выполняю приказ моего хозяина, ” ответил Аллен, “ и целую ваши гинеи, сэр. Ваш слуга, сэр!”


Я рассудил верно. Восторженный кавалер все это время не думал ни о чем другом, кроме как заниматься совершенной любовью со своей покоренной. Я была уверена, что отныне они двое оставят меня в покое. Едва пробило четыре часа. Мне оставалось ждать еще пять часов, прежде чем осуществить свой план с закрытыми дверями и окнами.


Поскольку меня преследовала усталость и у меня ужасно болела голова, я бросился на диван, и мне не потребовалось много времени, чтобы погрузиться в тяжелый сон без сновидений.


Когда я проснулся, была почти ночь. Я пошел проверить, в каком состоянии мой дом, и, к счастью, никого там не обнаружил. Лошади были поставлены в конюшню и снабжены всем необходимым. Я остался на улице, дыша свежим воздухом, который сделал мой разум более ясным и немного уменьшил мое напряжение. Действие вина рассеялось дремотой, и мои мысли начали возвращаться к отвратительному объекту, которого я хотел избежать, чтобы сосредоточиться на другом, что требовало всего моего самообладания и внимания.


Уверенный в себе, я вернулся в дом, чтобы закрыть ставни, зажечь свечи и запереть двери. Затем я вытащил беднягу Горацио из шкафа, посадил его себе на спину, где он весил едва ли больше подростка, будучи невысокого роста и ничтожно тучным. Не открывая и не целуя его в лоб, чтобы не беспокоить себя, я спустился в погреб и положил его на утоптанную землю. Там было несколько пустых бочек. Я выбрал тот, который мог разобрать без повреждений.


После часовой работы я поместил труп внутрь. Мне потребовался еще час, чтобы убедиться, что он идеально запечатан. Затем я наполнил его с помощью глиняного кувшина, отлив ром из другого бочонка. Закончив работу, я заменил пробку и взял подсвечник, который я уже поставил заново.


Когда я уже собирался отойти, какой-то демон, без сомнения, прошептал мне обычную фразу: “Налей мне пинту, Джим!”


Я был так напуган этой чудовищной мыслью, что побежал обратно наверх, перепрыгивая через несколько ступенек за раз, и запер дверь.


Когда это было сделано, мне показалось, что тысячи ртов тени, подражая тону моего отца, иронично повторяли эту фразу, и мысленным взором я увидел все эти крылатые рты, воспроизводящие рот моего отца, порхающие в темноте, как летучие мыши. Затем я принял сильную дозу опиума и снова вышел подышать свежим воздухом.


Возле колодца, думая, что свежая вода пойдет мне на пользу, я разделся и вылил на себя несколько ведер воды, что помогло мне расслабиться. Одеваясь, я нащупал ключ от подвала в кармане брюк. Я бросил его в колодец с чувством, что совершаю волшебную операцию, которая избавит меня от навязчивой идеи.


Когда я вернулся в дом, полностью успокоившись, я боролся с усыпляющим действием опиума дюжиной чашек кофе, запивая их большим количеством сахара, чтобы придать себе сил.


То, что мне оставалось сделать, на самом деле требовало времени и точности. Это был вопрос отсечения правой руки и компенсации нарушенного равновесия. Я принялся за работу, окруженный инструментами и свечами, и повторил операцию, которая была проведена Горацио двумя годами ранее.


Мне было необходимо расплавить десну, чтобы заменить лигатуры артерий и смоделировать шрам. Что касается телесного равновесия, я использовал соответствующий противовес из ртути, который я разделил между лопаткой, седьмым ребром, подвздошной костью и верхней третью бедренной кости. Мне также было необходимо зарубцевать эти “раны”, сжечь обломки, за исключением руки, которую я положил в ящик стола, и заняться созданием небольшой бели в правом глазу. Не имея возможности извлечь и исправить говорящую машину, я упрекал себя за то, что не заставил ее говорить больше, несмотря на удовлетворительный эксперимент, проведенный днем.


Когда я закончил, уже занимался рассвет. Я был поражен тем, что потратил так мало часов на задачу, которая обычно занимала у меня больше дня, но, поскольку я был обязан донести до него, я работал под влиянием вдохновения, которое, как мне казалось, исходило откуда-то извне и десятикратно увеличивало мои силы без вмешательства моей личности. Нет, я не смог бы сам родить эту экстравагантную концепцию или довести ее до конца. Прежде всего, если бы я был в своем естественном состоянии духа, я бы провел время, оплакивая Горацио, и, без сомнения, отбросив всякий малодушный страх, я бы пошел признаться в случившемся мировому судье.


Во всяком случае, я отложил на несколько часов размышления над предположениями, которые возникли у меня, чтобы защитить мою свободу. Тем не менее, мне пришла в голову мысль бесцеремонно распрощаться со стариной Алленом по дороге на Бертон-Плейс. Однако, разложив фальшивого Горацио на его диване, я лег на тот, что был обращен к нему, и погрузился в глубокий сон.


X


Я проспал четыре часа, когда услышал грубый голос, обращавшийся к лошадям. Не различая голоса Аллена, я несколько мгновений размышлял, не приснился ли мне кошмар.


Я зажег свечу, ставни были закрыты. Увы, мой взгляд упал на открытый ящик рядом со мной и увидел руку, вырезанную ночью. Появился стол, все еще заваленный остатками десерта, со смятой скатертью, заляпанной вином. До меня донесся звон посуды, убедивший меня в том, что служанка вернулась, чтобы навести порядок перед моим уходом.


Таким образом, мне было необходимо в считанные секунды прийти к решению: либо признаться во всем, либо рискнуть открыто обмануть Аллена и забраться в карету ... или, конечно, вышибить себе мозги, что я был бы обязан сделать, когда наберусь смелости. Но я был в состоянии человека, которого должны повесить, и который пассивно ждет, когда кто-нибудь придет за ним. Мои мысли, как и расчеты, вызывали головную боль, когда они возникали в закоулках моего мозга. Я ждал, обхватив голову руками и упершись локтями в колени, с кислым привкусом во рту, с болью во всем теле.


Наконец в вестибюле послышались шаги Аллена. Как и у бедняги Горацио, у меня тоже был двойник; этот двойник закрыл ящик и направился к двери, в которую Аллен собирался постучать. Клянусь, это сделал не я. Я открыл дверь, за которой напевал Аллен, радуясь отъезду, как и все его товарищи.


“Добрый день, сэр!” Сказал Аллен: “Я думал, вы еще спите, сэр. Какие новости о Его чести, сэр? Что касается меня, сэр, я готов. Я только жду приказов...”


“Мой хороший друг, ” ответил я, стоя в дверях, чтобы избавить его от желания войти, “ у адмирала была плохая ночь. Мы уедем, когда я улажу кое-какие дела, но я умоляю тебя дать ему отдохнуть и не разговаривать с ним во время путешествия.”


“Я знаю это, сэр”, - сказал Аллен. “Не всегда хорошо его раздражать. Море исправит его, сэр. Еще два дня ... Видите ли, сэр, дело не столько в лихорадке, сколько в ударе, который хозяин планирует нанести проклятым французам. Они уже у него на прицеле, и я бы не хотел быть на их месте, сэр. При всем уважении, сэр, я попрошу вас не задерживаться, потому что сейчас подходящее время для лошадей.


Из-за страха перед визитом Аллена я впал в другую крайность, желая оказаться подальше от дома, где лежало тело Горацио и где я дрожал при мысли о нем. Я собрал все наличные деньги, которые у меня оставались, написал записку мэру с просьбой раздать гинеи бедным и щедро заплатил горничной, попросив ее собрать мне дорожную сумку. Признаюсь, я съел два завтрака, которые она принесла, не без того, чтобы в последний раз не взглянуть на те комнаты, где я мечтал быть счастливым.


Я застыл перед портретом моей матери, которая благожелательно смотрела на меня, погладил взглядом виолу да гамба моего отца, стоявшую в углу, и сдержал слезы при виде Джека Тара, который все еще отмечал время перед "Грозным", свидетелем моих лет учебы. Критская монета печально напомнила мне о силе поддельной катапульты Горацио, и я увидел в ней своего злого гения. Затем я встал, чтобы сорвать ее со стены и разбить вдребезги.


И снова я спешил выбраться наружу, спастись от ужаса и огорчения, готовый пойти на риск, о котором я не смел думать, но который не казался немедленным. Наконец, я сам отнес то, что оставалось на столе, в гостиную и стоял там, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, пока горничная не закончила мыть посуду и убирать вещи.


После этого я вернулся, чтобы взять второй пистолет, который спрятал во фраке. Я оживил Горацио и пошел с ним в "перрон", поддерживая его, как инвалида. Горничная, следовавшая за мной, закрыла дверь и поклонилась, скорее герою, чем мне. Я забрался в экипаж, попросив Аллена, стоявшего на расстоянии вытянутой руки, поторопиться. За воротами горничная вручила мне ключи. Когда я отправлял ее к мэру, Аллен повернул голову к своему хозяину. Моя рука лежала у него на плече. Он открыл рот, готовый высказать какое-нибудь замечание, вдохновленное такой знакомой заботой, но я не спускал с него глаз и нажал кнопку.


“Готовься к отплытию, проклятый моряк!”


При этих прекрасных словах Аллен приложил руку к своей вощеной матерчатой кепке, принял напряженную позу и подстегнул своих покрытых пеной лошадей. Несмотря на желание сбежать из своего дома, я оглянулся, плача, думая, что больше никогда его не увижу. Вскоре он скрылся в вихре деревьев. Как и я, подумал я, когда меня схватит закон: палач, вечный позор! Тем временем, когда мы проходили мимо, раздались радостные крики и выстрелы. Открылись окна, в которых я мельком увидел людей в рубашках без пиджаков, размахивающих носовыми платками и кричащих. На протяжении почти мили я заставлял Горацио салютовать через равные промежутки времени. Он все еще отдавал честь, когда вокруг уже не было ничего, кроме скота, который смотрел на нас.


Когда мы были на открытой местности, я позволил себе впасть в некую дремотную грусть. В сочетании с раскачиванием подвешенной коляски это притупило во мне всякую реакцию и заставило меня отложить это до тех пор, пока Бертон не позаботится о том, чтобы избежать наказания. В любом случае, мне казалось невозможным позволить себе ускользнуть с такой скоростью, с какой мы ехали, любым способом, который не пробудил бы подозрений у Аллена, который, казалось, наблюдал за моими движениями даже со спины. Я не думал, что будет проще воспользоваться остановкой в гостинице.


С другой стороны, я как будто был очарован тем, что называл своим преступлением. Тогда мне это представилось со всеми вытекающими последствиями — я имею в виду невосполнимую потерю, которую моя страна вот-вот должна была понести, и, возможно, поражение, когда необходимость была столь острой. Все достоинства моего дорогого Горацио остались в моей памяти и предстали перед моим суждением. Все, что я написал, начиная с первой строки этих мемуаров, я прожил заново, в более подробных деталях, которые перо не могло бы расшифровать, не утяжеляя рассказ.


Иногда я задремывал. Разбуженный легким толчком или голосом Аллена, подгоняющего лошадей, я на мгновение был введен в заблуждение подобием моего друга, или я попросил прощения за внешний вид, который мог быть его тенью. В конце концов, я принял решение оставаться погруженным, насколько это возможно, в состояние, близкое ко сну, не без того, чтобы прикрыть украшенную адмиральскую грудь мантией и спрятать шляпу, которая также выдавала его в глазах. Это было потому, что Аллен время от времени давал своим лошадям передышку и заботился об их необходимом снаряжении, обычно на въезде в деревню перед какой-нибудь гостиницей или кузницей. Несмотря на бдительность Аллена, в мгновение ока нас окружили любопытствующие, которых я никогда не переставал бояться.


Аллену не терпелось самому задать вопросы, следя за Своей Честью нежным материнским взглядом. Тем не менее, я счел благоразумным несколько раз попросить чаю и бульона. Адмирал осушил свою чашку и снова впал в летаргию. Мне пришлось призвать на помощь свои медицинские познания в функциях организма, чтобы Аллен перестал удивляться тому, что голова Его чести оставалась открытой солнцу, в то время как тело было скрыто под плащом. Аллен пожал плечами и испустил глубокий вздох, в котором презрение смешивалось со смирением.


Около двух часов дня мы подъехали к Бертон-Плейс, которую Аллен, не поворачивая головы, победоносно указал своим кнутом посреди тополей и пастбищ, обнесенных белыми заборами. Пришлось откинуть плащ и надеть шляпу. За машиной бежали бродяги, которым я бросал монетки, чтобы они замедлили ход. Жители деревни приветствовали нас с порогов коттеджей. Аллен нетерпеливо щелкнул кнутом. Труба уже возвестила о нашем прибытии. Я был скорее мертв, чем жив.


Когда я увидел леди Хэкмен, которая ждала на ступеньках в окружении своих слуг, в то время как экипаж остановился и камердинер опустил подножку, мне захотелось броситься к ней на колени, обнять их и признаться в случившейся катастрофе. Но мои ноги отказывались мне служить.


Видя, что мы неподвижны, она бросилась к своему возлюбленному, сняла с него шляпу и покрыла его лицо поцелуями, обхватив руками его тело. Как она была прекрасна вот так, в своем страстном волнении, ее волосы были распущены порывистыми движениями, ее груди наполовину вылезли из выреза, который прогибался под их тяжестью, ее глаза были дикими и тонули в слезах! И ее великолепные руки, которые в начале зрелости едва утолщались, — руки, которые Ромни заставил лить нектар за столом богов!23


Я не знаю, была ли это буря чувств, которую я испытал при виде нее, которая внезапно восстановила мои силы; назвав себя, я засвидетельствовал ей свое почтение, стоя в экипаже, из которого она мешала мне спуститься обычным путем. Не обращая больше на меня внимания, она продолжала крепко обнимать Горацио, расточая ему самые нежные и бессмысленные слова — инфантильные выражения любви. К сожалению, во время своих перемещений она коснулась одной из кнопок.


“Иди спать, чертов старый болван!”


Я подскочил к нему с другой стороны и принялся оспаривать у нее тело.


“Простите нашего друга, миледи, ” сказал я, - он много страдал и почти не спал. Невралгия, из-за которой мы заставили вас ждать, все еще не отпускает его. Но хвала Господу...”


“О, доктор, ” прервала его леди Хэкмен, - скорее извините меня! Я так волновалась, хотя он был с вами ... но простить ему что?”


И она попыталась поправить прическу, обнажив подмышку. Я выбрал этот момент, хотя это меня чрезвычайно беспокоило, чтобы спустить Горацио вниз и помочь ему подняться по ступеням перистиля между почтительными слугами. Леди Хэкман сопровождала нас, отгоняя ногой маленького спаниеля, который не переставал тявкать на Горацио, упрямо отказываясь узнавать его.


“Миледи, ” сказал я, “ адмиралу следовало бы отдохнуть; согласно всем ожиданиям, он должен отбыть завтра. В таком случае позвольте мне проводить его в его комнату”.


Однако верный Аллен уже шел впереди нас. Я был рад, что это был он. Я думал, что его болтливость позволит избежать многих объяснений, а его ревнивое присутствие - других опасностей. Я не ошибся, ибо старый фактотум пользовался почти абсолютной властью в доме — империей, которую даровал ему хозяин, не столько в знак признания его долгой службы, сколько своего рода боевым братством, товариществом на корабле и общим изгнанием.


Я опущу все нелепые замечания, которые я заставил моего “хозяина” высказать в ответ на вопросы, которыми леди Хэкмен засыпала его, несмотря на мою настойчивость. Там было великое множество “проклятых старых болванов”, пушек, дьяволов в аду, хорошей и плохой погоды. Горацио уложили на диван, а я остался рядом с ним. Что касается старины Аллена, он попытался отвлечь леди Хэкмен, поговорив с ней о моем приеме, путешествии, недомогании его хозяина, о котором он ничего не знал, но добросовестно сообщил то, что знал. Мы с ним договорились оставить инвалида в покое, и я устроил сцену, заставив Горацио захрапеть. Затем я встал на цыпочки.


Леди Хэкмен задержалась на несколько мгновений, рассматривая своего возлюбленного через щель в двери с выражением глубокой любви.


“Какой он красивый!” - вздохнула она, тихонько закрывая дверь. “И как самый воинственный авторитет никогда не покидает его в худшей из его бед! Давайте спустимся вниз, доктор, и поговорим о нем.


Сначала мы вышли на главную аллею парка, которую Горацио называл своей “палубой на юте”, потому что это было его любимое место, куда он ходил, чтобы отдаться своим мыслям. Затем я увидел маленький ручей, который леди Хэкмен наполнила рыбой, чтобы он мог ловить рыбу удочкой и леской. Несомненно, ей говорили, что Клеопатра доставляла такие же удовольствия Антонию и что ее восхитительно озорное чувство юмора побудило ее накинуться на копченую рыбу, насаженную на крючок триумвира, над чем они оба смеялись как дети. С не менее ребяческим и трогательным вниманием маленький ручеек был крещен в Нил. Затем я увидел курятник, уток и свиней. И все это было близко или отдаленно связано с адмиралом.


Все мои страхи, мое недомогание и опасения испарились. В память о Горацио у меня родилось чувство, которое я пока не осмеливался сформулировать. В то же время другой человек расцвел при виде леди Хэкмен. Ее грация и красота заставили забыть о ее происхождении, о ее прежнем состоянии — ошибках природы — и забыть о расчетах, которые привели ее к ее истинному положению. Меня больше не удивляло, что она была другом и наперсницей королевы. Так я рассуждал при империи любви.


Однако леди Хэкмен не обращала на меня почти никакого внимания, считая меня младшим офицером, прикрепленным к великому человеку, хотя я был другом детства и не получал жалованья. Я напрасно упоминал о своем жилище и своем состоянии, об исследованиях, ради которых я жил, — все это были пустяки, к которым она прислушивалась рассеянным ухом. Насчет автомата не было никаких сомнений, и, возможно, она ничего об этом не знала.


Я понял, что замысел Горацио, придя навестить меня, на самом деле был ничем иным, как тем, что он открыл мне, и, несомненно, его любовница могла только усилить его. Болезни, средства и методы лечения — вот и почти весь разговор; мы упрямо возвращались к нему всякий раз, когда посторонний предмет отвлекал нас от него.


Поэтому я пытался втереться в доверие к леди Хэкмен, оставаясь в роли наблюдателя и целителя, которой она хотела меня ограничить — меня, виновника смерти Горацио! Я рассказал ей о тропических лихорадках и имеющихся у меня секретных средствах их лечения с помощью местных лекарств, находящихся под контролем моей науки. Я изобрел для них варварские термины и довел шарлатанство до того, что заговорил о лекарстве от одиночества и тишины, которое я смог бы соблюдать с помощью верного Аллена, пообещавшего мне никого не подпускать к нему, за исключением случаев абсолютной необходимости.


Естественно, мы также говорили об отъезде, уклониться от которого из-за приказов было невозможно. Я подумывал объявить, что адмирал не в том состоянии, чтобы начинать кампанию, но тогда я пригласил бы на Бертон-Плейс всех знаменитостей-медиков страны и, что еще хуже, пристроил бы у его постели его любовницу. Поэтому лучше всего было настаивать на том, что сильное недомогание было лишь временным и что заботы о великой задаче рассеют его на борту корабля.


Сказав это, я отдал себя в руки Фортуны, которая до сих пор вытаскивала меня из неприятностей при менее сложных обстоятельствах. Но я не осмеливался слишком много думать об этом, наслаждаясь дневной передышкой и присутствием очаровательной женщины.


Она слушала меня, облокотившись на развилку плакучей ивы на берегу ручья, о котором я упоминал и к которому мы вернулись в третий раз. Ее красивая рука сжимала ложбинку между грудями, набухшую от любви и беспокойства. Положение ее тела выдавало бедро, что делало ее полную фигуру более чувственной, а газовое платье, зацепившееся за веточку, позволяло мне видеть, вплоть до топазово-розовой подвязки, ножку Юноны, круглую и стройную, над детской ступней. И пряжка подвязки уставилась на меня завораживающим взглядом осьминога. В тот момент я бы отдал жизнь, которую я так жестко себе запрещал, за то, чтобы меня окружили двойные щупальца, изображенные на ногах. Я также ассоциировал с ними руки.


Леди Хэкмен не могла оставаться в стороне от объекта своих мучений. Она не осмеливалась нарушить данное мне обещание, но ей было необходимо оказаться в более интимной обстановке. Она ожидала, что естественным образом найдется предлог подняться к нему в комнату и что я не стану чинить этому никаких препятствий.


Предлогом, о котором шла речь, было желание перекусить, когда мы расположились в гостиной, стены которой были увешаны портретами Горацио и ее, подписанными великими художниками и известными граверами. Все, в общем, не говорило ни о чем, кроме их любви. Игла голода, очень жестоко уколовшая мой желудок, была достаточно слабой, чтобы принять это от своего имени. Я приберег свой ответ относительно Горацио и поднялся наверх, чтобы пощупать ему пульс.


На самом деле я раздел его и уложил в постель, как будто, не чувствуя себя лучше, он сам принял это решение, решив оставаться в постели до следующего дня. Кроме того, я снова заставил его храпеть, причем в такой прогрессирующей манере, что в конце концов это должно было потрясти весь дом. Затем я вернулся, чтобы сообщить леди Хэкман о результатах моего обследования и о мнимом разговоре, который у нас с ним состоялся.


Я добавил, опустив глаза, доверительным тоном, что не следует нарушать покой этого вечера и ночи и что, чтобы убедиться в снижении температуры, мне необходимо будет переночевать в гардеробной, примыкающей к спальне, где я заметил уже застеленную раскладушку.


Это вызвало у леди Хэкман острое раздражение, заметное для меня по тому, как она покачивала ногой. Когда я поднял на нее глаза, то увидел, что ее лицо опущено и покрыто румянцем, который безразлично можно было бы квалифицировать как скромный или нескромный. Наконец она нарушила молчание, попросив подать ужин. Она не притронулась к нему. Я был очень смущен тем, что ел перед ней и обильно угощал себя, хотя прерывал трапезу как можно чаще, возвращаясь к тому, что я сказал в тот день, и делясь своими воспоминаниями. Однако по выражению лица и трезвости ее ответов я понял, что леди Хэкмен воспылала ко мне непримиримой ненавистью. Я был незваным гостем, который не подчинялся ее закону и даже имел наглость диктовать его ей.


Несомненно, в будущем она выстроила бы целую систему вызовов, перед которыми я бы отступил или поцеловал флаг. Поскольку у меня было так много трудностей в общении с женщинами, я не знал, как придать беседе соблазнительный оборот, и в довершение своей неловкости был вынужден нести это бремя в одиночку. Однако мне было необходимо затянуть разговор с глазу на глаз; я полагаю, что я бы говорил до следующего дня о чем угодно: о пресвитере Иоанне, о квадратуре круга или о пчеле в шляпке византийских софистов.


Однако, чем больше я говорил, тем больше чувствовал, что обрекаю себя в глазах леди Хэкмен. Храп его чести, ставший интенсивным, позволил мне торжествующе указать на потолок, как будто этот восстановительный сон был полностью обязан моей заботе. Однако леди Хэкман, далекая от удовлетворения, проявляла все большее нетерпение и беспокойство, вплоть до того, что встала и сделала мне знак следовать за ней в парк.


Там мы сели на скамейку, где я испытал унижение, увидев, что красавица полностью занята своей маленькой собачкой. Я сделал то же самое, чтобы доставить ей удовольствие, и позволил ревнивому зверю поставить себя в неловкое положение, растерзать, укусить и испачкать. Тем не менее, я наслаждался присутствием ее прекрасной хозяйки, чье животное тепло я ощущал рядом с собой, несмотря на уважительную дистанцию, которую я сохранял между нами. Вечерний ветерок, ласкающий ее декольте и руки, доносил до меня ее ароматы, и всякий раз, когда она делала какой-нибудь жест, я думал, что могу упасть в обморок.


Это, сказал я себе, созерцая обстановку, в которой они любили друг друга, и есть то, к чему сводится любовь женщин: идея, которую они создают и которую неустанно лелеют. Автомат по-прежнему воплощает Горацио, и мне нужно только заставить его говорить, чтобы она могла поговорить с ним. Но как насчет самого Горацио? Да, кем был Горацио? Воплощение идеи. Костюм, голос, медали. Конверт, в котором он был спрятан от меня, сегодня порвался. Как меня могли так долго дурачить, что я пожертвовал ради него лучшими годами своего интеллекта и своей жизни? Неужели мне придется покончить с собой из-за его внешности?


Но я не презирал эту влюбленную женщину, так похожую на меня — что я говорю? — перед всей толпой; и я прогнал прочь эти размышления, которые казались мне наносящими ущерб чести моей страны и человеческому сознанию. Однако с момента их неопределенного рождения их было достаточно, чтобы отогнать от меня ужас преступления. Я больше не видел в этом ничего, кроме несчастного случая, истинной причиной которого было физическое состояние Горацио.


Что? Я мог бы выдержать этот удар без особых проблем. Неудобства моря, усилия, усталость первой битвы, возможно, даже битвы за любовь, могли бы иметь такой же эффект. Я претендовал на благодарность моей страны за то, что она продлила жизнь героя. Тем не менее, я беспокоился о ее решении. И моя судьба до следующего дня зависела от страсти леди Хэкмен, от проницательности ее прекрасных лазурных глаз, от нежности ее тонкой руки! Этот ужас опрокинул все, что я только что построил, и страх и раскаяние извивались, как змеи, в руинах моих грез.


Мы не просидели там больше часа. Леди Хэкмен, не делая вид, что в этом есть необходимость, несколько раз возвращалась в сторону дома. Храп Горацио действовал изумительно. Леди Хэкмен больше ничего не делала, только ходила взад-вперед, вставала и садилась. Я сопровождал ее, как тень.


“Вы верите, доктор, ” сказала она мне в конце концов, “ что его честь еще долго будет спать таким образом? Это абсолютно невероятно!”


“Его честь, ” ответил я со всей неловкостью педанта, пытающегося угодить, “ будет спать таким образом до завтрашнего утра, если только его Честь не будет разбужен шумом, который он производит во сне. Говорят, что это сон героев. Мне придется перечитать Квинта Курция, чтобы узнать, действительно ли Александр, пот которого был бальзамическим, храпел громче других мужчин и были ли когда-нибудь побеждены его когорты, пока он спал”.24


“Непостижимо, как вы можете шутить в таких обстоятельствах, сэр!” - сказала леди Хэкмен, отказавшись от моего титула и перейдя на резкий тон. “Но скажи мне, должен ли я распорядиться, чтобы для него приготовили ужин на случай необходимости сегодня вечером? Должен ли я добавить еще что-нибудь для вас, сэр, поскольку вы очень мало отдыхали и, возможно, предпочли бы удалиться, а не садиться за стол? В любом случае, вы будете один; я распоряжусь, чтобы мне подали в мои апартаменты ... о, несколько легких блюд, потому что у меня не хватает духу есть. Прошу меня извинить, сэр...


Я мысленно благословил леди Хэкман за то, что она таким образом избавилась от моего присутствия, хотя и разрывался между двумя чувствами: чувством любви и чувством собственной безопасности. Поэтому я согласился на два отдельных приема пищи. Заявляя о чести и удовольствии, которые я получил бы, составив ей компанию, я упомянул об усталости, от которой страдал, но отчаянно старался не показывать этого в грубости. После чего я поклонился леди Хэкман, которая ответила на приветствие, не предложив свою руку для поцелуя.


В гардеробной спальни Горацио я съел холодную курицу и запил ее превосходным вином, которое придало мне сил. Я запер дверь спальни на засов, чтобы леди Хэкмен не смогла застать меня врасплох, и бросился на раскладушку, разделся и решил поспать, прежде чем завершить восстановление с помощью доли Горацио.


Я напрасно призывал сон. Храп моего соседа не давал мне уснуть и отвлекал от мыслей. Я подождал некоторое время, прежде чем уменьшить его в нисходящей прогрессии. Затем я смог обрести покой, в котором так нуждался, и увидел во сне леди Хэкмен, которую называл просто Нелли. Она разрешила это, назвав меня Джимом, и мы получили от этого огромное удовольствие.


Я проснулся посреди ночи во власти этого приятного сна. Дыхание Горацио снова стало нормальным, но я слышал дыхание с другой стороны, которое перемежалось стонами. Я приложил ухо к перегородке и не сомневался, что леди Хэкман видит сон, аналогичный моему.


Состояние, в которое повергло меня это наблюдение, спонтанно привело меня к неосторожному поступку, о котором я, возможно, немедленно пожалел. Я отодвинул засов, делавший невозможным проход между двумя комнатами, и босиком, с колотящимся сердцем, затаив дыхание, направился к кровати спящего, освещенной слабым ночником.


Леди Хэкман была одета только в легкую батистовую ткань, которая позволила бы угадать ее формы, если бы самое выгодное и самое сокровенное не было скрыто движениями сна. Она бормотала имя Горацио, прикрыв лоб и глаза сложенной рукой. Ее тело сотрясала дрожь; горло и живот тяжело вздымались. Я подул на ночник, который разлил по этому великолепному телу волнующий позолоченный блеск, как будто драгоценное масло из невидимого кувшина покрыло нежную мягкость для любовных поединков.


Теперь, когда она закрыла лицо рукой, я бросился на нее и был одержим сильнее, чем я овладел ею. Однако в своей ярости я сознавал, что она поймет, что я не ее любовник, по моему росту, моим волосам и, прежде всего, из-за моей правой руки, которую я прятал за спиной. Эта предосторожность была столь же невыгодной, сколь и ненужной, потому что в разгар нашего восторга я крепко прижимался к Нелли, а она продолжала называть мне имя своего возлюбленного.


Целомудренная жизнь, которую я всегда вел, сделала это удовольствие чем-то почти новым для меня, и, поскольку оно сохранило всю мою энергию, я неустанно овладевал Нелли в последовательных схватках тело к телу, в ходе которых она издавала крики, достаточно громкие, чтобы разбудить домочадцев.


