# Блок Лоуренс сборник 1

Лоуренс Блок

Лоуренс Б. Билет на кладбище 546k "Роман" Детектив, Приключения Блок Л. Восемь Миллионов Способов Умереть 742k "Роман" Детектив, Приключения Лоуренс Б. Даже Зло 663k "Роман" Детектив, Приключения

Блок Л. Все умирают 623k "Роман" Детектив, Приключения

Лоуренс Б. Вы могли бы назвать это убийством 324k "Роман" Детектив, Приключения

Блок Л. Посреди смерти 338k "Роман" Детектив, Приключения

Блок Л. Вне Передовой 508k "Роман" Детектив, Приключения

Блок Л. Удар В Темноте 391k "Роман" Детектив, Приключения

Блок Л. Время убивать и созидать 312k "Роман" Детектив, Приключения

Блок Л. Когда Священная Джинмель Закрывается 504k "Роман" Детектив, Приключения


Лоуренс Блок


Билет на кладбище


В том году в Нью-Йорке резко похолодало как раз во время Мировой серии. В нем участвовали Окленд и Доджерс, так что наша погода не повлияла на результат. «Доджерс» удивили всех и выиграли в пяти матчах, а Кирк Гибсон и Хершайзер проявили героизм. Мец, которые возглавляли свой дивизион с момента открытия, провели в нем семь игр плей-офф. У них была мощь и подача, но у Доджерс было нечто большее. Что бы это ни было, оно несло их всю дорогу.


Одну из игр я смотрел на квартире у друга, другую — в салуне под названием «День открытых дверей Грогана», а остальные — в своем гостиничном номере. Погода оставалась холодной до конца октября, и в газетах появились слухи о долгих суровых зимах. В местных новостях репортеры отправляли съемочные группы на фермы в округе Ольстер и просили деревенских жителей указать на густую шерсть скота и шерстяной мех на гусеницах. Затем наступила первая неделя ноября бабьего лета, и люди вышли на улицы без рубашки.


Это был футбольный сезон, но нью-йоркские команды мало что показывали. «Цинциннати», «Баффало» и «Медведи» становились сильнейшими игроками НФЛ и лучшим полузащитником «Джайентс» со времен Сэма Хаффа, который получил 30-дневную дисквалификацию за злоупотребление психоактивными веществами, что в настоящее время является эвфемизмом для обозначения кокаина. В первый раз, когда это случилось, он сказал репортерам, что усвоил ценный урок. На этот раз он отказался от всех интервью.


Я был занят и наслаждался теплой погодой. Я подрабатывал на суточные в детективном агентстве под названием «Надежные расследования» с офисами во Флэтайрон-билдинг на Двадцать третьей и Бродвее. Их клиенты постоянно обращались к адвокатам, представляющим интересы истцов в исках о небрежности, и моя работа в основном заключалась в розыске потенциальных свидетелей и получении от них предварительных показаний. Мне это не очень нравилось, но на бумаге это выглядело бы хорошо, если бы я решил получить надлежащую квалификацию лицензированного частного сыщика. Я не был уверен, что хочу этим заниматься, но и не был уверен, что не хочу, а тем временем я мог бы продолжать заниматься и зарабатывать по сто долларов в день.


Я был между отношениями. Думаю, так они это называют. Какое-то время я водил компанию с женщиной по имени Джен Кин, и это давно закончилось. Я не был уверен, что это было сделано навсегда, но это было сделано на данный момент, и то небольшое свидание, которое я провел с тех пор, ни к чему не привело. Большинство вечеров я ходил на собрания АА, а потом обычно тусовался с друзьями из программы, пока не приходило время идти домой и ложиться спать. Иногда, как ни странно, вместо этого я шел и тусовался в салуне, попивая кока-колу, кофе или газированную воду. Это не рекомендуется, и я знал это, но я все равно сделал это.


Затем, во вторник вечером, дней через десять в теплую погоду, бог, который играет в пинбол с моим миром, повернулся к машине плечом и рванулся в нее. И загорелся знак наклона, яркий и четкий.


Я провел большую часть дня, разыскивая и опрашивая маленького человека с хорьковой мордой по имени Нойдорф, который, предположительно, был свидетелем столкновения фургона службы доставки Radio Shack и велосипеда. Надежный был нанят адвокатом велосипедиста, и Нойдорф должен был быть в состоянии свидетельствовать о том, что водитель фургона распахнул дверь своего автомобиля таким образом, что велосипедист не мог избежать столкновения с ним.


Наш клиент был одним из тех охотников за скорой помощью, которые рекламируются по телевидению, и он зарабатывал деньги на объемах. Его дело выглядело достаточно солидно, с показаниями Нейдорфа или без них, и предполагалось, что оно будет урегулировано во внесудебном порядке, но тем временем все должны были пройти через ходатайства. Я получал сто долларов в день за свою роль в танцах, а Нойдорф пытался выяснить, что он может получить за свою. — Не знаю, — продолжал он. «Вы проводите пару дней в суде, вы получили свои расходы, вы получили потерю дохода, и вы хотите поступить правильно, но как вы можете себе это позволить, понимаете, о чем я?»


Я знал, что он имел в виду. Я также знал, что его свидетельство ничего не стоит, если мы ему за это заплатим, и не намного больше, если у него не будет достаточной мотивации для его предоставления. Я позволил ему думать, что ему заплатят тайно, когда он будет давать показания в суде, а между тем я получил его подпись под убедительным предварительным заявлением, которое может помочь нашему клиенту урегулировать дело.


Мне было все равно, как разрешится дело. Обе стороны выглядели виноватыми. Ни один из них не уделял должного внимания. Это стоило фургону двери, а девушке на велосипеде — сломанной руки и двух сломанных зубов. Она заслуживала получить что-то из этого, если бы не три миллиона долларов, которые просил ее адвокат. Что касается этого, возможно, Нойдорф тоже чего-то заслуживал. Свидетелям-экспертам в гражданских и уголовных процессах постоянно платят — психиатрам и судебно-медицинским экспертам, которые выстраиваются на одной стороне и противоречат экспертам на другой стороне. Почему бы не заплатить и очевидцам? Почему не платить всем?


Около трех часов я закончил Нойдорф, вернулся в офис Надежного и напечатал отчет. Офисы AA Intergroup расположены во Флэтайрон-билдинг, так что я остановился на выходе и целый час отвечал на звонки. Туда постоянно звонят люди, иногородние гости, ищущие встречи, пьяницы, которые начинают подозревать, что у них что-то не работает, и люди, вышедшие из запоя и ищущие помощи, чтобы попасть в детокс или реабилитационный центр. . Есть и звонящие, которые просто пытаются оставаться трезвыми изо дня в день, и им нужен кто-то, с кем можно поговорить. Волонтеры работают с телефонами. Это не так драматично, как центр управления 911 на Полис-Плаза или горячая линия в Лиге предотвращения самоубийств, но это сервис, и он поддерживает трезвость. Я не думаю, что кто-то когда-либо напивался, пока он это делал.


Я обедал в тайском ресторане на Бродвее, а в половине седьмого я встретил парня по имени Ричи Гельман в кофейне Columbus Circle. Мы просидели за чашкой кофе десять минут, прежде чем ворвалась женщина по имени Тони, извиняясь за то, что потеряла счет времени. Мы спустились в метро и сели на пару поездов, второй поезд линии BMT, который позволил нам сойти на Ямайка-авеню и 121-й улице. Это хороший выход в Квинсе, в районе под названием Ричмонд-Хилл. Мы спросили дорогу в аптеке и прошли полдюжины кварталов до лютеранской церкви. В большой подвальной комнате было расставлено сорок или пятьдесят стульев, несколько столов и кафедра для оратора. Там были две большие урны, одна с кофе, а другая с горячей водой для чая или растворимого кофе без кофеина. Там стояла тарелка с овсяным печеньем с изюмом, и был стол с литературой.


В районе Нью-Йорка есть два основных типа собраний АА. На дискуссионных собраниях один спикер говорит около двадцати минут, а затем собрание открывается для общего обсуждения. На собраниях спикеров два или три спикера рассказывают свои истории, и на это уходит целый час. Эта конкретная группа в Ричмонд-Хилле проводила собрания спикеров по вечерам во вторник, и именно в этот вторник мы были спикерами. Группы со всего города посылают своих членов выступить в других группах; иначе мы бы постоянно слышали одни и те же люди, рассказывающие одни и те же истории, и все это было бы еще скучнее, чем сейчас.


На самом деле это довольно интересно большую часть времени, и иногда это лучше, чем ночь в комедийном клубе. Когда вы выступаете на собрании АА, вы должны рассказать, какой была ваша жизнь раньше, что произошло и какая она сейчас. Неудивительно, что многие истории довольно мрачные — люди, как правило, не решаются бросить пить, потому что от смеха все время болели бока. Тем не менее, самые мрачные истории иногда оказываются забавными, и именно так все и произошло той ночью в Ричмонд-Хилле.


Тони пошел первым. Какое-то время она была замужем за заядлым игроком и рассказала, как он проиграл ее в игре в покер и через несколько месяцев снова вернул. Эту историю я уже слышал раньше, но на этот раз она рассказала ее особенно забавно. Она смеялась на протяжении всей своей речи, и я думаю, ее настроение было заразительным, потому что я последовал за ней и обнаружил, что рассказываю истории из своих дней на работе, сначала в качестве патрульного, а затем в качестве детектива. Я придумывал вещи, о которых даже не думал годами, и они получались забавными.


Затем Ричи закончил час. Он управлял собственной фирмой по связям с общественностью в течение многих лет пьянства, и некоторые из его историй были замечательны. В течение многих лет он каждое утро выпивал свой первый глоток в китайской забегаловке на Баярд-стрит. «Я вышел из метро, положил на прилавок пятидолларовую купюру, выпил двойную порцию виски, вернулся в метро и поехал в свой офис. Я им ни слова не сказал, и они мне ни слова. Я знал, что там я в безопасности, потому что, черт возьми, что они знали? И, что более важно, кому они могли рассказать?»


После этого мы выпили кофе с печеньем, и один из участников подвез нас до метро. Мы поехали обратно в Манхэттен и на окраину города в Коламбус Серкл. Когда мы добрались туда, было уже одиннадцать, и Тони сказала, что проголодалась, и спросила, не хочет ли кто-нибудь перекусить.


Ричи отпросился, сказав, что устал и хочет провести ночь пораньше. Я предложил «Пламя» — кофейню, куда обычно собирается после собрания большая часть нашей домашней группы.


«Думаю, мне бы хотелось чего-то более высококлассного», — сказала она. — И более существенное. Я пропустил ужин. На собрании я съел пару печенюшек, но, кроме этого, с обеда ничего не ел. Вы знаете местечко под названием «У Армстронга»?


Мне пришлось рассмеяться, и она спросила меня, что смешного. — Я там жил, — сказал я. «До того, как я протрезвел. Раньше это заведение располагалось на Девятой авеню между Пятьдесят седьмой и Пятьдесят восьмой, то есть прямо за углом моего отеля. tab там, я встречал клиентов там, Иисус, я делал все, но не спал там. Я, наверное, тоже это делал, если подумать».


- А теперь ты туда больше не ходишь.


«Я старался избегать этого».


«Ну, мы можем пойти куда-нибудь еще. Я не жил здесь, когда пил, поэтому я просто думаю об этом месте как о ресторане».


— Мы можем пойти туда.


"Ты уверен?"


"Почему бы и нет?''


Новый Армстронг находится в квартале к западу, на Пятьдесят седьмой и Десятой. Мы заняли столик вдоль стены, и я огляделся, пока Тони совершала паломничество в дамскую комнату. Джимми рядом не было, и в заведении не было никого, кого я узнала, ни сотрудников, ни клиентов. Меню было более продуманным, чем раньше, но в нем были представлены те же блюда, и я узнал некоторые фотографии и рисунки на стенах. Общее впечатление от этого места улучшилось и улучшилось на ступеньку выше, и общий эффект больше напоминал папоротниковый бар, чем салун, но это не сильно отличалось.


Я сказал это Тони, когда она вернулась. Она спросила, играли ли они классическую музыку в старые времена. — Все время, — сказал я ей. «Когда он впервые открыл Джимми, у него был музыкальный автомат, но он вырвал его и принес Моцарта и Вивальди. Это не пускало детей, и это сделало всех счастливыми».


— Значит, ты напивался под Eine Kleine Nachtmusik?


«Это сделало работу».


Она была приятной женщиной, моложе меня на пару лет, трезвой примерно столько же. Она управляла выставочным залом производителя женской одежды на Седьмой авеню, и уже год или два у нее был роман с одним из ее боссов. Он был женат, и уже несколько месяцев она выступала на собраниях и говорила, что должна разорвать отношения, но ее голос никогда не звучал убедительно, и роман уцелел.


Это была высокая длинноногая женщина с черными волосами, которые, как я подозреваю, она покрасила, и прямым подбородком и плечами. Она мне нравилась, и я считал ее красивой, но она меня не привлекала. Или она со мной — ее любовники всегда были женаты, лысеют и были евреями, а я не был ни одним из вышеперечисленных, так что мы могли быть друзьями.


Мы были там далеко за полночь. Она съела небольшой салат и тарелку чили из черной фасоли. Я съел чизбургер, и мы оба выпили много кофе. Джимми всегда угощал тебя хорошей чашкой кофе. Раньше я пил его с добавлением бурбона, но и сам по себе он был хорош.


Тони жила на Сорок девятой и Восьмой. Я проводил ее до дома и высадил в вестибюле ее высотного дома, а затем отправился обратно в свой отель. Что-то остановило меня прежде, чем я проехал больше квартала. Может быть, меня зацепило выступление в Ричмонд-Хилле, или кого-то побудило вернуться к Армстронгу после столь долгого отсутствия. Может, дело было в кофе, может, в погоде, может, в фазе луны. Что бы это ни было, я был неспокоен. Мне не хотелось возвращаться в свою маленькую комнату и ее четыре стены.


Я прошел два квартала на запад и пошел к Грогану.


У меня не было там никаких дел. В отличие от Армстронга, Грогана — чистая фабрика по производству джинов. Здесь нет еды, нет классической музыки и нет бостонских папоротников в горшках, свисающих с потолка. Есть музыкальный автомат с музыкальным сопровождением от Clancy Brothers, Bing Crosby и Wolfe Tones, но в него мало кто играет. Здесь и телевизор, и доска для дартса, и пара рыб на лошадях, и стены из темного дерева, и кафельный пол, и потолок из штампованной жести. В витрине неоновая реклама стаута Guinness и лагера Harp. «Гиннесс» находится на разливе.


Мик Баллоу владеет Grogan's, хотя его имя указано в лицензии и документах о праве собственности. Баллоу - крупный мужчина, пьяница, профессиональный преступник, задумчивый человек с холодной темной яростью и внезапным насилием. Обстоятельства не так давно свели нас вместе, и какая-то любопытная химия продолжала возвращать меня назад. Я еще не понял.


