# Дьявол в деталях

Брайан Майкл Стэблфорд

Дьявол в деталях


Содержание


ПОСВЯЩЕНИЕ


ГЛАВА I


ГЛАВА II


ГЛАВА III


ГЛАВА IV


ГЛАВА V


ГЛАВА VI


ГЛАВА VII


ГЛАВА VIII


ГЛАВА IX


ГЛАВА X


ГЛАВА XI


ГЛАВА XII


ГЛАВА XIII


ГЛАВА XIV


ГЛАВА XV


ГЛАВА XVI


Содержание


ПОСВЯЩЕНИЕ


ГЛАВА I


ГЛАВА II


ГЛАВА III


ГЛАВА IV


ГЛАВА V


ГЛАВА VI


ГЛАВА VII


ГЛАВА VIII


ГЛАВА IX


ГЛАВА X


ГЛАВА XI


ГЛАВА XII


ГЛАВА XIII


ГЛАВА XIV


ГЛАВА XV


ГЛАВА XVI


OceanofPDF.com


ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ


Авторское право No 2016 Брайана Стейблфорда.


Опубликовано Wildside Press LLC.


www.wildsidebooks.com


Этот текст является художественным произведением. Имена, персонажи, места, события и инциденты полностью являются продуктом воображения автора или используются вымышленным образом. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, является чистой случайностью. Дьявола не существует, и меня тоже.


ПОСВЯЩЕНИЕ


Для дьявола,


которому, хотя его и не существует, я обязан больше, чем


Возможно, я смогу отплатить, учитывая посредственное качество моей души.


ГЛАВА I


Это было в 1997 году — который сейчас кажется давним, хотя с точки зрения Великих Космических Часов это было не так, — когда я заключил свой официальный договор с Дьяволом. Я подчеркиваю слово формальный, потому что, как указал Освальд Шпенглер в "Закате Запада", сейчас мы живем в фаустовскую эпоху, когда вся культура, в которой мы существуем, заключила молчаливый договор с дьяволом, по условиям которого мы все живем. Я знал об этом до 1997 года, но до тех пор у меня фактически не было возможности познакомиться с Дьяволом, и я предполагал, учитывая его несуществование, по крайней мере, в том смысле, в котором обычно понимается “существование”, что я никогда этого не сделаю. Однако я был неправ на этот счет, и цель написания этого сейчас, почти через двадцать лет после события, состоит в том, чтобы объяснить особые обстоятельства, при которых это произошло, и последствия, которые преимущества ретроспективного анализа теперь позволяют мне увидеть.


Я никому не писал и не давал отчета о том, что произошло в то время — по крайней мере, не точного, — потому что подозревал, что они могли бы посчитать меня сумасшедшим, если бы я это сделал. Я сам не был полностью уверен, что это не так, несмотря на заверения Дьявола в обратном и его, казалось бы, разумные объяснения его истинной природы и моей способности встретиться с ним и заключить с ним договор, несмотря на его “несуществование”. В те дни я все еще заботился о своем имидже, но сейчас я пенсионер по старости, и правительство не прекращает выплачивать вам пенсию только потому, что вас обычно считают сумасшедшим, или, действительно, если вы им действительно являетесь.


Все еще есть причины, которые, возможно, должны немного сдерживать меня. Какое-то время я был преподавателем творческого письма на полставки на магистерском курсе “Письмо для детей” в тогдашнем колледже короля Альфреда в Винчестере, и я всегда старался говорить своим студентам, что, хотя не было абсолютно никаких правил написания, вопреки тому, что мог подумать Элмор Леонард, я чувствовал себя обязанным дать им два отличных совета, первый из которых - никогда не писать ничего автобиографического (второй, если кому интересно, - никогда не писать историю о травле).


Ни один из этих советов не был одобрен моими студентами, но мое объяснение первого из них заключалось в том, что художественная литература должна состоять из честной лжи, а автобиография, вымышленная или нет, неизбежно состоит из нечестной лжи. “Как сказал Уинстон Черчилль, - я часто неправильно цитировал, - есть ложь, черт возьми, ложь, статистика, история и автобиография.” Если кто-то возражал, как кто-то иногда возражал, что словари цитат, как правило, заканчивают список “статистикой”, я объяснял, что это потому, что историки подвергли цензуре четвертый термин, а пятый был исключен, потому что никому не нравится думать, что все возможные описания их собственной жизни — особенно те, которые сознание и память бессовестно предоставляют им для того, чтобы снабдить их понятием идентичности — на самом деле являются просто тканью искажений, выдумок и корыстного лицемерия.


Итак, если бы я все еще был готов сейчас практиковать то, что проповедовал тогда, мне вообще не следовало бы писать эту историю, но, по крайней мере, сейчас я могу честно признать, с самого начала, что, хотя большинство моих художественных произведений - абсолютно честная ложь, это, вероятно, вызовет некоторое подозрение. Причины этого, вероятно, уже достаточно очевидны, но они, несомненно, станут яснее по ходу повествования, в ходе которого я не только заключаю свой договор с предположительно несуществующим Дьяволом, но и мимолетно соприкасаюсь с тезисом, логической противоположностью которому он является, Создателем, он же Космический Разум, несуществование которого обычно считается более спорным.


В любом случае, я верил в то время и продолжаю верить, что я заключил соответствующий договор и установил контакт, о котором идет речь, хотя, как законченный скептик, я, естественно, не доверяю всему, во что верю. Если это кажется парадоксальным и, следовательно, неприемлемым для здравомыслящего читателя, это просто служит демонстрацией ужасающей степени, до которой аристотелевская логика пустила корни в нашей культуре, несмотря на тот факт, что все мы прекрасно знаем, благодаря Вернеру Гейзенбергу, что физический мир действительно парадоксален. В наши дни никто, хоть немного знакомый с загадкой Кота Шредингера, не может разумно отказаться верить в то, что вещи могут существовать и не существовать одновременно — или, по крайней мере, должен быть готов как верить в это, так и не верить, скрупулезно, без какой-либо дискриминации.


Итак, по крайней мере, ради повествования, читатель должен быть готов поверить, что Дьявол, подобно знаменитой кошке Шредингера, все еще находящейся в запечатанном ящике, одновременно существует и не существует. То же самое касается Создателя и повествовательного голоса, псевдонима me. Это действительно не должно быть сложно, учитывая, что такая упрямая парадоксальность действительно присуща как физическому миру, так и миру художественной литературы.


В любом случае, человек, заключивший официальный договор с Дьяволом, несомненно, обязан перед потомками записать условия данного договора, даже если на самом деле он не подписывал его кровью, ради моральной летописи человечества, и даже если этим летописям осталось всего несколько лет до того, как цивилизация рухнет и книги исчезнут вместе с животными и людьми.


Кроме того, Дьявол сам сказал мне опубликовать статью и быть проклятым, и я действительно не хотел бы разочаровывать его, поскольку он был таким приятным парнем. Конечно, Космическому Разуму в любом случае будет все равно, у него слишком много других забот.


Итак, приступаем.


Я вносил последние штрихи во введение к новому изданию "Рассказов о тайнах и ужасе" К. Д. Памели для небольшого издательства, когда зазвонил телефон. Я взял его левой рукой, в то время как мой указательный палец правой закончил выводить последние несколько слов предложения.


“Привет”.


“Брайан? Лайонел, Кардифф”.


Лайонел Фанторп редко использует свою фамилию, представляясь своим друзьям при внешних звонках, предпочитая свое место жительства.


“Привет, Лайонел”, - сказала я, пытаясь — безуспешно, конечно — соответствовать жизнерадостности и воодушевлению его тона. “Как к тебе относится слава?”


В 1997 году Лайонел недавно приобрел известность благодаря назначению ведущим Fortean TV, журнальной программы, посвященной не совсем серьезному расследованию странных событий и личностей. Это вызвало определенную полемику в широкой прессе, некоторые обозреватели которой сочли, что служителю Церкви Уэльса не подобает демонстрировать подобную непочтительность в своем клерикальном воротничке.


“Это чудесно”, - заверил он меня. “На самом деле, именно поэтому я тебе и звоню”.


“Ты хочешь, чтобы я появился на Fortean TV?” Если мои слова прозвучали скептически, то это потому, что я такой и есть — и именно потому, что в те дни я был повсеместно известен своим скептицизмом, я имел полное право скептически относиться к возможности когда-либо быть приглашенным появиться на Fortean TV.


“О, нет, извините, но у нас уже почти все готово для следующей серии. С тех пор, как вышла первая серия, на меня обрушился поток звонков от самых разных людей, требующих выхода в эфир. Вы бы не поверили некоторым историям, которые они рассказывают.”


“На самом деле, Лайонел, ” сказал я, - я бы не поверил ни одной из историй, которые они рассказывают, но я верю, что тебя завалили звонками. Чего ты ожидаешь, если назначишь себя фронтменом ”rent-a-crank"?"


“Именно поэтому я подумал, что ты можешь быть полезен в нынешних обстоятельствах, если не как автор статьи для Fortean TV”, - сказал он мне, отказываясь принять хоть малейшую обиду. Добродушие Лайонела не знает границ; он самый замечательный человек, которого я знаю.


“О каких нынешних обстоятельствах идет речь?” Я поинтересовался.


“Шумиха, вызванная шоу, привела к тому, что я получил другие запросы и предложения”, - объяснил он, немного покрутившись вокруг да около. “Мартин связался с нами, потому что увидел серию шоу, но хотел проконсультироваться со мной в моем официальном качестве. Он хочет, чтобы я изгнал сверхъестественное присутствие в его книжном магазине ”.


“Вы проводите экзорцизмы?” - Спросил я, ранее предполагая, что это прерогатива католического духовенства и африканских знахарей.


“Это не то, к чему я отношусь легкомысленно, - заверил он меня, - но если я убежден, что это принесет какую-то пользу, я готов применить любой из церковных ритуалов. Я верю, что экзорцизм - это законное оружие в войне со злом.”


Викторианцы описали бы Лайонела как мускулистого христианина - не столько потому, что у него черный пояс по дзюдо, сколько потому, что он верит, что силе активного зла нужно противостоять равной и противоположной реакцией. Он единственный человек, которого я знаю, который мог бы сказать “Хвала Господу и передай боеприпасы!” с совершенной искренностью.


“Зачем я тебе нужен?” Спросил я. “Присутствие ярого атеиста вряд ли поможет вечеринке пройти на ура. При условии, конечно, что уходящие демоны действительно уходят с шумом, а также с обязательным запахом серы.”


“Вы бы мне не понадобились для экзорцизма, даже если бы он был, ” весело сказал Лайонел, “ но я чувствую себя обязанным сначала провести предварительное расследование, чтобы попытаться определить, действительно ли в магазине присутствует какое-то сверхъестественное присутствие, и если да, то демоническое ли оно. Скептик мог бы быть полезен, чтобы внести баланс в работу следственного комитета.”


“Комитет?” Переспросил я.


“О, нас всего трое. Я пригласил еще одну свою знакомую, чтобы поделиться опытом”.


“И что это за экспертиза?” Скептически спросил я.


“Она ведущий член местного отделения Общества психических исследований Society for Psychical Research Society”.


В моем безжалостном антикварном сознании SPR неизбежно ассоциируется с викторианским расцветом и расследованиями Кэти Кинг и Д. Д. Хоума, организованными такими людьми, как Уильям Крукс и Оливер Лодж. Однако я знал, что в 1997 году он все еще был силен — и, действительно, продолжает набирать силу, с гордостью заявляя на своем веб-сайте о замечательной фундаментальной цели изучения “без предубеждения и предвзятости и в научном духе тех способностей человека, реальных или предполагаемых, которые кажутся необъяснимыми с точки зрения любой общепризнанной гипотезы”.


“У меня нет с этим никакого опыта”, - покорно признался я, хотя перспектива присоединиться к следственному комитету для оценки возможного преследования была интригующей.


“Я знаю, - сказал он, - но я подумал, что вы, возможно, достаточно квалифицированы и заинтересованы, чтобы присутствовать на предварительном расследовании — заседании на всю ночь, — чтобы мы могли попытаться точно выяснить, с чем мы имеем дело. Я прочитал вашу вещь в антологии Стива.”


“Ах”, - сказал я, когда на меня снизошло озарение. Стив Джонс редактировал для Gollancz антологию, которая состояла из реальных встреч известных авторов ужасов со сверхъестественным. Не желая упускать возможность распродажи, несмотря на то, что я никогда не сталкивался с чем-либо подобным в общепринятом смысле, я представил статью, остроумно озаглавленную “Чакун са гул”, в которой предлагался скрупулезно точный отчет о реальном событии: случайном обнаружении редкой книги Мориса Метерлинка на антикварной книжной ярмарке, на которую я случайно наткнулся. Обычно я дополнял свой отчет о голых фактах философской рапсодией об экзистенциальном значении продолжающегося проникновения в мир углеродистой материи, которая когда-то составляла тела мертвых. Я заметил, что углекислый газ в каждом нашем вдохе содержит атомы, которые, возможно, когда-то были частью людей прошлого, чьи мысли также отражаются на страницах их сочинений, так что мертвые действительно сохраняют “призрачное” присутствие в настоящем. Хотя кладбища, несомненно, изобилуют подобными призраками, как я уже говорил в статье, наиболее значимые из моих собственных "встреч с привидениями” неизменно происходили в книжных магазинах, предполагая контакт с призраками авторов через присутствие их произведений.


Поэтому, возможно, не было ничего противоестественного в том, что, услышав рассказ о книжном магазине с привидениями — книжном магазине, постоянное сверхъестественное присутствие в котором приводило в замешательство настолько, что, возможно, требовало экзорцизма, — Лайонел мог подумать обо мне.


“Ну?” - спросил Лайонел. “Тебе интересно?”


“Какой книжный магазин?” Я парировал. “Где?”


“Это магазин подержанных вещей — чуть дальше по побережью, в Барри”.


“В Барри нет ни одного букинистического магазина”, - уверенно сказал я. До этого я несколько лет жила в Суонси и продолжала навещать там своих детей еще несколько лет, когда Бывший вернулся туда после того, как бросил меня. Если бы в Барри был букинистический магазин, я бы нашел упоминание о нем в путеводителе дрифа и приложил все усилия, чтобы посетить его.


“Он появился совсем недавно”, - сказал мне Лайонел.


“И в нем уже обитают призраки? Кем?”


“Мартин не уверен, что привидения водятся в этом помещении. Он думает, что это могут быть книги ”.


Я чуть было не отпустил какую-нибудь шутку о том, что Мартин, предположительно, купил Некрономикон Абдула Альхазреда на распродаже в Тайгер-Бэй, но я заколебался. Идея книг о привидениях была не лишена определенной привлекательности — фактически, простое упоминание о книгах неизбежно привлекало человека того типа, каким я был тогда, который жил в доме с пятью спальнями, в котором каждая кирпичная стена была увешана книгами, и который поручил другу-строителю построить два гаража в саду за домом, чтобы вместить тысячи книг, которые не поместились бы в доме.


Теперь, конечно, все прошло; мне пришлось избавиться от книг и от дома, когда **** бросила меня в свою очередь, и теперь я живу в одной комнате, где почти нет книг — оба обстоятельства помогают увеличить размер пенсии, — но в те дни возможность посетить букинистический магазин, в котором я раньше не бывал, была для меня как камамбер на острие мышеловки.


Я знал, что даже самому новому букинистическому магазину нужны старые книги, чтобы украсить свои полки. Некоторые люди, стремившиеся заняться этим ремеслом еще в двадцатом веке, когда торговля еще существовала, использовали свои собственные коллекции в качестве базы, но закаленные коллекционеры обычно так неохотно выставляли свои старые фавориты, что вместо этого ходили по магазинам в поисках всего, что можно было купить оптом по разумной цене.


Я знал, что в девятнадцатом веке было время, когда угольная промышленность переживала бум, а Кардифф был оживленным портом. В те дни у растущего среднего класса были свои устремления — отец К. Д. Памели был горным инженером в Понтипридде, но он питал большие амбиции в отношении своих сыновей - и вполне возможно, что в таком месте, как Барри, скрывались неплохие запасы хорошего антиквариата, которые были убежищем для дворян южного Уэльса, прежде чем упасть с рынка и превратиться в третьеразрядный курорт. Следовательно, с привидениями или нет, существовала небольшая вероятность, что в таинственном магазине Мартина могло быть что—то интересное - и если бы он открылся слишком недавно, чтобы попасть в последний выпуск drif, у профессиональных стервятников, возможно, не было бы шанса очистить полки от вкусного мяса.


Ничто так не радует сердце одержимого книгохранилища, как мысль о запасах virgin, и хотя мои навязчивые тенденции еще не достигли своей нынешней великолепной упорядоченности в 1997 году, они были довольно сильными.


“Звучит очень интересно”, - сказала я Лайонелу, без усилий переключаясь в серьезный режим. “Когда ты предполагаешь провести это следственное бдение?”


“Понедельник”, - сказал Лайонел.


Это было короткое уведомление, но я предположил, что оно было бы еще короче, если бы Лайонел не был занят по воскресеньям.


“Меня устраивает”, - сказал я, крепко подсевший на крючок и жаждущий, чтобы меня втянули. “Назови свое время и место, и я буду там. Я уже с нетерпением жду этого”.


OceanofPDF.com


ГЛАВА II


Лайонел забрал меня с вокзала Кардиффа в старой "Кортине", траурная раскраска которой казалась соответствующей случаю. У него уже было два пассажира, так что у меня не было выбора, кроме как сесть на заднее сиденье. Там было не так уж много места для меня, не говоря уже о моей дорожной сумке, но я втиснулся внутрь.


“Это Мартин”, - сказал Лайонел, указывая на мужчину средних лет, чьи притязания на переднее сиденье, очевидно, были обоснованы как габаритами, так и возможностями, - “а это Пенни, из местного общества психических исследований”.


“Предположительно, не работающий полный рабочий день?” Язвительно заметила я, вежливо кивнув худощавой женщине лет тридцати в очках, линзы которых были почти такими же мощными, как у меня.


Женщина в очках, казалось, не оценила легкомысленности моего тона и, возможно, даже на мгновение не выполнила свой долг относиться ко мне без предубеждения. “Нет”, - сказала она суровым тоном, который наводил на мысль, что ее предупреждали о моих скептических наклонностях.


Лайонелу оставалось дополнить прямое отрицание. “Пенни работает в Валлийском агентстве развития”, - сказал он.


“Авдурдод Датблыгу Кимру”, - поправила она. Будучи женатым на Бывшей, я знал, что она просто переводила этот термин на валлийский, предположительно являясь членом Общества валлийского языка - или Cymdeithas yr laith Gymraeg, как она предположительно выразилась бы. Напевность ее акцента неизбежно проявилась в полной мере в том, как она произнесла эту фразу.


“Моя бывшая жена работает в Валлийском агентстве развития”, - сказал я, пытаясь заслужить немного морального уважения, хотя на самом деле я не мог вложить никакого энтузиазма в термин “моя бывшая жена”, и комментарий мог прозвучать скорее как оскорбление, чем я намеревался. Ответный взгляд Пенни не свидетельствовал о том, что это откровение вызвало у меня какое-либо сочувствие.


“Пенни проводила аспирантские исследования в Дьюке”, - сказал Лайонел, героически пытаясь преодолеть минутную неловкость, когда машина втиснулась в последние остатки уличного движения в час пик, - “в тех же лабораториях, где когда-то работал Дж. Б. Райн”. Он говорил так, как будто одного этого качества было достаточно, чтобы требовать моего почтения.


“Я думал, вы могли бы сейчас заниматься подобными вещами в Великобритании”, - сказал я. “Разве Артур Кестлер не оставил завещание на создание кафедры паранормальных исследований? В конце концов, кто-то забрал деньги, не так ли?”


“Здесь нет курса”, - объяснила женщина. “Я хотела пройти правильный курс”.


Я не хотел еще больше оскорблять ее, оспаривая использование слова “приличный”. Вместо этого я окинул оценивающим взглядом оборудование, которым она себя окружила. Я достаточно легко узнал навороченный датчик температуры и видеокамеру, но большая часть остального была в кожаных футлярах, и было непонятно, к чему должен быть подключен амперметр у нее на колене.


“Так мы и есть весь следственный комитет, не так ли?” Прокомментировал я, тщательно воздерживаясь от каких-либо ссылок на Охотников за привидениями.


“Так и есть”, - подтвердил Лайонел. “Если Пенни обнаружит что-нибудь интересное, она, конечно, вызовет кого—нибудь из своих партнеров для более тщательного расследования - с разрешения Мартина, конечно”.


То, как он добавил уточняющий пункт, заставило меня задуматься, не подверглась ли вседозволенность Мартина серьезному испытанию из-за настойчивости Лайонела о необходимости предварительного расследования, прежде чем принимать решение о том, может ли потребоваться экзорцизм. Я мог понять, почему это могло быть так; несмотря на то, что традиционный сезон глупостей не начнется еще два месяца, в Fortean Times сейчас было достаточно жарко, чтобы за всеми его лучшими историями следили Sun и Daily Star, не говоря уже о Sunday Sport, который все еще существовал в 1997 году. Такое освещение может увеличить клиентуру книжного магазина с привидениями на неделю или две, но позор может длиться всю жизнь. Я предположил, что то, что Мартин имел в виду, когда впервые обратился к Лайонелу, не включало в себя следственный комитет или возможность полномасштабного расследования SPR.


Действительно, владелец книжного магазина не замедлил вмешаться. “Я надеюсь, преподобный объяснил вам, мистер Стейблфорд, ” произнес он с сильным акцентом жителя долин, “ что все это дело конфиденциально”.


“Никто не услышит от меня ни единого слова об этом”, - заверил я его. “Мои губы запечатаны суперклеем”.


Я могу быть очень педантичным, раздавая обещания; пока я печатаю эту страницу, с моих губ не срывается ни звука.


“Мартин, возможно, ты мог бы начать посвящать Брайана и Пенни в подробности, пока мы в пути”, - предложил Лайонел. “Это даст им некоторое представление о том, чего ожидать”.


Мартин, казалось, не был в восторге от такой перспективы. На самом деле, он выглядел так, как будто сомневался в мудрости обращения к Лайонелу в первую очередь, но служитель местной часовни вряд ли стал бы проводить экзорцизмы или доброжелательно относиться к любому, кто упомянул о такой возможности. Подавляющее большинство методистов Уэльса склоняются к мнению, что человек, который воображает, что его беспокоят призраки или демоны, является, ipso facto, человеком с необычайно нечистой совестью, которому следует заглянуть глубоко в свою душу в поисках источника своего беспокойства.


Должен признать, что в то время я был склонен согласиться и продолжаю соглашаться, несмотря на то, что произошло со мной во время и после моего пребывания в книжном магазине Мартина с привидениями и что это могло означать для состояния моей собственной совести.


“Ты бы предпочел, чтобы это сделал я?” - Спросил Лайонел, когда Мартин не спешил принимать его приглашение, его энтузиазм был таким же безграничным, как и его сердечность. Лайонел не немногословен, но, с другой стороны, с ним никогда не бывает скучно. На самом деле я не был в его церкви с тех пор, как он любезно пригласил меня на свое рукоположение, но я готов поспорить, что его прихожане получают полную отдачу от его проповедей.


“Нет”, - сказал Мартин, быстро приняв решение. “Лучше всего, если ... Ну, видишь ли, я родом из Ронды. В отрасли до закрытия последних карьеров — не лицо, заметьте, всегда на высоте. Менеджмент среднего звена, я полагаю, это фраза, которую они используют в наши дни. Как бы то ни было, мне было больше двадцати лет, когда топор наконец опустился, и сокращение было приятным дополнением. Мне всего сорок три, поэтому я знал, что должен разумно распорядиться деньгами — например, начать бизнес. Ну, я всегда был любителем чтения, и так уж случилось, что я все еще был в офисе, наводил порядок, когда один из старых парней, которых мы продолжали убирать, зашел спросить, что мы хотим сделать со всеми книгами из библиотеки олд-коллиери.


“Я даже не знал, что на шахте когда-либо существовала библиотека, но когда мальчики нашли все эти коробки с книгами на чердаке, старожил узнал их — сказал, что часто видел подобное у себя дома в старые времена, когда его отец и дед были постоянными заемщиками. Я полагаю, она вышла из употребления в пятидесятых годах, вместе с книгами в мягкой обложке и всем прочим, а комната, в которой она находилась, была превращена в офис. Поэтому я сказал: ‘Все в порядке, ребята, я позабочусь об этом — положите, что сможете, в мою машину, а остальное сложите в сараи для велосипедов. Я буду переправлять коробки домой по нескольку за раз. Ну, больше они никому не были нужны, не так ли?


“Сначала я думал, что просто просмотрю их, типа — выберу все, что захочу прочитать, а остальное отдам Оксфаму, — но когда я попросил старика помочь мне уложить вторую партию, он сказал, что если бы у меня был хороший дом, он знал, куда были убраны книги из старого Рабочего института, когда они превратили его в клуб, а библиотеку освободили в пользу бильярдного стола. Вот тогда-то мне и пришла в голову идея. Наш притон не мог быть единственным в Уэльсе с собственной библиотекой, а в нашей деревне - единственным Институтом для рабочих, и мы не из тех людей, которые выбрасывают вещи на ветер. Почему бы не разведать все вокруг, подумал я, посмотреть, что можно откопать, и не открыть книжный магазин?”


В самом деле, почему бы и нет? Подумал я с сочувствием.


“Я знал, что нет смысла делать что-то подобное в долине, имейте в виду, - продолжил Мартин, - или даже в Мертире. Сначала я подумал о Каэрлеоне, но жена была не в восторге от переезда практически в Англию, и я знал, что в Кардиффе уже есть два букинистических магазина, поэтому я подумал о Барри, который жене всегда нравился, потому что она часто ездила отдыхать на остров, когда была девочкой. Оказалось, что много вещей из старых библиотек шахты было продано много лет назад старому Ральфу в Суонси или в тот магазин, который раньше был в Хейсе, пока его все не снесли, но я нашел с полдюжины более крупных лотов, которые приобрел практически за бесценок, и пару поменьше.”


“Сколько всего книг?” Спросил я, с нетерпением ожидая серьезных новостей, имеющих какое-то практическое значение.


“Около двенадцати тысяч, плюс-минус, хотя некоторые из них, честно говоря, настолько грязные, что их годятся только для того, чтобы бросить в огонь. Разведите хорошее пламя, имейте в виду, так как большая часть грязи - это угольная пыль. ”


Сумма оказалась не такой большой, как я надеялся. Учитывая образовательную миссию рабочих институтов девятнадцатого века, я предположил, что по крайней мере половина книг, вероятно, будет практической научно-популярной литературой, безнадежно устаревшей, а половина остальных, вероятно, будет религиозными текстами. Однако, даже если бы было всего три тысячи томов художественной литературы, я быстро подсчитал - и даже если бы большую часть из них составляли стандартные сборники Скотта и Диккенса, там должно было быть что-то интересное. По всей вероятности, ни одна из книг не увидела бы дневной свет по крайней мере в течение двадцати лет, а некоторые, возможно, не просматривались большую часть столетия — и самым захватывающим фактом из всех было то, что Мартин, похоже, понятия не имел о книжной торговле. В бизнесе, полном акул, он производил впечатление чистой воды малька.


“Как долго, собственно, магазин открыт для бизнеса?” Я спросил.


“Открыто для бизнеса?” Недоверчиво переспросил Мартин. “Оно вообще не было открыто. Разве преподобный...?”


“Извини, Мартин”, - вмешался Лайонел. “Когда я звонил Брайану, я не понимал, что ты не зашел так далеко”.


К тому моменту мое сердце все еще подпрыгивало. Не просто первичный, а экстра-первичный, нетронутый акульим плавником!


- Как ты думаешь, - вставила Пенни, музыкальность ее акцента скрывала легкий намек на негодование, - могли бы мы перейти к паранормальной активности?


В своем коллекционном азарте я совсем забыл, что "У Мартина" должен был быть книжный магазин с привидениями. Я не мог не вспомнить теорию Дж. У . Данна о том, что призраки на самом деле являются образами, перемещенными в четвертое измерение, из параллельных миров, где время может бежать впереди нашего или отставать от него, и рассмотреть причудливую возможность того, что еще не открытый книжный магазин Мартина могут преследовать тени десятков книготорговцев, проживающих в соседних мирах мультивселенной, которые мечтали о книжном магазине virgin и алчно созерцали его.


“Да”, - сказал я, пытаясь выразить вежливую поддержку нашей коллективной миссии. “Расскажите нам о призраках”.


“Я никогда не говорил о призраках”, - сказал Мартин, и в его голосе внезапно зазвучали нотки педантичной осторожности. “Я никогда не видел человека, вы понимаете. Что бы это ни было, я уверен, что это не люди ”. Он казался странно настойчивым, неизбежно предполагая, что кто-то другой — возможно, его жена?— пришел к поспешному выводу, что призрак был человеком.


“Значит, феномен полтергейста?” - нетерпеливо спросила Пенни. “Книги движутся сами по себе — переворачиваются страницы? Или это внезапный озноб, изменения в атмосфере?”


“Вроде как немного дрожит”, - признал Мартин. “Не возражал бы, если бы дело было только в этом — холоде, скрипе и так далее”.


“Так в чем же именно дело?” Пенни хотела знать.


“Точно не знаю. Полагаю, вы эксперт — вы и преподобный. Сначала я ничего не заметил - даже жена подумала, что с домом все в порядке, когда он был пуст. Конечно, это карцер; мы не планировали там жить, хотя на втором этаже есть то, что агент по недвижимости назвал жилыми помещениями. Современная семья не смогла бы там жить, даже если бы их дети давно уехали — слишком маленькая наполовину, а удобства в ванной прискорбно неадекватны, не более чем старая раковина и треснувшее зеркало. Я решил использовать так называемую спальню как вторую кладовую, поставить полки и все такое прочее. План состоял в том, что, когда я наладлю работу магазина, мы оба переедем в Барри, в хороший дом с видом на море, но сейчас на это мало шансов, пока все не будет улажено должным образом — преподобным, я имею в виду. При дневном свете, конечно, не так уж плохо, но даже тогда ... Ну, жена была там только днем, и она клянется, что больше никогда туда не ступит, даже в полдень. Я был там за полночь, расставлял полки - но только один раз, с тех пор как начал выкладывать товар. Мне кажется, что присутствие пришло вместе с запасом, хотя его там не было, когда все книги были сложены в коробки в моем гараже дома. Это настоящая тайна.”


“Если бы это была единственная книга о привидениях, - размышлял Лайонел, - вы могли бы решить проблему, просто избавившись от этого тома”.


“Если это так, ” мрачно сказал Мартин, “ и ты сможешь выяснить, какой именно, то получишь его даром”.


Учитывая его рассказ о том, как он приобрел свои акции, Мартин, вероятно, мог позволить себе быть щедрым. Однако, учитывая, что его коллекция много лет находилась на полках частных библиотек, предоставляющих книги напрокат, а затем еще много лет хранилась на различных чердаках и в шкафах — предположительно, никто не жаловался на какого—либо рода призраков, было трудно понять, как проблема могла заключаться в одной из книг или даже во всех них.


Мое предварительное заключение, неизбежно, заключалось в том, что проблема, вероятно, была в голове Мартина. Если он прожил большую часть своей жизни в Рондде, подумал я, и уехал оттуда только тогда, когда его перевели в другие шахты по мере угасания индустрии, перспектива начать новую жизнь в Барри, должно быть, немного пугала. По сути, он был одним из последних выживших наследников столетних традиций горнодобывающей промышленности, и, проведя всю свою трудовую жизнь в этой отрасли, ему вряд ли было легко противостоять ужасным испытаниям, связанным с вхождением в чуждый образ жизни. Читатель он или нет, но знатоком он явно не был; он увидел своего рода возможность и почувствовал себя обязанным ухватиться за нее, но, должно быть, считал себя зажатым между дьяволом новых начинаний и глубоким синим морем безработицы. Было ли так уж удивительно, что дьявол, о котором идет речь, действительно превратился в своем исполненном страха сознании в осязаемую силу тьмы?


Лайонел все еще следил за ходом своих мыслей. “ Как ты думаешь, что это может быть за книга? - спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. На мгновение я подумал, что он действительно собирается упомянуть о Некрономиконе, но он выбрал второй худший вариант. “Может быть, гримуар? Копия Ключа Соломона?”


“Конечно”, - сказал я с сарказмом. “На каждой шахте в долине раньше жил волшебник, который хранил свои тайные знания на верхней полке библиотеки, переплетенные так, чтобы они выглядели как отчеты о добыче угля. Ты переваливаешь шестнадцать тонн, и что ты получаешь? Еще на день старше и еще глубже в долгах. Господи, не звони мне, потому что я не могу пойти — я должен свою душу этой тупоголовой шлюхе ”. Я довольствовался тем, что произносил слова с едва заметной напевностью; у меня певучий голос вороны, страдающей ларингитом.


“На самом деле, ” сказала Пенни, не выказывая ни малейшего признака сочувствия к моему шутливому настрою, “ на рудниках восемнадцатого века и даже на ранних заводах нередко встречались везунчики — своего рода волшебники. Шахтеры, как правило, были чрезвычайно суеверны. Видите ли, это была отрасль с высоким уровнем риска. Переход от принудительного труда к наемному был не так давно, как вы могли бы подумать, даже в этих краях, а переход от поверхностных выработок - то есть настоящих карьеров — к глубокой разработке шахт был шагом на неизведанную территорию, который уводил их все дальше и дальше в темный подземный мир. С другой стороны, общины часто были маленькими и замкнутыми, не только склонными создавать свои собственные эксцентричные легенды и традиции, но и сильно зависящими от своих старейшин и тех, кто формирует общественное мнение. Деятельность лакменов имела бы жизненно важное значение для морального духа их коллег по работе.”


“Тебя всему этому учили в Дюке?” Спросил я нейтральным тоном.


“Нет”, - сказала она. “LSE. Я получила степень по социологии, прежде чем получила степень магистра по парапсихологии”.


Это, вероятно, объясняло, подумал я, как она получила работу в Валлийском агентстве развития, которое было печально известно как пуховая перина для образованного крыла того, что презрительные англичане называли Taffia. Не то чтобы я совсем пренебрежительно относился к LSE или социологии; я сам двенадцать лет преподавал социологию в Университете Рединга, прежде чем уволился, чтобы работать полный рабочий день. Я никогда не слышал о лакменах и обычно с подозрением относился к валлийской мифологии и преданиям, которые в основном были искусственно созданы в девяностом веке, но, честно говоря, я получил свою первую степень по биологии, поэтому я вообще никогда не изучал индустриальную социологию.


“И у этих счастливчиков была привычка обращаться к книгам о защитных ритуалах?” Спросил я, стараясь сохранять скрупулезно нейтральный тон голоса.


“Я не знаю”, - сказала она.


“Если бы они это сделали”, - вставил Лайонел, - “перемещение книги могло бы стать решающим нарушением — подобно перемещению костей, преданных вечному упокоению. Разве М. Р. Джеймс однажды не сказал, что все его рассказы - вариации на тему "будь проклят тот, кто шевелит моими костями”?


“Если это случай, когда будь проклят тот, кто перемещает мои книги”, - высказал я свое мнение, возвращаясь к машинописи, несмотря на мое решение относиться к бизнесу серьезно, - “мы, скорее всего, имеем дело с отъявленным коллекционером книг, чем с черным магом. Я бы вернулся, чтобы преследовать любого, кто помял бы пыльную обертку на одном из моих. В аду нет такой ярости, как у коллекционера, который находит список покупок, нацарапанный на форзаце. ”


Лайонел рассмеялся, вероятно, из вежливости. Ни один из остальных не выдавил улыбки. Казалось, что ночь обещает быть долгой, но я утешал себя тем, что с таким большим запасом смогу занимать себя часами. Каким бы дураком я ни был, я понятия не имел об ужасном потрясении, которое должно было произойти, когда мы подъехали к книжному магазину и вылезли из машины.


OceanofPDF.com


ГЛАВА III


Магазин Мартина занимал не самое выгодное положение, даже по меркам Барри, но он был достаточно близко к набережной, чтобы привлечь определенное количество прохожих во время сезона отпусков. Он был достаточно бизнесменом, чтобы понимать, что его хлебосольный бизнес будет заключаться в продаже макулатуры в мягкой обложке людям, которым нужно было чем-то занять глаза, пока они валяются без дела после исчерпания так называемых удовольствий так называемого Парка развлечений, поэтому деревянные полки, которые он установил в витрине, были заполнены бывшими бестселлерами, которые выглядели так, словно их отобрали из всех благотворительных магазинов южного Уэльса.


Когда Мартин отпер входную дверь, Пенни и Лайонел проявили достаточно уважения к предполагаемому сверхъестественному присутствию, чтобы на мгновение остановиться, так что я вошел первым. Хотя солнце еще не село, оно было скрыто домами на дальней стороне улицы, а витрина загораживала большую часть оставшегося света, так что мне пришлось подождать, пока Мартин включит электрический свет, прежде чем я смог приступить к работе. Только когда зажегся свет и я хорошенько огляделся — я все еще мог это делать в 1997 году, хотя мое зрение уже начало ухудшаться, — до меня дошел весь ужасающий ужас ситуации.


Я, конечно, не должен был удивляться, но безудержное стяжательство порождает тот оптимизм, который иногда позволяет неприятным осознаниям проскользнуть сквозь щели сознания. Одного пристального взгляда знатока, скользнувшего по полкам на задней стене, было достаточно, чтобы сказать мне то, о чем я должен был догадаться в тот момент, когда Мартин начал рассказывать о библиотеках старых шахт и врожденном нежелании честных людей что-либо выбрасывать. Возможно, если бы его звали Хайвел или Дай, ужасные данные встали бы на свое место, но Мартин - английское имя, и это каким-то образом имело приоритет в моих предубеждениях по сравнению с тем фактом, что у него был акцент жителя широкой долины.


Увы, многие книги, которые он выбрал для “почти ничего” - возможно, даже большинство из них — были на валлийском.


Я понял, что Мартину удалось приобрести, вероятно, не весь фонд старых библиотек, а лишь ту его часть, которая осталась после того, как исчезли материалы, пригодные для продажи. Даже на первый взгляд было очевидно, что в основном он состоял из текстов, практическая ценность которых была серьезно подорвана тем фактом, что они были напечатаны на языке, быстро выходящем из употребления к югу от Гвинеда, несмотря на героические усилия Симдейтаса ир лайта Гимраэга.


Если в книжном магазине действительно водятся привидения, с горечью подумал я, то виновником, скорее всего, будет мертвый язык, чем мертвый человек.


“В Барри много говорящих по-валлийски?” Печально спросил я.


“Валлийский преподается во всех школах”, - гордо сказал Мартин. “Требования закона, понимаете. В наши дни не так уж много людей говорят на нем дома, конечно, за исключением севера, но люди из Гвинеда и Клида ездят в отпуск, как и все остальные. Невозможно сохранить язык живым без книг, не так ли?”


К этому времени я быстро просмотрел все восемь полок у задней стены и обратил свое внимание на книги за стойкой, где стоял древний кассовый аппарат. Большинство дилеров хранят свои лучшие запасы — или то, что они считают своими лучшими запасами, — за своей собственной станцией, чтобы свести к минимуму риск кражи. Не все книги за кассовым аппаратом были на валлийском, но шестьдесят процентов из них были на валлийском, а остальные были поровну разделены между книгами по горному делу и религиозными текстами. Мне показалось, что это печальный комментарий к суждению Мартина о товарности, а также о его запасах.


“Разве в библиотечном фонде не было никакой английской литературы?” Жалобно спросил я его. “Или, может быть, каких-нибудь иллюстрированных книг?”


“Немного”, - признал Мартин. “Я положил старую литературу наверх. Это стандартная практика, не так ли?” Он, очевидно, провел небольшое маркетинговое исследование и заметил, что большинство букинистов убирают остатки древних бестселлеров и изданий книжного клуба в самый отдаленный уголок, который у них есть. Мое настроение немного улучшилось; именно в таких заброшенных уголках я всегда находил свои лучшие покупки: редкие произведения фэнтези девятнадцатого или начала двадцатого века, специализированное значение которых недооценивалось заурядными книжными лавками или дилерами, чьим особым опытом были книги о железной дороге, естественной истории или что-то еще.


“Лакмены, конечно, говорили по-валлийски”, - заметила Пенни, которая заносила свою вторую партию оборудования и припасов, в то время как Лайонел вернулся к машине за остальным. “Все их заклинания передавались бы из поколения в поколение с незапамятных времен”.


“Они, должно быть, были настоящими потомками Мирддина Уиллта и Овейна Глиндура, не так ли?” Я вставил беззаботно, представляя правильное написание в своей голове, хотя и не пытался произносить имена с аутентичной валлийской дикцией. “Последние хранители великой традиции друидов”.


Она посмотрела на меня так, словно я был половинкой гусеницы, которую она только что обнаружила в сэндвиче с салатом, очевидно, заподозрив во мне сарказм. “Да”, - просто ответила она. “Именно такими они и были”.


Дипломатия вынудила меня воздержаться от каких-либо умных замечаний о Талиесине, девизе бардов, Эйстедфодах или мужских хорах, не говоря уже о Тафии. Я также воздержался от каких-либо замечаний по поводу очевидного отсутствия какого-либо сверхъестественного присутствия, на данный момент, хотя я взглянул на Мартина, пока Пенни выходила наружу, чтобы проверить, перенес ли Лайонел все ее снаряжение внутрь.


Мартин выглядел немного смущенным, но я подозревал, что это было потому, что он находил ситуацию прямо неловкой. Теперь я был полностью убежден, что он обратился к Лайонелу в надежде провести быстрое, незаметное и эффективное изгнание нечистой силы так, чтобы никто другой об этом не узнал. Не зная Лайонела, он не смог рассчитать избыток энтузиазма, который привел не только к укреплению Общества психических исследований, но и к появлению какого-то скептически настроенного умника, который, вероятно, был невосприимчив ко всем сверхъестественным недугам.


Я послушно возобновил просмотр предполагаемых лучших книг, на случай, если туда каким-то образом прокралось что-то интересное для меня, но все, что я мог увидеть, - это ряды неподдельной серости. Если и существовали такие вещи, как книги с привидениями, подумал я, то трактаты по инженерному делу и добросовестная продукция Общества содействия распространению христианских знаний, несомненно, были наименее уязвимыми из всех мыслимых текстов для такого проклятия.


“Вы уверены, что именно акции являются причиной ... проблемы?” Я спросил его. “Призраки традиционно ассоциируются с локациями, а не с находящимися в них объектами — обычно с какими-то неприятными событиями”.


Лайонел, вероятно, мог бы вмешаться и рассказать дюжину противоречивых историй, а у Пенни вполне могло быть целое досье SPR research для цитирования, но они все еще распаковывали оборудование из кейсов, так что смущение Мартина могло возрасти без немедленной возможности облегчения.


“Я уверен, что это никак не связано с ... тем, другим”, - поспешно сказал он.


“Что еще?” Спросила я, не в силах уловить загадочную ссылку.


“Фред Уэст”, - пробормотал он.


И только тогда я вспомнил, что прах серийного убийцы был развеян на острове Барри пару лет назад, после его самоубийства. Мне пришло в голову, что если бы у жены Мартина были теплые воспоминания об этом курорте, она могла бы счесть это немного зловещим. Если она сейчас отказывалась заходить в магазин, это могло быть потому, что она больше думала о "Кошмаре на улице Вязов", чем о "Гримуарах лакмена", и что в решимости Мартина свалить вину на книги могла быть определенная защитная логика.


“Верно”, - сказал я, решив, что самое доброе, что можно сделать, это хотя бы попытаться помочь ему с этим. “У вас есть какие-нибудь подозрения относительно того, какие именно книги могут быть задействованы?”


“Не совсем”, — сказал он, но я заметил, что его глаза задумчиво посмотрели вверх, на первый этаж: в секцию, где он разместил художественную литературу и другие материалы, которые, по его мнению, не стоило размещать на своей основной витрине. Тогда мне пришло в голову, что он не предложил показать мне или Пенни помещение, и я не мог не удивиться, потому что ему не хотелось, пусть даже неосознанно, подниматься наверх.


Пенни все еще была занята настройкой своего оборудования, включая термометры, диктофоны и другие измерительные приборы, предположительно более сложные, чем те, которыми Гарри Прайс оборудовал свою знаменитую лабораторию, но Лайонел снова был свободен, казалось, полностью сосредоточив внимание на разговоре. Он, очевидно, заметил взгляд Мартина, потому что тоже задумчиво посмотрел на потолок, но не сразу направился к лестнице.


“Значит, ты не брал библиотеки из каких-нибудь шахт с привидениями”, - предположил я Мартину, расценив это как шутку, но также подумав, что если его жену не давала покоя мысль о том, что злой дух Фреда Уэста мог перенестись в Барри вместе с его прахом, то у Мартина, как у профессионального шахтера, на задворках сознания могли храниться более старые истории: истории, в которые он никогда не позволял себе верить по профессиональным и философским причинам, но которые все еще хранились в темных глубинах его сознания.


“Ну, ” сказал он немного застенчиво, “ я действительно взял пару сотен у старого Глофейда Диафола”. Пока я был женат на Бывшей, мне удалось немного освоить валлийскую терминологию, и меня поразила ее уверенность в том, что, подобно тому, как у эскимосов, по слухам, есть дюжина разных слов для обозначения снега, у южных валлийцев есть по крайней мере восемь различных терминов для обозначения угольных шахт. Я достаточно легко догадался, что глофейдд, вероятно, был одним из них, и не нужно было быть гением, чтобы понять, что имел в виду диафол.


“Это вроде как просто прозвище”, - добавил Мартин. “На картах оно называется Пвллмерис. Старая шахта, не очень большая, отдаленная, но необычная”.