Силы, которые я только что израсходовал, позволили моему разуму снова взять верх в оценке опасности моего положения. Поэтому я нетвердо встал с одра опьянения, на котором в изнеможении лежала Нелли. Несмотря на свое состояние и быстроту моего бегства, она схватила меня за руку — и это было правильно.


“Горацио, любовь моя! Почему ты покидаешь меня, Горацио? Останься, останься со мной до завтра. Нам так много нужно сказать друг другу, дорогой Горацио! И подумай, что мы, возможно, никогда больше не увидимся! Не бросай меня, такого слабого, трепетного и несчастного! О да, я знаю, твоего друга Джима! Этот идиот, как я его ненавижу! Но я не обманываюсь, Горацио — ты думаешь о вражеских эскадрильях. Тебя ждет еще одна прекрасная победа! Потом ты вернешься, чтобы насладиться здесь счастьем, которое я приберегаю для тебя...”


Тем временем она обхватила мои бедра и прижалась ко мне. Я легко высвободился из объятий, которые томление любви сделало невозможными и в которые Нелли вложила больше нежности, чем насилия


“Заткнись, - сказал я, - чертов старый болван”.


Мы с Горацио вернулись в спальню, не без того услышав, как маленький спаниель сопит под дверью в прихожую и свирепо рычит.


Я ждал, задвинув засов и навалившись изо всех сил на дверь, которая, судя по биению моего сердца, должна была бы гулко звучать. Нелли почти сразу же последовала за ним, жалобно умоляя тихим голосом. Я не ответил. Она, должно быть, стояла на коленях на полу и возобновила свои растения, которые издавали что-то вроде мурлыканья от рыданий. Затем я крикнул еще более грубым тоном, чем раньше:


“Иди спать, чертов старый болван!”


Я услышал, как она покорно отодвинулась, сдерживая стоны, и услышал скрип пружин ее кровати. Я подождал еще немного, прежде чем придать фальшивому Горацио самый красноречивый тон удовлетворения чувств. Наблюдая за тем, как он спит при свете единственного огонька, который я прикрыл рукой, чтобы свет не проникал сквозь щели в деревянной обшивке, меня охватила презрительная жалость к мертвецу, и я хихикнул при воспоминании о нем. Заставив его несколько секунд храпеть, как завоевателя, я принялся за второе блюдо с манерами и прожорливостью варвара. Затем я пошел, чтобы броситься на свою кровать, и долго вдыхал дикий аромат волос и любви, которая прильнула ко мне.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


XI


Разбуженный на рассвете пением птиц и криками на птичьем дворе, я поспешил одеть Горацио и разлил воду по полу в количестве, наводящем на мысль об обильном омовении. Однако я не мог не думать ни о чувственности предыдущей ночи, ни об их прекрасном объекте в беспорядке на ее кровати. Сколько раз, закончив свои приготовления и сидя на кровати Горацио, задумчивый и отчаявшийся, я вставал, чтобы тихонько отодвинуть засов и придержать дверь приоткрытой, чтобы посмотреть на Нелли через щель! Последний взгляд на красоту жизни, которая только что открылась мне — ибо я ожидал, что утром того же дня мне придется дорого заплатить за свой отвратительный обман. Однако с упрямством слабака я решил продолжать это.


Итак, несмотря на то, что у меня это было, я отверг идею о том, чтобы мы все трое ехали в одном вагоне. Разве воспоминание о ночных объятиях не спровоцировало бы в ней усиление внимания, которое она уделяла Горацио? С другой стороны, не разрушат ли те же самые объятия, свидетельство его энергии, всю ту педантичную чушь, которую я нес по поводу здоровья ее возлюбленного? О, каким сумасшедшим я был, и как я мог, с таким чувством своей неосторожности, снова думать об любви?


Звук голоса Аллена, обращавшегося к своим лошадям под моим окном, заставил меня задуматься о том, чтобы быть тактичным с этим грубым и преданным слугой, который, должно быть, втайне ревнует к такой целеустремленной хозяйке.


“Его честь, ” сказал я ему, наклоняясь к нему и направляя свои слова рукой, используя ее как шарф, чтобы подчеркнуть их конфиденциальный характер, “ уже готов. Он попросил меня передать вам, чтобы вы запрягли вторую карету для леди Хэкмен, поскольку его честь все еще очень устал, ему нужно беречь силы для путешествия, и дать мне пространные инструкции. Распорядись, чтобы ему как можно скорее принесли два завтрака в номер. Вот, это на выпивку...”


Я бросил ему кошелек с несколькими гинеями. Он по-военному поднес руку ко лбу и дал мне понять, подмигнув и сдвинув с места свою табачную пробку, что приказ Его чести будет выполнен.


Я съел два завтрака, принесенных камердинером, которого я немедленно отослал. Увидев в окно, что один из экипажей готов, я спустился с Горацио и заставил его сесть в него. До сих пор его сон был лучшей защитой, я предоставил ему наслаждаться сном праведника, и, сделав знак молодому слуге, охранявшему лошадей, уважать сон его хозяина, я безмятежно прогуливался взад-вперед перед фасадом, чтобы леди Хэкмен или ее горничная заметили мои приход и уход. Таким образом, я смоделировал нетерпение рано встающего мастера, который перенес объявленное время вперед и не думал ни о чем, кроме ухода.


Я хотел избежать визита Нелли в спальню, ее вопросов и излияний. Я снова подумывал о том, чтобы выпутаться из всего этого и добраться до Лондона; мой робкий ум, однако, не осмеливался представить различные способы, подходящие для того, чтобы выпутаться из затруднительного положения. Я ждал милости судьбы, как ждал ее постоянно.


Сегодня, когда я изолирован по собственной вине, я вижу, что возможности, которых я желал, были столь же хороши, сколь и многочисленны, но если страх окрыляет одних, он очаровывает и парализует других и без возможности возврата толкает их навстречу опасности, которой они хотят избежать. Я почти принял это во внимание, но ничего не мог с этим поделать.


Время от времени я возвращался к машине, из которой доносился звучный и успокаивающий храп. Наконец, через час появилась леди Хэкман, за которой следовали слуги, нагруженные коробками и пакетами. Она держала под мышкой свою неразлучную маленькую собачку. По выражению ее лица я мог видеть, что она раздражена безразличием своего возлюбленного, пожелавшего ей доброго дня, и что ее уязвленная любовь точит свое оружие против меня. Итак, поклонившись ей, я предвосхитил ее вопросы с настойчивостью виноватого человека.


“Миледи, ” сказал я, “ адмирал намеревался отправиться пораньше, чтобы за день преодолеть около шестидесяти миль, поэтому он счел за лучшее спуститься, не будя вас, чтобы дать вам еще немного поспать. Он сам утомлен беспокойной ночью; он спит в экипаже и просил меня очень почтительно просить вас не беспокоить его. В его намерения также входило запрячь для вас кабриолет, в котором вы будете чувствовать себя комфортно по своему усмотрению.”


Я произнес эти слова, сопровождаемые яростным лаем маленькой собачки, которая перестала лаять только для того, чтобы показать мне зубы. Это усилило нетерпение леди Хэкмен, а мое беспокойство возросло до такой степени, что я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги. Холодный пот выступил у меня на плечах.


“Сэр, ” сказала она, - я благодарю вас за то, что вы сделали меня участником "намерений" Его чести, которые кажутся мне приказами, по крайней мере в том виде, в каком вы их мне передаете. В любом случае, сэр, я понимаю, что эмоции, вызванные таким отъездом, могут помешать речи галантного человека. Нет, я не могу припомнить, чтобы Его Честь, даже при таких серьезных обстоятельствах, когда-либо обращался со мной как со служанкой...”


Я был очень унижен таким надменным ответом, который показал мне мою неизлечимую неловкость. Однако я вспомнил, что Горацио моими устами назвал ее чертовым старым болваном и что она не выразила никакого протеста. Из этого я сделал вывод, что всегда буду ошибаться и всегда буду неумелым в ее глазах, поскольку она меня не любила. Однако я пил ее рот, вдыхал ее тайный запах, возбуждал ее восторги, провоцировал ее любовные речи и вызывал у нее слезы. Одним словом, я овладел ею. Это воспоминание, ее красота и мысль о мести заставили меня еще сильнее захотеть оказаться в Лондоне и не пользоваться там свободой убегать и прятаться, прежде чем я получу удовлетворение, которого требовало мое сердце и мое желание.


Вот так угасли опасения, мучившие меня час назад, но мое расстройство пополнило список моих собственных невзгод.


Я произнес несколько несущественных слов в качестве извинения, держа шляпу в руке, как простак, идя рядом с леди Хэкмен, которая благородной поступью направилась к экипажу Горацио. Однако маленькая собачка не переставала рычать и скалить зубы. Когда мы подошли к экипажу и ее хозяйка наклонилась, чтобы полюбоваться своим возлюбленным через окно, животное чуть не задохнулось от ярости и укусило руку в перчатке, которая пыталась сжать ее морду.


Леди Хэкмен издала негромкий вскрик и уронила вспыльчивое животное на землю, где оно продолжало реветь на свободе, прыгая туда-сюда с выпученными глазами. Когда мы попытались схватить ее, чтобы успокоить, она взлетела, села на некотором расстоянии и смертельно завыла.


“Это очень печальное предзнаменование”, - вздохнула леди Хэкмен, вытирая глаза. “Но я больше не возьму тебя с собой, Буонапарте.25 Ты можешь умереть здесь!”


Надеясь, что такой шум, возможно, разбудил героя, она повернулась обратно к дверце экипажа, но смогла только убедиться, что он все еще спит. Тем не менее, она открыла дверь и коснулась руки спящего.


“По правде говоря, погода сегодня утром очень хорошая!” - восхищенно сказал он. Затем он пребывал в том экстазе, который испытывают мои соотечественники, когда они ни о чем не думают, кроме того, что небеса, кажется, созданы для взмаха крыльев ангелов, а луга - для спортивных игр.


Леди Хэкмен рассматривала его, сложив руки и прижав их к щеке. Я не смог уловить возвышенного содержания в их словах, но кажется, что утверждения великих людей, какими бы банальными они ни были, а иногда и очень вульгарными, скрывают глубокое чувство и тонкие истины. “О, какой он огромный!” - воскликнул принц, увидев распростертый на паркете труп Генриха де Лоррена. Он не измерял его длину, как можно было бы подумать слишком просто. Нет, он имел в виду, что его смерть увеличила его размеры в глазах потомков и что он никогда не был таким высоким.


Леди Хэкмен, которая жила в непосредственной близости от великого человека, знала, как интерпретировать его гениальность через его простоту.


“Ты понимаешь?” - сказала она. “Он говорит, что это самый прекрасный день в его жизни! Да, Горацио, день, который сияет над Англией, озарен твоей славой! Но там, за Ла-Маншем, сгущаются темные тучи. Ура непобедимой Англии!”


“Ура непобедимой Англии!” - закричал Аллен, размахивая своей шляпой из вареной кожи. Одновременно с ним, разгоряченные алкоголем и отвагой, голоса двадцати слуг вознеслись к дневной звезде.


Я был сбит с толку этим внезапным проявлением. Однако что-то более сильное, чем я, заставило меня в свою очередь крикнуть: “Ура непобедимой Англии!” Шляпа, которую я держал в руке, доставляла мне неудобства, и я снова надел ее на голову. Я снова поднял ее, когда услышал, что больше не кричу. В тот же момент Буонапарте возобновил вой, и эхо боскажа отозвалось другими деревенскими возгласами "ура".


“Пора, Аллен”, - сказала леди Хэкмен. “Давай уйдем, чтобы избежать слишком большого скопления людей. И вы, доктор, — она соизволила вернуть мне титул, — простите меня за импульсивное нетерпение в такой торжественный день. Я есть и всегда буду покорным слугой Его Чести”.


Во второй раз взглянув на адмирала, погруженного в свои глубокие размышления, она сделала реверанс и направилась к кабриолету. Я неловко поклонился; каждый раз, когда она опускалась на землю, мои глаза обшаривали ее обнаженную ложбинку между грудями, и я видел, как ее красивые груди перекатываются, не испытывая никаких препятствий.


Каждый из нас сел в свой экипаж и уехал под крики "ура" всей деревни.


“Отцепите свои пушки! Возьмите свои прутья и пики! Первая и вторая батареи, огонь!


О, у меня ничего нет, О, что у меня есть?


Я только что купил крякву "вут о'мой".


Вут-вут-вут, тук-тук ниппенс и все такое,


О, это было так здорово, моя маллард.


Это было все, что я смог сказать адмиралу Горацио Гансону, пока лошади убирались восвояси. Аллен, сидя на сиденье, напевал песню моего детства, которая стала для него гимном воина, и щелкал своим кнутом, украшенным английскими цветами. Тем временем малышка Буонапарте оскорбила экипаж. Затем ее яростное тявканье стало неслышным; колеса проехали по ее телу.


Я думал, что только ты, Буонапарте, не узнал своего хозяина! В отличие от людей, вас не обманули искусственные формулы и чувства, которые заставляют нас любить друг друга, а также ненавидеть друг друга и разрывать друг друга на части без всякой причины. У тебя, собаки, было только обоняние; оно заменило здравый смысл. Возможно, мы потеряли последнее, потеряв первое. Но если кто-то из нас, восстановив природный интеллект, спонтанно протестует против того, что кажется нам обманом или чудовищем в мире, великие слепые и глухие машины наций заставляют его замолчать, и кажется, что его никогда не существовало...


Я бы и дальше размышлял о республиках и империях, если бы воспоминание о Нелли не приходило и не прерывало мои мысли несколько раз, подобно хорошенькому личику, появляющемуся из-за занавески. В конце концов, я попросил, чтобы это полностью вошло в мой разум. Занятый своей единственной любовницей, я больше не видел ничего, кроме нее на опустошенной кровати, при колеблющемся свете ночника.


Как я уже сказал, я нацеливался только на вечер и погрузился в мысль, что, когда ее презрение рассеется, Нелли будет принадлежать мне навсегда. Поэтому я мечтал о новой жизни. Когда я принял во внимание тот факт, что в глазах Нелли я ничего не олицетворял, я отказался от этого химерического счастья, но отказался от него только для того, чтобы снова обрести его. Измученный таким напряжением ума и чувств, я заснул на плече Горацио, с горечью думая о том, что человек, которого я создал во всей его полноте, стал моей уникальной поддержкой, и что я потеряю все, уничтожив его.


“Убирайся, негодяй!” Леди Хэкмен накричала бы на меня, если бы я открыл ей правду, если бы я одним махом разрушил ее страсть в прошлом, настоящем и будущем. И я бы не вышел из этого так дешево...


Сколько идей и софизмов выпущено в мир, которых их авторы не придерживаются или которых они были лишены, но которые необходимо увековечивать, иногда с отвращением, некоторым, чтобы жить в безопасности лжи или в памяти и почитании других?


Однако я увидел груди Нелли, проступающие из хаоса моей философии и моих тревог. Я ласкал их во сне, моя бедная голова каталась по ним в восторге. Те мечты о любви, в которых растворилось мое отчаяние, я возобновлял при каждой передаче, как благотворный опиум.


Леди Хэкман никогда не упускала случая поразмышлять над образом Горацио, которого я заставлял храпеть с открытым ртом. Затем, приложив палец к губам, я указал взглядом на героя, все еще спящего. Экстаз, который читался на ее лице, напомнил мне о другом, который я спровоцировал, и это зрелище вновь разожгло мое желание. Она оставалась такой, неподвижной, как статуя Сладострастия, оживляемая исключительно волнами своей груди, набухающей от вздохов. Затем она покорно ушла, когда упряжка была прицеплена и форейтор крикнул: “Все готово — мы отправляемся!”


“Все готово, мы отправляемся, миледи!” Повторил Аллен. И он выпустил струю коричневатой слюны на шесть шагов в знак решения, которое не подлежит обжалованию.


Когда нужно было поесть, Горацио ел, но не выходя из кареты. Я воспользовался предлогом, что было бы неудобно выставлять его на всеобщее обозрение и овации гостей; больше всего я боялся, что какой-нибудь неуклюжий официант, нагруженный тарелками и проклятиями, может сбить его с ног, бегая вокруг. Он тоже пил, когда было необходимо выпить. Он вернул пинту, которую выпил, соответствующим образом, в то время как Аллен налил мне стакан эля с нескрываемым презрением. В общем, когда я сказал, что Горацио помочился через дверцу экипажа, напевая песенку Mallard, в присутствии по-матерински внимательной леди Хэкмен, я почти полностью описал его действия и жесты во время этого нескончаемого путешествия. Было также несколько “Проклятых старых болванов” и неуместных афоризмов, но я не буду утомлять ими читателя.


Мы прибыли в Лондон ночью. Я думал, что мои трудности подошли к концу, но на некотором расстоянии от Арлингтон-стрит обезумевшая толпа, собравшаяся на площади, окружила экипаж и распрягла лошадей, выкрикивая приветствия в адрес Горацио Гансона.


Мы были окружены факелами. Лица подались вперед в их ярком свете, чтобы огласить глубину вагона, где я забился скорее мертвый, чем живой, опасаясь, что окна могут разбиться или что энтузиазм толпы превзойдет ее уважение и заставит их с триумфом нести адмирала.


Для меня это была идеальная возможность смешаться с этим сбродом и исчезнуть навсегда, но я был слишком привязан к Нелли, чтобы воспользоваться предоставленной мне свободой, поэтому я пожертвовал ею, почти наверняка попав в тюрьму в течение двенадцати часов. Мысль о том, что я приношу себя в жертву на алтаре Любви, только укрепила мою решимость; но, готовый ко всему, решив скорее вышибить себе мозги, чем покинуть пост, на который я так нелепо себя назначил, я сжал в карманах рукоятки пистолетов.


То, чего я боялся за свой автомат, я с удовлетворением увидел в лице Аллена. Схваченный двадцатью сильными руками, они взвалили уже ставшего легендарным моряка на плечи, и карета, которую тащила толпа, последовала за первым кортежем. Все это было сделано в мгновение ока.


Среди шума приветствий я различил песню Mallard, которую Аллен перенял и которую толпа ревела вместе с ним, в религиозном тоне. Это придало мне уверенности, и я вспомнил, что Горацио спел ее в Датском лагере перед возбужденной толпой. Должен ли я позволить этому прозвучать в вагоне, или, скорее, нескольким пылким словам, которые потомки сочли бы лапидарными?


Все лица, собравшиеся вокруг, выражали чувства, граничащие с яростью. Такова жестокость самых благородных мод, когда они возносятся до возвышенного. Затем, сменив страх разоблачения моего мошенничества публичной демонстрацией на страх разоблачения его неправдоподобным молчанием, я опустил стекло, и адмирал крикнул, высунув голову из окна: “Достань патроны! Заряжай! Огонь!”


Эти военные команды, столь же восхитительная симфония, как и песня Mallard, передавались из уст в уста. Они пронизывали начальную тему, как ткацкий челнок; толпа спонтанно придала им аллегорический смысл. Они имели в виду: мы, всегда готовые и бдительные, которые поддерживаем в своих нервах раздражительность осы и муравья, разрушаем уловки завистников; прежде чем они шевельнут и мизинцем, давайте расстреляем их из наших береговых батарей и наших кораблей!


В общем, это был переворот в английской нации.


Что! Я подумал. Манекену в созвездии достаточно высунуть нос из окна и произнести смехотворную формулу, чтобы целый народ оказался опьяненным кровавой резней, включая нежных женщин и маленьких детей!


Я помню, что в тот же момент в памяти всплыл образ моей юности: на карибском пляже варварское племя, размахивая оперенными копьями, корчилось в странных гримасах под бой барабана. Колдун, покрытый разноцветными перьями, казалось, сам вел танец. В центре неистового воинства, на чем-то вроде алтаря, лежало связанное тело пленника, которого все они готовились сожрать. На лицах была изображена дикая алчность; молодые женщины, которые, казалось, были созданы для любви, обнажали зубы, заточенные напильником, как у акул.


Яркая иллюстрация, чего ты хотел от меня именно в тот момент? Это было сделано для того, чтобы внушить мне, что жажда убийства у цивилизованных людей очень похожа на жажду дикаря, за исключением того, что их голод не имеет определенной цели, по причине чего он кажется менее постыдным, достойным прославления как мистическое влечение к лире Орфея — лире, укрощавшей свирепых зверей? Да, чего ты хотел от меня, зловещая карикатура на человеческую расу?


Нужно ли говорить, что благоразумие заставило меня затащить героя обратно в дом, как только он издал свой крик? Вскоре мы были на Арлингтон-стрит. Меня одолевали самые ужасные предчувствия. Карета остановилась. Я не чувствовал, что у меня достаточно сил, чтобы держаться на ногах. Однако пришлось спуститься и помочь Горацио дойти До моего окна, где я мог видеть часть фасада, освещенную и украшенную флагами. Двойная шеренга офицеров образовала внушающий страх коридор перед дверью. Я бы меньше дрожал перед судом Ада.


Это короткое расстояние, подумал я, я не пройду; мой череп будет проломлен прежде, чем я сделаю десять шагов, если только мне не выпадет печальная привилегия перерезать себе горло. Но Аллен открыл мне дверь, и я набрался смелости выйти и предложить адмиралу руку.


Затем поднялся такой шум, что я почти полностью потерял контроль над собой и стал похож на свой автомат. Поэтому я направился прямо к широко открытой двери в ярко освещенный салон, где различил силуэт леди Хэкмен. Мне смущенно казалось, что это до нее я должен дотянуться, но, как во сне, мне также казалось, что расстояние, разделяющее нас, увеличивалось от моих усилий.


Тем временем я маршировал под сводом мечей. Когда они выхватились из ножен, полагая, что настал мой последний час, я втянул голову в плечи. Теперь уже не я руководил Горацио и поддерживал его, а он увлекал меня за собой и служил мне поддержкой. Я чуть не порвал складку на ковре, который по этому случаю расстелили на улице.


Наконец, застывший, с вытаращенными глазами и без растрепанных волос, я очутился перед леди Хэкмен. У меня было чувство, что необходимо заставить Горацио что-то сказать. В суматохе, в которую меня повергли шаги офицеров, которые я слышал за спинами мужчин, и присутствие Нелли, я пошел на риск.


“Спустить крючья! Абордажные подразделения, в атаку!” - закричал Горацио мощным голосом, вытягивая руку перед собой.


Леди Хэкмен восхищенно поцеловала эту руку и сделала реверанс, словно при дворе.


“Его честь, ” сказала она офицерам, “ уже в огне битвы. Или, возможно, когда Горацио появляется в шлеме перед своим маленьким сыном, он забавляется, пугая меня. Я далек от дрожи, господа, я горю таким же энтузиазмом, и если бы это было позволительно женщинам ...”


“Иди спать, чертов старый болван!” - добавил Горацио, на что леди Хэкмен погладила его по руке.


“Видите ли, господа, ” жеманно проговорила она, “ Его честь озабочен моим покоем. Осмелюсь признаться, что я очень в нем нуждаюсь. Итак, я распоряжусь, чтобы ко мне в квартиру подали легкий ужин. Прошу меня извинить. В любом случае, я мог бы только помешать вам в столь серьезном разговоре, как тот, который вам предстоит, относительно плана, подготовки к кампании и визита, который вы нанесете, как можно скорее, Его Величеству.


“Аллен обслужит вас, потому что я заказал скромный ужин в спешке, за те несколько минут, которыми я распорядился до великолепного прибытия Его Чести. Могу я просить вас, господа, не затягивать ваш разговор сверх необходимости? Ибо его честь, как вы знаете, не имеет обыкновения беречь свои силы. Доктор Джим Клик, который также является его другом и личным секретарем, позаботится о том, чтобы он не злоупотреблял удовольствием, которое испытывает, находясь среди вас, господа.”


С некоторой отстраненностью в голосе она добавила: “Капитан Харбинджер, позвольте мне представить доктора Джима Клика, с которым вы снова встретитесь на "Триумфе"... Капитан Блэкстоун и капитан Колдрон, я представляю вам доктора Джима Клика...”


Я пожал руки джентльменам, о которых шла речь, довольный тем, что всех, кто оставался снаружи, тоже не пригласили войти. Леди Хэкман не заставила себя долго ждать, чтобы удалиться, проводив нас к накрытому столу. Альтер-эго Аллена закрыло дверь и занялось тем, что убирало лошадей и экипажи. Уличные слухи все еще доносились до нас. Время от времени они становились громче. Несомненно, это произошло благодаря корпорациям и клубам, которые произнесли троекратное приветствие перед домом адмиралов.


“Я пью”, - не преминул сказать капитан Харбинджер, сидящий справа от своего командира, “ "за Ассоциацию аптекарей”... или за волынщиков Эдинбурга, или за кружок кукушки в Норт-Вест-Сити, или за что угодно. И он промыл горло, как это сделали капитан Блэкстоун и капитан Колдрон. Я налил адмиралу выпить; он хранил задумчивое молчание и опустошил бутылку, не испытывая таких неудобств, как его гости, у которых после второй дюжины устриц закружились головы. Я отказался кормить Горацио этими моллюсками, потому что в результате неудачной попытки один из них проскользнул у него между жилетом и рубашкой.


“Я полагаю, ” пробормотал капитан Харбинджер в свою тарелку, “ что его честь немного пьян, при всем должном уважении. Это не займет много времени, но лучше оставить его спокойным и не раздражать.”


Капитан Колдрон соизволил сказать мне несколько слов вполголоса, чтобы получить некоторую информацию о здоровье своего шефа. Я ловко выкрутился из положения, рассказав историю с автоматом и приведя несколько медицинских соображений, которые ускользнули от него, несмотря на понимающее выражение его лица. Он сделал знак остальным, которые догадались о характере нашего разговора; затем все выпили, чтобы подготовиться к серьезному делу, и больше никто не обращал на меня внимания.


Добрые намерения этих джентльменов довершили мое расслабление. Я подумал, что моей единственной заботой будет наполнять бокал Горацио до тех пор, пока у него не появится правдоподобное желание удалиться. Я также подумал, что энтузиазм гостей, стремящихся не отставать от него, возможно, отправит их под стол, и что тогда я смогу, благодаря естественному полету, обосноваться в спальне Нелли.


Тем временем я узнал, что флагманом командовал капитан Харбинджер, капитаном Блэкстоуном - "Найсус" и Колдроном - "Завоеватель"; а также что курьеры и посланники, отправленные впереди нас, просигналили о нашем прибытии, что объясняло скопление толпы и присутствие капитанов.


Что касается визита к Его Величеству, я рассчитывал, что он состоится без меня, и даже на то, что этого не произойдет, потому что я осознал вероятность своего трусливого бегства, как только насытился прекрасным телом Нелли. И я увидел себя в Фолкстоне, соблазняющим владельца лодки на то, что осталось от моих денег, а затем причаливающим к берегу в безопасном месте, где у меня возникло бы искушение остаться.


За устрицами последовал холодный цыпленок. Более крепкие вина, вместо того чтобы погрузить их в леность, подарили капитанам Блэкстоуну и Колдрону идеи о стратегии, на которые до сих пор никто не обращал внимания. Вино обладает огромной силой на войне, и я не удивлен, что бог вина был победителем. Он также был законодателем; что-то от их вакхического происхождения все еще присутствует в законах, из-за чего они кажутся немного изможденными.


Я подумал, что сейчас самое время заставить адмирала высказаться. “Отключите свои пушки! Отпусти подъемный трос! ” закричал он, стукнув по столу своим ужасным кулаком, отчего подпрыгнули три капитана, их бокалы и столовое серебро. Аллен, стоявший в углу с десертом, насторожился. Было слышно, как щелкнули его каблуки, и он ударил ладонями по бедрам.


“Вот, господа, - сказал капитан Харбинджер после минутного молчания, - в этом и заключается все военное искусство. Это великий урок, который дает нам Его Честь. Мы не можем не поблагодарить его. Остальное из того, чему мы учимся, - не что иное, как бесполезная чушь, опасный педантизм. "На войне, - сказал великий лидер, - необходимо не быть умными, а действовать как идиоты, не рассуждая. Отсоедините свои пушки, освободите подъемный механизм или извлеките патроны, заряжайте — это, господа, запоминающиеся слова, которые должны быть выгравированы в сердце каждого моряка. Должен ли я объяснять, господа? Враг в поле зрения, что вы делаете? Вы стреляете в него. Но прежде чем стрелять, приготовьте свои пушки, клянусь Богом! Быстрота и сила, господа!”


Капитан Харбинджер поманил Аллена, все еще стоявшего по стойке "смирно". “Иди сюда, удачливый идиот. Вот враг — ну, что я тебе говорил? Быстрота и сила!”


И храбрый капитан, вскочив на ноги, нанес матросу удар кулаком в челюсть; последний был отброшен назад на шесть шагов и остановился только у стены комнаты.


“Ура королю Англии!” - сказал Аллен, исправляя свое положение.


“Другого урока нет”, - продолжил капитан Харбинджер. “Они могут морочить нам голову планами и стратегиями — это полезно для женщин, наркоманов, газетчиков и историков. Итак, придумайте предложение, которое заменит план, или позвольте им предположить это, и повторяйте про себя при любых обстоятельствах, хороших или плохих, например: Потопите их! Таким образом, если ты выиграешь, ты удвоишь свой престиж. Если ты проиграешь, они скажут, что Судьба была против тебя, и прославят твою смелую самонадеянность. Что касается тебя, Аллен, то вот что-нибудь выпить, и продолжай чтить Его Величество, даже когда Судьба против.”


“Урок справедлив”, - сказал Колдрон. “Совершенно верно, что они забивают нам головы кучей излишеств. Для сухопутной армии это еще хуже”.


“Да”, - сказал Блэкстоун. “Другой написал: ‘Все искусство состоит в том, чтобы пересекать реки по мостам и горы по перевалам’. Если мостов нет, если реки неосуществимы, человек пытается подражать гению Цезаря, в котором задействованы каменщик, сапер и чернорабочий.”