Толпы было мало, а самого Баллоу там не было. Я заказал стакан содовой и сел с ним за барную стойку. На одной из кабельных станций шел фильм, раскрашенная версия старого гангстерского фильма Warner Bros. В нем был Эдвард Г. Робинсон и полдюжины других, которых я узнал, но не мог назвать. Через пять минут после начала фильма бармен подошел к съемочной площадке и повернул ручку уровня цвета, и пленка волшебным образом вернулась к исходному черно-белому цвету.


«Некоторые вещи должны быть оставлены в покое», — сказал он.


Я посмотрел примерно половину фильма. Когда моя газировка закончилась, я выпил колу, а когда она закончилась, я положил пару долларов на стойку и пошел домой.


* * *


Джейкоб сидел за стойкой отеля. Он мулат, с веснушками на лице и тыльной стороне ладоней и вьющимися рыжими волосами, которые начинают редеть на макушке. Он покупает книги со сложными кроссвордами и двойными крестиками и обрабатывает их ручкой и чернилами, все время оставаясь слегка под кайфом под терпингидратом и кодеином. За эти годы руководство пару раз увольняло его по неустановленным причинам, но всегда нанимало его обратно.


Он сказал: «Звонил твой двоюродный брат».


"Моя кузина?"


«Всю ночь звонили. Должно быть, четыре, пять звонков». Он вытащил пачку бланков сообщений из моего ящика, оставив письма. «Раз, два, три, четыре, пять», — считал он. «Говорит, звони ей, когда приходишь».


Кто-то, должно быть, умер, и мне было интересно, кто. Я даже не был уверен, кто остался. То, что там было, давно разбросано повсюду. Иногда я получал открытку или две на Рождество, изредка телефонный звонок, если дядя или двоюродный брат был в городе и был в затруднительном положении. Но какой у меня был двоюродный брат, который звонил бы более одного раза, чтобы убедиться, что сообщение дошло до меня?


Она, сказал он. Позвони ей.


Я потянулся за горсткой листов, просмотрел верхний. Кузен звонил, он читал. Больше ничего, и время звонка было оставлено пустым.


— Нет номера, — сказал я.


— Она сказала, что ты это знаешь.


— Я даже не знаю, кто она. Какая кузина?


Он встряхнулся, выпрямился в кресле. — Извини, — сказал он. «Я слишком расслабился здесь. Я написал ее имя на одном из этих листков. Я не писал его каждый раз. Это был один и тот же человек снова и снова».


Я рассортировал листы. На самом деле он написал это дважды, казалось, на первых двух листочках. Пожалуйста, позвоните своей кузине Фрэнсис, я читала. А с другой: позвони кузине Фрэнсис.


— Фрэнсис, — сказал я.


"Вот оно. Это имя."


Вот только я не мог вспомнить кузину Фрэнсис. Женился ли один из моих двоюродных братьев на женщине по имени Фрэнсис? Или Фрэнсис была дочерью какой-нибудь кузины, новой кузины, имя которой мне так и не удалось узнать?


— Вы уверены, что это была женщина?


«Конечно, я уверен».


— Потому что иногда Фрэнсис — это мужское имя, и…


— О, пожалуйста. Ты думаешь, я этого не знаю? Это была женщина, она сказала, что ее зовут Фрэнсис. Разве ты не знаешь свою кузину?


Очевидно, я этого не сделал. — Она спросила меня по имени?


— сказал Мэтью Скаддер.


— И я должен был позвонить ей, как только войду.


"Правильно. В прошлый раз или два она звонила, было уже поздно, и тогда она подчеркнула это. Как бы ни было поздно, звони ей немедленно."


— И она не оставила номера.


— Сказал, что ты это знал.


Я стоял там, хмурясь, пытаясь мыслить здраво, и в мгновение ока годы исчезли, и я стал копом, детективом, прикомандированным к Шестому участку. «Позову тебя, Скаддер», — говорил кто-то. — Это твоя кузина Фрэнсис.


— О, ради бога, — сказал я сейчас.


"Что-нибудь?"


— Все в порядке, — сказал я Джейкобу. «Я полагаю, что это должна быть она. Это не может быть никто другой».


"Она сказала-"


— Я знаю, что она сказала. Все в порядке, ты все правильно понял. Мне потребовалась всего минута, вот и все.


Он кивнул. «Иногда, — сказал он, — так бывает».


Я не знал номер. Я знал это, конечно. Я хорошо знал его много лет, но давно не вызывал и не мог вызвать в памяти. Хотя он был в моей адресной книге. Я несколько раз переписывал свои адресные книги с тех пор, как в последний раз звонил по этому номеру, но я, должно быть, знал, что захочу позвонить по нему снова, потому что каждый раз я выбирал сохранить его.


Элейн Марделл, я написал. И адрес на Восточной Пятьдесят первой улице. И номер телефона, который был мне знаком, как только я его увидел.


У меня в комнате есть телефон, но я не поднималась наверх, чтобы воспользоваться им. Вместо этого я прошел через вестибюль к телефону-автомату, бросил монетку в прорезь и позвонил.


После второго звонка снялся автоответчик, и записанный голос Элейн повторил последние четыре цифры телефонного номера и посоветовал мне оставить сообщение после звука гудка. Я подождал и сказал: «Это ваш двоюродный брат, вам перезванивает. Сейчас я дома, и у вас есть номер, так что…»


«Мэтт? Позвольте мне выключить эту штуку. Вот. Слава богу, что вы позвонили».


«Я опоздал, я только что получил ваше сообщение. И в течение минуты или двух я не мог вспомнить, кем должна была быть моя кузина Фрэнсис».


"Я думаю, это было какое-то время."


"Я предполагаю, что это так."


"Мне нужно увидеть тебя."


— Хорошо, — сказал я. «Я работаю завтра, но это не то, на что я не могу найти свободный час. Что хорошо для вас? Как-нибудь утром?»


«Мэтт, мне очень нужно тебя сейчас увидеть».


— В чем проблема, Элейн?


— Приходи, и я тебе скажу.


«Не говорите мне, что история повторяется. Кто-то пошел и перегорел главный предохранитель?»


«Боже. Нет, это еще хуже».


— Ты звучишь шатко.


«Я напуган до смерти».


Она никогда не была женщиной, которая легко пугается. Я спросил, живет ли она все еще на том же месте. Она сказала, что была.


Я сказал, что сейчас приду.


Когда я выходил из отеля, по другой стороне улицы проезжало пустое такси, направлявшееся на восток. Я закричала на него, и он остановился с визгом тормозов, а я перебежала через него и села в него. Я дала ему адрес Элейн и откинулась на спинку сиденья, но не могла усидеть на месте. Я опустил окно, сел на край сиденья и стал смотреть на проплывающий мимо пейзаж.


Элейн была проституткой, стильной молодой проституткой, которая работала в собственной квартире и прекрасно обходилась без сутенера или связей с мафией. Мы познакомились, когда я был копом. Я встретил ее в первый раз через пару недель после того, как стал детективом. Я был в нерабочее время в Виллидж, чувствуя себя очень хорошо из-за нового золотого щита в моем кармане, а она сидела за столом с тремя европейскими фабрикантами и двумя другими девушками-работницами. Тогда я заметил, что она выглядела гораздо менее распутной, чем ее сестры, и гораздо более привлекательной.


Примерно через неделю после этого я встретил ее в баре на Западной Семьдесят второй улице под названием «Паб Пугана». Не знаю, с кем она была, но она сидела за столиком Дэнни Боя Белла, и я подошел поздороваться с Дэнни Боем. Он познакомил меня со всеми, включая Элейн. Я видел ее раз или два после этого в городе, а потом однажды вечером я пошел в пивной перекусить, и она сидела за столиком с другой девушкой. Я присоединился к ним двоим. Где-то в конце другая девушка ушла сама по себе, а я пошел домой с Элейн.


В течение следующих нескольких лет я не думаю, чтобы было неделю, когда я не видел ее хотя бы раз, если только один или другой из нас не был за городом. У нас были интересные отношения, которые, казалось, шли на пользу нам обоим. Я был для нее чем-то вроде защитника, с пользой снабженного полицейскими навыками и полицейскими связями, кем-то, на кого она могла опереться, кем-то, кто мог дать отпор, если кто-нибудь попытается на нее опереться. Кроме того, я был самым близким парнем, который у нее был или которого она хотела, а она была настолько подружкой или любовницей, с которой я только мог справиться. Иногда мы выходили куда-нибудь — поесть, подраться в Саду, в бар или в нерабочее время. Иногда я заглядывал к ней, чтобы быстро выпить и быстро подпрыгнуть. Мне не нужно было посылать цветы или вспоминать ее дни рождения, и никому из нас не нужно было притворяться, что мы влюблены.


Я был женат тогда, конечно. Брак был беспорядок, но я не уверен, что понял это в то время. У меня были жена и два маленьких сына, живущие в заложенном доме на Лонг-Айленде, и я более или менее предполагал, что брак продлится долго, так же как я предполагал, что останусь в полиции Нью-Йорка, пока ведомственные правила не вынудят меня уйти в отставку. В те дни я пил обеими руками, и, хотя это, казалось, не мешало мне, все это время имело более тонкий эффект, позволяя мне удивительно легко закрывать глаза на вещи в моей жизни, которые я не хотел смотреть.


Ах хорошо. То, что у нас с Элейн было, я полагаю, не было браком по расчету, и мы едва ли были первыми копом и проституткой, которые нашли этот особый способ делать друг другу что-то хорошее. Тем не менее, я сомневаюсь, что это продолжалось бы так долго или так хорошо нас устраивало, если бы мы не любили друг друга.


Она стала моей кузиной Фрэнсис, чтобы оставлять мне сообщения, не вызывая подозрений. Мы не использовали этот код часто, потому что в нем не было особой необходимости; наши отношения были такими, что обычно ей звонил я, и я мог оставить любое сообщение, которое хотел. Когда она звонила мне, то обычно либо чтобы сорвать свидание, либо из-за чрезвычайной ситуации.


Пока я разговаривал с ней, мне пришла в голову одна такая чрезвычайная ситуация, и я упомянул ее, вспомнив случай, когда кто-то перегорел главный предохранитель. Тот, о ком идет речь, был клиентом, толстым патентным поверенным с офисом в центре города на Мейден-лейн и домом в Ривердейле. Он был постоянным прислужником Элейн, появлялся два или три раза в месяц, никогда не причинял ей ни малейшего беспокойства, пока днем не выбрал ее постель как место для того, что один судмедэксперт позже назвал обширным инфарктом миокарда. Это первое место в списке кошмаров каждой девушки по вызову, и большинство из них немного подумали о том, что они будут делать, если это произойдет. Что Элейн сделала, так это позвонила мне в полицейский участок, и когда они сказали, что меня нет дома, она велела им сообщить мне, что это семейное чрезвычайное положение, что я должна позвонить своей кузине Фрэнсис.


Они не могли дозвониться до меня, но я сам позвонил в течение получаса, и они передали мне сообщение. После того, как я поговорил с ней, я нашел офицера, которому мог доверять, и мы поехали к ней домой. С помощью Элейн мы одели бедного ублюдка. На нем был костюм-тройка, и мы хорошо его одели: завязали ему галстук, завязали шнурки, застегнули запонки. Мой приятель и я закинули по одной его руке себе на плечи и проводили его к грузовому лифту, где один из носильщиков ждал машину. Мы сказали ему, что наш друг слишком много выпил. Сомневаюсь, что он купился на это — парень, которого мы тащили, больше походил на чопорного, чем на пьяного, — но он знал, что мы полицейские, и помнил, какие советы давала мисс Марделл на Рождество, так что, если у него были сомнения, он держал их при себе.


Я был за рулем служебного автомобиля, седана «Плимут» без опознавательных знаков. Я отнес его к служебному входу, и мы втиснули в него мертвого адвоката. К тому времени, когда он был в машине, было уже пять часов, и к тому времени, когда мы пробились к району Уолл-Стрит, офисы были закрыты, и большинство рабочих направлялись домой. Мы припарковались напротив входа в узкий переулок на Голд-стрит, может быть, в трех кварталах от офиса этого человека, и оставили его в переулке.


В его записной книжке под датой этого дня была запись «EM– 3:30». Это показалось достаточно загадочным, поэтому я вернул книгу в его нагрудный карман. Я проверил его адресную книгу, и ее не было в списке под буквой «М», но у него был ее номер и адрес с буквой «Е», в которых было указано только ее имя. Я собирался вырвать страницу, но заметил другие женские имена, перечисленные то здесь, то там, и не видел смысла причинять все это вдове, поэтому я сунул адресную книгу в карман и выбросил ее позже. на.


В бумажнике у него было много наличных, около пятисот долларов. Я взял все это и разделил с копом, который мне помогал. Я подумал, что было бы лучше, если бы это выглядело так, как будто кто-то прокатил нашего друга. Кроме того, если мы не возьмем его, то это сделают первые копы на месте происшествия, и посмотрите, сколько мы сделали, чтобы его заслужить.


Мы ушли оттуда, не привлекая внимания. Я отвез нас в Виллидж и купил моему приятелю пару напитков, а потом мы анонимно позвонили в штаб-квартиру и позволили направить его в местный участок. Судмедэксперт не упустил случая заметить, что покойный умер где-то в другом месте, но сама смерть явно наступила по естественным причинам, так что ни у кого не было причин поднимать шум. Старый хозяин шлюх умер, не запятнав свою репутацию, Элейн не попала в беду, а я стал героем.


Я рассказывал эту историю пару раз на собраниях АА. Иногда получается смешно, а иногда совсем не так. Думаю, это зависит от того, как это рассказано или как вы слушаете.


* * *


Элейн жила на Пятьдесят первой между Первой и Второй, на шестнадцатом этаже одного из тех многоквартирных домов из белого кирпича, которые возводились по всему городу в начале шестидесятых. Ее швейцар был темнокожим уроженцем Вест-Индии, очень смуглым, с идеальной осанкой и телосложением как широкая трубка. Я назвал ему свое имя и свое и подождал, пока он заговорит по интеркому. Он выслушал, посмотрел на меня, что-то сказал, снова выслушал и протянул мне трубку. — Она хочет поговорить с тобой, — сказал он.


Я сказал: «Я здесь. Что случилось?»


"Скажите что-то."


"Что ты хочешь, чтобы я сказал?"


— Вы только что упомянули человека, который взорвал предохранитель. Как его звали?


— Что это, проверка? Ты не узнаешь мой голос?


"Эта штука искажает голоса. Слушай, развесели меня. Как звали человека с предохранителями?"


«Я не помню его имени. Он был патентным поверенным».


«Хорошо. Дай мне поговорить с Дереком».