“Чем необычно?” - спросил Лайонел, который теперь был весь внимание. Он был родом из Норфолка, но он знал не хуже меня, учитывая его профессиональный интерес, что diafol означает “дьявол”.


У Мартина, конечно, было представление горного инженера о необычном. “Вы, вероятно, думаете, что весь уголь одинаков, - сказал он, - но вы ошибаетесь, отчасти из-за разной степени метаморфозы, которая определяет содержание углерода, а отчасти из-за различий в примесях, смешанных с углеродом в более крупных разновидностях — сере и тому подобном. Даже высококачественный уголь, то есть антрацит, который более чем на 92% состоит из углерода, может довольно значительно отличаться по составу оставшихся нескольких процентов, особенно с точки зрения сложных органических молекул, которые не были расщеплены полностью. Антрацит обычно очень твердый, но это не обязательно так, что весь уголь с высоким содержанием углерода скалистый, и есть некоторые аномальные пласты, которые на удивление мягкие, несмотря на то, что они на 95% состоят из углерода, и относительно глубоко залегающие. Пвиллмерис - один из таких. По содержанию углерода он сродни высококачественному антрациту, но он необычайно рыхлый, что означает, что при его обработке образуется чертовски много пыли.


“Пвллмерис пользовался дурной славой в долинах как самая грязная дыра в Уэльсе, и жителям деревни была навязана, возможно, недоброжелательно, репутация самых грязных людей. Этому не помог тот факт, что лачуги, выросшие вокруг устья шахты по мере индустриализации предприятия, так и не стали настоящей деревней, потому что там так и не построили часовню. Это и пыль принесли питу прозвище Глофейдд Диафол ... и как только оно у них появилось, естественно, были придуманы истории о том, что питменов посещал Дьявол и они были в дружеских отношениях с ним ... и, возможно, некоторые из них сами начали в это верить. Поверьте мне, при прокладке пласта в темноте нетрудно что-то разглядеть, учитывая постоянную опасность обвала, затопления и прокаленного газа.”


“И у тебя есть остатки старой библиотеки питхеда?” - Спросил я.


“Кто-то там наверху услышал, что я ходил по магазинам”, - сказал Марртин, защищаясь. “Он позвонил мне и предложил это. Сказал, что никого в деревне это больше не интересует, но что в старые времена горняки так же гордились своей работой, как и все остальные, и так же стремились улучшить свой разум, как и любой другой, — обиженные, я думаю, тем, как относились к ним добытчики антрацита. Именно потому, что это была самая дерьмовая дыра в Уэльсе, засунутая в задницу неизвестно куда, какая-то странная образовательная организация взяла за правило дарить им что-то вроде библиотеки, еще в 1840-х годах, хотя я не могу представить, чтобы какие-либо книги того периода действительно дожили до двадцатого века. ”


Мы с Лайонелом оба насторожились при этих новостях. - Что в этом было странного? Требовательно спросил Лайонел.


“Не сверхъестественно странный”, - поспешил сказать Мартин. “Французский”.


Это скорее усилило мой интерес, чем уменьшило его. - Ты имеешь в виду Общество полезных связей? Я спросил: “Организация Эмиля де Жирардена, одно из ее ответвлений?”


Мартин пожал плечами, никогда не слышал об Эмиле де Жирардене. “Книги, которые они поставляли, были, конечно, не французскими”, - добавил он. “Вероятно, приобретены на местном уровне”.


Во всяком случае, я подумал, что они, возможно, с большей вероятностью были на английском, чем на валлийском, и, что более важно, члены рассматриваемого Общества, будучи тесно связанными с французским романтическим движением, вероятно, имели гораздо более широкое представление о том, что представляет собой полезные знания и вдохновляющий материал для чтения, чем S.P.C.K.


“И эти книги наверху, верно?” - Спросил я.


“В нише у окна”, - подтвердил Мартин, - “но я никогда не должен был брать их туда или даже принимать их в первую очередь, как бы мне ни не хотелось совершать такое долгое путешествие впустую....”


“Потому что ты думаешь, что это те, кого преследуют призраки?” Предположил Лайонел, снова глядя вверх.


“Боже, нет”, - возразил Мартин. “Потому что они чертовски грязные. Как я уже сказал, я не могу представить, чтобы что-нибудь относилось к началу девятнадцатого века, но я не могу сказать, что внимательно изучал их, потому что вы не можете открыть их, не выпустив облако мелкой черной пыли. Все было в порядке, пока они лежали в коробках, но как только я начал расставлять их по полкам — даже по мере того, как я добирался, а это было недалеко, - начала оседать пыль, и я понял, что это была действительно плохая идея даже принять их в подарок ”.


Он посмотрел на меня слегка критическим взглядом, очевидно, обратив внимание на тот факт, что я, как всегда, был одет полностью в черное, в то время как на нем были бледно-серый пиджак и сверкающая белая рубашка. Одежда Лайонела тоже была темной, но я заметил, что Пенни посмотрела вниз на свой собственный со вкусом подобранный наряд, очевидно, запоздало передумав о разумности ношения призрачных часов в магазине, полном реликвий горнодобывающей промышленности.


“Возможно, ты не показываешь это так, как я, - высказал мнение Мартин, обращаясь ко мне, - но поверь мне, если ты действительно думаешь о том, чтобы вынимать остальное из коробок и рассматривать эти чертовы вещи одну за другой, твою куртку придется отправить в химчистку, и от тебя будут исходить миазмы, пока ты не сможешь пропустить все остальное, что на тебе надето, через стиральную машину. Мой совет - оставить их в покое. Я вернусь в комбинезоне, прежде чем открою магазин, разложу все это по мешкам, чтобы отправить в огонь, и трижды обойду верхнюю комнату с хорошим пылесосом. ”


Ужас, вероятно, был отчетливо виден на моем лице. “Вы не можете класть их в огонь, ” сказал я, “ по крайней мере, до тех пор, пока они не будут должным образом проверены, чтобы убедиться, что среди них нет ничего интересного, какими бы пыльными они ни были”.


“Что ж, удачи тебе с этим, ” сказал он, “ но постарайся держать их на расстоянии вытянутой руки и не приближайся ко мне, когда снова спустишься вниз. Сверхъестественное присутствие может действовать на нервы, но грязь — это всего лишь грязь, а грязь изгнать невозможно.”


Я подумал об этом минуту или две. Становилось поздно, но было все еще светло и мягко, хотя небо было затянуто тучами. Я снял куртку, а затем, проверив температуру воздуха, снял и футболку. Я вспомнил, что Мартин сказал о примитивности ванных комнат, но он упомянул раковину и, по-видимому, положил мыло и полотенца. За прилавком лежал рулон пузырчатой пленки, предположительно, из "оптимистичных материалов для разделения любых книг, заказанных по почте"; я оторвала большую полоску и обернула ее вокруг талии и бедер, как саронг.


Пенни, в частности, смотрела на меня так, словно я окончательно сошел с ума. С голой грудью я, конечно, не обладаю телосложением бодибилдера, но потребности должны быть, как говорится, когда дьявол за рулем, и если мне предстояло бороться с худшей в мире угольной пылью, чтобы заглянуть в книги Глофейда Диафола, я решил, что по крайней мере, я мог бы не слишком беспокоиться о том, чтобы выглядеть при этом нелепо.


“Если он действительно собирается разбирать эти коробки, ” сказал Мартин Пенни и Лайонелу, - то, возможно, вам стоит сейчас быстренько заглянуть наверх, а потом предоставить ему заниматься этим”.


Только Лайонел принял приглашение и немедленно поднялся наверх, чтобы окунуться в сверхъестественную атмосферу. Пенни посоветовалась с Мартином, который заверил ее, что “присутствие” было заметно по всему магазину, и решила пока не заходить в верхнюю комнату.


“Не волнуйся”, - заверил я ее. “Я оставлю рассматриваемый угол напоследок и сначала проверю другие полки, так что у тебя еще будет достаточно времени, чтобы осмотреться там, если захочешь”.


“Я уверена, это очень любезно с вашей стороны”, - сказала Пенни, создавая впечатление, что у нее нет немедленных планов воспользоваться этой уступкой. Было интересно наблюдать, как персиковая блузка и серая юбка могут повлиять на смелость самой отважной охотницы за привидениями, особенно той, которая не чувствовала, что у нее есть возможность, как у меня, раздеться до пояса.


“Все в порядке”, - сказал я, бросив многозначительный взгляд на белую рубашку Мартина, блузку Пенни и воротничок Лайонела, как только названный последним вернулся после быстрого осмотра первого этажа, - “Я сам найду дорогу наверх. Возможно, меня не будет какое-то время, но осмелюсь сказать, что пыль осядет прежде, чем вы соберетесь с мыслями об отправке поисковой группы. ”


OceanofPDF.com


ГЛАВА IV


Перед подъемом я критически оглядел шаткую лестницу, ведущую на второй этаж, устланную ковром из того, что когда-то было красным войлоком, но, вероятно, было почти полностью черным еще до того, как Мартин отнес наверх коробки с остатками библиотеки Глофейда Диафола. “Где выключатель света наверху?” Я спросил Мартина, на будущее.


“Один наверху слева, “ сообщил он мне, - и еще один сразу за дверью в переднюю комнату. Впрочем, они вам пока не понадобятся — окна наверху пропускают больше света, чем это.”


Поднимаясь по лестнице, я чувствовал прилив оптимизма, придающий моей походке упругость. Незагроможденное окно в коротком коридоре и то, что видно через открытую дверь ванной, действительно пропускало больше света, чем окно внизу, выход на которое был скрыт домами на другой стороне улицы, но они также были меньше, так что преимущество было не таким заметным, как я мог бы пожелать. Тем не менее, я оставил электрический выключатель в покое, когда вошел через открытую дверь в комнату прямо над витриной магазина.


Как только я переступил порог комнаты, меня поразило это чувство. Это застало меня врасплох, и удара было достаточно, чтобы у меня перехватило дыхание.


Я уже бывал в этой комнате раньше.


Думаю, именно в этот момент по-настоящему началась моя одиссея в сюрреалистическом. С того первого шага в верхнюю комнату, хотя и относительно медленно, все становилось все любопытнее и любопытнее.


Я, конечно, и раньше испытывал банальное ощущение дежавю, но никогда не испытывал его так сильно, чтобы усомниться в общепринятом объяснении, что оно возникает из-за иллюзии, возникающей, когда одна и та же сенсорная информация случайно дублируется в мозге, будучи переданной туда двумя различными нейронными путями. Это было по-другому, не только из-за его интенсивности, но и потому, что я знал — по крайней мере, смутно, — когда и где у меня был опыт, который так тщательно и так неправдоподобно воспроизводился в настоящий момент.


Говорят, что большинству людей снятся повторяющиеся сны. Им могут неоднократно сниться дома, сексуальные контакты, полеты или появление обнаженными на публике. Когда им снятся такие сны — или, по крайней мере, когда они осознают, что видят такие сны, — они знают, что возвращаются к уже знакомым сценам: что дом, в котором они находятся, - это тот дом, который они ранее посещали во снах, или что они зановооткрывают в себе способность к полету. Некоторые такие сны могут быть загадочными, возможно, потому, что они символически замаскированы, но другие тривиально буквальны; мои всегда были совершенно понятны. Мои собственные повторяющиеся сны в те дни почти всегда были о букинистических магазинах.


Я никогда не считал необычным, что мое давнее пристрастие прочесывать полки букинистических магазинов находит отражение в моих снах. Я также никогда не считал необычным, что такие сны часто сопровождаются ощущением возвращения в знакомые места — потому что, в конце концов, именно такую форму принимало подавляющее большинство моих настоящих поездок за книгами. В 1997 году следовало ожидать, что, когда мне снились книжные магазины — или, по крайней мере, когда я осознавал, что мне снятся книжные магазины, — я обычно чувствовал, что это знакомые книжные магазины. Интересно, однако, что они никогда не казались книжными магазинами, которые действительно существуют в повседневном мире; они всегда были воображаемыми книжными магазинами. Это, конечно, означало, что когда у меня возникло ощущение, что я посещал их раньше, я знал, что мог делать это только в других снах. Это было так, как если бы виртуальная география моего личного мира грез включала в себя ряд магазинов, как очаровательных, так и не очень, которые я посещал с нерегулярными интервалами: население, параллельное тому, которым была усеяна география реального мира.


Я использую прошедшее время, конечно, не только потому, что я больше не посещаю букинистические магазины и больше не мечтаю о них, но и потому, что мир за это время решительно изменился: букинистические магазины практически исчезли из Англии под двойным ударом - единой торговой ставки и распространения книжных магазинов Oxfam, операторам которых не нужно платить за свои товары.


Иногда, когда мне снились книжные магазины в старые времена, я осознавал, что это сон, но я всегда сопротивлялся пробуждению, потому что знал, что, когда я проснусь, мне придется оставить все интересные книги, которые я, возможно, нашел. Когда мои сны о книжном магазине становились осознанными таким образом, я часто осознавал тот факт — или, по крайней мере, иллюзию, — что магазин, в котором я нахожусь, был одним из тех, о которых я мечтал раньше.


Точно так же, как я никогда не мечтал о том, чтобы зайти в книжный магазин, который существовал на самом деле, так и раньше я никогда не заходил в настоящий книжный магазин, о котором мечтал. Следовательно, то, что я, казалось, делал это в тот конкретный момент, было не просто причиной для удивления; фактически, это казалось почти нарушением естественного закона, таким же угрожающим по своему характеру, как любое обычное видение или зловещая тень. Я стоял как вкопанный, потрясенный мыслью, что на меня — предположительно великого и доселе достойного поборника скептицизма — могли напасть таким грубым и отвратительным образом.


К счастью, момент длился недолго. Шок от ужасного открытия довольно скоро сменился попыткой вспомнить, что, если вообще что-нибудь, я нашел в комнате, когда это было всего лишь плодом моего сна. Ментальный рефлекс книготорговца был достаточно силен, чтобы прогнать тревогу перед открытием; я перестал беспокоиться о том, как раскрыта тайна, и вместо этого сосредоточил свой разум на действительно важном вопросе о том, что там можно найти, и может ли иллюзия того, что мне приснилась комната — я уже был согласен отмахнуться от этого ощущения как от иллюзии — каким-то образом помочь моим поискам.


Как я и обещал, я начал не с ниши у окна, полки которой были почти пусты и на них в настоящее время стояло менее тридцати выровненных книг, хотя перед ними все еще громоздилось с полдюжины более или менее плотно упакованных картонных коробок. Казалось гораздо разумнее начать с изучения более безопасных материалов с точки зрения угольной пыли.


Однако, как только я начал осматривать ближайшие полки, сила реальности начала вновь воздействовать на мои чувства. Доля текстов на валлийском языке здесь была значительно меньше, чем на полках ниже - значительно меньше половины, хотя и не совсем незначительная, — но это не делало остальные тексты значительно более многообещающими. Было несколько наборов стандартных авторов, больше стихов, чем прозы, в ужасно потрепанных карманных изданиях. Мой опытный взгляд сразу же выделил несколько желтых защитников, но их состояние было настолько ужасным, что вряд ли это имело бы значение, если бы они были более интересными названиями, чем были на самом деле. При ближайшем рассмотрении оказалось, что несколько переплетенных томов старой периодики можно найти по воскресеньям дома и забрать с собой, даже в Longman's или в Temple Bar, не говоря уже о чем-то более интересном.


Короче говоря, это было похоже на то, над чем коллекционер мог бы трудиться часами, чтобы найти пару предметов, значение которых для его коллекции было в лучшем случае незначительным. Конечно, я не мог с удовлетворением оставить это в покое; я знал, что мне действительно придется осмотреть каждую полку, поднимая каждый том, название которого не было четко написано на корешке, чтобы полностью убедиться, что от меня ничего не ускользнуло. Какой бы трудоемкой ни была задача, я думал, что мне придется придерживаться ее, несмотря ни на что, но я проработал над ней всего полчаса, когда меня попросили спуститься вниз в ответ на срочный звонок Лайонела.


Предположив, что он или кто-то из его спутников почувствовал что-то жуткое, хотя солнце только что село и сумерки еще не рассеялись, или что измерительные приборы Пенни зафиксировали резкое падение температуры или какую-то таинственную ионизацию атмосферы, я поспешил вниз по опасной лестнице — но оказалось, что тревога была ложной.


Оказалось, что все, чего хотел Лайонел, - это угостить меня чашкой чая и спросить моего мнения о том, какую пиццу ему следовало бы заказать.


Ничто так не приближает экспедицию по охоте за привидениями, как спор четырех сторон о начинках для пиццы; к тому времени, когда мы остановились на двух блюдах, одном с беконом, грибами и помидорами, а другом с оливками, анчоусами и пепперони, обыденность настолько прочно завладела книжным магазином Мартина, даже при включенном электрическом свете, что мадам Аркати в ее самом безумном состоянии было бы трудно обнаружить хоть малейший намек на духовную активность.


Все оборудование SPR простаивало без дела. Видеокамера стояла на штативе, готовая к вращению в поисках того, что можно заметить краем глаза, а причудливая маленькая стрелка была готова записать температуру в помещении на медленно вращающемся барабане, но они были неактивны. Хотя я все еще не был уверен, к чему был подключен амперметр, что бы это ни было, ему еще не удалось вызвать вспышку тока. Все это производило впечатление, что вы уже сдались, а не горите желанием начать.


Однако, сверившись с одним из термометров, я был рад отметить, что с тех пор, как мы вошли в магазин, наше общее тепло тела повысило температуру на целый градус Цельсия до шестнадцати, что было совершенно комфортно даже без рубашки.


Лайонел попросил Пенни рассказать ему немного больше о лакменах и их роли в шахтах прошлого, но Пенни уже исчерпала всю свою информацию по этому предмету. Поскольку я признался, что еще не касался наследия Глофейда Диафола, эта тема тоже оставалась открытой, по крайней мере, в определенном смысле. Пенни действительно пыталась выкачать из Мартина информацию об остаточных суевериях в современной индустрии в целом — очевидно, думая больше как социолог, чем исследователь паранормальных явлений, — но это была тема, по которой он не был особенно откровенен.


“Видишь ли, я всегда был над землей”, - сказал он. “У парней из the face было свое маленькое сообщество — они рассказывали вам сказки вроде как для смеха, но никогда не показывали, что воспринимают что-либо из этого всерьез”.


“Что за сказки?” Пенни хотела знать. Лайонелу, очевидно, тоже было интересно, и я всегда был готов услышать все, что я мог бы использовать в рассказе.


“Вы знаете”, - сказал Мартин, хотя на самом деле мы этого не знали. “Ни у одной шахты в долине нет чистого листа с точки зрения смертности — ни одна из тех, что все еще работают, не была открыта дольше двадцати лет. Тем не менее, самые старые из них полны выработанных стволов и старых камнепадов, и всегда говорят о голосах — голосах людей, убитых газом или раздавленных, понимаете. Предупреждения раздаются как можно чаще; Я слышал гораздо больше историй о спасенных людях, чем о пропавших. Понимаешь, никого, спускающегося в яму, не нужно пугать; работа и без того достаточно опасна. ”


“Судя по пыли на некоторых книгах наверху, даже на тех, которые не были извлечены из Дьявольской ямы, - сказал я, - один или двое из них, должно быть, совершили немало спусков в шахты”.


“Я сомневаюсь в этом”, - сказал Мартин. “Там, внизу, нет ни времени для чтения, ни достаточно хорошего освещения. Пыль на переплетах даже книг из твердых антрацитовых пород проникает повсюду — тончайший материал, который висит в воздухе и никогда полностью не смывается. Это почти жидкость — миазмы, как я уже говорил ранее, — которая имеет тенденцию размазываться, прилипать и чернеть, даже если вы никогда не заходили в клетку и не прикасались рукой к бункеру. Вы можете себе представить, насколько хуже, когда он получается из мягкого материала, такого как уголь из Pwllmerys.”


Я не мог не восхититься тем, как он произнес “миазма”, делая ударение на гласных, как это может только валлиец.


“Темный дух преисподней”, - тихо сказала Пенни. Этого было бы почти достаточно, чтобы заставить нас оглянуться, если бы мы не услышали, как мопед посыльного дребезжит по выбоинам на улице. Мы набросились на кусочки пиццы с той жадностью, которую может породить только конкуренция, хотя все мы прекрасно знали, что нам полагалось всего по четыре штуки за штуку.


Пока мы ели, наступила темнота — и тени наползли на нас, несмотря на электрическое освещение. Мартин, родившийся и воспитанный в долинной экономике, установил только шестидесятиваттные лампочки.


Теперь Мартин наблюдал за нами, насторожившись на любой признак напряжения или неловкости. Как и у многих кельтов, его глаза были светлыми, несмотря на темные волосы, но они не были голубыми; они были серыми, как сланец. Хотя Пенни была совсем другого физического типа — скорее эктоморфной, чем эндоморфной, — у нее был очень похожий окрас. Ее глаза сохранили легкий оттенок голубизны, но цвету лица не хватало того розового оттенка, который был у Мартина. Лайонел, должно быть, был по меньшей мере на двадцать лет старше Мартина и на тридцать лет старше Пенни, но выглядел более крепким, чем любой из них. То, что он происходил из длинной линии жителей Восточной Англии, не обязательно делало его англом по происхождению; как и я, он с таким же успехом мог быть потомком поселенцев-викингов. Во всяком случае, наши предки никогда не были бардами или друидами; в наших генеалогических древах не было ни людей удачи, ни омелы.


Я был готов почувствовать легкий укол сожаления по этому поводу; я знал, что если я собираюсь найти какое-нибудь настоящее сокровище в этом покрытом слежавшейся пылью болоте наверху, мне понадобится немного удачи. Даже пока мы ели, мои беспокойные глаза проверяли и перепроверяли полки внизу, не в силах найти ничего, на что стоило бы задержаться.


Пицца была настолько посредственной, насколько можно было ожидать, но чай был лучше. Он казался намного вкуснее, пока я не добрался до остатков, когда я начал замечать странное послевкусие. Я также заметил, что воздух в магазине имел какую-то особенную текстуру.


Все книжные магазины, конечно, пыльные, и когда книги, пролежавшие долгое время на хранении, впервые выставляются на полки, в воздух часто попадает немного влаги, слегка загрязненной спорами грибов и кусочками дохлой серебристой рыбки. Книголюбы привыкают смаковать подобную атмосферу или, по крайней мере, игнорировать ее - но эта текстура немного отличалась от любой, с которой я сталкивался раньше. Создавалось впечатление, что это винтажная пыль — настоящий гран крю. Произношение Мартином слова “миазмы” эхом отдавалось в моей голове, когда я пытался более точно измерить качество пыли, но оно не казалось мне просто угольной пылью, так же как и оправдывающим повышение до статуса “темного духа преисподней”. Это было нечто более дразнящее, чем то и другое.


Я не мог не вспомнить скептические оккультные детективы, в которых бесстрашные следователи в конце концов обнаруживают, что предполагаемые призраки - это всего лишь ядовитые пары, выделяющиеся из плохой канализации или из-за необычных химических реакций. Возможно ли, задавался я вопросом, что перераспределение книг, так долго хранившихся в тесном помещении, действительно высвободило какой-то тревожный пар, который десятилетиями терпеливо накапливался во внутренних полостях коробок?


Возможно, подумал я, не было ничего невозможного в том, что даже угольная пыль могла содержать какое-то экзотическое органическое соединение среди загрязняющих веществ, которые все еще оставались рядом с чистым метаморфизованным углеродом. В конце концов, уголь был конечным остатком отмершего растительного вещества, которое, предположительно, включало не только гигантские папоротники, хвощи и саговники, но и всевозможные грибы. Интересно, из какого угля могли бы получиться волшебные грибы после нескольких десятков миллионов лет терпеливого выжимания?


Но тогда был и другой компонент пыли, о котором я упоминал в Чакун са гуле. Свежая домашняя пыль - это в основном остатки человеческой кожи, и эта кожа была создана при жизни из остатков более старого углеродистого вещества, потому что в самом воздухе, которым мы дышим, есть фрагменты прошлых жизней ... жизней, которые когда-то были осознанными, населенными веществом снов и душ. Если, как предполагали некоторые физики, элементарные частицы, однажды спаренные, сохраняют странный вид связи даже при разделении, частицы, составляющие наши тела, могли бы все еще находиться в тайном контакте с ускользающей субстанцией всевозможных прошлых жизней, всевозможными призрачными отголосками....


С другой стороны, как сказал Мартин, возможно, что бы ни было причиной забавного послевкусия чая, это была просто неромантичная "гадость”. И, возможно, стоит также вспомнить, подумал я в то время, что угольные шахты производят не только уголь, но и метан.


Мне не хотелось говорить остальным, что, возможно, нам следовало взять с собой канарейку.


“Ну что ж”, - сказал я, как только разделался с последним отведенным мне ломтиком бекона, грибами и помидорами. “Я собираюсь вернуться к запасам наверху — мне нужно просмотреть сотни томов, прежде чем я доберусь до зловещего угла, где скрывается самый темный дух из всех. Если я тебе понадоблюсь, просто крикни ”.


“Ты справишься там, наверху, одна, теперь, когда стемнело?” Мартин спросил, как будто искренне верил, что я могу не справиться, даже при поддержке электрического освещения.


“Если это не так, - заверил я его, - я закричу”.


“Если ты найдешь что-нибудь из моих, - сказал Лайонел, - дай мне знать”. Задолго до того, как он увлекся религией, Лайонел был самым плодовитым писателем научной фантастики и сверхъестественного в Британии, выпустив более ста восьмидесяти томов для позднего издания unlamented Badger Books за баснословный гонорар в 22 10 фунтов стерлингов за раз. Его единственный продолжительный сериал состоял из оккультных детективных историй с участием грозного Вэла Стирмана и его очаровательной партнерши Ла Нуар. Стирман, конечно, был создан по образцу молодого Лайонела, и его дух, несомненно, все еще был активен, даже несмотря на то, что плоть немного пострадала. Увы, потребовался бы чрезвычайно оптимистичный взгляд, чтобы найти малейший намек на La Noire в Penny-from-the-SPR в тот момент времени.


“Я так и сделаю”, - пообещал я.


OceanofPDF.com


ГЛАВА V


Электрический свет оказался менее ярким, чем я мог надеяться. Я сделал мысленную заметку взять с собой собственные лампочки мощностью в сто ватт, если когда-нибудь в будущем буду участвовать в подобном бдении. Я начал свои поиски в верхнем левом углу стеллажа слева от двери и начал методично работать вдоль и поперек, вдоль и поперек. Я закончил примерно половину одной стены, и мне не составило труда найти точное место, на котором я остановился.


Если вы когда-нибудь просматривали менее популярные полки в лондонской библиотеке, как я часто делал в те дни и иногда делаю до сих пор, вы знаете, как пыль от постепенно гниющих красных кожаных переплетов пачкает ваши руки и рубашку, так что после долгого чтения французской литературы вы можете подозрительно походить на Джека Потрошителя или Фреда Уэста в напряженный рабочий день. Изучение этих полок не отличалось друг от друга, хотя красная краска в старых переплетах давным—давно почернела - и я все еще изучал книги, доставленные из более респектабельных хранилищ. Я начал чувствовать себя очень довольным, что ужасные предупреждения о наследии Глофейда Диафола заставили меня принять меры предосторожности при раздевании, хотя вскоре я начал смотреть на свои руки и грудь с явным сожалением по поводу отсутствия душа в ванной комнате магазина. Я заметила фланелевую салфетку, свисающую с края раковины, но решила, что мне придется как следует ею воспользоваться, и начала подозревать, что мое лицо, возможно, стало напоминать бок размытой зебры.


Я попыталась взглянуть на ситуацию с другой стороны, напомнив себе, что моя вельветовая куртка и футболка надежно спрятаны внизу, а джинсы хотя бы частично защищены пузырчатой пленкой. Я также сказал себе, что, по крайней мере, хуже уже не будет, когда я наконец доберусь до угла, который приберегал напоследок. Я подумал так в то время, потому что, как предположил Мартин, даже пыль вблизи более ортодоксальных карьеров была настолько мелкой, что была скользкой, и вскоре это проявилось как по текстуре, так и по цвету. Если бы пыль была чистым углеродом, она, я полагаю, напоминала бы графит, но даже пыль лучшего валлийского антрацита все еще была достаточно загрязнена, чтобы усилить ее способность образовывать миазмы.


Я не мог удержаться, чтобы периодически не вытирать руки о пузырчатую пленку, хотя и знал, что это не помогает ситуации. Я также не мог удержаться от того, чтобы время от времени не прикасаться рукой к своему лицу, лбу и волосам, хотя и знал, что от таких прикосновений пятна станут еще хуже. К тому времени, когда я обошел еще тридцать футов полок, не найдя ни одной книги, за которую был бы рад заплатить больше 50 пенсов, я понял, что, должно быть, представляю собой настоящее зрелище, и то, что Мартин сказал в машине о вопиющем несоответствии удобств ванной комнаты, внезапно стало казаться пророческим воплем скорби.


Несмотря на вышеупомянутую неадекватность, мои спутники один за другим поднимались по лестнице, чтобы воспользоваться удобствами. Лайонел был единственным, кто рискнул заглянуть в гостиную, чтобы посмотреть, как у меня дела, и он едва переступил порог, хотя у него не было никаких причин опасаться сверхъестественного присутствия, поскольку он был полностью вооруженным экзорцистом. Когда я сама остановилась передохнуть, то воспользовалась возможностью осмотреть свои черты в зеркале, и мне удалось оттереть худшие из пятен туалетной бумагой, но даже тщательное намыливание не смогло стереть с моих пальцев большую часть грязи.


Когда я возобновил свою работу, я еще раз вспомнил то, что написал в “Чакун са гуле” о том, что мы вдыхаем останки умерших с углекислым газом каждый раз, когда наполняем легкие, и на этот раз я подумал о жизни и смерти людей, добывавших уголь, и о том меньшинстве среди них, которое доблестно пыталось улучшить свой разум с помощью письменного слова, внимательно изучая страницы, которые я сейчас переворачивал, вероятно, стыдясь остаточной пыли на своих пальцах, которую не смогли удалить никакие средства для мытья.


Однажды в Университете Рединга я посетил открытую лекцию А. Н. Уилсона, прочитанную вскоре после завершения его "Жизни Иисуса", в которой он доказывал, что богатая внутренняя жизнь мыслей и чувств, которую мы сейчас воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, в значительной степени является продуктом книг, и особенно романов. Уилсон утверждал, что люди, которые жили и умирали в рамках устной культуры, не обладали достаточными умственными ресурсами, чтобы выстроить надежный внутренний монолог, поток сознания под давлением. В то время я ему не поверил, но, стоя в книжном магазине Мартина, подумал, что если это если бы это было правдой, такие люди вряд ли были бы в том положении, чтобы оставлять после себя призраков, когда они умирали и разлагались. Если бы пыль действительно могла сохранять какой-то дух, это, по необходимости, был бы дух читателей - в этом случае книжная пыль должна быть самой одухотворенной из всех.


Когда я сформировал эту странную мысль, ощущение того, что я уже был в этой комнате раньше, вернулось в полной силе, быстро и непреодолимо.


Я не останавливался в своей рутине снятия книг с полок, проверки их титульных листов и возврата, но автоматизм этой рутины внезапно стал угнетающим и казался неестественным. Раньше, когда это ощущение охватывало меня, я думал, что это аномалия: ощущение, которое я должен был испытывать только во сне, — но теперь оно вообще не казалось аномальным, потому что теперь казалось, что я действительно был таким во сне, где я имел полное право вспомнить книжные магазины, посещенные в других снах, и погрузиться в любопытную ностальгию по едва сделанным ранее открытиям, которые были утеряны в предыдущие моменты пробуждения.


Как и во всех подобных эпизодах просветления, у меня не было ни малейшего желания просыпаться; на самом деле, у меня было сильнейшее из возможных желаний остаться таким, каким я был, потенциально способным схватить и удерживать любое сокровище, которое принятие желаемого за действительное могло бы вложить в мою ужасающе черную руку.


Свет шестидесятиваттной лампочки, казалось, стал тусклее, а стены комнаты, казалось, придвинулись ближе. Корешки книг, казалось, потемнели, а воздух, казалось, стал гуще и тяжелее. Поскольку я знал или воображал, что нахожусь в состоянии сна, я не был чрезмерно обеспокоен — напротив, я был полон решимости сохранить состояние, в котором силы желания могло бы хватить, чтобы привести меня к драгоценной находке. Мне пришло в голову, что комната стала сверхъестественно похожа на яму, как в прямом, так и в переносном смысле. Мусор на полках был просто каменной матрицей воображения, инертной и бесполезной, в то время как тексты, которые я искал, были полны ментальной энергии, которую нужно было читать только для того, чтобы согреть и осветить мое внутреннее существо.


Поскольку в 1997 году в моей коллекции было уже двадцать тысяч томов, список моих желаний сокращался годами, а работы, которые я отчаянно желал найти в то время, были настолько редкими, что потребовалось бы настоящее чудо везения, чтобы найти доступные экземпляры. Без какого-либо магического ритуала, который помог бы мне в поисках на складе Мартина, у меня был только честный труд для выполнения моей задачи: простая, прямолинейная решимость убедиться, что ничто не ускользнет от моего внимания. Я искал с неумолимой эффективностью. Я работал методично вдоль полок, не обращая внимания на miasmic пыли, в хрупкой надежде, что где-то под его заслоняя плащ клад может быть в режиме ожидания: копия Gyphantia, или Omegarus и Syderia, или мумия!, или старая дева талисман, в любом издании и в любом состоянии, лишь бы текст был завершен.


В конце концов дышать стало так трудно, что у меня слегка закружилась голова, и, казалось, стало так темно, что у меня не было другого выхода, кроме как прервать свою работу. К тому времени я нашел несколько книг, которые действительно хотел приобрести, хотя там не было ничего особенно ценного. Я аккуратно разложил их на полу, в самом чистом углу комнаты, прежде чем перейти к заключительной фазе моих поисков: алькову у окна.


Освещение в тайнике было необычным из-за сочетания тени от угла алькова, которая перекрывала часть света от шестидесятиваттной лампочки, и света уличного фонаря, падавшего косо через окно. Сумма двух эффектов обеспечила бы достаточно света для чтения названий на корешках, если бы какие-то названия все еще были видны, но ни одного не было. Хотя я думал, что дела пошли настолько плохо из-за пыли, что шансов на ухудшение было немного, я серьезно ошибался. Книги Глофейда Диафола были на порядок хуже, чем книги из других шахт и Институтов для рабочих. Черный есть черный, вы можете подумать, и так оно и есть, но, тем не менее, в черноте есть интенсивность, и, как я уже выяснил, необходимо было учитывать текстуру и потенциал не просто сгущения окружающей атмосферы, но и преобразования ее в миазмы, которые были не просто пропитаны тенью, а особым видом тени.


Я решительно осмотрел книги, которые Мартин уже расставил по полкам, а затем принялся за коробки, методично завершая работу по расставлению полок, которую начал Мартин, просматривая титульный лист каждого тома, прежде чем аккуратно разложить его в папку, которая вскоре заполнила верхние полки и неуклонно продвигалась вниз.


Увы, это были самые скучные книги, какие только можно себе представить. Надежды, связанные с участием в обществе Эмиля де Жирардена или одном из его ответвлений, вскоре рухнули. Тридцать процентов книг были на валлийском, а тридцать процентов - на английском - известные религиозные трактаты. Все тома по философии и истории были дешевыми перепечатками банальных текстов, а поэзия и художественная литература состояли из разрозненных наборов стандартных авторов. Тем не менее, я продолжал.


Если вы собираетесь стать одержимым, вы должны отнестись к этому серьезно. Если вы начинаете поиск, вы должны закончить его, и вы должны утешаться тем фактом, что в конце концов действительно наступит время, когда ваша кожа действительно не сможет больше впитывать угольную пыль, даже самую мягкую и шелковистую, какую только можно себе представить.


К тому времени, когда мне стало плохо, я уже стоял на коленях, осматривая нижние полки в шкафу, так что мне не грозило падение, но, тем не менее, мне пришлось протянуть руку, чтобы опереться о полки. Мои глаза начали играть со мной злую шутку; фосфены осветили черный воздух, как скопление звезд, и сама тьма начала струиться и смещаться, как будто она была наполнена сонмом суетливых теней, подобных тем, что, должно быть, сгрудились вокруг Орфея в Подземном мире, стремясь услышать его питательную музыку: сонм столь огромный и переполненный, что его отдельные части, казалось, боролись за присутствие в узком коридоре, который с каждым мгновением становился все более узким и удушающим.


Пыль, которая насыщала атмосферу вокруг моей головы, теперь казалась такой плотной, что воздух производил впечатление скорее жидкого, чем газообразного. Моя трахея рефлекторно закрылась, и я обнаружил, что задыхаюсь, заглатывая воздух и опьяняющий дух, который владел им и насыщал его. Казалось, он просачивается в мое существо через кишечник, легкие и каждую мою пору, добираясь до моего сердца.


Однако я строго сказал себе, что все это было иллюзией, что я просто слегка увлекся в своих поисках печатных арканов и что все симптомы, которые я ощущал, были просто психотропными.


Это просто грязь, сказала я себе. Все, что мне нужно, это умыться. Десять минут с фланелью, и я буду в порядке.


Я не боялся. Я был странно уверен в своей затаенной уверенности, что мгновенного усилия будет достаточно, чтобы вывести меня из кажущегося состояния сна и вернуть к бодрствованию, когда бы я ни захотел вынырнуть, и мне снилось слишком много подобных хрупких снов, чтобы поддаваться панике в любой удобный момент. Итак, я пил души умерших, как во сне, и пил их с удовольствием. Я даже пил их с жадностью, потому что знал, что они были мне ближе, чем кто-либо из простых родственников. В конце концов, что такое мой собственный дух, как не смесь всего того, что я прочитал и внутренне переварил?


Даже если А. Н. Уилсон так сильно ошибался в своей оценке большинства людей, как я подозревал, подумал я, он, безусловно, был прав относительно себя и был прав относительно меня. Моя внутренняя жизнь, мой напряженный поток сознания был продуктом текстов и любви к текстам. Я был упырем всю свою жизнь; чего мне было бояться в этой темной комнате, полной шумных духов? Большая часть моей жизни и большая часть моих эмоций были потрачены и порождены общением с мертвыми; какая мне была необходимость чувствовать угрозу или даже подозревать присутствие зловещего зла в пыли книг?


За исключением, конечно, того, что это была, строго говоря, не книжная пыль: это была угольная пыль, остатки жизни, намного более древней, чем любая мыслящая жизнь ... или, по крайней мере, любая мыслящая жизнь, о которой мы знаем или способны представить.


Во всяком случае, мне казалось, что в моем состоянии сознания, похожем на сон, я много пил, жаждая дальнейшего опьянения. А почему бы и нет? The dust, в конце концов, был ранее невкусным вином.


Я почувствовал легкое возбуждение, как будто влажный ветер и приторное тепло окутали меня, но не оставили никакого впечатления. Мне казалось, что угасающие красноватые отблески кельтских сумерек проникают в мои легкие и в мое сердце. Я чувствовал себя так, словно наследие Мерлина и Талиесина и сила магии друидов были в моем мозгу и в моем паху. Мне показалось, что я слышу музыкальные голоса людей удачи, произносящих свои заклинания, смешанные со сдавленными криками угольщиков, задохнувшихся от горючего газа или раздавленных падающим камнем, и все это эхом отдается в пустых пространствах моего разума.


Это была странно восхитительная фантазия, остро преследующий сон: фантазия настолько восхитительная и сон настолько навязчивый, что был момент, когда я бы очень хотел сохранить его от жестокого проникновения осознанности - но именно этот момент тоски в реальном сне ускоряет возвращение нормального сознания. Из-за того, что я слишком сильно осознал, что вижу сон, я не мог поддерживать измененное состояние ума. Мой врожденный скептицизм напомнил мне, что, в конце концов, черная дрянь, которую я выпустил, спускаясь с полок, на самом деле была просто гадостью.


Моя поддерживающая рука двинулась вдоль деревянной полки, и мои чувства пошатнулись. Это была всего лишь малейшая регулировка, но мой мизинец вытащил тонкую занозу из поврежденного дерева, и крошечный укол боли заставил меня ахнуть. Вздох перешел в кашель, а затем в приступ кашля — и водопад черной пыли каскадом посыпался из моего открытого рта на ладонь.


Шестидесятиваттная лампочка зажужжала и замигала, и ее свет стал заметно ярче. Я заставил себя подняться на ноги, прогнал момент наркотической сонливости, вдохнул чистый и прохладный воздух, взял себя в руки, а затем направился прямо в ванную, чтобы ополоснуть руки, прежде чем взять фланель и приступить к серьезному делу приведения себя в порядок.


Сначала, когда я посмотрелся в зеркало, мое лицо напоминало адского бесенка, но со временем это впечатление не смогло устоять перед напором мыла и горячей воды. Я методично приводил себя в порядок, смывая грех навязчивой книжной жажды, главного порока фаустовской эпохи.


Я не проклинал себя за то, что потерял контроль над состоянием сна. Как только восстановилось полное сознание, ir легко восстановил свои привилегии и гегемонию. Сны по своей природе хрупки и мимолетны, и только смерть может освободить нас, в конце концов, от вездесущей обязанности пробуждаться от их тяжкого бремени. До тех пор, сказал я себе, пока фланель не сделает свое дело, вероятно, лучше всего спрятать их временные призраки подальше, в укрытия забвения, и радоваться.


Всегда предполагая, конечно, что ты можешь.


OceanofPDF.com


ГЛАВА VI


В краткосрочной перспективе это, казалось, не было проблемой. Тщательное мытье моего лица, волос, груди и рук не только избавило меня почти от всей пыли, которая прилипла ко мне снаружи, но и, казалось, смыло все следы недомогания или галлюцинаций. Понятно, что у меня остался легкий привкус во рту, а когда я высморкался, на носовом платке появилось уродливое черное пятно, но у меня не разразился полномасштабный аллергический ринит. К тому времени, когда я был готов спуститься вниз, я чувствовал себя непоколебимым, как скала.


В конце концов, я вернулся к своим коллегам-следователям, сжимая в руках свою скудную добычу. Лучшими вещами, которые я нашел, были пара переплетенных томов Сборника Рейнольдса, включая серийную версию "Фауста" Г. В. М. Рейнольдса и потрепанные экземпляры "Мартина подкидыша" Эжена Сью, "Креза-преступника" Джорджа Гриффита и "Волшебной воды" миссис Ридделл.. Все они были в посредственном состоянии, но все это были названия, которые я был бы рад добавить в свою коллекцию. Учитывая, что охота началась и закончилась так бесперспективно, добыча казалась неплохой, и все еще оставалась небольшая вероятность, что я смогу пополнить ее из запасов на первом этаже.


Лайонел, Мартин и Пенни сидели внизу тихо, как церковные мыши. Сначала я подумала, что они, возможно, спят, хотя свет был включен, и осторожно спустилась на цыпочках по последним нескольким ступенькам, но Лайонел огляделся, когда я достигла этажа, и сказал: “В чайнике еще чай. Мы все выпили по второй чашке.” Его голос звучал медленнее, чем обычно, и немного хрипловатее.


“Я в порядке”, - заверила я его. “Видели какие-нибудь признаки присутствия?”


“Точно не видел, - сказал он мне, - но мы определенно что-то почувствовали, не так ли?”


“Все не так плохо, как было”, - сказал Мартин, возможно, слегка недовольный тем, что в его магазине не смогли предложить сверхъестественные товары, - “но я определенно это чувствую”.


“А как насчет тебя?” - Спросил я Пенни.


“Кажется, здесь нет ничего объективного”, - сказала она, печально глядя на свои инструменты. “Но я определенно что-то чувствую". Он слабый, но он есть. По тону ее голоса я понял, что она разочарована. Трудно произвести впечатление на людей субъективными ощущениями; она знала, что, если не сможет унести с собой какую—нибудь осязаемую запись - фрагмент пленки, след на своей вращающейся таблице или прыгающую стрелку амперметра, — ей нечем будет заинтересовать педантичных инквизиторов Общества психических исследований.


“Наверху есть что-нибудь?” - Спросил Лайонел, явно ожидая отрицательного ответа, вероятно, потому, что он спрашивал именно меня, а не подозревал, что причина его беспокойства была ограничена первым этажом.


“Просто книги”, - сказал я, инстинктивно защищая свою репутацию скептика, а также то, что я считал честным. “Сотни и сотни книг, которые никто никогда не захочет читать, и несколько десятков, которые кто—то мог бы. Я нашел только несколько, но они не будут просто лежать у меня на полках непрочитанными. В каком-то смысле мне жаль остальных. Вся мысль, которая была вложена в их создание! Все умственные усилия! Если бы у них были только голоса, они бы требовали внимания, как вы думаете? Они были бы взволнованы, не так ли, тем, что их наконец вытащили из гробов и выставили на всеобщее обозрение? Книги от Glofeydd Diafol — которые, кстати, я закончил раскладывать для тебя, Мартин, хотя и не в алфавитном порядке — будут особенно рады снова увидеть дневной свет, когда рассветет, после столь долгого томления в темноте, в собственных миазмах.”


Мартин не поблагодарил меня за эти усилия; я предположил, что он не передумал выносить все самые грязные предметы из комнаты наверху и складировать их в угольной яме для использования в качестве зимнего топлива, когда сменится сезон. Когда я рассмотрел их, эта мысль уже не казалась мне такой ужасно кощунственной, как раньше.


На самом деле, я размышлял — но не озвучивал — книги, о которых идет речь, вполне могли подумать, если бы они были способны думать, что Судный день наступил, когда Мартин впервые распаковал их. Возможно, некоторые из наиболее оптимистичных думали, что, по крайней мере, в справедливом мире они могли бы попасть в рай, а не в ад, но теперь, когда я предстал перед их придирчивым взором и обнаружил, что в них нет недостатка, должно быть, наступает разочарование.