“И чтобы дать возможность рабочим работать, а также перерезать друг другу глотки, - продолжал капитан Харбинджер, - нет ничего лучше маленькой песенки. Это то, чем должны заниматься поэты-лауреаты, вместо того чтобы хныкать у ног дам, которые одаривают их своими милостями, и петь о богах, которых не существует и которые чужды религии ...”


Я бы не хотел упустить такую возможность, поэтому попросил адмирала спеть песню Mallard, которая произвела такой прекрасный эффект на его окружение.


О, у меня ничего нет, О, что у меня есть?


Я только что купил крякву "вут о'мой"...


Три капитана дружно поднялись на ноги, чтобы послушать новый гимн. Аллен поднял руку в военном приветствии. Я проявил те же знаки уважения, что и офицеры — по крайней мере, я встал.


“Нашего адмирала, ” сказал капитан Харбинджер, как только мы снова сели, “ можно назвать Неразговорчивым, но когда он выходит из своей замкнутости, это делается для того, чтобы перейти к делу. Еще один важный урок, господа! Эта песня ... что ж, эта песня даст крылья, если у наших врагов появятся усы, как они говорят друг другу ”.


“Крылья!” - воскликнул Колдрон. “Да, это лучшие галанты и королевские особы, которые добавятся к нашим мачтам.26 Троекратное ура адмиралу Гансону, которого я считаю самым способным моряком Англии!”


"Ура" вызывает жажду, поэтому джентльмен не преминул выпить. Аллен в своем углу выливал остатки из бутылок, когда приносил полные. Он опустошал их, даже если они едва начинались.


Наконец, капитан Харбинджер потребовал пунша, и были произнесены тосты на самые разные темы, от женщин до лошадей, проходящих через корабли. Аллену было поручено отнести миску леди Хэкмен, которая должна была спать в этот поздний час, и которую я позвал в ее постель, не без того, что испытывал самое горячее желание присоединиться к ней там. С этим соизволением я погрузил адмирала в чуткий сон и заставил его похрапывать с нежностью маленькой девочки. Время от времени он бормотал “пушки”, "шипы” или “старые болваны”.


Его офицеры больше не обращали внимания; они были заняты поисками чего-нибудь поесть и выпить. Колдрон даже попытался спуститься в подвал, ключа от которого у него не было. Он не вернулся, и Аллена больше никто не видел, но тихий звук дыхания, доносившийся снизу, и еще один - сверху, доказывали, что оба зашли в порт на лестнице, не имея возможности подняться наверх или спуститься вниз.


Что касается меня, я воздерживался от выпивки, но пришлось уступить настойчивости капитана Харбинджера и капитана Блэкстоуна, которые потеряли напарника и осыпали меня вниманием. Вспомнив, что я врач, они заговорили со мной о цинге, кровавой дизентерии, проказе, угрях, мальтийской лихорадке, слоновости, бубонной чуме, оспе и морской болезни. Капитан Блэкстоун продемонстрировал мне последнее названное неудобство, хотя он и стоял на твердой почве, Но дело было уже не только в нем; Капитан Харбинджер больше не мог поддерживать расширение своего мочевого пузыря, так что все секреты стены в духе Хогарта и Гиллрея скрепили наше недавнее братство. Такова вульгарная природа привязанностей, порождаемых исключительно нашими слабостями, в которых большую роль играет низость, и которые мы называем, возможно, оскорбительно, товариществом.


Я завершил этот маленький праздник тем, что кто-то обнял меня за шею. Рука принадлежала капитану "Найсуса", который крепко спал. Тяжесть этого сна ощущалась в руке, которую я не мог оторвать, не разбудив ее владельца, чей подбородок лежал на столе. Моя рука тоже прикасалась к нему, из-за этой руки, которая давила на меня, как ярмо. Когда я достиг своей цели с помощью незаметного скольжения и подумал, что смогу присоединиться к Нелли, Блэкстоун схватил меня за фалду пальто, налил мне выпить и назвал своим дорогим Эвриалом. Он не знал, насколько правдивы его слова, потому что, упав в полный рост с Харбинджером, в ходе сердечной демонстрации, которая закончилась внезапной взаимной летаргией, он оставил мне открытое поле. Подобно сыну Офелта, во время игр, проводимых Энеем, я таким образом приобрел средства для достижения своей цели — но я едва ли думал о Вергилии!


Я забрал свой автомат и поднялся наверх, держа в руке подсвечник. Я нашел Аллена на лестничной площадке. Он пьяно храпел рядом со свечой, которая догорела в подсвечнике.,


В какую комнату мне следует войти? Я размышлял, рассматривая пьяницу, как будто это зрелище могло вдохновить меня. Капля горячего воска упала ему на руку. Он проснулся. Я восхитился его быстротой, с которой он поднялся на ноги и отдал честь по-военному. Не говоря ни слова, нетвердой походкой он открыл дверь, а затем спросил невнятным голосом, который старался придать отчетливости, не нуждается ли его хозяин в его услугах. Я заставил его ответить, приказав идти спать, что было привычно и ожидаемо. Он удалился, напомнив, что утром первым делом должен постучать. Мы были не так уж далеки от этого. Я боялся, что рассвет может застать меня врасплох, и проклинал трудности, которые помешали мне подняться раньше.


Пока я осматривал комнату, я положил адмирала на кровать. Должен ли я удалить из него все признаки жизни перед вылетом или оставить его в глубоком сне? Я увидел врачей, склонившихся над фальшивым трупом, а затем полицию и магистратов. Удастся ли им обнаружить настоящий труп в бочке с ромом и выяснить причины моего поступка? Или они обвинили бы меня в убийстве механического существа, в том случае, если бы все настаивали на немыслимой ошибке? Тогда я представил, что адмирал храпит вечно, по крайней мере, до тех пор, пока не износится мой шедевр, за которым следят поколения моряков.


Я принял решение оставить его таким, каким он был, думая, что так у меня будет больше шансов, что меня не будут преследовать немедленно.


Наконец, я приготовился пойти в комнату Нелли, которая могла быть только смежной с той, которую я занимал. Ни дверь, ни замок не пропускали никакого света, но когда я приложил ухо к панели, то услышал довольно тяжелое дыхание. Я осторожно открыл дверь и оставил ее приоткрытой, чтобы ориентироваться при свете свечи, которую поставил на стол. Этого мерцания было совершенно недостаточно, так что через несколько шагов, не видя больше ничего, кроме смутного отражения в зеркале, я наткнулся на несколько предметов, которые начали катиться и, столкнувшись с моей ногой, издали звон стекла, насколько я мог судить.


Я стоял в замешательстве, но, все еще слыша дыхание Нелли, продолжал продвигаться в темноту в направлении дыхания. Таким образом, я оказался рядом с кроватью. Когда я протянул руку, я опрокинул прикроватный столик и еще один предмет, от которого я слегка обмочился, и это была бутылка. Сильный запах вина и пунша вырвался из того угла.


Я склонился над спящей и взял ее дорогую голову обеими руками, погрузив пальцы в густые рассыпавшиеся волосы. Затем я чуть не отпрянул в ужасе, потому что эти губы выдыхали ту же самую ужасающую вонь, только десятикратно увеличенную.


Нелли не сдвинулась с места. Я позволил голове упасть обратно на подушку. Все, что я спровоцировал, было чем-то вроде стона. Моя любимая была мертвецки пьяна!


XII


Я слишком высоко поднял Нелли, чтобы такое раскрытие ее склонностей и, возможно, привычек не привело к непоправимому краху моего желания. Итак, я больше не думал о том, чтобы принести свечу, чтобы утолить жажду зрелищем ее прекрасного тела. То немногое, к чему я прикасался, испачкало мои руки, я поспешно ретировался в спальню, чтобы вымыть их, и запер дверь на засов. Ромни, как мне показалось, изобразил ее Гебой только для того, чтобы показать, что если она выплескивала пьянство, то получала от него сполна, и, возможно, в то же время он напомнил о ее первой профессии служанки в таверне.


Излечившись от страсти к леди Хэкмен, я больше ни о чем не думал, кроме как как можно скорее покинуть крышу, где ничто больше не держало в плену мою свободу. Сквозь занавески проникал свет. Я нарисовал их; было светло. Город уже оживал, слышался скрежет повозок, словно вялое чудовище с трудом возобновляло движение и скрипело на каждом суставе. Я вышел из комнаты.


Аллен спал как убитый на первых ступеньках лестницы. Я осторожно перешагнул через него, крадучись спустился вниз, прошел мимо столовой, гости в которой, как мне показалось, мирно спали, и направился через сумрак вестибюля к входной двери. Я попытался открыть замок и засовы, но не смог.


Затем я вернулся наверх, во второй раз перешагнув через Аллена, и вернулся в спальню с намерением выпрыгнуть из окна, которое находилось всего этажом выше земли, или спуститься с помощью простыни или шнура, оторванного от штор. Поэтому я открыл окно и высунулся наружу, чтобы оценить свои шансы.


Улица была полна людей. Некоторые спали, прислонившись к стенам, другие бродили вокруг, никогда не отходя далеко от дома. Услышав шум, который я произвел, последние подняли головы. Я бросился обратно в дом, опасаясь вызвать одобрительные возгласы. Что я мог сделать? Спрятаться и ждать благоприятного момента?


Не имея возможности думать о подвале, из которого Колдрон так и не вернулся, я решил подняться на верхние этажи. Возможно, мне удастся сбежать по крышам.


“Сэр, ” сказал Аллен, не двигаясь со своего места, - я слышал, как вы пять минут назад что-то искали, и я видел, как вы дважды перешагивали через мое тело. Если это ключ от двери, сэр, чтобы отправиться на поиски чего-нибудь выпить, сэр, то он у меня в кармане, и я пойду сам, к услугам Его Чести и его гостей, сэр. На углу есть бар, где продают портер для кучеров, имбирное пиво и ратафию, сэр...


“Да, мой достойный Аллен”, - сказал я. “Что-нибудь выпить - это именно то, что я ищу. Эти джентльмены тоже не пожалеют освежиться, когда проснутся. Так что иди, мой друг, и выпей что-нибудь сам...”


Я дал ему несколько монет в надежде воспользоваться затянувшимся отсутствием и незаметно удалиться. Он легко встал, взял мои деньги и спустился вниз. Я услышал, как он открыл и снова закрыл дверь. Однако после нескольких секунд раздумий он вернулся, чтобы повернуть ключ в замке.


Бах! Сказал я себе. Он не будет принимать столько мер предосторожности, когда вернется, и мне не потребуется много времени, чтобы усыпить его бдительность.


“Кто-нибудь упоминал о выпивке там, наверху?” - донесся из глубины голос Калдрона.


“Давно пора побеспокоить вас, капитан Колдрон!” - сказал Блэкстоунс. “Капитан Харбинджер сосал большой палец с тех пор, как ты спустился вниз — или, по крайней мере, услышав упоминания о различных напитках, он только убрал большой палец, чтобы дать им пройти”.


“Доктор Клик”, - сказал Харбинджер, - “поскольку вы так хорошо присматриваете за нами, не будете ли вы так любезны проверить, не вывихнул ли капитан Калдрон лодыжку в подвале? Я был бы рад, пока вы будете проходить мимо, узнать у вас новости о нашем дорогом адмирале ...”


Мне пришлось спуститься вниз. Джентльмены потягивались, зевали и подталкивали друг друга локтями, которые бы оглушили бы быка. Из подвала вернулся Колдрон. Двое других почти не смеялись над ним. По правде говоря, когда я открыл ставни, мне показалось, что никто из них не пострадал от такой короткой и неуютной ночи.


Тем временем за стеклами показались непокрытые головы, и улица загудела, что, казалось, не предвещало ничего хорошего для того, чтобы я мог спокойно уехать. На вопросы, которые мне задавали, без особой настойчивости, относительно здоровья адмирала, я ответил, что он все еще чувствует сильную усталость и что он снова лег спать.


“Ему следовало бы приберечь сон для перехода”, - сказал Харбинджер, который всегда брал на себя инициативу говорить первым из-за своего ранга на борту флагмана. “Никто никогда не спит так много, как на службе, и требуется не что иное, как шум битвы или Гром Божий, чтобы тебя разбудить”.


Аллен вернулся бегом. Когда он проходил мимо, раздались теплые овации. Он поставил свои бутылки на стол, и джентльмены быстро оказали честь портеру, ратафии и имбирному пиву, а также нескольким ломтикам ветчины. Что касается меня, то, отказавшись принять участие в угощении, я вскоре выразил желание отлучиться на несколько минут по личным делам.


“Вы не собираетесь будоражить соседей, сэр”, - возразил Аллен. “Где-то там пятьсот фанатиков, которые, вероятно, не позволили бы тебе вернуться так скоро, и которые издавали бы крики, которые оторвали бы Его Честь от драгоценного сна. Нам повезет, если они не взломают дверь, сэр, чтобы прийти и рявкнуть "Ура" у него под носом. Лендлуббер - шумная скотина, сэр ... если вам нужно побриться, я в вашем распоряжении. Аналогично для этих сэров Капитанов.”


С этими словами Аллен достал из кармана куртки бритву и щетку в медном цилиндрике и принялся водить лезвием взад-вперед по своей мозолистой руке.


“Следующим я побрею Его Честь, “ добавил он, - потому что мы не можем терять времени”.


Офицеры повязали себе на шеи салфетки.


“Во сколько отправляется карета?” - спросил Колдрон.


“Почти через час”, - ответил Аллен. “Его Величество примет Свою Честь и Капитанов в десять часов, а нам предстоит преодолеть двадцать миль, вероятно, без ретранслятора”.


Побрей его честь! Какой катастрофе подвергал меня этот деревенщина! Поэтому я вернулся наверх под предлогом обычного бритья. На мгновение осознав невозможность сбежать, я начал бриться сам и проклял эту маленькую деталь, о которой я не подумал насчет Горацио, но которой могло оказаться достаточно, чтобы пробудить подозрения даже у тупого грубияна. Собирался ли я тогда сам стать доверенным лицом адмирала, если мне не удастся сбежать, и какое презрение обрушило бы на меня мое окружение? Нет, мой обман не мог длиться долго. Я подходил к концу; лучшее, что можно было сделать, - это исчезнуть утром.


На всякий случай я усадил Горацио в кресло, положив ему под подбородок салфетку, испачканную пеной, как будто я сам его брил; затем я подождал, когда придет Аллен, чтобы предложить свои услуги, чтобы поставить его перед свершившимся фактом. Мне также приходилось опасаться объятий леди Хэкман, хотя мой недавний опыт убедил меня в этом больше, а также потому, что я слышал, как она крепко спит.


Что касается гипотезы о визите к королю, я не мог представить ее ни на одно мгновение; она казалась мне такой же бурлескной и химерической, как разговор Лемюэля Гулливера с властелином Бробдингнага. Затем я вернулся к своей идее прятаться под карнизами и убегать по крышам. Однако до этого, должен ли я дождаться Аллена, чтобы ненадолго усыпить его уверенность в себе?


Внезапно на улице поднялась большая суматоха, и я различил звон колокольчиков и стук колес кареты по мостовой. Почти сразу же Аллен постучал в дверь, чтобы сообщить Его чести, что необходимо одеться и позволить ему привести в порядок бороду, поскольку экипаж уже готов. Я пошел открыть дверь, чтобы он мог увидеть свою мать, но увидел, что мои планы почти рухнули из-за поспешного отъезда, который нарушил мои планы.


“Я не знал, сэр, ” прошипел Аллен с порога, устремив на меня ужасный стальной взгляд голубых глаз, “ что вы замените старого слугу во всех отношениях. Хотя это правда, что в моей юности люди говорили о хирургах-цирюльниках. Что касается меня, то я могу накладывать шины только как санитар в корабельном лазарете, палубная собака. В любом случае, сэр, поскольку Его честь готов, мы поднимемся на борт без промедления. И, перегнувшись через перила, Аллен крикнул в лестничный колодец: “Готовься отчаливать, моряк! Все готовы!”


Я избавлю моего возможного читателя от нашего триумфального появления на Арлингтон-стрит, которое легко себе представить и которое, как мне показалось, было таким поспешным в силу соглашения между двумя матросами на скамейке. Разве они не хотели избежать ежедневной комедии о леди Хэкмен, любовнице, которая завладела их адмиралом и выставила его на посмешище в глазах их моряков? Ревность Аллена распространилась и на меня, и я ожидал, что вскоре почувствую ее последствия. "Неужели эти два ласкара бросят меня, - подумал я, - пока они уносят свой манекен по неведомым морям?"


Я думал то же самое о трех капитанах. Внезапной сменой курса, не имевшей иной причины, кроме как возвращение к своему естественному настрою, и, возможно, сложившегося у них мнения о моей роли разносчика, эти джентльмены проявили по отношению ко мне безмолвное презрение, к которому я очень хорошо отнесся. В любом случае, я вернул его через адмирала, которого на протяжении всего путешествия оставлял предаваться размышлениям со шляпой на коленях, чтобы не слишком нагружать голову, и без того отягощенную мыслями. Они имитировали его молчание, так что все было к лучшему. Он произнес всего несколько небрежных слов в ответ на их вопросы о его здоровье: “Сегодня прекрасная погода!”


Несмотря на это перемирие, которое длилось несколько часов, я чувствовал, что нахожусь у врат смерти. Могла ли моя грубая уловка обмануть принца в его собственном дворце, среди его министров и офицеров? И великие боги, что я собирался сказать своему герою, в распоряжении которого была всего дюжина фраз, таких же нелепых, как одна другая?


О придворном этикете я не имел ни малейшего представления. Это было то, что мучило меня больше всего. Однако король Георг, чья любовь к сельскому хозяйству привела к тому, что он стал известен как “Фермер Джордж”, возможно, не требовал такой сложной церемонии, как я опасался. Тем не менее, знать его было необходимо. Я вспомнил, что принц был почти слеп и что ходили слухи, что рассудок время от времени покидал его. Однако, будучи далек от того, чтобы возлагать какие-либо надежды на его слепоту или безумие, не должен ли я скорее опасаться их как восприимчивых, чтобы один из них не наделил его большей утонченностью, а другой не впал в крайности?


Я был неправ. Нас представили без помпы, не в зале для аудиенций, а в тени террас Виндзора. Мы направились туда размеренным шагом в направлении Его Величества, которому не потребуется много времени, чтобы появиться с другой стороны, сообщил нам камергер, прежде чем удалиться без дальнейших церемоний. Я пришел к выводу, что прием был частным, и поздравил себя с этим. Однако пикет шотландских горцев оставался на расстоянии ружейного выстрела в садах, которые мы обозревали. Можно было разглядеть их голые ноги, розовые среди листвы. Несмотря на окованные медью приклады их мушкетов, я подумал о пастухах Аркадии.


Аркадия! Я тоже жил в Аркадии, в моем маленьком убежище в Датском лагере. Затем я снова увидел себя в задней комнате магазина моего отца; я увидел того бедного, толстого, мирного человека, который научил меня обращаться с пушками и заронил в себя семена моего несчастья, со своими автоматами, Джеком Таром и всеми своими механизмами! Вот куда привела меня невинная химера его жизни! Через несколько минут будут вызваны стражники с розовыми ногами, и меня отведут в камеру, обвиняя в оскорблении величества, если только три капитана не проткнут мое тело своими мечами.


Они не произносили ни слова. Они маршировали быстро, как часовые, со шляпами в руках, выпячивая грудь, украшенную орденами, и напористо дыша славой. Что касается меня, то я так сильно дрожал, что сообщил о своем волнении адмиралу, в результате чего мы стали похожи на двух немощных стариков.


Наконец, Его Величество появился, когда мы достигли конца террасы. Без Боже, храни короля, которую играли шотландские волынщики, и, несмотря на его ауру жизнерадостного величия, я бы принял короля за садовника. Пара длинных секаторов и огромная соломенная шляпа, которую он соизволил приподнять при виде нас, усиливали иллюзию. Он вернул шляпу на место, когда мы низко поклонились ему. Я добавлю, что я не торопился, прежде чем поступить так, как поступали другие джентльмены, не знал, какое выражение лица принять, и я чуть не провалился, снова выпрямившись на автомате, так быстро билось мое сердце.


“Вы инженеры-агрономы?” - спросил Георгий. “Инженеры, которые собираются предложить нам новую прививку для грушевых деревьев? Я выслушаю объяснение вашей системы; согласно отправленному вами отчету, нам кажется, что она превосходит все остальные. Между тем, наши груши просто великолепны, взгляните на эти, которые мы только что сорвали и которые мы просим вас принять как свидетельство нашего интереса к вашей работе и сельскому хозяйству в целом.”


С этими словами его Величество, сияя от безмятежной гордости, вручил каждому из нас по груше, которые достал из недр фалд своего сюртука. Видя, что три капитана из уважения соглашаются, я попросил адмирала протянуть мне руку. Из-за плохого зрения короля нам пришлось поднести свои руки к его рукам и быть осторожными, чтобы фрукт не упал на пустое место. Однако именно это случилось с Horatio's, и он рухнул на землю со всей тяжестью и мягкостью, присущими его зрелости.


“Сир”, - сказал Харбинджер конфиденциальным тоном и сделал шаг вперед, - “Ваше величество, несомненно, были введены в заблуждение путаницей его посланника. Мы - три капитана генерального штаба, сопровождающие Его Честь лорда Горацио Гансона, нашего адмирала. Он прибыл, чтобы выразить Вашему Величеству свою глубокую и почтительную преданность перед началом кампании, несмотря на плохое состояние своего здоровья, то есть сказать Вашему Величеству, что он посвятит Ему свой последний вздох ”.


“Ну что ж, ” вздохнул король, “ оставь себе наши груши, хотя мы предпочли бы отдать их нашим любимым агрономам. Да, да, теперь мы помним, что удостоили тебя аудиенции. О, как невыносим мистер Питт с этой войной. Война, всегда война! Всегда опустошающий Карфаген! На самом деле, это он должен был принять тебя. Лично я занимаюсь только грушами. Боже мой, Боже мой, неужели нас никогда не оставят в покое?”


Безумный король достал носовой платок, чтобы вытереть детские слезы, которые текли из его слабых глаз. Затем он направился к мраморной скамье, ощупывая землю перед собой рукояткой секатора. Сев, он положил носовой платок на колени, достал из-за пазухи шестую грушу и начал чистить ее с помощью маленького ножа. Время от времени, разговаривая, он подносил ко рту тонкую дольку фрукта. Иногда это оставалось подвешенным на кончике лезвия, и он рассматривал это так, как если бы это был шестой слушатель, но самый близкий, самый близкий к его собственным мыслям. На липе, под которой он сидел, тихо щебетала птичка, и этой песни было достаточно, чтобы окружить самого могущественного монарха в мире буколической безмятежностью.


“Цари Ветхого Завета, - сказал он, - и цари далекой Древности были прежде всего пастухами или земледельцами. Поэтому я не могу краснеть за прозвище Фермер Джордж, которое было дано мне в насмешку, потому что оно свидетельствует о моих мирных вкусах и заботе, которую я могу проявлять о своих стадах. Да, фермер Джордж хотел бы, чтобы его пехота была вооружена только мотыгами, его артиллерия и кавалерия - боронами и плугами, и чтобы его корабли, наконец, перевозили только зерно и крупы. Мистер Питт улыбается своей злорадной улыбкой, когда я заставляю его присоединиться к моим идеям. Он считает, что они неприменимы, но я прекрасно знаю, что однажды люди поймут это. Имя фермера Джорджа канет в лету; люди, не обращая внимания на других принцев, которые видят славу на поле боя, принцев, у которых ложное представление о монархии, точно так же, как у их подданных ложное представление о чести. Пусть они насмехаются над фермером Джорджем; он с Богом, с Богом, который не создавал людей для убийства, с Богом, который не делил вселенную на нации. Да, фермер Джордж, он же Слепой Джордж, видит грушевое дерево мира, которое покрывает грядущий мир, подобно матери Вильгельма Нормандского, которая увидела, как из ее чресел вырастает дуб, покрывающий все королевство Гарольда.


“Да, я вижу это, я вижу это!” - настойчиво продолжал он, раскинув руки, словно в тисках мистического экстаза. “Это Дерево Благополучия. Ангелы Господни сидят на его ветвях, издавая мелодичные голоса. Те, кто ест его плоды, отвергли Золото и Серебро, но они не бедны; они богаты тем, что не имеют ничего, ничего, кроме серпов и молотов. Среди них нет ни солдат, ни пасторов, ни священников, потому что священник - лишний переводчик для тех, кто решил жить в соответствии с Евангелием. Больше нет ни судей, ни полицейских, ибо люди были вынуждены осознать, что судья и полицейский стимулируют преступность своим вездесущим образом, который они создают, если только они не исчезли вместе с Деньгами и старым представлением о Собственности. И Дерево Благополучия, Дерево фермера Джорджа, заглушило под своей сенью Деревья Зла, которые отравляли людей своими плодами, полными пепла, и злые растения с ядовитыми соками. Если бы я произнес названия этих деревьев и растений, мистер Питт запер бы меня в моих апартаментах. Я больше не смог бы возделывать свой сад или дарить своим друзьям прекрасные груши. Но подойди поближе. Я прошепчу тебе ... а потом я пойду с тобой в мир, подальше от мистера Питта, который является воплощением дьявола, и мы расскажем миру о грушевом дереве Джорджи. Подойди ближе, я говорю, подойди ближе!”


Мы подошли поближе к бредящему принцу, но камергер, наблюдавший за происходящим издалека, сделал жест рукой, и заиграла волынка. Затем Георгий замолчал. Черты его лица расслабились. Разум вернулся в его взгляд. Я понял, что они обратились к музыке, чтобы передать это ему, либо потому, что это произвело большое умиротворение в его душе, либо потому, что выбранная мелодия вернула эту причину, благодаря тайным соответствиям, к ансамблю традиций, который формирует социальную доктрину. И старая песня хайлендского клана, которую играл волынщик, показалась мне источником добродетелей предков, увековеченных под защитой Креста и клейморов, а также своего рода Кредо Порядка и Власти. Затем с его стороны раздалось тихое рыдание - меланхолия старых вещей, подходящая для сохранения сердец, решивших отказаться от них.


Через несколько мгновений воздух истек с душераздирающим стоном. Король провел рукой по лбу.


“Извините за те несколько слов мечтателя, которыми мы позволили себе стать, ” сказал он, поднимаясь на ноги, - которые являются проявлением большой озабоченности делами. Что ж, лорд адмирал, и вы, наши капитаны, пусть Бог защитит вас и дарует вам победу! Сегодня мы сражаемся за свободу и независимость мира. Не только Королевство, но и весь Мир устремил на вас свои взоры. Нам был предложен ложный мир; для нас была расставлена ловушка, в которую мы должны быть осторожны, чтобы не попасть. В противном случае мы будем не более чем вассалами, мы, которые должны сохранить господство над морями и превосходство в руководстве дипломатическими делами, ибо Небеса избрали нас, чтобы на земле воцарился мир, но мир, который принадлежит нам, избранному народу, который не должен страдать, который должен развиваться и расширяться в соответствии с многочисленными указаниями, навязанными нашим гением. Именно так думает мистер Питт, которого Нация полностью заслужила и которого мы защищаем с нашего согласия. Идите, лорд адмирал, и вы, капитаны; ваш король благодарит вас и дает вам свое благословение ...”


Мы склонили головы под рукой короля, которая поднялась над нами. Волынщики заиграли национальный гимн с нежностью пастухов, пришедших почтить память младенца Иосифа и Марии. Доносившийся издалека глухой рокот, казалось, был голосом Бога, одобряющего эти слова с высот Небес и повелевающего нам препоясать свои чресла ради дела справедливого народа.


Когда гимн закончился, мы снова подняли головы. Король гордо посмотрел на нас, слезы текли из его глаз, которые сияли ярким блеском и больше не казались слепыми.


Необходимо было ответить. Три капитана выжидающе повернули головы к Горацио Гансону. Затем я заставил его выкрикнуть слова, которые так воодушевили их и воодушевили толпу:


“Отключите свои пушки! Уберите подъемные устройства! Поднесите лампу к предохранителю!”


“Вот!” - сказал король, протягивая руку адмиралу, который пожал ее с силой. “Это все, чего мы ожидаем от вас, лорд Горацио Гансон! Мы хотели бы произнести солдатские слова, слова, значение которых не скрывается, слова команды, которые передают приказы принца всей Нации, слова, которые переводят, а не предают. Тогда прощайте, лорд адмирал, и пусть пушки на море откликнутся на ваш голос!


“Вы не будете терять времени”, - добавил он. “Экипажи в вашем распоряжении у ворот дворца; сегодня вечером вы будете в Портсмуте”.


С этими словами король отпустил нас кивком головы, и мы удалились, отступив на несколько шагов назад. Джордж соизволил ответить на наш поклон, но в то же время чуть не поскользнулся на “груше мира”, выскользнувшей из рук адмирала.


Послышался звон оружия; шотландские гвардейцы, подошедшие к краю террасы, протянули нам оружие. Шпага офицера сверкнула на высоте его лица. Пока он удалялся, волынщики затянули "Правь Британией", и три капитана поднесли руки к вискам.


Наконец, когда мы добрались до ворот, тяжесть ружейных прикладов ударила о землю, заставив металл стволов зазвенеть, и можно было подумать, что Мир во всем мире был навеки похоронен под единодушным топотом. Затем глухой рокот возобновился, и порывы перемещаемого теплого воздуха жадно целовали наши лица, как будто это были жерла пушек, морды диких зверей напротив лиц их хозяев.


О король, думал я, когда мы проходили по вестибюлям, ты безумен только тогда, когда снова становишься мудрецом, и ты слеп только тогда, когда пелена спадает с твоих глаз. Что же тогда представляет собой независимость мира и его свобода, если каждая нация хочет, подобно вашей, сохранить свое превосходство во всем, чтобы повиноваться своему гению? Разве оно не считает себя избранным Богом, который, сокрушая своего соперника, поет гимн деяниям и милости, что касается браков, рождений и убийств? Однако разве вы не одинаковы в глазах Создателя, который создавал, трудился, продавал и воспроизводил вас в соответствии с общепринятыми правилами? Мир других людей всегда ненадежен для тех, кто владеет оружием, и у тех, кто им обладает, всегда есть искушение им воспользоваться.