Я передал вещь швейцару. Какое-то время он слушал, пока она заверяла его, что со мной все в порядке, а затем указал на лифт. Я подъехал к ней на этаж и позвонил в звонок. Даже после ритуала по домофону она проверила глазок Иуды, прежде чем открыть мне дверь.


— Входите, — сказала она. «Я извиняюсь за драматизм. Я, наверное, веду себя глупо, а может и нет. Не знаю».


— В чем дело, Элейн?


"Через минуту. Теперь, когда ты здесь, я чувствую себя намного лучше, но меня все еще немного трясет. Дай мне взглянуть на тебя. Ты выглядишь потрясающе".


— Ты и сам неплохо выглядишь.


"Правда? В это трудно поверить. У меня была ночь. Я не мог перестать звонить тебе. Должно быть, я звонил полдюжины раз".


«Было пять сообщений».


«И это все? Я не знаю, почему я думал, что пять сообщений будут более убедительными, чем одно, но я продолжал брать телефон и набирать твой номер».


«Возможно, пять сообщений были бы лучше», — сказал я. «Они немного усложнили игнорирование. В чем проблема?»


«Проблема в том, что я напуган. Хотя сейчас я чувствую себя лучше. Я прошу прощения за дознание в прошлом, но невозможно распознать голос по моему интеркому. К вашему сведению, патентного поверенного звали Роджер Стулдрехер».


"Как я мог когда-либо забыть это?"


«Что это был за день». Она покачала головой при воспоминании. "Но я ужасная хозяйка. Что я могу предложить вам выпить?"


«Кофе, если есть».


"Я сделаю некоторые."


«Слишком много хлопот».


— Ничего страшного. Тебе все еще нравится бурбон?


— Нет, только черный.


Она посмотрела на меня. — Ты бросил пить, — сказала она.


"Ага."


«Я помню, у тебя были проблемы с этим в последний раз, когда я тебя видел. Это когда ты остановился?»


— Примерно тогда, да.


"Это здорово," сказала она. «Это действительно здорово. Дай мне минутку, и я приготовлю кофе».


Гостиная была такой, какой я ее помнил, выдержанной в черно-белых тонах, с белым ворсистым ковром, диваном из хромированной и черной кожи и стеллажами из черной матовой слюды. Пара абстрактных картин создавала единственный цвет комнаты. Думаю, это были те самые картины, которые были у нее раньше, но я не могу в этом поклясться.


Я подошел к окну. Между двумя зданиями была щель, из которой открывался вид на Ист-Ривер и район Квинс на другой стороне. Я был там несколько часов назад, рассказывал анекдоты кучке пьяниц в Ричмонд-Хилле. Казалось, что это было давным-давно.


Я постоял у окна несколько минут. Я стоял перед одной из картин, когда она вернулась с двумя чашками черного кофе. «Кажется, я помню эту», — сказал я. "Или вы только что получили его на прошлой неделе?"


«Он был у меня много лет. Я купил его импульсивно в галерее на Мэдисон-авеню. Я заплатил за него двенадцать сотен долларов. Я не мог поверить, что плачу такие деньги за что-то, что можно повесить на стену. знай меня, Мэтт. Я не экстравагантен. Я всегда покупал хорошие вещи, но всегда копил деньги».


— И купил недвижимость, — сказал я, вспоминая.


«Спорим, что я это сделал. Когда ты не отдаешь это сутенеру или не засасываешь это в свой нос, ты можешь купить много домов. Но я думал, что сошел с ума, заплатив все эти деньги за картину».


«Посмотрите, какое удовольствие это вам принесло».


«Больше, чем удовольствие, дорогая. Знаешь, чего это сейчас стоит?»


— Очевидно, много.


"Минимум сорок тысяч. Наверное, больше пятидесяти. Я должен продать его. Иногда я нервничаю, когда на стене висит пятьдесят штук. Как кофе?


"Это отлично."


«Достаточно ли он силен?»


— Все в порядке, Элейн.


— Ты действительно отлично выглядишь, ты знаешь это?


"Ты тоже."


«Как давно это было? Я думаю, что в последний раз мы видели друг друга, должно быть, около трех лет назад, но мы почти не виделись с тех пор, как вы ушли из полицейского управления, а это должно быть около десяти». годы."


"Что-то такое."


«Ты все еще выглядишь так же».


«Ну, у меня все еще есть все мои волосы. Но если вы присмотритесь, там есть немного седины».


«В моем много серого, но вы можете смотреть так близко, как хотите, и вы его не увидите. Спасибо современной науке». Она перевела дыхание. «Однако остальная часть пакета не слишком изменилась».


«Оно совсем не изменилось».


"Ну, я сохранил свою фигуру. И моя кожа по-прежнему хороша. Но я вам скажу, я никогда не думал, что мне придется вкладывать в нее столько труда. Я в спортзале три раза в неделю по утрам, иногда четыре. И я слежу за тем, что я ем и пью».


— Ты никогда не был пьяницей.


«Нет, но раньше я пил таблетку галлонами, таблетку, а затем диетическую колу. Я отказался от всего этого. Теперь это чистый фруктовый сок или обычная вода. Я выпиваю одну чашку кофе в день, первым делом с утра. Этот кубок — уступка особым обстоятельствам».


— Может, тебе стоит сказать мне, что они собой представляют?


«Я приближаюсь к этому. Мне нужно как-то облегчить это. Что еще мне делать? Я много хожу. Я слежу за тем, что я ем. Я вегетарианец уже почти три года».


«Раньше ты любил стейк».


«Я знаю. Я не думал, что это еда, если в ней не было мяса».


— А что у вас было в пивной?


"Tripes а-ля мод де Кан".


"Правильно. Блюдо, о котором я никогда не любил думать, но я должен признать, что оно было вкусным."


«Я не мог угадать, когда я ел его в последний раз. Я не ел мяса почти три года. Я ел рыбу в течение первого года, но потом бросил и ее».


«Мисс Натурал».


"Это я."


— Что ж, с тобой согласен.


— И ты согласен не пить. Вот мы и говорим друг другу, как хорошо мы выглядим. Вот как ты узнаешь, что ты стар, разве не так говорят? Мэтт, в мой последний день рождения мне было тридцать восемь.


«Это не так уж и плохо».


— Это ты так думаешь. Мой последний день рождения был три года назад. Мне сорок один.


— Это тоже не так уж плохо. И ты не выглядишь.


«Я знаю, что нет. Или, может быть, знаю. Это то, что кто-то сказал Глории Стайнем, когда ей исполнилось сорок, что она не выглядит так. И она сказала: «Да, я смотрю. "


«Неплохая линия».


«Я так и думал. Милый, ты знаешь, что я делал? Я тянул время».


"Я знаю."


«Чтобы это не было правдой. Но это реально. Это пришло сегодняшней почтой».


Она протянула мне вырезку из газеты, и я развернул ее. Там была фотография, портрет джентльмена средних лет. Он был в очках, его волосы были аккуратно причесаны, и он выглядел уверенным и оптимистичным, что казалось не соответствующим заголовку. Он проходил через три столбца и гласил: местный бизнесмен убивает жену, детей и себя. Десять или двенадцать дюймов текста в колонках, разработанных для заголовка. Филип Стердевант, владелец компании Sturdevant Furniture с четырьмя магазинами в Кантоне и Массильоне, очевидно, пришел в ярость в своем доме в пригороде Уолнат-Хиллз. После того, как Стердевант убил жену и троих маленьких детей кухонным ножом, он позвонил в полицию и рассказал им, что он сделал. К тому времени, когда на место происшествия прибыла полицейская машина, Стердевант был мертв от ранения, нанесенного самому себе дробовиком в голову.


Я оторвался от вырезки. — Ужасная вещь, — сказал я.


"Да."


"Вы его знали?"


"Нет."


"Затем-"


«Я знал ее».


"Жена?"


«Мы оба знали ее».


Я снова изучил вырезку. Жену звали Корнелия, ей было тридцать семь лет. Детями были Андрей, шесть лет; Кевин, четыре года; и Делси, два. «Корнелия Стердевант», — подумал я, и ни единого звонка. Я посмотрел на нее, озадаченный.


— Конни, — сказала она.


"Конни?"


«Конни Куперман. Ты ее помнишь».


— Конни Куперман, — сказал я, а потом вспомнил бодрую белокурую девочку-чирлидершу. — Иисусе, — сказал я. – Как, черт возьми, она оказалась в… где это вообще было? Кантон, Массиллон, Уолнат-Хиллз. Где все эти места?


«Огайо. Северный Огайо, недалеко от Акрона».


— Как она туда попала?


— Выйдя замуж за Филипа Стердевана. Она познакомилась с ним, я не знаю, семь или восемь лет назад.


«Как? Он был Джоном?»


«Нет, ничего подобного. Она была в отпуске, она была в Стоу на лыжных выходных. Он был там, он был разведен и не был привязан к ней, и он влюбился в нее. вполне состоятельный, он владел мебельными магазинами и хорошо зарабатывал на них. И он был без ума от Конни, и он хотел жениться на ней и родить от нее детей ».


«И это то, что они сделали».


«Вот что они сделали. Она думала, что он замечательный, и она была готова уйти из жизни и из Нью-Йорка. Она была милой и милой, и парням нравилась, но вряд ли ее можно было назвать прирожденной шлюхой. "


"Это то, что вы?"


«Нет, я не такой. На самом деле я был очень похож на Конни, мы оба были парой NJG, которые втянулись в это. Я оказался хорош в этом, вот и все».


"Что такое NJG?"


«Невротическая еврейская девочка. Дело не только в том, что я оказалась хороша в этом. Я оказалась способной прожить жизнь, не будучи съеденной ею. -уважение, с которого они начали. Но меня это не задело.


"Нет."


«По крайней мере, так я думаю большую часть времени». Она храбро улыбнулась мне. «За исключением редких плохих ночей, а таких бывает у всех».


"Конечно."


«Возможно, это было хорошо для Конни в начале. Она была толстой и непопулярна в старшей школе, и ей было полезно узнать, что мужчины хотят ее и находят ее привлекательной. повезло и встретила Филипа Стердеванта, и он влюбился в нее, и она была без ума от него, и они поехали в Огайо, чтобы делать детей».


«А потом он узнал о ее прошлом, сошел с ума и убил ее».


"Нет."


"Нет?"


Она покачала головой. «Он знал все это время. Она сказала ему с прыжка. Это было очень смело с ее стороны, и это оказалось абсолютно правильным поступком, потому что это его не беспокоило, иначе между ними был бы этот секрет. Как оказалось, он был довольно светским парнем, был на пятнадцать-двадцать лет старше Конни, дважды был женат и, прожив всю свою жизнь в Массиллоне, много путешествовал. не возражал, что она провела в жизни несколько лет. Во всяком случае, я думаю, что он получил удовольствие от этого, тем более что он уводил ее от всего этого».


"И жили они долго и счастливо."


Она проигнорировала это. «За эти годы я получила от нее пару писем, — сказала она. «Только пару, потому что я никогда не отвечаю на письма, и когда ты не отвечаешь, люди перестают писать тебе. Большую часть времени я получал от нее открытку на Рождество. с фотографиями их детей? Я получил несколько таких от нее. Красивые дети, но этого и следовало ожидать.


"Да."


«Хотел бы я получить последнюю открытку, которую она прислала. Я не из тех, кто хранит вещи. К десятому января все мои рождественские открытки выброшены в мусор. В следующем месяце я не получу новый, потому что…


Она беззвучно плакала, ее плечи были втянуты и тряслись, ее руки были стиснуты. Через мгновение или два она взяла себя в руки, глубоко вдохнула и выдохнула.


Я сказал: «Интересно, что заставило его сделать это».


«Он этого не делал. Он был не из тех».


«Люди вас удивляют».


«Он этого не делал».


Я посмотрел на нее.


«Я не знаю ни души в Кантоне или Массильоне, — сказала она. «Единственным человеком, которого я когда-либо знал там, была Конни, и единственным человеком, который мог знать, что она знала меня, был Филип Стердевант, и они оба мертвы».


"Так?"


— Так кто прислал мне вырезку?


«Кто угодно мог послать его».


"Ой?"


«Она могла бы упомянуть вас тамошнему другу или соседу. Затем, после убийства и самоубийства, друг роется в вещах Конни, находит ее адресную книгу и хочет, чтобы ее друзья из другого города знали, что произошло».


— Значит, этот друг вырезает историю из газеты и отправляет сам? Без единого слова объяснения?


— В конверте не было записки?


"Ничего такого."


«Может быть, она написала записку и забыла положить ее в конверт. Люди постоянно так делают».


— И она забыла указать на конверте свой обратный адрес?


— У вас есть конверт?


«В другой комнате. Это простой белый конверт с моим именем и адресом, напечатанными от руки».


"Могу я увидеть это?"


Она кивнула. Я сидел в кресле и смотрел на картину, которая должна была стоить пятьдесят тысяч долларов. Однажды я был очень близок к тому, чтобы разрядить в него пистолет. Я давно не думал об этом происшествии. Похоже, теперь я буду много об этом думать.


Конверт был таким, каким она его описала, пятицентовым хламом, дешевым и не отслеживаемым. Ее имя и адрес были напечатаны шариковой ручкой. Нет обратного адреса в верхнем левом углу или на задней обложке.


— Штемпель Нью-Йорка, — сказал я.


"Я знаю."


— Значит, если это был ее друг…


«Друг отнес вырезку в Нью-Йорк и отправил по почте».


Я встал и подошел к окну. Я просмотрел его, ничего не увидев, затем повернулся к ней лицом. «Альтернатива, — сказал я, — состоит в том, что кто-то другой убил ее. И ее детей. И ее мужа».


"Да."


— И сфальсифицировал это так, чтобы это выглядело как убийство и самоубийство. Сфальсифицировал звонок в полицию, пока занимался этим. В почте."


"Да."


«Наверное, мы думаем об одном и том же человеке».


«Он поклялся, что убьет Конни», — сказала она. — И я. И ты.


"Он сделал, не так ли."


«Ты и все твои женщины, Скаддер». Это он тебе сказал».


«Многие плохие парни много говорят на протяжении многих лет. Нельзя воспринимать всю эту чушь всерьез». Я подошел и снова взял конверт, как будто я мог читать его психические вибрации. Если они и были, то они были слишком тонкими для меня.


Я сказал: «Почему сейчас, ради Бога? Сколько это было, двенадцать лет?»


"Вот-вот".


— Ты действительно думаешь, что это он, не так ли?


"Я знаю, это."


«Пестрый».


"Да."


— Джеймс Лео Мотли, — сказал я. "Иисус."


Джеймс Лео Мотли. Впервые я услышал это имя в той же квартире, но не в черно-белой гостиной. Однажды днем я позвонила Элейн и вскоре зашла. Она приготовила бурбон для меня и диетическую колу для себя, и через несколько минут мы уже были в ее спальне. После этого я коснулся кончиком одного пальца обесцвеченной области рядом с ее грудной клеткой и спросил ее, что случилось.