Интересно, сколько времени потребуется книге, чтобы дать выход отчаянию? Я ожидал, что это будет недолго, если это будет книга из библиотеки шахтеров - книга, которая уже почувствовала вкус тьмы бездны в глазах и разуме своих читателей.


“Вы ведь не принимаете это всерьез, не так ли, мистер Стейблфорд?” Мартин заметил без излишней злобы. “Для вас это просто шутка”.


“Что ж, - сказал я, - мне искренне жаль, если вы думаете, что мое скептическое присутствие каким-то образом сдерживает паранормальные проявления. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы ночь оказалась захватывающей - даже тревожащей. С другой стороны, у вас могут быть причины быть благодарными, если скептицизм приведет к исчезновению феномена, даже не дожидаясь изгнания нечистой силы.”


Лайонел сочувственно кивнул, очевидно, все еще считая, что экзорцизм следует считать последним сообщением. Однако Мартину, казалось, было достаточно, и он просто хотел поскорее покончить с этой ночью, каким бы ни оказался результат и его последствия.


“Проблема со скептиками, ” добавила Пенни, стараясь формулировать свои замечания в общих чертах, - заключается в том, что они слишком полны энтузиазма, чтобы принять собственную нечувствительность как доказательство того, что не к чему быть чувствительными. Они как слепцы, отрицающие, что зрение возможно. Знаешь, не все одинаковы. Все разные, и некоторые люди могут чувствовать присутствие того, чего не могут другие. ”


“Возможно, ты прав”, - мягко сказал я. “Ты не возражаешь, если я немного подвигаюсь? Я постараюсь тебя не беспокоить”.


“Не стесняйся”, - сказал Лайонел с типичным дружелюбием. “Нам нет необходимости сидеть на месте или молчать. Впереди у нас еще долгая ночь — достаточно времени, чтобы присутствие дало о себе знать более остро, если оно того пожелает.”


“На самом деле, ” сказала Пенни, - это могло бы помочь кое-что найти, если бы мы выключили свет”.


“Вероятно, так и было бы”, - согласился я. “Это сделало бы нас более чувствительными как к воображаемому, так и к реальному”.


Она не настаивала на просьбе, а Мартин не выказал ни малейшего желания выключить свет. В конце концов, это был его магазин, поэтому никто не оспаривал его право принимать решения.


Я еще немного проверил полки, но мое сердце больше не лежало к этому, и мои последние слабые надежды найти что-нибудь растаяли, так что в конце концов я сел, образовав что-то вроде круга со своими тремя спутниками.


“То, что вы чувствуете, - предположил я им, - скорее всего, связано с атмосферой, чем с паранормальными явлениями. Даже если не принимать во внимание аномальную угольную пыль из Glofeydd Diafol, перемещение всех книг и их расстановка по полкам неизбежно привели к появлению какого-либо органического мусора. Здесь, внизу, стоит заметный запах, а запахи иногда имеют подсознательные компоненты, которые вызывают чувство легкой тошноты или беспокойства. Мартин, по-видимому, в состоянии точно судить, что сейчас это не так заметно, как было раньше, так что вполне возможно, что это полностью исчезнет, как только магазин проветрят день или два и как следует пропылесосят. ”


“В этом нет ничего неправдоподобного, - вставил Лайонел, - и, вероятно, разумно поискать естественные объяснения, прежде чем переходить к сверхъестественным”.


“К сожалению, ” сказала Пенни, “ я вынуждена согласиться. Как бы мне ни хотелось обнаружить здесь свидетельства подлинного присутствия паранормальных явлений, я должен признать, что то, что я на самом деле чувствую в настоящее время, вполне может быть легкой тошнотой, вызванной чем-то материальным, витающим в воздухе. ”


“Что не обязательно означает, что это неинтересно”, - послушно заметила я. “Необычный уголь от Glofeydd Diafol вполне может потребовать анализа, который может провести современный масс-спектрометр, чтобы определить, есть ли среди его примесей что-то уникальное. Даже очень простые органические молекулы могут вызывать выраженные психотропные эффекты, включая метан, а другие возможные загрязняющие вещества, такие как закись азота, могут иметь весьма драматические последствия. Было бы совсем неудивительно, если бы люди, работающие в шахтах, действительно время от времени видели разные вещи, включая довольно сложные трюки разума.”


“Что не означает, ” вставила Пенни, “ что от всех паранормальных явлений можно отмахнуться как от ‘простых трюков разума’. Мы не должны упускать из виду тот факт, что на небе и земле действительно есть больше вещей, чем можно представить в рамках чисто материалистической философии.”


“Аминь этому”, - добавил Лайонел.


“Что ж, ” признал Мартин, хотя и неохотно, “ если пара дней, потраченных на то, чтобы дать пыли осесть, проветрить комнаты и хорошенько смазать локти пылесосом, действительно избавят от проблемы, я, безусловно, буду рад выполнить эту работу. Будет трудно убедить жену, though...an ’ возможно, было бы лучше также провести экзорцизм, просто на всякий случай ”.


Я не был полностью уверен, что выполнение экзорцизма действительно квалифицируется как “безопасная сторона” с точки зрения потенциальных проблем с психическим здоровьем, но это было не мое решение.


Лайонел, конечно, был прав насчет того, что впереди у нас долгая ночь. Я внес свою лепту и ни на секунду не сомкнул глаз.


Некоторое время я болтал с Лайонелом обо всем, кроме религии. Мы вспомнили несколько старых времен и нескольких старых друзей; он рассказал мне все о Fortean TV, а я рассказал ему обо всех историях и статьях, которые написал за последнее время. Я ожидаю, что остальным это показалось более чем немного скучным, хотя Лайонел продолжал втягивать их в разговор при каждой возможности. Ему нравится быть жизнью и душой каждой вечеринки, и иногда ему это удается, даже когда кажется, что это тяжелая борьба. Он был главным посетителем книжного магазина в тот промежуток времени; он был личностью, которая заполняла его.


Все это время я наблюдал за ними троими. Я наблюдал, как они осматривают окрестности, ожидая чего-то, что, казалось, всегда было на грани наступления, но так и не наступило. По крайней мере, какое-то время они, казалось, все еще ощущали отголоски более темного присутствия — в этом я был уверен, хотя они и не предпринимали подробных попыток описать или обсудить это, — но они понятия не имели, что это было. Им, вероятно, хотелось бы, чтобы это стало более шумным, не столько потому, что это раскрыло бы это более полно и яснее, сколько потому, что они думали, что шумиха могла бы каким-то образом содержать собственное объяснение — но это ни к чему не обязывало.


Я думаю, всем им казалось, что надежда Мартина на то, что немного терпения и чистоплотности станут решающими добродетелями, преодолевающими присутствие, вполне может оправдаться. Недолгое влияние, которое пограничное присутствие оказало на атмосферу магазина, постепенно ослабевало, возможно, просто благодаря нашему человеческому присутствию; не требовалось никакого экзорцизма, чтобы убедить его ускользнуть в небытие. Час за часом, дюйм за дюймом, книжный магазин Мартина с привидениями, как мне казалось, приходил в уныние.


Насколько я мог судить, мы ничего не сделали, чтобы способствовать медленному угасанию присутствия, но мы ничего не сделали, чтобы предотвратить это. Никто из нас не имел ни малейшего представления, как поощрять это, и трое из нас не захотели бы этого делать, если бы знали как. В отсутствие такой помощи это, казалось, сдалось и ушло.


По мере того, как ночь устало тянулась к концу, я наблюдал, как трое моих спутников становились все более сонными, поскольку привычка проверяла их решимость. Я слышал их голоса, медленные и невнятные, когда сны тянулись к ним, даже когда они изо всех сил старались не заснуть — но бодрствование победило в войне, и сны, которые могли бы овладеть ими, будь они одни, растворились во все более пустом воздухе. Пыль, поднятая усилиями Мартина и моей экскурсией наверх, уже начала оседать, оседая на поверхностях стен и окон, коврах и потолках. Даже когда я впервые сел за стол, воздух больше не соответствовал винтажному духу; с наступлением утра он становился более плоским и пресным, все более насыщенным слабыми запахами живой плоти.


К тому времени, как рассвело, Мартин и Пенни пришли к согласию, что присутствие ушло - что его хватка была сломлена. Мартин немного беспокоился, что он может вернуться, как только снова найдет его одного, но Лайонел заверил его, что он был бы более чем готов вернуться, если бы Мартин счел это необходимым, и был бы счастлив провести ночь в одиночестве в помещении, если бы это был единственный способ выявить его присутствие. То, как он это сказал, подсказало мне, что он не ожидал, что произойдет что-то подобное; не совсем понимая почему, он, казалось, был убежден, что присутствие ослабило свою хватку.


Мы все позавтракали в местном кафе, прежде чем троица из нас, возвращавшихся в Кардифф, отправилась в путь. Лайонел выпил много черного кофе, чтобы убедиться, что ему не грозит опасность заснуть за рулем, хотя ему было не привыкать к всенощным бдениям.


“Кстати”, - сказал Лайонел нам с Пенни после того, как Мартин попрощался и вернулся в магазин. “Пара других людей попросили меня набрать испытуемых для эксперимента, который они проводят, и я подумал, может быть, вам двоим это будет интересно”.


“Что за эксперимент?” Осторожно спросил я. Лайонел готовит множество пирогов, очень немногие из которых представляют собой заурядную разновидность стейка с почками, так что я была готова практически ко всему.


“Все честно”, - заверил он меня. “Ответственные люди имеют степени респектабельных университетов в области психологии и компьютерных наук, и они базируются в Университете Гламоргана”.


Университет Гламоргана однажды отказался даже провести со мной собеседование для работы преподавателем творческого письма, а в 1997 году они были единственным университетом в Великобритании, пытавшимся предложить степень в области научной фантастики, так что эта конкретная новость меня совсем не обнадежила.


“Я поверю вам на слово”, - терпеливо сказал я, - “но что должен проверить эксперимент и что он на самом деле влечет за собой? Мой единственный неизменный принцип относительно экспериментов заключается в том, что если в них задействованы иглы, то я - нет.”


“Они экспериментируют с сенсорными стимулами, воздействующими на мозговые волны”, - сказал он вежливо. “Никаких наркотиков; просто музыка, я думаю, хотя я знаю только смутные очертания. Аксель — он специалист по информатике — написал программу, которая анализирует электрические реакции мозга на различные стимулы, а затем разрабатывает, как реорганизовать стимулы таким образом, чтобы спровоцировать гипнотическое состояние.”


“Я худший в мире гипнотизер”, - сказал я ему. “Моя мать много лет работала гипнотерапевтом, прежде чем уехала на пенсию в Испанию, и она даст мне рекомендацию, если ты спросишь ее. Разум подобен ядерному бункеру. Внушаемость, по любой шкале, которую вам угодно назвать, абсолютный ноль.”


“Я знаю”, - сказал он. “Отчасти поэтому я подумал о тебе. Аксель и Клэр попросили меня попытаться найти им широкий спектр субъектов, от самых доверчивых до самых скептичных. В последней категории ваше имя было первым, которое пришло на ум.”


“Я надеюсь, что моя крайность не была первой, которая пришла мне в голову”, - сказала Пенни, готовясь почувствовать себя оскорбленной.


“Конечно, нет, - сказал Лайонел, - но им также нужны люди посередине, и серьезный исследователь с предельно открытым мышлением, вероятно, будет идеальным вариантом. Очевидно, им понадобятся люди с богатым воображением, но им также понадобятся люди, которые будут проверять все, что они могут придумать. У вас много академических знаний о дальних уголках человеческого разума, которые могут быть очень полезны в качестве справочной информации. ”


“Почему богатое воображение?” Я поспешил спросить. “Что именно они хотят сделать, когда используют свое модное программное обеспечение для наведения гипнотического транса”.


“Клэр не нравится термин "транс”, - уклончиво ответил Лайонел. “Насколько я понимаю, они пытаются достучаться до коллективного бессознательного…Алекс называет это Комическим Умом и быстро заявляет, что он не говорит о Боге в общепринятом смысле этого термина, хотя, на мой взгляд, это, конечно, так.”


“Они пытаются использовать наведенный гипноз, чтобы войти в контакт с Богом?” - спросила Пенни, звуча так же скептически, как и я.”


“Ну, нет”, - сказал Лайонел. “Это всего лишь моя интерпретация. Клэр и Алекс предпочитают такие термины, как подразумеваемый порядок и коллективное бессознательное, хотя я думаю, что Алекс счел Космический разум более полезным в попытке объяснить свою теорию простыми словами добровольцам, на которых он уже протестировал свою систему. Однако теперь этот предварительный этап завершен, и они готовы провести должным образом оформленный и строго контролируемый эксперимент ”.


У меня, бывшего преподавателя методологии, были серьезные сомнения относительно того, будет ли эксперимент Алекса и Клэр соответствовать моим стандартам экспериментальной корректности, но это была второстепенная проблема. Более важным моментом было то, что то, чем они, казалось, занимались, согласно туманному отчету Лайонела, звучало интересно — по крайней мере, для меня так же интересно, как книжный магазин с привидениями. Пенни казалась не менее заинтригованной.


С другой стороны, подумал я, я не только считал себя невосприимчивым к гипнозу, но и человеком, который не только не верил в Космический Разум, но и продолжал бы не верить в него, даже если бы посмотрел ему в лицо. Я и представить себе не мог, что стану идеальным испытуемым ... но каждому добросовестному эксперименту нужен своего рода контрольный образец.


“Мне нужно больше деталей, прежде чем я соглашусь”, - сказал я.


“Я тоже”, - сказала Пенни.


“Конечно”, - согласился Лайонел. “Алекс или Клэр позвонят вам, если вы согласны, и, очевидно, смогут лучше, чем я, представить, о чем идет речь, но могу ли я сказать им, что вы в принципе согласны с идеей участия?”


Я уже собирался сказать "да", когда меня осенила другая идея. “Они же не собираются поместить нас в камеру сенсорной депривации?” Осторожно спросил я.


“Я не думаю, что они могли бы себе это позволить, ” сказал Лайонел, - но я думаю, что их метод действительно предполагает определенную сенсорную депривацию”.


“Что ты считаешь человеком с степенью сенсорной депривации?” Поинтересовался я.


“Как я уже сказал, я не знаю всех деталей, ” объяснил он, - но вы будете полностью проинформированы заранее, если захотите принять участие. Я сомневаюсь, что это сложнее, чем повязка на глаза и наушники — как я уже сказал, они используют музыку, чтобы помочь им достичь гипнотического состояния, которое они контролируют с помощью электродов, прикрепленных снаружи к черепу. Могу ли я, по крайней мере, дать им ваш номер телефона, чтобы они могли выступить самостоятельно? Вы действительно были бы им полезны. Если они проводят эксперимент только с теми людьми, которые с готовностью выстраиваются в очередь за такого рода приключениями, есть опасность, что все результаты будут выглядеть как самообман. Получить такого рода работу через какую-либо экспертную оценку и так достаточно сложно.”


Пенни выглядела слегка неуверенной, теперь, когда я поднял вопрос о сенсорной депривации, и, очевидно, обдумывала его.


“Я не знал, что Fortean Times использует систему экспертной оценки”, - сказал я, изображая смех, пока сам обдумывал это. “Хотя я полагаю, что это единственный журнал в мире, который мог бы публиковать свои статьи дальше сэра Исаака Ньютона, Человека-Мотылька и Вельзевула. Однако, если Космический Разум запишется в команду, я полагаю, вы сможете обойтись без мелкой сошки.”


“Очень смешно”, - сказал Лайонел. “Могу я сказать им, что вы двое заинтересованы? Они оплатят вам проезд на поезде до Понтипридда и обратно на время предварительного расследования, плюс ночлег и гонорар в пятьдесят фунтов. Это немного, я знаю, но...


“Но если это сработает, я смогу пообщаться с Космическим Разумом”, - закончил я за него. “Кто знает, что у нас может быть общего? Я надеюсь, он не хочет, чтобы я поместил его в книгу — я серьезный писатель-скиффи. Я сказал он? Я имел в виду ее, конечно. Или это. Или....”


Пенни прервала меня, чтобы спросить: “Когда?” - Очевидно, закончив обдумывать, услужливо скрыв тот факт, что я не придумал кульминационного момента для саркастического монолога.


“Расписание может быть изменено в соответствии с вашими предпочтениями”, - сказал Лайонел. “Это произойдет не раньше, чем через неделю, но после этого вы, вероятно, сможете забронировать наиболее удобное для вас место”.


“Нет ничего плохого в том, чтобы послушать подачу, ” сказал я, сдаваясь, “ но мне нужно больше деталей, прежде чем принимать окончательное решение”.


“Я тоже”, - согласилась Пенни, - “но это действительно похоже на то, чем должно интересоваться Общество, так что есть большая вероятность, что я соглашусь сделать это от их имени, при условии, что они позволят мне отчитываться перед обществом так же, как и перед ними ”.


“Спасибо”, - сказал Лайонел. “Они будут на связи”.


Черный кофе явно подействовал, по крайней мере, пока мы не добрались до железнодорожной станции, где Лайонел высадил меня, прежде чем отвезти Пенни домой.


“Во всяком случае, путешествие не было потрачено впустую”, - сказал Лайонел, когда я вышла из машины. Он смотрел на мою дорожную сумку, которая была набита книгами, которые я купил по фунту за штуку — совершенно разумная цена, учитывая, что это были только экземпляры для чтения — у экономного Мартина.


“Ни в малейшей степени”, - сказал я. “Сказать по правде, я не думаю, что кто-то из нас это сделал. Иногда все, что требуется, чтобы изгнать бесовское присутствие, - это на некоторое время заполнить помещение людьми и поговорить об обычных вещах. Возможно, с этого момента Мартин будет чувствовать себя в магазине как дома ”.


“Будем надеяться на это”, - сказал Лайонел. “Спасибо, что пришли”.


Я помахал рукой на прощание, когда машина тронулась с места.


Я проспал в поезде без сновидений всю обратную дорогу до Рединга и проснулся, чувствуя себя достаточно бодрым, несмотря на долгую ночь. У меня была слабая головная боль и легкое чувство дезориентации, но я списал это на нарушение моего циркадного ритма.


Когда я встал, чтобы выйти из поезда, я заметил, что оранжевая обивка была заметно испачкана черным, и почувствовал себя соответственно виноватым. Я подозревал, что мою куртку придется сдать в химчистку, несмотря на то, что я не отнес ее наверх, и я знал, что мои джинсы определенно придется отправить в стиральную машину как можно скорее, но я полностью верил в способность современных технологий удалить последние остатки пыли от Glofeydd Diafol.


Наш мир негостеприимен из-за материи, находящейся не на своем месте, сказал я себе, выходя со станции и направляясь к автобусной остановке, и, если уж на то пошло, из-за разума вне времени. Не имея возможности предсказывать будущее, я понятия не имел о том, что должно было произойти.


OceanofPDF.com


ГЛАВА VII


Друзья Лайонела из Университета Гламоргана, очевидно, были увлечены, потому что они, конечно же, не теряли времени даром, следуя его нащупыванию.


Я вернулся домой в обеденный перерыв, быстро перекусил, а затем поднялся в кабинет поработать. Я рассматривал возможность написания абсурдистской комедии под названием “Книжные черви", в которой высокоумный инженер-генетик по имени Боудлер создает новый вид грамотного червя, который ест чернила и выделяет их, с целью научить его заменять ругательства наборами звездочек. Однако, когда он добивается успеха, к нему быстро подключаются другие заинтересованные стороны. Инженеры-генетики, работающие на иранских мулл, начинают массовое производство подвида, который может преобразовывать любой текст в мире в Коран, заставляющий научное сообщество сплотиться и создать множество видов противоядий, чтобы обратить процесс вспять. Затем вступает в силу естественный отбор, и борьба за интеллектуальную гегемонию начинается всерьез. Производители Корана вскоре отходят на второй план, потому что не могут адаптироваться, но те, кто колонизирует нишу любителей Библии, вскоре развиваются до такой степени, что все, от Книги Бытия до Откровение преобразовано в следы экскрементов, представляющие полное собрание сочинений Вольтера, Дэвида Юма и Ричарда Докинза, что, конечно, заставляет всех библейских фундаменталистов начинать петь с нового листа гимна. На самом деле я еще не начинал, потому что все еще не придумал концовку и сильно подозревал, что это было бы слишком глупо, чтобы когда-либо увидеть ее напечатанной, поэтому я не был чрезмерно расстроен, когда зазвонил телефон.


“Доктор Стейблфорд”, - произнес мужской голос. “Это Алекс Касл, говорит с факультета психологии Университета Гламоргана. Лайонел Фанторп сказал, что я, возможно, позвоню вам по поводу нашего исследовательского проекта.”


“Он это сделал”, - подтвердил я. “Однако, прежде чем я добровольно соглашусь стать подопытным кроликом, я хотел бы узнать больше о том, что это влечет за собой. Я так понимаю, что вы будете соблюдать принцип информированного согласия и, по крайней мере, скажете мне, что вы на самом деле собираетесь со мной сделать, даже если не будете вдаваться в подробности о теории, которую вы тестируете, на случай, если это противоречит моим ожиданиям.”


“О, я не прочь немного рассказать вам о теории”, - беспечно сказал Аксель. “И экспериментальный дизайн действительно довольно прост, хотя я должен признать, что оборудование на первый взгляд может показаться немного пугающим. Мы не можем позволить себе полномасштабный резервуар для сенсорной депривации, поэтому, по сути, это просто удобное кресло в пустой комнате. Конечно, у вас будут наушники для воспроизведения гипнопотока и предварительной музыки, и мы приклеим вам на глаза две половинки шарика для пинг-понга, чтобы исключить визуальные раздражители. Мы наденем вам на череп электродную сетку, но на ощупь она будет похожа на сетку для волос — ничего тяжелого.”


“Гипнопоток?” Переспросил я.


“Это то, что мы называем записью начальной релаксации. Лайонел сказал мне, что твоя мать гипнотерапевт, так что ты, должно быть, прослушала их десятки. Мы поиграем это немного, пока электроэнцефалограф не сообщит нам, что вы достигли сознательного расслабления; затем мы добавим музыку, очень осторожно. Мы, конечно, не играем его громко — чуть выше порога слышимости. Есть еще одна фаза, но она не агрессивна и совершенно безвредна, и она начнется только во время второго сеанса ”.


“На самом деле я не очень расслабляюсь”, - предупредил я его. “Разум подобен стальному лезвию — очень устойчив к гипнотическому внушению”.


“”Как я уже сказал, первый сеанс включает только сознательное расслабление. Что касается вызванного гипнотического состояния во время второго сеанса, вы можете быть удивлены. Ограниченное тестирование, которое мы провели, показывает, что наш метод опускания субъекта через различные уровни полусознания в состояние сна является весьма эффективным. Вы действительно спите, не так ли, доктор Стейблфорд, поэтому ваш мозг прекрасно знает, как перемещаться по всем фазам полусознания, даже если ваш разум иногда отказывается обращать внимание на обычные стимулы?”


“Я редко помню свои сны”, - сказал я ему. Если только они не о книжных магазинах, я не добавил, хотя, конечно, думал именно так. “Если ты усыпишь меня, я, вероятно, ничего не буду помнить, когда проснусь”.


“Это возможно. Однако мы стремимся не ко сну, а к определенному гипнотическому состоянию, объективно измеряемому с помощью анализа мозговых волн. Вы, случайно, никогда не занимались медитацией?”


“Несерьезно. В основном, я позволяю своим эндорфинам делать свое дело. Я полагаю, что если я начну вызывать состояния блаженства на ежедневной основе, я могу стать зависимым от них. Писателю круглосуточно требуется присутствие духа — и ясность ума тоже, если он может справиться с этим, хотя я признаю, что существует множество бестселлеров, которые, вероятно, даже близко не подошли к этому.”


“Это хорошо”, - дружелюбно сказал он. “Мы стремимся не к состоянию блаженства, как это иногда называют, а к чему-то сверх этого. Мы пытаемся проникнуть гораздо глубже в примитивные части разума, чем стандартные техники медитации, чтобы попытаться установить более тесный контакт с содержимым коллективного бессознательного.”


“Или Космический Разум?”


“Если хотите. Эту фразу я нахожу иногда полезной, пытаясь объяснить свои идеи непрофессионалам, хотя на самом деле это всего лишь повторение ‘коллективного бессознательного’. Преимущество состоит в том, что мы избегаем юнгианских атрибутов, не принимая во внимание альтернативные атрибуты, связанные с идеей Бога. Короче говоря, да, мы надеемся, что наш метод наведенного гипноза позволит нашим испытуемым получить доступ к части разума, которая не является индивидуальной и идиосинкразической, а общей для всей человеческой расы и, возможно, для менталитета самой вселенной. ”


Для меня это звучало крайне сомнительно, но я не хотел вступать в философские дебаты по телефону. Были более приземленные вопросы, которые требовали разъяснений. “Какую музыку ты используешь?” Я спросил его. “Обычная музыка под настроение, я полагаю — сдержанная музыка?”


“Для начала, но мы также стараемся использовать привычки и особые вкусы отдельных участников. Мы просим людей взять с собой что-нибудь из их собственной любимой музыки: то, что они хорошо знают, наслаждаются и играют для собственного удовольствия. Это не обязательно должно быть особенно расслабляющим — главное, чтобы это было то, что вам нравится. Необходимо, чтобы вторая фаза процесса была связана с искусственными ритмами, которые уже имеют встроенные реакции в мозге.


“Это интересный подход”, - признал я, хотя совсем не был уверен, что моя любимая музыка, большей частью готик-рок, идеально подойдет для соприкосновения с Комическим Мышлением, если такое вообще возможно — в чем я, конечно, сильно сомневался.


“Это жизненно важный аксессуар к конкретному гипнотическому процессу, с которым мы экспериментируем, и к цели, которой мы пытаемся достичь. Клэр любит говорить, что транс и танец равны трансцендентности ”.


“Я не танцую”, - сказала я ему, только немного холодно. Уравнение показалось мне смутно знакомым, но это был скорее Рассел Хобан, чем Дипак Чопра, так что я не был совсем уж несимпатичен. Я не возражаю против того, чтобы жизнь имитировала искусство, при условии, что это демонстрирует хоть каплю хорошего вкуса.


“Нет, ты не обязан”. Аксель ответил, немного чересчур серьезно. “Ты не можешь танцевать, пока ты подключен к оборудованию. То есть физически. Это больше похоже на танец внутри. То есть внутри транса.”


Я не тратил время на поиск возможных каламбуров к слову "транс", поскольку это то, что лучше всего оставить менеджерам бойз-бэндов.


“Моя любимая музыка - готик-рок”, - предупредила я его. “Я думаю, что бригада ТМ предпочитает индуистские песнопения ”Полям нефилимов".


“”Я не знаком с их творчеством, ” сказал мне Алекс, что совершенно не удивило меня, хотя и продемонстрировало резкое отсутствие хорошего вкуса, - но важно то, что у вас есть к нему привязанность. При правильном руководстве Музыка может служить воротами к альтернативным состояниям сознания. Как только электроэнцефалограф измерит ваши реакции на знакомую музыку, он сможет синтезировать звуковой ландшафт, который управляет реакциями нейронов. Боюсь, это займет некоторое время и потребует не одного сеанса, но с имеющимися в нашем распоряжении компьютерными мощностями и синтезаторным оборудованием наша программа должна быть способна разработать музыкальную последовательность специально для вас, которая, мы надеемся, позволит вашему мозгу открыть пути к глубинам бессознательного ”.


“Открываем двери восприятия?” - Спросил я.


Он понял отсылку. “Дело не в психоделическом возбуждении”, - сказал он. “Мы надеемся получить более сфокусированные и более последовательные результаты, чем старые эксперименты с ЛСД, которые, на мой взгляд, больше похожи на случайные взрывы ментальных фейерверков, чем на контролируемые одиссеи в коллективном бессознательном. Мы не предполагаем точности подробного юнгианского анализа архетипов бессознательного, хотя будет интересно, если мы обнаружим некоторые из его архетипов. Мы стараемся непредвзято относиться к тому, каким может быть содержание коллективного бессознательного и как оно действует по отношению к сознанию, с одной стороны, и их коллективным и универсальным аспектам - с другой. Мы, конечно, можем подробнее поговорить о предыстории проекта, когда вы будете здесь, но я надеюсь, что рассказал вам достаточно, чтобы вы могли решить, подниматься на борт или нет. ”


Это действительно звучало безобидно, а также интригующе. “Хорошо”, - сказал я. “Я запишусь. Когда я тебе понадоблюсь? Я абсолютно гибок, работаю на себя и в настоящее время на самом деле ничем не занят.”


“Это здорово. Мы должны все настроить и подготовить к запуску к концу недели, и мы проведем несколько заключительных тестовых запусков в выходные, а сам эксперимент запустим в понедельник. Подойдет ли вам вторая половина дня вторника для первого заезда? Вам нужно будет переночевать здесь, но второй заход в среду должен положить конец экспериментальному запуску, и вы можете вернуться домой вечером, если это вас устроит. ”


“Все в порядке”, - заверил я его. “Сколько компакт-дисков я должен взять с собой?”


“Четырех должно быть вполне достаточно, но вы можете взять с собой пару дополнительных, если хотите. Лайонел Фанторп будет проводить сеансы в понедельник и вторник утром, и он вызвался встретить вас на станции Понтипридд, отвезти в отель, а затем отвезти в лабораторию, если вы сможете сообщить ему, во сколько прибывает ваш поезд.”


“Сойдет”, - сказал я, не удивленный тем, что Лайонел вызвался быть подопытным кроликом номер один.


“Тогда увидимся через неделю”, - сказал он с юношеским энтузиазмом.


“Хорошо”, - сказал я. “Сообщите Космическому Разуму, чтобы он ожидал меня и не слишком пугался моей репутации”.


Я повесил трубку, а затем начал задаваться вопросом, правильно ли я поступил.


В каком-то смысле это казалось полезным отвлечением. Сказать любезному Акселю, что я не был серьезно поглощен в данный момент, было явным преуменьшением. Я не только не был увлечен всерьез, но и испытывал значительные трудности с тем, чтобы на чем-то остановиться. Даже относительно короткие статьи, такие как введение к коллекции Памели, которое я написал несколькими днями ранее, оказались необычайно утомительными.


Меня это серьезно разозлило, потому что не было такого, чтобы меня раньше не бросала одна из моих жен. Бывшая растянула процесс на мучительный год, и хотя **** имела тенденцию исчезать гораздо более внезапно, она также имела тенденцию менять свое мнение по прошествии месяцев, недель или даже дней. За пять лет, прошедших с тех пор, как она ушла от меня в первый раз, я уже сбился со счета, сколько раз она повторяла этот акт исчезновения, хотя нынешнее отсутствие было всего лишь третьим разом, когда она фактически вывезла все свои постоянно уменьшающиеся пожитки из дома, не оставив после себя ничего, кроме щели. Теоретически я должен был бы уже привыкнуть к этому и быть способным просто работать с этим — и, действительно, использовать работу как средство сосредоточения своего внимания. Однако на практике все оказалось не так просто.


Как я уже сказал, я был потрясен собственной хрупкостью, но ужасаться этому - не то же самое, что отрицать это. Очевидный факт заключался в том, что в тот конкретный момент времени я был немного не в себе, и хотя я смог сохранить достаточно храброе выражение лица, пока работал в книжном магазине Мартина, и смог использовать этот эпизод как способ отвлечься, в котором я, вероятно, нуждался, перспектива эксперимента с сенсорной депривацией, в котором какая—то компьютерная программа сначала собиралась прощупать мой мозг, чтобы исследовать его особую чувствительность, а затем использовать их для открытия каналов мышления, которые обычно были закрыты - возможно, по уважительным причинам — казалась немного более сложной. Однако я был достаточно горд своей тщательно культивируемой репутацией упрямого твердолобика, чтобы не отказываться от проверки своей реальной психологической защиты, даже зная, что она находится в состоянии стресса. Я не был уверен, что это идеальное время для попыток заглянуть в бездну и позволить бездне заглянуть в меня, но именно потому, что я не был уверен, я не хотел отступать от этого вызова.


Мысль, что он может на самом деле сделать мне доброго, как дешевая альтернатива лежа на диване психоаналитика, никогда не приходило мне в голову; я всегда твердо придерживаться мнения, что я не лежала на диване психоаналитика, даже если он заплатил мне на том основании, что истинный Йоркширец не терпеть дураков с радостью, и я считал само собой разумеющимся, что все психоаналитики всех мастей, были ИПсО факто дураков. По крайней мере, Аксель Касл сделал один решительно правильный ход, отвергнув существующие фантазии юнгианской мысли и заявив, что погружается в глубокую психику с непредвзятым отношением к тому, что он может найти. Я вовсе не был уверен, что верю ему, особенно учитывая его любовь к идее Космического Разума, но тот факт, что он был готов приложить усилия, чтобы притвориться, говорил в его пользу.


Однако, немного подумав, я решил, что, вероятно, никакого риска нет. Электроэцефалограф не смог бы прочитать мои мысли. Все, что Аксель Касл когда-либо узнает о том, что я испытал под воздействием его синтезированного музыкального трека, - это то, что записали его инструменты, и все, что я хотел ему рассказать. Не то чтобы я ожидал, что мне придется сказать ему что—то, что хоть в малейшей степени поставит меня в неловкое положение, или что я планировал солгать, но знание того, что у меня в распоряжении был последний редут откровенного обмана, казалось мне своего рода страховочной сеткой на тот маловероятный случай, если она мне понадобится.


Я не начинал рассказ о книжном черве; более того, я отбросил эту идею как неосуществимую даже в качестве упражнения в юмористическом абсурдизме и попытался придумать что-нибудь другое вместо этого.


Обычно это было не слишком сложно; я никогда не был чрезмерно склонен к писательскому застою, и если бы у меня под рукой было какое-нибудь заказное научно-популярное произведение, я бы наверняка смог погрузиться в него определенным методом, даже если бы мне не хватало энтузиазма, но я был предоставлен самому себе. По крайней мере, у меня была моя обычная стопка книг для оценки — в то время я был судьей одной из ежегодных премий в области научной фантастики, что заставляло меня продолжать читать по крайней мере сорок или пятьдесят романов—кандидатов в год, хотя в основном без энтузиазма. В 1997 году меня все еще отделяла пара лет от того момента, когда ухудшение моего зрения вынудило меня бросить эту работу, но это уже становилось некоторым напряжением.


Во всяком случае, так я провел вторую половину дня.


Я ел допоздна, но задержка не позволила мне разыграть аппетит, и когда я закончил, то не смог найти по телевизору ничего, что мне действительно хотелось бы посмотреть, поэтому я решил вернуться к чтению, просто чтобы чем-нибудь заняться. У меня все еще слегка болела голова, и я все еще чувствовал себя слегка дезориентированным, но со мной не было ничего такого, что я мог бы квалифицировать как недомогание — просто немного не того цвета. Учитывая мою ситуацию, было бы более удивительно, если бы я не почувствовал себя не в своей тарелке. Когда депрессия и одержимость являются вашими естественными состояниями ума, какими они всегда были у меня, у вас относительно низкие стандарты того, что на самом деле квалифицируется как хорошее самочувствие.


Я вернулся в гостиную, сел на диван и потянулся за книгой, которую оставил на кофейном столике, но так и не взял ее, потому что именно тогда я увидел Дьявола.


OceanofPDF.com


ГЛАВА VIII


Еще не стемнело, и солнце на самом деле не село, хотя и стояло низко над горизонтом. Следовательно, не было никакой возможности, что он был просто игрой мрака. Он сидел в кресле, совершенно расслабленный.


Я знал, кто он такой, и ни на секунду не сомневался в этом, хотя не могу точно сказать, откуда мне это известно. Я никогда не видел его раньше, и он не был похож ни на одно из его общепринятых представлений, но я сразу узнал его. Я узнал его. Он не был чрезмерно высоким — может быть, пять футов десять дюймов или около того - и у него не было никаких обычных атрибутов вроде рогов, бороды или даже пронзительных глаз; на самом деле, его взгляд был мягким и слегка насмешливым. Он был красив, но не как кинозвезда, и одет в повседневный темно-серый деловой костюм с кремовой рубашкой; единственной его уступкой яркому стилю был малиновый галстук.


У меня в голове промелькнуло несколько вопросов, но я не озвучил ни один из них. Я не часто теряю дар речи, но я думаю, что обнаружение Дьявола в вашей гостиной без того, чтобы он потрудился открыть дверь, не говоря уже о том, чтобы позвонить заранее, относится к тому типу случаев, которые могут иметь такой эффект.


Поэтому ему оставалось растопить лед, что он и сделал, сказав: “У вас есть что-нибудь выпить?”


Я подозревал, что он имел в виду не чай.


“Только красное вино”, - сказал я.


“Полагаю, этого хватит, если у вас нет чего-нибудь покрепче”, - уступил он. “Вы, случайно, не хотите открыть бутылку? Мне нужно выпить”.


Мне и самому захотелось немного взбодриться. Винный шкаф был на кухне. Я пошел за бутылкой, штопором и двумя бокалами.


Я почти ожидал, что Дьявол исчезнет к тому времени, как я вернусь, как это могла бы сделать более незаметная галлюцинация, но он все еще был там, когда я вернулся с бутылкой пино Нуар. Он наблюдал, как я откупориваю бутылку и наливаю разумную порцию в каждый из двух бокалов.


Я сделал глоток, прежде чем спросить: “Чему обязан таким удовольствием?”


“Это доставляет удовольствие?” спросил он, слегка удивленный.


“Я просто был вежлив”, - сказал я ему, хотя честнее было бы сказать с сарказмом: “Полагаю, нет смысла спрашивать тебя, сплю ли я и вижу ли сны, потому что я не смог бы поверить тебе, если бы ты сказал ”нет"".


“Ты не спишь, - заверил он меня, “ и нет никаких причин, почему ты не должна мне верить”.


“И я тоже не сошел с ума?” Я спросил, просто чтобы проверить.


“Ты совершенно в своем уме, “ сообщил он мне, - несмотря на одержимость и депрессию”.


“Хорошо”, - сказал я. “Итак, если это не сон и я не сумасшедший, позвольте мне спросить еще раз: чему именно я обязан тем фактом, что сижу в своей гостиной и разговариваю с несуществующим Дьяволом?”


“Я не говорил, что ты не спишь, - указал он, - я только сказал, что ты не спишь. Самый простой ответ на ваш вопрос заключается в том, что моим присутствием вы обязаны психотропной пыли, которую вы вчера вдохнули в таких значительных количествах, и ассоциации, которую вы создали в своем воображении между содержащимися в ней углеродистыми материалами и идеями, вытекающими из прозвища яма.”


“Значит, я сплю?” Неуверенно спросила я.


“И да, и нет”, - ответил он. “Как только вы вошли в комнату наверху в книжном магазине, вы поняли, что соответствующие состояния сознания начали накладываться друг на друга. Очевидно, что совпадение усиливается и становится все более запутанным. Это интересная ситуация, если вы подумаете об этом — и, конечно, возможность, которой у вас, возможно, больше не будет ”.


Наблюдение за тем, как он потягивает жидкое вино из твердого бокала, делало его совершенно материальным, как это бывает в галлюцинациях, но материя, как известно каждому берклианцу, - это возможность ощущения, поэтому, казалось, не было никаких причин чрезмерно удивляться его кажущейся плотности.


“Значит, ты всего лишь плод моего воображения?” Осторожно спросил я его.


“Это один из способов взглянуть на это”, - признал он.


“Однако на самом деле тебя не существует”, - предположил я обвиняющим тоном.


“Я делаю и я не делаю”, - возразил он. “Но, по крайней мере, на данный момент, тебе не мешало бы принять рабочую гипотезу о том, что в каком-то смысле я это делаю, даже если вопрос о том, кто я такой, остается открытым”.


“Теперь я знаю, что ты плод моего воображения”, - сказал я. “Никто из моих знакомых так не говорит, кроме меня”.


“Да”, - ответил он.


“Но даже если есть смысл, в котором ты действительно существуешь, ” допытывался я, “ это не тот смысл, в котором существую я, не так ли?” Однако я догадался еще до того, как закончил наблюдение, какой ответ я получу.


“О”, - сообщил он мне не без некоторого самодовольства. “Я существую гораздо надежнее, чем это. В то время как ты эфемерен, я вечен; в то время как твое существование постоянно прерывается периодами бессознательности, я никогда не прекращаю существовать; и в то время как ты вряд ли остаешься одним и тем же изо дня в день, я гораздо менее непостоянен и гораздо более дисциплинирован в своих метаморфозах. ”


Я предположил, что должен быть благодарен за то, что он не указал на то, что практически вся человеческая раса не знала о моем существовании, тогда как все они знали о нем, в том или ином обличье. Однако я не хотел вдаваться в квиддичный контекст.


“Ты никогда не спишь?” Вместо этого спросила я.


“Никогда”, - подтвердил он.


“Значит, и ты, и Бог”, - заметил я, предполагая, что все его аргументы в пользу его собственного существования также применимы к тезису, антитезисом которого он был.


“Технически, да, “ согласился он, - но у меня нет его способности к длительному невниманию, поэтому можно утверждать, что я более бодрствую, чем Он”. Я восхитился тем, как он подчеркнул местоимения, чтобы безошибочно определить их значение.


“В самом деле?” Переспросил я. “Но все библейские и апокрифические образы, связанные с вами двумя, - это всего лишь фантазия, верно?”


“Не все”, - сказал он.


“Значит, тебя действительно изгнали с небес за грех гордыни и приговорили надзирать за наказаниями в Аду?”


“Не совсем”, - сказал он. “Между нами двумя произошел небольшой, но неизбежный философский спор, который привел к обвинениям в гордыне, но Ада с вечными наказаниями не существует”.


“Это облегчение”, - сказал я, хотя это не было тревогой, которую я когда-либо всерьез испытывал, так что я действительно не мог ожидать, что какой-нибудь Дьявол, вызванный из глубин моего разума психотропным вмешательством, подтвердит эту идею. “Значит, ты здесь не для того, чтобы заключить со мной договор?”


“Конечно, я здесь”, - безмятежно ответил он и сделал глоток вина, прежде чем добавить: “Иначе зачем бы я здесь был?”


“Ты действительно здесь, чтобы выторговать мою душу?” - Что? - спросил я недоверчиво.


“О нет”, - сказал он голосом, который, возможно, должен был звучать скорее ободряюще, чем презрительно, хотя, сделав еще один глоток Пино Нуар, он невозмутимо добавил: “Ты не хуже меня знаешь, как мало это стоит”.


“Я читал Эдгара Аллана По”, - сказал я ему. “Я, конечно, не собираюсь ставить вам на кон свою голову”.


Затем он посмотрел на меня слегка искоса и сказал: “Тогда что же, по-твоему, ты делаешь?”


Я был слегка озадачен, но решил отнестись к этому вопросу как к серьезному, потому что он, как я понял, был довольно важным. Что, по-моему, я делал? Или, по крайней мере, что, по моему мнению, со мной происходило?


“Я думаю, у меня галлюцинации”, - сказал я ему.


“И?” он подсказал, приглашая меня признать неадекватность ответа.


“И…Я пока не совсем уверен. Я предполагаю, что в каком-то смысле я должен дискутировать сам с собой, отражая свои собственные тревоги, сиюминутные и экзистенциальные, и что я создал вас как своего рода фоновый рисунок, чтобы я мог вести дискуссию сам с собой, возможно, воодушевленный тем фактом, что меня только что пригласили установить контакт с вашим двойником, хотя экспериментатор называет его Космическим Разумом, а не Богом. ”


“Я Его тоже так не называю”, - заметил он.


“И учитывая все это”, - сказал я, продолжая свой открытый ход мыслей, чтобы внести ясность, “несмотря на все твои претензии на более безопасное и продуманное существование, чем у меня, ты всего лишь фрагмент моей личности. Ты не независимая личность, действительно способная заключать сделки. На самом деле ты ничего не можешь мне предложить или взять что-нибудь у меня взамен, не так ли?”


“Да, я могу”, - просто сказал он. “У меня действительно есть кое-что предложить, и я действительно хочу кое-что взамен”.


“Что?” Я огрызнулся в ответ.


Я ожидал, что он скажет: “Чего ты хочешь?”, потому что думал, что в этом был смысл галлюцинаторной дискуссии, которую мы вели. Я подумал, что, должно быть, в некотором смысле подвергаю себя допросу, пытаясь задавать себе трудные вопросы и привлекая для этого Дьявола, потому что его было немного легче развлечь, чем Его, он же Космический Разум.


Однако на данный момент он не был готов к такой прямоте. Если это действительно было тем, чем он был на самом деле, если это действительно было причиной, по которой я вызвал его — предполагая, что в некотором смысле я вызвал его, хотя и не осознавая этого, — он хотел добраться до этого окольным путем.


На самом деле он сказал: “Могу я рассказать вам историю?”


Возможно, мне следовало ожидать этого. В конце концов, я писатель, и в тот момент я был писателем, испытывающим временные трудности, о чем еще я мог просить Дьявола более настоятельно, чем о том, чтобы он рассказал мне историю?


“Пожалуйста, сделай это”, - сказал я.


Так он и сделал.


“Позвольте мне сразу сказать, ” сказал он, “ что я не имею никакого отношения к смерти Тоби, Черт возьми. Если люди хотят увидеть что-то от "иронии судьбы’ в том факте, что он потерял голову после объявления своего пари, это их дело, но на самом деле это была всего лишь одна из таких вещей: несчастный случай с намеком на ироническое совпадение. Судьбы не существует. Вещам не ‘суждено быть’, по иронии судьбы или как-то иначе. Они просто есть. В любом случае, люди постоянно ставят мне на кон свои головы, хотя чаще молчаливо, чем явно, и я всегда оставляю их головы на плечах, когда выигрываю, где они могут быть мне как-то полезны. Я бы и за миллион лет не мечтал выиграть на такой ставке с помощью грубого насилия со стороны смертных. Это не в моем стиле.