Я предпочитаю невинные грезы о твоем грушевом дереве и проклятия, которые ты произносил, твоей собственной силе. Именно тогда Бог просветил тебя, подобно древним пастырям пустыни, ставшим Пророками. Но мистер Питт, который на самом деле является воплощением дьявола и действительно является “мистером Питт: ”Мир окольными путями вернул вас к старым софизмам; теперь сотни тысяч людей оттачивают ненависть и сталь на том, что, как им сказали, является Скрижалями Закона.


Когда ты придешь, Архангел Михаил, когда ты сойдешь на землю, чтобы истребить всех Питтов народов, гордых Питтов народов, от великих дьяволов до маленьких озорных Питтов? Но я верю, о Майкл, что ты появишься из-под земли, одетый в комбинезон подростка или крестьянскую рубаху, и я надеюсь только на тебя, о мудрое Насилие, о Братство!


XIII


Сидя на койке в каюте, я плыл уже несколько часов, охваченный глубоким отчаянием, которое выражается в прострации. Однако большинство моих страхов рассеялось, поскольку я обрел уверенность в том, что ничто не приведет к раскрытию мошенничества, сделавшего меня рабом. Даже если бы я признался, мне бы никто не поверил. Таким образом, я создал человека, идентичного той идее, которая была сформирована о нем, который чудесным образом выполнил функцию, которую от него ожидали. Но какова была бы моя судьба, потерявшись среди грозной стихии, в ходе перехода, к которому я не мог предвидеть никакого другого исхода, если отбросить кораблекрушение, кроме столкновения с вражеским флотом?


Однажды Горацио заставил меня прочитать достаточно отчетов о морских сражениях, чтобы я смог осознать весь их ужас; простое воспоминание о наших симулякрах на хлебных складах наполнило бы меня страхом. Таким образом, богатый и в расцвете сил, но никогда ничего не знавший о жизни, кроме учебы, и любви к своего рода пародии, я был близок к гибели самым отвратительным и нелепым образом!


Именно тогда мне отчетливо представились все имевшиеся у меня шансы сбежать или освободиться каким-либо другим способом, что усугубило мое горе; и я снова проклял свой покорный и робкий характер, из-за которого мой отец сказал, что я всего лишь девочка.


Полностью опустилась ночь, но над морем она редко бывает непроницаемой. Слабая ясность проникала сквозь решетки кормового замка, где меня поселили, и казалась жалобной полутьмой лимба, еще более унылой, чем вечная тьма. Лицом ко мне, точно так же сидя на койке, фальшивый адмирал курил длинную глиняную трубку, несколько образцов которой Аллен принес с собой и которую я раскурил перед ним, пока он убирал со стола.


Я должен сказать, что в тот первый вечер я отказался от имени адмирала поужинать с офицерами не потому, что боялся какого-либо неприятного разоблачения с их стороны, а потому, что стремился к уединению, чтобы прокрутить в голове все происшествия, произошедшие со времени нашего визита в Виндзор, и полностью предоставить себя самому себе. Я привел предлог для плана кампании, который адмиралу пришлось изменить в соответствии с направлением эскадры, как только мы показались в море у берегов Португалии.


По этому поводу у меня была слабая идея, на которой я приостановил спасение своей жизни: притвориться, что знаю, что французский флот направился в Антильское море, либо чтобы застать нас врасплох, либо чтобы избежать сражения, и там, во время высадки с Горацио, чьим незаменимым спутником я был, спрятаться, исчезнуть или предложить ему предлог несчастного случая, внезапной смерти от солнечного удара и т.д. В этом меня вдохновила и санкционировала недавняя ошибка Горацио, когда он отправился на поиски врага в Гудзонов залив, а затем на северо-западное побережье Ирландии, в то время как враг спокойно ловил рыбу удочкой в Средиземном море. Более того, только раскрыв этот новый план через несколько дней, я продемонстрировал бы хитрость и подозрительность, которые всегда хвалили в великих капитанах — потому что, начиная со старого доброго Улисса и даже Гидеона, остановившего солнце,27 помимо прочих шуток, великие капитаны всегда были чрезвычайно хитрыми.


Затем я попытался заново пережить долгие часы смущения, тоски и изумления, о которых я упоминал. Выйдя из дворца, мы забрались в свои экипажи перед часовым, который оказал почести Горацио и мне, взяв на себя ответственность за нас. Аллен, которому было приказано вернуться на Арлингтон-стрит за багажом, должен был встретить нас в Портсмуте. Мы прибыли туда на закате, совершив путешествие, аналогичное первому. Мне не пришлось страдать от давления леди Хэкмен, а только от давления трех капитанов, которые, к тому же, не были настойчивыми.


В Портсмуте меня ждали другие тревоги. Прежде всего, это была огромная толпа, которую пытались сдержать солдаты с примкнутыми штыками, но вскоре они были обезоружены и растоптаны. Пришлось еще раз крикнуть: “Отключите пушки, цельтесь потопить!” Я понятия не имею, сколько шляп тогда было подброшено в воздух, которые не вернулись на головы своих владельцев, и сколько людей погибло, задохнувшись.


Славу можно оценить вдали от поля боя, где она часто сомнительна, по количеству шляп, тростей, зонтиков, носовых платков и увядших букетов, которые подметальщики дорог, всегда такие спокойные и пунктуальные, собирают день за днем, не говоря уже о пьяницах в сточных канавах или мертвых и калеках в убежищах, среди которых, пожалуй, больше всего тех, кто упал с деревьев, крыш и балконов.


Чтобы уравновесить славу сражений и придорожную славу, их список следует выгравировать на надгробиях Вестминстерского аббатства рядом с перечнем пушек и штандартов, захваченных у врага. Можно прочитать, например: Мальборо, сто тысяч шляп, десять тысяч носовых платков, два с половиной миллиона букетов шиповника,28 двадцать пять тысяч пьяниц, двадцать тысяч раздавленных в лепешку, две тысячи потерянных детей. Можно было бы добавить тысячу отклонений, тысячу прелюбодеяний и тысячу покушений на скромность, ибо военная слава требует худших катастроф.


Но то, что уничтожило все мысли во мне и, казалось, было для толпы огромным магическим заклинанием, которое передавало его адским силам, которые являются бесчисленными богами войны, которых призывали все народы со времен сотворения мира, было огромным количеством гражданских и военных оркестров, игравших без общего согласия "Правь Британией", "Боже, храни короля" и самые разнообразные и неожиданные гимны, мелодии и марши. Такой беспорядок и такая дисгармония необходимы. Они возрождают варварский дух в человеческих сердцах вместо серьезной и размеренной музыки, смягчающей их мужество и взывающей к разуму; и барабаны, флейты и трубы используются не столько для того, чтобы подчинить их ритму марша, сколько для того, чтобы помешать им думать даже о своих удовольствиях и своей боли.


В сопровождении войск всех видов вооружения, собранных на всех перекрестках, я, таким образом, в этом оглушительном грохоте оказался в пределах видимости флота, которым мне, слабаку, предстояло командовать. Тридцать кораблей качались на волнах, величественно покачиваясь на якоре, все их орудийные порты были открыты, обнажая пушки, похожие на ряды свирепых зубов. Их верхние и нижние реи и квадратные паруса были украшены рядами матросов, которые подняли руку на уровень глаз, когда мы подошли на расстояние половины кабельтова.


Прежде всего, мы остановились под увешанным флагами навесом на пристани, где нас ждали леди Хэкмен, мрачный Аллен, многочисленные офицеры, гражданские чиновники и вице-адмирал Хиллоквуд. Три капитана последовали за нами по пятам. Вице-адмирал двинулся нам навстречу, когда леди Хэкмен набросилась на Горацио, пренебрегая всеми правилами этикета. Она бы заключила его в объятия, если бы у меня не было времени заставить адмирала сказать: “Иди спать, чертов старый болван!” - и оттолкнуть его боковым движением, которое поставило его лицом к лицу с Хиллоквудом, которому он протянул руку со словами: “Сегодня прекрасная погода!”


“Сегодня действительно прекрасный день, лорд адмирал”, - ответил Хиллоквуд, который услышал эти слова как в прямом, так и в переносном смысле, как будто понял и согласился с ними. И он указал уголком своей треуголки на великолепный эффект заходящего солнца на кораблях с поднятыми парусами. Гром артиллерии приветствовал эти слова, или, скорее, казалось, что он повторял их и преувеличивал. Они прокатились над морем до самого горизонта, отдавая дань уважения и восхваляя великолепное солнце.


Сегодня прекрасная погода, но не из-за того, что посевы набухли питательными соками, не из-за жнецов, ремесленников и виноградарей западного мира, не из-за влюбленных и супругов, которые мечтали обнять друг друга, сорвать любовь, как спелый и заслуженный плод, а потому, что тридцать деревянных каркасов, начиненных железом и порошком, собирались разнести опустошение вдаль и запачкать пену Венеры! Сегодня прекрасная погода!


Однако зрелище флота с алыми парусами, демонстрация мощи, с которой могла быть связана судьба моего отечества, вся эта сцена из людей с точными движениями, в блестящей униформе, со штандартами, вымпелами и флагами, развеваемыми бризом, канонадой и фанфарами, в свою очередь, наполнили меня неописуемым опьянением — и я искренне присоединил свой голос к крикам "ура" и замахал шляпой, когда в ответ на артиллерийский залп раздались радостные возгласы.


В тот момент я поверил, что держу в руках живого Горацио; моя прежняя нежность пробудилась и переполнила мое сердце, и я бы бросился на колени, чтобы обнять его, если бы леди Хэкмен не сделала этого раньше меня, рискуя опрокинуть машину.


Затем, снова охваченный чувством, что мне необходимо избежать опасности, я попросил адмирала выкрикнуть команду привести орудия в боевую готовность, что удавалось уже несколько раз, предпоследний раз в присутствии самого короля. Зрители не смогли устоять перед зрелищем героя, преодолевающего страсть возлюбленной, чтобы воплотить великую идею, охватившую целый народ, и она вспыхнула снова. Услышав жест, который я дал адмиралу, все отошли, полагая, что это сигнал к отправке, чтобы развязать неминуемое сражение.


Леди Хэкмен встала, сбитая с толку, ее глаза увлажнились от слез. Несколько чиновников с сожалением убрали бумажные свитки в карманы. К причалу перед нами причалила лодка с поднятыми веслами. Я подтолкнул Горацио вперед. Капитан "Триумфа" последовал за нами, и мы спустились по небольшому склону, а затем по лестнице причала, чтобы добраться до середины гребцов, которые почти сразу же начали налегать на весла.


У меня было ощущение, что я переплываю реку Ахерон в роковой лодке, и я не ожидал никакого возвращения к жизни. Однако, бросив последний взгляд на берег, я заметил Нелли, которая махала своим носовым платком. Хотя это прощание было адресовано не мне, я меланхолично сохранил его в своей памяти, как прощание с единственным человеком, который вдохновил меня на любовь, и ради которого я упустил шанс обрести свободу, единственное достояние, которое что-то значит на земле. Увы, некоторые отказываются от этого, другие позволяют захватить себя в плен, и, пожалуй, это слово вертится на устах у всех мужчин.


Мы созданы для того, чтобы носить цепи?


Я дошел до этого последнего размышления, оставив в стороне остальные мои недавние воспоминания. Передо мной Горацио все еще курил. Я встал, чтобы немного прикрутить лампу, которую я оставил очень низко, чтобы побыть наедине с самим собой. Я сделал это, потому что усталость и огорчение показали мне любящего Горацио. Собирался ли я стать жертвой собственной работы? Сначала я был и не был. Горацио действительно был машиной, которую я создал, и все же я заговорил с ним.


“Горацио, - сказал я, - ты всегда был тем, кто ты есть сейчас, автоматом, который поднимает руку и свой голос, который повторяет то немногое, что было вложено в его тело. В молодости ты получил это от своего дяди, капитана Баклинга, который сам получил это от кого-то другого. Но все вы всегда находили людей, чьей профессией, вкусом или ограничением было сражаться и подчиняться. Тем не менее, когда они приведены в действие, они больше не слушают вас, потому что ваши приказы и концепции настолько бессвязны, смехотворны и совершенно бесполезны, и потому что ваши планы срываются врагом, даже если у вас есть серьезные планы, и если непредвиденные обстоятельства не приносят им неприятностей и замешательства.


“Я говорю, что они больше не слушают, кроме как благодаря своему собственному мужеству, которое само по себе побеждает в битвах — благодаря своему мужеству и достаточным запасам: то есть бакалее, пекарне и ратафии. Для них достаточно того факта, что ты рядом, как знака, идола или фетиша. Для мужчин очень важно иметь кого-то, на кого можно злиться, когда они проигрывают, и кого можно поблагодарить, когда они выигрывают, потому что коллективная душа, из-за отсутствия возможности поздравить себя, нуждается в ком-то, кто представлял бы ее в осязаемой форме, чтобы она могла адресовать ему свое избирательное право.


“Почитание бога без лица и молитва ему выходят за рамки обычного для смертных, и люди очень близки к тому, чтобы не верить, когда они не могут представлять Бога. Но вера, которую они питают к тебе, Горацио, - это та вера, которая увековечивает идиотские преступления тех времен, когда люди, более цивилизованные, чем их соседи, могли бояться быть обращенными в рабство или вернуться к варварству. Сегодня все они оценивают друг друга по относительной мягкости нравов и вежливости ума, а какие люди могли бы похвастаться тем, что навеки поработили двадцать или тридцать миллионов своих собратьев? Вот почему я хотел бы поставить вас на место и дискредитировать в общественном мнении, если бы я не боялся за свою жизнь, так сильно я все еще привязан к этой, возможно, иллюзорной надежде...


“Что!” Я продолжил настойчиво, как будто боялся его реакции. “Они смеют говорить о твоем искусстве и твоем гении? Я не единственный, кто оспаривает это; уже был мой дорогой Джонатан Свифт. Отправляя Гулливера посетить остров волшебников,29 губернатор-некромант показал своему герою генерала, одержавшего победу благодаря своей трусости и неосторожности, а затем адмирала, который невольно разгромил флот, когда хотел позволить разгромить свой собственный. Кроме того, он признал, что историки превращают глупых воинов в великих полководцев, а мелких гениев - в великих политиков.


“Среди этих педантов из колледжа одни любят слабость, другие - поверхностные эффекты, а третьи жертвуют чудесным, военной мистикой. Это прекрасное изобретение, подходящее для того, чтобы взволновать молодых людей и заставить их стремиться к цели, которая в противном случае была бы им отвратительна, поскольку противоречила их естественным желаниям, которые заключаются в том, чтобы умереть в постели, где умерло большинство их отцов.


“Был еще Вольтер, о котором мой отец так ожесточенно спорил с вашим, прежде чем они почти пришли к согласию со змеем и виола да гамба. Этот великодушный философ, который, возможно, также является величайшим современным писателем, причислял к искусствам красноречие, поэзию, музыку, скульптуру, живопись и архитектуру. Он соизволил добавить часовое дело; несомненно, именно поэтому мой отец боготворил его. Но Вольтер не решался причислить к искусствам войну, которую он квалифицировал, в качестве уступки, как “героическое” искусство или, если хотите, “отвратительное”.Если бы в этом была красота, добавил он, обращаясь к Фредерику, мы бы сказали тебе, что ты самый красивый мужчина в мире... можешь ли ты оценить всю наглость и иронию этого вывода?


“А ты вообще знаешь, ты, великий тактик и стратег, почему наша сторона проиграла битву при Фонтенуа? По его словам, это произошло из-за того, что плохое питание вызвало у них колики, и после того, как они выстрелили первыми, их больше ничего не заботило, кроме как натянуть штаны.


“Сколько славы было приписано туркам? он также говорит. Нет. Они опустошили три империи и двадцать королевств, но один-единственный город в Древней Греции всегда будет иметь больше репутации, чем все османы вместе взятые. О Людовике XIV он осмелился написать, что его личность и его правление были бы символом зла в потомстве, если бы все изящные искусства, поощряемые его вкусом и щедростью, не заставили Европу по-прежнему смотреть на него с уважением.


“До тех пор, пока каприз нескольких человек, - добавил он в другом месте в виде проповеди, - может заставить тысячи наших братьев убивать друг друга, та часть человеческой расы, которая посвятила себя героизму, будет самой ужасной вещью во всей природе. И я согласен с ним в том, что соперничество в искусстве изменило лицо земли, от предгорий Пиренеев до льдов Архангельска. Именно они создают цивилизацию, физический комфорт и моральный подъем, а не железо и огонь; и именно благодаря им мы превосходим зверей, которые сражаются и пожирают друг друга на земле, в волнах и в воздухе. Так зачем же унижать себя, подражая им, раз Бог дал нам разум и лишил нас бивней, жалов, когтей, коготков, рогаток, клювов, клыков и копыт?


“Продолжай, Горацио, ” крикнул я, “ кури свою трубку мне в лицо с безразличием или презрением — ты всего лишь скотина. Что касается меня, то я больше не испытываю того уважения к силе, которое ты когда-то внушал мне. Однажды разум победит твой; Я предвижу это и уверен в этом. Но до тех пор, пока историки, которые думают только о том, как упорядочить периоды дискурса, описывают сражения и рисуют портреты в полный рост, до тех пор, пока газетчики, которые являются слугами режимов, продолжают с помощью пустой риторики представлять вас образцами возвышенного, образ, который все еще сложился о вас в мире, не может быть ослаблен.


“Героизм связан только с убийствами, опустошением и потерей самоконтроля, которые, преодолевая наш страх смерти, также заставляют нас отнимать жизни других людей без бунта и угрызений совести. Пусть поклонение героям переместится куда-нибудь в другое место, в бескорыстие и отречение; есть гражданские подвиги, более рефлексивные и менее показные, которые остаются в безвестности, потому что до сих пор писатели и художники не находили в них достаточно гениальности, чтобы сделать их живописными, пластичными или патетичными.


“Давайте еще больше восхвалим одиночество и слепоту Мильтона или бедность Бернса в его коттедже, изобретателя на его чердаке, шахтера в его шахте и даже вдову, обремененную детьми, которая едва может прокормить их в своей лачуге. Последние два имеют полное право быть отлитыми из бронзы, и, несмотря на все насмешки, я бы предпочел увидеть домохозяйку с метлой, выставленную на всеобщее обозрение на площади, чем вооруженного саблей солдата в выразительной позе, навстречу которому из глубин земли поднимается безмерный стон теней...


“Это ты, Горацио, - взвыл я, - слабоумный, старый болван, который ничего не понимает в изящных искусствах и вообще ни в чем!”


И я поднял руку, словно собираясь ударить его, потому что мне показалось, что я услышал хихиканье, но внезапно я упал к его ногам, обхватив голову руками, и попросил у него прощения за свою глупость.


XIV


Я не буду пытаться дать подробное описание жизни на борту; это только излишне растянуло бы мои мемуары. Я ограничусь тем, что скажу, что великий человек жил в своей камере, подобно пчелиной матке, такой же отягощенный мыслями, как она своими яйцами, и все окружали его скрытой заботой. Примерно каждые три дня я передавал ему о его желании сидеть за столом со своими офицерами. Там, говорил он или нет — а вы знаете, что он мог сказать, — его присутствие поддерживало уверенность и дух подчинения; оно также разжигало бесстрашие.


Утром и вечером, со своей длинной трубкой во рту и, чаще всего, поглощенный своими картами с компасом в руке, он принимал капитана Харбинджера и не произносил ни слова, за исключением замечаний о хорошей или плохой погоде, иногда заменяя одно другим, что не казалось странным, и всегда вызывая согласие аудитора. Капитан оставил ему на подпись отчеты или документы, которые я должным образом подписал, не читая их, как только он ушел, потому что я знал, что все функции корабля и флота протекают естественно, как в здоровом организме, и что помогать им - дело младших офицеров. Я также знал, что потребовалась бы катастрофа, чтобы все разрушить. Но весь человеческий гений не смог бы этого исправить, один Бог был хозяином спокойствия, так же как и бури.


Что касается столкновения с вражеским флотом, я предоставил это риску, который служит или разрушает предприятия. У меня не было другой заботы, кроме как проявить его жизнь и власть. Я написал три или четыре приказа на его имя для передачи; либо он рекомендовал, чтобы заболевших матросов промывали ипекаком, чтобы унять их тягу к безделью; чтобы офицеры были строго дисциплинированы, без каких-либо капризов; либо чтобы палубы мыли каждый день — отличное упражнение против недисциплинированности и интеллекта.


Время от времени адмирал поднимался на ют и осматривал горизонт в подзорную трубу. С таким наблюдателем не было опасности неожиданности; мог ли он не различить то, чего не мог видеть никто другой? Более того, когда мы вместе прогуливались после того, как он убрал свою подзорную трубу в футляр, я часто слышал песню Mallard, которую, благодаря Аллену, пела команда, на топ—мачтах, что свидетельствовало о превосходном боевом духе.


Аллен, которого понизили до роли официанта и мальчика на побегушках, был обижен на меня еще с Арлингтон-стрит. Капитан Харбинджер ограничился тем, что снисходительно протянул мне руку, а офицеры отдали мне честь. Корабельный врач, мистер Сквирт, казался более оскорбленным моим присутствием, чем кто-либо другой. Он едва удостоил меня кивком головы после того, как поклонился адмиралу — не без некоторой скованности. Что касается преподобного Кертона, капеллана, то он отвел от нас свой августейший взор. Я пришел к выводу, что он не мог признать без ужаса, даже проявляя признаки сдержанной вежливости, что сын преподобного Гансона оставил безупречный повод для скандальной связи. Лично я чувствовал себя уподобленным человеку, от которого я ни на йоту не отходил.


Если не считать небольших прогулок по юту и моего присутствия за столом, я жил отшельником, даже не осмеливаясь поднять глаза на море, которое сияло за иллюминаторами, потому что оно было моим врагом, чудовищем, готовым проглотить меня, а также отображением пустоты моего существования с его бескрайним неизведанным горизонтом.


Весь день я провел рядом с адмиралом, перед кучей бумаг, подперев голову рукой, рисуя химерические фигуры, зевая, почти лишенный мечтаний или явных сожалений. Ночью я прилег в гардеробной, примыкающей к двум комнатам, образующим апартаменты адмирала. Я спал там чутко, всегда настороже, и мой желудок немного расстроился из-за качки корабля.


Если меня и посещал какой-нибудь сон, то это был сон о далеком пляже, на который я всегда высаживался в трудных обстоятельствах, после сложных перипетий, обычно в рубашке с короткими рукавами или в каком-нибудь столь же нелепом наряде, например, халате, ночном колпаке, со свечой в руках, которую необходимо было защитить от бури. Чаще всего я нес Горацио верхом на спине и не мог избавиться от него, даже когда женился на цветной женщине ослепительной красоты, с которой меня коснулась судьба, или мне приходилось защищаться от свирепого зверя — рычащего льва или гремучей змеи.


В первом случае, когда я получил свой первый брачный поцелуй, ужасный голос Горацио приказал открыть огонь по левому и правому борту, и моя жена в ужасе убежала, или он назвал ее старой черноголовой, а я получил пощечину, как будто я сам нанес оскорбление, или она влюбилась в этого товарища, которого раньше не замечала, и именно он провел с ней мою брачную ночь, пока я ждал, стоная, у двери хижины, все еще сжимая свечу в изголовье.


В последнем случае он возбудил животное против меня или позвал его, когда я думал, что спрятался. Затем я резко проснулся, моя спина и поясница затекли от сырого морского воздуха, я был совершенно измучен Горацио, который безжалостно тяготил мою жизнь, и был вынужден воспринять свой сон как дурное предзнаменование.


Наконец, когда мы достигли широты Кап-да-Эстака-де-Бареш, я отдал приказ изменить направление и взять курс на Антильские острова. Я также написал вице-адмиралу Хиллоквуду, чтобы сообщить ему о причинах, которые заставили нас взять новый курс, и которые до тех пор я считал необходимым держать в секрете, но я воздержался от встречи с адмиралом на случай, если капитан Харбинджер запросит более подробные сведения. Несомненно, он попытался бы, если бы, когда мы столкнулись с ним на юте на следующий день, адмирал не повернулся к нему спиной с величайшей неприязнью. Впоследствии, когда все смирились с мыслью, что вражеские корабли будут обнаружены в другом месте, а не в том регионе, где, по слухам, они предположительно находились, он больше не думал о глубоком изучении вопроса, который ускользнул от него, и беспрекословно подчинился.


Я ничего не буду говорить о переходе, который не изменил наш образ жизни и обошелся без каких-либо происшествий.


Когда мы увидели Лукайский архипелаг, лежащий над Большими Антильскими островами, и птицы с ярким оперением порхали вокруг наших мачт, иногда садясь на реи, я подумал, что не покажется невероятным, что у адмирала могло возникнуть желание сойти на берег и посмотреть, как я предаюсь удовольствиям охоты, из-за отсутствия возможности посвятить себя им. Топмены поймали нескольких птиц, похожих на зеленых голубей, и нашли их восхитительными на вкус.


Я рассчитывал, что смогу добавить в качестве более веской причины, что несколько часов на суше окажут превосходное воздействие на здоровье адмирала, ослабленного болезнями и пребыванием на борту.


Последняя информация о присутствии французского флота в регионе, которую фрегат и катер получили от мореплавателей и местных жителей, рыскавших вокруг кораблей в поисках стеклянных бус, ножей и хлопчатобумажной ткани, была отрицательной. Два стройных голландских парусника, следовавших за нами, даже утверждали, что из недавнего источника узнали, что наши враги не сдвинулись с места в Средиземном море, где они стояли на якоре у южного побережья Испании. Поэтому было необходимо не продолжать плавание там, где мы находились. Более того, я почувствовал, что вокруг адмирала царит тишина, наполненная злобой и упреком. Мне давно пора было попытаться сбежать, осуществить план, который я вынашивал с момента моего отъезда из Портсмута.


Сверившись с картой, я обнаружил, что ближайшим островом, который посылал нам своих птиц, был остров Гатуа, который имел десять лиг в поперечнике. Я написал записку капитану Харбинджеру, которую попросил Аллена доставить. В качестве ответа я получил запрос о разрешении эскадрилье взять пресную воду, поскольку, по его словам, потребность в ней станет острой по мере продолжения кампании. Аллен также захватил двуствольное ружье, полный рожок пороха, охотничью сумку и пакет со свинцовой дробью.


Запрос разрешения, в общем, заставил меня действовать. Это означало, что эскадрилья собиралась покинуть регион и вернуться в Европу, чтобы принять участие в сражении, которое слишком долго откладывалось. Итак, я подписал разрешение от имени адмирала и приказал отплыть на следующее утро с целями на Азорских островах и в Испании. Затем, наполнив охотничью сумку несколькими съестными припасами, не забыв компас и секстант, я поднялся наверх, чтобы отдать свой приказ капитану, чтобы во всеуслышание подчеркнуть стремление адмирала к уединению и медицинские причины, по которым я должен был поддержать его.


“Еще не так скоро!” Пробормотал Харбинджер, разворачивая записку. “И поскольку Его Честь все еще просит уединения, мы сходим на берег за водой. Другие капитаны, которым я передам этот приказ сигналами, примут собственные меры по набору воды на архипелаге везде, где сочтут это удобным. Я отнесу корзину с провизией в катер, а люди будут ждать Его Честь на берегу до четырех часов вечера. Сейчас два часа. Видите ли, доктор, никакие медицинские соображения не имеют значения; как капитан моего корабля, я уделю его Чести два часа за его здоровье и за удовольствие наблюдать, как вы пропускаете свои уколы. Остальное время - на обслуживание. Я использую его для проверки мачт, оборудования, запасных парусов и т.д. В общем, я выполню несколько поспешные приказы для эскадрильи, не так ли? Ваш покорный слуга, сэр.”


Я больше, чем когда-либо, почувствовал, как меня ненавидят за то, что я завладел адмиралом и лишил офицеров его общества. Когда я снова поднялся на палубу с Его честью, я смог увидеть, что для этих джентльменов была приготовлена еще одна корзина с провизией, в которой очень демонстративно виднелось несколько бутылок шампанского. У нас был только один, с фляжкой кофе и рома и холодным ужином на двоих. Я бы хотел больше, потому что рассчитывал им воспользоваться, но мы уже вставали из-за стола; я опоздал.


Капитан Харбинджер направился к проходу, по которому мы собирались спускаться. Я хотел менее сухо объяснить адмиралу причины, которые он мне привел, чья сухость касалась только меня.


“Сегодня прекрасная погода!” Его честь прервал меня.


Мы спустились. Адмирал Гансон с силой стукнул по ступенькам, чтобы продемонстрировать свое дурное настроение и необщительность.


Когда я был на катере, я с удовлетворением наблюдал, как корабль удаляется, а берег растет, потому что я был достаточно спокоен. В конце концов, я бы предпочел противостоять каннибалам или жить как Робинзон Крузо, а не оставаться на борту. Впервые я всем сердцем стремился к свободе, как будто у меня закружилась голова от какого-то эфира. Мне также казалось, что кокосовые пальмы, которые я видел, поднимающиеся при каждом усилии гребцов, пришли ко мне из глубин моего детства, чтобы показать свою благосклонность тому, кто так часто созерцал их на гравюрах, и гармоничные холмы с густой шерстью вздымались при моем приближении.


Я вспомнил стаи попугаев, какаду и лирохвостов, маленьких обезьянок, качающихся на деревьях филао, похожих на уродливых и насмешливых маленьких девочек, оленей на траве, таких же нежных и грациозных, как у Лао-цзы, и пчелиные гнезда, свисающие с деревьев, как в Золотой век Лукреция: в общем, все, что всплыло из моих детских снов, связанных с престижной памятью о моем дяде.


Однако, если это правда, что все, чего человек страстно желает, приходит, было бы лучше перестать мечтать, опасаясь, что однажды ревнивая Судьба предложит нам лишь горькую пародию на это...