— Я чуть не позвонила тебе, — сказала она. «Вчера днем у меня был посетитель».


"Ой?"


— Кто-то новый. Он звонил, сказал, что друг Конни. Это Конни Куперман. Ты встречался с ней, помнишь?


"Конечно."


«Он сказал, что она дала ему мой номер. Мы поговорили, и он говорил нормально, и он подошел. Он мне не понравился».


— Что с ним не так?


«Я точно не знаю. В нем было что-то странное. Что-то в его глазах».


"Его глаза?"


«То, как он смотрит на тебя. Что это у Супермена? Рентгеновское зрение? Мне казалось, что он может смотреть на меня и видеть до костей».


Я провел рукой по ней. — Так вы потеряете много красивой кожи, — сказал я.


«И было в этом что-то очень холодное. Рептилоподобное, как ящерица, наблюдающая за мухами. Или как змея. Свернувшаяся кольцом, готовая нанести удар без предупреждения».


"Как он выглядит?"


"Возможно, это было отчасти. Он какой-то странный. Очень длинное узкое лицо. Волосы мышиного цвета и паршивая стрижка, одна из тех работ, которые напоминают суповые тарелки. Это делало его похожим на монаха. Очень бледный". кожа. Нездоровая, или, по крайней мере, так это выглядело».


«Звучит очаровательно».


«Его тело тоже было странным. Он был совершенно твердым».


«Разве это не то, к чему вы стремитесь в своей работе?»


«Не его член, а все его тело. Как будто каждый мускул был все время напряжен, как будто он никогда не расслаблялся. Он худой, но очень мускулистый. То, что вы называете жилистым».


"Что случилось?"


«Мы легли спать. Я хотел уложить его в постель, потому что хотел вытащить его отсюда как можно скорее. Кроме того, я подумал, что как только я его выпущу, он станет спокойнее, и я не буду так нервничать». Я уже знала, что больше его не увижу. На самом деле, я бы попросила его уйти, не укладывая его в постель, но я боялась того, что он может сделать. неприятный трюк».


— Он был груб?


"Не совсем так. Дело было в том, как он прикасался ко мне. По тому, как мужчина прикасается к тебе, можно многое сказать. Он прикасался ко мне так, как будто ненавидел меня. Я имею в виду, кому это дерьмо нужно, понимаешь?"


— Откуда у тебя синяк?


"Это было после. Он оделся, ему не хотелось принимать душ, а я не предлагала этого, потому что хотела, чтобы он ВЫЙТИ. И он посмотрел на меня таким взглядом, и сказал, что мы, вероятно, друг друга отныне. Вот что вы думаете, подумал я, но ничего не сказал.


"Вы не получили деньги вперед?"


«Нет, я никогда этого не делаю. Я не обсуждаю это заранее, если только мужчина не заговорит об этом, а в большинстве случаев они этого не делают. Многие мужчины любят притворяться перед собой, что секс свободен и деньги, которые они мне дают, — это подарок, и это нормально. В любом случае, он был готов уйти, ничего не дав мне, и я была так близка к тому, чтобы отпустить его».


— Но ты этого не сделал.


«Нет, потому что я был зол, и если мне придется так разыграть говнюка, то я по крайней мере получу за это деньги. Поэтому я улыбнулась ему и сказала: «Знаешь, ты что-то забыл». .'


«Он сказал:« Что я забыл? «Я работающая девушка», — сказал я. Он сказал, что знает это, что может отличить шлюху, когда увидит ее.


"Хороший."


«Я не отреагировал на это, но я сказал, что мне заплатили за то, что я сделал. Что-то в этом роде, я забыл, как я выразился. И он посмотрел на меня очень холодно и сказал: «Я не платить.'


"И тогда я был глуп. Я мог бы оставить это, но я подумал, что, может быть, это просто вопрос эгоизма, вопрос условий, и я сказал, что не ожидал, что он заплатит, но, может быть, он хотел бы дать мне подарок».


— И он ударил тебя.


"Нет. Он подошел ко мне, а я попятилась, и он продолжал приближаться, пока я не оказалась прижатой к стене. Он положил на меня руку. Я была одета, на мне была блузка. Он положил свою руку вот сюда и он просто надавил двумя пальцами, и там должен быть нерв или какая-то точка давления, потому что это больно, как бешенство. Тогда не было никакого следа. Это не проявилось до сегодняшнего утра.


«Наверное, завтра будет хуже».


"Отлично. Сейчас это болит, но это не ужасно. Пока он это делал, боль была невероятно сильной. У меня ослабели колени, и я клянусь, что не мог видеть. Я думал, что потеряю сознание. "


«Он сделал это нажатие двумя пальцами».


"Да. Потом он отпустил меня, и я держался за стену для поддержки, и он, блядь, ухмыльнулся мне. "Мы будем часто видеться," сказал он, "и ты будешь делать все, что я скажу Вам делать.' А потом он ушел».


— Ты звонил Конни?


— Я не смог до нее дозвониться.


«Если этот клоун снова позвонит…»


«Я скажу ему, чтобы он насрал в свою шляпу. Не волнуйся, Мэтт, он больше никогда не войдет в дверь».


— Ты помнишь его имя?


«Пёстрый. Джеймс Лео Мотли».


— Он дал тебе свое второе имя?


Она кивнула. — И он тоже не просил меня называть его Джимми. Джеймс Лео Мотли. Что ты делаешь?


— Записываю. Может быть, я смогу узнать, где он живет.


«В Центральном парке, под плоским камнем».


«И я мог бы также посмотреть, есть ли у нас простыня на него. Судя по вашему описанию, это меня не удивит».


— Джеймс Лео Мотли, — сказала она. «Если ты потеряешь свою тетрадь для заметок, просто позвони мне. Это имя я вряд ли забуду».


Я не смог найти его адрес, но вытащил его желтый лист. У него была череда из шести или семи арестов, большинство из них за нападение на женщин. В каждом случае жертва отозвала жалобу, и обвинения были сняты. Однажды он попал в дорожно-транспортное происшествие, попал в аварию на скоростной автомагистрали Ван Вика и серьезно избил водителя другой машины. Это дело дошло до суда, и Мотли было предъявлено обвинение в нападении первой степени, но свидетельские показания свидетельствовали о том, что другой водитель мог начать драку и что он был вооружен монтировкой, в то время как Мотли защищался голыми руками. Если так, то он был достаточно хорош с этими руками, чтобы отправить другого человека в больницу.


Шесть или семь арестов, ни одного приговора. Все обвинения в насилии. Мне это не понравилось, и я собирался позвонить Элейн и сообщить ей о том, что узнал, но руки не дошли.


Где-то через неделю она мне позвонила. Я был в дежурной, когда она позвонила, так что ей не нужно было представляться как кузина Фрэнсис.


— Он только что был здесь, — сказала она. "Он мне больно."


"Я сейчас приду."


Она добралась до Конни. Конни поначалу не хотела говорить, но в конце концов призналась, что встречалась с Джеймсом Лео Мотли последние несколько недель. Он взял ее номер от кого-то, она не знала, от кого, и его первый визит мало чем отличался от первого визита к Элейн. Он сказал ей, что не собирается ей платить, и что она будет часто с ним встречаться. И он причинил ей боль — не сильно, но достаточно, чтобы привлечь ее внимание.


С тех пор он появлялся пару раз в неделю. Он начал просить у нее денег и продолжал издеваться над ней, причиняя ей боль как во время, так и после полового акта. Он неоднократно говорил ей, что знает, что ей нравится, что она дешевая шлюха и с ней нужно обращаться так, как она есть. «Теперь я твой мужчина», — сказал он ей. «Ты принадлежишь мне. Я владею тобой, телом и душой».


Разговор расстроил Элейн, что вполне понятно, и она собиралась рассказать мне об этом, так же как я собирался сообщить ей о послужном списке Мотли. Она отпустила это, подождав, пока не увидит меня, зная, что ей ничего не угрожает, потому что она больше не увидит этого сукина сына. Когда он позвонил на следующий день после ее разговора с Конни, она сказала ему, что занята.


«Уделите мне время», — сказал он.


— Нет, — сказала она. "Я не хочу видеть вас снова, мистер Мотли."


— Почему ты думаешь, что у тебя есть выбор?


"Ты мудак," сказала она. «Слушай, сделай нам обоим одолжение, хорошо? Потеряй мой номер».


Через два дня снова позвонил. «Я думал, что дам тебе шанс передумать», — сказал он. Она сказала ему, чтобы он упал замертво, и повесила трубку.


Она велела всем трем швейцарам никого не посылать, не позвонив предварительно. В любом случае это была стандартная политика, но она впечатлила их необходимостью дополнительной безопасности. Она отказалась от пары свиданий с новыми клиентами, опасаясь, что они могут выступать за Мотли. Когда она вышла из своей квартиры, у нее было ощущение, что за ней следят или, по крайней мере, наблюдают. Это было неприятное чувство, и она не выходила на улицу без крайней необходимости.


Затем прошло несколько дней, и она больше ничего от него не слышала, и она начала расслабляться. Она собиралась позвонить мне и снова хотела позвонить Конни, но не позвонила никому из нас.


В тот же день ей позвонили. Мужчина, которого она знала, был в городе с побережья, руководитель студии, которого она видела каждые несколько месяцев. Она села в кэб и беззаботно провела полтора часа в его номере в «Шерри-Нидерленд». Он рассказывал ей всевозможные сплетни из кинобизнеса, дважды занимался с ней любовью и дал ей сто или двести долларов, что бы это ни было. Более чем достаточно, чтобы покрыть кабины.


Когда она вернулась в свою квартиру, Пестрый сидел на кожаном диване и почти не улыбался ей. Она попыталась выйти за дверь, но заперла ее и надела цепочку в ту же минуту, как вошла, до того, как увидела его, и он схватил ее прежде, чем она успела открыть дверь. Даже если бы ей не пришлось возиться с замками, она полагала, что он бы ее поймал. «В лифте, — сказала она, — иначе я бы споткнулась о ковер в холле или что-то в этом роде. Я не собиралась уходить. Он не собирался отпускать меня».


Он затащил ее в спальню, сорвал с нее одежду. Он причинил ей боль руками. Синяк, нанесенный им в первый раз, теперь исчез, но его пальцы попали прямо в точку, и боль была как от ножа. Было еще одно место, которое он нашел на внутренней стороне ее бедра, которое вызывало такую сильную боль, что она искренне думала, что умрет от него.


Он продолжал причинять ей боль простым давлением своих пальцев, пока вся ее воля, вся ее способность сопротивляться не исчезли. Затем он швырнул ее лицом вниз на кровать, спустил штаны и вошел в ее анальный проход.


«Я этого не делаю», — сказала она. «Это больно, и я все равно думаю, что это отвратительно, и мне это никогда не нравилось. Поэтому я этого не делаю. Я не делал этого много лет. к тому, что он делал со мной кончиками пальцев. И в любом случае к этому времени я как бы отстранился от всего этого. Я боялся, что он собирается меня убить, и я тоже был отстранен от этого».


Пока он содомировал ее, он разговаривал с ней. Он сказал ей, что она слабая, глупая и грязная. Он сказал ей, что она получает только то, что заслуживает и чего втайне хочет. Он сказал ей, что ей понравилось.


Он сказал ей, что всегда давал своим женщинам то, что они хотели. Он сказал ей, что большинство из них хотели, чтобы им причинили боль. Некоторые из них хотели быть убитыми.


«Он сказал, что не прочь убить меня. Он сказал, что недавно убил девушку, которая была очень похожа на меня. Сначала он убил ее, сказал он, а потом трахнул ее. трахалась так же хорошо, как живая, а может быть, даже лучше. Если вы достанете ее, пока она еще теплая, сказал он. И до того, как она начнет вонять.


После этого он порылся в ее сумочке и забрал все ее деньги, включая деньги, которые она только что заработала в «Хересе». Он сказал ей, что теперь она одна из его женщин. Ей придется тянуть свой вес. Это означало, что он ожидал, что у нее будут деньги для него, когда он придет к ней. И это означало, что она никогда больше не откажется его видеть, и уж точно никогда больше не будет ругать его или обзывать его дурными словами. Поняла ли она это? Да, сказала она. Она поняла. Она была уверена, что поняла? Да, сказала она. Она была уверена.


Он полуулыбнулся ей и провел рукой по этой смешной шапке волос, затем погладил свой длинный подбородок. — Я хочу убедиться, что ты понимаешь, — сказал он и зажал ей рот одной рукой, а другой нащупал точку на ее ребрах. На этот раз она потеряла сознание, а когда пришла в себя, его уже не было.


Первым делом я отвел ее в восемнадцатый участок. Мы вдвоем сели с полицейским по имени Клайбер, и она подала жалобу, обвинив Мотли в нападении, нанесении побоев и насильственной содомии. «После того, как его заберут, будут предъявлены новые обвинения», — сказал я. «Он взял деньги из ее кошелька, так что это либо ограбление, либо вымогательство, либо и то, и другое. И он проник в ее квартиру в ее отсутствие».


— Есть признаки взлома?


«Не то, чтобы я мог заметить, но это все равно незаконное проникновение».


«У вас уже есть насильственная содомия», — сказал Клайбер.


"Так?"


«Насильственное мужеложство и незаконное проникновение, вы ставите их обоих и вводите присяжных в замешательство. Они считают, что это два способа сказать одно и то же». Когда Элейн извинилась, чтобы пойти в ванную, он наклонился вперед и сказал: «Она подружка или что-то в этом роде, Мэтт?»


«Допустим, она была источником множества полезных зацепок за последние несколько лет».


«Хорошо, мы назовем ее стукачом. Она в игре, верно?»


"Так?"


— Так что мне не нужно рассказывать вам, как трудно предъявить обвинение в нападении, когда истец — проститутка. Не говоря уже об изнасиловании или содомии. ."


"Я знаю это."


— Я так и думал.


— В любом случае, я не думаю, что заказ на вывоз чего-нибудь даст. Его последний известный адрес — гостиница на Таймс-сквер, и он не жил там уже полтора года.


— О, вы искали его.


«Немного. Он, вероятно, в другой ночлежке в центре города или живет с женщиной, и в любом случае его будет трудно найти. Я просто хочу, чтобы ее жалоба была в папке. В дальнейшем это не повредит».


— Понял, — сказал он. «Ну, тогда нет проблем. И мы оформим заказ на случай, если он попадет в наши объятия».


Я позвонил Аните и сказал ей, что следующие несколько дней буду в городе круглосуточно. Я сказал ей, что занимаюсь делом, от которого не могу оторваться. Я делал это раньше, иногда на законных основаниях, иногда потому, что мне не хотелось ехать на Лонг-Айленд. Как всегда, она мне поверила или сделала вид, что поверила. Затем я раскрыл все свои собственные дела, перебросив некоторые из них на других людей. Я не хотел ничего другого на своей тарелке. Я хотел заполучить Джеймса Лео Мотли, и я хотел, чтобы он был прав.