“Вы можете поверить мне на слово. Я всегда говорю правду. Вот почему приверженцы обманчивой веры называют меня Отцом Лжи, а циники - Бесом Извращенным.


“На самом деле, если тебе нужен мой совет — а тебе действительно следует, потому что нет никого более квалифицированного, чтобы предложить его, — ты продолжишь ставить мне на кон свою голову, молчаливо, если не явно. Для этого и нужна голова. Если ты не готов ставить на кон свой интеллект в вопросах добра и зла, вынося реальные и гипотетические неуклюжие моральные суждения, то что же ты за жалкое подобие человека? Вы должны всегда ставить голову Дьявола, и я совершенно искренне желаю вам удачи, потому что я спортсмен и знаю, насколько велик процент казино в мою пользу.


“Чего вам действительно не следует делать, конечно, если вы цените свою душу, так это ставить дьяволу свое сердце. Это действительно глупо, потому что в таком пари вы действительно не сможете выиграть. Я бы не получил удовольствия от неизбежности твоего проигрыша, не только потому, что нет удовольствия в легком триумфе, но и потому, что у меня нет способности чувствовать это, хотя у меня самого есть сердце. Я плохой человек, я знаю — по определению, — но я не мог бы быть и вполовину таким плохим, какой я есть, если бы у меня не было сердца. Я поставил на кон собственное сердце и проиграл, так что я знаю, каково это. Я знаю меру трагедии, пусть и только интеллектуально, лучше, чем кто-либо другой.


“Но хватит скучных философских комментариев; предполагается, что я рассказываю вам историю.


“Это произошло в Новом Орлеане, в начале девятнадцатого века. В те дни это было мое любимое место в Америке, хотя и не такое, как в Париже. Я оценил могилы, тщательно возведенные над уровнем грунтовых вод, которые наполнили весь город зловонием разложения и фосфоресцированием гниения. Я оценил эксцентричные празднования Марди Гра в городе - хотя, очевидно, не так сильно, как в Венеции, — и я оценил Voudun, который тогда находился на заре своего развития. И я оценил декаданс — декаданс, пожалуй, больше всего. Именно так ориентированы мои эстетические чувства.


“Я остановился у местного плантатора по имени Жак Лакруа, к которому я получил рекомендательное письмо от одного из его агентов в Марселе. По крайней мере, "Жак Лакруа" - это то, как он называл себя в Америке; у него было другое имя, когда он жил во Франции, и он оказался в Консьержери при Конвенте, и ему повезло, что его освободила Дирекция. Ему повезло избежать гильотины. Он был одним из редких иммигрантов, которые действительно сколотили свое состояние в колониях, поднявшись из скромного происхождения до владельца большого поместья, прекрасного дома и более чем трехсот рабов. Как и большинство рабовладельцев, которые когда-то сами были немногим лучше раба, он не был мягким хозяином, но и не самым худшим. Он понимал, что это была хорошая идея - поддерживать людей, от которых зависело его состояние, в добром здравии и разумном комфорте.


“Если бы Ад действительно существовал, в нем, вероятно, был бы специальный круг для рабовладельцев — очевидно, если бы Ад когда-либо существовал, ему пришлось бы значительно расширить свои помещения со времен Данте — и еще один для рабов; первые, вероятно, не были бы рады этому факту, но последние, вероятно, были бы, даже если некоторые из них были разочарованы тем, что не попали в Рай. Они, конечно, не были бы разочарованы, если бы узнали правду, но это не так, и они не поверили бы мне, если бы я им рассказал.


“В то время у Лакруа останавливались еще двое гостей. Один из них был старым другом — или, по крайней мере, старым знакомым, который зарабатывал на жизнь, когда не тратил добытые нечестным путем доходы, пиратом, — хотя он предпочитал термин ‘корсар". Когда-то его звали Жан Дюпре, но он, естественно, предпочитал, чтобы в Луизиане его знали как Дюпре, и ему нравилось называть себя ‘Танцующий Джек" Дюпре, потому что каждый пират по имени Жан, Джон или Йохан любил называть себя "Танцующий Джек"." Пираты склонны безжалостно копировать друг друга, потому что это единственный известный им способ стать пиратом; путеводителя не существует. Когда он залегал на дно, то обычно бросал якорь в тайных бухтах дельты Миссисипи, а не присоединялся к банде на Тортуге, потому что у него было слишком много врагов среди себе подобных.


“Дюпре на самом деле не был корсаром, конечно, в том смысле, что он когда-либо получал ордер от Наполеона на преследование английского судоходства — он нападал на кого угодно вообще, при условии, что они вряд ли будут сопротивляться, — но ему нравилась идея быть романтической фигурой, а не вероломной скотиной. На берегу он выдавал себя за денди и был неумолим в своем преследовании женщин. Вероятно, он совершил больше изнасилований, чем Лакруа, хотя у меня нет под рукой точных учетных книг. Конечно, так устроен мир, но следует признать, что Дюпре также спал с более охотными женщинами, чем Лакруа, и я имею в виду не только шлюх. Когда он работал над "песней", денди-акт иногда приносил свои плоды.


“Третьим гостем в доме Лакруа в том сезоне был молодой северянин по имени Абрахам Кардингли. Он был на Юге, чтобы вести бизнес, представляя производителя сельскохозяйственного оборудования, но причина, по которой ему дали эту работу, заключалась в том, что у него были родственники в этом регионе, хотя и дальние. Он был троюродным братом жены Лакруа, и хотя они никогда раньше не встречались, у него завязались своего рода отношения по почте, которых оказалось достаточно, чтобы спасти его от отельного существования, на которое были обречены большинство коммерческих представителей Севера.


“Лакруа нравилось играть роль ведущего; он чувствовал, что это придает ему статус и престиж, а также разгоняет скуку. Он был одним из тех людей, которые были полны энергии и амбиций, стремясь сколотить свое состояние, но которые не совсем знали, что с собой делать, когда оно у них получилось, и любили принимать гостей, чтобы иметь свидетелей, которые заверили бы его, что борьба стоила того, чтобы ее выиграть. На самом деле, ему так нравилось играть роль хозяина, что он, возможно, сознательно предложил гостеприимство самому дьяволу, хотя я слишком вежлив, чтобы просить об этом мужчину, независимо от того, сколькими услугами он может быть мне обязан. Я совершал ту конкретную поездку под псевдонимом Савиньен де Монфор, хотя и старался не афишировать близкие отношения с другими ветвями семьи. Я представлял себя путешественником ради удовольствия и образования, что отчасти было правдой, из Парижа, что также было отчасти правдой в том смысле, что я хорошо знаю этот город и всегда думал о нем как о своего рода духовном доме — во всяком случае, гораздо больше, чем о каком-либо воображаемом Столпотворении.


“Естественно, у Жака Лакруа была прекрасная дочь по имени Люсиль. Я говорю естественно, потому что не было бы истории, если бы не прекрасная дочь — по крайней мере, истории, рассказанной под рубрикой ‘Никогда не доверяй дьяволу свое сердце’, которая, если я забыл упомянуть, является названием этой истории. Одинаково естественно, что она привлекла внимание и Абрахама Кардингли, и Джека Дюпре, хотя и несколько по-разному. Кардингли был северянином пуританского происхождения, если не пуританских наклонностей, и его намерения, какими бы расплывчатыми они ни были, пока он погрязал в юношеском смятении, были полностью благородными. У Джека Дюпре их не было.


“Я не хочу сказать, что Дюпре когда-либо рассматривал возможность изнасилования Люсиль; он не был благородным человеком, при всем желании, но он знал цену гостеприимству, особенно по отношению к пирату. Изнасилование белой девушки могло навсегда закрыть для него весь Новый Орлеан. Соблазнение, однако, было другим делом; если бы ему это удалось, Жаку Лакруа это бы ни капельки не понравилось, и его бы никогда больше не пригласили в это конкретное место жительства — но все остальные сочли бы это довольно забавным, и это только укрепило бы его репутацию "Танцующего Джека’.


“Еще раз, позвольте мне сказать, что я никоим образом не несу за это ответственности. Вещи такие, какие они есть. Это не моя вина. Я должен сыграть свою роль, вот и все. Сам я не бросал похотливых взглядов на Люсиль Лакруа. Было бы нелепо отрицать, что я в некотором роде соблазнитель — у меня есть своя роль, которую я должен играть, — но я не тот соблазнитель, которым хотел стать Джек Дюпре, и в этом качестве он добился определенного успеха. Похоть не входит в число моих смертных грехов.


“Однако, сказав это, я действительно горжусь своей внешностью, когда облекаюсь в смертную плоть. Я всегда красив. Вы, вероятно, слышали другое, но большая часть этого - просто церковная пропаганда. Когда дело доходит до политики, Церковь всегда настроена негативно и никогда не довольствуется полумерами. Вам действительно не следует верить тому, что они говорят обо мне, не больше, чем вам следует верить тому, что они говорят об Аде, но я должен признать, что я не сопротивляюсь на этот счет. Во-первых, это ниже моего достоинства, а во-вторых, мне действительно легче играть свою роль, если люди перегружены глупыми и клеветническими предубеждениями. Я не говорю, что никогда не проявлял себя с копытами, рогами и хвостом, но я делал это только для того, чтобы позлить церковников в духе хорошего настроения. Для обычных целей я красив. Полагаю, по-своему я немного денди, но не такой, как Джек Дюпре или даже лорд Байрон.


“Теперь есть человек, который поставил мне на кон свое сердце, с катастрофическими последствиями — но это уже другая история.


“Суть этой истории в том, что на самом деле не моя вина, что Люсиль Лакруа вбила себе в голову влюбиться в меня, а не в Абрахама Кардингли или Джека Дюпре. Я не сделал ничего, чтобы подбодрить ее, и если бы ситуация была проще, я мог бы подвести ее мягко и вежливо, не причинив вреда. Также не моя вина, что Жаку Лакруа взбрело в голову искренне согласиться с ‘выбором’ своей дочери и выразить ей свое сочувствие в основном потому, что он не хотел, чтобы Дюпре или Кардингли вскружили ей голову.


“Если бы меня там не было, я подозреваю, что кто-то из других мог бы вскружить ей голову, потому что они, безусловно, очень старались. У Кардингли был романтический взгляд на Юг и его легендарных красавиц, и он думал, что имеет какие-то права на Люсиль, потому что она была его дальней родственницей. Он не знал подробностей карьеры Джека Дюпре, но ему не нужна была помощь местных сплетен, чтобы судить, что за человек был пират, и это, несомненно, заставляло его вдвойне стремиться ‘спасти’ Люсиль от опасности соблазнения таким отъявленным негодяем. Он, конечно, ничего не имел против меня, но, похоже, думал, что, поскольку я был гостем Дюпре, мы, должно быть, как две капли воды похожи, и моя располагающая внешность только усилила его подозрения в моей предполагаемой лживости.


“Вполне естественно, что осведомленность Дюпре об интересе Кардингли только добавила остроты его собственному; возможность ткнуть честного северянина в глаз, а также по-своему порочно заняться невинной девственницей, чьи гормоны только начали бушевать, была в его глазах поистине сочным призом. Дюпре не питал иллюзий по поводу сходства своего оперения с моим, но он не совсем понимал, что обо мне думать. Он был хорошо осведомлен об интересе Люсиль ко мне, но как только заметил, что это не встретило взаимности, он отверг меня как серьезного соперника и посчитал, что я не имею отношения к его собственным поискам — по крайней мере, поначалу.


“Как я уже сказал, во всем этом не было моей вины. И не моя вина, что по мере того, как шло время и дни нашего проживания в доме Лакруа превращались в недели, только что описанное стечение обстоятельств постепенно наполнило Кардингли и Дюпре двумя разными разновидностями горького разочарования, переходящими в две разные разновидности гневного отчаяния. Ни один из них не добился никакого прогресса, и оба понимали, что вряд ли добьются его, пока я нахожусь в кадре, несмотря на мою неуверенность в себе, которая, казалось, только разжигала страсть Люсиль ко мне и одобрение этого ее отцом.


“По правде говоря, у меня не было искушения переносить свой запланированный отъезд, чтобы облегчить ситуацию, не только потому, что у меня все еще были дела в городе, но и потому, что было определенное развлечение наблюдать, как двое моих коллег-гостей становятся все более раздражительными, злясь на себя, а также на всех остальных. Я действительно не думал, что дело так быстро дойдет до развязки; я не могу предвидеть будущее, хотя мои суждения о его вероятности неизбежно более надежны, чем у большинства других. Я знал, что у такого соперничества есть синергия, которая увеличивает его токсичность, но, будучи сам спокойным и рациональным человеком, я иногда недооцениваю, до каких глупостей могут довести людей неудовлетворенные страсти.


“Вполне естественно, что именно Джеку Дюпре пришла в голову идея, что если бы он мог каким-то образом убрать меня со сцены, Кардингли вряд ли смог бы составить достаточную конкуренцию, чтобы помешать ему достичь своей цели. Конечно, он бы с радостью выстрелил мне в спину и сбросил мое тело в болото — много пользы это принесло бы ему! — но у него все еще хватало присутствия духа, чтобы понимать, что гораздо лучше подойти к проблеме по-другому. Он некоторое время обдумывал это, а затем придумал своего рода план. Мои относительно скромные привычки убедили его, что я небогатый человек и вполне могу оказаться уязвимым перед финансовой катастрофой.


“Имея в виду эту мысль, Дюпре предложил сыграть в карты, намереваясь обмануть — то есть намереваясь обмануть меня; у него не было намерения нечестным путем брать деньги у своего хозяина, и у него не было особых замыслов в отношении Кардингли, потому что он знал, что это будет выглядеть подозрительно, если он обнищает нас обоих.


“Кардингли не хотел играть; он не был игроком по натуре. Однако он был чужаком в чужой стране и не совсем понимал, каков этикет в подобных ситуациях, и Дюпре постарался намекнуть со всей тонкостью, на которую был способен, что с его стороны было бы невежливо отказаться и это вполне могло быть расценено как недостаток мужества, особенно мадемуазель Лакруа.


“Лакруа на самом деле тоже не хотел играть, вероятно, потому, что не был до конца уверен, что это хорошая идея — играть в карты с таким человеком, как Джек Дюпре, даже если ты был его хозяином, - но Дюпре знал Лакруа долгое время, и в глубине души они были как две капли воды похожи, поэтому он ухитрился разговорить его. Если он и был удивлен отсутствием у меня нежелания, то никак этого не показал; он был слишком нетерпелив, чтобы проявлять подозрения.


“В любом случае, конечным результатом тайных замыслов Дюпре стало то, что однажды вечером после ужина мы вчетвером сели на веранде с парой бутылок того, что называлось коньяком, на двоих, готовые провести за этим ночь. Люсиль не терпелось посмотреть, не потому, что ее интересовала эстетика азартных игр, а потому, что это давало ей возможность с вожделением смотреть на меня. Большую часть предыдущих сорока восьми часов меня не было в городе, и в ее бедных влюбленных глазах чувствовался голод.


“Конечно, я совершенно не возражал против игры; я даже признаю, что был полон энтузиазма, но чего я был полон энтузиазма, так это перспективы поединка умов с Джеком Дюпре. Как и он, я рассматривал двух других как нейтральных, а не мишени. В отличие от пирата, у меня не было намерения жульничать — как я уже говорил ранее, я никогда не лгу, хотя признаю, что время от времени прибегаю к двойному блефу, говоря правду, чтобы ему не поверили, — но у меня было твердое намерение использовать свои превосходные навыки и математическую проницательность, чтобы продемонстрировать ему, что жулики иногда проигрывают, и что в нечестности нет безопасности, даже в честной компании.


“Если бы я захотел, я мог бы добиться того, чтобы карты легли определенным образом, не прибегая к какой-либо реальной ловкости рук, но я бы и не мечтал об этом. Я спортсмен; я был полностью привержен тому, чтобы позволить опасности идти своим чередом, какой бы своенравной она ни была. Я был даже готов проиграть, если бы так сложились обстоятельства. Я не только спортсмен, но и знаю, что иногда можно выиграть больше в большой игре, проиграв в тривиальных — и наоборот.


“По воле случая, с небольшой помощью некоторых довольно неумелых двурушников, Дюпре действительно начал выигрывать. Я тоже, без какой-либо помощи, кроме умения. Лакруа немного проиграл, но большую часть потерь взял на себя Кардингли, который, должен сказать, ни в коем случае не был серьезным исследователем теории вероятностей. Дюпре был намного лучше и мог бы сразиться с ним в честной игре - но это не было целью Дюпре, и хотя он взял деньги, его все больше раздражало, потому что он выигрывал их не из того источника. Я думаю, что он действительно начал бы мошенничать как от имени Кардингли, так и от своего собственного, если бы не сила его собственной жадности и тот факт, что Лакруа тоже начал мошенничать.


“Все трое, конечно, прекрасно осознавали тот факт, что Люсиль наблюдает, и все трое уделяли ей столько же внимания, сколько игре — неблагоразумно, в случае Кардингли, хотя у него, вероятно, не получилось бы намного лучше, если бы он был полностью сосредоточен, основной целью Дюпре — глупой, само собой разумеется, даже если бы я был всего лишь человеком — было нанести мне тяжелые потери, чтобы мне пришлось покинуть дом, но он также надеялся унизить меня в глазах Люсиль, пока я буду играть. старается выглядеть хорошо. Он достаточно хорошо понимал, что в этом отношении потерпел полную неудачу; я не только не был на пути к унижению, но и его выигрыш нисколько не впечатлил Люсиль. Как они могли, когда она смотрела только на меня?


“Что касается Лакруа, он мог видеть, что Дюпре жульничает, и даже при том, что он мог видеть, что он не был намеченной жертвой, он не хотел, чтобы пират ограбил кого-либо из других его гостей, пока они были под его крышей, и поэтому считал своим долгом тушить пожар Дюпре своим собственным огнем. Это сделало ситуацию еще более забавной, а тот факт, что мошенничество Лакруа было нацелено конкретно на Дюпре, на самом деле облегчил мне продолжать выигрывать, играя честно — но это также увеличило скорость проигрышей Кардингли, начатых из-за явной некомпетентности, но теперь усугубленных растущим отчаянием.


“Если бы игра продолжалась достаточно долго, я думаю, что ход событий мог бы измениться, и мы с Лакруа, вдвоем, смогли бы направить хотя бы часть выигрыша Дюпре обратно в его сторону. Кардингли, увы, не обладал таким терпением. Он был из тех людей, которые верили, что удача каким-то образом обязала его быстро возместить свои проигрыши с помощью его собственных безрассудных ставок.


“На следующем этапе игры, благодаря сочетанию моего мастерства и шарпинга Лакруа, Дюпре держался только сам по себе. Он не проигрывал, но и не выигрывал, и он начинал понимать, что его план провалился и что ему придется придумать другой. Лакруа всего лишь отыгрывал то, что ранее потерял. Единственным, кто существенно увеличил его состояние, был я ... а Кардингли все еще проигрывал.


“Возможно, мне следовало обратить больше внимания на предупреждение, когда Кардингли зарычал на меня, что мне ‘дьявольски везет’, когда он проиграл очередную раздачу по глупой ставке, но я все еще был сосредоточен на Дюпре, ожидая шанса сразить его. Поэтому для меня стало полной неожиданностью, когда Кардингли внезапно встал, доведенный до предела своей выносливости эмоциональным напряжением и чрезмерным употреблением коньяка, и обвинил меня в мошенничестве.


“На мгновение я действительно подумал, что он разговаривает с Дюпре, заметив манипуляции пирата, но это было не так. Я видел, как Дюпре рассмеялся, искренне позабавленный тем фактом, что идиот кузен фактически обвинил единственного из своих оппонентов, который не жульничал, а не любого из двух, кто жульничал, — и я также видел, как он немедленно подавил смех, потому что он даже лучше Кардингли понимал, какими должны быть последствия этой глупости, и знал, что дипломатично необходимо скрыть свое самодовольное чувство триумфа.


“Кардингли, конечно, понимал; у него не было оправдания в невежестве. Может, он и неопытный северянин, но он достаточно знал о южных нравах, чтобы понимать, что только что сделал неизбежным то, что нам с ним придется драться на дуэли. Он, конечно, не надеялся убить меня на дуэли, но, вероятно, питал слабую надежду на то, что после этого мне придется уехать, в то время как он, как родственник семьи, мог бы остаться. Это было заблуждение, но, возможно, понятное. Основная причина его прилива крови была, однако, той же, что и причина жульничества Дюпре: он хотел унизить меня в глазах Люсиль. Его суждение о женщинах было таким же плохим, как и о картах.


“Послушайте, месье Кардингли, ’ мягко сказал я, ‘ вы же на самом деле так не думаете’.


“Безусловно, хочу", - сказал он, вероятно солгав — не то чтобы это имело значение. Жребий был брошен. Он никогда бы не заключил такое пари своей головой, но его сердце ... Сердце по сути глупо; оно не принимает во внимание расчеты вероятности ни в краткосрочной, ни в долгосрочной перспективе.


“Что я мог сделать? Мне казалось, что у меня не было выбора.


“На самом деле, ’ сказал я небрежно, - я не жульничал. Месье Дюпре жульничал, а я нет’. Очевидно, я не упомянул о бесчинстве моего хозяина; я всегда говорю правду, но не всегда всю правду. Никто не совершенен — предположительно, кроме Него, и у меня есть сомнения на Его счет.


“Если заявление Кардингли вызвало шок, то мое более чем удвоило его. В конце концов, они все знали, что я не идиот, и, должно быть, точно рассчитали свои слова. Выражение сдержанного удовлетворения на лице Дюпре исчезло, но его сменил хищный блеск в глазах: блеск хищника, который заметил благоприятную возможность. Дюпре был пиратом; он воображал себя удалым и безжалостным фехтовальщиком.


“О боже", - мягко добавила я, когда никто не произнес ни слова. ‘Похоже, мне придется сразиться с вами обоими, не так ли? Кажется, у нас небольшая нехватка секунд, но я уверен, что мы можем пренебречь этой формальностью ради быстрого решения. Как оскорбленная сторона, месье Кардингли, я полагаю, что у меня есть выбор оружия для нашей встречи. У вас есть пара шпаг, месье Лакруа?


“Конечно", - сказал Лакруа.


“Кардингли был сбит с толку темпами, с которыми развивались события, но согласился, чтобы его вывели на лужайку перед домом. Нам действительно катастрофически не хватало секундантов, но не зрителей. Когда по дому разнесся слух, что двое гостей Хозяина собираются напасть друг на друга с обнаженными рапирами, потребовалось всего несколько мгновений, чтобы на краю лужайки образовалось огромное кольцо черных лиц - и Лакруа не приказал своим надзирателям прогнать их. Ему нужны были свидетели, просто на случай, если ему понадобится сорваться с какого-нибудь крючка.


“Первая дуэль не представляла особых трудностей; моей единственной задачей было создать у Дюпре впечатление, что, хотя я был лучшим фехтовальщиком, чем прискорбно неумелый Абрахам Кардингли, я и близко не был так хорош, как он. Однако я знаю, как сдерживаться, и у меня было достаточно навыков, чтобы выглядеть неуклюжим, не рискуя по-настоящему. Я затянул бой на четыре минуты — четыре минуты в фехтовальном поединке — это долгий срок, - чтобы убедиться, что урок прошел успешно.


“Когда я в конце концов ранил Кардингли в правое предплечье, лишив его возможности продолжать бой, я сделал так, чтобы это выглядело так, будто я целился ему в плечо и промахнулся. Я даже притворился усталым, и что ничто, кроме гордости, не побуждало меня немедленно сразиться с Дюпре. Конечно, у него был выбор оружия, и он думал, что поступает хитро, демонстрируя небрежную щедрость, говоря, что мы могли бы с таким же успехом использовать то же самое.


“Люсиль, конечно, все еще наблюдала, и Дюпре не хуже меня знал, что ее восхищение мной пока что только возросло, но его новый план состоял в том, чтобы эффектно перевернуть это преимущество с ног на голову и, возможно, нанести мне ужасную рану в процессе. Он тоже играл сердцем, а не головой — непростительная ошибка для человека его темной полосы.


“Танцующему Джеку, вероятно, потребовалось целых десять секунд, чтобы осознать, что он совершил ужасную ошибку, как только он увидел, как я парировал два быстрых выпада, и в этот момент он смертельно испугался за свою жизнь. Он начал дуэль, намереваясь разыграть денди и танцора и в конечном итоге ранить меня так же, как я ранил Кардингли, хотя и немного серьезнее, но как только он понял, что его вполне могут превзойти как фехтовальщика, он атаковал со всей своей мощью и отчаянием, пытаясь убить меня. Опять же, это было не то пари, которое он заключил бы головой, но теперь он был полон решимости и более основательно обречен, чем раньше.


“Я никогда даже не думал убивать его. Я не кровожадный человек, хотя и не претендую на моральную оценку за это. Кто лучше меня знает, насколько больше мучений на реальной Земле, чем в воображаемом Аду, для человека, который потерпел поражение, унижение и крушение своих желаний? Я не кровожадный человек, но и не милосердный.


“После пятиминутной игры в кошки-мышки я осторожно ранил быстро уставшего пирата в ногу, не смертельно, но достаточно сильно, чтобы поставить под угрозу его карьеру морского разбойника, и достаточно эффективно, чтобы убедиться, что он никогда больше не сможет называть себя ‘Танцующим Джеком’, не вызывая веселья.


“После этого, конечно, никто из нас не мог прилично оставаться в доме Жака Лакруа. Протокол требовал, чтобы мы все собрали вещи и ушли, не потому, что существовала малейшая вероятность того, что нас арестуют за дуэль, а просто потому, что так было прилично поступить.


“Я горячо извинился перед моим хозяином за беспокойство, которое я причинил, но он довольно легко простил меня, зная, чего я не сказал, а также то, что я сказал — и зная также, что я оказал миру услугу, подорвав репутацию Джека Дюпре и убедившись, что он никогда больше не попытается воспользоваться своим старым знакомством, чтобы претендовать на гостеприимство в доме Лакруа.


“Только после того, как я незаметно вышел из дома — первым, кто ушел, потому что я не нуждался в медицинской помощи, — материализовались окончательные последствия моей капитуляции перед неизбежным. Я мог бы это предвидеть; возможно, так и было, но просто избегал думать об этом.


“Люсиль Лакруа последовала за мной в темноту ночи и умоляла меня взять ее с собой. Она призналась в своей любви — страстном увлечении, доведенном до предела двумя дуэлями, на которых я только что дрался и которые, как она не совсем без оснований предполагала, дрались за нее, против двух алчных поклонников, внимания которых она стремилась избежать.


“Дитя мое, - сказал я ей с совершенным душевным спокойствием, ‘ ты не должна этого делать. Вы не должны отдаваться страсти таким образом, предлагая себя так искренне человеку, которого вы не знаете; это путь, который может привести вас без долгой задержки только к позору и разочарованию. Вы должны использовать свою голову, свой интеллект, чтобы мужественно бороться с искушением; ваше сердце всегда будет предавать вас, всегда будет поддаваться глупости. Я встал на свой собственный путь, и тебе не следовало бы следовать за мной, даже если бы ты мог.’


“Может ли кто-нибудь представить, хотя бы на минуту, что она прислушается к таким доводам? Она умоляла меня; она умоляла меня; она угрожала покончить с собой, если я отвергну ее. Возможно, она даже имела в виду именно это. Она была серьезно взволнована.


“Что я мог сделать? Что, по совести говоря, я мог сделать?


“Я дал ей то, что она хотела, и немного повел ее по дороге вечности. Когда я покинул ее без долгой задержки, к позору и разочарованию, я постарался сделать это настолько мягко, насколько это было нечеловечески возможно. Я, как уже сказал, плохой человек, но я обращаюсь к вам как к уравновешенному человеку, который все еще может поставить против меня и выиграть в этом отношении: могли бы вы или любой непавший ангел сыграть лучше?”


OceanofPDF.com


ГЛАВА IX


Зачем Дьявол рассказывал мне эту историю? Очевидно, я слушал ее, ловя каждое его слово, но я никогда не упускал из виду тот факт, что самым замечательным во всей этой истории было то, что он рассказал ее мне.


Я полагаю, более важным был тот факт, что он вообще был там, учитывая, что его не существовало, и, как следствие, тот факт, что он сидел там в чрезвычайно хорошей имитации плоти и пил настоящее пино Нуар, оставшееся после моей последней однодневной поездки в булонский Ашан, из настоящего бокала с явным удовлетворением, но я просто должен был принять это как должное.


Очевидно, у меня были галлюцинации, потому что я принял передозировку преследующего сока, созревшего в переплетах и страницах черных книг от Glofeydd Diafol, пока они находились на хранении. Поскольку я упрямо настоял, как может только йоркширец, на том, чтобы вынуть все книги из коробок и открывать их одну за другой, чтобы взглянуть на их невероятно неинтересные титульные листы, я принял на борт гораздо большую дозу, чем Мартин принял, начиная распаковку, что только вызвало у него жуткое ощущение чужеродного присутствия.


Тот факт, что ему потребовалось двадцать четыре часа, чтобы подействовать, был немного странным, но, вероятно, означал лишь то, что моему мозгу потребовалось время, чтобы полностью адаптироваться к чужеродному присутствию в моей крови. Как любезно указал Дьявол, совпадение в моих состояниях сознания на самом деле началось гораздо раньше.


Во всяком случае, он был там, и вопросы спекулятивной биохимии, вероятно, можно было бы отложить в долгий ящик. Более насущный вопрос заключался не в том, существовал он или нет, а в том, почему. Что именно его парадоксальное существование-вопреки-небытию пыталось донести до меня - потому что, совершенно очевидно, оно пыталось донести до меня что—то, хотя и в бойкой, эллиптической повествовательной манере.


Очевидно, он был не только Дьяволом, каким бы вечным и недремлющим он ни был, но и моим Дьяволом. Он был Дьяволом писателя ... и, что еще более конкретно, Дьяволом писателя-фантаста ... и, что еще более конкретно, изворотливым дьяволом писателя-фантаста с отчетливым патафизическим уклоном.


Как и любая галлюцинация, он был продуктом бессознательного разума: как коллективного бессознательного, снабженного общим аппаратом Космического Разума, так и моего собственного личного бессознательного, искаженного моими особыми переживаниями. Психотропный продукт Глофейда Диафола, однако, придал ему гораздо большую субстанцию, чем обычный материал из моих снов, которые были эфемерными, бессмысленными и обреченными вскоре быть преданными забвению, в еще большей степени, чем моя смертная плоть. Как сказал сам Дьявол, он не был порождением сна — совсем наоборот.


Сегодня мы все знаем, что материя, которую мы действительно можем увидеть и потрогать — материя, соответствующая нашим обычным, несколько обманчивым стандартам реальности, — это лишь крошечная часть материи, которая действительно существует, большая часть вещества Вселенной, состоящая из темной материи. Мы знали несколько дольше, хотя изначально не могли воспользоваться аналогией, что то же самое верно и для разума: та часть разума, из которой состоит сознание и которая поэтому кажется нам “реальной” в том смысле, что она проявляется в виде мысли, эмоции и разума, является лишь крошечной частью нашего разума, большей частью направляющей силы наших желаний, побуждений и импульсов, берущих начало в темном разуме бессознательного.


Во многом так же, как физики испытывают трудности с характеристикой темной материи, потому что наши категории характеристик развились из нашего понимания барионной материи и, следовательно, неприменимы к ней, психологи испытывают трудности с характеристикой темного разума, который по определению находится за пределами сознания и, следовательно, за пределами аппарата, который мы используем для описания сознания: логики и расчетов. Разуму нелегко справиться с иррациональным.


Возможно, в конечном счете, это буквально невозможно, и мы никогда не сможем достичь какого-либо понимания самих себя, кроме понимания крошечной, искусственной, эфемерной, прерывистой части, которая является нашим бодрствующим, мыслящим "я". Но у нас есть ресурсы, которые могут помочь нам проникнуть в тайны бессознательного, потому что бессознательное действительно отбрасывает тени, эхо и отражения различного рода в сознательный разум. Эти вторжения можно уловить, обдумать и, возможно, даже частично понять, когда они принимают форму снов, галлюцинаций и, возможно, самое важное из всех, историй или могут быть адаптированы к ним.


Истории - это самый важный способ, с помощью которого сознательный разум пытается приспособиться к своему соседству с темным разумом и его связи с ним. Мифы пытаются придать некий метафорический смысл существованию и конфигурации мира. Легенды пытаются осмыслить взаимосвязь между настоящим и прошлым. Анекдоты и анекдотами пытаются овладеть существенной иронией и причудливостью повседневного существования. Басни, притчи, извинения, философские состязания и весь аппарат художественной литературы, как натуралистической, так и гетерокосмической, пытаются уловить и синтезировать значения, которые превращают простой всплеск случайности в эстетический образец.


Итак, я решил, что, безусловно, самое важное, что я должен был спросить себя относительно Дьявола — не только из-за моего особого причудливого призвания, но и из-за самой его сущности, идентичности и присутствия, — это: почему он рассказал мне эту историю? Возможно, у него были бы другие, чтобы рассказать мне — и, действительно, он уже сделал это под видом различных отрывочных замечаний, — но в том случае он не только решил рассказать мне подробно, но и фактически предварял его объявлением о том, что собирается рассказать мне историю, и дал ей название. Названия важны, особенно когда они заключают в себе мораль.


Очевидная мораль истории Дьявола, которую он намеренно выставил напоказ, как большой палец автостопщика, была резюмирована в изречении о том, что никогда не следует ставить на кон дьяволу свое сердце, смысл которого был преднамеренным искажением ранее предложенного изречения о том, что никогда не следует ставить на кон дьяволу свою голову. Именно это, по сути, и пыталась донести до меня история Дьявола. Это было то, что предлагало мне мое подсознание, создатель галлюцинации, наряду с настойчивостью пыли Глофейда Диафола. Это должно было быть центральным элементом предположительно драгоценного знания, которое составило бы его часть сделки, скрепленной договором, составляющим суть современной дьявольской мифологии в наш фаустовский век.


Моей первой мыслью, как вы легко можете себе представить, было, что это чрезвычайно мизерная награда. Но тогда, что я мог предложить ему взамен? Сколько именно стоила моя душа, взвешенная на Комических Весах, которые никогда не лгут? Дьявол уже сказал мне, что ему нужно нечто иное, чем моя душа, но я подозревал, что даже в качестве простой метафоры и игры слов моя душа была именно тем, что я должен был пообещать.


Однако я не мог не испытывать жалости к бедняжке Люсиль. Ее, конечно, никогда не существовало, как и Дьявола. Она была всего лишь повествовательным приемом, а не человеком. Вся история была сплетена из выдумок, как и все истории, но это не означало, что дьявол лгал, когда говорил, что никогда не лжет, потому что истории, даже если они не основаны на фактах, все равно могут быть правдой в лучшем, хотя, возможно, и более мрачном смысле, чем простые инциденты в разворачивающейся ткани случайностей. Трагедия - это аспект повествования, и реальные события становятся трагичными только тогда, когда их описывают. Вот почему имеет смысл испытывать жалость к персонажам художественной литературы, и даже испытывать к ним большую жалость и привязанность, чем к реальным смертным, которых мы допускаем в развивающиеся повествования нашей реальной жизни.


Итак, что я на самом деле сказал себе в результате всех быстрых размышлений, всех необдуманных философствований и всех отчаянных поисков интеллектуальной ориентации, которыми я занимался, пока Дьявол рассказывал мне свою историю, было: “Ты можешь сколько угодно изображать из себя героя и разыгрывать честного человека наряду с вершителем правосудия, но факт остается фактом: ты разбил сердце этой бедной девушке”.


“Совершенно верно”, - сказал он.


“И это был злой поступок”.


“Даже если бы это было так, тебе стоило бы иметь в виду, что я злой по натуре, а не по склонности”, - напомнил он мне. “Я существую только как плод коллективного бессознательного, специально для того, чтобы воплощать идею зла, хотя я неизбежно запутался в литературных представлениях фаустовской эпохи, которые различными симпатическими способами преобразили мой образ. Однако, по сути, как бы я ни старался, я просто не могу избавиться от факта, что я злой. Вот почему, хотя нет ничего, кроме пользы, которую можно получить, борясь с мыслью обо мне интеллектуально — ставя на кон свою голову, — нет вообще ничего, что можно получить, принимая меня эмоционально, метафорически ставя на кон свое сердце. Таким образом, ты всегда будешь проигрывать.”


“Итак, по сути, - сказал я, - эта галлюцинация касается не того, что я мог бы узнать, а того, чего я не могу. Когда мы перейдем прямо к делу, единственная причина, по которой ты здесь, это то, что я сам по себе, выхаживаю разбитое сердце?”


“Если бы это было так, ” заметил Дьявол, “ все это упражнение было бы немного бессмысленным, тебе не кажется? Ты не хуже меня знаешь, что жалость к себе - один из худших твоих многочисленных недостатков, поэтому, возможно, было бы неплохо попробовать отложить это в сторону и воспользоваться возможностями, предоставленными нашей небольшой беседой. Вы знаете, что угольная пыль не навсегда останется в вашем организме. В конце концов, ты испортишь это, так же как испортишь все остальное в своей бессмысленной и жалкой жизни, так что тебе не кажется, что было бы неплохо попытаться воспользоваться мной, пока я здесь? ”


“Ты, очевидно, прав”, - парировал я, слегка уязвленный ненужным оскорблением, “но ты, несомненно, простишь мне подозрение, что, учитывая, что ты плод моего воображения, ты в конечном итоге окажешься таким же бессмысленным и жалким — как ты выразился — как и все остальные порождения моего воображения. В конце концов, учитывая, что ты на самом деле всего лишь аспект меня самого, даже если ты и приходишь из темной части моего разума, за пределами обычной досягаемости сознания, ты на самом деле не можешь сказать мне ничего такого, чего я не смог бы придумать сам, не так ли?”


“Это один из способов взглянуть на это”, - признал он, допивая свой бокал вина, которое, как я теперь заметил, было последним в бутылке, хотя я и не заметил, как снова наполнил бокал, что, очевидно, сделал бессознательно, думая о других вещах, - “но это неправильный способ. Рассказывать - это, по сути, прерогатива сознания, аспект мышления, так что да, я не могу сказать вам ничего такого, что, в принципе, вы не только могли бы сказать себе, но и говорите себе, потому что я не могу придумать ничего такого, о чем вы не только могли бы, но и думаете сами. Но это работает и наоборот. Вы могли бы спросить себя, способны ли вы желать чего-либо, что не исходит, по сути, от меня, то есть, способны ли вы проявить какой—либо импульс или направление в своей жизни, какие-либо амбиции или похоть, которые изначально не возникают из бессознательного. Запомни, я не просто воплощение зла, но и воплощение искушения: другая сторона медали.”


Я должен был признать, что он приводил аргументы, о которых я никогда раньше не думал, даже если на самом деле это я думал о них сейчас. Но это была вся моя жизнь в двух словах; в конце концов, я был писателем. В чем состояло мое сочинение историй, кроме выведения на поверхность образов, идей и чувств, которые я никогда раньше не замечал, не задумывал и не ощущал, для того, чтобы их создание могло помочь процессам и развитию моего разума, возможно, не обязательно улучшая его, но, по крайней мере, способствуя его постепенному созреванию и метаморфозе, процессу становления? И разве этот процесс не был процессом открытий, никогда не лишенным сюрпризов?


Он был прав. То, что я делал — или, по крайней мере, то, что я должен был делать — заключало пари головой против Дьявола. Мне следовало бы встретиться лицом к лицу со своей галлюцинацией, если не играть с ней в покер на самом деле или драться на дуэли на рапирах, то, по крайней мере, сразиться с ней интеллектуально. Я должен был разобраться с ним так, как это действительно имело значение, подбирая его остроты, слушая его истории и пытаясь сделать из него историю, насколько это было возможно. То, что он был плодом моего воображения, не означало, что мне нечему было у него учиться, нечего в нем открывать, с какими сюрпризами я мог столкнуться, ужиная с ним, независимо от того, пользовался я длинной ложкой или нет.


“У тебя есть еще бутылка?” спросил он меня, показывая свой пустой стакан.


“Я не уверен, что мне стоит еще что-нибудь пить”, - сказал я. “Если я напьюсь вдобавок к Глофейдд Диафол даст, я могу серьезно запутаться - и если я правильно понял ваше отрицание того, что вы имели какое-либо отношение к удалению головы Тоби Даммита, единственный способ, которым я действительно могу проиграть, ставя свою голову против Дьявола, - это сойти с ума ”.


“Ты не сойдешь с ума”, - сказал он. “Чтобы потерять его, тебе нужно сначала найти его. Ты действительно уверен, что именно там ты сейчас находишься?”


“Возможность того, что я уже потерял его или на самом деле никогда им не обладал, приходила мне в голову, - признался я, - но факт остается фактом, учитывая, что ты всего лишь плод моего воображения, я здесь единственный, кто действительно напивается, и если я открою еще бутылку, то, скорее всего, в итоге у меня будет адское похмелье”.


“Тебе не обязательно пить, если ты не хочешь, - сказал Дьявол, - но мне нужна еще одна бутылка. Как вы прекрасно можете видеть, я вполне способен усвоить это сам, так что нет необходимости беспокоиться о потере контроля, рвоте или похмелье ... если, конечно, вы не захотите этого бессознательно ”.


Я вернулся на кухню и взял бутылку дешевого vin de pays, решив, что, вероятно, лучше быть экономным в общении с этим Дьяволом. Однако, вернувшись, я наполнил оба бокала. Мне показалось невежливым не присоединиться к нему.


Тем временем я взяла себя в руки. Он был прав, и я должна была воспользоваться всеми преимуществами его временного присутствия. Даже если я, в некотором смысле, разговаривал сам с собой, это не означало, что я не мог ничему научиться. “Познай самого себя” - это, в конце концов, первое правило эпикурейской философии. Второе, конечно, “ничего лишнего”, но вы должны брать вещи по очереди.


“Итак, ” сказал я ему, когда он посмотрел на меня слегка неодобрительно, сделав первый глоток из скудного содержимого второй бутылки, “ на что похож Бог?”


“Он ни на кого не похож , - сказал он, - но если ты имеешь в виду, что я о нем думаю, в целом, что ж, он немного раздражает. Все суета и томление духа, как говорится.”


Все знают, что дьявол может цитировать Священное Писание, так что это не было сюрпризом. “Значит, вы одобряете Экклезиаста?” Я заметил. “Во многой мудрости много печали, и тот, кто умножает знание, умножает печаль”?


Не совсем эпикурейское чувство, подумал я.


“Я действительно одобряю Экклезиаста”, - подтвердил он. “Особенно в переводе Тиндаля. Шедевр английской поэзии, даже лучше, чем еврейский оригинал”.


“Как насчет Книги Бытия?” Предложил я.


“Все это выдумки, полностью лишенные связности и здравого смысла”.


“Значит, Эдемского сада никогда не было?”


“Нет, конечно, нет”.


Вряд ли это было новостью. “А Иисус?”


“Совершенно замечательный парень. Хотя ему следовало последовать моему совету”.


“Когда ты привел его на вершину высокой горы и предложил ему царства мира, если он падет ниц и будет поклоняться тебе?”


“Когда я нанес ему краткий визит, вызванный галлюцинаторными эффектами чрезмерного голодания, и напомнил ему о том, что он на самом деле уже знал, но не хотел признаваться самому себе: что ему не обязательно следовать тем путем, которым он шел до самого горького конца, но вместо этого он мог довольствоваться миром. У него могли быть обычные радости повседневной семейной жизни, любовь плоти вместо Своей любви. Я не обещал ему счастья, потому что он не хуже меня знал, насколько ненадежной может быть человеческая любовь, но я указал, что божественная любовь еще менее ненадежна, требуя гораздо больших усилий по самообману. Он бы мне не поверил. Верующие никогда не верят.”


“Значит, на самом деле ты не предлагал ему царства мира?”


“Только в переносном смысле, и я не требовал поклонения в обмен на мой совет. Поклонение - это Его пристрастие, не мое ”.


“Понятно. Тогда как насчет Фауста... и всех остальных историй о пактах и торговле душами?”


“Метафорично и, естественно, неправильно понято. Как любой рассказчик, вы знаете, как легко читателям или слушателям понять все не с того конца”.


Я знал. **** всегда пытался истолковать все, что я писал, как аллегорию нашего брака, в то время как наш брак на самом деле был аллегорией мрачной убежденности в моем творчестве. Однако более насущный вопрос заключался в том, смогу ли я ухватиться за правильный конец палки Дьявола для повествования. Писатели нередко неправильно понимают свою собственную работу, особенно когда они дают волю так называемому вдохновению и начинают копаться в бессознательном.


“Но был настоящий Фауст, - сказал я, - точно так же, как был настоящий Иисус?”


“Да, тоже по-своему замечательный парень, хотя и гораздо менее альтруистичный. Первоклассный ученый, но всегда немного злоупотребляющий психоактивными веществами, в академическом контексте поиска дверей восприятия. Я приоткрыл их для него, по крайней мере, на щелочку. Не моя вина, что ему не понравилось то, что он увидел — в конце концов, он читал Экклезиаста, хотя и не в переводе Тиндаля. Он слишком бурно отреагировал и начал обвинять меня в мошенничестве — обычное обвинение, как вы помните из моей истории, но всегда необоснованное, потому что я всегда говорю правду. Я блефую, но не жульничаю. Мне не пришлось торговаться за его душу, во-первых, потому что я не хотел ее, во-вторых, потому что она ничего не стоила и, в-третьих, потому что единственное проклятие, которому может быть подвергнута любая душа, - это чисто самоповреждение.”


“Но вы действительно заключили с ним договор?”