Мы причалили в небольшой бухте, где несколько скал, расположенных в виде платформ на уровне спокойной воды, позволили нам без труда высадиться. Шесть человек остались на катере и принялись за поиски моллюсков на мелководье. Нас сопровождали еще шестеро под командованием старшины, все вооруженные винтовками, чтобы точно знать направление движения и иметь возможность привести нам помощь, если произойдет что-нибудь непредвиденное.


Обнаружив красивую долину у подножия холма, с которой низвергался пенящийся каскад голубоватой воды, я подал знак сопровождающему, что мы направляемся к указанному мной дереву, коническая крона которого возвышалась посреди естественного луга. Сопровождающий отступил на сотню шагов и лег в траву, затененный листвой.


Птицы, похожие на тех, что прилетали к нам в гости, порхали по прекрасному дереву, как будто это была голубятня. Другие птицы, похожие на фазанов, поднялись вокруг нас, чтобы поселиться чуть поодаль. Не было никаких следов пребывания человека, которые могли бы поддержать веру в то, что остров обитаем. Несмотря на мою симпатию к Робинзону Крузо, я начал бояться, что больше не смогу выбраться с острова.


Я намеревался взобраться на холм, с которого низвергался каскад, и осмотреть окрестности, предварительно посадив адмирала у подножия дерева, как будто он собирался вздремнуть. Я прибыл туда после четверти часа ходьбы под палящим солнцем по песчаной почве, которая проседала под ногами.


Прислонив свой автомат к стволу гигантского дерева, я сначала выстрелил в нескольких птиц, которыми наполнил свою охотничью сумку. Затем я выпил полбутылки шампанского, чтобы придать себе сил для восхождения. В любом случае, мне очень хотелось пить, до такой степени, что я не смог удержаться и выпил воду из каскада прямо из ладоней, а затем смешал ее с содержимым бутылки. Это было восхитительно по своей прохладе и вкусу, пропитанному ароматическими травами. Я также вымыл в нем лицо, руки и ноги.


Наконец, я предпринимаю попытку запланированного восхождения.


Добравшись до вершины, я сел, слегка запыхавшись, и мне открылся восхитительный вид на весь остров, который, как мне показалось, был пересечен долинами, зеленеющими кокосовыми пальмами и различными другими видами. Каскады, подобные тому, что бушевал подо мной, были причиной этой буйной растительности и обилия птиц. Я также обнаружил несколько куч сухого тростника, которые показались мне хижинами, а затем, напротив меня, что-то вроде ствола дерева, которое, должно быть, было каноэ на берегу. Это произвело на меня лучшее впечатление, чем раньше. Итак, желая удостовериться в своем открытии, я порылся в охотничьей сумке в поисках подзорной трубы. Затем я заметил, что оставил пороховницу и мешочек со свинцовой дробью у адмирала. Меня это сильно разозлило, и я пообещал себе пойти и вернуть их.


Я потратил еще немного времени, разглядывая хижины и каноэ и размышляя о жизни, которую эта сцена естественным образом представляла мне в этой стране изгнания. Затем я попытался составить план в соответствии с распределением архипелага и близостью Флориды, колеблясь между ней и Кубой, но у меня ничего не вышло — тем более что мной овладело легкое оцепенение, к которому не обошлось без шампанского и, возможно, качества или свежести воды.


Когда я проснулся, я потерял счет времени. Я посмотрел на часы; они показывали четверть четвертого. Затем я вспомнил, что мне нужно принести порох и дробь, погасить механическую жизнь адмирала и убежать и спрятаться как можно быстрее. Необычайно чистый и звонкий воздух позволял доноситься до меня далеким голосам моряков, собирающих воду на маленьких островах архипелага, и я уже мог видеть несколько катеров, возвращающихся к кораблям со своими бочонками пресной воды. Недалеко от пляжа мирно спали шестеро мужчин из эскорта. Те, кто был на катере, тоже спали в лодке, накрывшись тентом.


Я побежал вниз по склону так быстро, как только мог. Несмотря на тяжесть в голове, которая соответствовала онемению моих конечностей, я подумал, что я не авантюрист и что самый младший из поваров на борту не проявил бы такой неосторожности или рассеянности.


30Когда я подошел к дереву, к которому прислонился адмирал, я увидел идущую молодую женщину, совершенно обнаженную, ведомую стариком с головой речного бога, который держал ее за руку. Другой рукой внушительный старик опирался на посох необычайной белизны, который показался мне костью кита. Я читал, возможно, у Лаперуза, что китовая кость - это знак отличия вождя. Лук и колчан были подвешены к его плечу. Я пытался спрятаться, чтобы он не задерживал мой проект демонстрациями или вступая со мной в конфликт. В последнем случае мне пришлось бы поднять тревогу с помощью своих пистолетов, и прибежал бы эскорт.


К сожалению, человек, которого я считал Королем Дикарей, заметил мое движение к отступлению. Отпустив руку молодой женщины, он подбежал ко мне и прокричал шесть раз, отбрасывая лук и стрелы: “Уах! Уах! Уах! Уах! Уах! Уах!”


Я понял, что это означало “друг”, хотя и не был уверен, что это не половина гекзаметра, и я опасался более длинной речи в манере поэтов-лауреатов. Я, тем не менее, завершил приветственный куплет другой полуистикой: “Оуах! Оуах! Оуах! Оуах! Оуах! Оуах!”


Старик, преисполненный радости, понюхал мое плечо. Хотя от него разило прогорклым маслом, которым он был намазан, я из вежливости сделал то же самое. Затем, взяв свое оружие, он вывел меня вперед и заставил сесть перед необычайным зрелищем, начало которого ускользнуло от меня во время короткого перерыва в наших любезностях: зрелищем молодой женщины, оказывающей адмиралу все признаки деятельной нежности.


Должен ли я напомнить, вопреки приличиям, что я очень точно скопировал природу, и должен ли я сказать, что я довел скрупулезность до такой степени, что наделил свою копию постоянными преимуществами Геркулеса — теми, которые сделали пятьдесят дочерей Теспия матерями за одну ночь?


Я с удивлением любовался прекрасными формами нимфы, у которой я мог видеть только спину, которая, казалось, была сделана из бронзы, оживленную самыми живыми, но и самыми грациозными движениями. Ее длинные черные волосы, блестящие от пальмового масла, колыхались в такт движениям тела, и цветы, которыми они были усеяны, уцелели. Когда разноцветные цветы падали один за другим при самых крепких объятиях, они, казалось, олицетворяли душу, которая покинула ее, когда наслаждение достигло своего пика.


У этого ребенка было несколько душ, если только ее уникальная душа не обладала способностью перерождаться в новых желаниях разных цветов, которые, как мне казалось, соответствовали разнообразию любви и мыслей, которые она внушала, хотя я был плохо знаком с ними.


Тем временем говорящая машина, непроизвольно приведенная в действие ее собственными руками, произнесла все фразы, которые я вписал в нее, на полную мощность. Красавица ответила бурными вздохами и словами, которые, должно быть, были словами любви. Увы, неужели мне придется заново открывать леди Хэкмен на другой широте?


При этих словах и вздохах Король Дикарей хлопнул в ладоши, а затем хлопнул меня по бедру, постоянно повторяя одно и то же с гордым акцентом: “Элоа мити танина ману!” — что я истолковал как: “Моя дочь - величайшая шлюха в стране!”


Признаюсь, что в моем замешательстве у меня возникло некоторое желание принять участие в таком щедром пиршестве. Я дал понять это Королю Дикарей, указав на его дочь, а затем на себя, но он посмотрел на меня не только с удивлением, но и с жалостью. Затем он покачал головой с выражением, означавшим, что я понятия не имею о местных обычаях. После задумчивой паузы он взял меня за руку и показал, что на моем рукаве нет золотых меток, которые являются признаками мужественности и властности. Чтобы провести достойную параллель, он с гордостью показал мне птичью косточку, которую носил в носовой перегородке, и предложил оценить травяной пояс, который, не скрывая его половых органов, придавал ему несравненное достоинство. Наконец, он сосчитал на пальцах неисчислимое количество, которое, как я заключил, принадлежало его женам.


Я собирался предаться философским размышлениям о “добродетельном дикаре", который от Христофора Колумба до Дидро олицетворял самую завидную искренность в сочетании с духом справедливости, и в то же время я подумывал отправиться на поиски моего пороховницы и мешка со свинцовой дробью, когда увидел, как вперед выскочил капитан Харбинджер с Алленом и шестью мужчинами из эскорта.


“Доктор Клик”, - сказал Харбинджер, направляясь ко мне, - “Ваше поведение в сложившихся обстоятельствах не является ни поведением человека слова, ни последовательного врача. Что! Вы опоздали более чем на полчаса и позволили его Чести, которая еще не встала на ноги, подхватить оспу! Его Чести, которого вы заперли, как монаха, в его келье! И посмотри на этих ласкаров, которые спали как убитые! Сейчас ты подаешь им прекрасный пример. Знаете ли вы, господин врач-секретарь, что военнослужащим Королевского военно-морского флота запрещено совокупляться с этой грязью? Вы тот, кто собирается их вылечить? А ты там, Аллен, чего ты ждешь, чтобы вырвать этого неряху из рук своего уважаемого хозяина?”


Меня гораздо меньше огорчали эти упреки, лишенные приятности, чем чувство упущенной возможности, которая больше не представится. Я тоже думал, что моряки Королевского военно-морского флота были первыми, кто занимался импортом для экспорта — подобно экипажам капитана Кука, которые оставили свиней и зерновые на островах, скудно облагодетельствованных природой, — чтобы по возвращении найти достаточно провизии и иметь возможность снова погрузить свежее мясо.


Между тем Аллена не нужно было просить дважды. Он бросился на бедное дитя, схватил ее за прекрасные волосы, все еще усыпанные цветами, повалил на землю и завладел своим неодушевленным хозяином, которого поднял к себе на спину. Но Король Дикарей не собирался позволять жестокому обращению со своей невинной дочерью. Он натянул лук и выпустил стрелу в эскорт. Пуля пронзила ухо моряка, где и осталась прикрепленной к оперению.


Раздраженный отец был немедленно схвачен и в мгновение ока связан, несмотря на его силу, которая была скорее кажущейся, чем реальной. Затем капитан Харбинджер отдал приказ выступать. Песня кряквы весело зазвучала из уст Горацио, и именно под эту мелодию мы вернулись к нашим лодкам.


Не зная, как скрыть бесчестный спектакль, который все еще устраивал адмирал, я повесил его шляпу на естественный крючок и с трепетом проследил за похоронами моей свободы. Король дикарей тоже последовал за своим погребением, лишенный лука и колчана, пояса и посоха из китового уса, но когда он оказал сопротивление, двое мужчин, опьяненных гневом, ударили его прикладами ружей и укололи его бедные ягодицы, татуированные великолепными солнцами, кончиками своих штыков


Обернувшись, чтобы бросить последний взгляд на землю, где я был едва ли не самым счастливым гостем, я увидел молодую женщину, убегающую в замешательстве, воздев руки к небесам, чтобы они стали свидетелями ее позора, и я подумал, что своим бегством и кожей цвета древесной коры она напоминает Данаю, убегающую от божественной соперницы Левкиппа.


Едва мы отплыли от берега, как услышали глухой и непрерывный звук, который, как нам показалось, был звуком тамтамов и который смешивался с пронзительными криками. Король Дикарей, казалось, проявил большой интерес к этим растущим слухам. Несмотря на сыпавшиеся на него удары, ничто не могло помешать ему повернуть голову к берегу, от которого, возможно, он ожидал спасения.


У капитана Харбинджера, несомненно, было такое же предчувствие, поскольку он перезарядил ружья и приказал шести людям из эскорта оставаться лицом к берегу и быть готовыми ко всему. Остальные еще энергичнее налегли на весла, в результате чего мы были на расстоянии половины ружейного выстрела, когда увидели орду воинов, женщин и детей, выскочивших из дюн, которые издавали боевые кличи или оскорбления в наш адрес. Перед ними бежала дочь Короля Дикарей, из ее уст струился поток, она размахивала копьем. Стрелы, но больше всего камешков, запущенных руками с такой же силой, как из пращи, падали в воду в нескольких футах позади нас. Каноэ, которое я различил в подзорную трубу, уже рассекало волны, подгоняемое сильным вращением весел.


Я подумал, что адмиралу следовало бы отличиться при такой прекрасной возможности восстановить блеск своего авторитета, поэтому я нажал кнопку.


“Целься!” - крикнул он.


“Огонь!” Капитан Харбинджер почти сразу добавил, наблюдая за пляжем с носа, повернувшись спиной к морскому горизонту.


Я воспользовался этим, чтобы исправить вышеупомянутый беспорядок в одежде героя, и заставил его надеть шляпу на голову.


Все мушкетные выстрелы достигли цели в толпе. Черная амазонка лежала лицом вниз на песке, сотрясаемая судорогами. Ее сбитые с толку товарищи перестали кричать и обратились в бегство. Однако каноэ догоняло нас.


Наши люди перезарядили свое оружие без какой-либо дополнительной команды. Они уже готовились к стрельбе, когда с борта "Триумфа" поднялось небольшое облачко, и легкое судно, летевшее над морем, исчезло в облаке пены. От него больше ничего не осталось, кроме нескольких весел и кусков расщепленного дерева. Пять или шесть черных шаров, которые можно было видеть только через определенные промежутки времени, достигли берега с поразительной быстротой. Они были дополнены руками, туловищами и ногами, очень анимированными.


“Кварту на дальномер!” - сказал Харбинджер


“Ура старой Англии!” - ответил адмирал.


Я понятия не имею, что кричал Король Дикарей, но он пытался выть так, что те, у кого были свободны руки, были вынуждены заткнуть уши. Это напомнило мне собаку, воющую на луну, потому что я никогда не слышал Иеремию. Он сокрушался, качая головой, его большая речная борода касалась груди. Слезы текли из-под его закрытых век. Я принял во внимание тот факт, что он оплакивал себя и что он бросился бы к ногам адмирала, умоляя о пощаде, если бы ему не помешали путы. Матросы все еще били и кололи его.


Тем временем адмирал сохранял спокойствие и достоинство, и я прочел в глазах капитана Харбинджера, слегка затуманенных страхом и замешательством, что он раскаивается в том, что недооценил своего начальника, чье самообладание и присутствие духа не покинули его в таких опасных обстоятельствах и, возможно, все еще под влиянием шампанского и любви. Прицеливайся! Каким великолепным казался Гансон во главе своих шести стрелков морской пехоты!


Экипаж "Триумфа" гордился своим подвигом. Мы гордились своим не меньше. Капитан Харбинджер послал за артиллеристом, пожал ему руку и подтолкнул за плечи к адмиралу, который ответил ему таким же знаком благодарности. Это был своего рода маленький праздник, на который другие корабли отреагировали сигналами, когда им подобным образом сообщили, что адмирал в безопасности благодаря присутствию духа умелого дальномера.


“А теперь, ” сказал капитан Харбинджер, “ мы собираемся ускорить этого негодяя! Он заманил Вашу честь в ловушку, лорд адмирал”.


Поскольку Король Дикарей больше не кричал и демонстрировал великую покорность, издавая глубокие вздохи, с него сняли путы. Он понимал, что на карту поставлена его жизнь и что они не собирались обременять себя его персоной. Итак, когда его развязали, он бросился к ногам адмирала и обратился к нему с длинной речью, в которой повторялась извечная фраза “Элоа мити танина ману”.


Разве он не сделал все возможное, чтобы почтить вождя плавучих хижин пушками и винтовками, пожелать ему доброго приема с его оружием и командным составом и спонтанно выразить гостеприимство подарком, который был преподнесен только после других подарков, как самый дорогой и достойный? Элоа мити танина ману! Почему эта редкая жемчужина, черная жемчужина острова Гатуа, была отвергнута?


Но адмирал оставался ледяным.


Он взял эти руки и поцеловал их.


“Иди спать, ты, чертов болван!”


С этими словами Король Дикарей был схвачен, скручен, как сосиска, и засунут в мешок, дно которого было снабжено пушечным ядром. Мешок был завязан у него на шее, а под подбородком - петля. Его подняли с палубы с помощью блока и тали на конце реи, и, когда было решено, что он мертв, его сбросили на глубину трехсот футов, к великому удовольствию команды.


Я отвел адмирала Гансона на ют и сдался насилию отчаяния.


Через час Аллен пришел, чтобы принести мне на подпись несколько приказов и отчетов для прочтения, касающихся состояния "Триумфа", флота и его экипажей, среди которых было выявлено несколько случаев цинги. Кроме того, вице-адмирал Хиллоквуд объявил о своем визите. Я отправил ему приглашение на ужин вместе с капитаном Блэкстоуном и Колдроном.


Начнем с того, что этот ужин носил характер официального приема накануне важного события. Все замолчали в ожидании слов, которые собирался произнести адмирал, но его молчанием, наполненным серьезными размышлениями, восхищались еще больше, особенно когда Хиллоквуд поздравил его с тем, что он избежал покушения. Ни предчувствие смерти, ни страх перед оспой, ни воспоминания о наслаждении не затронули это железное сердце!


Небольшой, слегка благодарный жест рукой, который, казалось, давал понять, что они должны оставить его в покое с таким легкомыслием, - это все, чего они могли добиться от Его Чести, который отдавал приказы только тогда, когда все были на своих постах, чтобы получать и выполнять их. И они подумали, что, в общем, он проявил много товарищества и деликатности, не поднимая вопросов о службе, принимая за своим столом офицеров, которые уже проявили себя и были готовы продолжить.


На следующее утро мы поднялись на палубу, чтобы понаблюдать за приготовлениями к отплытию. У меня не без стеснения сжалось сердце, когда я услышал, как стонут шпили и блоки, оплакивая мою утраченную свободу. Я бросал последний взгляд на остров, который начал уменьшаться и который час спустя погружался в волны, как воспоминание, погружающееся в самые глубины сознания, когда впередсмотрящий подал сигнал о чем-то, идущем за нами в кильватере. Поскольку мы были с Харбинджером и несколькими офицерами на юте, облокотившись на крепостной вал, нам оставалось только повернуть головы.


Мы увидели Короля Дикарей, вынырнувшего по пояс, его лицо было повернуто к нам, он смотрел на нас широко открытыми глазами, из-за которых не было видно ничего, кроме роговицы. Вокруг него с визгом кружились альбатросы. Как я уже говорил, он следовал за нами, раскачиваясь взад, вперед и вбок, с развевающейся бородой и длинными волосами, с устрашающим лицом Гения Бурь. Для меня это было Раскаяние, которое будет сопровождать нас вечно.


Офицеры не смогли сдержать возгласа изумления. Но вскоре я робко объяснил, что вздутие кишечника заставило его подняться обратно на поверхность, где он и плавал, поскольку пушечное ядро было недостаточно тяжелым для его высокого тела. Офицеры от души рассмеялись, чтобы доказать друг другу, что они не испугались, а капитан Харбинджер, достав из-за пояса пистолет, начал испытывать свое мастерство на движущейся мишени. Остальные последовали его примеру и вскрикнули, когда пуля попала в цель. Я удалился вместе с Адмиралом, как будто он тащил меня прочь, чтобы выразить свое неодобрение, и игра немедленно прекратилась — но я увидел во взгляде, который бросил на меня Харбинджер, что он списал это отношение на мой счет и что он безжалостно презирал меня.


Прощай, сказал я про себя, все еще созерцая Гатуа с его зелеными пальмами и лазурными каскадами, прощай, заколдованная обитель невинности, свежий боскейдж, безмятежное убежище счастья, которое мы нарушили! Пусть моя душа вскоре поселится в вашей листве и будет порхать там, как ваши птицы!


Я сам удивился этой философской риторике и нырнул в каюту, не поддаваясь дальнейшему красноречию, с горечью во рту от досады.


XV


Я бы подумал, что остров навсегда удаляется под последними отблесками заката, если бы, подняв на него затуманенный слезами взгляд, я не различил Короля Дикарей, который все еще наполовину вынырнул и следовал за нами со своим кортежем грозовых птиц. Я надеюсь, что акула в конце концов избавит нас от него. Однако на рассвете она все еще следовала за нами. Своими похожими на ножницы клювами птицы проглотили его нос, глаза и рот вместе с усами. Он стал маской Смерти, но волосатой и бородатой Смертью, еще более ужасной, чем предыдущая.


Я едва взглянул на него, когда мушкетон, разорвавший ему живот дюжиной пуль, вызвал взрыв газа, от которого он чудовищно раздулся. Голова несколько раз качнулась в воздухе, словно проклиная нас немым красноречием своих четырех красных ран. Даже когда он исчез, я не мог оглянуться назад. Память запрещала мне это делать, потому что плавучий король всплывал в моей памяти всякий раз, когда он представлял морской регион, который мы покинули.


На борту возобновилась та же монотонная жизнь, что и раньше. По мере приближения к Азорским островам корабли, пути следования которых мы пересекали, сообщали нам все более точную информацию. Я чувствовал, что нам не избежать встречи и что круг моих дней сужается все дальше и дальше. Я мог бы сломать его сам, но так как я был уверен, что удар все равно обрушится, я смирился с тем, что придется ждать еще неделю.


Наконец-то мы увидели берега Испании и Африки. В хорошую погоду они возвышались над волнами, как легкий туман.


Двадцатого октября, утром, фрегаты вернулись к нам, чтобы сообщить, что вражеский флот покинул Гибралтарскую гавань, чтобы встретиться с нами, и что он насчитывал тридцать три линейных корабля, пятнадцать из которых были испанскими. Фрегат произвел тридцать три пушечных выстрела, чтобы подтвердить это число, уже переданное сигналами, и время от времени производил несколько артиллерийских залпов для обозначения позиций.


В это время я находился в кают-компании на юте и вел журнал в соответствии с отчетами, которые мне передавали каждый час, начиная с предыдущего дня. Они имели дело с передвижениями противника, по-видимому, с известным гениальным планом, который было необходимо изменить, когда у них было точное представление о наших силах. Я не знаю, какая идея пришла мне в голову приказать флоту построиться в две линии, одна из которых должна была броситься на врага на всех парусах, в то время как другая, под командованием Хиллоквуда, была бы зарезервирована, отрезала путь к порту прикрепления и атаковала с тыла. Это могло бы увенчаться успехом, как и все остальное. Но, как и все планы, это не удалось осуществить. Прежде всего, было важно вселить уверенность в офицеров и экипажи, либо заставив их поверить, что мощный мозг организует и стократно увеличивает их доблесть, либо предложив им определенную цель.


Я был настолько уверен в том, что потеряю свою жизнь, что не испытывал никакого беспокойства, потому что именно при подсчете шансов избежать смерти мужество ослабевает. Я даже счел свою судьбу настолько абсурдной, что мне захотелось рассмеяться, тем более что я представил, как моя машина пережила меня и, осмелюсь сказать, повергла мир в изумление и непоследовательность.


Вскоре плотники проникли в мою каюту и извлекли стекла из окон, которые они запечатали четырьмя бронзовыми пластинами, отполированными с такой же любовью, как лучшие медные кастрюли домашней хозяйки. Надо мной и подо мной раздавались торопливые шаги, удары молотка, глухие удары и свист, неописуемый гвалт, возвещающий о том, что все было расставлено по местам или приведено в надлежащее состояние. Инструкции относительно этой суматохи Горацио однажды заставил нас скопировать и выучить наизусть, и вся эта тирания проявлялась вплоть до маленькой Долли, которая настойчиво повторяла слова, большинство из которых она не понимала.


Я механически повторил эти инструкции про себя. Они всплыли из пыльного арсенала памяти, где их так долго ждали. Мысленным взором я увидел, как шлюпки каждого корабля выстраиваются в линию, устанавливаются фальш-подвески, абордажные приспособления поднимаются на концах рей-рычагов, топ-мачты вооружаются наследственными мушкетонами, с бака и юта разматываются пожарные шланги, запасные румпельные канаты укладываются у руля, выбиваются флаги, готовые к поднятию на фалах каждой мачты, и флаг переносится в чехле на ют.


Я видел, как раздавали пакеты с патронами и гранатами, как мушкетеры и матросы взбирались с подножия каждой мачты, как сабли и пистолеты людей, выполнявших маневры, и все это оружие, накрытое брезентом, было свалено в кучу рядом со шлюпкой, веревками, подъемным оборудованием, пиками, жиром и топориками. Несколько поддонов защищали ванты от огня канонады.


Запас каждого орудия составлял шестьдесят выстрелов. Незажженные огневые точки были прикреплены к подножию грот-мачты вместе с мешочком с детонаторами, регулировочными винтами, отвертками, дрелями и приспособлениями для очистки стволов. Винтовки солдат батареи были помещены в ведра, винтовки солдат - в замки на палубе, между мачтами и кнехтами. Стойки с пиками окружали митанскую и бизань-мачты. Наконец, посреди фальшпалубы были разложены матрасы.


В трюме были установлены операционные койки, окруженные ведрами с водой и песком, а бочки каждой батареи были заполнены смесью воды и вина. Это внимание напомнило мне о миссис Гансон, готовившей нам лимонад, имбирное пиво и хлеб с маслом, пока мы сражались на чердаках для зерна.


Все это и весь труд моей печальной жизни закончились в тот момент, когда я больше не был ничем посреди истребления людей и вещей. Это было поистине смехотворно. Я выпил стакан соленой воды, разбавленной виски, и в моих ушах зазвучал миролюбивый голос моего отца: “Налей мне пинту, Джим!” Но я сделал усилие, чтобы меня не отбросило назад, в прошлое, и приготовился стоически погибнуть.


Ветер, который менялся с северо-восточного на юго-восточный, сменился на западный и, наконец, на юго-западный, в результате чего мы шли под большими парусами со скоростью три узла. Противнику пришлось плыть против ветра. Таким образом, мы прибыли от мыса Бараджар.


На рассвете показались засушливые берега Гибралтарского пролива, омываемые бурлящей водой. Я повесил все адмиральские награды ему на грудь, чтобы произвести впечатление на команду. Я бы добавил больше, если бы мог. Затем я начертил памятную фразу на листке бумаги, который попросил Аллена отнести капитану Харбинджеру с приказом передать ее: Англия ожидает, что каждый человек выполнит свой долг.


Аллен, багровый от рома, заткнул за пояс кортик и пистолет. Свирепость светилась в его взгляде. Он спускался только тогда, когда смотрел на своего хозяина глазами хорошей собаки и прикладывал руку ко лбу, приветствуя его. Для меня у него не было ничего, кроме ироничного презрения. Скоро мы увидим, думал он, как может вести себя сухопутный житель. Холодная сталь его взгляда охладила бы меня больше, чем что-либо другое, если бы я не был, в общем, подавлен ежедневным отчаянием.


Вскоре были объявлены паруса объединенного флота. Затем я поднялся на ют вместе с адмиралом и попросил его в качестве приветствия своим офицерам отметить “Хорошую погоду сегодня”, которая уже послужила нам на пользу и на которую ответили одобрительные возгласы команды и нашего корабля арьергарда, следовавшего за нами по пятам. Затем я заставил адмирала поднять подзорную трубу, с помощью которой он осматривал окрестности добрых двадцать минут.


Тем временем барабаны и флейты, трижды обойдя палубу, заняли позицию под сходнями, и каждый человек занял свое боевое место. Поскольку мы ожидали абордажа, когда французы немного успокоились, гранаты были разложены в бочках на грот-мачте и бизань-мачте, на юте и баке. На палубу были доставлены пушечные ядра и деревянные подставки, а затем запасные колеса для пушек, подъемные снасти, шипы и швартовные канаты, которые были разделены между батареями. Пороховые заряды в мешках были разложены по калибрам в сундуках посреди “львиного логова", и я снова увидел зажженные свечи, которые когда-то так забавляли нас, закрепленные в ведрах с водой рядом с каждым ружьем.


После чего воцарилась великая тишина, чтобы все могли слышать и действовать.


Я больше не мог воспринимать ничего, кроме шума ветра в снастях. Это напомнило мне ветер в Датском лагере в деревьях Приората. Во второй раз я увидел нас на чердаках, и мне снова пришлось прогнать осаждавшую меня мысль о конце человеческой жизни, начатой под тем же предлогом. Я оглядел команду; все были лишены беспокойства, но охвачены нетерпением, их взгляды были прикованы к кораблям, оснастку которых мы начинали различать.


Похоже, что противник, насчитав двадцать наших судов вместо своих собственных тридцати трех, временно сформировал второй флот подкрепления численностью в двенадцать судов. Как только они осознали реальность наших сил, посчитав арьергард слишком слабым, они выстроили свою боевую линию в форме полумесяца, чтобы окружить и уничтожить нас. Ветер, который не был благоприятным для них, и, как следствие, посредственное выполнение маневра оставили широкие промежутки, нарушающие регулярность.


Перед нами предстал Bucéphale, флагман Франции. Само собой разумеется, что Triumph должен был помериться силами с этим достойным противником. Ее командир узнал наш флаг и направился к нам, когда мы направлялись к ней. Но комендант Грозного, французский 74-пулеметчик, видя опасное положение Bucéphale в силу на расстояние своего арьергарда сосуда и невозможности последнего, занимая свою позицию, пришли на место, сама на наш фланг, заставляя ее паруса. Результатом этого маневра должен был стать срыв нашего плана — или, скорее, моего плана, — хотя план противника был нарушен исключительно по вине стихии. Случилось также, что мы чуть не попали под огонь трех линейных кораблей.


Мы подошли на расстояние пятисот метров к Bucéphale, ни одно из судов не открыло огонь, но пушечный выстрел с французского корабля Impétueux избавил меня от необходимости заставлять адмирала Гансона говорить, на что никому на борту не было дела, включая капитана Харбинджера, который находился на юте, но был занят только маневрами.


Этот пушечный выстрел послужил сигналом к началу непрерывного огня, который бросил всех членов экипажа, которых я смог различить, плашмя на палубу. У наших, которые отличились тем, что не дрогнули, восемь человек были убиты пушечным ядром, попавшим в них на юте, а еще пятеро были выведены из строя огнем трех линейных кораблей, о которых я упоминал.