Я сказал Элейн, что нам придется поймать Пестрого, и она будет приманкой. Она не была в восторге от этой идеи, на самом деле не хотела больше никогда находиться с ним в одной комнате, но у нее было хорошее твердое ядро, и она была готова сделать то, что должно было быть сделано.


Я переехал к Элейн, и мы ждали. Она отменила все свои заказы и сказала всем, кто звонил, что у нее грипп и ее не будет в течение недели. «Это обходится мне в целое состояние», — пожаловалась она. «Некоторые из этих парней могут никогда не перезвонить».


«Ты просто играешь в недотрогу. Они будут хотеть тебя еще больше».


«Да, посмотрите, как хорошо это сработало с Пестрым».


Мы никогда не покидали квартиру. Она готовила один раз, но в остальное время мы заказывали еду. Мы в основном питались пиццей и китайской едой. В винном магазине доставили бурбон, и она попросила парня из гастронома на углу прислать ящик таба.


Через два дня позвонил Мотли. Она ответила в гостиной, а я взял трубку в спальне. Разговор шел примерно так:


Мотли: Привет, Элейн.


Элейн: О, привет.


Пестрый: Ты знаешь, кто это.


Элейн: Да.


Пестрый: Я хотел поговорить с тобой. Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке.


Элейн: Угу.


Пестрый: Ну? Ты?


Элейн: Я что?


Пестрый: С тобой все в порядке?


Элейн: Думаю, да.


Мотли: Хорошо.


Элейн: Ты-


Пестрый: Я что?


Элейн: Ты придешь?


Мотли: Почему?


Элейн: Мне просто интересно.


Пестрый: Хочешь, я приду?


Элейн: Ну, я совсем одна. Здесь как-то одиноко.


Пестрый: Ты можешь выйти.


Элейн: Мне не хотелось.


Motley: Нет, ты все время сидел дома, не так ли? Вы боитесь выйти?


Элейн: Думаю, да.


Пестрый: Чего ты боишься?


Элейн: Я не знаю.


Мотли: Говори. Я не слышу тебя.


Элейн: Я сказала, что не знаю, чего боюсь.


Пестрый: Ты боишься меня?


Элейн: Да.


Мотли: Это хорошо. Я рад это слышать. Я не приду сейчас.


Элейн: О.


Пестрый: Но я буду через день или два. И я дам тебе то, что тебе нужно, Элейн. Я всегда даю тебе то, что тебе нужно, не так ли?


Элейн: Я бы хотела, чтобы ты пришел.


Пестрый: Скоро, Элейн.


Когда он повесил трубку, я вернулась в гостиную. Она сидела на кожаном диване и выглядела измученной. Она сказала: «Я чувствовала себя птицей, очарованной змеей. Конечно, я играла. Пыталась заставить его думать, что он сломил мой дух, и он действительно владел мной, телом и душой. Как вы думаете, он купился на это? "


"Я не знаю."


— Я тоже. Это звучало так, как будто он это делал, но, может быть, он тоже притворялся, играл со мной в мою игру. Он знает, что я не выходил из квартиры. Может быть, он наблюдает за этим.


"Это возможно."


«Может, он где-то присел с биноклем, может, он видит в мои гребаные окна. Знаешь что? Я притворялся, но наполовину убедил себя. легко отпустить свою волю и просто утонуть. Ты понимаешь, о чем я?»


"Я думаю так."


— Как ты думаешь, как он проник внутрь? На днях, когда я трахался с Whatsisname в «Хересе». Он прошел мимо швейцара, а затем вошел в дверь. Как он это сделал?


«Пройти мимо швейцара не так уж и сложно».


«Я знаю, но они здесь довольно хороши. А что насчет двери? Вы сказали, что не было никаких следов взлома».


— Может быть, у него был ключ.


«Откуда у него ключ? Я ему точно не давал, и у меня ничего не пропало».


— У Конни был ключ от твоего дома?


"Зачем поливать растения? Нет, ни у кого не было ключа. У тебя даже ключа нет. У тебя нет, не так ли? Я никогда не давал тебе его, не так ли?"


"Нет."


«Я, конечно, никогда не давал Конни. Как он попал внутрь? У меня есть хороший замок на этой двери».


— Ты запер его на ключ, когда уходил?


— Думаю, да. Всегда так.


— Потому что, если бы ты не запер засов, он мог бы скрыться с помощью кредитной карты. Или, может быть, он взял твой ключ достаточно долго, чтобы оставить отпечаток воском или мылом. Или, может быть, он взламывает замки.


«Или, может быть, он просто использовал свои пальцы, — предположила она, — и толкнул дверь».


Моя четвертая ночь там, телефон зазвонил без четверти четыре. Я лег спать часа на два раньше, мои кишки были полны Ранними Временами, а весь мой организм был разорван каютной лихорадкой. Я услышал телефонный звонок и заставил себя проснуться, но моей воли не хватило сил, чтобы пробиться сквозь туман. Я думал, что проснулся, но мое тело оставалось в постели Элейн, а мой разум был в каком-то сне, а потом Элейн стала трясти меня и будить, и я откинул одеяло и перекинул ноги через край кровати.


«Это он звонил по телефону», — сказала она. «Он подходит». Я спросил, который час, и она сказала мне. «Я сказал, дайте мне час, девушка хочет выглядеть как можно лучше. Он сказал, полчаса, мне этого времени вполне достаточно. Он уже в пути, Мэтт. Что нам теперь делать?»


Я попросил ее позвонить швейцару и сообщить, что ждет гостя. Пошлите мистера Пестрого прямо сейчас, сказала она ему, но обязательно позвоните и скажите, что он едет. Она повесила трубку и пошла в ванную, постояла под душем две минуты, вытерлась полотенцем и начала одеваться. Я не помню, что она выбрала, но примеряла пару разных нарядов, все время жалуясь на собственную нерешительность.


«Это безумие», — сказала она. — Можно подумать, я готовлюсь к свиданию.


"Может быть ты."


— Ага, чертово свидание с судьбой. С тобой все в порядке?


— Я немного медлителен, — признал я. — Может быть, вы могли бы приготовить кофе?


"Конечно."


Я оделась, надела одежду, которую сняла два часа назад, одежду, которую носила большую часть недели. В те дни я обычно ходил на работу в костюме — и до сих пор ношу чаще всего — и надевал его. У меня были проблемы с завязыванием галстука, и я сделал две попытки, прежде чем бессмысленность этого поразила меня, и я вытащил галстук из-под воротника и бросил его на стул.


У меня был 38-й калибр, выданный городом, в наплечной кобуре. Я вытащил его раз или два, затем снял куртку и кобуру и засунул пистолет за пояс, прижимая приклад к пояснице.


Бутылка бурбона стояла на столе рядом с кроватью. Это была пятая, и в ней оставалось еще, может быть, полпинты. Я открыл его и сделал короткий глоток прямо из бутылки. Просто быстрый, чтобы запустить старое сердце.


Я позвал Элейн, но она не ответила. Я снова надел пиджак и попрактиковался в рисовании пистолета. Движение казалось неуклюжим, что может случиться с любым движением, если его отрепетировать до смерти. Я переместил пистолет к левой стороне живота и попрактиковался в выхватывании крест-накрест, но это мне понравилось еще меньше, и я подумал о том, чтобы снова попробовать наплечную кобуру.


Может быть, мне и не пришлось бы его рисовать. Может быть, я мог бы просто держать вещь в руке. Мы еще не поставили этот спектакль, не решили, где я буду, когда она его впустит. Я подумал, что проще всего будет, если я подожду за дверью, когда она откроет ее, а потом выйду с пистолетом наизготовку. раз он был внутри. Но, может быть, имело смысл сначала дать ему немного времени наедине с ней, пока я ждала на кухне или в спальне подходящего момента. Казалось, в этом есть психологическое преимущество, но в сценарии было больше места для того, чтобы что-то пойти не так. Скажем, ее тревога может насторожить его, или он может просто решить сделать что-то странное. Сумасшедшие, в конце концов, склонны совершать безумные поступки. Это их торговая марка.


Я снова позвал ее по имени, но, очевидно, она включила воду и не услышала меня. Я снова засунул пистолет за пояс, затем вытащил его и пошел по короткому коридору в гостиную, неся его в руке. Я хотел кофе, если он был готов, и я хотел решить, как мы будем играть эту сцену.


Я прошла в гостиную, повернулась к кухне и остановилась как вкопанная, потому что он стоял там спиной к окну, а Элейн была рядом с ним и немного впереди него. Одной рукой он держал ее руку чуть выше локтя, а другой сжимал ее запястье.


Он сказал: «Опусти пистолет. Сейчас, прямо сейчас, или я сломаю ей руку».


Пистолет не был направлен на него, и я держал его неправильно, мой палец не держал палец рядом со спусковым крючком. Я держал его в руке, как тарелку с закусками.


Я опустил пистолет.


Она хорошо его описала: длинное угловатое тело, скудное, но упругое, как пружина, узкое лицо, эксцентричная стрижка. Кто-то обрезал машинкой все, что находилось за пределами суповой тарелки, и его волосы торчали на голове, как тюбетейка. Его нос был длинным и мясистым на кончике, а губы были довольно полными. Его лоб был наклонен назад, а глаза глубоко посажены под выступающими надбровными дугами. Глаза были какие-то грязно-карие, и я ничего не мог в них прочитать.


Черты лица и прическа вместе придавали ему слегка средневековый вид, как у злого монаха, но его одежда не подходила этой роли. На нем была оливковая вельветовая спортивная куртка с кожаной окантовкой на манжетах и лацканах и кожаными заплатками на локтях. Его штаны были цвета хаки, с острыми складками, а на ногах были сапоги-ящерицы с дюймовыми каблуками и серебряными колпачками на остроконечных носках. Его рубашка была в западном стиле, с кнопками вместо пуговиц, и у него был один из тех галстуков с бирюзовой застежкой.


«Вы, должно быть, Скаддер, — сказал он. — Полицейский-сутенер. Элейн хотела, чтобы ты знала, что я здесь, но я подумал, что будет лучше сделать тебе сюрприз. Я сказал ей, что уверен, что ты из тех, кто любит сюрпризы. так что она не издала ни звука, даже когда я причинил ей боль. Она делает то, что я ей говорю. Знаешь почему?


"Почему?"


«Потому что она начинает понимать, что я знаю, что для нее лучше. Я знаю, что ей нужно».


Его бледность была такой, что в теле не было видно крови. Рядом с ним Элейн была под стать ему; кровь отхлынула от ее лица, а ее сила и решимость, казалось, ушли вместе с ней. Она была похожа на зомби из фильма ужасов.


«Я знаю, что ей нужно, — сказал он снова, — а что ей не нужно, так это тупоумный полицейский, который будет ей сутенерствовать».


«Я не ее сутенер».


"О? Кто ты тогда? Ее законный муж? Ее любовник-демон? Ее брат-близнец, разлученный с ней при рождении? Ее давно потерянный внебрачный сын? Скажи мне, кто ты".


Забавно, что ты замечаешь. Я продолжал смотреть на его руки. Они по-прежнему сжимали ее руку за запястье и выше локтя. Она говорила мне, сколько силы у него в руках, и я не сомневался в ее словах, но они не выглядели такими сильными. Это были большие руки, а его пальцы были длинными и узловатыми в суставах. Ногти были короткими, подстриженными до самых кончиков, с четко очерченными лунками у основания.


— Я ее друг, — сказал я.


— Я ее друг, — сказал он. «Я ее друзья и ее семья». Он сделал паузу на мгновение, как будто наслаждаясь звуком этого утверждения. Он выглядел так, как будто ему это нравилось достаточно хорошо. «Ей никто больше не нужен. Ты ей точно не нужен». Он улыбнулся ровно настолько, чтобы показать свои выдающиеся передние зубы. Они были большими и слегка взъерошенными. Зубы лошади. Он быстро сказал: «В ваших услугах больше нет необходимости. Срок вашей работы окончен. болтаются, как шаровары на бельевой веревке многоквартирного дома.


— Ну, я не знаю, — сказал я. — Я здесь по приглашению Элейн, а не твоему. Теперь, если она хочет, чтобы я ушел…


— Скажи ему, Элейн.


"Мэтт-"


"Скажи ему."


— Мэтт, может, тебе лучше уйти?


Я посмотрел на нее, пытаясь понять ее глазами. — Ты действительно хочешь, чтобы я ушел?


— Я думаю, тебе лучше.


Я немного поколебался, потом пожал плечами. — Как скажешь, — сказал я и направился к столу, где положил пистолет.


"Подождите! Что вы думаете, что вы делаете?"


«Что, похоже, я делаю? Я беру пистолет».


«Я не могу этого допустить».


"Тогда я не понимаю, как, черт возьми, я могу уйти," разумно сказал я. — Это мой служебный револьвер, и я был бы в дерьме по уши, если бы оставил его здесь.


«Я сломаю ей руку».


«Меня не волнует, сломаешь ли ты ей шею. Я никуда не пойду, пока не возьму с собой пистолет». Я задумался. Я сказал: «Смотрите, я возьму его за ствол. Я не собираюсь стрелять из него в кого-то. Я просто хочу уйти с ним отсюда».


Пока он разбирался, я сделал еще два шага и потянулся, чтобы взять пистолет за ствол. Я держал пистолет в поле его зрения, чтобы он видел, что он не представляет для него опасности. Я все равно не мог его застрелить; он расположил Элейн между нами, и казалось, что его пальцы впиваются в ее плоть. Если ей было больно, я не думаю, что она знала об этом. Все, что отразилось на ее лице, было смесью страха и отчаяния.


С пистолетом в руке я наклонился вперед и вправо. Я приближалась к нему, но двигалась, чтобы поставить журнальный столик между нами. Это был сплющенный куб, полагаю, из фанеры, обтянутый белой пластмассой. Пока я шел, я сказал: «Должен передать это тебе, ты выставил меня глупым. Как ты прошел мимо швейцара?»


Он просто улыбнулся.


— И через дверь, — сказал я. — Там хороший замок, а она клялась, что у тебя не было ключа. Или был? Или она открыла его тебе?


— Убери пистолет, — сказал он. "И иди."


— О, это? Тебя это беспокоит?


«Просто убери это».


«Если вас это беспокоит, — сказал я, — здесь». И я бросил его ему.