“О да, я действительно заключил договор. Зачем бы еще он вызвал меня, и зачем бы еще я откликнулся на его призыв? Знаешь, это не значит, что у меня нет других дел.”


“На самом деле, - признался я, - я немного сбит с толку этим. Если Ада нет, то что конкретно тебе нужно делать?”


“Я подаю искушение”.


“Но зачем, если ты ничего из этого не получишь?”


“Потому что это мой смысл существования. То, что я делаю, неизбежно определяется тем, кто я есть. Это еще одно мое преимущество перед тобой — я знаю, зачем я существую; ты - нет ... вот почему тебе приходится придумывать истории, объясняющие это, а также почему большинство из них так трогательно абсурдны. Это не твоя вина, заметь — ты создан по Его образу и подобию, вся суета и томление духа. Ты ничего не можешь с этим поделать. Таково состояние человека. ”


“Но разве Он не создал и тебя тоже?”


“Только в парадоксальном смысле. Я Его противоположность, поэтому я определяюсь тем, кем он не является. Если бы Он действительно был таким совершенным, каким Он себя считает, ему, вероятно, не понадобилась бы антитеза, но, учитывая реальное качество Творения, очевидно, что как только вы преодолеете глупое поклонение, которое требует, чтобы вы просто предполагали, что Он прав априори, достаточно легко увидеть, что во мне еще больше темной материи и темного разума, чем в Нем. Я не утверждаю, что у меня есть все лучшие истории или все лучшие мелодии, но, простите за метафору, у меня их чертовски много.”


Я простил ему эту метафору. Вполне возможно, что существуют непростительные грехи, но этот определенно не был одним из них.


Я отступил несколькими выпадами в словесном поединке по фехтованию. “Хорошо, тогда, - сказал я, - значит, тебе не нужна была душа Фауста, и она все равно ничего не стоила. Так в чем же состоял ваш с ним договор?”


Я предполагал, конечно, что это был тот же самый договор, который он пришел заключить со мной, хотя в глубине души я подозревал, что он, вероятно, достаточно разносторонен, чтобы иметь в запасе не один договор.


“Я уже говорил тебе, и даже рассказчики понимают это правильно: я приоткрыл двери восприятия на щелочку; Я дал ему немного знаний, которых он жаждал; я дал ему капельку просветления”.


Легенда о Фаусте была сформулирована на заре Эпохи Просвещения; в некотором смысле это был миф о его сотворении, его сказочный генезис — отсюда характеристика Шпенглером современной эпохи как эпохи Фауста.


“Я понимаю это”, - сказал я ему, задаваясь вопросом, действительно ли он неправильно понял мой вопрос или он намеренно тупит, чтобы подразнить меня. “Что мне любопытно знать, так это то, что он предложил тебе взамен - что ты получил от сделки?”


“Единственная подлинная ценность, которая есть во вселенной dark mind, и подлинная сущность души: понимание. Я не капиталист; я заключаю только честные соглашения. Я обмениваю понимание на понимание, просветление на просветление, восприятие на восприятие. Я помог Фаусту осознать то, что ему нужно было знать, а он помог мне понять то, что мне нужно было знать. Какой еще вид торговли возможен между светлым умом и темным умом?”


Я не преминул заметить, что теперь он обвинял Фауста — и меня — в легкомыслии, но я должен был признать, что это было справедливое замечание, тем более что мы с ним уже допили половину второй бутылки вина, и у меня начало слегка кружиться голова.


“Другими словами, ” сказал я, “ Вашей основной движущей силой является образование? Вы заключаете договоры с людьми, чтобы узнать о них больше?”


“Ты несколько упрощаешь это. Все гораздо сложнее. Да, когда вы смотрите в бездну, бездна смотрит в вас, и опыт обучения, так же как и эстетический опыт, взаимен ... но вы не должны упускать из виду динамическую составляющую. ”


Легкомысленным я мог быть по определению, и легкомысленным я мог становиться из-за дополнительного злоупотребления психоактивными веществами, помимо дьявольской пыли валлийской ямы, но я не собирался оставаться в стороне от спора. Он не говорил загадками; он просто использовал метод Сократа, как сделал бы любой хороший демон.


“Ты гораздо менее переменчив, чем я, и гораздо более дисциплинирован в своих метаморфозах, - процитировал я, - но ты не неизменен навсегда. Ты вечен, но не неизменен. Вы развиваетесь. И пока вы меняете людей своими искушениями и вечным вызовом зла, мы меняем вас — или, по крайней мере, у нас есть такой потенциал. Таков пакт не только на личном уровне случайных встреч один на один, но и всей шпенглеровской эпохи. Мы находимся в процессе коллективного изменения концепции зла, а следовательно, и природы зла. И то, что ты здесь, благодаря пыли, всего лишь крошечный фрагмент этой более широкой программы?”


“Это один из способов взглянуть на это”, - согласился он. “Упрощенно, конечно, но искусственная простота иногда является полезной интеллектуальной стратегией для легкого ума. Усложнение так часто приводит к путанице”.


“А для темных людей все по-другому?” - Скептически спросил я. “ В пандемониуме нет путаницы?”


“Честно говоря, я не могу этого сказать, ” ответил он, допивая остатки второй бутылки красного, “ поэтому не буду. Напротив: темный разум процветает на парадоксах, каламбурах и патафизике — но это не значит, что в нем нет своего подобия порядка, своих глубоких значений и, прежде всего, своей эстетики.”


В мире есть люди, которые бросили бы вызов его представлению о том, что эстетика превыше всего остального, но я не был одним из них. Я знал, что в конце концов даже математические уравнения, законы физики и принципы этики сводятся к вопросу эстетики. Истина - это красота, а красота - истина, и хотя это, конечно, не все, что нам нужно знать, это краеугольный камень здания.


“Итак, подводя итог, - сказал я, - ты здесь для того, чтобы мы с тобой могли заключить договор. Ты просветишь меня, если я просветлю тебя. Признаю, ты уже ответил на многие мои вопросы — так о чем же ты хочешь меня спросить?”


“Ну, ” сказал он, “ раз уж ты...”


Это, к сожалению, был момент, когда меня вырвало, после чего у меня закружилась голова, все потемнело, и я, вероятно, потерял сознание. По крайней мере, я больше ничего не мог вспомнить до следующего дня и до сих пор не могу, остальное затерялось во тьме разума.


OceanofPDF.com


ГЛАВА X


Если когда-нибудь Дьявол скажет вам, что пить с ним безопасно, потому что вас не вырвет и у вас не будет похмелья, не верьте ему.


Я хотел бы, чтобы это было неправдой, потому что мне действительно хотелось бы верить его заверениям в том, что он никогда не лжет, но, по крайней мере, по моему опыту, он не тот человек, которому можно доверять полностью, и как только доверие исчезает, как только одна простая ложь, какой бы тривиальной она ни была, обнажает ложность универсального обобщения, тогда вы никогда не сможете быть уверены ни в чем, что человек говорит вам правду.


На самом деле, ты все равно никогда не сможешь. Даже если ты никогда не уличишь кого-то во лжи, ты просто не можешь верить ничьим утверждениям, что они всегда говорят правду. Не существует такой вещи, как абсолютная надежность, даже со стороны Него — особенно, на самом деле, со стороны Него Самого. Буквально верно, что никто не является и не может быть совершенным. Независимо от того, насколько безупречным может быть их послужной список на сегодняшний день, всегда существует вероятность того, что следующее утверждение может оказаться откровенной ложью.


Дьявол, возможно, попытался бы опровергнуть обвинение в том, что он солгал о рвоте и похмелье, напомнив мне, что он всего лишь сказал, что я не буду страдать от этих вещей, если не захочу этого бессознательно, — но это по сути нечестная стратегия и неопровержимое утверждение, потому что оно всегда оставляет вам возможность утверждать, что все, что произошло, - это то, чего вы бессознательно хотели.


При всем моем уважении к Эрику Берну, я не хотел этого похмелья. Я, конечно, был подавлен, но, конечно, не был полон решимости наказывать себя за свои грехи таким тщетным и коварным способом.


Итак, возвращаясь к истории, я проснулся в среду утром с адским похмельем, по крайней мере достаточным, чтобы предположить, что, хотя на кофейном столике стояли два использованных стакана, я действительно выпил целых две бутылки сам и на себе ощутил весь их метаболический эффект. Несомненно, если бы это было так - или даже если бы это было не так, и Дьявол действительно унес с собой свою изрядную долю опьянения — действие пыли Глофейдд Диафол добавило свой компонент к синергетической смеси.


У меня, конечно, была бессонная ночь накануне вечером, и я страдал от какого-то коварного отравления, а также от воздействия алкоголя, поэтому не особенно удивительно, что я спал необычно крепко и необычно долго, но я все равно был довольно удивлен, когда проснулся — все еще полностью одетый и лежащий на диване, — что было половина двенадцатого.


К тому времени, как я, насколько мог, оттер блевотину с ковра, выпил полпинты воды и две чашки черного кофе, принял три таблетки парацетамола и съел баночку "Уитабикса", было уже далеко за полдень, и половина дня прошла, совершенно потраченная впустую, без единого выстрела в сторону осаждающих квартал писателей.


Мне все равно не очень хотелось работать. У меня было ужасное похмелье, и как только парацетамол подействовал и головная боль постепенно начала ослабевать, мне нужно было подумать. В конце концов, я встретился с Дьяволом и провел, должно быть, два или три часа в серьезной дискуссии с ним относительно условий возможного соглашения. Это не то, что происходит каждый день, и это определенно то, что требует определенного расследования постфактум.


Неизбежно, что такие расследования начинаются с вопроса: “Я схожу с ума?” и продолжаются дополнительным допросом: “Я уже сошел с ума?” но любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, не тратит время на такие тривиальные вопросы. Были гораздо более важные вещи, о которых стоило задуматься, чем просто вопросы здравомыслия.


Во-первых, конечно, я чувствовал себя виноватым, как бывает после близкой встречи с Дьяволом, особенно такой, в которой не было длинной ложки. Я чувствовал себя виноватым, потому что боялся, что, возможно, обсчитал его. Так или иначе, он действительно дал мне много информации, которая, вероятно, действительно квалифицировалась как просветление, даже если в свете проблемы с похмельем его упорное утверждение собственной правдивости следовало рассматривать как несколько сомнительное. С другой стороны, как только он начал формулировать вопрос, который мог бы позволить мне ответить взаимностью, в моей, несомненно, скромной и легкомысленной манере, я отключился.


Я не смог выполнить свою часть сделки.


Я, конечно, знал, прочитав много историй о сделках с дьяволом, что большинство авторов считают мошенничество в контексте дьявольских соглашений не просто допустимым, но и обязательным. Однако я никогда не считал это этичным - или, что более важно, эстетичным. Мне кажется, что если вы заключаете договор с Дьяволом, то честь обязывает вас его соблюдать. Если ты пообещал ему свою душу, ты должен выполнить ее. Каким человеком ты становишься, если соглашаешься на сделку? Хуже, чем он, как минимум, если он выполнил свою часть работы и предоставил то, что вы требовали. Если вы добровольно предложили себя на вечные муки в обмен на различные уступки, то вам следует это сделать, черт возьми Будь проклят, иначе — каким бы парадоксальным это ни было — ты просто докажешь, что достоин проклятия.


Я не хотел, чтобы меня уличили в недостатках в моих собственных отношениях с Дьяволом, но в ту среду днем я не мог быть уверен, что у меня будет шанс исправиться. В конце концов, если действие пыли Глофейда Диафола исчезнет в течение дня, я могу больше его не увидеть, и если Мартин выполнит свою угрозу сжечь книги и устроить полномасштабную атаку с пылесосом, у меня, скорее всего, не будет возможности повторить эксперимент.


Мне пришло в голову, что у меня все еще есть возможность съездить в сам Пвллмерис; даже несмотря на то, что сам карьер, по-видимому, был запечатан, когда старое Национальное угольное управление в 1947-1987 годах закрыло его, поблизости все еще должно было оставаться много пыли от его особой марки угля. С другой стороны, у меня было подозрение, что простая поверхностная грязь или кучи шлака не справятся с этой работой. Пыль, которую я впитал, как я уже заметил, долгое время накапливалась в ящиках, в которых хранились остатки библиотеки, и это была не просто пыль, это была книжная пыль. Угольная пыль была смешана не только с осязаемой бумажной пылью и чернильной пылью, но и с пылью темной материи интеллекта и риторики, и даже при том, что книги, о которых идет речь, были скучными, по крайней мере, с моей точки зрения, они, тем не менее, были продуктами интеллектуальных и эстетических усилий человека, которые кто-то приложил усилия, чтобы написать, движимый желанием общаться и убеждать, производить впечатление и демонстрировать.


Я не мог не задаться вопросом, что могло бы образоваться из пыли, если бы только книги были лучше, если бы только дух романтизма Эмиля де Жирардена не был вытеснен из них гораздо более скучным и педантичным представлением об образовании. Если бы библиотека действительно состояла, как это, несомненно, должно было быть, из произведений лорда Байрона и Перси Шелли, Уильяма Блейка и Томаса Лава Пикока, Томаса Спенса и Мэри Уолстонкрафт, какого Дьявола они могли бы создать в сочетании с топливом Glofeydd Diafol!


Не то чтобы я жаловался на своего Дьявола, конечно, но не все Дьяволы равны. Некоторые из них более злы, чем другие, некоторые более соблазнительны, а некоторые — но, боюсь, не мои, не говоря уже о Валлийской часовне — одарены гениальностью.


Во всяком случае, в ту среду днем у меня не было гарантии, что Дьявол вернется, чтобы я мог выполнить свое обещание, и, как я уже сказал, я чувствовал себя виноватым из-за этого, как и подобает честному человеку.


Я пытался утешить себя мыслью, что если бы Дьявол действительно захотел вернуться, он наверняка смог бы это сделать, возможно, даже без помощи волшебной угольной пыли, если бы я действительно разозлил ее. В конце концов, теперь мы были знакомы, и ему больше не нужно было соблюдать прежний вежливый протокол. На самом деле я не говорил ему так многословно, чтобы он заходил в любое время, но я думаю, что это, вероятно, было молчаливо понято, хотя тот факт, что я намеренно открыл бутылку плохого вина после того, как мы допили первое, был грехом против принципов гостеприимства.


Это было в то время, когда я изо всех сил пытался убедить себя, что Дьявол может заглянуть снова, если захочет, даже если у него будут только естественные ресурсы моего темного разума, чтобы использовать их впредь, когда мне пришла в голову другая мысль, которая слегка встревожила меня, хотя не было никакой логической причины, почему это должно было произойти.


Что, если Дьяволу не нужно было возвращаться? Что, если ему не нужно было снова разговаривать со мной, чтобы я мог выполнить свою часть сделки, которую мы молчаливо заключили? Что, если я уже выполнил свою часть сделки, бессознательно?


В конце концов, я не мог быть полностью уверен, что перестал говорить, когда закончилась последняя глава. Я не мог вспомнить, чтобы сказал еще одно слово, но это не обязательно означало, что я этого не делал, и даже если я не сказал еще ни слова, это не обязательно означало, что мой разум не продолжал работать так, чтобы Дьявол мог прочитать и понять. В конце концов, он был обитателем темного разума ... и, если быть более точным, моего темного разума.


Возможно, он мог бы получить то, что хотел, даже без моего ведома. Это было бы подло и, возможно, немного несправедливо, но, несмотря на предложенное им ревизионистское переосмысление самого себя, у него действительно была репутация ....


Я, конечно, отказывался в это верить. Я решил, что, несмотря на оговорку относительно рвоты и похмелья, я продолжу доверять ему, по крайней мере, еще некоторое время. Я решил, что он бы вернулся, если бы мог, и что он дал бы мне шанс ответить на его вопросы в свете разума, сознательно, добросовестно и рассудительно, как подобает порядочному человеку и наполовину порядочному писателю-фантасту.


Тем временем, однако, я решил, что для того, чтобы сделать это, мне нужно немного больше подумать над ответами, которые я собирался дать, чтобы они, на самом деле, были настолько добросовестными и рассудительными, насколько я смогу придумать.


Меня немного смущал тот факт, что я не знал точно, какие вопросы он может задать, но это была всего лишь уловка. Все, что мне нужно было сделать, это спросить себя, что на самом деле нужно знать Дьяволу, чтобы продолжить и облегчить метаморфозу коллективного бессознательного, по крайней мере, в моем собственном темном сознании и, возможно, в более общем плане.


Это казалось достаточно простым, и у меня было собственное выражение Дьявола, что простота иногда является полезной интеллектуальной стратегией.


Итак, что же нужно было знать коллективному бессознательному, чтобы его гипотетические архетипы постепенно работали над задачей собственного самосовершенствования?


Это был хороший вопрос — по крайней мере, так казалось в то время.


Я принял еще три таблетки парацетамола, выпил пол-литра апельсинового сока и приготовил себе яичницу из двух яиц на двух ломтиках поджаренного хлеба из муки грубого помола, прежде чем попытаться справиться с этим, а также съел батончик Mars, чтобы увеличить запас сахара. После этого я почувствовал себя лучше, хотя и знал, что не получу никаких наград за здоровое питание и сбалансированную диету.


Затем я начал думать, очень серьезно, хотя и упрощенно — по тактическим соображениям — о природе бессознательного, темного разума, который обеспечивает большую составляющую человеческой психики.


Я начал, достаточно логично, с Шопенгауэра, или с того, что я мог вспомнить из его аргументации, даже не заглядывая в нее — вы помните, что это был 1997 год и что Википедия еще не существовала, поэтому “поиск” все еще требовал определенного количества тяжелого физического труда.


Грубо говоря, напомнил я себе, аргумент Шопенгауэра состоял в том, что жизнь, свобода и стремление к счастью - это плохая ставка, за которую не взялся бы ни один рациональный исследователь теории вероятностей. Даже самого беглого изучения устройства мира достаточно, чтобы продемонстрировать, что сумма удовольствий в нем намного меньше, чем сумма боли, и что грубая вероятность прожить жизнь с терпимым минимумом боли и удовлетворительной дозой удовольствия намного меньше, чем даже меньше. С точки зрения вероятностного анализа игра не стоит свеч. Вот тут-то и вступает в дело темный разум: снабжая нас бессознательной “волей к выживанию”, которая толкает нас вперед вопреки всему, принимая сознательную форму таких откровенно обманчивых, но, возможно, психологически необходимых иллюзий, как надежда, вера и оптимизм. Несмотря на шансы и даже несмотря на знание шансов, мы продолжаем думать, что все может получиться в любом случае.


Бессознательная воля к выживанию, конечно, не ограничивается в своих поведенческих проявлениях и сознательном преломлении простыми вопросами самосохранения, но имеет следствия в виде побуждений к честолюбию и соперничеству — иными словами, к повышению собственных шансов на выживание за счет других, — а также побуждений вести себя так, чтобы способствовать успешному размножению, включая секс и родительскую заботу. Все его сознательные проявления, конечно, подвержены различной степени испорченности и извращенности, а также разной степени интенсивности, которые в совокупности ответственны за большинство индивидуальных черт характера.


Также, согласно Шопенгауэру и другим, существуют различные способы, с помощью которых сознательный разум может попытаться компенсировать естественное увеличение шансов в сравнении с вероятностью избежать боли и максимизировать удовольствие, некоторые из которых действительно работают, в некоторой степени, хотя многие просто вступают в в конечном счете безнадежную борьбу за преодоление трудностей с помощью изобретательности, самообмана и повышенной извращенности.


Естественно, психологи пытались всевозможно усовершенствовать этот базовый шаблон посредством описательных наблюдений и предписывающих рекомендаций, пытаясь провести гораздо более сложный анализ гипотетического содержания и механизмов темного разума и более тщательно разработать рецепты помощи сознанию в его попытках дополнить или заменить слепые и грубые побуждения, подаваемые бессознательным. Однако большинство таких изысков - это фантазии того или иного рода, успех которых почти полностью зависит от эффекта плацебо.


Попытки исследовать работу темного разума с помощью электрического анализа мозговой активности, а не самоанализа — или, как в эксперименте Акселя Касла, в котором я вызвался помочь на следующей неделе, с помощью комбинации того и другого — еще больше усложнили понимание некоторыми интересными способами, но пока не очень много добавили к традиционным формам “покорения разума” или техникам “промывания мозгов”, предназначенным для того, чтобы дать посторонним определенную степень контроля над темным и светлым разумом других людей.


Какое место во всем этом занимал дьявол? Ну, я предположил, что, выражаясь юнгианским жаргоном, он был архетипом коллективного бессознательного: особой группой побуждений, психологические и поведенческие эффекты которых сознанию ничего не остается, кроме как охарактеризовать, и у него есть сильное искушение персонализировать. Он был идеей, сформированной в противоположность идее божественного Творца, ответственного за существование и организацию, и тесно связанной с ней, обычно характеризуемой и часто персонифицируемой как Космический Разум, если не просто как Бог.


Дьявол, с которым я на самом деле разговаривал, был, конечно, не самим архетипом, а всего лишь его сознательным образом, отражением, адаптированным к сознанию — как в целом, так и индивидуально — воображением. Другие люди, которым посчастливилось встретиться с ним, несомненно, увидели бы его по-другому и вели бы совсем другой разговор, даже несмотря на то, что в основе своей он был бы тем же самым и единственным Дьяволом, и у многих из тех других видящих не было бы иллюзии, независимо от того, сколько пыли Глофейдд Диафол или какого-либо биохимического эквивалента они поглотили, что он предложил им такой же договор, какой предложил мне.


На самом деле, многие люди верят, что коллективный компонент темного разума по сути неизменен, и что только личные и идиосинкразические модификации, вносимые в него различными видами магии разума, действующей через сознание, остаются поддающимися модификации или восстановлению посредством тех же процессов. Такие люди верят, что даже иметь дело с личными неврозами трудно, хотя и не безнадежно, но что попытки справиться с неврозами всей расы — врожденными и наследственными компонентами коллективного бессознательного — выходят за рамки индивидуальных действий, даже на арене индивидуального мозга и психики, не говоря уже о каких-либо более крупных масштабах.


Очевидно, я в это не верил, иначе я никогда бы не представлял себе Дьявола таким, каким я его представлял. По крайней мере, я должен был поверить в теоретическую возможность того, что заключение официального договора с Дьяволом, при условии, что каждый из нас полностью выполнит свою часть этого соглашения, может позволить мне внести некоторые изменения в архетипическую архитектуру моего собственного бессознательного — и, возможно, при соответствующих обстоятельствах, позволит мне убедить по крайней мере нескольких других людей в том, что подобные изменения возможны и желательны.


Очевидно, мне пришлось поверить и в последнюю возможность, потому что я был писателем, а в чем может заключаться смысл существования писателя, кроме как в том, чтобы доносить свои идеи до других людей и более или менее изобретательно влиять на их образ мыслей? Даже самый неудачливый писатель в мире — а я был не так уж далек от этого статуса в 1997 году, хотя сейчас я значительно ближе к нему — должен лелеять свои амбиции, даже если горький опыт показывает ему, насколько велики шансы против него, и даже если его запасы веры, надежды и оптимизма настолько близки к нулю, что приравниваются к откровенному отчаянию. Даже если все, что у него есть, - это простое упрямое йоркширское упрямство, он не может сдаться и не собирается сдаваться, особенно когда, по крайней мере, раз в своей жизни, он столкнулся с Дьяволом и поклялся соблюдать договор, который заключил с ним.


Итак, в ту среду, хотя и несколько оцепеневший и ослабевший в остроте интеллекта из-за последствий пыли Глофейда Диафола, похмелья и парацетамола, я понял, что пришло мое время попытаться стать героем, даже если в конечном итоге я буду всего лишь абсурдным Дон Кихотом, и что мне нужно было придумать, что я скажу Дьяволу, если и когда я увижу его снова, и если и когда он начнет допрос, куда, по-видимому, вынудил его мой внезапный приступ тошноты. чтобы порвать с ним.


Чтобы облегчить эту задачу, я решил дойти до Асды пешком, отчасти потому, что у меня закончились хлеб, яйца и другие жизненно важные съестные припасы, а отчасти потому, что я подумал, что было бы разумно запастись дешевым вином, на случай, если Дьявол собирается и дальше требовать моего гостеприимства. Я хотел приберечь последнюю бутылку булонского Пино Нуар для возможного празднования, если **** окажется верен форме и решит вернуться снова, по крайней мере, на некоторое время.


Как это случилось, в конце концов она это сделала — фактически, еще десять раз в течение следующего десятилетия — прежде чем она, наконец, навсегда исчезла в трудностях развода, но это была бы другая история, которая навсегда останется невысказанной, потому что она, по сути, лишена интереса, значимости и неспособна каким-либо образом повлиять на темный или светлый разум кого бы то ни было.


Асда находилась в полутора милях от дома, в основном вдоль метко названной Уайлдернесс-Роуд, так что потребовалось примерно полчаса, чтобы дойти туда, и чуть больше, чтобы вернуться с рюкзаком, полным припасов. Я знал каждый этап наизусть, поэтому мог выполнять его на автопилоте, и я всегда находил это полезной возможностью для размышлений и для выполнения той работы, которую приходится выполнять писателям, когда они на самом деле не нажимают на клавиши, — работы, которую ни один супруг писателя никогда не поверит, что он или она делает, что это нужно делать или даже что это возможно, вот почему уровень разводов среди писателей намного выше среднего.


Но я отвлекся. В ту среду я посвятил полчаса, потраченные на прогулку в Асду, и получасовую обратную дорогу размышлениям о том, что я собираюсь сказать Дьяволу, если он соблаговолит вернуться той ночью, чтобы выполнить свою часть соглашения. Я знал, что единственная выгода, которую я, вероятно, получу от этого, если вообще возможна какая-либо выгода, была личной - что единственный человек, на темный разум которого у меня был реальный шанс оказать хоть малейшее влияние, был мой собственный, — но я не хотел входить в ситуацию в таком настроении. Я хотел мыслить как писатель, выстраивая аргументы, которые могли бы обладать какой-то риторической или убедительной силой, при условии, что они были облечены в соответствующую форму.


То, что я подразумеваю под подходящей формой, по сути, является эллиптической формой. Истина требует собственной риторики, гораздо большей, чем ложь, потому что истина, в отличие от лжи, не имеет уже заложенной собственной убедительности. Ложь предназначена для убеждения и обмана и разрабатывается с нуля именно с этой целью. Истина не предназначена для того, чтобы убеждать — потому что истина просто есть, и поэтому она задумана Космическим Разумом просто для того, чтобы быть. Это должно быть обнаружено, и когда это делается, это часто оказывается трудным, часто абсурдным и, как правило, вообще не очень убедительным на первый взгляд.


Лучший и, возможно, единственный способ сделать правду приемлемой, не говоря уже о убедительности, - это сформулировать ее как вымысел, как басню, притчу, комедию, сатиру или трагедию. Конечно, не все писатели хотят говорить правду, а те, кто хочет говорить людям только то, что они хотят услышать — что, давайте посмотрим правде в глаза, единственный способ понравиться большому количеству читателей, — обычно лгуны, но даже у них обычно хватает совести захотеть незаметно добавить немного правды, потому что они, в конце концов, писатели и выбрали бы что-нибудь другое, если бы у них не было этого смысла существования.


Итак, пытаясь придумать, какой ответ дать Дьяволу, если и когда наш разговор возобновится и наш договор будет завершен, я уже думал о различных способах облечь это в вымышленную форму и превратить в историю — не ту, которую вы читаете сейчас, очевидно, поскольку я прекрасно знал, что никто в 1997 году никогда не снизошел бы до публикации этого. Я знал, что мне придется подождать, пока новая эра публикаций в небольшой прессе не станет экономически рентабельной, или когда самостоятельная публикация станет намного проще, если это когда-нибудь будет стоить усилий рассказать все так, как было на самом деле, а не просто воспроизвести голые косточки истории о книжном магазине с привидениями в качестве своеобразной причудливой шутки.


“Самое важное из всего, - сказал я воображаемому Дьяволу, репетируя то, что я мог бы сказать тому, кто, хотя и не существовал, тем не менее был реальным и материальным, “ это подорвать предполагаемую уверенность темного разума. Самое важное - принять стратегию противостояния очевидному. Всему, что кажется неопровержимым, нужно бросить вызов. Только предварительно ослабив существующие поддерживающие структуры темного разума, можно подготовить его к эволюции и метаморфозам. Цинизм жизненно важен; без распространения цинизма как можно шире и глубже никакой прогресс даже немыслим. Везде, где есть уверенность, мы должны сеять сомнение, а везде, где есть оптимизм, мы должны сеять страх. В противном случае мы просто застрянем в консервативном сознании, которое, поверьте мне, не обладает искупительным потенциалом пыли Глофейда Диафола.


“Мы должны обращать внимание не только на содержание историй, которые мы рассказываем и пытаемся распространить, но и на форму и стратегию повествования. Самой смертоносной из всех болезней художественной литературы является стандартная сюжетная арка, которая завершает историю путем изменения или компенсации некоторых искажений, внесенных по ходу сюжета, посредством очевидного возвращения к нормальности — того, что на техническом жаргоне называется "счастливым концом"."Первая обязанность серьезного писателя, а следовательно, и серьезного Дьявола, состоит в том, чтобы подорвать мифологию ‘счастливого конца", победить и бросить вызов фактору хорошего самочувствия, который хитро намекает читателям, что они должны радоваться, если все возвращается в "нормальное русло", и вместо этого утверждать, что только трансформация и выход за пределы нормальности действительно могут считаться удовлетворительным или интересным завершением.


“Концовки историй, а следовательно, и сами истории, должны настойчиво и повторяюще, и должны утверждать настолько умно, насколько это возможно для человека, что сознание никогда не должно быть настолько легкомысленным, чтобы удовлетворяться нормальностью, что оно всегда должно стремиться к чему-то другому, потому что нет другого способа исследовать возможность чего-то лучшего. Нет ничего плохого в легкомыслии, которое по своей сути противоположно серьезности, но легкие умы должны быть жизнерадостными, а не иллюзорными, и они никогда не должны быть довольны.


“Это должно стать основной стратегией будущего искушения, первой целью будущего зла. Это, по определению, работа дьявола и долг писателя, и именно так мы с вами должны работать в сотрудничестве в будущем ”.


Я остановился на этом не потому, что не мог продолжать — поверьте мне, я могу продолжать и дальше, и дальше, — а потому, что стоит сохранять простоту и делать шаг за шагом. Просветление - это по сути медленный процесс, и большая поспешность иногда приводит к снижению скорости или даже к перегреву и поломке.


В любом случае, я снова добрался до дома, и моя головная боль вернулась в явном виде. Мне остро требовалось принять три таблетки парацетамола и прилечь перед ужином.


OceanofPDF.com


ГЛАВА XI


Не успел я дойти до кровати, как зазвонил телефон. У меня был сильный соблазн подождать, пока автоответчик снизойдет до ответа, но мелодия показалась мне особенно раздражающей, поэтому я снял трубку.


“Привет”, - сказал я.


“Мистер Стейблфорд?”


“Да”, - сказал я осторожно. Эпоха назойливых абонентов уже началась, хотя и не достигла масштабов эпидемии, которых достигла сегодня.


“Это Пенни, из SPR. Мы встретились в понедельник на всенощной в книжном магазине Мартина, и мы оба вызвались участвовать в эксперименте в университете на следующей неделе ”.


“Действительно”, - сказал я удивленно. “Что я могу для вас сделать?”


“Извините, если я вас беспокою, но я хотел спросить вас, хорошо ли вы себя чувствуете. Я думаю, вы были правы, видите ли, насчет того, что в книжном магазине есть что-то, от чего мы можем заболеть. Казалось, что со мной все в порядке, как только я вернулся на свежий воздух, но ....”


На мгновение я действительно подумал, что она собирается сказать, что встречалась с Дьяволом — но это, конечно, было абсурдно. Если бы это было так, она бы ни за что этого не сказала, особенно мне.


“Ну, - продолжила она после небольшой паузы, ее валлийский акцент стал заметнее по мере того, как ею овладевало смущение, - короче говоря, я сегодня не чувствую себя слишком умной, и я видела Мартина, который выглядит явно потрепанным. Я позвонила Лайонелу, но он в своем обычном состоянии — его ничто не расстраивает, — но я подумала ... просто для полноты картины…Я должна посмотреть, как ты.”


“На самом деле, ” признался я, “ у меня ужасно болит голова. Отчасти это моя собственная вина — вчера вечером я выпил, пытаясь развеять смутное ощущение того, что мне не по себе, и я думаю, что от этого стало только хуже. Хотя я не думаю, что это что-то серьезное. Это может быть вирус, или грибковые споры, или что-то еще, чем я надышался, пока мы были в магазине, но я уверен, что это пройдет ”.


В отличие от Дьявола, я все время лгу.


“Правильно”, - сказала она. “Я подумал, что, будучи биологом, вы могли бы иметь некоторое представление о том, что это такое ... Учитывая, что мы трое чувствуем себя неважно, это, вероятно, не психосоматично”.


“Боюсь, я не могу предложить никакой конкретной гипотезы, ” сказал я ей, “ но, как я уже сказал, я не думаю, что симптомы серьезны, и, вероятно, это будет pass...as по крайней мере, насколько это касается нас с тобой, и, вероятно, Мартина тоже.”


“Хорошо”, - сказала она. “Посмотрим, как я буду себя чувствовать завтра. Клэр Лушон заходила, но, похоже, она тоже не беспокоится”.


Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Клэр Лушон, должно быть, сотрудница Акселя Касла. “О, нет”, - сказал я. “Я уверен, что все прояснится на следующей неделе. Я приезжаю в Понтипридд во вторник, но предполагаю, что не увижу вас там, так как они могут принять только одного добровольца одновременно.”


“Правильно”, - сказала она. “Тогда ты передо мной — мой первый сеанс назначен на четверг. Это звучит интересно, хотя я должен признаться, что на самом деле не могу поверить, что это действительно приведет нас к телепатическому контакту с Космическим Разумом. ”


“Я не думаю, что телепатия - это то, к чему они стремятся”, - заметил я. “Это скорее вопрос попытки стимулировать нейронные связи, вызывающие альтернативное состояние сознания — что-то сродни нирване. Ссылка на Космический Разум - всего лишь метафора, насколько я могу судить по тому, что рассказал мне Аксель.”


“Верно”, - сказала она. “Клэр была немного расплывчатой. Она не хотела вбивать мне в голову идеи, сказала она, на случай, если это повлияет на мои ожидания. Она пробормотала что-то о Принципе неопределенности Гейзенберга, но я думаю, что она просто имела в виду акт наблюдения, влияющий на свойства наблюдаемого — проклятие психологических и социологических исследований, как говорили в LSE.”


“Я говорил то же самое, когда преподавал в Рединге”, - сказал я ей. “Лично я думаю, что ссылка на Космический Разум - грубая ошибка со стороны Акселя. Ему следовало придумать какой-нибудь непонятный жаргон, который для морских свинок звучал бы просто как чушь собачья. Не то, чтобы наводящие на размышления предрассудки такого рода повлияли на меня, конечно. ”


“Конечно, нет”, - сказала она не совсем убежденно. “Что ж, даже если я тебя не увижу, удачи тебе”.


“Спасибо”, - сказал я. Это казалось просто вежливым.


“Пока”, - сказала она и повесила трубку.


Я был заинтригован звонком — не столько тем, что она сказала, сколько тем, что она его сделала. Ей было бы достаточно легко узнать мой номер у Лайонела, если бы она поговорила с ним, так что у нее не было особых проблем, но на самом деле она, должно быть, больше беспокоилась о своем состоянии, чем показывала, и если, как она предположила, у Мартина случилось что-то вроде рецидива, возможно, когда он пытался прибраться за мной в комнате наверху, тогда книжный магазин действительно мог быть отравлен, хотя и не буквально населен призраками.


Я почти поддался искушению позвонить Мартину самому, чтобы узнать больше о том, что он делал в магазине и каковы были результаты. Однако я знал, что если он видел какую-либо галлюцинацию, шансы на то, что он расскажет мне подробности, были очень малы ... хотя он мог бы рассказать о них Лайонелу, если бы вернулся к идее предупредительного экзорцизма.


Поразмыслив, я решил, что это, вероятно, может подождать до следующей недели, когда Лайонел, который, несомненно, будет в курсе ситуации, сможет посвятить меня в оставшуюся часть истории.


После этого я действительно вздремнул и снова поздно поужинал, как и предыдущей ночью. После этого я почувствовал себя значительно лучше, так что сон, очевидно, помог. Опять же, благодаря летнему расписанию, по телевизору не было ничего, что я хотел бы посмотреть, поэтому, умывшись, я вернулся в гостиную, намереваясь забрать свою забытую книгу.


И снова, едва я потянулся к нему, как заметил Дьявола, сидящего в том же кресле, в той же расслабленной позе, в том же красном галстуке.


“Я не был уверен, что увижу тебя снова”, - сказал я.


“Я не был уверен, что увижу тебя, ” возразил он, “ но мы здесь”.


“Это очень любезно с вашей стороны, - сказал я, - учитывая все, что вам, должно быть, приходится делать, уделять так много внимания такой посредственной душе, как моя”.


“Ты же не это имеешь в виду”, - точно заметил он нейтральным тоном.


“Извини”, - сказал я неискренне. “Тем не менее, я весь день напряженно думал о том, как заключить наш договор, и, думаю, я разработал аргумент, который мог бы удовлетворить его условиям”.


“Я знаю, - сказал он, - я подслушивал твои мысли из теней твоего разума. Однако, если быть предельно честным, я уже знаю всю эту псевдоинтеллектуальную чушь, и я бы действительно предпочел, чтобы вы не беспокоились ни о чем из этого. Я знаю, что вы писатель, но, не хочу показаться оскорбительным, даже скромные творцы такого мелочного сорта имеют тенденцию быть слишком эгоцентричными и интеллектуально потакать своим желаниям, что я нахожу довольно утомительным с точки зрения тщеславия и досады. Это совсем не то, о чем я хотел тебя спросить, как ты бы понял, если бы тебя не начало тошнить повсюду. Кстати, не могли бы вы открыть одну из бутылок, которые вы купили в Asda? Я не буду настолько невежлив, чтобы попросить вас открыть Пино Нуар, которое вы хотите сохранить, даже если оно вам не понадобится в ближайшие пару месяцев.”


“Ты сейчас хочешь сказать, что можешь предсказывать будущее?” - Спросил я.


“Нет, но я хорошо разбираюсь в вероятностях. Я также знаю, что ты купил вино на случай, если я вернусь, хотя ты прекрасно знаешь, что это не мой любимый напиток, поэтому у тебя не может быть никаких разумных возражений против того, чтобы открыть его.”


“Ты не будешь возражать, если я не присоединюсь к тебе. Мне нужен трезвый вечер”.


“Я совсем не буду возражать”, - заверил он меня, возможно, с тенью улыбки.


Я открыл бутылку, но взял с собой только один бокал, просто чтобы убедиться, что избежал искушения — по крайней мере, в той степени, в какой такое предотвращение возможно при переговорах с Дьяволом.


Я наполнил для него бокал, а затем предоставил бутылку ему самому. Это был австралийский шираз, вполне пригодный для питья, но немного более насыщенный, чем вина, которые я обычно предпочитал.


“Ну, ” сказал я ему, “ если вас не интересуют мои теории относительно прогрессивного образования бессознательного, о чем вы собирались спросить меня, когда вмешался малез?”


“Я как раз собирался спросить тебя, что, по-твоему, я должен был сделать с Люсиль?”


Степень, до которой человек может быть застигнут врасплох плодом собственного воображения, действительно весьма удивительна.


“Люсиль?” Эхом повторил я, застигнутый врасплох.


“Молодая женщина из истории, о которой я тебе рассказывал”, - напомнил он мне. “Та, которая увлеклась мной, фактически отдав мне свое сердце”.


“Я не знаю”, - сказал я. “Это не та проблема, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться”.


“Теперь это так”, - сказал он. “Гипотетически, по крайней мере. Что я должен был сделать? Я сказал ей правду, не забывай. Я не давал никаких ложных обещаний. Как ты думаешь, должен ли я был отвергнуть ее, когда уходил из дома, на том основании, что разбить ей сердце тогда было бы каким-то образом добрее, чем разбить его позже?”


“Ты мог бы вообще воздержаться от его нарушения”, - заметил я.


“Не навсегда, - отметил он, - и даже не на всю ее жизнь. На самом деле, я мог воздерживаться только в краткосрочной перспективе, поддерживая притворство, которое становилось все более обременительным, а также прозрачным, и которое вскоре стало бы очевидным не только для нее, но и для всех остальных, учитывая мою неотъемлемую честность. Вы действительно думаете, что существовал какой-то способ надолго уберечь ее от катастрофического разочарования?”


“Возможно, и нет”, - осторожно признал я.


“Я, конечно, не говорю, что это была не моя вина, ”Дьявол“, хотя ты вполне мог бы попытаться это отрицать, если бы когда-нибудь был на моем месте. К сожалению, как олицетворение искушения, я вряд ли могу отрицать ответственность за то, что она была искушена, попала в ситуацию, из которой не было выхода.”


“Это загадка”, - признался я. “Боюсь, у меня нет ответа. Лично я в тех редких случаях, когда пишу любовные истории, они, как правило, заканчиваются трагически или извращенно, но вы уже все знаете о моем манифесте за отмену счастливых концовок. Это, конечно, не то, на что я когда-то надеялся в реальной жизни, но это всего лишь отражение того, насколько велики шансы в конфигурации реальности. Теперь я старше и мудрее ”.


Похоже, он не хотел обсуждать философию Шопенгауэра, хотя степень моей приобретенной мудрости предположительно была смыслом нашего разговора и сутью нашего соглашения. Я был разочарован, хотя, по общему признанию, не настолько катастрофически.


“А как же Иисус?” спросил он.


“А как же Иисус?” Я парировал, снова захваченный врасплох.


“Как ты думаешь, я дал ему правильный совет, предположив, что он должен довольствоваться миром, жизнью и каждодневными компенсациями, вместо того чтобы преследовать свою якобы божественную миссию?”


Меня так и подмывало ответить, что, учитывая мою оценку того, как складываются шансы против вероятности того, что компенсации повседневной жизни принесли бы что-то похожее на счастье, это, вероятно, не имело бы большого значения, но это было бы несправедливо, поскольку даже неудачный брак может привести только к метафорическому распятию — поверьте мне, я знаю — а буквальное распятие определенно на несколько порядков хуже. Итак, я серьезно ответил на вопрос, после того как немного подумал.


“Я думаю, ты был прав”, - сказал я. “Я знаю, есть аргумент, что пример, поданный распятием Христа, в конечном итоге принес много пользы, дав утешение множеству людей, но Церковь не была чистым благословением. Я знаю, что в этом всегда было много людей, подобных Лайонелу, чьи сердца находятся в нужном месте и которые действительно помогают своим товарищам, но вы должны уравновесить это с крестовыми походами, инквизицией и очевидным фактом, что все предприятие является предательством и пародией на его идеи, учитывая, что на самом деле он был анархистом-индивидуалистом. Так что да, я думаю, вы были правы, что Иисус извлек бы пользу для себя и что мир, вероятно, не был бы хуже, если бы он последовал вашему совету.”


“Но вы бы не стали обобщать этот совет, не так ли?” - спросил он. “Вы же не хотели бы посоветовать всем довольствоваться миром таким, какой он есть, и теми компенсациями, которые он предлагает, потому что это прямо противоречило бы принципу, который вы с такой гордостью сформулировали, возвращаясь из супермаркета?”


“Туше”, - признался я.


“И учитывая, что я не могу предсказывать будущее и, следовательно, не имел ни малейшего представления о том факте, что Иисус собирался быть распятым, не говоря уже о том, что его последователи собирались сформировать Церковь, которая, по вашему мнению, предаст и пародирует все его принципы, вам следует подумать, если вы хотите быть последовательным, что, учитывая ограниченную информацию, которой я располагал, мне вообще не следовало давать ему этот совет ”.


Он поймал меня на этом. Честность вынудила меня признать это. ”Полагаю, да”, - неохотно сказал я.


“А как же Фауст?” добавил он неумолимо. “Учитывая, что я объяснил договор, который я на самом деле заключил с ним, а не тот, который приписывают мрачные легенды, вы думаете, это была честная сделка?”


К этому времени я уже был осторожнее, но все равно сказал: “Мне кажется, он получил то, что хотел: просветление, и уж точно мне не кажется, что он заплатил за это слишком высокую цену. Если это та же сделка, которую вы предлагаете мне, то я, конечно, соглашусь на нее, и если Шпенглер прав, вся современная эпоха уже приняла ее, молчаливо, за исключением нескольких неудачников.”


“Даже если я верю, что во многой мудрости много печали, и тот, кто умножает знание, умножает печаль?” он напомнил мне.


Мне не нужно было спрашивать его, почему, если это было то, что он думал, он предложил Фаусту просветление. В конце концов, он был воплощением зла.


Вместо этого я заступился за него: “Я все еще думаю, что это была хорошая сделка”, - сказал я. “Просветление — то есть знание и мудрость - драгоценны. За это стоит заплатить цену, даже в капельке горя и печали. В конце концов, яд - это доза, и, не зная горя и печали, как бы мы смогли измерить ценность редких моментов удовлетворения, которые нам удается обрести — чаще посредством просветления, на мой взгляд, чем невежества, что бы люди ни говорили о его блаженной природе?”


Он кивнул, словно делая уступку. “Спасибо вам за это”, - сказал он. “Я ценю ваше сочувствие”.


Я не мог видеть, что это сильно помогло, даже в воспитании моего собственного темного разума, не говоря уже о более обширных областях коллективного бессознательного, но говорить об этом казалось невежливым.