Наша бизань-мачта была сломана насквозь под марселем, а руль разлетелся вдребезги. Несмотря ни на что, мы прошли позади "Буцефала", в который карронада послала круглое ядро и пятьсот винтовочных пуль через кормовые окна, в то время как пятьдесят орудий, заряженных двойными и тройными снарядами, разрушили его замок и вывели из строя более двадцати пушек.


Затем адмирал Гансон пустился в свой репертуар, но никто его не услышал среди рева пяти тысяч огненных ртов, не говоря уже о ружейной пальбе.


Крики, завывания и ругательства сотен людей, раненых в одно и то же мгновение, были едва различимы. Град снарядов был настолько плотным, что было видно, как ракеты сталкиваются друг с другом в воздухе.


Почти сразу же "Грозный" приблизился к нам во весь свой рост. Сцепившись, два корабля дали бортовой залп с такого близкого расстояния, что я мог видеть, как артиллеристы-чистильщики стволов переходили от одного орудийного иллюминатора к другому в своем яростном желании добраться до нас любыми средствами.


С этого момента я потерял из виду общую рукопашную схватку, тем более что корабли были окружены вихрями дыма и облизывались чудовищными языками пламени. Я не увидел ничего, кроме зрелища двух палуб, заваленных трупами, ранеными людьми и разбросанными конечностями. Занятые люди поскальзывались в лужах крови или мозгов, спотыкались о кишки, вывалившиеся из вспоротых животов, и падали.


Несмотря на приказ, большинству военнослужащих пришлось снять куртки, настолько сильно они вспотели, и ополоснуть свои торсы водой из боевых ведер. Полуголые, с головами, замотанными цветными платками, они действовали механически, без чьей-либо команды, жестикулируя с невероятной быстротой и точностью.


Деревянные щепки длиной в фут, более грозные, чем пушечные ядра и картечь, летели бесчисленным количеством, подобно стрелам, часто пронзая красивые мускулистые торсы, гладкие и лоснящиеся спины молодых людей, созданных для объятий страсти.


Остановитесь, разъяренные безумцы! Мысленно сказал я. Там, в землях зеленых пастбищ и пушистого неба, есть женщины с мягкой грудью, которые ждут вас в прохладных жилищах, опрятных и чистых. Неужели жажда убийства настолько опьяняет, что вы будете презирать любовь и невинные пятна, и разве вы не верите, что через час, минуту или секунду вам придется отчитываться перед Богом?


Мое благородное и тщетное возмущение, которое многие сочли бы смешным, одиозным или неуместным, было прервано дьяволом Алленом, который, будучи на три четверти пьян, начал петь песню Mallard, сжимая в кулаке дымящееся ружье. Я мог только видеть его, не имея возможности слышать, но я знал, что он поет, благодаря хору из пятисот голосов, которые действительно были слышны.


В ответ с "Грозного" раздалась еще одна песня, которая, должно быть, была их песней Mallard, и бойня продолжилась, еще более яростно. Возможно, Аллен решил, что решимость пошатнулась, или, возможно, он проявлял свой собственный энтузиазм по поводу какого-то удара или подвига, который я не мог оценить.


В этот момент с верфи по вооружению и оснастке Грозного мушкета был открыт огонь, направленный солдатами, которых французы называют “тирольскими снайперами”, потому что они вооружены высокоточными карабинами с длинными нарезами, оснащенными молотком и используемыми в Австрии для охоты на диких коз. Эта пальба усеяла трапы мертвыми и ранеными, и несколько пуль просвистели у меня над ушами. Я принял во внимание тот факт, что они отходили от рея бизань-мачты, откуда пехотный сержант в непринужденной обстановке несколько раз стрелял.


Я думал, что эта свинья в конце концов попадет в меня, хотя он, несомненно, целился в адмирала Гансона, которого можно было узнать по его наградам. Однако я хотел получить пулю в голову, чтобы положить конец жизни, которая больше не знала ничего, кроме стеснения и ужаса, и которая, возможно, могла бы закончиться еще более ужасным образом. Поэтому я ждал следующего выстрела, который мужчина тщательно готовил.


Почти одновременно с появлением дыма я услышал шум колес; это указывало на то, что "Адмирал" был подбит. Затем восхитительный покой полностью овладел мной; я глубоко вдохнул воздух, насыщенный серой, дымом, смолой и запахами бойни, но который показался мне таким же чистым, как воздух Гатуа, и я позволил своему автомату упасть навзничь. Однако в порыве веселья я мельком увидел в памяти Гатуа парящую фигуру Короля Дикарей.


Взяв себя в руки, я склонился над автоматом и заметил, что он не работает. Его псевдокровь текла из двух отверстий, одно возле ключицы под левым плечом, другое над крестцом. Мехи правого легкого все еще дышали слабо, со свистом. Пуля, выпущенная с пятидесяти метров почти перпендикулярно, вышла наружу после того, как прошла тело по диагонали.


Я не знаю, какое безумие охватило меня, ведь несколько секунд назад я был так решительно настроен умереть. Я помахал шляпой и изобразил па маленькой джиге, которой научил меня Горацио. Несмотря на свою большую скромность, он не был равнодушен к вниманию капитана Харбинджера, который бросился на помощь великому человеку.


“Сэр, ” прокричал он мне через громкоговоритель прямо у моего уха, - вы, должно быть, потеряли голову или поняли, что я смотрю на чудовище непристойности, раз танцуете джигу в такой момент! Наш адмирал ранен, возможно, мертв…вы не поддержите его?”


“Он мертв, и совершенно мертв, - спокойно сказал я, - и, несомненно, улыбается ангелам”.


“Моряк!” взвыл капитан, опускаясь на колени рядом с адмиралом. “Беги и приведи мистера Наглеца. Что касается вас, мистер Врач-секретарь, я долгое время думал о неприятных вещах, которые хотел бы сказать вам, и которые я расскажу вам при других обстоятельствах, когда они будут беспокоить вас сильнее, если мы все еще будем живы...” Харбинджер взял своего адмирала за руку. “Милорд, ” сказал он, “ милорд, вы меня слышите?”


Но мистер Сквирт прибыл в большой спешке, сопровождаемый преподобным Кертоном, капелланом. Пехотинец и два рулевых, которые уже окружали тело, отошли в сторону, чтобы пропустить хирурга. Последний положил руку на сердце и пощупал пульс. При этом прикосновении говорящая машина издала слабые звуки, в конце которых едва можно было разобрать слово “болван", а затем, в ответ на новое нажатие, “Огонь!”


Пульс пропал”, - сказал мистер Сквирт. “Сердце больше не бьется”.


“Мы собрали его последние слова, ” сказал тогда преподобный Кертон, “ но поскольку он мертв, его устами говорила его душа. Первое слово было для врага, второе - для команды вам уничтожить его.”


“Именно это мы и сделаем, будьте уверены в этом!” - твердо ответил капитан. “Господа, я прошу вас, кто-нибудь из вас принесите простыню, чтобы укрыть адмирала от команды и, прежде всего, от врага, пока вы несете труп в каюту. Доктор Клик, поскольку вы не участник боевых действий и ваше место не здесь, я приказываю вам оставаться в каюте. То же самое будет и в будущем, если оно будет зарезервировано за нами ”.


Он не мог доставить мне большего удовольствия, хотя у меня было опасение быть разрубленным надвое пушечным ядром или просто получить пулю, и когда я последовал за кортежем несколько секунд спустя, я обнаружил, что он ехал недостаточно быстро.


“Вам не мешало бы, доктор Клик, ” крикнул Харбинджер мне вслед в свой громкоговоритель, когда я был готов скрыться за замком на юте, “ привести в порядок бумаги адмирала и положить их в ящик его стола. Я заберу их после битвы — я или кто-нибудь другой...”


Я вошел. И здесь битва возымела свое действие. Из четырех комнат две были разрушены, а еще одна проломлена. Лужи черной крови пачкали паркет, который был разбит в нескольких местах. Перегородки были пробиты пулями. Через дыру в потолке лилась кровь, как вода из горгульи. Несмотря на разбитое стекло и бреши, образовавшиеся от выстрелов, стоял тошнотворный теплый запах.


Время от времени пули разбивали оставшиеся оконные стекла или, свободно проходя насквозь, со шлепком застревали в деревянных конструкциях, что заставляло меня пригибаться. Но битва, казалось, смещалась в сторону носа; я слышал крики французских дивизионов, пытавшихся взять корабль на абордаж, и взрывы наших гранат.


Тем временем двое рулевых положили тело на кровать. Мистер Сквирт готовился осмотреть рану.


“Сэр”, - сказал я, делая рукой воронку возле его уха, - “не забывайте, что я прикреплен к его светлости в качестве частного врача. Поэтому на мою долю выпадает печальная честь составить свидетельство о смерти, указав все обстоятельства несчастного случая и анатомические детали, которые...”


“Сэр”, - ответил он с недобрым юмором, тем не менее завершая свои фразы с таким же наигранностью, как и я, - “Я не буду спорить с арестованным человеком. Поскольку вы придерживаетесь своих прерогатив, составьте отчет самостоятельно, и я подпишу его вместе с вами, если это уместно, в любом случае. Отчет о несчастном случае... Ну, нет, сэр, - с горечью продолжил он, - такой славный конец нельзя назвать несчастным случаем. Прошу прощения за замечание...”


Я поклонился. Схватив скальпель, который он положил на стол, я разрезал черный сюртук адмирала, приподняв его в сидячем положении, и сделал вид, что осматриваю раны, одновременно пальпируя область спины.


“Пуля, ” сказал я ” через несколько мгновений“, - пробила левое плечо, прошла через подключичную ямку, пересекла легкое наискось в направлении вниз спереди назад и задела один из крупных сосудов сердца, если не само сердце. Наконец, сломан третий поясничный позвонок, он вышел на три дюйма из прямой кишки. Это вероятностный диагноз. Если бы снаряд не задел сердце или один из сосудов, за этим последовал бы немедленный паралич нижних конечностей. Однако я сильно сомневаюсь, что наше искусство продлило бы жизнь раненого более чем на пятьдесят минут из-за внутреннего кровоизлияния.”


“Эта оговорка может быть оспорена, сэр”, - сказал хирург. “В любом случае, это бесполезно. Поскольку я не возражаю против ваших выводов, которые кажутся мне очевидными, я прошу вас составить свидетельство о смерти, которое мне нужно подписать вместе с вами. Долг зовет меня в другое место, и здесь мне больше нечего делать.”


Поэтому я начал писать и потянулся за часами, чтобы записать точное время. Я не нашел ничего, кроме обломков; пуля, ударив сбоку, снесла половину корпуса вместе с циферблатом. Мистер Наглец кивнул головой и, в свою очередь, потянулся за часами.


“Уже четверть второго”, - сказал он.


Затем он подписал свидетельство и ушел вместе с капелланом, который все это время читал молитвы. Они едва отдали мне честь. Два пехотинца заменили рулевого и несли вахту над телом, опираясь на свои штыки, измученные усталостью, с забинтованной головой.


Я привел бумаги в порядок и положил их в конверт в ящик стола. От нечего делать я пошел броситься на кровать в маленьком шкафу, который служил мне спальней. Там тоже царил чрезвычайный беспорядок. Мой матрас был утыкан пулями. Я поиграл с несколькими из них, ожидая, когда одна попадет в тело.


Бой длился еще два часа, в течение которых мы оставались сцепленными с нашим противником. Их бортовые залпы, выпущенные в упор, разбили корабль до такой степени, что он накренился, и я опасался, что в любой момент он может разверзнуться у нас под ногами. Яростные попытки абордажа продолжались.


Наконец, после залпа картечью с "Дерзкого", пришедшего нам на помощь, противник спустил флаг под победные крики нашего экипажа. Песня кряквы зазвучала снова.


Объединенные упавшими мачтами, подгоняемые волной и ветром, три корабля дрейфовали к арьергарду. Через иллюминаторы и проемы я мог видеть, с одной стороны, разбитую и болтающуюся корму "Грозного", а с другой - продолжающееся сражение с его пожарами и взрывами пороховых складов.


Большую часть времени я держал глаза закрытыми, пытаясь сосредоточить свой разум на бесформенных образах моего будущего счастья. Уверенность в гибели терзала набросок этих снов, как ветер деформирует облака, и невольно обращала мой взгляд к ужасной реальности.


XVI


Я не покидал своей каюты на юте в течение двух недель, в течение которых плотники ремонтировали судно настолько, чтобы оно могло продержаться на плаву до Портсмута. Поначалу насосы работали непрерывно, а затем по несколько часов в день.


На второй день, выдержав атаку нескольких французских кораблей, которые дерзко попытались украсть наши призы — как будто все эти сгоревшие остовы стоили жизни одного человека, — я услышал, как вице-адмирал Хиллоквуд, капитан Харбинджер и несколько офицеров по другую сторону перегородки обсуждали, выбросить ли тело адмирала в море, согласно флотскому обычаю, или сохранить его до прибытия в порт. Голос Хиллоквуда напомнил, что адмирал всегда путешествовал с гробом, который он подарил ему, вырезанным из грот-мачты Левант, французский корабль, взорванный во время битвы на Ниле. Этот жуткий трофей должен быть в магазинах.


Было решено, что из уважения и для того, чтобы Вестминстерское аббатство стало могилой, достойной его победы, что его положат в бочку с ромом в тот вечер и перед любой другой церемонией, поскольку некоторые возражали, что от него уже дурно пахнет. Если бы он был святым католической церкви, они бы подтвердили, что от него исходил приятный запах мирры, роз или ладана, но, как очень точно сказала знаменитая Нинон о великом Конде, это не привилегия победоносных военачальников.31 Я слишком дорожил своей обретенной свободой, чтобы пойти против их галлюцинации, поэтому я молчал и, в любом случае, выполнял приказ не показываться на глаза.


Поскольку капитана Харбинджера или мистера Сквирта так и не навестили, я подумал, что эти джентльмены после совещания впредь будут считать меня безобидным безумцем, презренным сухопутным жителем, потерявшим голову в бою. Таково, по крайней мере, было мнение Аллена. Он молча обслужил меня и выразил глубокое сочувствие.


Когда героя "Барахара" подсыпали в алкоголь, я заметил, что Аллен день ото дня становился все более багровым, и когда он испускал мощный выдох, особенно по утрам, я подумал, что он припрятал приличный запас своего любимого напитка. По моему мнению, он, должно быть, пил ночью с охранниками. Я слышал, как они все смеялись и повышали голоса почти до моих ушей, что нарушало мой покой, в результате чего я был вынужден постучать в стену, чтобы заставить их заткнуться. Когда пришло облегчение, пришлось сделать это снова.


В одну из таких бессонных ночей ко мне вернулось воспоминание об ужасном цыгане. “Но что я вижу? Какую тайну? Смерть дважды поражает тебя и дважды купает в бочке рома.” Я также вспомнил, что, когда я предложил ей монету, она громко вскрикнула и закрыла глаза руками. С другой стороны, был вечер, когда мой отец так долго рассказывал мне о критском андроиде, Архите Тарентском и Франсине Декарта: в тот вечер, когда моя свеча погасла без всякой видимой причины, и я упал на лестнице, когда ложился спать.


Это точное предсказание, ужас цыганки, зловещее предзнаменование свечи и падения неизбежно встревожили меня, бросив тень на мечты, которым я предавался каждый день во время моего бесконечного заключения. Король Дикарей тоже дополнил мои воспоминания и сбил меня с толку своим общим проклятием. Чем больше я отгонял эти пагубные воспоминания, тем чаще они возвращались в мой разум, особенно по мере того, как я приближался к концу путешествия.


Я добрался туда в одно прекрасное утро, так и не получив ни от кого визита и не будучи вызванным капитаном. В любом случае, никто больше не обращал внимания ни на что, кроме маневров по швартовке в пределах видимости причалов, где собралась восторженная толпа.


Форты и корабли салютовали нам из своих пушек, а мы отвечали своими. Бесчисленные катера, украшенные флагами, уже начали кружить вокруг нас. Но я не буду задерживаться на описании зрелища, которое уже не было для меня новым и которое я больше не увижу в будущем.


Гораздо больше меня занимало размещение на носилках, о котором упоминалось, и к которому я жадно прислушивался всякий раз, когда слышал, как кто-то это обсуждает. Насколько я мог судить по голосам, присутствовали капитан Харбинджер, преподобный Кертон, мистер Сквирт, несколько матросов и офицер.


“Ром не выходит”, - сказал кто—то — без сомнения, плотник - после того, как нанес несколько ударов, чтобы сломать печать. “Возможно, он впитался в тело?”


После этого я услышал стук молотка о долото. Я был знаком с этой операцией и пережил исключительно трагический час.


“Предъявите оружие!” - приказал офицер.


“Нет, рома нет”, - сказал Харбинджер через несколько мгновений. “Вынесите тело, вы, моряки, осторожно, бережно ... и положите его в гроб. Подожди, прежде чем закрывать крышку, я срежу прядь волос для леди... Иди!”


Голос преподобного Кертона возвысился в молитве, за которой последовала глубокая тишина. Затем упали приклады винтовок, и я услышал, как в них вбивают гвозди, что сняло с меня огромную тяжесть.


“Не может быть, ” сказал тогда мистер Сквирт, “ чтобы тело впитало так много рома”. После паузы: “Ствол испещрен маленькими отверстиями, залепленными черным воском, похожим на патронный воск. От середины, в продольном направлении, они расположены в соответствии с постепенным уменьшением уровня, вплоть до самого дна. Ни одна капля не пропала даром!”


“Это все проклятые пехотные собаки!” Харбинджер воскликнул. “Моряк никогда бы...”


“Да будет мне позволено, ” раздался мягкий голос преподобного Кертона, “ посоветовать провести расследование, чтобы не обвинять кого-либо ошибочно в такой профанации”.


“Запрос! Но свободных матросов не было!” Харбинджер продолжал на пике гнева. “Мы потеряли семьсот членов экипажа, поэтому я приказал отправить сюда ни на что не годных солдат. Клянусь Богом, я прикажу их повесить! Лейтенант, вы берете на себя ответственность за поиск имен всех тех, кто был на страже до прошлой ночи. Мы повесим пятнадцать из них, выбранных по жребию, чтобы служить примером. И повесить их сразу, без допроса или дополнительных расспросов, верно? Вперед!”


Перед полуднем, когда я услышал звонок, созывающий всех на палубу, я робко рискнул показаться в надежде, что, возможно, состоится посадка и мне удастся проскользнуть в катер. Я прибыл и увидел пятнадцать красных мундиров на концах рей-рычагов, благословляющих пятками собравшуюся команду, на плечах которой пятнадцать опытных моряков весили всем своим телом.


Офицер заканчивал чтение приговора, из которого я расслышал только последние слова: “Великий адмирал... Бараджар... ром... святотатство…Вестминстерское аббатство...” После чего флейты и барабаны совершили экскурсию по палубе. Гроб, накрытый флагом с белохвостым вымпелом, покоился на юте. Рядом стоял капитан Харбинджер. Аллен, беспечно облокотившись на фальшборт, выпустил длинную струю коричневой слюны за борт.


“В ответ на это примерное наказание, ” прокричал Харбинджер в свой громкоговоритель, - аресты и наказания отменяются!” Поэтому я счел себя уполномоченным подойти к нему, когда он спустился, почти сразу.


“Господин врач-секретарь, ” обратился он ко мне с любезностью, которой я никак не ожидал, хотя она и была притворной, и прежде чем я успел открыть рот, - я надеюсь, что эти две недели в вашей каюте успокоили ваши эмоции и сняли усталость. Итак, я не могу вас задерживать и не имею права. Если вы хотите окончательно покинуть нас до проведения обычных церемоний, приемов и маневров, вы можете забраться в первый спущенный на воду катер. Ваш слуга, сэр...”


Я поклонился и ответил с тем же выражением лица, сочтя это столь же благоразумным, сколь и бесполезным добавлять что-либо еще. Несколько минут спустя, даже не потрудившись собрать свой мелкий багаж, я забрался в катер с несколькими матросами, которые направлялись за припасами, и легко приземлился, не обращая внимания на время обратного пути, о котором сообщил мне старшина.


Мне не терпелось добраться до Лондона, где, как мне казалось, я буду острее ощущать свою свободу. Там, сказал я себе, я займусь путешествием в Бомбей, о котором я так много думал в течение двух недель. В библиотеках я бы ознакомился с документами, касающимися Индии; я бы принял более подходящие меры относительно моего дома в Датском лагере, в который я вернулся бы только для того, чтобы продать его.


Поэтому, сделав несколько необходимых покупок, я нанял для себя почтовую карету и откинулся в ней с неописуемым удовлетворением. Я казался таким новым человеком, что был поражен. Затем я развлекал себя фантазиями, которые рождал мой разум и которые моя удача позволяла мне реализовать. Выпив немного вина перед отъездом, я заснул, убаюканный покачиванием экипажа.


Увы, эта дремота была причиной моего несчастья! Демон, который преследовал меня с детства, послал мне сон, в котором я видел себя призванным королем Георгом, который хотел получить объяснение моей говорящей машины и такого совершенного автомата. Король, воодушевленный, заказал у меня несколько тысяч андроидов, и я руководил их изготовлением в национальных мастерских. Его план состоял в том, чтобы использовать их для войны, в то время как свободные люди будут возделывать питательную почву в тени Грушевого дерева Мира. Мне заплатили грушами, которые, в конце концов, не преминули привести меня в большое замешательство.


Когда я проснулся, этот сон, лишенный его экстравагантности, показался мне содержащим реализуемую идею, и я разработал проект представления ее королю, подкрепленный моим недавним опытом. Я бы, несомненно, не ухватился за это, если бы не был свидетелем битвы при Барахаре. Таким образом, ужас, который я там увидел, и мои гуманитарные чувства усилили этот зарождающийся проект, который занимал меня всю дорогу до Лондона и который затем приобрел всю важность навязчивой идеи.


Несмотря на все цели, которым я отдавал себя на две недели, я не мог избавиться от этой навязчивой идеи. Термины, которые я должен использовать, чтобы представить это моему принцу, пришли мне в голову сами по себе, без необходимости их искать, в результате чего вскоре я знал наизусть петицию, которую я еще не написал и о которой, могу сказать, что я не обдумывал каким-либо точным образом.


Наконец, однажды, не в силах больше сдерживаться, я купил красивую бумагу folio Holland и, удалившись в комнату, которую снимал в меблированных комнатах, сев между двумя серебряными подсвечниками и облачившись по случаю в церемониальный костюм, написал одним черновиком, но четким почерком, следующее письмо:


Сир,


Не соблаговолит ли Ваше величество простить меня за то, что я написал Ему, вспомнить, что лорд Горацио Гансон взял меня на борт своего корабля в качестве врача и секретаря, и что я имел честь посетить Его в компании героя Барахара и офицеров его генерального штаба? С моей стороны было бы очень самонадеянно принимать эту слабую гипотезу за основу успеха моего подхода, поскольку Ваше Величество принимало подданных с гораздо более поразительными достоинствами, чем мои, — под которыми я подразумеваю людей, которым предшествовала всеобщая известность, и которые, благодаря оказанным ими услугам, не погибли бы полностью в памяти принца.


Да будет мне позволено, сир, вкратце объяснить вашему Величеству, какие дела и, возможно, достоинства побуждают меня просить Его служить Ему в свою очередь, теперь, когда я нахожусь под покровительством великого имени, имени лорда-адмирала, и позвольте мне напомнить Вашему Величеству, что я едва вышел из дыма и молний Славы.


Рожденный от отца-ремесленника, чей гений в области механических наук простирался вплоть до функций регулировщика в Норвичской обсерватории и сделал бы его знаменитым, если бы Удача не так запоздала, я с самого раннего детства имел преимущество быть посвященным в эти профессии или, скорее, познакомиться с ними лично. Продолжая учебу с единственной целью - осознать, что, когда мой отец только пытался, я смог, благодаря моим учителям и поддерживаемый сыновней любовью, получить дипломы инженера и доктора медицины, а также различные титулы, которые просто служат свидетельством того, что украшения ума привели к процветанию засушливых наук.


Наследник наследства, которым мой отец едва ли делился, поскольку Бог предложил ему лучшее на Небесах, я по завершении учебы взялся сконструировать андроида, в который я рассчитывал внедрить говорящую машину моего изобретения. Я не буду описывать ни одну из них Вашему Величеству, но я составил тщательный план, чтобы я мог преподнести их Ему в подарок, если Он выразит желание ознакомиться с ними, чтобы использовать их на благо трона и государства.


Именно в настоящее время, сир, мне приходится открывать правду Вашему величеству. Мне это дорого обходится, потому что эта правда невероятна, а последствия, которые из нее вытекают, окажутся не чем иным, как химерическими и богохульными. Я имею в виду, что они предстали бы миру именно в таком виде, если бы я не сохранил свой секрет полностью для Вашего Величества.


Сир, андроид, которого я сконструировал, Вы видели. Вы слышали, как он говорит. Вы ответили ему. Вы протянули ему Свою августейшую руку, шотландская гвардия вручила ему оружие, а артиллерия произвела залпы в его честь. О чем я говорю? Ваше величество даже предложили ему грушу, и Ваше величество отправили ее за границу, чтобы вернуть победу, которая считается самой блестящей со времен Actium. На самом деле это был тот великий капитан, сир, тот прославленный бессмертный, похороненный под брусчаткой Вестминстерского аббатства, тот лорд Горацио Гансон, чье имя послужило мне знакомством. Да, я использовал это для начала только для того, чтобы меня могли прочитать и, в то же время, подготовить сюрприз для Вашего Величества.


Смиренно прошу у Вас прощения. Но, сир, скажут ли, что я не могу предстать с улыбкой перед моим Принцем, я, который принес Ему Победу и предлагаю подарить Ему другие без кровопролития? И не могу ли я также, сир, признаться, что, став причиной невольной смерти Горацио Гансона за несколько дней до визита к Вам его механического двойника, я подумал, что должен сохранить для Вашего Величества и Империи клинок, который, тем не менее, является замечательным. Сегодня я падаю ниц к ногам Вашего Величества, чтобы получить прощение за убийство, которое не изменило судьбу Его Оружия.


Сир, великие полководцы и большинство великих государственных деятелей часто не более чем представительные личности, в которых Нация любит узнавать себя, которых она наделяет своими собственными добродетелями и с помощью которых она руководит собой, притворяясь, что позволяет вести себя. Не лучше ли их сравнить со знаменами, с лабарумами, которые, какими бы инертными они ни были, разжигают мистическую веру и привлекают людей к проектам, которые они выбрали сами, но успех которых часто объявляют чудесным?


Умелая политика также позволила поверить в то, что ни Карл Великий, ни Барбаросса не были мертвы, а один император Китая все еще считался живым через десять лет после своего погребения. Их воля, их гений все еще командовал — или, скорее, был только волей, неясным гением, - их подданных. Эти примеры, сир, которые я мог бы привести множество, если бы не обращался к самому сведущему в истории монарху в мире, и мой недавний опыт побудили меня представить Вашему Величеству проект создания по планам моей модели капитанов, магистратов и даже армий, и, осмелюсь сказать, принцев и принцесс.


Совершенствуя свое изобретение и, более того, опираясь на национальные ресурсы, я смогу направлять их и двигать ими, этими принцами, этими армиями и этими военачальниками, с помощью жидкости, которую мне удастся передавать на расстояние, и по поводу которой два столетия назад Гилберт Глостерский, 32 в своей книге О магнетизме, собрал факты, неизвестные древним. Имя Месмера, сегодня порицаемое вульгарными людьми, несомненно, не было бы для меня серьезной поддержкой, если бы Ваше величество не относились с недоверием к басням, которые Невежеству нравится распространять.


Сир, теперь, когда Ваше величество проинформировано о моем военном андроиде, я возьму на себя смелость объяснить гипотезу о магистрате-андроиде, поскольку не имеет большого значения, что машина, лишенная совести и чувств, должна исполнять постановления Закона, точно так же, как не имеет большого значения, что Закон должен быть справедливым. На самом деле важно, чтобы Закон функционировал, чтобы было известно о его существовании и чтобы его существование заставляло колебаться преступные желания. Осуждает ли это Невиновность, также неважно: Она есть; Она поражает, и люди трепещут.


Мой магистрат, сир, произнесет слово "смерть" только за те преступления, которые этого требуют; в остальном - штрафы или тюремное заключение. Позвольте мне предположить, сир, что в государстве почти ничего не изменится, за исключением того, что судьи будут лишены покладистости и, возможно, менее склонны к ошибкам - я имею в виду те, к которым приводит Разум, хотя, опять же, это неважно. Но ваше величество, для которого Щедрость является высшей добродетелью, в конечном счете позаботились бы о том, чтобы самые страшные приговоры не приводились в исполнение, а виновные были бы тайно сосланы или отправлены работать в шахты, где они никогда больше не увидели бы дневного света. Разве ненавистно не преступление и не преступница?


Я уже слышу, сир, реакцию, которую я спровоцировал, сказав, что в государстве почти ничего не изменится: либо моя уловка излишня, потому что мужчины могут выполнять те же функции. Это правда, но сколько лет и сколько денег потрачено впустую на обучение юриста, который, имея возможность только применять кодифицированные законы, тем не менее считает себя вынужденным возвращаться к сборнику "Институты" и другим сборникам Юстиниана, жившего в шестом веке, не говоря уже о множестве законодателей, которые не соответствуют ни нашему времени, ни нашим нравам!


Там, где не должно быть ничего, кроме здравого смысла и логики, какое развитие ненужной педантичности, чтобы наказать за кражу корзины со свеклой или уличить в супружеской неверности жену пивовара, застигнутую в объятиях любовника!


Не следует ли скорее опасаться, что вместо того, чтобы быть навязанным наукой, которая обнаруживает его истоки в самых ранних эпохах развития обществ, Закон может признавать свою человеческую неуверенность или, по-видимому, возлагать ответственность за свои приговоры на безвестных предков? И что молодые люди готовятся с помощью долгов, разврата и сопровождающих его отвратительных недугов к профессии, которая, как говорят, является священнодействием, но в которой не нужны ни нужда, ни страсть, ни что-либо, принадлежащее Человеку?