Он слишком сильно держал ее за руку, это была его ошибка. Это замедлило его реакцию. Ему пришлось отпустить ее, прежде чем он смог сделать что-нибудь еще, и вместо этого его руки рефлекторно сжались, и она вскрикнула. Затем он отпустил его, выхватывая пистолет, но к тому времени я уже пнул в него кофейный столик ногой, и я сделал это с силой. Он вонзился ему в голени, когда я прыгала через него и в него. Мы вдвоем врезались в стену — мы не сильно промазали по окну — и от удара у него перехватило дыхание. Он оказался на спине, а я оказался на нем сверху, и когда я выкарабкался, он все еще лежал на полу. Я сильно ударил его по подбородку, и его глаза остекленели. Я схватил его за лацканы, прижал к стене и трижды ударил в середину. Он был весь мускулистый и твердый, но я много вкладывал в свои удары, и они проходили. Он обмяк, и я взмахнула предплечьем и уперлась в него всем плечом, и мой локоть попал ему в подбородок, и его свет погас.


Он лежал на полу, как тряпичная кукла, прислонившись головой и плечами к белой стене, одна нога была поднята, а другая полностью вытянута. Я стоял там, тяжело дыша, глядя на него сверху вниз. Одна его рука лежала на полу с растопыренными пальцами. Я вспомнил взгляд пальцев, сжимающих руку Элейн, и у меня возникло желание сдвинуть ногу на несколько дюймов, чтобы она накрыла эту руку, а затем опереться на эту ногу и посмотреть, не отнимет ли это часть сил. этих стальных пальцев.


Вместо этого я достал свой кусок и засунул его за пояс, а затем повернулся к Элейн. Часть цвета вернулась к ее лицу. Она не выглядела замечательно, но выглядела намного лучше, чем когда он держал ее за руку.


Она сказала: «Когда ты сказал, что тебе все равно, сломает ли он мне шею…»


— О, да ладно. Ты должен был знать, что я его подставил.


«Да, и я знал, что у тебя, должно быть, что-то запланировано. Но я боялся, что это не сработает. И я боялся, что он может свернуть мне шею, просто из любопытства, просто чтобы посмотреть, волнует тебя это или нет».


«Он не собирается ломать никому шею», — сказал я. — Но я должен решить, что с ним делать.


— Вы не собираетесь его арестовывать?


— Конечно. Но я боюсь, что он пойдет.


— Ты шутишь? После всего этого?


«Это тяжелое дело для судебного преследования», — сказал я ей. «Ты проститутка, а присяжные обычно не беспокоятся о насилии по отношению к проституткам. Только если девушка не умрет».


— Он сказал, что убил девушку.


«Может быть, он просто говорил. Даже если это правда, а я думаю, что это может быть так, мы даже не знаем, кем она была и когда он ее убил, не говоря уже о возбуждении против него дела за это. У нас есть сопротивление при аресте. и нападение на полицейского, но полуприличный адвокат защиты поставил бы наши отношения под сомнение».


"Как?"


«Он сделает вид, что я твой сутенер. Это в значительной степени гарантировало бы оправдательный приговор. Даже при самом лучшем взгляде на наши отношения это проблема. У вас есть женатый полицейский, который дружит с девушкой по вызову. Вы можете себе представить, как это будет звучать в зале суда. И в газетах».


— Вы сказали, что его уже арестовывали.


«Правильно, и за то же самое. Но присяжные этого не узнают».


— Почему? Потому что обвинения были сняты?


«Они не знали бы, даже если бы он был осужден и отсидел за это. Предыдущая судимость не допускается в уголовном процессе».


— Почему, черт возьми, нет?


— Не знаю, — сказал я. «Я никогда этого не понимал. Это должно быть предвзятым, но разве это не часть общей картины? Почему присяжные не должны знать об этом?» Я пожал плечами. — Конни может дать показания, — сказал я. — Он причинил ей боль и угрожал тебе. Но встанет ли она?


"Я не знаю."


"Я не думаю, что она бы."


"Возможно нет."


— Я хочу кое-что посмотреть, — сказал я и склонился над Пестрым. Он все еще был без сознания. Может быть, у него была стеклянная челюсть. Был такой боец, Боб Саттерфилд. Он мог выдержать удар с лучшими из них, но если у него была правильная челюсть, он рухнул бы лицом вниз на счет до десяти, так что без этого он проспал бы китайскую пожарную дрель.


Я порылся в кармане его куртки, выпрямился и повернулся, чтобы показать Элейн, что держу. — Это помощь, — сказал я. «Малыш-автомат, похоже, 25-го калибра. Он наверняка не зарегистрирован, и нет ни малейшего шанса, что у него будет разрешение на ношение. Это криминальное владение смертоносным оружием второй степени, это преступление класса С». ."


"Это хорошо?"


«Это не больно. Дело в том, что я хочу убедиться, что его залог слишком высок для него, и я хочу, чтобы его обвинили в чем-то достаточно серьезном, чтобы его адвокат не мог свести дело к нулю. ... Я хочу, чтобы он работал в режиме реального времени. Он плохой сукин сын, ему, черт возьми, следует уйти». Я посмотрел на нее. — Не могли бы вы встать?


"Что ты имеешь в виду?"


— Вы бы дали показания?


"Конечно."


"Это еще не все. Вы бы солгали под присягой?"


"Что ты хочешь, чтобы я сказал?"


Я изучал ее какое-то время. — Думаю, ты встанешь, — сказал я. «Я рискну».


"Что ты имеешь в виду?"


Я стер пистолет от отпечатков носовым платком. Я просунул руку между плечами Пестрого и стеной и поднял его, пригнувшись. Он был тяжелее, чем выглядел, таким же худым, и я чувствовал твердость его тканей. Мышцы не расслаблялись полностью, даже когда он был без сознания.


Я вложил пистолет ему в правую руку, просунул его указательный палец внутрь спусковой скобы и обвил им спусковой крючок. Я нашел предохранитель, щелкнул его. Я обвила его руку своей, выпрямила его тело на несколько градусов и увидела, куда направлен пистолет. Я целился прямо в одну из картин, ту, которая, как потом оказалось, стоила пятьдесят штук. Я качнулся немного влево, прижал его палец к спусковому крючку и проделал дыру в стене. Второй снимок я поместил немного выше, а третий направил почти в потолок. Потом я отпустил его, и он снова упал на пол и на стену, а пистолет выпал из его руки на пол рядом с ним.


Я сказал: «Он держал на мне пистолет. Я пнул в него журнальный столик. Это выбило его из равновесия, но он сделал три выстрела, пока падал, а затем я врезался в него и сбил его с ног. "


Она кивала, ее лицо выражало сосредоточенность. Если выстрелы и напугали ее, то, похоже, она быстро пришла в себя. Конечно, выстрелы были не такими уж громкими, и маленькие пули не причинили особого вреда, лишь проделав аккуратные дырочки в штукатурке.


— Он выстрелил из пистолета, — сказал я. «Он пытался убить полицейского. Это не то, от чего он уйдет».


«Я клянусь в этом».


— Я знаю, что ты будешь, — сказал я. — Я знаю, ты встанешь. Я подошел к ней и держал ее в течение минуты или двух. Потом я пошел в спальню и взял бутылку бурбона. У меня была короткая перед тем, как я поднял трубку и позвонил, а остальное у меня было, пока мы ждали прибытия копов.


Ей никогда не приходилось давать показания, не в суде. Она дала показания под присягой, весело лжесвидетельствуя на бумаге, и она была в этом безупречна, рассказывая по существу неприкрашенную версию правды до того момента, когда его пистолет вступил в игру, а затем излагая это для них так, как мы. д разобрался. Моя история была такой же, и вещественные доказательства подтверждали ее. Его отпечатки пальцев были на пистолете, как раз там, где вы и ожидали их найти, а тест парафина выявил отложения нитратов на его правой руке, свидетельство того, что он стрелял из пистолета. Оно действительно не было зарегистрировано, и у него не было лицензии на владение огнестрельным оружием или его ношение при себе.


Он поклялся, что никогда раньше не видел пистолета, не говоря уже о том, чтобы стрелять из него. Его история заключалась в том, что он пришел в помещение Пятьдесят первой улицы после того, как заранее договорился по телефону о том, чтобы воспользоваться ее услугами в качестве проститутки. Он сказал, что никогда не видел ее до той ночи, о которой идет речь, что у него была возможность заняться с ней сексом, потому что я ворвалась и попыталась сыграть с ним версию игры в барсука, вымогая у него дополнительные средства. , и что, когда это не удалось, я начал неспровоцированное нападение на него. Никто ничего из этого не купил. Если это был первый раз, когда он появился в ее жизни, почему она поклялась подать на него жалобу почти неделей ранее? И его протокол может быть недопустимым доказательством, и присяжные могут не иметь права знать об этом, но окружной прокурор имеет чертовски полное право, как и судья, который установил залог в размере четверти миллиона долларов. Его адвокат опротестовал это, утверждая, что его клиент никогда ни в чем не был осужден, но судья рассмотрел все эти аресты за насилие в отношении женщин, а также подтверждающее заявление, которое Конни Куперман убедили дать, и отклонил просьбу о более низком уровне наказания. залог.


Мотли остался в камере в ожидании суда. Государство выдвинуло против него целый список обвинений, первое из которых — покушение на убийство полицейского. Его адвокат внимательно изучил своего клиента и улики против него и пришел, готовый заключить сделку. Офис окружного прокурора был готов играть; дело было малозаметным, общественность не вкладывала в него больших эмоциональных вложений, и мы с Элейн могли выглядеть довольно грязно после интенсивного перекрестного допроса, так почему бы не заключить сделку о признании вины и не спасти государство время и деньги? Они свели основное обвинение к попытке нарушения статьи 120.11 Уголовного кодекса, нападению на сотрудника полиции при отягчающих обстоятельствах. Они сняли все сопутствующие обвинения, а взамен Джеймс Лео Мотли встал перед Богом и всеми и согласился, что он виновен в предъявленном обвинении. Судья взвесил его доводы и отсутствие судимостей и вынес соломоново наказание от одного до десяти лет в государственной тюрьме с учетом отбытого срока.


После вынесения приговора Мотли спросил суд, может ли он что-нибудь сказать. Судья сказал, что может, но не без того, чтобы напомнить ему, что у него была возможность сделать заявление до вынесения приговора. Может быть, это была проницательность, которая заставила его придержать язык до последнего; если бы он сделал такое же заявление раньше, судья почти наверняка назначил бы ему наказание ближе к максимальному.


Он сказал: «Этот полицейский подставил меня, и я это знаю, и он это знает, ублюдок-сутенер. Когда я выйду, у меня большие планы на него и этих двух сучек». Затем он повернулся налево, наклонив голову, чтобы направить на меня свою длинную челюсть. «Это ты и все твои женщины, Скаддер. Нам нужно кое-что закончить, тебе и мне».


Вам угрожает множество мошенников. Они все поквитаются, так как они все невиновны, их всех подставили. Можно подумать, никто виновный никогда не сидел в тюрьме.


Он звучал так, как будто имел в виду это, но так они все звучат. И ни к чему это никогда не приводит.


Это было около десятка лет назад. Прошло еще два или три года, прежде чем я ушел из полиции по причинам, которые не имели никакого отношения к Элейн Марделл или Джеймсу Лео Мотли. Толчком к моему отъезду, хотя, может быть, и не причиной, было то, что случилось однажды ночью в Вашингтон-Хайтс. Я выпивал несколько рюмок в таверне, когда двое мужчин задержали заведение и застрелили бармена на выходе. Я выбежал за ними на улицу и выстрелил в них обоих, убив одного из них, но один выстрел прошел мимо и смертельно ранил шестилетнюю девочку. Я не знаю, были ли у нее какие-то дела в этот час, но я полагаю, вы могли бы сказать то же самое обо мне.


Я не подвергся резкой критике из-за этого инцидента, на самом деле я получил ведомственное признание, но с тех пор у меня не было сердца ни к работе, ни к моей жизни. Я уволился из департамента и примерно в то же время отказался от попыток быть мужем и отцом и переехал в город. Я нашел номер в гостинице, а за углом нашел салун.


Следующие семь лет несколько смазаны в памяти, хотя, Бог свидетель, и у них были свои моменты. Выпивка работала долго. В какой-то момент он перестал работать, но я все равно выпил его, потому что у меня, казалось, не было выбора. Потом я начал ходить в отделения детоксикации и больницы и терять по три-четыре дня из-за отключения электроэнергии, у меня случился припадок, и, ну, что-то случилось.


Как это было раньше, что было и как сейчас...


— Он там, — сказала она.


«Это кажется невозможным. Он был бы на свободе много лет назад. В то время меня беспокоило, что судья вынес ему такой короткий срок, как он сам».


— Ты ничего не сказал.


— Я не хотел тебя беспокоить. Но он получил от одного до десяти, так что он мог оказаться на улице менее чем через год. очаровать комиссию по условно-досрочному освобождению или выйти на свободу после отбытия минимального срока, но даже в этом случае он выйдет на свободу через три-четыре года, максимум пять. Это дольше, чем большинство людей может затаить обиду. он отсидел пять лет, а это значит, что он дышит свободным воздухом уже семь лет. Почему он так долго ждал, прежде чем отправиться за Конни?»


"Я не знаю."


— Что ты хочешь делать, Элейн?


«Я этого тоже не знаю. Я думаю, что хочу бросить кое-какие вещи в чемодан и поймать такси до Кеннеди. Думаю, это то, что я хочу сделать».


Я мог понять этот порыв, но сказал ей, что он показался мне несколько преждевременным. "Позвольте мне сделать несколько звонков утром," сказал я. «Возможно, он что-то сделал и снова оказался в тюрьме. Было бы глупо лететь в Бразилию, если он заперт в Грин-Хейвене».


«На самом деле я больше думал о Барбадосе».


— Или если он мертв, — сказал я. «В то время я думал, что он был хорошим кандидатом, чтобы выйти оттуда в мешке для трупов. Он из тех, кто наживает врагов, и кому-то не нужно много времени, чтобы воткнуть в тебя нож».


— Тогда кто прислал мне вырезку?


«Давайте не будем беспокоиться об этом, пока не посмотрим, сможем ли мы его исключить».


"Хорошо. Мэтт? Ты останешься здесь на ночь?"


"Конечно."


«Я знаю, что веду себя глупо, но мне станет лучше. Ты не против?»


«Я не против».


Она застелала для меня диван парой простыней, одеялом и подушкой. Она предложила мне половину кровати, но я сказал, что мне будет удобнее на диване, что я чувствую себя беспокойно и не хочу беспокоить ее своими ворочаниями. «Ты не побеспокоишь меня», — сказала она. «Я собираюсь принять Seconal, я принимаю его примерно четыре раза в год, и когда я ничего не делаю, меня это не беспокоит, что регистрирует меньше семи по шкале Рихтера. Вы хотите его? Это просто вещь, если вы на нервах. Вы выдохнетесь еще до того, как успеете расслабиться».