“Я, конечно, не могу предвидеть будущее, ” сказал он, “ поэтому я не знаю, что, вероятно, произойдет на следующей неделе, но вы простите меня, если я отнесусь к вашему утверждению о вашем скептическом иммунитете к любым предложениям со щепоткой соли, учитывая, что вы совершенно не прочь пообщаться с Дьяволом в дружеских отношениях. Итак, позвольте мне спросить вас, гипотетически, что вы собираетесь сказать в следующий вторник или среду, если компьютеризированный метод гипноза Алекса Касла действительно поможет вам установить с Ним контакт?”


На самом деле я не думал об этом и признался в этом. “Почему?” Я спросил его. “Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы передать от меня Космическому Разуму, если я все—таки войду с ним в контакт - то есть с Ним?”


“Ну, очевидно, - сказал он, - учитывая, что я Его противоположность, но я знаю по опыту, что отрицать Его, когда ты действительно смотришь в Божественный Лик, не так легко, как когда ты стоишь к нему спиной. Не то чтобы я считал само собой разумеющимся, что эксперимент сработает, конечно - его пробовали раньше и потерпели неудачу, но с ростом мощности компьютеров в геометрической прогрессии, а измерительные устройства для отслеживания того, что происходит внутри мозга, становятся все более изощренными, темный разум действительно будет становиться все более доступным для исследования сознания, и, возможно, это только вопрос времени, когда его архетипы будут раскрыты. Лично я, конечно, не возражаю ... но я бы не очень удивился, если бы были ... разочарования.”


“Катастрофические разочарования?”


“Возможно”.


“Для кого?”


“Трудно сказать, но потенциал есть”.


“Для меня?”


“Я не знаю”.


“Но ты считаешь, что я должен подумать об этом?”


“А ты нет?”


“Это часть нашего договора?”


“О, нет — это только между нами, и я полностью удовлетворен своей частью этой сделки”.


“Несмотря на посредственность моей души и тот факт, что ты считаешь просветление, которое я надеялся тебе предложить, просто псевдоинтеллектуальной чушью?”


“Это не твоя вина. Ты можешь торговаться только с тем, что у тебя есть, и можешь обеспечить просветление только тем, что можешь обеспечить”.


“Возможно, вам следует быть благодарными за его посредственность, тогда — меньше мудрости и меньше знаний, меньше горя и меньше печали”.


“Я не чувствую горя или печали. Я дьявол. Вот почему сделка на самом деле нечестная. Ты единственный, кто подвергается риску ”.


Я пристально посмотрел на него, задаваясь вопросом, могу ли я ему верить. В конце концов, я разоблачил его ненадежность. Мог ли я действительно поверить, что он не испытывал горя или печали, даже если он был Дьяволом ... особенно если он был Дьяволом? Казалось, он определенно сожалел о Люсиль, хотя обстоятельства не оставили ему иного выбора, кроме как разбить ей сердце. В некотором смысле, я полагаю, у меня были причины быть благодарным за то, что обстоятельства никогда не заставляли меня разбивать чье-либо сердце, хотя было трудно испытывать благодарность, о которой идет речь, потому что действительно было бы приятно, в некотором смысле гордо, думать, что я мог бы заставить кого-то полюбить меня.


Но я понял, что неправильно смотрю на вопрос, что я стал жертвой логической ошибки. Дьявол был порождением темного разума, источником побуждений которого являются эмоции, сознательные проявления. Конечно, он сам не мог испытывать эмоций; это было бы противоречием в терминах, и независимо от того, насколько щедрой могла быть физическая вселенная в признании парадоксов, не было никакого способа избежать неизбежности этого парадокса. Эмоции принадлежат светлому разуму, какими бы темными они иногда ни казались; архетипы бессознательного, даже если мы иногда прикладываем усилия воображения, чтобы персонализировать их, дать им образы и имена и облечь их плотью, чтобы они могли посещать нас, беседовать с нами и заключать с нами договоры, - это сущности, которые никак не могут испытывать горе или печаль, любовь или ненависть, радость или страдание. Они являются источником всех этих вещей, но сами вещи являются преломлениями и тенями, внутренне и существенно отчужденными от своего источника.


Дьявол не мог чувствовать печали. Так почему же, задавался я вопросом, он задавал мне вопросы о том, как ему следовало справиться с проблемой Люсиль, или какой совет он должен был дать Иисусу, или действительно ли он оказал услугу Фаусту, или что я мог бы сказать, если бы по какому-то причудливому неврологическому стечению обстоятельств эксперимент Акселя Касла действительно привел меня в контакт с Космическим Разумом, который на самом деле не мог быть “Им” даже в той степени, в какой Дьявол, с небольшой помощью с моей стороны, мог бы им быть?


Почему он задавал мне такие вопросы и пытался заключить сделку, которая никак не могла иметь значения для него — для Дьявола, стоящего за маской, в которую мое воображение услужливо облекло его?


Он рассказал мне об этом сам, конечно, в своей собственной правдивой манере — манере говорить правду таким образом, чтобы ее неправильно поняли, неверно истолковали или просто пропустили мимо ушей.


Он искал просветления: невозможного просветления, которое навсегда осталось бы за пределами его досягаемости, потому что он, по сути, был аспектом темного разума и вечно был ограничен им, но к которому он не мог не стремиться.


Я — то есть мой светлый менталитет, мои чувства, моя душа — был порнографией дьявола, стимулирующей что-то внутри него, что не было похотью, потому что он мог испытывать похоть не больше, чем любовь или печаль, но что каким-то образом заменяло это в структуре его существа, внутри метафорической черной дыры, которой он был, за горизонтом событий светлого разума.


И я вдруг задался вопросом, почему, учитывая размеры свободы, которыми я обладал, придавая ему образ и солидность, делая его значимым в смысле возможности ощущений, я подарил ему этот красный галстук.


Как только я сформулировал вопрос, я неизбежно узнал ответ.


Бодлер, когда он принял портновское решение, что отныне “его единственными цветами будет черный”, сделал исключение, что он будет носить красный галстук, потому что это создало бы впечатление, что его только что гильотинировали, что он ходит с отрубленной головой, движимый не жизнью, а какой-то странной загробной жизнью: что он, по сути, своего рода упырь.


Люди, конечно, думали, что он просто отпустил жуткую шутку, типичную для его извращенного чувства юмора, но он был писателем, и все его самые правдивые замечания были сделаны в духе дьявольского блефа, так что никто не мог или не хотел им верить. Я всегда подозревал, что бедняга действительно чувствовал себя так, словно разгуливал с отрубленной головой, по крайней мере, метафорически и символически, и как будто он действительно был чем-то вроде упыря.


Я знал, что биографы Бодлера всегда пытались понять его фатальные отношения с любовницей, Жанной Дюваль, которая ужасно обращалась с ним и постоянно уходила от него, но которую он всегда впускал обратно, когда она появлялась на пороге его дома. Большинство из них, будучи простыми биографами, пытающимися понять его с клинической точки зрения, без должного чувства эстетики, были склонны предполагать, что дело было в какой-то неукротимой страсти, какой-то извращенной, но неискоренимой любви, но я чувствовал — потому что думал об этом как писатель, по общему признанию, с очень посредственной душой, — что я понимал его более полно и более глубоко.


Я думал, что причина, по которой Бодлер всегда позволял Жанне Дюваль вернуться в свою жизнь, хотя и знал, что ее присутствие отравляет, заключалась в том, что она была лучше, чем ничего, и потому, что без нее у него ничего бы не было, отчасти это было вопросом практичности; именно потому, что она была шлюхой-сифилитичкой, и он не мог причинить ей вреда, будучи сам заражен сифилисом, тогда как он взял бы на себя ужасное бремя вины, если бы намеренно связался с любой женщиной, которая таковой не была, но это было лишь поверхностное чувство вины. причина, как и все прагматические причины. Правда о его неспособности избежать одиночества лежала глубже, чем это.


Это осознание — я имею в виду осознание метафорического значения красного галстука Дьявола и моего вынужденного теоретизирования о Бодлере — было странно неприятным, и я понял, что меня начинает серьезно подташнивать.


Я наблюдал, как Дьявол осушил свой стакан, вероятно, в третий или четвертый раз — он осушил бутылку больше чем наполовину, на этикетке которой больше не было надписи "Австралийский шираз", и когда он снова наполнил свой стакан, вытекающая жидкость больше не была красной — и я внезапно почувствовал непреодолимую потребность помочиться и выбежал из комнаты.


В наши дни, конечно, когда я пенсионер по старости и страдаю от вялотекущего рака простаты, от которого умирают очень немногие мужчины моего возраста, но которым страдают гораздо более пятидесяти процентов, это чувство является обычным явлением, но в 1997 году мне еще не исполнилось пятидесяти, и я еще не испытал большинство симптомов старости. По этой причине нужда казалась симптомом более серьезного недуга, и когда я срочно и обильно помочился, меня внезапно посетило убеждение, что я действительно болен, и что мое бедное тело, трудящееся вне досягаемости сознания, изо всех сил старается избавиться от чего-то, изгнать это из моего существа, прежде чем оно сможет причинить мне еще больший вред.


Тогда я вспомнил кое-что, что мой учитель биологии в шестом классе, Фрэнсис Миннс, однажды рассказал классу, рассказывая о процессах биологического брожения. Эта история, безусловно, лжива, но, возможно, по этой причине она засела у меня в голове.


Сибирские крестьяне, по его словам, иногда не утруждали себя утомительным процессом внешнего брожения как средства производства пригодного для питья алкоголя. Они просто проглатывали столько сырого зерна, сколько мог переварить желудок, и столько дрожжей, ложились на плиту и засыпали, превращая свой собственный кишечник в биореактор, из которого алкоголь мог всасываться сразу же после его производства. Он предположил, что серьезные наркоманы в состоянии алкогольного опьянения добавляли в смесь грибы-опята, чтобы алкоголь был сдобрен галлюциногенным мускарином для получения настоящего эффекта. И в довершение всего, он сказал нам, что когда они, наконец, встанут с плиты, чтобы помочиться, они будут пить свою собственную мочу, потому что их моча будет алкогольно-мускариновым коктейлем, который отправит их обратно на психическую орбиту, вместо того, чтобы позволить им спуститься на ужасно замерзшую землю.


Неудивительно, что я не испытывал ни малейшего искушения напиться собственной мочи, потому что я начинал испытывать отчаянное, хотя, возможно, и немного запоздалое, желание вернуться на землю. И у меня уже сформировалось убеждение, что независимо от того, был ли в моей моче алкоголь или нет — а я сильно подозревал, что был, учитывая, что мой метаболизм принимал удар от дьявольской выпивки, даже при том, что мои собственные губы не прикоснулись ни к одной капле — алкоголь не был более опасным элементом коктейля.


Я внезапно убедился, что то, что я вдохнул вместе с пылью Glofeydd Diafol, не было какими-то органическими отходами каменноугольной эры. Мягкая угольная пыль была всего лишь матрицей, на которой вырос современный грибок, пока книги из библиотеки олд пит томились в своих коробках. То, что я взял с собой на борт, было чем-то живым, чем-то размножающимся и изменяющимся, на преодоление чего моей иммунной системе потребовалось целых три дня, и только сейчас она начала поглощать мою мочу. По всей вероятности, это полностью выведет меня из организма примерно через пару дней, но тем временем моя иммунная система реагировала совершенно обычным образом, превращая то, что было ощущением приглушенного и легкого недомогания, в лихорадочный кризис, заставляя мой метаболизм работать на пределе возможностей.


Могло быть хуже. На самом деле, все могло быть намного хуже. Я видел Дьявола, как это часто случалось с людьми, пострадавшими от Огня Святого Антония, но я не страдал ни от одного из других ужасных симптомов эрготизма. Каким бы ни был грибок, который я проглотила, он был далеко не таким противным, как Claviceps purpurea. Мне не нужно было бояться судорог или гангрены. Несмотря на то, что я принял на борт относительно большую дозу, намного большую, чем у Мартина и намного большую, чем у Пенни или Лайонела, мои симптомы были относительно легкими, даже более доброкачественными, чем медленные виды рака, описываемые этим термином на медицинском жаргоне, вроде тех, что растут в различных точках моей кожи, и того, который вскоре начнет увеличивать простату и разрушать нижние отделы кишечника.


Но все же это была болезнь. Это было не просто легкое опьянение. Дьявол не был моим другом; независимо от того, сколько симпатии я мог испытывать к нему, в своей извращенной манере, он был неспособен испытывать какие—либо чувства ко мне - и независимо от того, насколько честным мог быть заключенный им договор, мелкий шрифт, скрытый в его темных уголках, вызывал серьезные сомнения в его справедливости.


С другой стороны, честно или нет, на данный момент это была единственная игра в городе, и это было лучше, чем ничего. Это было лучше, чем одиночество.


По этой причине, когда я вернулся в гостиную, приведя в порядок свою одежду и отношение к происходящему, и взял себя в руки, я не хотел обнаружить, что Дьявол ушел. Я надеялся, что он все еще там, хотя теперь у меня была небольшая причина опасаться того, что могло быть в той бутылке, из которой он еще не допил, учитывая, что он, очевидно, сотворил с ней какую-то дьявольскую магию.


Я снова сел на диван и посмотрел Дьяволу в глаза, встретившись с его непостижимым взглядом, прежде чем посмотреть на бутылку. Я купил его с полки в Asda и заплатил за него в кассе, не вызвав ни малейшего удивления или интереса. В то время я был уверен, что это действительно была бутылка дешевого австралийского шираза, главной привлекательностью которого было то, что он был по специальному предложению.


Итак, бутылка была из черного стекла, такого сорта, которого никогда не видели ни на одной полке супермаркета в Англии или где-либо еще. Жидкость в стакане Дьявола была бледно-зеленой.


Мне не нужно было спрашивать его, что это было; это был абсент: не дезинфицированный продукт с таким названием, который сегодня можно легко купить, а демонизированный вариант, полученный из цветов и листьев Artemisia absinthium — он же полынь, — приправленный зеленым анисом, фенхелем и коктейлем из предположительно лекарственных трав, который был запрещен во Франции в 1915 году как опасный для военных действий.


Я сел и улыбнулся.


Я улыбнулся, потому что знал, что дурная репутация абсента была мифом, что на самом деле он не обладал галлюциногенными свойствами, которые приписывала ему популярная легенда, что полынь была практически безвредна в умеренных дозах и что единственные вредные эффекты, которые абсент оказывал в период своего расцвета, были полностью обусловлены высоким содержанием в нем алкоголя, которое эффективно сводилось на нет, если его пить, как на самом деле пило большинство людей, смешивая с большим количеством воды. На самом деле, в Париже, где за ним закрепилась дурная репутация, вода, вероятно, была более опасной, чем сам абсент, и добавление в смесь слишком большого количества воды, таким образом предохраняя часть местных паразитов от бактерицидного действия алкоголя, вероятно, вызвало худший из его известных побочных эффектов.


“У меня действительно будет похмелье утром”, - сказал я ему. “Ты солгал насчет этого. Я не знаю, о чем еще ты солгал, но ты определенно не всегда говоришь правду.”


Дьявол покачал головой в слабом отрицании. “Я не могу предвидеть будущее”, - сказал он, вероятно, говоря правду. “У меня не было возможности узнать, будет у тебя похмелье или нет. Говорить вам, что вы этого не сделаете, означало делать заявление, которое, безусловно, было необоснованным, но, по крайней мере, существовала вероятность, что сила внушения поможет ему сбыться. Я не могу утверждать, что делал это с наилучшими намерениями, как делают врачи, когда лгут сквозь зубы, говоря людям, что им станет лучше, в надежде задействовать эффект плацебо, но говорить правду - это не совсем черно-белая проблема, как это преподносится. Однако, если это поможет вам почувствовать себя лучше — хотя я не могу представить, почему это могло бы произойти, — я могу заверить вас, что завтра утром у вас определенно будет похмелье. ”


“На данный момент, - признался я, - меня больше беспокоит возможность того, что, если ты допьешь эту бутылку абсента, учитывая, что в ней должно содержаться по меньшей мере столько же алкоголя, сколько в трех бутылках вина, меня, вероятно, снова начнет тошнить”.


Дьявол криво улыбнулся. “Возможно”, — согласился он, но не перестал потягивать из своего бокала.


“Итак, - сказал я, - если у вас есть еще какие-то вопросы, возможно, вам следует задать их сейчас, пока нас снова не прервали”. Каким-то образом я знала, что он не останется рядом, как только меня начнет тошнить, даже если на этот раз мне удастся добраться до раковины. У меня также не было никакой уверенности, что я когда-нибудь увижу его снова, теперь, когда моя иммунная система выигрывала войну против захватчика.


“Пакт формально выполнен”, - сказал он мне.


Я не ставил под сомнение вставку этого наречия. Я знал, что он не мог быть удовлетворен иначе, чем формально, но что он был достаточно честным дилером, чтобы довольствоваться просветлением, которое он получил от меня, каким бы скудным оно ни было. Это было обоюдно, но я тоже был честным дилером; я не только не собирался требовать больше, чем мне было предоставлено, я был готов считать, что получил лучшую половину обмена. Я знал, что из наших небольших бесед узнал намного больше, чем он, — неизбежно, учитывая, что у меня было гораздо больше возможностей для изменений и эволюции, чем у него. Он и так знал слишком много, и весь груз прошлого давил на него с такой инерцией, которую я едва ли мог себе представить.


“Я знаю, что вы не можете предсказывать будущее, - сказал я, - и я знаю, что был бы совершенным дураком, спрашивая о моем, потому что я прочитал слишком много историй о порочности оракулов, чтобы представить, что кто-то может извлечь какую-либо реальную пользу из предвидения, но, говоря просто как серьезный исследователь теории вероятностей, думаете ли вы, что у меня остался хоть малейший шанс добиться запоздалого успеха в своей жизни?”


“Нет”, - сказал он с совершенной честностью.


“У вас есть какой-нибудь совет относительно того, что я мог бы с этим сделать?”


“Да”, - сказал он. “Ничего не делай. Ты ничего не можешь сделать”.


“Значит, вы бы не рекомендовали самоубийство?”


“Конечно, нет. Единственный раз, когда стоит совершать самоубийство, это когда не следует”.


“Что вы имеете в виду?”


“Это следствие парадокса Силена: лучше всего не рождаться, а после этого умереть молодым, но к тому времени, когда кто-либо способен это осознать, будет уже слишком поздно. Единственный способ, которым самоубийство может спасти вас от жизни, полной унижений, боли и неудач, - это до того, как вы начнете жить, но до того, как вы начнете жить, у вас нет возможности узнать, что именно такое будущее вас ожидает, потому что оно по своей сути непредсказуемо. Единственный раз, когда вы можете быть уверены, что самоубийство избавит вас от чего-либо, - это когда у вас больше ничего не останется, и к этому времени в этом уже нет смысла. Как я уже сказал, ты ничего не можешь поделать. Шансы сложились против тебя, но ты все равно должен разыграть свою руку теми картами, которые тебе сдали. Неважно, насколько дерьмовая у тебя рука, это лучше, чем ничего. И даже если тебе кажется, что ты идешь по жизни с отрубленной головой, все, что ты можешь сделать, это надеть омерзительный галстук и продолжать идти. Такова жизнь. ”


“Не для тебя”, - заметила я, хотя именно на нем был красный галстук.


“Ты завидуешь моему состоянию?” - спросил он, очевидно, не совсем исчерпав вопросы, хотя формальные требования нашего договора, по-видимому, были выполнены.


Это был хороший вопрос. Завидовал ли я его экзистенциальному состоянию неспособности чувствовать горе и печаль, любовь и ненависть, страдание и радость? Завидовал ли я ему вечности, лишенной сна и сновидений? Завидовал ли я ему, попавшему в ловушку экзистенциальной необходимости быть антитезой Создателю, даже если Создатель ни в коем случае не был тем, кем его представляли его заядлые поклонники, а на самом деле был жалким месивом тщеславия и томления духа?”


“Я не уверен, что могу ответить на этот вопрос прямо сейчас”, - сказал я.


“Я знаю”, - сказал он. “Вот почему я не спрашивал раньше. Я не могу предсказывать будущее, но подозреваю, что ты никогда не сможешь принять решение на этот счет”.


Не было смысла спрашивать его, завидовал ли он мне. Он не завидовал. Он не мог. Коренной источник всех семи смертных грехов, он не мог чувствовать ни один из них. Если бы он был способен на зависть, мог ли бы он позавидовать какому-либо человеческому состоянию, даже такому ничтожному, как мое? Это был бессмысленный вопрос, на который невозможно было ответить.


“Пока что, - сказал я ему, - я не собираюсь никому рассказывать, что видел тебя или разговаривал с тобой, главным образом потому, что они подумали бы, что я сумасшедший, и, возможно, я прав, но также потому, что я хотел бы поразмыслить над идеями, которые ты выдвинул на некоторое время, особенно потому, что они могут быть дополнены результатами эксперимента Акселя Касла. Однако, когда в конце концов придет время, учитывая, что оно, несомненно, придет, учитывая, кто я такой, есть ли у вас какие-либо возражения против того, чтобы я написал честный отчет об этом интервью? Очевидно, мне придется представить это как легкомысленный вымысел, тяготеющий к сюрреализму и абсурду, но даже так .... ”


“Не стесняйся”, - сказал он. “Опубликуй и будь проклят”. Он просто не смог устоять, и я не мог его винить.


“Спасибо”, - сказал я. “Я изо всех сил постараюсь вспомнить все точно, несмотря на побочные эффекты грибка”.


Его единственным ответом на это было поднятие бокала в шутливом приветствии. Абсент почти закончился.


“Знаешь, ” сказал я ему, - ты не только на самом деле не здесь и не пьешь это на самом деле, но это и не настоящий абсент, а абсент на самом деле не оказывает того эффекта, который приписывается ему его демонической репутацией. Все, что на самом деле здесь происходит, это то, что я выпиваю бутылку дешевого австралийского шираза в одиночестве, потому что я заблокированный писатель, временно доведенный до полной беспомощности. Остальное - всего лишь слои иллюзии, спровоцированные микроскопическими спорами какого-то некаталогизированного гриба, выращенного на бархатистой черной пыли Glofeydd Diafol. ”


“Я знаю, - сказал он, - но чего стоила бы жизнь без фантазии? И чего стоила бы фантазия без живого воображения, без комичного, причудливого, абсурдного и сюрреалистичного?" Здравомыслящий, без сомнения, но очень, действительно скучный, какой может быть только реальность.”


И с этими словами чувство нарастающей тошноты достигло порога, за которым мне пришлось метнуться в туалет на первом этаже. Я успел вовремя, но остаток той ночи, насколько я могу что-либо о нем вспомнить, был одним из тех промежутков, на которые писатель имеет счастливую прерогативу того, что на языке метье называется “приоткрывать завесу”.


OceanofPDF.com


ГЛАВА XII


Следующие несколько дней я почти не вставал с постели, в основном только для того, чтобы сходить и отлить побольше грибкового токсина, набрать себе кувшинов воды, чтобы не получить обезвоживания, и приготовить себе чашку какао, когда стемнеет. Я думаю, что мне было плохо, но моя память услужливо стерла большую часть этого, так что я вообще не могу вспомнить никаких подробностей — за исключением странного эпизода, когда я увидел Дьявола, о котором я сохранил и до сих пор сохраняю каждую деталь. Я подозреваю, что это было бы одним из пунктов мелкого шрифта пакта, если бы он был напечатан мелким шрифтом — или, вообще, каким-либо шрифтом.


К субботе, однако, я снова был на ногах, хотя и слегка зомбирован, а к воскресенью я снова чувствовал себя нормально - то есть я был своим обычным подавленным, одержимым и компульсивно легкомысленным "я": нормальным для меня, если не для пресловутого обывателя.


В понедельник я действительно вернулся к работе, или попытался. Я заставил себя посидеть за машинкой несколько часов, прежде чем сдался и посвятил себя чтению. Хотя на самом деле я не написал ничего существенного, я пораскинул мозгами и вычленил с полдюжины сюжетных идей, которые, возможно, стоило бы развить — не на следующий день, конечно, поскольку я собирался быть в Понтипридде, но как только я смогу вернуться к серьезному, постоянному и по-настоящему продуктивному труду, обтесывая словоблудие, как добросовестный добытчик интеллекта.


Я намеренно старался, чтобы идеи, которые я выдвигал, были как можно более легкими, свободно ассоциирующимися идеями и не применял никакой рациональной мысленной сортировки. Я знал по опыту, что это был метод, который в основном производил мусор, но этот мусор обычно компенсировался появлением одной или двух жизнеспособных идей, извлекаемых из матрицы и способных к рациональной экстраполяции и полировке. Хотя мое производство потенциально продаваемых текстов оставалось на нуле, я все же прочитал кое-что серьезное и не был недоволен своим дневным трудом.


В те дни у меня были более низкие стандарты. Теперь, когда я, наконец, начинаю овладевать своим ремеслом, я бы не потерпел такой праздности и отсутствия сосредоточенности, но такие вещи требуют практики, а тридцать лет - не обязательно долгий срок ученичества в этой сфере деятельности.


Вечером я плотно и относительно полезно поел, что, вероятно, пошло мне на пользу и, безусловно, каким-то образом восполнило дефицит, накопившийся у меня за дни инертности и выздоровления. После этого я собрал свою дорожную сумку для поездки в Уэльс.


Я колебался, над которыми компакт-диски надо брать с меня, интересно ли мне следует расширить, или даже палку целиком ярче конце спектра, но в конце концов я решил, что я мог бы также пройти весь готический свиньи, поэтому я собрала поля нефилима Элизиум и откровения, в сад Едемский в Necromanteion IV в. и сопора Аэтернус и ансамбль теней мертвых влюбленных Сарабанда. Я решил, что если они не смогут настроить меня на дерзкую конфронтацию с Космическим Разумом, то ничто не сможет. В качестве уступки более романтической экзотике я также упаковал "Затерянную Атлантиду" от Ataraxia, на всякий случай, но я устоял перед искушением добавить к коллекции "Летучую мышь из ада" от Meat Loaf, потому что это было слишком театрально.


Путешествие на поезде на следующее утро было не таким уж плохим, за исключением пересадки из Кардиффа в Понтипридд. Я продуктивно провел время, читая "Tribulat Bonhomet" Вилье де л'Иль Адама. Нелегко читать французские тексты без словаря под рукой, но составление английских эквивалентов для всех французских слов, которых вы не знаете, всегда является стимулирующим упражнением, и вы можете наслаждаться слабой, но захватывающей возможностью того, что текст, который вы частично импровизировали, на самом деле может быть улучшением оригинала. С другой стороны, это было намного лучше для изображения, чем чтение, а именно.


Лайонел ждал встречи со мной, как и обещал, с двумя спутниками, которые, по-видимому, были заинтересованы во встрече со мной, хотя им и не нужно было прилагать к этому никаких усилий. На самом деле они опоздали на пятнадцать минут, но и поезд тоже. Я нахожу, что жизнь изобилует такими замечательными совпадениями, даже когда я немного не опаздываю на встречу с Космическим Разумом; Я ожидаю, что все остальные делают то же самое.


“Это Клэр”, - сказал Лайонел, представляя более высокого из двух своих спутников. “А это Аксель, который говорил с тобой по телефону”. У меня возникло краткое ощущение дежавю, когда я мысленно сравнил Акселя и Клэр с Мартином и Пенни, хотя сходство ограничивалось числом и полом. Должно быть, я уже тогда старел, потому что Алекс и Клэр казались мне очень молодыми, несмотря на то, что у них уже были докторские степени, и они изо всех сил притворялись, что выглядят серьезными учеными. У Акселя даже был твидовый пиджак, который не застегивался на его чрезмерно пухлом животе, а у Клэр были очки с синими линзами размером с подставку.


“Привет”, - сказал я им обоим. “Как продвигается бизнес по установлению контактов? Я рад видеть, что Лайонел, по крайней мере, еще не превратился в невнятную развалину из-за чисто лавкрафтовского космического ужаса осознания абсолютной незначительности человека в невыразимой мрачности вселенной. ”


Лайонел просиял, как, несомненно, имеет право делать человек, на стороне которого Бог, который не боится откровений темного разума. Аксель выдавил слабую усмешку, но Клэр нахмурилась, явно не одобряя непочтительность.


“Позвольте мне перефразировать это”, - сказал я, на самом деле не очень стараясь казаться раскаивающимся. “Как прошел первый экспериментальный запуск?”


“Мы не можем обсуждать какие-либо другие экспериментальные заезды”, - строго сказала Клэр, когда мы вчетвером забрались в темно-синий Hyundai. “Существуют важные вопросы конфиденциальности, а также опасность предвзятого отношения к вашим ожиданиям — и в любом случае, мы едва начали”. Она села за руль, поэтому я предположил, что это была ее машина. Лайонел сел на переднее пассажирское сиденье, так что мне пришлось делить заднее с Акселем.


“Не мне указывать вам, как относиться к эксперименту, доктор Стейблфорд, ” лицемерно сказал Аксель, - но постарайтесь иметь в виду, что для нас это не шутка. Исследование действительно новое, потому что ни у кого раньше не было необходимых вычислительных мощностей, не говоря уже о программах, которые мы используем для сбора и анализа данных. По очевидным причинам мы не можем знать, что мы собираемся найти, но мы действительно думаем, что у нас есть реальный шанс проникнуть в бессознательную часть разума глубже, чем это удавалось до сих пор любому виду гипноза или трансцендентальной медитации.”


“О, я согласен”, - заверил я его. “Если есть ключ, который позволит вам открыть эту дверь, сила музыки - самое логичное место, где его можно искать. Вероятно, мне следовало бы остановиться на этом, но я чувствовал себя немного легкомысленно, поэтому позволил себе продолжить. “Если ваша компьютерная программа действительно позволяет вам не просто отображать реакции мозга на любимую музыку, но и перепроектировать ее так, чтобы усилить эффект, - размышлял я, - вы действительно можете добраться до terra incognita темного разума. Полностью пройдите от головного мозга к заднему мозгу, поверните налево у гипоталамуса и проведите минный сдвиг прямо по спинному мозгу, так сказать, к забвению. С другой стороны, распутывать четыре миллиарда лет ментальной эволюции, выбрасывать ментальные слои цивилизации, животного мира и растительности на ближайшую кучу шлака, следовать по темному пласту, пока он не иссякнет в газовом потоке и шипении сверхсознательной цианобактериальной слизи ... что ж, я подозреваю, что это может занять немного больше времени. Возможно, было бы неразумно ожидать слишком многого слишком рано. Транс и танец могут быть равны только духовному стриптизу ... До достижения оргазмического контакта, возможно, еще далеко. ”


“Очень красочно изложено, доктор Стейблфорд”, - сказал Аксель тоном человека, предпочитающего пастельные тона.


“Когда вы говорили со мной по телефону, ” напомнил я ему, - вы действительно предположили, что, возможно, были бы готовы рассказать мне немного больше о теории, которая руководит вашими исследованиями. Мне было бы интересно это услышать, если вы считаете, что это не слишком повлияет на мои ожидания.”


Алекс взглянул на затылок своей напарницы, но она была занята наблюдением за оживленной дорогой, на которой транспортный поток был явно неуклюжим; она не смогла бы бросить на него осуждающий взгляд, даже если бы захотела. “Нет, - сказал он, - я не думаю, что разговор о той теории, которую мы набросали, внесет какую-либо предвзятость в эксперимент, если мы не будем вдаваться в подробности. Вы, случайно, не знакомы с тезисом о том, что мозг, вместо того чтобы генерировать сознание, на самом деле ограничивает его?”


“Конечно”, - сказал я. Требуется нечто большее, чем психолог с двадцатилетним стажем из Университета Гламоргана, чтобы поставить меня на ложную интеллектуальную почву, особенно когда мой ум в возбужденном состоянии. “Тот факт, что вы употребляете термин "Космический разум", сам по себе наводит на размышления. Одна из версий риторики, построенной вокруг этой крылатой фразы, восходит к ламарковской и бергсонианской эволюционным теориям, предполагающим, что фундаментальная разумность Вселенной пронизывает все, обеспечивая своего рода элементарный телеологический импульс. Хотя примитивные организмы, с этой точки зрения, не обладают индивидуальным сознанием, они, тем не менее, каким-то бесконечно малым образом участвуют в обширном движении вселенской цепи менталитета, среди наиболее развитых проявлений которого мысль и чувство.


“Однако по мере того, как примитивный мозг становится более развитым, он эволюционирует таким образом, чтобы постепенно изолировать индивидуума от космического потока разума, ограничивая и узурпируя часть его потенциала, который может быть организован и сформулирован как самость…в конце концов, когда мозг становится таким же искусным, как человеческий, он превращается в самосознательное "я", которое естественным образом приходит к выводу, что оно независимо и самодостаточно — возможно, даже одиноко, если оно склонно к солипсизму, — даже если на самом деле это лишь слабый отголосок того, из чего оно было извлечено не полностью. Хотя он и не знает о своей истинной природе и происхождении, он, тем не менее, сохраняет интуицию Целого и не может не стремиться к воссоединению, даже если ценой этого воссоединения было бы эффективное уничтожение личности.


“Если бы у нее был только эволюционистский вклад, чтобы поддержать ее, теория сошла бы на нет, как горнодобывающая промышленность Уэльса, но концепция была несколько обновлена физиками, помешанными на принципе неопределенности. Если наблюдатели необходимы для того, чтобы коллапсировать волновые функции и выводить конкретные события из колеблющегося тумана субатомной потенциальности, то рассуждение гласит, что Вселенной, должно быть, требовалось наблюдающее сознание задолго до того, как мы — или даже цианобактерии — впервые эволюционировали. При таком способе мышления некоторая форма Универсального Сознания является элементарным условием существования. Таким образом, квантовая механика может взять на себя роль деизма по отношению к теизму элана Виталя. Это все?”


“Это интересный способ выразить это”, - сказал Аксель, по-видимому, искренне.


“Нет, это не так”, - сказала Клэр Лушон, невозмутимая как огурец за своими синими очками, ее глаза все еще были сосредоточены на предстоящем маршруте, что было необходимо, поскольку сейчас мы находились в довольно запутанной части центра города, где продвигаться было чрезвычайно сложно. “Это презрительное, чрезмерно упрощенное дерьмо, которое даже близко не соответствует понятию скрытого порядка, квантово-компьютерной теории интеллекта или сущностной парадоксальности волюнтаризма. Тебе не нужно подшучивать над этим, Аксель. Он не какой-нибудь одурманенный наркотиками танцор на коленях — он профессиональный умник.”


Я был слегка оскорблен этим. Еще в 1997 году я мог приспособить свой жаргон к обстоятельствам так же, как любой другой интеллектуальный хамелеон, и я мог бы заменить такие имена, как Дэвид Бом и Роджер Пенроуз, лучшими из них, если бы почувствовал необходимость. Если бы ситуация была достаточно отчаянной, я мог бы даже притворяться постмодернистом по крайней мере двадцать минут, не выдавив улыбки. Однако меня заинтересовал намек на то, что одним из их предыдущих экспериментальных объектов могла быть одурманенная наркотиками приватная танцовщица. Я мог бы продолжить это, если бы Клэр уже не подъехала, все еще отрывая меня от стриптиза, в отеле, где я, очевидно, остановился.


“Мы зарегистрируем вас и дадим вам десять минут, чтобы привести себя в порядок”, - сказал Лайонел. “Затем мы встретим вас в вестибюле и отведем в лабораторию. Захватите компакт-диски с собой.”


Клэр и Аксель остались в машине, в то время как Лайонел проводил меня к стойке регистрации отеля. “Достаточно того, что мне придется часами сидеть в кресле с раздвоенными шариками для пинг-понга перед глазами, “ сказал я ему, как только мы оказались вне пределов слышимости, - и при этом не терпеть оскорблений. Или они просто разыгрывают программу "хороший полицейский / плохой полицейский", чтобы смягчить меня? Я не думал, что психологи-экспериментаторы используют интенсивные методы допроса. ”


“Ты начал это”, - напомнил он мне.


Я понял его точку зрения и кивнул, как бы извиняясь. Я признал, что мое бесцеремонное стремление покрасоваться привело к тому, что я был немного недобр к бедному Акселю, и что Клэр, вероятно, всего лишь пыталась восстановить равновесие в духе честной игры. Я решил быть более вежливым в будущем, хотя и знал, что мне будет нелегко сдержать это решение.


“Кстати, я вчера виделся с Мартином”, - сказал Лайонел. “Он говорит, что пару дней чувствовал себя серьезно больным, но сейчас ему лучше. У него больше не было проблем с паранормальными явлениями и смущающим присутствием, но он все равно решил избавиться от магазина, как только наведет в нем порядок, чтобы попытаться продать его в качестве действующего предприятия. Он считает, что не создан для того, чтобы быть книготорговцем. Он сказал мне, что не совсем осознал, какая огромная разница между тем, чтобы быть читателем, и тем, чтобы быть настоящим книголюбом, и что он, очевидно, просто читатель. Он думает, что мог бы поискать небольшой газетный киоск или пиццерию по франшизе.”


“Удачи ему”, - сказал я. “Ты что-нибудь слышал о Пенни?”


“Я говорил с ней по телефону. Какое-то время ей тоже было тяжело, но сейчас с ней, должно быть, все в порядке. На выходных она уехала в долины, вероятно, по какому-то запросу для SPR. Судя по тому, что я видел, там более многообещающая почва для привидений, чем в Барри. Сельские жители Уэльса более прочно укоренились в своей родной почве, более тесно связаны со своими предками и слишком мудры, чтобы сомневаться в близости Потустороннего мира.”


“Ей тоже удачи”, - сказал я. “Она позвонила мне, чтобы сказать, что в начале недели чувствовала себя неважно, но я предполагаю, что она, должно быть, полностью поправилась. Во всяком случае, она больше не звонила. А как насчет тебя?”


Он просиял. “Все еще катаешься на тонкой корке под названием реальность”, - заверил он меня, процитировав крылатую фразу, которую он использовал тогда в каждой серии Fortean TV. “Вы не поверите, что мы готовим кое-что для следующего сериала”, - добавил он. “Обязательно посмотрите это, не так ли?”


“На самом деле, Лайонел, - сказал я ему, - я ни во что из этого не поверю. Но я все равно настроюсь религиозно”.


“Оно того стоит”, - заверил он меня.


Я предположил, что он сознательно избегал темы того, что он испытал во время эксперимента Алекса и Клэр, потому что он пообещал им не рассказывать мне ничего, что могло бы повлиять на мои ожидания.


“Где вы нашли двух ваших любимых психологов?” Поинтересовался я, закончив заполнять регистрационную карточку на стойке регистрации. “И с какой стати они думают, что связь с ведущей Fortean TV поможет их карьере”?"


“Они нашли меня”, - объяснил он, пока служащий отеля шарил вокруг в поисках подходящего ключа, - “но я сомневаюсь, что они когда-либо смотрели Fortean TV. Они услышали меня по местному радио и подумали, что я, возможно, смогу приобщить их к полезным предметам. Они вращаются в гораздо более узких социальных кругах, чем я, — они до мозга костей университетские люди ”.


В те дни сотрудники престижных разношерстных учреждений, таких как так называемый Университет Гламоргана, как правило, очень серьезно относились к своему недавно присвоенному статусу и часто имели серьезные амбиции быть “университетскими людьми до мозга костей”. Я знал этот типаж.


“Полезные субъекты вроде меня и чокнутой танцовщицы на коленях?” - Переспросил я.


“Они действительно попросили меня поискать широкий спектр”, - безмятежно подтвердил он. “Ты - своего рода уравновешивающий фактор. Та, которую Клэр называет танцовщицей на коленях, была не из моих, хотя — я думаю, что она была выпускницей университета, которую Алекс знал со своих собственных студенческих лет. Она просто помогала им с предварительным тестированием, но ты будешь частью настоящего экспериментального запуска. ”


Клерк, наконец, вручил мне электронный ключ-карту, и я стал искать лестницу — я был только на первом этаже, так что пользоваться лифтом не стоило. “Увидимся у машины через десять минут”, - сказал Лайонел, когда я начала подниматься по лестнице, и отвернулся.


“Ни минутой дольше”, - пообещал я.


На самом деле, я опоздал на две минуты, не потому, что мне нужно освежиться больше, чем любому другому мужчине, а потому, что я потратил несколько минут, созерцая стены своего унылого гостиничного номера и задаваясь вопросом, зачем я проделал весь этот путь в Понтипридд ради паршивых пятидесяти фунтов и лекции от сопливой девчонки в комических очках.


Я думал, что настоящие люди не работают за такие мизерные гонорары. С другой стороны, добавил я, следуя своему собственному принципу честной игры, у любого, кто был профессиональным писателем тридцать с лишним лет, финансовые стандарты несколько ниже уровня пола, и писатели также являются единственными людьми в мире, которые могут продуктивно проводить время, сидя в удобном кресле с раздвоенными шариками для пинг-понга, приклеенными скотчем к глазам, и теми волосами, которые у них остались, аккуратно собранными в сеточку для волос с большим количеством электродов.


Возможно, подумал я, мои вымышленные генные инженеры смогли бы продолжить свои первые философские триумфы, произведя новые полчища книжных червей, подобных тем, что были представлены в прерванном рассказе, который я забросил до того, как дьявольский грибок вошел в моду, призванный превратить учебники психологии в более традиционные сборники сказок, руководства по самопомощи - в словари, а Fortean Times - в Viz.


Ландшафт, по которому мы проезжали, выезжая из города, все еще носил шрамы тысячелетней добычи полезных ископаемых, но ни один из карьеров больше не работал, а шлаковые кучи медленно зарастали героическими сорняками. Какой бы уголь ни был все еще под нами, он был распределен по всевозможным неудобным пластам, эксплуатация которых больше не была рентабельной. Ямы могли бы стать глубже, но это не стоило того — по крайней мере, до тех пор, пока не закончатся запасы природного газа, а возможно, и никогда. В настоящее время жителям долин приходилось зарабатывать на жизнь на поверхности, где все было тускло-зеленым и сланцево-серым вместо настоящей непроглядной тьмы.


Мы проехали мимо еще трех заброшенных карьеров и пяти неубедительно восстановленных шлаковых отвалов по пути к изолированному университетскому участку, на котором располагалась лаборатория, где Клэр и Аксель направили свои скудные исследовательские гранты на Великую Академическую утечку. По какой-то причине это зрелище напомнило мне о моей юности, когда я сидел на вершине Бингли-Мур со своим кузеном Китом и смотрел на долину Эйр, на все работающие мельницы и трубы, изрыгающие в небо черный дым. В прошлый раз, когда я возвращался в этот район, Солтз-Милл пользовался единоличным владычеством на многие мили вокруг, защищенный от наступления прогресса превращением в музей Дэвида Хокни.


В лаборатории, в которую меня в конце концов привели, был обнаружен тяжелый случай синдрома Франкенштейна. Как любезно заметил Оскар Уайльд, жизнь подражает искусству гораздо чаще и усерднее, чем искусство подражает жизни, поэтому с тех пор, как Джеймс Уэйл оформил декорации для "Фабрики монстров" Колина Клайва, лаборатории реального мира изо всех сил стараются этому подражать. Кресло выглядело не слишком устрашающе, несмотря на сеть электродов, накинутых на подголовник, и электроэнцефалограф, расположенный позади него, а звуковая система выглядела бы уместно на чердаке у яппи, но другой аппарат — тот, который, предположительно, отвечал за неинвазивную “дальнейшую фазу”, которую Аксель тщательно не уточнил, — выглядел серьезно странно. Это напомнило мне радиоприемник 1920-х годов, созданный Сальвадором Дали во время особенно неудачного кислотного трипа.


“Что это?” Спросил я, указывая на особенно загадочную электронную штуковину.


“Это обонятельный эквивалент синтезатора и микшера”, - сказала Клэр с грубой чрезмерной простотой.


Я сразу догадался, что она имела в виду синтезатор и микшер в звуковой системе, которые будут использоваться для соединения моей музыки с “пленкой гипнопотока", но мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, каким должен быть “обонятельный эквивалент” этого, и понять, что музыка была не единственным ключом, который они намеревались использовать в своей попытке открыть секретные двери восприятия. Никаких наркотиков, сказали они ... но, возможно, они были правы, не думая о передаче обоняния как о химическом усилении.


“Вы имеете в виду, что он синтезирует и смешивает запахи”, - сказал я. “Усовершенствованная штука, которую используют супермаркеты, чтобы разносить запахи свежего хлеба по торговому залу”.


“Совершенно верно”, - сказал Аксель. “Наука о продуктах питания развивалась семимильными шагами за последние десять лет, и многое из того, что мы считаем вкусом, на самом деле является запахом. Я не имею права говорить вам, кто из специалистов по исследованиям и разработкам крупной пищевой компании одолжил его нам, но это то, что они называют усилителем опыта. Идея такова....”


“Я понял идею”, - заверил я его. “Обоняние - самое примитивное из чувств — то, которое может проникнуть в вашу психику до глубоких слоев памяти. Это похоже на Пруста и "Мадлен ", за исключением того, что вы хотите проникнуть глубже, за пределы потерянного времени детства, в слои окаменелой расовой памяти, где хранится богатый черный антрацит вечности ... предположительно ”.


“Ну”, - сказал Аксель, впервые отказываясь от игры в доброго полицейского и слегка раздраженный моим оборотом речи, - “это не совсем...”


“Оставь это, Аксель”, - сказала Клэр. “Давай не будем выдвигать никаких предложений”.


“Боже упаси”, - сказал я. “О, прости, Лайонел”. Я полагал, что как рукоположенный служитель Церкви Уэльса Лайонел, очевидно, имел свои собственные представления о природе и мнениях Космического Разума, независимо от того, удалось ли ему побеседовать с ним — с Ним, по его мнению, — пока он сам исполнял свои обязанности в удобном кресле. Я не мог не задаться вопросом, уловил ли он запах Бога — или, действительно, легкий привкус серы, — но я не мог спросить, на случай, если Клэр Лушон начнет обвинять его в подбрасывании предложений.


“Без проблем”, - сказал Лайонел в ответ на мое притворное извинение, демонстрируя свою неизменную щедрость и терпимость.