Я не буду так много говорить, сир, о военном сословии, которое ведет свою науку от Цезаря, который ничего не знал о мушкетах, пушках или линейных кораблях с тремя рядами орудийных портов, и чьи величайшие кампании были предприняты против полуобнаженных варваров, бедных дикарей, которые поправляли бронзу или мягкое железо своего оружия под ногами. Эта знаменитая наука больше ничего не значит на поле боя, где самый опытный тот, кто наносит самый сильный удар.


Но мой опыт, сир, позволяет мне больше не продолжать и не злоупотреблять драгоценным временем Вашего величества. Я просто замечу, что при других обстоятельствах, при которых я был бы защищен моим Принцем, я мог бы исправить моего героя, сохранить его для энтузиазма, а также для безопасности его Отечества; что, наконец, если наш век еще не может лишить себя зрелища войн во славу и на развлечение женщин и детей, можно было бы поддерживать это развлечение с помощью армии автоматических солдат.


Они были бы ни больше, ни меньше, как обычные люди, атакующие в два счета, марширующие в ногу, бегущие со штыками на конце своих винтовок, кричащие “ура королю Англии” и падающие, как костяшки домино. Если бы были необходимы пожары, на которые можно было бы пригласить врага в деревне в Ирландии, там были бы грубые хижины из соломы, глины и палок, которые, я думаю, вспыхнули бы без особого ущерба и для истребления паразитов — при всем уважении к Вашему Величеству.


Что касается принцев, о которых я говорил, то они несли бы самое утомительное бремя Власти. Я имею в виду церемонии. Таким образом, ваше величество, например, вместо того, чтобы проводить смотр в Спитхеде, могли бы ухаживать за своим садом, собирать лишнюю клубнику с отяжелевших от нее ветвей, сажать салат-латук или размышлять о перспективности Своих груш.


Прежде всего, я мог без страха видеть, как другая Маргарет Николсон ударяет его своим кинжалом.33 Ваше Величество появлялись бы на публике только в обличье машины, вместо того чтобы подвергать Свою драгоценную Жизнь ударам сумасшедших и негодяев.


Нужно ли мне добавлять, сир, что, подобно Карлу Великому, Чародею Мерлину, Фридриху Барбароссе и императору Китая, Ваше Величество все еще могли бы собирать под ожившими чертами своего образа лестные благовония Славы, которой он оказался столь достойным в течение слишком коротких периодов, отмеренных ему Создателем?


Могу ли я, сир, вскоре предстать перед Вашим величеством для его собственной безопасности и в интересах Нации? Именно в этой надежде, сир, я объявляю себя самым смиренным, самым благодарным и самым верным слугой Вашего Величества.


XVII


Я отправил это письмо экспресс-почтой, порекомендовав передать его чемберлену, как указано в адресе. Целую неделю я ждал ответа с таким нетерпением, что не мог оставаться на улице несколько часов, не вернувшись к себе домой, чтобы спросить, не осталось ли чего—нибудь для меня, - что, должно быть, в конце концов сделало меня похожим на маньяка.


В конце концов, все более взволнованный, я отправился в Датский лагерь, который, как я боялся, никогда больше не увижу и на который смотрел без энтузиазма. Мне сразу показалось, что я не смогу жить над трупом. Однако, поскольку я оставил свой адрес в лондонском пансионе и все еще надеялся получить ответ из Вестминстера, я остановился в гостинице, где, если вы помните, провел вечер, выпивая и играя в карты, ожидая приезда Горацио.


Я снова увидел там своих товарищей детства, но я отдалился от них, несмотря на любезность и уважение, которые они проявляли ко мне с самого начала, за которыми скрывалось тайное желание добиться откровенности, рассказать о кампании, о вещах, о которых публично не сообщалось в газетах. Затем я почувствовал, что за малейшими моими движениями наблюдают с тревогой, смешанной с враждебностью. Я всегда встречал кого-нибудь из них на своем пути, отправлялся ли я проводить долгие часы у моря или на берегу небольшого прибрежного ручья, где мы играли в детстве, или шел к себе домой, чтобы посидеть в саду, полностью заросшем дикорастущими растениями.


Перед видом сизого моря, пустынного пляжа моей холодной родины или моего сада, прогнившего от сырости, я невольно мечтал о маленьком острове Короля Дикарей и вечном спокойствии его климата. Но мне казалось невозможным, что это был всего лишь сон, и я, сбитый с толку, вернулся в реальность, которая была передо мной. Затем ужасное зрелище битвы при Барахаре навалилось на меня, и я был вынужден бежать, чтобы не видеть этого своими телесными глазами.


В других случаях я заходил в монастырь покойного преподобного Эдмунда Гансона или даже в школу мистера У. Спула, которого тоже больше не было в этом мире. Там я увидел и услышал почти то же самое, что и раньше, но молодые горлопаны привнесли в это меньше огня и убежденности, чем под руководством Горацио.


Я отказался от этой цели своих прогулок ради мотива, который казался довольно бесполезным. Однажды, разговаривая с несколькими детьми через невысокую стену внутреннего двора, я призвал их больше не воевать, поскольку у одного из них, который, по-видимому, играл роль пленного, была рана на лбу, и он видел под ударами своих товарищей.


Мое вмешательство показалось им настолько неуместным, что они расхохотались. Даже жертва сердито крикнула: “Это снова безумец!” - и они повернулись ко мне спиной, их плечи тряслись от избытка веселья, которое они хотели скрыть от меня во имя христианского милосердия. Время от времени они оборачивались, чтобы украдкой взглянуть на такое исключительное существо, которое, по-видимому, считали выжившим из ума.


Эти дети, сказал я себе, сами до этого не додумались, потому что в моем умеренном совете не было ничего, напоминающего бред. В моей экстравагантности убедились их родители, некоторые из которых когда-то считали меня чревовещателем. Человек, который живет один, который упорствует в своем одиночестве и который разговаривает сам с собой на дорогах или у моря, не внушает хорошего представления о его душевном равновесии и, возможно, не о его сердце или нравах.


Я пообещал себе, что откажусь от прогулок. В любом случае, мне нужно было пересмотреть свой план и свою память, чтобы быть готовым к тому, что Король соблаговолит выразить любопытство и познакомиться с ним. Надежда, которую я все еще питал, позволила мне вынести монотонность ожидания и недоброжелательность мелких индивидуумов.


Поэтому я принес свою работу в гостиницу и провожу дни, перечитывая и аккуратно комментируя на полях отрывки, которые, как мне показалось, нуждаются в разъяснении.


Однажды, после ужина, когда я вернулся в свою комнату, я обнаружил камердинера, который от безделья рассматривал все это, ковыряя в носу и почесывая затылок. Свободной рукой он закатывал уголки страниц. Что мне не понравилось больше всего, так это веселое бульканье, с которым этот деревенщина обратился ко мне, когда увидел. Затем я схватил свою трость из угла и сильно ударил его по голове и плечам. Он позволил себе упасть со стула, в котором удобно сидел, издавая ужасные крики, которые, безусловно, превзошли его боль.


34Хозяину не потребовалось много времени, чтобы подняться наверх, за ним последовали повар и поваренок, которые были женой и солнцем этого хама. Произошел прекрасный обмен оскорблениями. Домовладелец попытался вмешаться, почти признав мое право, но трое фанатиков говорили о том, чтобы пожаловаться мэру и посадить меня под замок, утверждая, что таких опасных безумцев, как я, нельзя оставлять на свободе, и что это следовало сделать задолго до этого. Все знали, кто я такой...


Услышав это, хозяин незаметно сделал им знак вести себя тихо и обратился ко мне с подобострастными поклонами, как будто опасался большого скандала с моей стороны. В конце концов его сотрудники ушли на пенсию, поклявшись, что это еще не конец дела. Тем не менее, хозяин гостиницы принес свои извинения и хотел заставить меня выпить отвар, приготовленный на основе мелиссы, который он велел принести своей жене.


Негодяй похлопал меня по спине, приговаривая: “Ну-ну, сэр, полегче, полегче!” Я не смог удержаться от того, чтобы надавать им по ушам и приказать немедленно убираться, что они и сделали — но они немедленно вернулись с многочисленной компанией. Прежде чем я успел схватиться за свое оружие, чтобы удержать их на расстоянии, меня подняли с земли, сбили с ног и связали. Домовладелец, видя, что я не в состоянии защититься, начал бить меня ногами, но сопровождавшие его мужчины остановили его.


“Джим, ” сказал один из них, - если ты пообещаешь вести себя хорошо, я развяжу тебя, пока не прибудет мэр; кто-то пошел за ним. Такой человек, как ты, такой ученый, как ты, не впадает в такое состояние по пустякам. Сущие пустяки, Джим!” Усевшись верхом на стул задом наперед, он добавил: “Скажи мне, Джим, ты помнишь своего старого друга? Это я давал тебе вощеные нитки для такелажа и медные гвозди для корпусов. Я украл их у своего отца, мастера по изготовлению сбруи. Ти хи! Помнишь? В те дни ты не был злобным — наоборот, нежным, как девочка. Проклятый Джим, как говаривал великий герой Горацио, все тот же. Теперь, похоже, ты наносишь удары. Как же так?”


“Оставь меня в покое!” Крикнул я. “Я больше даже не знаю твоего имени. В любом случае, я всегда считал тебя идиотом. Иди плести себе уздечки для ослов из вощеных ниток, от которых ты воняешь, как обезьяна!”


“Что ж, давайте оставим его, ” сказал он, “ раз уж он ничего не хочет слышать, несмотря на нашу доброту”.


Отойдя от меня, они подошли к окну, повернувшись ко мне спиной. Хотя они говорили тихими голосами, я мог уловить обрывки их разговора. Таким образом, я узнал, что за мной следили с момента моего отъезда из Лондона, что мэр был проинформирован о том, что я сделал, но мои опекуны не имели об этом ни малейшего представления; что он отложил интервью, которое должен был провести со мной, потому что, по его мнению, это не входило в его должностные обязанности. Я также слышал, что они пожалели меня, сына достойного человека и друга великого адмирала!


Я воспользовался этим, чтобы попросить их снять с меня путы, которые причиняли мне боль.


“Нет, теперь, когда я больше не уверен в тебе”, - ответил сын упряжника. “Но вот мэр и кое-кто еще, кто, несомненно, образумит тебя.


Мэр вошел почти сразу в сопровождении доктора Вилкинда, хозяина гостиницы и его жены, повара, камердинера и поваренка.


Доктор Вилкинд, которого я знал только в лицо, поначалу был смущен — или мне так казалось — необходимостью вмешиваться в разговор о коллеге. Он начал листать мой трактат с большим интересом. Я увидел свое спасение в этом любопытстве, которое открыло бы ему природу моих обычных занятий и с первого взгляда продемонстрировало бы ему, что я полностью владею своими способностями.


“Доктор”, - сказал я, игнорируя мэра, которого все окружили вопросительным молчанием, - “Я отдаю себя в ваши руки, хотя и не имею чести знать вас, не играю большой роли в местном обществе, всегда поглощен своими собственными начинаниями, теми, которые у вас в руках. Поскольку вам достаточно простого взгляда, и я считаю вас единственным умным и образованным человеком здесь, перед которым я могу объясниться, я прошу вас отослать этих тупиц прочь и поговорить со мной как честный человек, освободив меня от этих уз.


“Что касается вас, сэр”, - добавил я, обращаясь к мэру, который, как мне показалось, был в большом замешательстве, “вы должны были сначала отдать этот приказ, увидев меня в таком позорном состоянии, в которое я попал за два тумака и пять или шесть вполне заслуженных ударов тростью. Так нельзя обращаться с уважаемым подданным Его Величества, который отдал дань уважения ему своими поздними ночами и изобретениями и который постоянно ждет от Него великой привилегии, связанной с его интересами.”


“Мой дорогой коллега, ” ответил доктор Вилкинд, - позвольте мне сказать вам, что вы неправы, так мало доверяя мэру, который полностью информирован о вас и преисполнен уважения к такому ученому, каким вы являетесь, поскольку сам Его Величество навел о нем справки. Но поскольку он недостаточно компетентен, чтобы проинформировать Его полностью, он попросил меня изучить ваш трактат и ответить от его имени.”


“Тем временем, ” ответил я с дурным чувством юмора, “ я все еще на полу, связанный, как сосиска”.


Говоря это, я подумал о Короле Дикарей - тем не менее, не ожидая его судьбы.


“Это для того, чтобы избавить вас от унижения, почти такого же сильного, как оскорбление, - продолжал доктор Вилкинд, - если вас развяжут на глазах у всех. Вперед, друзья мои! Сейчас уместно, чтобы исправить нашу ошибку, чтобы мэр и я восстановили свободу передвижения достопочтенному доктору Клику ”.


Все повиновались доктору и жесту мэра, сопровождавшему эти великодушные слова. Поваренок вышел последним, без сомнения, не столько для того, чтобы соблюсти старшинство, сколько для того, чтобы на досуге показать мне нос и показать язык.


“Итак, мой дорогой коллега, - продолжил доктор Вилкинд, очевидно, обладавший большей свободой выражения, чем главный муниципальный чиновник, - мы пришли не для того, чтобы наказать вас и оценить тяжесть ушибов камердинера, которого вы так хорошо избили, а для того, чтобы вывести вас из затруднительного положения, предложить вам помощь и защиту. Я объясню: поскольку вы не можете оставаться здесь после такого инцидента, и одиночество вашего дома кажется вам отвратительным, я предлагаю поселить вас в моем доме столько, сколько вам заблагорассудится, и обеспечить вам те заботы, которые, я уверен, заслужены такой тяжелой кампанией и потрясениями, которые, должно быть, произвела в вашем организме битва при Барахаре. Нужно быть военным, чтобы выдержать такие потрясения незаметно.”


В то же время доктор развязал веревки, которые окружали меня.


Я принял его приглашение до тех пор, пока Его Величество не ответит мне, после того как мой покровитель ознакомился с моим трактатом и составил о нем благоприятный отзыв. Доктор Вилкинд взял на себя заботу о моем объемистом досье, и мы спустились вниз рука об руку, следуя по пятам за деревенским судьей.


Увы, я должен признать, что позволил обвести себя вокруг пальца, как ребенка! В течение нескольких месяцев я думал, что мой хозяин заинтересован в кратком изложении моей работы, поскольку он изучил ее и обсудил со мной. Он также, казалось, очень нежно интересовался состоянием моего здоровья, поскольку я получал от него самую внимательную заботу. Однако по характеру его заботы, по появлению грубости, последовавшей за приманкой мягкости, по умышленной задержке, которую врач допустил при составлении своего отчета, и по бесконечному ожиданию ответа от Его Величества, когда отчет, наконец, был отправлен, я понял, что я не кто иной, как сумасшедший, госпитализированный по приказу мэра или кого-то более квалифицированного.


Я энергично протестовал, а затем оспорил это с помощью медицинских аргументов, которыми располагал, но я только усугубил уверенность доктора Вилкинда и привлек к более строгому режиму. Теперь от притворного дружелюбия не осталось и следа. Остается, однако, еще один обман, который заключается в том, что со мной обращаются как с сумасшедшим, хотя на самом деле я заключенный. Если я бунтую, меня сбивают с ног и надевают смирительную рубашку. Если я уединяюсь в парке, охранник в сопровождении мастифа возвращает меня к границам моего променада. Ночью моя дверь и окна заперты. Днем я не имею права ни с кем разговаривать, опасаясь, что я могу выдать свой секрет и он просочится наружу.


Сегодня, когда я заканчиваю написание этих мемуаров, я с горечью думаю о том, что плохо распорядился своей жизнью, с одной стороны, растратив свою молодость и зрелость на слепое и нелепое восхищение, которое заставило меня сконструировать машину, в которой науки едва ли продвинулись вперед, а с другой, портя свой упадок сил и старость, я пытаюсь совершенствоваться как аспект общества и давать уроки моему Королю. Я жертва двух противоположных и сменяющих друг друга чувств, и я согрешил, слишком всецело отдавшись обоим.


Какое значение для меня должны были иметь ошибки, предрассудки и врожденное зло нашего вида? Почему я не мог поддержать их улыбкой? Возмущается ли мудрый человек разливом реки или суровостью времен года? Он мыслит свободно, для него этого достаточно. Если он делится своими мыслями, это безвозмездная игра, а не наставление или доктрина. Он не наклоняется, чтобы поднять маску, которой мы отличаемся от животных и которую цивилизация накладывает исключительно на наши лица. Ибо, если бы мы не скрывали свои инстинкты за условностями, мы не могли бы смотреть друг на друга без борьбы. Это уже тот случай, когда мы иногда сражаемся сами с собой!


Чего еще можно ожидать от людей, которых Природа сделала несовершенными, кроме некоторой степени вежливости и необходимого лицемерия? Обреченные питаться трупами животных, которых они угнетают, они украшают это и приспосабливаются к этому тысячью способов, чтобы скрыть от самих себя обжорство, жестокость и вероломство, которые делают их несовершенными, и они носят брюки без подкладки, чтобы защитить себя от холода, а не для того, чтобы скрыть, в свою очередь, испражнения. Как с дыркой в заднице и несмотря на все наши наигранности, мы можем приблизиться к божественной Красоте, которую, тем не менее, постигли и которая служит нам примером; или, проще говоря, как мы можем воспринимать ее всерьез? Поэтому живи со своими недостатками, опасаясь показаться хуже и раскрыть первые.


Почему я не промолчал об истинной природе Горацио после того, как в него попала пуля? Свободный, я мог бы наслаждаться своим состоянием не в моем маленьком домике в Датском Лагере, который всегда олицетворял бы бесплодие моего труда, а там, где жил мой дядя, в стране высшей Мудрости, Голубого Неба и Поэзии!


Вот, говорю я, куда привели меня мысли бессонной ночи, когда я отложил ручку, которую держал в руках только для того, чтобы отвлечься от ужасающего одиночества и не слишком страдать от самой унизительной из судеб. Теперь, чтобы избежать этого, мне остается только избежать того конца, который восхваляли Сенека и Катон и который они выбрали сами.


Возможно, я снова увижу своего отца, прославляющего на виола да гамба настоящего Бога, в которого он не верил, и, возможно, также неисправимого Горацио, громогласно повелевающего ангелами :


“Отключите свои пушки...первая и вторая батареи, огонь!”


Эпилог


Я закончил читать рукопись до поздней ночи. Время от времени у меня возникало желание встать и постучать в дверь квартиры доктора Вилкинда, чтобы попросить у него более подробную информацию об авторе, а также сказать ему, что я верю в реальность его приключения. Но я боялся потревожить ученого за работой и навлечь на себя его сарказм.


Я не смог встретиться с ним ни на следующее утро, ни днем; мне пришлось ждать до вечера, чтобы оказаться с ним за столом, который он любезно позволил мне разделить. Таким образом, у меня было достаточно времени, чтобы успокоиться и привести в порядок свои аргументы. Я думал, что у меня есть способ доказать истинность этого вопроса, но будет ли мне позволено попытаться это сделать? Не желая доставлять слишком много хлопот и любопытства своим поведением и словами, я с тайным нетерпением ждал, когда мой хозяин возьмет на себя труд поинтересоваться моим чтением. Я положил рукопись в карман, оставив ее торчать наружу таким образом, чтобы она могла привлечь его взгляд и спровоцировать вопрос.


Со своей стороны, доктор Вилкинд, казалось, вложил немало кокетства и сдержанности в то, чтобы затронуть дорогую моему сердцу тему. Однако я заметил, как он украдкой взглянул на рукопись, но тут же перевел взгляд на свою тарелку, позволив легкой иронии скользнуть по его губам. Наконец, когда мы добрались до десерта, он откинулся на спинку стула и расхохотался.


“Ты принес мне эту работу не для того, чтобы вернуть ее мне, мой дорогой друг, а для того, чтобы обсудить ее. За исключением того, что, поскольку вы не осмеливаетесь вступать в конфликт с психиатром, и делаете это с первого слова, вы ждете моих вопросов. Я не буду задавать вам никаких. Напротив, я утверждаю, что вы думаете, что все, что там написано, является чистой и простой правдой, и что мы оставили здесь человека, который был в совершенном здравом уме. Что ж, друг мой, я должен сказать тебе, что доктор Клик умер сумасшедшим и покончил с собой. Его нашли с перерезанным горлом, купающимся в собственной крови. В то утро меня не было дома. Это было два года назад.”


“Каким инструментом он перерезал себе горло, будьте любезны? Бритвой, не так ли?”


“Нет, ножницы. Нельзя позволять безумцам иметь такое заманчивое, легкое и быстрое оружие, как бритва”.


“Зачем позволять им брать ножницы?”


“Потому что тот был довольно спокойным. И ему часто требовались ножницы для его рукописей. Ему разрешали их иметь. Согласен, это была ошибка. Но я повторяю вам, ничто в его словах или внешности не допускало такого предположения... Если бы в вашем вопросе был какой-то намек, мой дорогой сэр, это было бы недопустимо...”


“Никаких”, - сказал я, пристыженный тем, что сделал такой вывод. “Но, в конце концов, - продолжал я, - было бы легко определить, находится ли тело в бочке с ромом. Дом доктора Клика, несомненно, изолирован. Если бы это перешло к другим, тело было бы найдено ...”


“Предположим, что это было там, естественно! Если все ваши аргументы столь убедительны, было бы лучше поговорить о чем-нибудь другом. Ну да, дом изолирован. Ты думаешь, печати можно сломать, чтобы удовлетворить тщеславное любопытство, даже несмотря на то, что хранитель секвестра - мой друг? Он живет в Датском лагере, недалеко отсюда.”


“Доктор, ” сказал я, “ дело не в удовлетворении моего любопытства! На карту поставлено нечто более серьезное”. После паузы я продолжил: “Этот Джим Клик, он все время был сумасшедшим? Он действительно отправился в плавание? Был ли он другом, секретарем, врачом и школьным товарищем адмирала Гансона?”


“Он был секретарем, врачом, другом и школьным товарищем адмирала Гансона, и он действительно плавал с ним под этими различными титулами. Я не вижу, что ваши вопросы смущают ”.


“Впрочем, достаточно! Если он действительно стал частным врачом, он еще не сошел с ума?”


“Нет, но, по крайней мере, очень эксцентричный. Долгое время я видел его с бородой отшельника и в очень потрепанной одежде. Он годами сидел взаперти в своем доме. Когда он вышел за провизией, то больше не давал себе труда открывать рот, а указывал на товар пальцем. Мы никогда не здоровались друг с другом, хотя я ожидал братского приветствия от человека моложе меня, отца которого я знал — еще одна странная личность ”.


“И кто, скажите на милость, держал его здесь взаперти?”


“Кто? Кто? Что, если бы я мог ответить вам по этому вопросу, который может быть профессиональным вопросом?”


“Тогда мое убеждение было бы глубоким. Но я скажу вам сам: знаменитое письмо королю, несомненно, имело отношение к интернированию несчастного. Помните ли вы: ‘госпитализирован по приказу мэра или кого-то более квалифицированного”.


“Уверяю вас, что я не могу ответить вам”. Он встал. “Однако в ваших словах слишком много оскорбительного. Я постараюсь предоставить тебе поразительное доказательство слабости твоего разума. После этого, я вижу, мне придется заботиться о тебе более серьезно. Пойдем к мистеру Кларку, Смотрителю. Он сделает это для меня. Мне нужно только твое слово, что последствий не будет. На самом деле, если я не предоставлю вам этого доказательства, ваш мозг будет работать в направлении, вредном для равновесия вашего разума. Известно, что мелкие навязчивые идеи превращаются в настоящее безумие. Итак, я уже извиняю нашу настойчивость и ваши глупые предположения. Это люди романтического склада ума, который не очень стабилен, как и все романтические умы, ваши Кампанеллы, ваши Нравы и все им подобные, которые притворяются философами. В твоем случае тоже есть немного Рэдклиффа.”35


Мы вышли. Совсем стемнело. Вдалеке слышался шум моря, и я вспомнил, что сказал об этом доктор Клик, когда услышал его через окно кабинета. Собирался ли я найти тело его школьного товарища, адмирала Горацио Гансона, в той бочке с ромом? Я не осмеливался снова говорить об этом своему хозяину, опасаясь непоправимо разозлить его и заставить отказаться от своего решения.


“По правде говоря, - сказал он, - наложение ареста - простая формальность. У доктора Клика нет известных родственников. Печати были наложены по моей просьбе, поскольку, строго говоря, могло случиться так, что любовница или ничего не подозревающий внебрачный сын могли прийти требовать свою долю с листом бумаги в руках. Прежде всего, мне казалось непостижимым, что человек, отправляющийся в кампанию, полную исключительных опасностей, не оставил бы где-нибудь законное завещание и не учредил бы универсального правопреемника. В любом случае снятие печатей не займет много времени, а так и должно быть. На самом деле, я не знаю, кто рассказал вам о секвестре...”


“Я тоже”, - сказал я. “Возможно, интуиция. В конце концов, это вполне нормально”.


После двадцати минут ходьбы мы прибыли к дому мистера Кларка. Нас провели в маленькую гостиную, но доктор попросил о приватной беседе и оставил меня на некоторое время одного. Когда он вернулся в компании своего друга, я увидел по выражениям их лиц, что они согласны и что этот вопрос не вызовет никаких трудностей.


“Печати, - сказал мистер Кларк, у которого было доброжелательное и жизнерадостное лицо, - должны были снять на прошлой неделе, но поскольку собственность возвращается государству, срочности не было. Я бы никогда не поверил, мой дорогой сэр, что такая тщетная и романтическая причина, как говорит доктор Вилкинд, могла заставить меня нарушить этим вечером все обычные церемонии снятия печатей.”


Мы пробыли там добрый час, разговаривая о докторе Клике и его работе, и я полагаю, что мистер Кларк не спешил отправляться в экспедицию. Я имею в виду, что он не хотел, чтобы его видели. Тем не менее, мы взяли фонарь, которым мистер Кларк слегка размахивал, перешучиваясь с доктором Вилкиндом по поводу слабоумия доктора Клика и моей наивности верить в его бред сумасшедшего.


“Кроме того, ” сказал доктор Вилкинд, - я не понимаю, почему вы так долго медлили с темой, которая ставит под сомнение честь институтов вашей страны. То, что мы собираемся сделать, делается от их имени, чтобы однажды, я полагаю, вы могли создать легенду, которая поразит слабые умы, которые называются сильными умами ”.


“Вот он”, - доверительно сообщил мистер Кларк перед маленьким домом, над стеной которого виднелась только крыша.


Он воспользовался ключом, который с трудом повернулся, и мы вошли в сад, полностью заросший молодыми побегами и сорняками. Деревья вздымали свои черные и враждебные массы над лужайкой, казалось, храня зловещую тайну. В центре лужайки небольшой бассейн, полный черной воды, которая едва отражала свет, наблюдал за нами, как хитрый и обиженный глаз. Но ни доктор Вилкинд, ни мистер Кларк не остановились на этих зловещих впечатлениях от слабого ума, который вообще не считал себя сильным. Второй из этих джентльменов поднял фонарь на высоту печатей и почтительно снял сургуч, вместо того чтобы сломать его, открыв дверь. После этой тщательной операции он соизволил впустить нас.


Мы не увидели ничего особенного, кроме знаменитых часов Джека Тара; вода, давно высохшая, была заменена пылью. Затем, под глобусом, был маленький кораблик, сделанный адмиралом Гансоном, и, наконец, портрет миссис Клик, виола да гамба и индийские доспехи, а также топорик, которым, по утверждению доктора Клика, он сломал свой автомат. Я указал на все эти вещи своим спутникам.


“Но что это доказывает?” - спросили они хором.


“До сих пор мы тщательно следили за правдой.


“Это не первый случай, - сказал доктор Вилкинд, - когда писатель рисует на окружающих его предметах”.


“Прошу прощения, ” быстро поправляюсь я, “ но один из ящиков этого комода может дать еще одно указание”.


Я сам открыл ящик стола и достал оттуда руку на глазах у изумленных джентльменов.


“Это, - сказал я с сильным желанием вытащить рукопись из кармана, где она все еще лежала, - рука, которую доктор Клик ампутировал, когда хотел после несчастного случая сделать автомат идентичным своему другу”.


Мы осмотрели руку; на участке, почерневшем от жидкости, похожей на свернувшуюся кровь, мы увидели несколько блестящих металлических точек. Рукав на руке отложен в сторону, на нем нет никаких полос, как и на рукаве рубашки.


“Что ж, ” пробормотал доктор Вилкинд слегка сдавленным голосом, “ давайте без дальнейших проволочек спустимся в подвал. Очевидно, что безумец сконструировал автомат или раздобыл его. Но я отказываюсь верить...”


“Абсолютный дурак!” - возразил мистер Кларк.


Мы нашли дверь в подвал и спустились, но не в подвал как таковой, а в подземный ход, который через низкие окна выходил в сад. В дальнем конце на кронштейнах стояли бочки.


Налей мне пинту, Джим! Я подумал.


Два моих товарища ударили по стволам сложенными указательными пальцами. Они издали глухой звук. Но последний, прикрытый мешковиной, как пушка брезентом, издал полноценный звук. Оттуда исходил сильный запах рома.


“Это, “ сказал я, - знаменитая бочка”.


Мистер Кларк поставил свой фонарь на пол. Мы втроем двигали его взад-вперед, чтобы услышать плеск жидкости. Хотя бочка была очень тяжелой, мы не услышали звука, которого ждали, — но внутри шевельнулось что-то твердое. При осмотре мы заметили, что на обручах ствола видны следы ударов стамеской и молотком, как будто чья-то торопливая рука переделала оригинальную работу хупера.


Мы смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Я, который так настаивал на проведении этого эксперимента, очень хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте. Мои спутники думали так же, судя по их молчанию и озабоченному выражению лиц.


“Давай закрепим это”, - сказал я. “Все необходимые инструменты там, в корзинке. Должно быть, он ими пользовался...”