Я отказался от таблеток и вместо этого сел на диван. Она легла спать, а я разделся до шорт и залез под одеяло. Я не мог держать глаза закрытыми. Я открывал их и смотрел на огни Квинса за рекой. Пару раз думал с сожалением, что Секонал не взял, но вариантов особо не было. Будучи трезвым алкоголиком, я не мог принимать ни снотворное, ни транквилизаторы, ни средства, поднимающие настроение, ни любое болеутоляющее, намного более сильное, чем аспирин. Они прерывают трезвость и, кажется, подрывают стремление человека к выздоровлению, и люди, которые их употребляют, обычно снова начинают пить.


Полагаю, я немного поспал, хотя это было похоже на белую ночь. Через некоторое время взошло солнце и заглянуло в окно гостиной, и я пошел на кухню и заварил себе кофе. Я поджарил английский кекс, съел его и выпил две чашки кофе.


Я проверил спальню. Она все еще спала, свернувшись калачиком на боку, уткнувшись лицом в подушку. Я на цыпочках прошла мимо кровати, пошла в ванную и приняла душ. Это не разбудило ее. Я вытерся, вернулся в гостиную и оделся, а к тому времени пришло время сделать несколько телефонных звонков.


Мне приходилось делать их довольно много, и иногда требовалось некоторое усилие, чтобы связаться с человеком, с которым я должен был поговорить. Я продолжал заниматься этим, пока не узнал то, что мне нужно было знать, а затем снова заглянул к Элейн. Она не изменила позы, и на мгновение у меня случилась совершенно иррациональная паника, я был уверен, что она мертва. Он впустил себя несколько дней назад, решил я, и подделал секонал, посолив капсулу цианистым калием. Или он вошел всего несколько часов назад, проскользнув сквозь стены, как призрак, проскользнув мимо меня, пока я ворочался на кожаном диване, ударил ее ножом в сердце и ускользнул.


Конечно, это была чепуха, в чем я вскоре убедился, опустившись на колено рядом с кроватью и прислушиваясь к ее размеренному неглубокому дыханию. Но это дало мне поворот, и это показало мне состояние моего собственного ума. Я вернулся в гостиную, пролистал «Желтые страницы» и сделал еще пару звонков.


Слесарь приехал около десяти. Я объяснил ему, что именно я хотел, и он принес мне несколько моделей, чтобы я посмотрел на них. Сначала он пошел работать на кухню и уже был на полпути в гостиной, когда я услышал, как она шевелится. Я пошел в спальню.


Она сказала: «Что это за шум? Сначала я подумала, что ты пользуешься пылесосом».


"Это дрель. Я устанавливаю замки. Это будет около четырехсот долларов. Вы хотите выписать чек?"


«Я бы лучше дал ему наличными». Она подошла к комоду и достала из верхнего ящика конверт. Пересчитав купюры, она сказала: «Четыреста долларов? Что мы получаем, хранилище?»


«Полицейские замки».


"Полицейские замки?" Она выгнула бровь. «Чтобы не пустить полицию? Или не пустить полицию?»


«Что бы вы ни решили».


— Вот пятьсот, — сказала она. — Возьми квитанцию, хорошо?


"Да, мэм."


«Я не знаю, что с ними делает мой бухгалтер, но он жадный до квитанций».


Она принимала душ, пока я выходил и составлял компанию слесарю. Когда он закончил, я заплатил ему, получил квитанцию и положил ее вместе с сдачей на журнальный столик. Она вышла в мешковатой униформе от Banana Republic и красной рубашке с короткими рукавами, погонами и металлическими пуговицами. Я показал ей, как работают замки. Их было два на двери гостиной и один на кухне.


«Я думаю, что так он попал сюда двенадцать лет назад», — сказал я, указывая на служебную дверь на кухне. «Я думаю, что он вошел через служебный вход в здание и поднялся по черной лестнице. Так он без проблем прошел мимо швейцара. У вас есть засов на этой двери, но, возможно, он не был занят в то время. Или, может быть, у него был ключ от него».


«Я никогда не пользуюсь этой дверью».


«Так что вы бы не знали, заперта она или нет».


"Нет, не совсем. Он ведет к служебному лифту и мусоросжигательному заводу. Однажды в голубую луну я выхожу этим путем к мусоросжигательному заводу, но мне не нравится протискиваться мимо холодильника, волоча мешок с мусором, поэтому я обычно выходят через парадную дверь и ходят».


— В первый раз, когда он был здесь, — сказал я, — он мог проскользнуть на кухню и отпереть дверь. Тогда она была бы открыта оба раза, когда он входил в квартиру. пошел, чтобы использовать его, но вы бы даже заметили это?"


«Я так не думаю. Я бы просто подумал, что забыл запереть его в последний раз, когда пользовался им».


«Ну, пока тебе вообще не нужно его использовать». Я продемонстрировал замок, стальной стержень, идущий поперек двери и застрявший в засове на дверной раме. «Этот ключ запирает и отпирает его, — сказал я, — но я предлагаю вам просто оставить его запертым все время. Нет никакого способа отпереть его снаружи. Я попросил его установить его, не устанавливая цилиндр с другой стороны двери». дверь. Ты все равно никогда не приходишь сюда, не так ли?


"Нет, конечно нет."


— Так что теперь он навсегда опечатан, для всех практических целей, но вы можете выйти с помощью ключа, если вам когда-нибудь понадобится выйти в спешке. Но если вы это сделаете, вы не сможете запереть его за собой. засов с ключом, но не полицейский замок».


«Я даже не знаю, есть ли у меня ключ от этой двери», — сказала она. «Не беспокойтесь об этом. Я буду держать его закрытым все время, и я буду держать засов и полицейский замок запертыми».


"Хороший." Мы вернулись в гостиную. -- Вот, -- сказал я, -- я приказал ему установить два полицейских замка. Один из них такой же конструкции, как у вас на кухне, полицейский замок, который можно запирать и отпирать только изнутри квартиры, без цилиндра. снаружи. Таким образом, никто не сможет взломать замок. Когда вы находитесь в квартире с обоими замками, никто не может войти без тарана. Когда вы выходите, вы можете запереть второй полицейский замок ключом.Это ключ от него, с шишками на нем.Цилиндр должен быть невзломостойким,а сам ключ не подделать обычным оборудованием,поэтому было бы неплохо его не потерять или твоя квартира будет защищена от всех, в том числе и от тебя».


"Есть мысль."


— У вас здесь много охраны, — сказал я. «Он надел на цилиндр накладку, чтобы его нельзя было вырвать, а сам цилиндр сделан из какого-то сплава космической эры, в котором нельзя сверлить. существующий засов Сигала. Все это, вероятно, является излишеством, особенно если вы планируете успеть на ближайший самолет до Барбадоса, но я подумал, что вы можете себе это позволить. И у вас должны быть приличные замки, Пестрый или не Пестрый.


— Кстати о нем…


«Он не умер и не в тюрьме».


— Когда он вышел?


«В июле. Пятнадцатого числа месяца».


"Какой июль?" Она посмотрела на меня, и ее глаза расширились. — В июле этого года? Он сыграл один к десяти и отсидел двенадцать лет?


«Он не был тем, кого вы бы назвали образцовым заключенным».


«Могут ли они держать вас там сверх максимального срока? Разве это не нарушение процессуальных норм?»


«Нет, если ты очень плохой мальчик. Такое время от времени случается. Ты можешь отправиться в тюрьму на девяносто дней и все еще оставаться там сорок лет спустя».


— Боже, — сказала она. «Думаю, тюрьма не реабилитировала его».


«Это не выглядит так».


— Он вышел в июле. Так что времени достаточно, чтобы выяснить, куда делась Конни и…


— Думаю, времени достаточно.


«И время, чтобы вырезать историю из газеты и отправить ее мне. И время, чтобы подождать, пока страх нарастает. Он получает удовольствие от страха, знаете ли».


— Это все еще может быть совпадением.


"Как?"


— Как мы говорили прошлой ночью. Ее друг знал, что ты ее друг, и хотел, чтобы ты знал, что произошло.


— И записку не отправил? Или обратный адрес указал?


«Иногда люди не хотят вмешиваться».


— А штемпель Нью-Йорка?


Я и это приукрасил, лежа на диване и глядя на горизонт Лонг-Айленд-Сити. «Может быть, у нее не было твоего адреса. Может быть, она положила вырезку в конверт и отправила все это кому-то из своих знакомых в Нью-Йорке, попросив его или ее найти твой адрес и переслать».


"Это довольно надуманный, не так ли?"


Это казалось правдоподобным, пока я растянулся, наблюдая за рассветом. Теперь это выглядело как натяжка.


И это казалось еще менее вероятным через час, когда я вернулся в свой отель. В моем ящике не было сообщений, но пока я проверял, я собрал письма, которые оставил прошлой ночью. Там была какая-то нежелательная почта, и счет по кредитной карте, и был конверт без обратного адреса, и мое имя и адрес были напечатаны шариковой ручкой.


Это была та же история, вырезанная из той же газеты. Никакой записки с ним, ничего не нацарапанного на полях. Что-то заставило меня прочесть ее до конца, слово в слово. Как ты смотришь старый грустный фильм, надеясь, что на этот раз у него будет счастливый конец.


У «Юнайтед» был безостановочный выезд из Ла Гуардиа в 1:45, который должен был прибыть в Кливленд в 2:59. Я положил чистую рубашку, смену носков и нижнего белья в портфель вместе с книгой, которую пытался читать, и взял такси до аэропорта. Я пришел рано, но после того, как я перекусил в столовой, прочел «Таймс» и позвонил Элейн, мне не пришлось долго ждать.


Мы вышли вовремя и на пять минут раньше в Cleveland-Hopkins International. У Hertz была машина, которую я зарезервировал, Ford Tempo, и продавец дал мне карту местности, на которой мой маршрут в Массиллон был отмечен для меня желтым маркером. Я последовал ее указаниям и проехал чуть больше часа.


По дороге мне пришло в голову, что к тому же вождение — это одна из тех вещей, которые не забываются делать, потому что в последние годы я очень мало этим занимался. Если не было времени, о котором я забыл, прошло больше года с тех пор, как я сидел за рулем. В октябре прошлого года Ян Кин и я взяли напрокат машину и поехали в страну амишей вокруг Ланкастера, штат Пенсильвания, чтобы провести долгие выходные в перелистывании листьев, в фольклорных гостиницах и пенсильванско-голландской кухне. Все началось хорошо, но у нас были свои проблемы, и я полагаю, что выходные были попыткой их вылечить, а это большой вес для пяти дней в стране. Слишком большой вес, как оказалось, потому что мы были угрюмы и кислы друг с другом к тому времени, когда мы вернулись в город. Мы оба знали, что все кончено, и не только выходные. В этом смысле можно сказать, что поездка осуществила то, что предполагалось, но не то, чего мы хотели.


Штаб-квартира полиции Массиллона расположена в современном здании в центре города на Тремонт-авеню. Я оставил «Темпо» чуть дальше по улице и спросил у дежурного лейтенанта Гавличека, который оказался крупным мужчиной с коротко остриженными светло-каштановыми волосами и лишним весом в животе и челюстях. На нем был коричневый костюм и галстук с коричневыми и золотыми полосками, и у него было обручальное кольцо на соответствующем пальце и масонское кольцо на другой руке.


У него был собственный кабинет, на столе стояли фотографии его жены и детей, а на стене висели отзывы общественных организаций. Он спросил, как я взял свой кофе, и принес его сам.


Он сказал: «Я жонглировал тремя вещами, когда вы позвонили этим утром, так что дайте мне посмотреть, правильно ли я понял. Вы из полиции Нью-Йорка?»


"Раньше я был."


— И вы теперь работаете в частном порядке?


— С Надежным, — сказал я и показал ему карточку. «Но это дело их не касается, и у меня нет клиента. Я здесь, потому что думаю, что убийство Стердеванта может быть связано с моим старым делом».


"Сколько?"


"Двенадцатилетний."


— С тех пор, как вы были офицером полиции.


«Правильно. Я арестовал мужчину, имевшего историю насилия по отношению к женщинам. Он сделал пару выстрелов в меня из 25-го калибра, так что это было основным обвинением против него, и в итоге он умолял уменьшить количество попыток нападения при отягчающих обстоятельствах. ... Судья дал ему меньше времени, чем я думал, он заслуживал, но в тюрьме у него были проблемы, и он вышел только четыре месяца назад».


«Я так понимаю, вы считаете, что это позор, что он вообще выбрался».


«Надзиратель в Даннеморе говорит, что он точно убил двух заключенных и был вероятным подозреваемым в трех или четырех других убийствах».


— Тогда почему он ходит? Он ответил на свой вопрос. «Хотя есть разница между знанием того, что человек что-то сделал, и возможностью доказать это, и я думаю, что в государственной тюрьме это удваивается». Он покачал головой, выпил кофе. «Но как он связался с Филом Стердевантом и его женой? Они не были из тех людей, которые жили в том же мире, что и он».


«Миссис Стердевант в то время жила в Нью-Йорке. Это было до ее замужества, и она подверглась насилию со стороны Мотли».


— Это его имя? Пестрый?


«Джеймс Лео Мотли. Миссис Стердевант — в то время ее звали мисс Куперман — продиктовала заявление, в котором обвинила Мотли в нападении и вымогательстве, и после вынесения приговора он поклялся, что расквитается с ней».


"Это довольно тонкий. Это было что, двенадцать лет назад?"


"Об этом."


— И все, что она сделала, это подала заявление в полицию?


«Другая женщина сделала то же самое, и он тоже угрожал. Вчера она получила это по почте». Я протянул ему вырезку. На самом деле это была копия, которую я получил, но я не видел, чтобы это имело какое-либо значение.


— О, конечно, — сказал он. «Это было опубликовано в Evening-Register».


«Оно пришло само по себе в конверте без обратного адреса. И оно было с почтовым штемпелем Нью-Йорк».


«Отправлено почтовым штемпелем Нью-Йорка. Без штемпеля нью-йоркского отделения, но с пометкой, указывающей на то, что письмо было отправлено туда».


"Вот так."


Он не торопился переваривать это. «Ну, я понимаю, почему вы решили, что стоит сесть в самолет, — сказал он, — но я все еще не понимаю, как ваш мистер Пестрый мог нести ответственность за то, что произошло прошлой ночью в Уолнат-Хиллз. рассылал гипнотические радиопередачи, и Фил Стердевант улавливал их на пломбах в своих зубах».


"Это что открытый и закрытый?"


«Черт возьми, похоже, что так оно и есть. Хочешь взглянуть на место убийства?»


"Могу ли я это сделать?"


— Не понимаю, почему бы и нет. У нас где-то есть ключ от дома. Дай мне его, и я отведу тебя туда и проведу через него.


Дом Стурдеванта находился в конце тупиковой застройки, состоящей из дорогих домов на участках площадью в пол-акра и более. Это было одноэтажное строение с скатной крышей и фасадом из полевого камня и красного дерева. Участок был красиво озеленен вечнозелеными растениями, а рядом с границей участка росла березовая роща.