“Что ж, ” сказала Клэр, изучая пять компакт-дисков, которые я ей передал, - я вижу, тебя не пугает возможность превратиться в невнятную развалину из-за лавкрафтовского космического хоррора”.


“Если бы я хотел пойти этим путем”, - сказал я, не жалея сарказма, на том основании, что она, очевидно, не собиралась, “я бы принес Лучшие хиты Энди Уильямса, "Перри Комо поет блюз" и песни из лучших бродвейских мюзиклов 1959 года. На самом деле у меня нет ничего от Кайли или Робби Уильямса ”. На самом деле у меня также не было трех названных мной названий, но это не казалось особенно важным для того, что я хотел сказать.


Прежде чем они пригласили меня сесть в удобное кресло и приложить осколки разбитого шарика для пинг-понга, Аксель показал мне последний предмет соответствующего оборудования: миниатюрный диктофон, микрофон которого будет прикреплен к воротнику моей рубашки. “Говори все, что хочешь”, - сказал он. “Мы не ожидаем подробных комментариев о вашем опыте, хотя вы можете сделать это, если хотите, и мы, вероятно, не будем включать в наш отчет никаких устных репортажей, которые будут сосредоточены на объективной записи вашей мозговой активности. Все дело в том, чтобы охватить все аспекты. ”


Лично я бы подумал, что любой “словесный репортаж”, который могли бы предоставить им испытуемые, был бы гораздо интереснее, чем простая “объективная” запись альфа-бета-, дельта- и тета-волн, записанных электроэнцефалографом, но я писатель.


Однако все, что я сказал, было: “Разве вы не должны включить все свои результаты в свой отчет?” Однако это был глупый вопрос; научные журналы ненавидят беспорядочные данные; им нравятся числовые данные, потому что числовые данные выглядят гораздо более “научными”. Если бы Аксель и Клэр хотели продлить свой исследовательский грант, графические колебания на электроэнцефалографе были бы их основным аргументом в пользу продажи.


“Если нам удастся привести ваш мозг в то состояние, которого мы надеемся достичь, ” сообщил мне Аксель с легким вздохом, - субъективные ощущения, вероятно, будут неописуемыми — по крайней мере, поначалу. Это не имеет значения — машина будет отслеживать ваше психическое состояние и сообщит нам, когда вы достигнете того, что гипнотизеры привыкли называть сомнамбулическим состоянием, хотя мне этот термин не нравится. Мы не ожидаем, что вы выйдете из состояния нормального сознания на сегодня, пока мы просто измеряем реакции, но решающий тест моей программы - это то, что мы получим завтра, когда скормим вам адаптированную кассету. Тогда у нас не должно возникнуть никаких трудностей с достижением сонливого состояния, и в этот момент будет полной помощью, если вы сможете сказать что-нибудь, неважно что, просто для подтверждения состояния. Это вполне может показаться бессмыслицей, но....”


“Слишком много информации”, - осуждающе отрезала Клэр.


Аксель покраснел, но попытался отстоять свою независимость, продолжая, несмотря ни на что. “В долгосрочной перспективе, конечно ...” - начал он, но блеск тонированных линз заставил его на мгновение заколебаться.


“Какой более длительный срок?” Удивленно спросила я. “Я думала, завтра будет конец”.


“На данный момент это так”, - продолжил Алекс, очевидно, собравшись с духом, “ "но как только мы продемонстрируем, что система может позволить всем испытуемым достичь желаемого уровня расслабления — сомноязычного состояния, поскольку это более подходящий термин, чем сомнамбулическое, поскольку здесь не требуется никаких передвижений — и мы получим продление гранта, мы пригласим их снова для следующего этапа. Предполагается, что это первая фаза долгосрочного проекта, хотя нам, очевидно, придется получить необходимую грантовую поддержку, если мы хотим продолжить его так, как нам хотелось бы. Любое дальнейшее участие, конечно, будет зависеть от вас, но мы надеемся, что по крайней мере некоторым участникам этого первого экспериментального запуска будет интересно .... ”


“С другой стороны, ” вставила Клэр Лушон, по-видимому, перебивая его, потому что не видела другого способа заставить его заткнуться, - мы не обязательно пригласим их обратно, даже если они заинтересованы. Мы не даем никаких обещаний, равно как и не просим вас о них.”


Я понял, что она не была оптимистична по поводу того, что я оказался полезным субъектом, учитывая, что она уже списала меня со счетов как остроумного остряка. Она, вероятно, возлагала гораздо большие надежды на Пенни из SPR - хотя теперь я не мог не задаваться вопросом, все ли прошло с Лайонелом так гладко, как они надеялись, или все еще были готовы притворяться.


“Как долго ты продержишься, если сможешь получить финансирование?” Я спросил Алекса.


“Пока продолжается финансирование”, - ответил он достаточно логично. “Мы действительно взволнованы этим. Если все пойдет хорошо, и вы будете заинтересованы в продолжении, и мы сможем получить финансирование, мы, вероятно, захотим записать вас на ежемесячные сеансы в течение полутора лет. Мы привезем более сложную аппаратуру, когда сможем, и разработаем более сложную систему репортажа. Платят, как вы знаете, паршиво, но это будет интересная работа, если все пойдет хорошо ”.


Казалось, там было много больших "если", но он был молод и имел право поддерживать свое детище со всем энтузиазмом, на который был способен.


“Но что, если вашей системе не удастся ввести меня в это ‘сонное’ состояние”, — спросила я, беспокоясь за него, а не за себя.


“Что ж, это мы еще посмотрим”, - сказал Алекс. “Лично я рад возможности испытать это на скептике, который доказал свою устойчивость к ранее существовавшим методам. В конце концов, это настоящий тест. Если бы мы набирали только людей, которые не только поддаются внушению, но и идут туда, ожидая получить какие-то полезные озарения .... ”


“Достаточно справедливо”, - сказал я. “Я буду держать свой скептицизм наготове, но не буду проявлять его заранее — я сделаю все возможное для сотрудничества, но не могу ничего обещать. Разум подобен ядерному бункеру.”


Алекс улыбнулся. Он, очевидно, верил в свои машины, иди и получи контроль над волнами моего мозга, что бы я ни думал о вероятности этого. “Не волнуйся”, - сказал он. “ЭЭГ покажет нам, что происходит на самом деле, независимо от того, к каким крайностям отрицания прибегает ваше самосознание. Ничего, если я сейчас надену шоры?”


Я искоса взглянул на Лайонела, который широко улыбнулся и показал мне поднятый большой палец. Клэр возилась с оборудованием для электроэнцефалограммы, но из-за того, как свет отражался от ее синих очков, было трудно понять, смотрела ли она мне в глаза, даже если бы она была так настроена.


“Увольняйся”, - сказал я, расслабляясь в удобном кресле и закрывая глаза.


“С этого момента, ” сказал Аксель, - просто забудь, что мы здесь”.


“Без проблем”, - заверил я его, проявляя свою собственную не совсем неизменную щедрость и терпимость.


OceanofPDF.com


ГЛАВА XIII


Первая фаза записи релаксации состояла из сердцебиения, установленного на фоне квазиокеанического белого шума. Я слышал подобные вещи раньше, и мысль, стоявшую за этим, было достаточно легко понять; предполагалось, что это повторяет предсознательный, но незабываемый опыт эмбриона в утробе матери, который мы все должны носить внутри себя, в самых отдаленных глубинах нашей памяти, независимо от того, насколько старыми мы становимся или насколько сильно оторваны от примитивных корней нашего собственного внутреннего существа. В свои почти пятьдесят я была немного дальше от ребенка своих предков, чем среднестатистическая одурманенная наркотиками танцовщица на коленях, но это означало только, что мне нужно было немного больше разоблачения. Со временем я понял, что Аксель начнет подпитывать знакомые мелодии, чтобы дополнить и усложнить основной ритм, не перегружая его.


Мне пришло в голову, что смешивание основных звуков "Дорогой мамочки" и "Шума в ушах времени" с "Полями нефилимов" и "Садами наслаждения" — не говоря уже об Атараксии и Сопоре Вечном, которым помогает и вдохновляет Ансамбль Теней, — может привести к некоторым странным результатам. Пробежавшись таким образом по именам, я понял, что мой выбор совсем не соответствовал поставленной задаче — возможно, лучше, льстил я себе мыслью, чем все, что смогли бы придумать Лайонел или другие незадачливые подопытные ужасной парочки.


Я не боялся заскучать, даже если расслабляющая лента вообще не давала ощутимого эффекта. Одно из немногих преимуществ выбора профессии писателя, помимо лицензирования различных видов обсессивно-компульсивного поведения, заключается в том, что скука становится невозможной. Когда вам больше нечем занять свой ум, вы можете приступить к серьезной работе - на самом деле, вы не можете не приступить к серьезной работе.


На самом деле вам не нужно принимать мысленное решение, чтобы начать составлять заговор; это происходит в любом случае. Немного сознательного руководства и определенная экстраполятивная дисциплина помогают подтолкнуть процесс в более продуктивных направлениях, но они не являются строго необходимыми. Вам также не нужно носить с собой в голове “файл идей”, готовый к просмотру; в плодородном уме не может вырасти ничего, кроме сорняков, если слишком долго оставаться без присмотра, но они прорастают в гораздо большем изобилии, чем на обычной ментальной компостной куче. Всегда есть что-то, пробивающееся сквозь ментальные недра писателя, жаждущее лучей внутреннего солнца, и если вы будете копаться в этом достаточно долго, вы всегда придумаете что-нибудь полезное. Тот факт, что большую часть предыдущего дня я провел в свободных ассоциациях, чтобы генерировать потенциальные идеи для развития, чем более дурацкие, тем лучше, дал мне готовый ментальный запас.


Я попытался отобрать несколько, которые действительно могли бы составить основу новых историй для дополнения моей длинной серии “рассказов о биотехнологической революции”, которую я готовил более десяти лет. Я исчерпал все очевидные идеи и повороты сюжета, и мне становилось все труднее находить новые морщины.


Имея в руках свежий умственный капитал предыдущего дня, я начал думать о возможности того, что мышей, генетически сконструированных в качестве моделей заболеваний, в будущем можно было бы убедить все лучше имитировать человеческие расстройства, возможно, вплоть до “гомункулизации” с помощью хитроумных эмбриологических манипуляций.


Затем я начал задаваться вопросом, что может произойти, поскольку давление необходимости потребовало, чтобы гомункулы стали больше и изощреннее, чтобы обеспечить более точное моделирование человеческого мозга, и каким новым опасностям они могут подвергнуться, особенно в контексте их использования для тестирования средств защиты от возможной войны с чумой. Насколько разумными они могли бы стать, задавался я вопросом, и в какой момент этические проблемы, связанные с изготовлением на заказ морских свинок, предназначенных для смерти от опасных болезней, станут особенно острыми?


Один из стандартных принципов разработки сюжета, который соответствует научно-фантастической идее и содержит в себе вопрос: “Кто пострадает?”, Поэтому я попытался составить более сложные подборки персонажей, чтобы на карту было поставлено больше вреда, чем самим гомункулам, учитывая, что, вероятно, было бы неразумно или желательно использовать одного из них в качестве персонажа с точки зрения. Я задумался, смогу ли я раскрутить детали сюжета таким образом, чтобы разрешить заимствование “Я - образец современного генерал-майора” из "Пиратов Пензанса" в качестве названия.…


Пока я думал об этом, я постепенно стал уделять меньше внимания музыкальному треку, хотя экспериментаторы уже начали микшировать треки с моих собственных компакт-дисков в кассету для релаксации. Я был уверен, что еще даже не начал расслабляться в техническом смысле этого слова, но я постарался выбросить это из головы, чтобы дать эксперименту достаточный шанс продвинуться вперед. Знакомство с треками сделало их достаточно простыми, чтобы отодвинуть их на задний план мышления, чего, как я предполагаю, хотели от меня Аксель и Клэр, чтобы они могли отслеживать реакцию мозга на них при посредничестве сознательного внимания, сведенного к минимуму.


После того, как я позволил первой идее истории некоторое время развиваться в легком темпе, я сменил тактику и начал думать о возможности написания рассказа о будущем биопиратства, что я давно хотел сделать. В последнее время эта идея привлекла определенное внимание, потому что транснациональные фармацевтические компании начали методично изучать народные лекарства Третьего мира в поисках терапевтически полезных соединений, которые они могли бы затем усовершенствовать и запатентовать, таким образом, забирая всю прибыль себе. Вероятно, определенная доля возмущения была уместна, и это действительно кое-что добавило к трагедии американских геноцидов, если представить, насколько богатыми могли бы стать выжившие уроженцы этого континента, если бы им сегодня разрешили собирать лицензионные платежи с продажи хинина, не говоря уже о табаке и картофеле.


Я подумал, смогу ли я представить будущее ситуации драматично, в метафорических терминах, представив транснациональные корпорации, посылающие “каперов”, устраивающих беспорядки по всему третьему миру в поисках Эльдорадо с биотехнологическими сокровищами, которых тем временем преследуют местные пираты, которые продают свои консервированные товары на какой-нибудь футуристической Тортуге, а также агенты правоохранительных органов, стремящиеся регулировать торговлю. Я размышлял, стоит ли его использовать Второе пришествие Колумба в качестве названия, чтобы сосредоточиться на гипотетическом карибском биопиратстве и на том, стоит ли, если да, вводить совершенно новую породу экотеррористов, решивших не повторять ошибок злополучных карибских индейцев.


Кто, в таком случае, спросил я свою Музу, мог бы сыграть Пятницу в роли некоего метафорического Крузо, выброшенного на остров, где случайно развился какой-то биотехнологический маточник в соответствии с типичной особенностью дифференциации островного населения? С другой стороны, я подумал, что, возможно, было бы лучше использовать байронические образы Корсара или даже вагнеровский брио из "Летучего голландца", если я хочу оставаться на высоте, при условии, что я смогу придумать преступление достаточно необычное, чтобы оправдать такое наказание.…


С коммерческой точки зрения, конечно, разумнее было бы думать о кинематографических пиратах, а не об оперных, но это могло бы быть слишком ограничительным, а также менее романтичным ... но решающим моментом в истории в любом случае был не такой декоративный материал; что действительно требовалось в качестве повествовательной опоры, так это первоклассный объект пиратства, биотехнологический приз, который вызвал бы адекватную конкуренцию, а не был бы просто произвольным МакГаффином ....


Как ни странно, только в этот момент моих размышлений я впервые обратил внимание на роль запаховой машины Акселя. Было ли это потому, что он сдерживался, пока моя ЭЭГ не показала, что я нахожусь в восприимчивом настроении, или потому, что мой вездесущий аллергический ринит мешал мне обонять вводный набор запахов, я понятия не имела. Однако первым запахом, который я узнал, был древесный дым, за которым последовали запахи жарящегося бекона, выпечки и цветочные ароматы.


Начнем с того, что ароматический трек отвлекал, но я постарался сделать его фоном вместе с музыкой. Я подозреваю, что у меня ничего не вышло, потому что я не мог удержаться от попыток найти логику потокового вещания. Было бы преувеличением сказать, что я узнал все запахи, но вскоре началась последовательность, в которой чувствовался привкус сухой и слегка едкой травы с легкой приправой мускуса и дерьма. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что Аксель, возможно, пытается воспроизвести аромат африканской саванны, где наши далекие предки впервые эволюционировали как первобытные биотехнологи, разработав все инструменты и навыки, необходимые для приготовления пищи и пошива одежды.


Затем запахи снова исчезли или стали слишком сложными для классификации. В любом случае, я в конце концов потерял интерес и вернулся к работе.


Я начал подумывать о возможности написать историю о человеческих химерах, созданных в виде ранних эмбрионов из яйцеклеток, пожертвованных восемью или двенадцатью генетически улучшенными родителями, что могло бы позволить совокупным домохозяйствам будущего, испытывающего трудности со смертью, сохранить биологические отношения между родителями и детьми. Затем я задался вопросом, что могло бы произойти, если бы различные запасы клеток начали своего рода битву за формирование различных тканей и органов химерной особи, и что могли бы чувствовать восемь или двенадцать родителей, наблюдая за результатами этого конфликта и становясь свидетелями прогресса и урегулирования своего рода естественного отбора, у которого никогда раньше не было шанса произойти.


Я начал изучать возможности, вытекающие из гипотезы о том, что конфликт мог бы достичь невообразимых ранее решений, если бы химерические целостности начали производить транспозоны, чтобы облегчить свои собственные внутренние механизмы обмена генами. Такого рода естественный отбор мог бы дать внезапный толчок темпам эволюции человека и направить ее в новых направлениях, особенно если бы разработчики генов продолжали активно участвовать, подавляя одни разработки и усиливая другие, возможно, на конкурентной основе.…


Запахи, казалось, полностью исчезли к тому времени, когда эта идея воплотилась в жизнь, предположительно потому, что Аксель пробежался по всей последовательности, неврологические реакции которой он хотел отследить. Музыка все еще играла, но впервые песни, которые ранее проигрывались полностью, начали разбиваться на части, предположительно, для того, чтобы получить более подробный отчет о природе и паттерне рефлексивных реакций моего мозга. Фрагментация, как и появление запахов, с самого начала вызывала беспокойство, но опять же, мне не потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к этому и обращать меньше внимания.


Затем я потратил немного времени на пустяки, задаваясь вопросом, могут ли культуры, в настоящее время практикующие хирургическую клиторидэктомию, заинтересоваться быстрым ростом опыта в области эмбриональной инженерии, чтобы потребовать, чтобы их дети женского пола были модифицированы в утробе матери таким образом, чтобы им не требовалась подобная хирургическая операция. Какие последствия, спросил я себя, гипотетически, это могло бы оказать на последующее поколение младенцев женского пола с деклиторизацией, когда они достигнут совершеннолетия?


Я думал, что если амбициозная химеризация станет возможной одновременно с изощренной эмбриональной инженерией, то могут стать возможными и другие формы эмбриональной инженерии. Возможно ли, задавался я вопросом, что ликантропия однажды войдет в моду? И если бы это когда-нибудь произошло, что бы тогда произошло, если бы врожденные системы обмена генами искусственных оборотней начали отдавать отчетливое предпочтение wolfishness...in во многом так же, как эмбрионально модифицированные дети без клитора могут решить взять на себя ответственность за свое собственное будущее развитие и эволюцию, продолжая процесс, который их зашоренные родители только начали, даже не потрудившись задаться вопросом, какие дальнейшие последствия могут быть, когда снежный ком начнет катиться.…


В этот момент я почувствовал запах чего-то слегка ядовитого, что напомнило мне лавкрафтовского шоггота, но где-то вдалеке Франческа Николи из "Атараксии" пела песню дельфина из "Затерянной Атлантиды", снова целиком, а не фрагментами, поэтому я заподозрил, что в корне с миром все в порядке, и решил, что мне пока не грозит опасность услышать зов Ктулху или учуять его вонь.


Через минуту или две вредное предположение исчезло, и я снова вернулся к работе, позволив череде моих причудливых идей течь по уже проторенной колее моей развивающейся серии рассказов о биотехнологической революции.


Я начал задаваться вопросом, смогу ли я сделать историю из резко возросшей частоты мутаций, которым подвержены так называемые “гены мамонта” с десятью или более интронами, и можно ли использовать импорт новых генов мамонта растениям или животным как механизм ускорения эволюции, особенно в сочетании с искусственными транспозонами. Я задал себе вопрос о том, может ли двойное значение слова “мамонт” помочь в создании сюжета, а также названия, особенно если бы я мог привести доводы в пользу того, что доисторические мамонты попали в эволюционную ловушку, потому что их собственное отсутствие генов мамонта обрекло их на негибкость, от которой их могла бы спасти доза указанных супергенов.


Интересно, что могло бы случиться с населением Европы до ледникового периода, если бы примерно такая доза мутагенного потенциала была обеспечена кометой из Облака Оорта, взорвавшейся в атмосфере где-нибудь над Данией, позволившей неандертальцам стать суперменами, которые не только одомашнили мамонтов и саблезубых тигров, но и стали мастерами мутационного животноводства, фармакогенетической алхимии и подлинного трансцендентального транса и танцев, когда лед отступил и мир снова стал Шумерландией.…


И так далее.


Я потерял счет времени, что, предположительно, и было тем, что я должен был делать, но я не соскользнул в альтернативное состояние сознания. Я оставался в совершенном сознании и совершенной ясности сознания — по крайней мере, в той степени, в какой такого рода игра с идеями может квалифицироваться как ясность сознания.


В конце концов Аксель Касл убрал две половинки разделенного пополам шарика для пинг-понга от моего лица и сказал: “Это превосходно, доктор Стейблфорд. Мы провели все базовые измерения — теперь осталось проанализировать их, и завтра мы готовы ко второму этапу ”.


Его суждение не совсем убедило меня в том, что пробег был “превосходным”. “Ничего не произошло”, - сказал я ему. “Это было так же, как сидеть в поезде, включая утечку музыки и случайные странные дуновения. Я просто делал то, что обычно делаю, когда у меня есть свободное время ”.


“Я знаю”, - заверил он меня. “Это просто упражнение по измерению. Как только мы проанализируем структуру рефлекторных реакций вашего мозга на музыкальные и обонятельные стимулы, мы действительно сможем приступить к приготовлению пищи. Поверьте мне, теперь, когда машина знает фундаментальный паттерн ваших неврологических реакций, она сможет спроектировать последовательность стимулов, которая перенесет вас вниз, через слои сознания и далеко за его пределы, в совершенное сонное состояние. ”


“Я буду ждать этого с нетерпением”, - сказал я неискренне. Я далеко не был так уверен в непогрешимости его механизма, как он казался.


Он протянул руку, чтобы снять наушники. Я услышал, как эхо искаженного голоса Карла Маккоя исчезло из контрапунктической мелодии, оставив синтетическое сердцебиение в полном распоряжении моих наушников, прежде чем их сняли, оставив тишину, которая казалась странно навязчивой.


“На самом деле, я полагаю, что расслабился немного больше, чем обычно”, - сказал я ему, пытаясь показать готовность, - “хотя на самом деле я не осознавал этого, пока не вернулся снова”.


“Нет, вы этого не делали”, - сказал он. ”Машины отслеживали все. Не беспокойтесь об этом — просто предоставьте это нам. Завтра вы познакомитесь с набором, и у нас будет преимущество еще до того, как мы начнем фокус-покус. Затем вы сможете погрузиться в ментальные состояния, которых никогда раньше не посещали, и мы сможем увидеть, как именно ваш мозг реагирует на наши реконструированные стимулы в состоянии дремоты. После этого ... что ж, все будет зависеть от результатов, которые мы представим вместе с заявкой на продление гранта. Однако на сегодняшний вечер ты можешь просто оставить автоматы делать свое дело и пойти за пиццей.”


Он не говорил метафорически. Мы с Лайонелом поступили именно так.


Пока вы не отведаете настоящей валлийской пиццы, приготовленной в печи, выложенной настоящим понтиприддским сланцем, с начинкой из самых великолепных продуктов долин, включая ореховый слак и бараньи яички, запитой водой из священного сноудонского источника, который когда-то питал голос Талиесина и бардов-хранителей друидических традиций, вы по-настоящему не жили.…


Ну, вообще-то, я придумал последнюю фразу — все эти трезвые репортажи действовали мне на нервы, так что я решил расслабиться, добавив пару невероятностей. Я обязательно дам вам знать, если сделаю это снова, потому что мне нужно думать о своей репутации — в конце концов, какой писатель стал бы использовать себя в качестве ненадежного рассказчика?


Слухи о том, что в уэльских пиццериях можно заказать лавербред в качестве начинки, сильно преувеличены; на самом деле вы не можете этого сделать — за исключением, может быть, Хаверфордвеста. Однако в определенных частях Уэльса в определенные ночи года, если вам действительно повезет, вы можете послушать послеобеденную беседу Лайонела Фанторпа, которая никогда не бывает менее чем чрезвычайно занимательной, даже если прошла всего неделя с тех пор, как вы видели его в последний раз.


Как и в книжном магазине Мартина, мы просмотрели обычную гамму анекдотов обо всех, кто должен появиться в следующей серии Fortean TV, сюжеты значительной части книг Лайонела о барсуках — за исключением одной, которую он не мог вспомнить, которую, вероятно, на самом деле не писал, — и недавние подвиги его семьи, друзей, знакомых и домашних животных.


Позже двое экспериментаторов, сделав свое дело, снова присоединились к нам, и мы вернулись в квартиру Акселя выпить кофе. Это послужило сигналом для Лайонела спеть несколько песен, сопровождаемых пространными извинениями за то, что он оставил свою гитару дома в Кардиффе. Было очень весело, особенно наблюдать за тем, как Клэр и Аксель пытались перекинуться парой слов после того, как Лайонел выпустил — чисто метафорически — полный пар. Если бы представилась возможность сообщить им, что их единственной надеждой было переместить рассматриваемое слово в четвертое измерение, а затем просунуть его обратно через хронокластическую двойную складку, пока он переводил дыхание, я бы так и сделал, но этого так и не произошло.


Однако на обратном пути в отель я обнаружил, что нахожусь на заднем сиденье "Хендэ" Клэр вместе с Акселем.


“Говорил ли я что-нибудь в диктофон, когда сидел сегодня в кресле?” - Спросил я, потому что начал подозревать, что, возможно, пробормотал что-то невольно. Я подумал, что лента могла бы оказаться полезной, если бы мне удалось набросать несколько полезных сюжетных идей.


“Ни слова”, - заверил он меня. “Это совершенно нормально при проведении измерений, хотя пара наших предварительных тестировщиков, похоже, чувствовали себя обязанными постоянно комментировать ситуацию, полагая, что они нам помогают. Пожалуйста, не чувствуйте себя обязанным начинать разговор завтра, потому что на самом деле это не имеет никакого значения с точки зрения наших отчетных результатов. На самом деле, с нашей точки зрения, лучше, чтобы стены сознания, отделяющие ваш маленький фрагмент эго от Космического Разума, не треснули сегодня, не говоря уже о том, чтобы рухнуть. Разница станет еще более очевидной теперь, когда компьютер синтезировал ответ на свой анализ. Завтра будет другой день, как сказала Скарлетт О'Хара Ретту Батлеру.”


“Нет, она этого не делала”, - я почувствовал себя обязанным сказать ему по педантичным причинам. “Ретта к тому времени уже давно не было в живых. Она сказала это маленькой рабыне - или, может быть, самой земле. Ну, вообще-то, она так и сказала the. reader...it Миссия писателя - просвещать своих читателей — или ее читательниц, в случае Маргарет Митчелл — в полезности идиотских банальностей. Это темная и одинокая работа, но кто—то должен ее выполнять - прямо как при добыче угля?”


“Не в этих краях”, - сухо сказал Аксель. “Больше нет. Девять часов утра для тебя слишком рано?”


“Без проблем”, - заверил я его, когда "Хендай" подъехал к моему отелю.


“Сейчас мне нужно возвращаться в Кардифф”, - сказал мне Лайонел, ненадолго выходя из машины, чтобы попрощаться со мной. “Мне нужно сделать утренний репортаж по радио и еще полдюжины других дел, так что в этой поездке мы больше не увидимся.


“Тогда в другой раз”, - сказал я. “Я уверен, что Аксель и Клэр дадут вам знать, как все прошло, поскольку вы уже внесли свой вклад, и репортаж больше не может влиять на ваши результаты”.


“Я не уверен, что мой сеанс прошел так хорошо, как они надеялись”, - признался Лайонел, понизив голос, но сознательно не вдаваясь в подробности.


“”Я тоже не возлагаю больших надежд на свой ”, - признался я. “Мне и в лучшие времена трудно расслабиться, а после моего столкновения с книжным магазином Мартина на прошлой неделе, вдобавок к последствиям последнего дезертирства ****, я должен признаться, что, возможно, я более взвинчен, чем мне хотелось бы.


“Ты мог бы попробовать немного позаниматься йогой”, - предложил он, всегда готовый помочь. “Возможно, вас сдерживает не ваш скептицизм, а то, что вы продолжаете думать еще долго после того, как здравомыслящий человек остановился бы передохнуть, даже когда ходу мыслей некуда деваться, кроме как продолжать, и продолжать, и продолжать. Тем не менее, с твоей стороны было мило прийти, и я всегда рад тебя видеть ”.


“Ты тоже”, - сказал я ему. “Я рад, что ты спросил меня. Поездка не будет полной потерей, даже если гипнотический компьютер не совершит ожидаемого чуда. Перемены так же хороши, как и отдых. Позвони мне в следующий раз, когда тебе понадобится скептический наблюдатель. Если я буду свободен .... ”


“Будет сделано”, - пообещал он, пожимая мне руку, а затем вернулся в машину, чтобы Клэр могла подбросить его до станции.


Я лег спать, слегка удивленный тем, что обнаружил себя таким уставшим, каким был, но с нетерпением ожидая хорошего ночного сна.


OceanofPDF.com


ГЛАВА XIV


Завтрак был таким же шикарным, как и отель, и это единственное хорошее, что можно сказать о британских отелях в целом. Все, что я когда-либо могу позволить себе приготовить дома, - это тарелку хлопьев, поэтому было приятно перекусить сдобренными сосисками, хрустящим беконом, запекшимися яичницами, размягченными помидорами и жирным поджаренным хлебом. Однако я был осторожен, чтобы не передозировать кофе; я не хотел, чтобы у меня затекли ноги, когда я сижу в удобном кресле в своей высокотехнологичной сеточке для волос, глядя в мутную внутренность разделенного шарика для пинг-понга.


Я на мгновение задумался, достаточно ли созвучен шарик для пинг-понга, который был так жестоко принесен в жертву на Алтарь Науки, безжалостному напору Космического Разума, чтобы тосковать по утраченной целостности, но решил, что, вероятно, это не так. Если бы я был шариком для пинг-понга, решил я, я, вероятно, был бы благодарен за ту работу, которую выполняю сейчас, даже если бы это означало быть разделенным надвое; это должно было быть лучше, чем быть постоянно гоняемым взад-вперед по столу, подпрыгивая сначала с одной стороны, а затем с другой — за исключением случаев подачи, когда дополнительный отскок сопровождался бы особенно головокружительным вращением. Что бы это было за существование?


Я решил, что это было бы почти так же плохо, как быть элементом в электрическом чайнике.


Очевидно, я все еще был исключительно легкомысленным — до такой степени, что начал задаваться вопросом, действительно ли действие психотропной пыли полностью прошло, или же оно затянулось, как иногда бывает после простуды.


"Хендай" Клэр подъехал точно в срок, и Аксель вежливо пригласил меня сесть на переднее сиденье.


“Спасибо”, - сказал я. “Ладно, пойдем посмотрим на Космический разум. Или я имею в виду Волшебника страны Оз? Трудно сказать, сделана дорога из желтого кирпича или нет, когда вокруг столько грязи.”


“Понтипридд - чистый город по сравнению с некоторыми”, - строго сказала Клэр.


“Я знаю”, - сказал я, хотя с тех пор, как я в последний раз видел Болтон-он-Дирн, в канализацию утекло много дерьма. “Знаешь, я собираюсь попробовать. Я расслаблюсь, насколько это возможно. Я просто не могу дать никаких гарантий. Я действительно не очень легко воспринимаю предложения. ”


“Вот почему мы попросили тебя присоединиться к программе”, - напомнила она мне.


На этом разговор затянулся до конца поездки. Двое экспериментаторов были полны нервного ожидания, и я сам немного нервничал, надеясь, без особой уверенности, что смогу оправдать их юношеские ожидания.


На этот раз я тайком присмотрелся к оборудованию для производства запаха. Одна консоль с включенными ручками очень похожа на другую, а мешанина стеклянных и пластиковых трубок, ведущих к воронке-фильтру—мутанту, из которой, как я предположил, выходили тщательно сконструированные пары, чтобы играть в стерильной атмосфере, - не походила ни на что, что я когда—либо видел или о чем мечтал раньше, так что я был не в том положении, чтобы проводить продуктивные сравнения, не говоря уже о том, чтобы оценить ее мощность или тонкость. Синтезатор и микшер, подключенные к звуковой системе, по сравнению с ней казались явно удобными в использовании.


Я подумал, не лучше ли было бы привезти все это домой, чтобы я мог пойти танцевать с мистером Тамбуринистом и исследовать Врата Эдема, но решил, что еще одно путешествие в Затерянную Атлантиду, вероятно, подошло бы почти так же хорошо, и что если “Последний выход для затерянных” не смог вывести меня из себя и погрузить в темное подбрюшье разума, то вряд ли что-то когда-либо сможет.


“Хорошо?” Сказал Аксель, закрывая мне глаза.


“Великолепно”, - заверила я его. “Интересно, попадет ли одурманенная наркотиками танцовщица на коленях в команду для шестимесячного тура, если вы получите финансирование?”


“О да”, - сказал он. “Возможно, она была рождена для транса: естественна. Выход за пределы блаженства для нее - детская игра. Мы возлагаем большие надежды ”.


“Это точно не вселяет уверенности в IQ Космического Разума, не так ли?” Съязвил я. “Это также не вызывает желания уютно устроиться в объятиях вселенной. Представьте, как было бы разочаровывающе соприкоснуться с Высшим только для того, чтобы обнаружить, что во всей вселенной тяжелый случай энтропии Альцгеймера, осложненный Духовным сифилисом.”


“Тогда представь, насколько он оценит твой вклад”, - пробормотал Аксель. “Ты готов к большому удару?”


Я был.


Как проницательно заметил Аксель накануне, теперь я привык к аппарату. Удивительно, как быстро повторение может превратиться в ритуал, как небрежно можно отбросить рефлексивное чувство неловкости. Это был всего лишь второй раз, когда я сидел в удобном кресле, но оно уже казалось мне совершенно знакомым; как только фальшивое сердцебиение вошло в свой размеренный ритм, у меня возникло ощущение восстановления чего-то, отсутствие чего, хотя и незамеченное, беспокоило меня на каком-то подсознательном уровне.


Давай посмотрим, подумал я. На чем я, собственно, остановился...?


По крайней мере, на десять тысяч лет, напомнил я себе, ментальная и социальная эволюция опережала физиологическую эволюцию тела, эмоциональное оснащение которого формировалось под влиянием жестокости. Однако в будущем генной инженерии я предполагал, что физиологическая эволюция намного опередит ментальную и социальную эволюцию мозга, моральное оснащение которого было сформировано террором. Я подумал, что когда этот процесс действительно начнет набирать обороты, эволюция и метаморфозы темного разума и своего рода пакт, заключенный между фаустовской эпохой и обитающим в ней Дьяволом, могут действительно начать приносить дивиденды с обеих сторон.


Я подумал, что таков мир, к которому современному разуму следовало бы готовиться, и он, вероятно, нуждался во всей возможной помощи, особенно от научной фантастики ... И это, подумал я, было причиной того, что я, вероятно, не тратил впустую свое время, сидя посреди этой псевдофранкенштейновской обстановки. Даже тогда у меня не было никаких иллюзий относительно вероятности того, что моя собственная научная фантастика способна повлиять на чье-либо мышление, несмотря на то, что я время от времени вкладывал в нее пропагандистский пыл. Я слишком хорошо знал, что моя работа не пользовалась популярностью и никогда не будет популярной, отчасти из-за моей упрямой решимости не потворствовать ожиданиям читателей, которые я намеревался обсудить с Дьяволом, пока не обнаружил, что он не заинтересован в такого рода интеллектуальных дискуссиях.


В 1997 году я, конечно, не осознавал, насколько быстрым будет закат не только моей собственной и без того нестабильной карьеры, поскольку я был навсегда изгнан из коммерческого сектора, но и издательского дела в целом и научной фантастики в целом в частности. Однако я знал, в какую сторону указывает стрелка компаса. Несмотря на это, я думал в то время, что стимулирующая интеллект научная фантастика все еще может сыграть потенциальную роль для тех немногих людей, которым она все еще нравилась и которые были готовы ее читать, помогая еще неразвитым умам адаптироваться к умопомрачительным возможностям будущего, и, несомненно, долг каждого добросовестного писателя-фантаста внести свою лепту, даже если он в конечном итоге — как, собственно, и я — работает в виртуальном вакууме.


Итак, в связи с текущим проектом и моим вторым сеансом в кресле, я решил, что даже если не было никакой возможности для моего фактического погружения в состояние транса, не говоря уже о выходе за пределы блаженства в неизведанные сферы бессознательного, в каком-то смысле я имел полное право думать, что я могу быть более тесно связан с сердцебиением и мышцами Космоса и эволюцией его темного разума, чем любой пропитанный галлюциногенами и эндорфинами транс-танцор, который когда-либо мог быть.


Так, по крайней мере, я, безусловно, должен был верить, если я хотел продолжать относиться к себе серьезно, или даже если я продолжал думать о своем журчащем ручейке сознания как о сказке, которую стоит пересказать, о повествовании, которое стоит пересмотреть, о шве, который стоит увидеть, и источнике просветления, которым стоит обменяться с дьяволом.


Существует ли на самом деле Космический Разум или нет — и можно ли, если так, встретиться с ним, не растворившись в луже лавкрафтовского страха, — все еще предстояло поработать над тем, чтобы разгрести угольную поверхность футуристического воображения, добыть топливо для костров интеллекта, которые, несмотря на свою черноту, будут гореть ярче, чем любая куча веток, собранная любопытной обезьяной на африканской равнине.…или, если уж на то пошло, любое безжалостное солнце юрского периода, чей благоприятствующий рептилиям яркий свет никогда и не мечтал о затмении ... или даже любой подводный вулканический поток, перемешивающий первобытную грязь до появления первых повторяющихся подобий жизни.…


Как бы комфортно мне ни было в конечном итоге в соблазнительных объятиях умопомрачительного комплекта Акселя Касла, я решил, что тем временем мне нужно продолжать работать ... чтобы plan...to plot...to выполняю свою крошечную роль в великом дьявольском договоре, пытаясь внести свою лепту в просветление бессознательного.


Я ни на секунду не ожидал, что на самом деле попаду туда, куда Аксель и Клэр хотели меня отправить, но я решил, что на самом деле это не имеет значения, потому что я должен был выполнять соответствующую работу, где бы я ни находился и где бы я ни был в состоянии находиться.


Однако, как ни странно, сюжеты, которые начали всплывать у меня в голове, когда я честно делал все возможное, чтобы поиграть в игру и расслабиться до такой степени, что Аксель и Клэр могли подумать, что вытянули из меня свои пятьдесят фунтов, не были теми же сюжетами, которые приходили мне в голову накануне. Это были научно-фантастические сюжеты, экстраполирующие идеи, которые были, по крайней мере, на грани рационального правдоподобия: идеи с толикой скрупулезной логической чувствительности.


Я попытался снова сосредоточиться на таких идеях — особенно на идее истории о биопиратстве, потому что был уверен, что из этой идеи я мог бы что-то сделать, если бы только смог разобраться с ней в повествовании, — но не смог. По какой-то причине мой разум постоянно ускользал от такого квазинаучного мышления, обращаясь к более примитивному словарю идей,


Представления, которые начали подниматься из бессознательного для эстетической оценки, когда Аксель и Клэр начали внедрять результаты компьютерного анализа моей психики в музыкальный трек, который играл в моих наушниках, с периодической обонятельной стимуляцией и провокациями, были мотивами другого, более интеллектуально анархического толка, погружая меня непосредственно в сюрреализм и абсурд.


Я подумал о Бигглсе, в его самом раннем воплощении пилота во время Первой мировой войны, который попал на своем Sopwith Camel в странное облако, преследуемый Спадом во время ночного патрулирования, и был временно перемещен в маргинальное кошмарное измерение, где выхлопные газы его двигателя начинают приобретать демоническую форму, пытаясь обрести какую-то субстанцию, стать живым дымом, как о первом шаге на волшебной лестнице метаморфозов, которая в конечном итоге может проложить путь для вторжения в мир людей хищных парообразных монстров.…


Повествовательное преимущество подобных историй, конечно, как я планировал объяснить Дьяволу, прежде чем он прервал меня, заключается в том, что в них уже заложен финал. Накануне у меня возникли трудности с доведением любой из моих идей до чего-либо, что выглядело бы как респектабельное завершение повествования, потому что проблема футуристической фантастики в том, что будущее никогда не заканчивается, будучи полностью занятым вечными процессами зарождения и становления. Фантазия, светлая или темная, очень разная; фантазия всегда ориентирована на цель, всегда порождает желания и страхи, всегда направлена на исполнение или бегство, и работа писателя состоит всего лишь в том, чтобы организовать приятную траекторию или хитроумную полосу препятствий, чтобы отсрочить неизбежное завершение.


С другой стороны, учитывая мои принципы подрыва повествования, я не мог довольствоваться встроенными повествовательными стратегиями; я знал, что должен работать над их извращением. Я не мог ослабить свою писательскую совесть до такой степени, чтобы позволить формуле править.


Все, что нужно сделать Бигглзу в вымышленном мире условных ожиданий, - это снова вылететь из облака, вернуться к яркой и горькой нормальности заполненных Дождем небес, а затем благополучно приземлиться на землю. Обычный кошмар, каким бы отвратительным он ни был, нужно всего лишь развеять, даже если его угрожающий мотив тщательно продуман, чтобы оставить тревожный намек, напоминающий персонажам и читателю, что угроза исчезновения все еще существует и всегда будет. В наши дни вам не позволено совершать ту вымышленную ловкость рук, когда ваш главный герой просыпается и обнаруживает, что он спал, но существуют различные способы добиться обманного перехода ... и он всегда присутствует, рисуя историю, как магнит размером с Землю.


Следовательно, моя проблема, рассматриваемая как средство развития того, что в любом случае было довольно глупой идеей, заключалась в том, чтобы найти какой-то способ эволюции метаморфического выхлопа в облаке, чтобы стать чем-то, что нельзя было просто убрать и изгнать, но чем-то, что положило бы начало трансформации мира в тексте, несмотря на тот факт, что история и литературное развитие более поздней карьеры Бигглза также не знали о какой-либо такой трансформации ....


Я чувствовал какой-то запах, но это была не саванна.


Я не мог до конца разобраться в этом, но я не знал, было ли это загадочное качество субъективным или объективным. Аксель обещал, что это было неинвазивно и совершенно безвредно, так что это не мог быть эфир, или хлороформ, или что-то еще, что могло отправить меня в Страну Грез, даже в сочетании с сарабандой для мертвых влюбленных или экскурсией в Сад наслаждения Босха — который, в конце концов, является миром таким, каков он есть, раскрашенным человеческим воображением, надежно отделенным от рая и ада.


Я подумал, что, вероятно, из-за моей аллергии я не смог распознать запах, хотя сомневался, что он пробудил бы воспоминания, даже если бы у меня был нос голодной гиены.


Затем я подумал о музыканте, возможно, композиторе, возможно, половине какого-нибудь готического дуэта, который обзаводится неуловимым преследователем, возможно, мельком видит какую-нибудь женскую фигуру в черном, которая всегда скрывается в тени, но которая также проявляется в загадочных электронных письмах и загадочных сообщениях на автоответчике, которая может быть своего рода музой-вампиром или, что более многообещающе, каким-то причудливым существом, страдающим меломанией, инстинктивно привлеченным его работой, и которым он становится одержимым в любом случае, не в силах избавиться от мысли, что он мог бы подарить ей дополнительную субстанцию. ей не хватает этого и она так страстно желает, если только ценой его собственной жизни.…


В эту историю тоже, как и во все ее обычные варианты, был встроен свой традиционный финал. Музыкант / композитор / художник / писатель, конечно, должен умереть после долгого перехода в серость, изнуряя себя в тщетных поисках недостижимого и таким образом абстрагируясь от мира, к которому он на самом деле не принадлежит, из которого он изгнан, несмотря на то, что ему приходится делать это с помощью правильного или нет написания в мире, где чарам предоставлена поэтическая лицензия на работу ... это, конечно, сама природа фантазии.…


По крайней мере, я подумал, что такой трагический финал не может быть квалифицирован как возвышающий, и, несмотря на его повторяющееся качество, он обладает способностью беспокоить, что требует лишь определенной стилистической ловкости, чтобы подчеркнуть достаточно характерную странность ....


Звук, доносившийся из моих наушников, теперь был мне незнаком, хотя и в общем виде. Готика все еще присутствовала, и синтезаторы все еще выдавали узнаваемые ритмы, хотя вокала не было, но мелодии казались странно навязчивыми и странно наводящими на размышления.


Я начал ощущать что-то вроде покалывания в конечностях, которое я распознал как симптом слишком долгого сидения в одном и том же положении, хотя оно не исчезло, когда я незаметно переместился в кресле.


Я снова начал задаваться вопросом, более серьезно и с большей тревогой, действительно ли воздействие грибка прошло так полностью, как я предполагал, или даже безупречная работа, проделанная моей иммунной системой по очищению моей крови, все же оставила где-то островки инфекции. Если бы это было так, я предположил, что дальнейшие вирусные вспышки могли начаться в любой момент, вернуть Дьявола в мою жизнь, не обязательно как материальное присутствие и визуальный образ, но, возможно, как более тонкую, в значительной степени невидимую и неосязаемую сущность, возможно, больше не способную рассказывать истории или задавать вопросы, но, тем не менее, способную вести переговоры и расширять соглашения ....


Но я отбросил эту мысль, как по сути бесполезную, и вернулся к размышлениям о потенциальных историях.


И снова мой разум, казалось, уклонялся от возможностей биотехнологии, привлеченный каким-то экзотическим психологическим магнетизмом к работе в более примитивном ключе, с более темной и грубой системой идей. Это не имело значения; я был писателем разносторонним, я мог работать с любым творческим материалом. Важно было сохранять контроль над происходящим, всегда помнить о потенциальной истории и пытаться привнести в нее немного оригинальности, а также немного расчетливой извращенности.