Поскольку эти джентльмены, ошеломленные, не двигались с места, я взял инструменты и огласил подвал стуком молотка — звуком, таким незначительным в глубине подвала, но который в данных обстоятельствах напоминал похоронную операцию. Мистер Кларк поспешил пойти и закрыть садовую дверь, которую он открыл, чтобы прогнать затхлый запах. Он, казалось, опасался, что гулкое эхо инструмента может быть услышано, как набат, по всей Англии, вплоть до Оркнейских островов. Доктор Вилкинд поставил фонарь на бочку. Сидя на незанятых кронштейнах, они оставались погруженными в черную медитацию.


Наконец шесты поддались, и я оторвал один из концов. Ром впитался; он не тек. Доктор Вилкинд поднес свет поближе.


“Друзья мои, ” сказал он, ставя фонарь на пол, “ там действительно человеческое тело. О чем я говорю? Я узнаю черты адмирала Гансона, которого я лечил в юности от гнойного отита. Это действительно его длинные немецкие волосы, а правый рукав его пальто пуст...


“Теперь, друзья мои, момент торжественный. Давайте снимем шляпы и поклянемся никому никогда и словом не обмолвиться об этом, ибо на карту поставлена честь английского отечества. Я не буду позволять себе никаких других комментариев или соображений.”


Он протянул руку над стволом. Мы сделали то же самое. Они оба закрыли глаза, чтобы сосредоточиться. Склонность к торжественности помешала мне рассмеяться.


“Нам остается сделать только одно, ” продолжал доктор Вилкинд после паузы, свидетельствовавшей о затруднении при глотании, “ а именно похоронить останки на лужайке. Вот кирка и заступ, мистер Робертсон. Вы, кто молод и, в конце концов, привел нас сюда, заберите тело и принесите его оттуда, где оно находится, как вы можете и должны ”.


“Доктор, ” ответил я, - я не чувствую ни желания, ни смелости. Помогите мне, вы оба, если хотите, выкатить бочку с ее содержимым на лужайку, немного приподняв ее, чтобы перелезть через ступеньку.”


Мы потратили много времени и — из уважения — предосторожности на выполнение этой задачи. Когда бочку выкатили на траву возле бассейна, под небольшим вишневым деревом, мы взяли кирку и лопату и по очереди вырыли глубокую канаву. После оберегов мне удалось схватить тело и уложить его на свежую землю.


Я уже собирался начать рассказывать об этом, когда мистер Кларк начал издавать громкие крики, которым доктор Вилкинд немедленно подражал, рвя длинные белые волосы, завитые по обе стороны его головы. Затем первый бросился бежать, схватившись за виски, а второй последовал за ним, одновременно воя и рыдая.


Я попытался последовать за ними, но эти два старика неслись галопом с быстротой, которой у меня не было, несмотря на мою молодость. Как я уже сказал, они скакали галопом, как газели, на носках своих лакированных туфель. Так они и исчезли за садовой калиткой и дальше по аллее, глухие к моим успокаивающим словам.


Затем я вернулся к телу, чтобы засыпать его землей и вызвать исчезновение страшной для моей страны улики — факт, который я, наконец, принял во внимание в полной мере. Однако, желая рассмотреть лицо великого человека, я поднес поближе фонарь, который оставался на краю канавы, и с изумлением заметил, что тело не было человеческим.


Я удалил кусочки мяса, которые не были мясом: вещество, наложенное слоями, на которое воздействовал ром, разбухло и растянулось. После долгого обследования я понял, что передо мной автомат доктора Клика, и задался вопросом, не нахожусь ли я на грани слабоумия по образу и подобию двух моих товарищей. Я ощупал себя и ущипнул, чтобы убедиться, что я действительно в бодрствующем состоянии. Неудовлетворенный, я обжег палец пламенем фонаря.


После долгого оцепенения, вызванного как моим открытием, так и запахом рома, от которого у меня закружилась голова, я похоронил тело. Я сделал это механически, но с величайшей осторожностью. Я даже выровнял землю тыльной стороной своей лопаты, предварительно насыпав на нее комья дерна. Возможно, я подумал, что было необходимо не доставлять неприятностей мистеру Кларку, поскольку это не стоило таких хлопот, и, возможно, я также подумал о том, чтобы заслужить его благодарность своим заявлением. Затем я вернулся тем же путем, которым мы пришли, и погасил фонарь, так как луна сияла великолепно.


Прогулка помогла мне восстановить душевное равновесие, как и поднявшийся морской ветер, обдувавший мое вспотевшее тело.


Этот доктор Клик, сказал я себе, был совершенно безумен, как утверждал доктор Вилкинд. Должно было произойти вот что: представив автомат в присутствии адмирала Гансона, последний сбил его с ног ударом кулака, вследствие обоюдного избытка выпивки. Доктор Клик принял одно за другое и пошел искупать в воде то, что, как он полагал, было телом его друга. Безумие сменилось опьянением, он остался жертвой своего замешательства.


Однако, продолжил я, что это меняет внутри меня? Этот безумец задумал сатиру, содержащую элементы правды и разума, против человека, который никогда не переставал казаться ему автоматом с первого дня, когда он так подумал, и до самой своей смерти. Разве идея о том, что его друг - всего лишь действующая и говорящая машина, не породила идею создания машины по его образу и подобию?


Эта, продолжал я, мысль приходит мне в голову несколько запоздало, но я поделюсь ею с доктором Вилкиндом, который искусен в раскрытии истоков слабоумия и наблюдении за тайным развитием одержимости вплоть до смертельного расцвета.


Но, возможно, я вернул бы доктору рукопись, которую вертел в кармане, не снимая копии, если бы экстраординарный инцидент, произошедший в тот самый момент моих размышлений, не сделал меня владельцем этой работы и свободным распоряжаться ею по своему усмотрению.


Через несколько минут, когда я шел, подняв глаза к небесам, мне показалось, что растущий свет вторгается в часть пространства. Дым, подсвеченный пламенем и выбрасывающий искры, вскоре стремительно поднялся вверх, и за ним последовал сбивчивый шум, подобный шуму камешков, которые море бросает друг в друга. Я ускорил шаги, поскольку интуиция подсказывала мне, что дом доктора Вилкинда только что стал жертвой пожара и что его огромная крыша, самая значительная в Датском лагере, рухнула.


На моем пути меня ждал еще один сюрприз. В нескольких шагах от коттеджа мистера Кларка я заметил фигуру, раскачивающуюся на фонаре, закрепленном под прямым углом к стене. Я узнал самого мистера Кларка, сначала по его белым брюкам из керсеймера и длинному сюртуку со складками на фалдах. Его голова была склонена на грудь, маленький паричок сполз на глаза, а язык высунут за подбородок.


Я увидел, что он повесился на своем галстуке, перекрученном несколько раз. Крепежный блок, расположенный прямо под фонарем, позволил ему без усилий дотянуться до железной виселицы. Бедный мистер Кларк, должно быть, очень спешил, потому что был у своей двери! Руки у него были холодные, пульс больше не бился. Тогда я позвонил изо всех сил и подергал дверной молоток.


В маленькое окошко просунулась волосатая голова и спросила, не забыл ли “сэр” свои ключи.


“Иди к дьяволу, ты, тупой идиот!” - закричал я. “ Или, скорее, спускайся сюда побыстрее. Мистер Кларк повесился на фонаре, и я боюсь, что дом доктора Вилкинда находится в процессе пожара дотла.”


“Убирайся к дьяволу сам, - последовал ответ, - если не хочешь, чтобы я раздавил твой чертов нос картошкой!”


Яблочко снова с треском закрылось.


Народная мудрость гласит, что нет необходимости снимать повешенного, когда его уже нет в живых, и, кроме того, это бесполезно. Поэтому я воздержался от снятия мистера Кларка. Я ограничился тем, что поставил фонарь к его ногам, которым больше не пользовался, и продолжил свой путь в направлении костра. Будучи не в состоянии что-либо сделать для мистера Кларка, я подумал о том, чтобы быть полезным на месте катастрофы — особенно, скажу без лицемерия, полезным для себя, сохранив свои пожитки, если еще не было слишком поздно.


Во время бега мне не потребовалось много времени, чтобы столкнуться с другими бегущими людьми. Некоторые из них кричали друг другу: “Это дом доктора Вилкинда!” Я нашел других, которые выстраивались в цепочку и передавали ведра, из которых плескались их ноги. Вскоре от меня, как и от всех остальных, потребовали участия в тушении пожара и не освобождать себя недостойным образом от дыхательной недостаточности.


С того места, где я находился, я мог принять во внимание тот факт, что от этого было не больше толку, чем снимать мистера Кларка с его фонаря; от жилища больше ничего не осталось, кроме груды развалин, из которых все еще вырывались языки пламени и дым. Я также видел нескольких разъяренных сумасшедших, которых удерживали силой. Они издавали крики, тон которых напомнил мне те, что издавали доктор Вилкинд и мистер Кларк.


Наконец, воспользовавшись своим положением гостя и друга, мне позволили подойти ближе, поскольку я удовлетворил гражданское отречение и навсегда испортил свои атласные брюки. Я навел справки у человека, который, казалось, руководил акцией и проявлял большую важность, относительно состояния доктора и той части толпы, к которой я смог присоединиться.


“Он там!” - последовал ответ.


Там были полуразрушенные стены, снос которых завершал пожар.


Я собрал более подробные сведения из разных мест, и мне удалось выяснить у слуг, что их хозяин сам поджег дом, и что они видели, как он взбирался на крышу, когда пламя добралось до нее. Эти люди сразу подумали, судя по его жестикуляции и крикам "ура" в честь старой Англии, что он сошел с ума. Все попытки спасти его были сведены на нет его злым умыслом, заключавшимся в закрытии и забаррикадировании дверей, которые вели туда, где он находился. Люди, о которых идет речь, также думали, что сила и быстрота возгорания были вызваны химическими соединениями, манипуляциями и секретом которых владел доктор и которые он распространил из подвала на чердак.


Они также оплакивали гибель нескольких человек, в том числе двух или трех заключенных, которые с криками радости бросились в огонь. Что касается меня, которого никто не допрашивал, я предположил, что никто не видел, как я выходил из дома в компании доктора, и я воздержался от того, чтобы сказать, куда мы пошли. Я также больше ничего не говорил о мистере Кларке и его фонаре.


Несколько дней спустя, вернувшись в Лондон, я прочитал в газете сообщение о пожаре и двух самоубийствах. Благодаря шляпам джентльменов, которые остались на лужайке, была обнаружена тесная связь между их прогулкой и ее концом. Считалось, что у этих двоих мужчин была идея посетить дом доктора Клика, с которого некоторое время назад должен был быть снят арест. Там они выпили слишком много рома, о чем свидетельствовал бочонок, оставленный на траве, и в состоянии алкогольного опьянения покончили с собой. Репортеру все это показалось вполне естественным. Однако, возможно, он добавил в это немного юмора, чтобы поднять настроение материалу. Там не было упоминания о свежевыкопанной земле. Я бы никогда не поверил, что я такой хороший могильщик.


Публикуя рукопись, которая, повторяю, кажется мне любопытной, я должен отдать дань уважения памяти доктора Вилкинда, которого я несправедливо подозревал, и, прежде всего, великому патриотизму, который заставил его предпочесть смерть и уничтожение своего дома торжеству утопий, против которых он боролся. Я также должен сказать, как сильно я сожалею о его смерти из-за понимания этой работы, потому что ученый психиатр, возможно, смог бы пролить для меня некоторый свет на случай доктора Клика. По крайней мере, он мог бы предоставить мне множество подробностей о своей мрачной карьере, и я смог бы извлечь информацию из их бесед.


Дж. Х. Д. Робертсон


Примечания


1 перевод Ignis: The Central Fire, издательство Black Coat Press, ISBN 978-1-934543-88-7.


2 К югу от деревни Уорхэм в северном Норфолке находится земляной форт на холме, который, как сейчас считается, был построен иценами, но долгое время был известен местным жителям как “Датский лагерь”.


3 Жестокая сатира Джозефа Холла Mundus alter et idem sive Terra Australis antehac semper incognita (ок.1605) была написана на латыни для частного распространения и, таким образом, была книгой, обреченной на продолжение ее собственным автором, что, несомненно, привлекло к ней Фернана Флере.


4 В Англии “Песня Маллард” обычно отсылает к древней традиции Оксфордского колледжа Всех душ, которую поют за ужином у казначея и на Веселом вечере. Слова, записанные доктором Кликом (в некотором роде на псевдо-английском, который я воспроизвел точно), однако, полностью отличаются от слов, спетых на All Souls, и Флере, возможно, не знала о существовании этой песни Mallard.


5 Композитор Уильям Бойс (1711-1779) был наиболее известен своей церковной музыкой, но он также сочинил мелодию для военно-морского гимна “Дубовое сердце” на стихи Дэвида Гаррика в 1759 году.


6 Эта родословная, конечно, вымышлена, но стоит отметить, что девичья фамилия матери Горацио Нельсона, родившегося в Норфолке в 1858 году, была Саклинг, и что она была внучатой племянницей премьер-министра Роберта Уолпола. Отцом Нельсона был преподобный Эдмунд Нельсон, и он был назван в честь барона Горацио Уолпола, его крестного отца. Дядя Нельсона по материнской линии, также Морис Саклинг, был капитаном военно-морского флота, чей пример сформировал его характер и чье покровительство способствовало его ранней военно-морской карьере.


7 Первое прилагательное в оригинале передается как damnée [проклятый], но впоследствии автор вставляет сноску, объясняющую, что английское слово, которое он переводит таким образом, - “кровавый”. В результате я последовал его примеру и взял на себя смелость перевести его “sacré” [священный] как “проклятый”, что является ближайшим эквивалентом среди английских ругательств в отношении предполагаемого эффекта.


8 Язвительно-сатирический путеводитель, о котором идет речь, опубликованный в 1731 году, был одной из последних завершенных работ Свифта и, предположительно, отражает долгое и горькое разочарование в его домашней прислуге.


9 Хотя я перевел названия гипотетических кораблей, упомянутых в повествовании, с французского на английский, я оставил это название на французском, потому что настоящий капитан Морис Саклинг действительно командовал H.M.S. Raisonnable.


10 Примечание автора: “Ср. Монтень, I глава. XXVI: О дружбе: ‘Потому что это был он, потому что это был я’. [Примечание переводчика] ”.


11 Эвриала и Найсус используются в "Энеиде" Вергилия как символический пример классической греческой педерастии, причем первая - подросток, находящийся в отношениях с мужчиной постарше. Эвриала оказывается мертвой.


12 Единственная дочь Рене Декарта, Франсин, умерла от скарлатины в возрасте пяти лет в 1640 году. Ее мать была домашней прислугой, которая оставалась с Декартом некоторое время после этого, пока он не обеспечил ее приданым, и, похоже, после этого у него не было никаких других интимных отношений. Каким-то образом распространилась апокрифическая история о том, что он построил механическую куклу по образцу своей умершей дочери и назвал ее в честь нее, но когда он путешествовал с ней, любопытный капитан корабля нашел ее в своем сундуке и пришел в такой ужас, что выбросил за борт. Басня, предположительно, была придумана как иллюстрация размышлений Декарта о том, что тело - это всего лишь машина, приводимая в движение отдельной душой, и реакция интеллектуально неискушенных людей на предполагаемое богохульство этого понятия.


13 В оригинале стоит “коломб д'Архилос де Тарент”; я сохранил “голубь”, исправив имя цитируемого человека — пифагорейского философа и математика, тесно связанного с Платоном, — хотя летательный аппарат, который, как считалось, он построил, по-видимому, приводимый в движение паром, подвешенный на проволоке, в английских репортажах чаще упоминается как “голубь".


14 то есть Тало [s], или Тало [n], бронзовый гигант, фигурирующий в Аргонавтике.


15 Горацио Нельсон получил образование в школе Пастон в Северном Уолшеме в 1768-71 годах. В конечном итоге школа была объединена со средней школой Северного Уолшема для девочек, чтобы сформировать современный Пастон-колледж.


16 В конце 18 века не было ни одной книги с таким названием или каких-либо его аналогов на английском или французском языках, хотя с тех пор было написано несколько; отсылка к знакомому названию группы пиратов, которые, как предполагалось, были слабо связаны с разновидностью организованной преступности.


17 Жак Равено де Люссан (1663-1690) был авантюристом и пиратом, опубликовавшим отчет о Journal du voyage fait en mer du Sud "О флибустьерах Америки в 1684 году и аннах суивантес" (1684), который был бы исторически ценным, если бы кто-то считал, что он точен (хотя будущие события убедительно свидетельствуют об обратном).


18 Оба этих вида упоминаются в одном предложении в романе Жюля Верна "Капитан квинзы и ее сыновья" (1878; издан под разными названиями, включая "Дик Сэндс, мальчик-капитан"), но, похоже, нигде больше не встречаются. Хотя фикус - плодовитый вид растений, коллофора - малоизвестный вид членистоногих, название которого, по-видимому, было незаконно присвоено Верном.


19 Примечание автора: “Идея фонографа встречается в книге Сирано де Бержерака ""Эты и империи Луны", "Произведения", 1709, стр. 109. [Примечание переводчика].”


Ценопия 20 не является естественным родом, но Cecropia peltata [змеиное дерево, или трубное дерево] - быстрорастущее растение, ныне известное как вредитель.


21 Это было в 1787 году, когда Нельсон командовал "Бореем", он женился на Фанни Нисбет. В 1788 году, будучи резервистами на половинном жалованье, они на некоторое время поселились в Норфолке. Он не был отозван на службу до января 1793 года, незадолго до объявления войны Францией 1 февраля, когда ему было поручено командование его превосходительством Агамемнон.


22 “Пусть тот, кто заслужит пальму первенства, понесет ее”. Из Lusus Poetici (1722) теолога Джона Джортина. Нельсон использовал его в качестве своего герба, когда получил баронство после битвы на Ниле.


23 В свои бурные ранние годы, задолго до встречи с Нельсоном или даже с лордом Гамильтоном, Эмма Лайон, она же Эмма Харт, стала “музой” художника Джорджа Ромни (1734-1802), который рисовал ее в образах Геби, Цирцеи, Кассандры, Ариадны, вакханки (несколько раз) и в различных других ролях, классических и иных, а иногда даже в роли самой себя.


24 Примечание в оригинальном тексте: “Это исключительная ошибка со стороны доктора Клика. Напротив, не у Квинта Курция, а в Дополнениях Фрейншемиуса к Жизни Александра говорится, что последний мало спал и что, если случалось что-то важное, ‘Он высовывал руку из постели и мешал себе уснуть с помощью звука серебряного шарика, который он бросал в миску".” [Примечание Гастона Галлимара.]” Ученый 17 века Иоганн Фрейнсхайм, подписывавшийся как Йоханнес Фрейнхемиус, добавил дополнительную информацию к различным трудам по римской истории, неизбежно сомнительной точности. Можно предположить, что приписывание примечания издателю романа, а не “переводчику”, является шуткой со стороны автора.


25 Буонапарте - такое написание своей фамилии использовал отец Наполеона Бонапарта.


26 Игра слов в этом предложении непереводима; французское perroquet [топовый парус] также означает “попугай”, а cacatois [королевский парус] очень похоже на cacatoès [какаду].


27 Согласно Ветхому Завету, именно Иисус Навин остановил солнце, а не Гидеон.


28 Автор говорит о “цветах шиповника”, а не просто о розах, потому что термин, который он использует для обозначения шиповника, gratte-cul, также относится к действию почесывания ягодиц, внося таким образом нотку презрительной вульгарности, обычно не ассоциирующуюся с представлением о букете роз.


29 Glubbdubdrib.


30 Жан-Франсуа де Галоп, граф де Лаперуз (1741-ок. 1788) получил задание в 1785 году предпринять научную экспедицию, включающую кругосветное путешествие. Письменные документы, которые он отправил обратно во Францию по пути, были опубликованы посмертно в Париже после его исчезновения в Тихом океане.


31 Знаменитая куртизанка Нинон де Ланкло (1620-1705), в любовниках которой был великий Конде, была отправлена матерью Людовика XIV в монастырь; хотя ее быстро освободили, она выместила свою обиду на тех, кого обвиняла в жестоком обращении с ней, написав книгу "Месть кокетки" (1659), в которой она жестоко судила многих своих знакомых.


32 На самом деле Уильям Гилберт, автор книги “О магнетизме” (1600), который, возможно, ввел в обиход термин "электричество", был родом из Колчестера, а не из Глостера.


33 Маргарет Николсон (1750-1828) безрезультатно и довольно нерешительно напала на короля Георга с десертным ножом в 1786 году. Сообщается, что король сказал солдатам, которые схватили ее, не причинять ей вреда, потому что она явно была сумасшедшей — как, впрочем, письма, которые она ранее отправляла королю, утверждая, что является законной наследницей английского престола (утверждение лишь немного менее неправдоподобное, чем у Дома Ганноверов) - казалось, подтверждали это. Очевидно, она впала в заблуждение из-за депрессии, последовавшей за уходом возлюбленного; остаток своей жизни она провела в Бедламе.


34 Этого, конечно, не произошло бы в Англии, потому что у английских мэров нет таких авторитарных функций, как у французских мэров, но поскольку легкодоступной параллели нет, я просто перевел французское слово.


35 Имеется в виду Энн Рэдклифф (1764-1823), типичная писательница готических романов — жанра, в котором ложное заключение в психиатрические лечебницы по гнусным причинам стало стандартным сюжетным приемом,


КОЛЛЕКЦИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ


105 Адольф Ахайза. Кибела


102 Alphonse Allais. Приключения капитана Кэпа


02 Анри Аллорж. Великий катаклизм


14 Дж.-Дж. Арно. Ледяная компания


152 André Arnyvelde. Ковчег


153 André Arnyvelde. Изуродованный Бахус


61 Charles Asselineau. Двойная жизнь


118 Анри Оструи. Эвпантофон


119 Генри Остри. Эпоха Петитпаона


120 Генри Остри. Олотелепан


130 Барийе-Лагаргусс. Последняя война


103 С. Генри Бертуда. Мученики науки


23 Richard Bessière. Сады Апокалипсиса


121 Richard Bessière. Повелители тишины


148 Béthune (Chevalier de). Мир Меркурия


26 Альберт Блонар. Еще меньше


06 Félix Bodin. Роман будущего


92 Луи Буссенар. Месье Синтез


39 Альфонс Браун. Стеклянный город


89 Альфонс Браун. Покорение воздуха


98 Эмиль Кальве. Через тысячу лет


40 Félicien Champsaur. Человек-стрела


81 Félicien Champsaur. Оуха, король обезьян


91. Félicien Champsaur. Жена фараона


133 Félicien Champsaur. Homo-Deus


143 Félicien Champsaur. Нора, Женщина-обезьяна


03 Дидье де Шузи. Ignis


97 Мишель Корде. Вечный огонь


113 André Couvreur. Неизбежное зло


114 André Couvreur. Кареско, Супермен


115 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 1)


116 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 2)


117 André Couvreur. Подвиги профессора Торнады (том 3)


67 Капитан Данрит. Подводная одиссея


149 Камилла Дебанс. Несчастья Джона Булля


17 К. И. Дефонтенэ. Звезда (Пси Кассиопея)


05 Чарльз Дереннес. Люди полюса.


68 Джордж Т. Доддс. Недостающее звено и другие истории о людях-обезьянах


125 Чарльз Додман. Бесшумная бомба


49 Альфред Дриу. Приключения парижского аэронавта.


144 Одетт Дюлак. Война полов.


145 Renée Dunan. Высшее удовольствие


-- Дж.-К. Дуньяк. Ночная орхидея;


-- Дж.-К. Дуньяк. Воры тишины


10 Henri Duvernois. Человек, который нашел Себя


08 Achille Eyraud. Путешествие на Венеру


01 Генри Фальк. Эпоха свинца


51 Charles de Fieux. Ламекис


108 Луи Форест. Кто-то крадет детей в Париже.


31 Арнольд Галопин. Доктор Омега


Арнольд Галопин, 70 лет. Доктор Омега и Люди-тени.


112 Х. Гайяр. Удивительные приключения Сержа Мирандаля на Марсе


88 Джудит Готье. Изолиния и цветок-Змея


136 Delphine de Girardin. Трость Бальзака


146 Jules Gros. Ископаемый человек


57 Эдмон Харокур. Иллюзии бессмертия.


134 Эдмон Харокур. Даах, первый человек


24 Nathalie Henneberg. Зеленые Боги


131 Eugene Hennebert. Заколдованный город


137 P.-J. Hérault. Восстание клонов


150 Jules Hoche. Создатель людей и его формула


140 П. д'Ивуара и Х. Шабрийя. Вокруг света за пять су


107 Jules Janin. Намагниченный Труп


29 Мишель Жери. Хронолиз


55 Гюстав Кан. Повесть о золоте и молчании


30 Gérard Klein. Соринка в глазу Времени


90 Фернан Колни. Любовь через 5000 лет


87 Louis-Guillaume de La Follie. Непритязательный Философ


101 Jean de La Hire. Огненное колесо


50 André Laurie. Спиридон


52 Gabriel de Lautrec. Месть за Овальный портрет


82 Alain Le Drimeur. Город будущего


27-28 Georges Le Faure & Henri de Graffigny. Необычайные приключения русского ученого по Солнечной системе (2 тома)


07 Jules Lermina. Мистервилль


25 Jules Lermina. Паника в Париже


32 Jules Lermina. Тайна Зиппелиуса


66 Jules Lermina. То-Хо и Золотые разрушители


127 Jules Lermina. Битва при Страсбурге


15 Gustave Le Rouge. Вампиры Марса


73 Gustave Le Rouge. Плутократический заговор


74 Gustave Le Rouge. Трансатлантическая угроза


75 Gustave Le Rouge. Шпионы-экстрасенсы


76 Gustave Le Rouge. Жертвы Одержали Победу


109-110-111 Gustave Le Rouge. Таинственный доктор Корнелиус


96 André Lichtenberger. Кентавры


99 André Lichtenberger. Дети краба


135 Листонай. Путешественник-философ


157 Ч. Ломон и П.-Б. Геузи. Последние дни Атлантиды


72 Xavier Mauméjean. Лига героев


78 Joseph Méry. Башня судьбы


77 Hippolyte Mettais. 5865 Год


128 Hyppolite Mettais. Париж перед потопом


83 Луиза Мишель. Микробы человека


84 Луиза Мишель. Новый мир


93 Тони Мойлин. Париж в 2000 году


11 José Moselli. Конец Иллы


38 Джон-Антуан Нау. Силы противника


156 Шарль Нодье. Фетровая шляпа * Крошечная фея


04 Henri de Parville. Обитатель планеты Марс


21 Гастон де Павловски. Путешествие в Страну четвертого измерения.


56 Georges Pellerin. Мир за 2000 лет


79 Пьер Пелот. Ребенок, который ходил по небу


85 Эрнест Перошон. Неистовые люди


141. Джордж Прайс. Пропавшие люди с "Сириуса".


100 Эдгар Кине. Артаксеркс


123 Эдгара Кине. Чародей Мерлин


60 Henri de Régnier. Избыток зеркал


33 Мориса Ренара. Синяя опасность


34 Морис Ренар. Doctor Lerne


35 Морис Ренар. Подлеченный человек


36 лет Морису Ренару. Человек среди микробов


37 Морис Ренар. Мастер света.


41 Жан Ришпен. Крыло


12 Альберт Робида. Часы веков


62 Альберт Робида. Шале в небе


Альберт Робида, 69. Приключения Сатурнина Фарандула.


Альберт Робида, 95 лет. Электрическая жизнь


151 Альберт Робида. Engineer Von Satanas


46 J.-H. Rosny Aîné. Загадка Живрезе


45 J.-H. Rosny Aîné. Таинственная Сила


43 J.-H. Rosny Aîné. Навигаторы космоса


48 J.-H. Rosny Aîné. Вамире


44 J.-H. Rosny Aîné. Мир вариантов


47 J.-H. Rosny Aîné. Молодой Вампир


71 J.-H. Rosny Aîné. Хельгвор с Голубой реки


24 Марселя Руффа. Путешествие в перевернутый мир


158 Marie-Anne de Roumier-Robert. Путешествия лорда Ситона к Семи планетам


132 Léonie Rouzade. Мир перевернулся с ног на голову


09 Хан Райнер. Сверхлюди


124 Хан Райнер. Человек-муравей


122 Pierre de Selenes. Неизвестный мир


19 Брайан Стейблфорд (ред.). 1. Новости с Луны


20 Брайан Стейблфорд (ред.). 2. Немцы на Венере


63 Брайан Стейблфорд (ред.). 3. Высший прогресс


64 Брайан Стейблфорд (ред.). 4. Мир над миром


65 Брайан Стейблфорд (ред.). 5. Немовилл


80 Брайан Стейблфорд (ред.). 6. Исследования будущего


106 Брайан Стейблфорд (ред.). 7. Победитель смерти


129 Брайан Стейблфорд (ред.). 8. Восстание машин


142 Брайан Стейблфорд (ред.). 9. Человек с синим лицом


155 Брайан Стейблфорд (ред.). 10. Воздушная долина


159 Брайан Стейблфорд (ред.). 11. Новолуние


42 Jacques Spitz. Око Чистилища


13 Kurt Steiner. Ортог


18 Eugène Thébault. Радиотерроризм


58 C.-F. Tiphaigne de La Roche. Амилек


138 Симон Тиссо де Патот. Vистории и приключения Жака де Массе.


104 Луи Ульбах. Принц Бонифацио


53 Théo Varlet. Вторжение ксенобиотиков (с Октавом Джонквелем)


16 Théo Varlet. Марсианская эпопея; (с Андре Бланденом)


59 Théo Varlet. Солдаты Временного сдвига


86 Théo Varlet. Золотой камень


94 Théo Varlet. Потерпевшие кораблекрушение с Эроса


139 Pierre Véron. Торговцы здоровьем


54 Пол Виберт. Таинственная жидкость


147 Гастон де Вайи. Убийца мира