Я подумал о возможности того, что шлюха девятнадцатого века может начать думать, что она может видеть волшебный народец, когда ее сифилис переходит в третичную фазу разложения разума, и постепенно убеждает себя, что она законная Королева Эльфландии ... что не обязательно было бы привлекательной перспективой, если королевы Фей правят всего один день, прежде чем быть ритуально принесенными в жертву и их кровь разбрызгана по полям, где тщательно выращиваются различные виды запретных плодов.…за исключением того, что ограничение может быть не таким неудобным, как все это, потому что день в Стране Фейри может быть эквивалентен семи годам на Земле и может длиться ровно столько же, субъективно говоря, при условии, что фейри всегда могут слышать, как играет эльфийская музыка ... что было бы достаточно легко придумать, если бы эльфийских скрипачей можно было заставить с помощью магии продолжать играть, эльфийских рифмоплетов продолжать петь, а танцоров продолжать, и продолжать, и продолжать.…


У подобных историй тоже есть совершенно естественный финал, потому что в них с самого начала заложен определенный период, который должен идти своим чередом, как судьба, или предначертание, или план по главам, набросанный на обратной стороне старого конверта. Галлюцинирующая шлюха, конечно, должна умереть, потому что именно это сифилис в конечном итоге делает со шлюхами, но суть такого рода историй не в этом, а в том, что грубые факты порочной реальности не должны иметь для вас значения, если у вас есть способ обойти их. Если с помощью того или иного повествовательного приема или просто сюрреалистического перехода вы сможете проскользнуть в n-е измерение и улететь так далеко от мира, как только позволят крылья желания, даже если вы знаете, что рано или поздно вы влетите в хронофантастический водоворот и вернетесь в мир, вращаясь как сумасшедший, чтобы возобновить игру в подачу-удар-и-отскок, подачу-удар-и-отскок.…


К тому времени мне показалось, что я вижу что-то за шорами, но я знал, что это было только что-то внутри моих глаз, вроде гипнагогических или гипнопомпических образов, или фосфенов, или ... действительно ли эта мелодия была моей, или какой-то производной от нее, или Аксель или Клэр подсунули что-то свое? И что это был за затхлый запах, отдающий сыростью и темнотой? Был ли это воздух, скопившийся в глубокой угольной шахте, или грибок, заключенный на страницах старой книги? Может быть, это что-то соскобленное с внутренней кирпичной кладки взорванной дымовой трубы или жидкая жизнь, извлеченная из глубин клейкой почвы? Может быть, это цианобактерии или уршляйм, извлеченные из самых глубин морской пучины, с губ черного курильщика?


Я встряхнул руками, и это, казалось, избавило меня от мурашек, по крайней мере временно. Впервые я задумался, как долго я нахожусь в кресле и как долго еще должен продолжаться эксперимент.


На этот раз я был уверен, что до сих пор не сказал ни слова в диктофон, да и не хотел, потому что мне нечего было сказать, но я начал задаваться вопросом, должен ли я приложить усилия, хотя бы ради себя самого, чтобы оставаться сосредоточенным и помочь себе максимально использовать сюжеты, которые становились все более трудными для обсуждения, учитывая мое нежелание просто принять общепринятые формулы и расслабиться в простом повествовательном ритуале.


Дискомфорт на самом деле пока был недостаточно сильным, чтобы стоило подавать жалобу.


Итак, я подумал о том, чтобы сочинить историю о заключении сделки с демоном, которая, очевидно, сильно отличалась бы от моего реального опыта заключения такой сделки, который был еще слишком свеж в памяти, чтобы его можно было легко выдумать, но который, тем не менее, включал бы искусную символику фаустовской эпохи и затруднительного положения человека в ней, учитывая текущую фазу эволюции коллективного бессознательного.


Я думал о том, чтобы изобрести гипотетическую сделку, заключенную при неудобных обстоятельствах, потому что сатана мертв в результате второй войны на Небесах, а демон в истории стал беженцем из опустошенного Ада, больше не проявляя никакого реального интереса к человеческим душам, хотя он, возможно, был бы готов обменять несколько магических услуг на долю телесного опыта призывателя — с чем рассказчик истории, естественно, согласится, потому что он такой парень, в результате чего, находясь во владении им, демон может наделить его талантом провидца. его призыватель, который имеет постоянный эффект, намного превосходящий кульминацию сделки, и который делает вышеупомянутые магические услуги излишними, перечеркивая все аппетиты, которые они могли бы удовлетворить.…


Это тот вывод, который квалифицируется как ироничный поворот в историях такого рода, которые всегда заканчиваются ироничными поворотами, потому что таковы они и есть, в откровенных историях ужасов больше не так много призывов к демонам, поскольку телевизионный перебор низвел их всех до статуса инфузорий-экс-машин, хотя любой ужас в конечном итоге все равно превращается в комедию, потому что для этого и существует чувство юмора, если вдуматься…что вам действительно следует сделать, даже если это не выглядит полезным источником новых сюжетов, потому что в жизни должно быть нечто большее, чем работа, в конце концов, если есть какой-то смысл, в котором писатель может когда-либо прекратить работать, чего, вероятно, нет.…


Дискомфорт усиливался, но я знал, что это было. Это было последствием психотропного гриба, который позволил мне встретиться с Дьяволом, но это был не просто рецидив. Во время своего пребывания в моем теле и своей упорной войны против моей иммунной системы, я подумал, что грибок, должно быть, на самом деле мутировал и прошел решающий этап в процессе естественного отбора, который произвел потомков, которые были доброкачественными в лучшем смысле, чем общепринятый способ говорить о раковых заболеваниях, что просто означало, что они не приносили большого вреда, но в смысле были действительно доброкачественными, потенциально способными вступать в симбиотические отношения как с телом, так и с разумом, или, по крайней мере, с их темными компонентами.….


Конечно, это было бы глупо, сказал я себе. думать о мутировавшем грибке как о демоне или любом другом приспешнике дьявола, и так же глупо думать о нем как об эмиссаре Космического Разума, но даже в этом случае это, несомненно, было бы чем-то большим, чем просто волшебный гриб ....


Во всяком случае, дискомфорт, который я испытывал, никоим образом не был угрожающим. Это была не тошнота, не лихорадка и даже не интоксикация. Это был, уверял я себя, просто процесс взаимной адаптации.


Или, может быть, подумал я, история о демонах могла бы избежать банального поворота и облачиться в плащ метафизической претенциозности, развивая представление о том, что есть что-то глубокое в идее реконфигурированного космоса, в котором Небеса и Ад устарели и создается совершенно новая метафизическая “надстройка”, отражающая меняющийся паттерн человеческого понимания, беспокойства и тоски, в котором все в конечном итоге будет реконфигурировано именно тем прогрессивным способом, который предусматривал мой собственный дьявольский пакт.


Это включало бы, конечно, темную ментальную субстанцию Космического Разума, которая не была бы разделена по каким-либо грубым фрейдистским линиям на деистическое суперэго и дьявольское ид, или любой простой набор квазиюнгианских архетипов, но была бы чем-то большим в соответствии с типом разумного Космоса, который мог бы быть мыслим в научном мировоззрении: универсальным менталитетом, который может мечтать о таких вещах, как имплицитный порядок, квантовая теория воли, точка Омега, инфляционная вселенная и все прекрасные вселенные. жаргон кварков и красоты, странности и очарования…потому что, в конце концов, истина - это странность и очарование, а также красота, и нам действительно нужно это знать, даже если мы еще не совсем вынесли это знание на поверхность сознания ....


Именно об этом, если подумать, сказал я себе, стараясь не говорить этого вслух, и должен быть весь этот повествовательный поиск. Канун вечности ... еще один шанс использовать название, к которому вы годами пытались подогнать сюжет. Вселенная, бесконечно воспроизводящая саму себя, поскольку Космический Разум ищет оригинальную идею, историю, у которой нет готового встроенного конца, в то время как утечка памяти заново знакомит любимых детей вечности с их прежними жизнями и прежними ошибками и заставляет их мечтать о трансе, танце и трансцендентности, а также обо всех их отголосках во внетелесных переживаниях, полетах и космических путешествиях сквозь пространство и время ....


... и миры, в которых мертвые боятся снова ожить и потерять утонченный, чувствительный эмоциональный спектр заражения любовью и жадностью, болью и радостью, а также всеми другими недугами опухолевой плоти, которая разрастается, как плесень, на их костях, в то время как экзистенциальный страх, вызванный ужасом жизни, буйствует в их совершенно здравомыслящих и рациональных умах ....


... и нашествия книжных червей пожирают чернила дневников и записей рождений и смертей, газет и финансовых счетов, нежелательной почты и парламентских отчетов, превращая все это в бесконечную эпическую поэму, строки которой вздымаются и разрастаются в ритме сфер, рассказывая истории обо всех героях, которые когда-либо были, и обо всех достижениях, которые они когда-либо совершали от имени всех людей дома, о том, кто такие герои и что герои делают, чьи истории никогда, никогда не заканчиваются....


Музыка смолкла - или, если быть строго точным, я перестал ее слышать. Я все еще чувствовал какой-то запах, правда, очень слабый; сначала я подумал, что это могут быть благовония, но потом понял, что это просто жжение.


Но Ада не существует, напомнил я себе. Я знаю это точно, потому что Дьявол сам сказал мне об этом, и он не Отец Лжи, а честный брокер, стремящийся к просветлению и готовый обменять его, идею на идею, озарение на озарение и парадокс на парадокс, потому что он, в конце концов, рассказчик и история, повествовательный прием, изобретенный сознанием для того, чтобы начать работу по осмыслению бессознательного и темного менталитета, составляющего его.


И тогда я начал думать о Космическом Разуме: не видеть его, потому что, будучи антитезой Дьяволу, это не та сущность, которую когда-либо можно увидеть; и не слышать его, потому что, хотя он является высшим источником всей гармонии, это не сама музыка, и хотя сама его суть в Слове, у него нет голоса; но просто думать об этом и пытаться вписать это в сюжет, и таким образом установить с ним контакт единственным способом, который может любой светлый разум, ища во тьме вдохновение и воображение, для предложения и для чего-то еще…возможно, намек или корень запаха…который может быть на пороге появления, когда темный разум становится светлым, бессознательное становится сознательным ....


“Космический Разум, если вы действительно подумаете об этом, ” сказал я вслух Алексу и Клэр, “ более древний, чем звезды, пылью которых мы являемся, и все же он молод…он так молод, так амбициозен, так великолепно и триумфально мертв, что ему никогда не нужно бояться ни возвращения к скудной жизни, ни окончательного исчезновения, пока у него есть сила сформировать единственную мысль…эта мысль, согласно традиции, была fiat lux, за исключением того, что автор этого конкретного отрывка из Священного Писания, вероятно, неправильно расслышал то, что ему диктовали, что и было на самом деле fiat luxe, Космический Разум, знающий все языки и не боящийся никакого смешения, так же как он никогда не мог довольствоваться простым светом, когда вместо него могла быть роскошь.…


“... и что такое, в конце концов, вселенная, как не воплощенная роскошь, особенно вселенная, рассчитанная на то, чтобы содержать жизнь так же, как и свет, настолько изобильная своей силой изобретения, что можно представить восхождение уршляйма к цианобактериальному шипению, а затем к древу жизни, на волне элан виталь, в конечном счете стать существом, которое достаточно любит себя, чтобы представить, что возвращение в контакт с Космическим Разумом может быть таким же полезным опытом, как употребление кислоты, или танец на коленях, или сочетание того и другого, когда любой, у кого есть половина мозга или половина шарика для пинг—понга, может почуять и увидеть очевидный вывод о том, что мы не должны довольствоваться сказками с очевидными выводами, которые неумолимо ведут к свершениям или побегам., когда то, о чем мы должны беспокоиться, - это бесконечность начинаний и становлений, и то, как мы становимся более человечными, чем мы уже есть, более разделенными, чем мы уже есть, более обособленными, уединенными, занятыми и невосприимчивыми к скуке, чем мы уже есть ....


“... потому что, если подумать, любой, кто действительно мог выйти за пределы состояния блаженства, чтобы искупаться во всеобъемлющей кульминации Космического Разума, пришел бы к выводу, у которого не было мыслимого продолжения, к знаку препинания, который не допускал продолжения, к завершенности, эстетическая аккуратность которой была бы равносильна уничтожению, за гранью комедии или трагедии, роскоши или luxe, удачи или внешности…даже за пределами Игры слов — иными словами, возвращение в Пустоту ....


“... и это было бы неприемлемо, не так ли, не только потому, что это нигилистично, но просто потому, что это конец во вселенной, в которой должно быть все начало, все новые возможности, все странные повороты, ниспровержения и извращения, и никогда тщеславие или томление духа, или разочарование от чего-то законченного, что нельзя переделать, в чем нет света, роскоши или похоти ....


“... итак, нет, в общем, я не хочу прикасаться к Космическому Разуму или быть им затронутым; Я хочу оставить его в покое, каким бы страшным ни было его одиночество, и я хочу, по крайней мере, возможности устанавливать и переделывать свои собственные контакты с материальными и нематериальными вещами ....”


Я мог бы продолжать. Я всегда могу ... но тогда мне пришлось остановиться.


Я почувствовал запах крови. И это был не запах, которым меня кормила машина Акселя, хотя он тоже был не совсем реальным, а просто как метафорическая кровь из моей собственной отрубленной головы, пропитывающая мой воображаемый галстук, питание и свидетельство моей собственной омерзительности.


Что, как оказалось, было не очень хорошо, по крайней мере, с точки зрения экспериментаторов, которые платили мне, хотя и не очень хорошо, за мое не очень ценное время.


OceanofPDF.com


ГЛАВА XV


“Ты все это заснял?” Я спросил Акселя.


“Каждое слово”, - сказал он. Его голос звучал далеко не восторженно.


“Ну?”


“Это не совсем то, что мы ищем”, - сказал Аксель.


Я был ошарашен. Я не мог представить, что он имел в виду. Насколько я мог видеть, я был идеальным испытуемым. Каким образом я мог потерпеть неудачу? Я действительно сделал это; я действительно установил контакт с темным разумом, способствуя его прорыву к яркости сознания.


“Я полагаю, это возможно”, - сказал Аксель, бросив взгляд на Клэр Лушон, который очень ясно свидетельствовал о том, что она ничего подобного не ожидала, - “что ты пытаешься помочь, но, честно говоря, это не так. Подобные результаты только заставят все это выглядеть как обман ”.


“Но....” Я остановился. На этот раз мне не хватило слов.


“Мы знаем”, - холодно сказала Клэр Лушон. “Ты можешь прекратить притворяться”.


“Что ты знаешь?” Я огрызнулся.


“У нас есть машина, доктор Стейблфорд”, - сказал Аксель устало и, возможно, печально. “Она не лжет. Оказывается, вы были правы — вы абсолютно невосприимчивы даже к тем видам гипноза, которые есть в нашем распоряжении. Активность вашего мозга ни на секунду не опускалась ниже уровня активного сознания. Вы были начеку каждую минуту последних трех часов. Этот монолог, хотя и не лишен определенного причудливого очарования, никогда не звучал как настоящая сомнамбулическая речь. Это было просто ... ну, это было просто повествование”.


Я посмотрел на них обоих, как на сумасшедших.


Они обвиняли меня в том, что я все это выдумал!


В каком-то смысле, очевидно, они были правы — но как они могли подумать, что не было такого смысла, в котором все остальные их субъекты, прошлые и будущие, тоже не “выдумывали” это?”


“Но я сделал то, чего вы от меня хотели!” Я возмутился. Я чуть было не добавил, что играл в эту игру серьезно, но остановился, когда понял, что, с их точки зрения, это произвело бы совершенно неправильное впечатление.


У меня возникло искушение обвинить их в научной нечестности: в том, что они заранее определились с тем, что они хотели найти, а затем отбросили любые данные, которые не соответствовали их предвзятым представлениям. Меня также подмывало сказать им, что если они не будут готовы принять полученные результаты, их великий эксперимент обречен на провал, не только в том истинном смысле, что они ничего не обнаружат, но и во все более важном прагматическом смысле, что у них не будет ни малейшего шанса получить продолжение финансирования — что было жаль, подумал я, потому что, какой бы грубой она ни была, основная идея того, чего они пытались достичь, безусловно, интриговала.


Я устоял перед обоими искушениями. Во-первых, в этом не было смысла. Во-вторых, они были молоды и не стали бы слушать. И в довершение всего, я действительно чувствовал себя немного виноватым из-за того, что разочаровал их, хотя и не думал, что это была моя вина, и потому что я действительно играл в игру со всей серьезностью.


Я моргнул. Клэр немного резко включила приглушенный свет, и мои глаза все еще не отошли от шариков для пинг-понга. Наушники были сняты и отложены в сторону, но где-то вдалеке я слышал, как Арто Францманн причитает о Некромантии, так тихо, что слова едва могли пробиться сквозь громоподобный пульс мира, мелодию которого они так жалобно пытались передать.


Потом и это исчезло. Как и сетка для волос.


В конце концов, я был прав. Моя голова была слишком твердой. Я никогда не собирался достигать гипотетического состояния блаженства, не говоря уже о том, чтобы выйти за его пределы. Мой мозг просто не мог отделаться от сознания, даже когда я заключал сделки с Дьяволом и устанавливал ментальный контакт с Космическим Разумом.


Конечно, экспериментаторы не должны были разочаровываться. Добросовестный экспериментатор не должен заранее решать, что он собирается найти, даже если ему нужно это найти, чтобы продлить свой исследовательский грант. И добросовестный экспериментатор не должен влюбляться в свою собственную программу до такой степени, что воображает, будто она непогрешима. Ни один настоящий ученый никогда не должен ставить на кон дьяволу свое сердце, потому что наука - это ставка головой, и вы должны серьезно изучать возможности, если хотите выиграть такое пари.


Но все же я не мог избавиться от чувства вины, наблюдая за их разочарованием, как будто я каким-то образом нарушил соглашение, которое заключил с ними, согласившись принять участие в их экспериментальном запуске.


На самом деле это была не моя вина, но я все равно чувствовал ответственность.


“Мне очень жаль”, - кротко сказал я Акселю. На самом деле добавить к этому было нечего, но он не ответил, так что у меня не было другого выхода, кроме как заполнить тишину легкомыслием. “Я думаю, это блаженство просто не для меня”, - сказал я. “Что касается того, что может лежать за пределами блаженства ... что ж, нам просто придется оставить это танцовщицам на коленях и членам SPR, не так ли? Будем надеяться, что другие ваши подданные получат товар.”


“Есть только одна танцовщица на коленях, ” сказал он мне слегка рассеянно, “ и это просто хобби”. Он не уточнил количество членов SPR, которых они выставили, хотя я знал, что там был по крайней мере один.


“Почему я почувствовал запах крови?” - Спросил я, оглядываясь по сторонам, и внезапно вспомнил, почему я внезапно прервал свое общение с Космическим Разумом. Я подозрительно посмотрел на обонятельный синтезатор, как и любой другой на моем месте.


“Что ты имеешь в виду?” - спросила Клэр. “Когда?”


Я уже был почти уверен, что не они и не их машина вызвали у меня это ощущение, но, тем не менее, я был благодарен за подтверждение. Возможно, подумал я, это был Дьявол или призрак Фреда Уэста - космический Разум определенно не стал бы делать таких вещей, — но я знал, даже когда формировал эту мысль, что это был мой собственный галстук.


Я взял со скамейки скальпель и одним ловким взмахом правой руки расколол череп Акселя надвое, как раздробленный шарик для пинг-понга. Повсюду была кровь, и кровь была зеленой. Когда маска из плоти растворилась, я увидел инопланетное существо в человеческой оболочке: невыразимую смесь всего отвратительного. Это мог быть шоггот, но откуда мне было знать? Клэр закричала, а затем упала замертво, испугавшись, что ее лишат жизни. Психологи такие впечатлительные.


Ну, нет, я придумал эту часть, потому что почувствовал, что история могла бы выиграть от небольшого количества мелодраматического насилия. На самом деле, я не склонен к насилию. Я не напрягался под ужасным гнетом трезвого репортажа и не стремился к свободе; я просто подумал, что история выиграет от намека на яркую кульминацию и неожиданный финал. Поскольку фактическое стечение обстоятельств, к сожалению, не смогло его обеспечить, как это часто бывает, я почувствовал, что должен вмешаться. Некоторым читателям нравятся подобные вещи. Если вы один из них, то можете остановиться прямо сейчас, забыть, что начали читать этот абзац, и больше ничего не читать. Придерживайтесь идеи о шогготе, и все летит к чертям, или образа героя, храбро держащегося за свой бог из машины, спасшего мир от изобретения, о котором наука о пище знать не должна была ... в зависимости от того, что вам больше подходит.


Остальная часть реальной истории, боюсь, слишком правдоподобна сама по себе.


“Итак, я не попал в команду надолго”, - сказал я уставшему от мира экспериментатору. “Сценариста skiffy отозвать не удастся”.


“Не расстраивайся слишком сильно”, - сказал Аксель. “Мы найдем где-нибудь скептика, у которого мозги не так устроены, как у тебя. Лайонел назвал нам еще несколько имен. Я выпишу вам чек на ваш гонорар, но вам придется дать мне квитанцию.”


Это было не так удручающе, как в тот раз, когда меня пригласили на ужин к главному научному консультанту правительства, и мне пришлось отказаться, потому что в тот вечер я преподавал в Винчестере, о котором идет речь, но это было близко к тому. Этого не должно было быть; в конце концов, отсутствие необходимости участвовать в долгосрочной программе сэкономило бы мне много времени и определенное количество хлопот, и, возможно, даже гарантировало бы, что я никогда больше не увижу Понтипридд, пока жив ....


Но даже так.…


“Если дать мне еще час или около того”, - сказал я ужасным двоим, пока Клэр вез меня обратно на станцию, а я сидел сзади один, потому что Алекс занял переднее сиденье в отсутствие Лайонела, - “Я думаю, что у меня могло бы появиться несколько полезных сюжетных идей. Кстати, если вы не собираетесь использовать кассету с диктофоном, могу я взять ее или хотя бы получить копию? Даже если в нем нет ничего, что вы могли бы использовать, возможно, есть что-то, что я могу переработать.”


“Конечно”, - сказал Аксель. “Я пришлю тебе копию”.


“Я не думаю, что в нем есть что-то полезное”, - сказала мне Клэр с иронией. “Это просто бред. Тебе, должно быть, было очень скучно”.


“Мне не бывает скучно”, - строго сказал я ей. “Я писатель”. Я выглянул в боковое окно, чтобы подчеркнуть свою способность преодолевать неблагоприятные обстоятельства.


Каким-то образом заброшенные шахты теперь казались более трогательными, чем раньше, и мысль об этих одиноких пластах недооцененного антрацита, погребенных глубже, чем блаженство, была почти невыносима.


“Возможно, в этом-то и проблема, доктор Стейблфорд”, - прощебетал Аксель с заднего сиденья Hyundai. “Ваш разум просто остается занятым, даже когда он заперт сам по себе”.


Последнее слово должно было остаться за Клэр Лушон. Когда подошел мой поезд, она посмотрела на меня сквозь свои очки с затемненными стеклами и сказала: “Ваша проблема, доктор Стейблфорд, в том, что вы слишком замкнуты в себе. Тебе нужно научиться отпускать себя.”


“Аминь этому”, - сказал я неискренне, хотя думал как раз об обратном.


OceanofPDF.com


ГЛАВА XVI


Конечно, на этом все не могло закончиться. Даже если бы это была общая сумма того, что произошло, история не могла бы на этом закончиться, потому что тогда это был бы просто пример именно такой истории, которая противоречит моим принципам: такой, в которой появляется какой-то разрушительный элемент фантазии, вмешивающийся в течение нормальной жизни, а затем просто отменяется и уничтожается, так что мир может вернуться к своему утомительному течению, не потревоженный каким-либо значимым образом.


За исключением, конечно, того, что в каком-то смысле это действительно должно было закончиться именно так, потому что все это произошло в 1997 году, и с тех пор прошло почти двадцать лет истории, и ничто не было нарушено каким-либо значимым образом, ни в общем устройстве мира, ни в схеме моего личного существования. Итак, в некотором смысле, нынешняя история не может избежать своего нормализующего финала, как бы мне ни хотелось избежать этого по эстетическим соображениям — если, конечно, не существует какого-то остроумного метода, позволяющего использовать оба варианта, восстановить видимость нормальности, хотя бы намекая, что уничтожение тревожащего фактора не было полным, что за кажущимся восстановлением, за той тонкой коркой реальности, по которой мы все катаемся, надежно сдерживаемой и взращиваемой ограничениями повседневного сознания, что-то на самом деле изменилось, навсегда.


И неудивительно, что для любого, кто верит, что Он, или Космический Разум, обладает хоть каплей эстетической чувствительности — а как мы можем этого не делать, когда всерьез рассматриваем красоту, необычность и очарование мира таким, какой он есть, не говоря уже о великолепном множестве воображаемых миров, которые мы можем изобрести? — именно так это на самом деле работало в 1997 году и работает сегодня.


Когда поезд из Понтипридда прибыл в Кардифф, где я должен был вернуться к чтению, дому, нормальной жизни и повседневному труду по сочинению фантастических историй, я решил вместо этого сесть на поезд до Барри, чтобы снова посетить книжный магазин Мартина, поскольку у меня были заверения Лайонела, что он на самом деле не сжигал книги из Glofeydd Diafol — по крайней мере, пока.


У меня не было полностью сформированного намерения подвергать себя воздействию таинственного грибка во второй раз, не потому, что я не хотел снова встречаться с Дьяволом или возобновлять свое небольшое знакомство с Ним в надежде узнать Его немного лучше, а потому, что я не хотел провести еще два дня в постели, чувствуя себя дерьмово в промежутке между ними в чистилище. Но что у меня действительно было твердое намерение сделать, так это наполнить два пластиковых пакета, которые я всегда носил с собой в те дни для обычных поисков книг, книгами: книгами, печатное содержание которых могло быть лишено всякого интереса, но все же могло содержать дьявола между строк.


Я на самом деле не обдумывал этот вопрос до конца, кроме приобретения книг. У меня не было никакого плана везти их в микробиологическую или биохимическую лабораторию Университета Рединга и просить кого-нибудь организовать поиск соответствующих спор и химический анализ любых психотропных алкалоидов, которые они могли содержать. Я, конечно, не думал связываться с какой-либо фармацевтической компанией с целью какого-либо возможного экономического развития, будь то в качестве “легального” наркотика или для каких-то медицинских целей, которые еще предстоит выяснить. Мой первый инстинкт был в основном инстинктом книгохранилища: я хотел убедиться, что что-то необычное сохранилось, даже если оно просто продолжало существовать, в том виде, в каком оно было, пока остатки библиотеки лежали в коробках, которые в конце концов купил Мартин.


У меня не было намерения нарушать свою нормальность еще больше. Я просто хотел исключить возможность всю оставшуюся жизнь сожалеть о том, что я упустил возможность заполнить пустоту в своей коллекции. Я не хотел, чтобы книжный магазин Мартина стал похож на книжные магазины моей мечты, чтобы его потенциал был потерян навсегда, независимо от того, сколько раз я возвращался к нему во сне со всей ностальгией по дежавю.


Однако, когда я добрался до магазина, то обнаружил, что опоздал.


Двое мужчин в коричневых комбинезонах и сверхпрочных масках от смога как раз загружали последние из новеньких герметично закрытых коробок в кузов белого фургона без опознавательных знаков под бдительным присмотром Пенни из SPR — или, как я сразу понял, в его конкретном случае Пенни из Awdurdod Datblygu Cymru.


Она, казалось, была немного удивлена и ни в коем случае не обрадована, увидев меня, но в ее глазах мелькнул торжествующий блеск, когда она заметила мое явное разочарование из-за того, что меня опередили.


“Мистер Стейблфорд”, - сказал он с ее музыкальным валлийским акцентом. “Я не ожидал увидеть вас здесь. Мартин не упоминал, что вы вернетесь”.


“Это было спонтанно”, - сказал я. “Я делал пересадку в Кардиффе и подумал, почему бы и нет? Это обычное дело для коллекционеров книг — вы посещаете магазин, сомневаетесь в чем-то, решаете оставить это, а затем проводите следующую неделю, сожалея, что не сделали этого, пока вам просто не придется вернуться и забрать это ... если вы сможете ”.


“Мне жаль”, - сказала она, и в ее голосе не прозвучало ни малейшего сожаления, - “но вы опоздали. Я ничего не могу с этим поделать, если боюсь. Это не в моей власти: вопрос здоровья и безопасности. Видите ли, Мартин связался с нами после того, как еще два дня чувствовал себя плохо, решив, что вы с самого начала были правы: в его магазине не было привидений и он не нуждался в изгнании нечистой силы, но ему действительно требовалась очень тщательная уборка. ”


Пока она говорила, первый белый фургон отъехал, а второй подъехал и припарковался точно в том же месте, с квазивоенной точностью. Еще двое мужчин, одетых в одинаковые комбинезоны, в одинаковых сверхпрочных масках от смога, выскочили из машины, открыли заднюю дверь и начали выгружать не менее мощное промышленное уборочное оборудование.


“И это услуга, которую предоставляет ADC, не так ли?” - Скептически спросил я.


Тогда она действительно взяла меня за руку и повела прочь по улице, в направлении моря — или, если быть совсем точным, Бристольского канала.


“Я не очень хорошо знаю вас, мистер Стейблфорд, ” сказала она, “ но у меня есть острое подозрение относительно того, какие мысли могут в данный момент крутиться в вашем богатом воображением мозгу. Лайонел говорил тебе, что я провел выходные в долинах, разыскивая призраков от имени SPR?”


“Да, он сказал”, - сказал я. “И примерно три минуты назад я верил ему”.


“Но теперь вы подозреваете, что я был там по делам ADC?”


“Возможно, проблемы со здоровьем и безопасностью”, - предположил я. Я уже решил, что ни в коем случае не должен упоминать страшное слово "Тафия".


“Так оно и есть, - сказала она вежливо, - и я думаю, ты это очень хорошо знаешь. В конце концов, ты получил еще большую дозу наркотика, чем бедняга Мартин, хотя ты изо всех сил старался приуменьшить свой рассказ об эффектах, когда я позвонил тебе. Знаешь, я мог бы сказать, что ты что-то скрываешь.


“Как?” Я спросил с любопытством. Насколько я знаю, она не получила большей дозы, чем Лайонел. Даже при том, что она чувствовала себя достаточно плохо, чтобы позвонить мне — по крайней мере, так она сказала, — она не могла усвоить достаточно, чтобы вызвать галлюцинации. У нее не должно было быть никаких причин думать, что я что-то скрываю.


“Когда вы предположили, что в книгах могло быть что-то, что вызвало убеждение Мартина в том, что в магазине водятся привидения, с сопутствующими физическими симптомами, для вас это была просто еще одна идея, с которой можно поиграть и выбросить, - сказала она, - но я отнеслась к этому серьезно. Вот почему я попросил кое-кого съездить туда во вторник, чтобы собрать несколько образцов и пригласить кого-нибудь из лаборатории SCS взглянуть на них, на случай, если возникнут серьезные проблемы со здоровьем и безопасностью. ”


“SCS?” Переспросил я.


“Научная гражданская служба”, - сказала она мне. Очевидно, кардиффское подразделение не делало фетиша из наличия собственной валлийской аббревиатуры на манер WDA / ADC.


“И им удалось не только представить отчет, но и начать реальную операцию в течение недели?” Спросил я. “По стандартам государственной службы, это смазанная молния”.


“По правде говоря, мистер Стейблфорд, “ сказала она, когда мы достигли берега, “ я была бы признательна, раз уж вы здесь, если бы вы пришли на медицинское обследование, и я также была бы благодарна, если бы вы согласились дать мне более полный отчет о любых галлюцинациях, которые, возможно, мучили вас в течение последних нескольких дней”.


Я все еще обдумывал это в связи с моими хорошо развитыми медицинскими фобиями и думал о лучшем способе смягчить свой категорический отказ, когда она использовала по-настоящему важное слово, возможно, из-за оговорки, но более вероятно, потому, что она хотела, чтобы я знал, что она знает.


“Что ты имеешь в виду, фуллер?” Резко спросил я.


“Просто манера говорить”, - сказала она, ее напев по-прежнему был мелодичным и идеально ровным, без малейшего намека на смущение. “Я имел в виду вообще любой отчет о любых психотропных симптомах, которыми вы могли страдать”.


Я не сказал ей и не дал ей никаких оснований думать, что у меня вообще могли быть какие-либо галлюциногенные симптомы. Был только один человек, который мог дать ей какие-либо указания, которые мог бы дать я, и он отклонил рассматриваемые доказательства как нечто совершенно незначительное. Возможно, он имел в виду именно это, но факт оставался фактом: Аксель Касл разговаривал с Пенни из ADC перед тем, как подвергнуть меня воздействию своего набора для погружения в психику, и он, должно быть, позвонил ей позже — сразу после этого — чтобы рассказать о том, что он обнаружил. Вот и все об этике конфиденциальности и необходимости не влиять на ожидания других его подопечных.


Он даже не был валлийцем.


Я знал, что это должно было быть оно или часть его. С точки зрения англичан, Уэльс — это просто эксцентричное продолжение Англии - или был таковым еще в 1997 году, до того, как в результате деволюции было создано что—то вроде правительства Уэльса, - но стойкие сторонники Агентства развития Уэльса смотрели на это иначе. Почти по определению, они были конкурентоспособной организацией, отстаивающей исключительно валлийские интересы в противовес английским.


Я действительно рассмеялся.


“Что смешного?” - спросила она.


“Ты на самом деле боишься английского биопиратства”, - сказал я. “Вы искренне обеспокоены возможностью того, что английские биотехнологические пираты вторгнутся, чтобы узурпировать возможное Эльдорадо Глофейдд Диафол”.


“И ты думаешь, что это смешно, не так ли?” - мягко спросила она. Очевидно, она этого не сделала - и, я полагаю, в каком-то смысле она, вероятно, была права.


“Я так понимаю, вы не собираетесь рассказывать мне, что ваш аналитик SCS обнаружил в образцах, которые вы взяли в магазине Мартина на прошлой неделе?” Я сказал: “Оставь в покое то, что ты надеешься найти в тех коробках, которые увез ваш белый фургон”.


“Конечно, нет”, - сказала она. “Это действительно не твое дело”.


Я не мог согласиться с этим, но я мог видеть в этом определенную справедливость. В конце концов, я не собирался принимать ее приглашение на бесплатное медицинское обследование, и я еще не был готов дать ей полный отчет о моем договоре с Дьяволом.


Конечно, у меня были варианты. Я мог бы рассказать Лайонелу о том, что происходит, учитывая, что Пенни, по-видимому, тоже намеревалась сообщить ему какую-либо достоверную информацию, но в этом не было смысла. Даже если бы Fortean TV или Fortean Times решили сделать репортаж о сокрытии информации WDA и теориях заговора Taffia, а также о возможных темных секретах, все еще скрывающихся под кучами отходов Glofeydd Diafol, никто бы не поверил ни единому их слову. Это было бы просто шуткой.


И я знал, что если я попытаюсь рассказать эту историю сам, кому бы то ни было, это будет просто история, просто фантазия, просто еще один элемент абсурдистской научной фантастики — потому что это то, чем я занимаюсь. Вот кто я такой.


И в любом случае, в интересах простой справедливости, разве Пенни из ADC не была права, желая сохранить возможные выгоды от любого открытия, которое могло быть сделано в руинах Pwllmerys дома, в безопасности от алчных рук английского биопиратства? Какое право я, йоркширец, имел вмешиваться, особенно учитывая, что мы склонны косо смотреть на любого, кто родом с юга Донкастера или с дальнего берега Пеннинских гор, точно так же, как истинные валлийцы, естественно, ненавидят англичан в целом и не доверяют им?


Что бы я спросил себя, посоветовал бы мне дьявол сделать? Или, что более уместно, что бы я посоветовал дьяволу сделать в соответствии с условиями нашего договора?


Ответ довольно очевиден, особенно для читателей настоящего повествования, которое, наконец, снимает печать молчания, наложенную мной на это дело еще в 1997 году.


Но важно то, что история не закончилась простым банальным возвращением к “нормальности”. Из этого что-то получилось. Даже несмотря на то, что конечные потомки ADC — который, конечно, больше не выходит, поскольку все его функции были переданы правительству Уэльса в 2006 году, хотя его призрак, несомненно, все еще бродит по лабиринтам коридоров Ассамблеи Уэльса — никогда не нарушали свою собственную печать секретности, работа по исследованию химического анализа и тестированию терапевтического действия алкалоидов гриба Глофейдд Диафол, должно быть, все еще продолжается, тихо и методично.


Даже эксперименты, инициаторами которых были Аксель Касл и Клэр Люшон, возможно, все еще где-то продолжаются, даже несмотря на то, что им не продлили грант на исследования, потому что результаты их первого экспериментального запуска были столь удручающе не вдохновляющими. В конце концов, это действительно была интересная идея, вероятно, заслуживающая продолжения, даже если изначально она не соответствовала юношеским ожиданиям, и не исключено, что Пенни заметила это, возможно, осознав истинную ценность моего неоцененного вклада даже из подержанного аккаунта, который дал ей Аксель Касл.


Алекс так и не прислал мне копию той Диктофонной записи, так что, возможно, к лучшему, что я до сих пор помню каждое ее слово, несмотря на эксцентричную пунктуацию. Однако я должен признать, что, оглядываясь назад на точную транскрипцию, которую я сделал в предыдущей главе, несимпатичный наблюдатель легко может принять ее за бессмысленную тарабарщину, лишенную здравого смысла. Но что из того, что когда-либо было написано на протяжении истории о Космическом Разуме, или о Нем Самом, или о любом из других его воплощений, что не подпадало бы под точно такие же подозрения? Это не значит, что мы должны прекратить попытки установить контакт и, таким образом, прийти к лучшему пониманию, чем то, которое мы унаследовали.


Все это, конечно, только половина финала. Это краткое изложение того, что произошло в мире в целом в результате заключенного приключения, но это не конец личной истории: истории о том, что случилось со мной в результате моего договора с дьяволом, и о том, как это изменило меня — надеюсь, к лучшему, даже несмотря на то, что такой подтекст отдавал бы оптимистичным финалом, который я, как адвокат дьявола, вынужден не одобрять.


На первый взгляд, на самом деле перемены едва ли были заметны, тем более что люди меняются регулярно, особенно с возрастом, независимо от того, становятся они мудрее или нет. Как столь недоброжелательно указал Дьявол, простое человеческое существование прерывисто, непостоянно и неустойчиво, а также эфемерно, и всегда трудно определить, было ли какое-либо конкретное изменение на самом деле обусловлено конкретным событием или опытом, или оно произошло бы в любом случае. Люди имеют ужасную склонность воспринимать аргументы post hoc propter hoc - психологическую основу всех суеверий — слишком серьезно.


Однако, даже оставляя в стороне возможные последствия таких ментальных ловушек, я верю, что встреча с дьяволом, ужин с дьяволом и достижение взаимопонимания с дьяволом действительно изменили ситуацию для меня, не только для моего легкомыслия, но, что более важно, для сути и импульса моего темного разума. Мои навязчивые идеи излечились, и теперь я чувствую себя гораздо более комфортно со своей депрессией.


Ни то, ни другое не квалифицируется как психическое заболевание, кстати, Обсессивно-компульсивное расстройство классифицируется как таковое только потому, что компульсивный элемент часто приводит к непродуктивной одержимости. Добровольная одержимость - это самая упорядоченная форма поведения, которая только существует, самый верх здравомыслия, особенно со стороны творческого писателя, даже если на самом деле его работы почти никто не читает. Что касается депрессии, то любой, кто не находится в депрессии в современном мире, совершенно безумен.


В настоящее время, в результате встречи и заключения договора с Дьяволом, я знаю определенные вещи — важные вещи, — которые я никогда раньше не выносил на поверхность сознания в качестве основы для рациональной оценки и планирования.


Во-первых, сейчас я более твердо и безраздельно, чем когда-либо прежде, привержен идее, что я всегда должен ставить на кон свою голову, то есть я говорю, что я всегда стараюсь как можно серьезнее относиться к антитезисам идей, которые другие люди считают само собой разумеющимися, что я всегда должен быть готов поставить свое драгоценное время на рассмотрение нетрадиционных идей, какими бы абсурдными они ни казались или в конечном итоге оказались.


Во-вторых, теперь я привержен, в отличие от того, кем не был раньше, идее, что никогда не следует ставить на Дьявола свое сердце, потому что это определенно игра, в которой шансы слишком высоки, чтобы любой человек с хоть каплей чувствительности мог рассчитывать на какой-либо выигрыш. Один из самых распространенных мифов современной культуры, примером которого являются фундаментальные повествовательные направления современной художественной литературы, заключается в том, что если следовать зову сердца, в конце концов все наладится.


Они этого не сделают, и любой, кто цепляется за убеждение, что они это сделают, несмотря на доказательства обратного, глуп.


Когда Платон сказал, что поэтов — имея в виду писателей с богатым воображением в целом — следовало бы изгнать из идеальной республики, потому что они занимались стимулированием источника эмоций, в то время как рациональные люди должны были пытаться осушить его и запечатать навсегда, он, возможно, был не совсем серьезен, но в его словах был смысл. Рациональный человек не должен быть рабом эмоций из принципа, но также и по чисто практической причине: если вы позволите своим эмоциям руководить вами, вы почти наверняка окажетесь, образно говоря, в придорожной канаве, весь искореженный у подножия горящего велосипеда.


То, что Дьявол сказал мне в 1997 году, убедило меня со всей силой опыта обращения, что если я хочу оставаться на пути — то есть, если я действительно хочу чего-то достичь в жизни, каким бы скудным ни оказалось это направление, — то мне следует избегать вложения своего сердца.


Полностью ли я соответствовал этому правилу? Что ж, возможно, нет — но я пытался, и попытки не принесли мне ничего, кроме пользы. Нет смысла вдаваться в подробности, потому что я не пытаюсь приводить какие-либо примеры. Я не проповедую; я просто записываю то, что произошло, ради анналов человеческого опыта.


Я часто возвращаюсь в ту комнату над книжным магазином Мартина, как наяву, так и во сне, и всегда знаю, как только переступаю порог, что был там тысячу раз раньше и вернусь снова. Книги на полках всегда пыльные и неинтересные, даже те, что написаны не на иностранном языке, но это не имеет значения, потому что я хожу не для того, чтобы просматривать полки; я иду за атмосферой, за миазмами. Валлийское агентство развития не могло отнять это у меня, потому что, как только связь была установлена между моими альтернативными состояниями сознания, между светлым разумом и темным, слияние нельзя было отменить, даже несмотря на то, что оно не регистрировалось на ЭЭГ Алекса Касла так же, как присутствие в книжном магазине не регистрировалось на аппаратах SPR Пенни.


Формальные условия моего договора с Дьяволом были выполнены давным-давно, но обмен продолжается между секторами моего разума, и хотя Дьявол, несомненно, все еще считает, что ему достается лучшее из нечестного обмена, я совсем не уверен, что согласен с ним; ценность, в конце концов, вопрос субъективный, и я слишком хорошо осознаю посредственность своей души, чтобы думать, что я когда-либо смогу отплатить Дьяволу за то, что он ухитрился сделать для меня, каким бы несуществующим он ни был. Таким образом, в целом, я считаю, что вышел из той комнаты лучше, чем вошел в тот первый раз, когда я уже помнил, что бывал там раньше.


Однако самое ценное, что я получил от своего договора с Дьяволом, - это не столько содержание просветления, которое он предложил мне, когда ему удалось ненадолго протянуть из глубин темного разума руки с подарками, сколько более тонкая оценка его метода и, прежде всего, его эстетики. Подобно Иисусу, которым он так восхищался, несмотря на то, что Иисус не прислушался к его совету, дьявол учил с помощью притч. Он рассказывал истории. Я тоже.


Я упоминал ранее в сюжете, что однажды слышал выступление А.Н. Уилсона о том, чему он научился, написав свою "Жизнь Иисуса", и о его убежденности в том, что поток сознания, по сути, является продуктом книг. Он утверждал, если я правильно его понял, что Иисус был по сути простодушен и в значительной степени пустоголов, потому что он не был читателем, и поэтому у него не было возможности сформировать свое мышление с помощью литературного дискурса. В то время я бросил ему вызов, указав, что тот факт, что Иисус учил с помощью притч и ожидал, что его слушатели поймут слои смысла и косвенность его притч, убедительно подразумевает, что и он, и они были способны к гораздо более изощренным способам мышления, чем, казалось, полагал А.Н. Уилсон.


Дьявол подтвердил это для меня, добавив измерение дьяволизма и подрывной деятельности. Притчи - это, по сути, самый лучший способ культивирования эстетической чувствительности и построения этических принципов, и, как следствие, они являются наиболее обнадеживающим средством ниспровержения эстетической чувствительности, которая выродилась до уровня простой аллергии, и этических принципов, которые были искажены износом лицемерия.


Дьявол, рассматриваемый в своем истинном обличье как архетип коллективного бессознательного, рефлексивная антитеза всему неумелому творению, может действовать только таинственными способами, и самый эффективный из всех этих способов - рассказывать истории не ритуализированным и шаблонным способом, а извращенным, изобретательным и анархичным.


Нет никакой гарантии успеха, если кто-то делает это, особенно в вульгарном смысле зарабатывания денег или чуть более претенциозном смысле заслужения похвалы критиков, но для тех рассказчиков, которые руководствуются разумом, а не сердцем, и делают ставки, руководствуясь каплей здравого смысла, возможность зацепить за живое где-нибудь в бескрайней глуши грамотных умов, все еще остается, и по-прежнему стоит того.


Очевидно, я не смог бы написать эту историю, если бы не встретился с Дьяволом и не заключил с ним договор, и, прежде всего, я не смог бы снабдить ее подходящим финалом.


Теперь я могу, и я искренне верю, что у меня получилось.