Гавличек припарковался на подъездной дорожке и открыл входную дверь своим ключом. Мы прошли через прихожую в большую гостиную с соборным потолком с балками. Вдоль дальней стены тянулся камин. Похоже, он был построен из того же камня, что и дом снаружи.


В гостиной от стены до стены был постелен серый ковер, а поверх него тут и там лежало несколько восточных ковриков. Один из них растянулся перед камином. На ковре был начертан мелом контур человека, часть ног которого выходила на ткацкий станок.


«Вот где мы его нашли», — сказал Гавличек. «Как мы реконструируем это, он повесил трубку и подошел к камину. Вы видите стойку для оружия. взял обе винтовки на хранение, вдобавок к двенадцатому калибру.Он бы стоял тут же, и он бы засунул ствол дробовика в рот и нажал на курок, и вы видите, какой бардак он сделал, кровь и фрагменты костей, и все такое. Кое-что было почищено, просто в целях санитарии, но в файле есть фотографии, если вам нужно их увидеть.


"И вот где он упал. Он приземлился лицом вверх?"


"Правильно. Пистолет лежал рядом с ним, примерно там, где вы и ожидали его найти. Воняет склепом, не так ли? Пойдемте, я покажу вам, где мы нашли остальных. "


Дети были убиты в своих кроватях. У каждого из них была своя комната, и в каждой комнате мне приходилось смотреть на пропитанные кровью постельные принадлежности и еще один меловой набросок, один меньше другого. Один и тот же кухонный нож был использован против всех троих детей и их матери, и он был найден в ванной комнате рядом с главной спальней. В самой спальне они нашли труп Конни Стердевант. Окровавленное постельное белье указывало на то, что она была убита в постели, но меловой контур был на полу у изножья кровати.


«Мы полагаем, что он убил ее на кровати, — сказал Хавличек, — а затем бросил ее на пол. На ней была ночная рубашка, так что она, очевидно, заснула или, по крайней мере, легла в постель».


"Как был одет Стердевант?"


"Пижама".


— Тапочки на ногах?


"Босиком, я думаю. Мы можем посмотреть фотографии. Почему?"


«Просто пытаюсь получить представление. С какого телефона он вам звонил?»


«Я не знаю. По всему дому есть удлинители, и какой бы он ни использовал, он потом повесил его».


"Вы нашли кровавые отпечатки пальцев на любом из телефонов?"


"Нет."


— У него кровь на руках?


- Стердевант? Он был весь в крови, ради бога. Он разнес большую часть своей головы по всей гостиной. Таким образом можно потерять изрядное количество крови.


— Я знаю. Все это было его?


«К чему ты клонишь? Ой, подожди минутку, я вижу, куда ты клонишь. Ты говоришь, что на нем была бы их кровь».


«Кажется, они наделали много крови. Можно было подумать, что часть крови на нем».


«В раковине в ванной была кровь, где он, должно быть, мыл руки. Насчет того, была ли у него кровь на себе, которую он не смог смыть, на пижаме, скажем, ну, я не знаю. Я даже не знаю, сможете ли вы отличить их кровь. Насколько я знаю, у них у всех может быть один и тот же тип крови.


«Есть и другие тесты в эти дни».


Он кивнул. «Совпадения ДНК и тому подобное. Я знаю об этом, конечно, но всесторонняя судебно-медицинская экспертиза, похоже, не показана. Думаю, я понимаю вашу точку зрения. Если единственная кровь на нем была его собственной, как он удалось убить их, не испачкав рук? Кроме того, что он испачкал их, мы нашли, где он пытался помыть посуду.


«Тогда на его лице должны быть чужеродные пятна крови».


"Иностранный смысл не его. Почему? О, потому что мы знаем, что на нем была кровь, которую нужно смыть, и вы никогда не получите ее полностью. Так что, если на его руках или одежде нет их крови, и если мы найдем следы их крови в раковине в ванной, а потом их убил кто-то другой». Он нахмурился и задумался. «Если бы на месте преступления была хоть одна фальшивая запись», — сказал он. «Если бы у нас была хоть малейшая причина подозревать, что это нечто иное, чем то, чем оно выглядело, ну, мы могли бы более внимательно изучить вещественные доказательства. Но ради Бога, чувак, он позвонил нам и рассказал, что Он сделал это. Мы выслали машину и нашли его мертвым. Когда у вас есть признание и убийца умер от собственной руки, это, как правило, мешает дальнейшему расследованию».


— Я это понимаю, — сказал я.


— И я не видел здесь сегодня ничего, что могло бы изменить мое мнение. Вы видели висячий замок на входной двери. наденьте цепь, как вы это сделаете, когда устроитесь на ночь».


«Убийца мог выйти через другую дверь».


«Задняя дверь была заперта так же, заперта изнутри».


«Он мог бы воспользоваться окном и закрыть его за собой. Это было бы не так сложно сделать. Стердевант был бы уже мертв, когда убийца позвонил по телефону. Вы автоматически записываете звонки в штаб-квартиру?»


«Нет. Мы записываем их, но не записываем на пленку. Так делают в Нью-Йорке?»


«Есть запись звонков в 911».


«Тогда жаль, что он не сделал этого в Нью-Йорке, — сказал он, — чтобы была запись, такая же, как ваш судмедэксперт мог бы сказать нам, что все ели на завтрак. Но я боюсь, что мы здесь немного отстало».


— Я этого не говорил.


Он задумался. — Нет, — сказал он. — Я думаю, ты этого не сделал.


«Они не записывают звонки на отдельные участки в Нью-Йорке, по крайней мере, не записывали, когда я был на работе. И они начали записывать звонки в 911 только тогда, когда выяснилось, что операторы некомпетентны и продолжают лажать. Я не пытаюсь играть с вами в Городскую Мышь, Деревенскую Мышь, лейтенант. Я не думаю, что мы стали бы смотреть на это дело более тщательно, чем вы. На самом деле, самая большая разница между тем, как вы справились с этим, и то, как они поступили бы в Нью-Йорке, так это то, что вы были бы очень порядочны и сотрудничали со мной Если бы полицейский или бывший полицейский из другого города приехал в Нью-Йорк с той же историей, у него перед носом захлопнулось множество дверей».


Только тогда он ничего не сказал. Вернувшись в гостиную, он сказал: «Я вижу, где неплохая идея записывать входящие вызовы. Настройка тоже не должна быть такой уж дорогой. Что бы это дало нам в этом случае? Я думаю об отпечатке голоса, но для этого вам понадобится запись голоса Стердеванта для целей сравнения».


«У него был автоответчик? Он мог записать сообщение».


"Я так не думаю. Эти машины здесь не так уж популярны. Конечно, где-то может быть запись его голоса. Домашнее видео, что-то в этом роде. Я не знаю, сработает ли что-то подобное для сравнения голосовых отпечатков, хотя я не понимаю, почему бы и нет».


«Если бы звонок был записан на пленку, — сказал я, — вы могли бы достаточно легко выяснить одну вещь. Вы могли бы узнать, был ли это Пестрый».


"Ну, вы могли бы в этом," сказал он. «Я никогда даже не думал об этом, но когда у вас есть настоящий подозреваемый, это имеет значение, не так ли? Если бы у вас был записан звонок и отпечаток голоса совпадал бы с вашим мистером Пестрым, вы бы его повесили». , не так ли?"


«Нет, пока мы не получим нового губернатора».


«О, верно. Ваш человек продолжает накладывать вето на законопроекты о смертной казни, не так ли? Он покачал головой. «Говоря о голосовых отпечатках, вы, наверное, догадались, что мы не стирали отпечатки пальцев».


«Почему вы должны? Он выглядел открытым и закрытым».


«Мы делаем много вещей рутинно, когда в них нет особого смысла. Жаль, что мы этого не сделали».


«У меня такое чувство, что Мотли не оставил отпечатков пальцев».


— Тем не менее, было бы неплохо узнать. Я мог бы собрать сюда команду, но к этому времени здесь прошло так много людей, что я не думаю, что нам сильно повезет. повторное открытие дела, и я должен сказать, что вы не дали мне повода для этого». Он зацепил большие пальцы за пояс и посмотрел на меня. — Ты правда думаешь, что это сделал он?


"Да."


«Можете ли вы указать какие-либо подтверждающие доказательства? Вырезка из почты и нью-йоркский почтовый штемпель, этого может быть достаточно, чтобы заставить вас задуматься, но это не сильно меняет то, как дело выглядит отсюда».


Я думал об этом, пока мы выходили из дома. Хавличек захлопнул дверь и щелкнул висячим замком. Стало прохладнее, и березы отбрасывали на лужайку длинные тени. Я спросил, когда произошли убийства. В среду вечером, сказал он.


«Итак, прошла неделя».


«Будет через несколько часов. Звонок поступил около полуночи. Я могу назвать вам время с точностью до минуты, если это имеет значение, потому что, как я уже сказал, мы ведем журнал».


— Меня просто интересовала дата, — сказал я. «На вырезке не было никаких указаний. Я полагаю, что эта история была бы опубликована в вечерней газете в четверг».


«Правильно, и на следующий день или два были последующие истории, но они вам ничего не расскажут. Больше ничего не выяснилось, так что им было не о чем писать. Просто люди были удивлены, никаких признаков того, что он был в таком стрессе. Обычные вещи, которые вы получаете от друзей и соседей».


«Какое обследование провел ваш судмедэксперт?»


«Главный патологоанатом в больнице проводит наши медицинские осмотры. Я не думаю, что он сделал что-то еще, кроме осмотра тел и подтверждения того, что раны соответствуют тому, как мы прочитали дело. Почему?»


— У вас все еще есть тела?


«Я не верю, что они еще не выпущены. Я не знаю, ясно ли мы знаем, кому мы должны их выпустить, насколько это возможно. У вас есть что-то конкретное на уме?»


«Мне интересно, случайно ли он не проверил наличие спермы».


— Боже Иисусе. Думаешь, он ее изнасиловал?


"Это возможно."


«Никаких признаков борьбы».


— Ну, он очень сильный, и она, возможно, не пыталась отбиться от него. Вы спрашивали о подтверждающих доказательствах. Если бы были следы спермы и если бы лаборатория установила, что сперма исходила не от Стердеванта…


— Это было бы подтверждением, не так ли? Вы могли бы даже сопоставить сперму с вашим подозреваемым. Я вам скажу, я даже не собираюсь извиняться за то, что не заказал чек на следы члена. последнее, что пришло бы мне в голову».


— Если у вас все еще есть тела…


«Мы можем заставить его провести тесты прямо сейчас. Я уже думал об этом. Я не думаю, что она принимала душ в последние несколько дней, а вы?»


— Я бы так не думал.


— Что ж, давай узнаем, — сказал он. «Посмотрим, сможем ли мы поймать доктора до того, как он пойдет домой к обеду. Боже, его род занятий должен быть адским для человеческого аппетита. Работа в полиции достаточно плоха. Хотя, кажется, я справляюсь, не так ли?» Он хлопнул себя ладонью по животу и сверкнул жалкой ухмылкой. — Пошли, — сказал он. — Может быть, нам повезет.


Патологоанатом ушел на день. — Он будет завтра в восемь утра, — сказал Гавличек. — Ты сказал, что остаешься на ночь, не так ли, Мэтт?


Теперь мы были Мэттом и Томом. Я сказал, что у меня билет на послеобеденный рейс на следующий день.


«Грейт Вестерн — лучшее место для отдыха», — сказал он. «Это к востоку от города, на Линкольн-уэй. Если вам нравится итальянская еда, вы не ошибетесь в Padula's, это прямо на Первой улице, или в мотеле есть неплохой ресторан. Или вот идея получше, позвольте мне позвонить моему жену и посмотреть, не сможет ли она поставить лишнее место за столом».


— Это порядочно с вашей стороны, — сказал я, — но я, пожалуй, попрошу вас уйти. Прошлой ночью я спал около двух часов и боюсь, что могу заснуть за столом. завтра на обед?"


«Придется поспорить, кто кого берет, но это свидание. Хочешь встретиться со мной первым делом утром, и мы пойдем к врачу? Восемь часов слишком рано для тебя?»


«Восемь часов — нормально», — сказал я.


Я взял свою машину со стоянки, где ее оставил, и направился в мотель, который он рекомендовал. Я снял комнату на втором этаже и принял душ, потом посмотрел новости по CNN. У них был кабельный прием, и они включили тридцать каналов. После выпуска новостей я набрал номер и нашел призовой бой на каком-то кабельном канале, о котором я никогда не слышал. Пара латиноамериканских полусредневесов большую часть времени проводила в клинчах. Я смотрел, пока не понял, что не обращаю внимания на то, что вижу. Я пошел в ресторан, съел телячью отбивную, печеную картошку и кофе, а потом вернулся в номер.


Я позвонил Элейн. Ее машина ответила, и когда я представился, она взяла трубку и выключила машину. С ней все в порядке, сказала она, сидя за своими баррикадами и ожидая. До сих пор не было неприятных телефонных звонков и ничего маловероятного в сегодняшней почте. Я сказал ей, что я сделал, и что я буду видеть патологоанатома утром, что я попрошу его искать следы спермы.


«Убедись, что он вернулся», — сказала она.


Мы еще немного поговорили. Она звучала нормально. Я сказал ей, что позвоню, когда вернусь в город, а затем повесил трубку и стал крутиться вокруг телевизора, не найдя ничего, что могло бы меня зацепить.


Я достал книгу из портфеля. Это были «Размышления Марка Аврелия». Джим Фабер, мой спонсор АА, порекомендовал мне его, процитировав пару строк, которые показались мне интересными, и однажды я остановился на Стрэнде и купил подержанный экземпляр издания «Современная библиотека» за пару долларов. Я находил это медленным. Мне нравились некоторые вещи, которые он говорил, но в большинстве случаев у меня были проблемы с отслеживанием его аргументов, и когда я находил предложение, которое резонировало со мной, мне приходилось откладывать книгу и думать об этом в течение получаса. или так.


На этот раз я прочитал страницу или две, а затем наткнулся на этот отрывок: Что бы ни случилось, все происходит так, как должно; ты убедишься, что это правда, если будешь внимательно смотреть.


Я закрыл книгу и положил ее на стол рядом с собой. Я попытался представить события в доме Стердевантов неделю назад. Я не был уверен, в каком порядке он это сделал, но ради спора решил, что он первым убрал Стердевана, потому что он представлял бы наибольшую опасность.


Тем не менее, звук дробовика разбудил бы всех остальных. Так что, может быть, он сначала пошел бы в детские комнаты, пробираясь по коридору, переходя из одной комнаты в другую, по очереди нанося удары двум мальчикам и девочке.


Тогда Конни? Нет, он бы оставил ее напоследок. Он мылся в ванной рядом с главной спальней. Скажем, он обездвижил ее, завел ее мужа в гостиную под дулом пистолета или ножа, убил его из дробовика, затем вернулся и убил Конни. И изнасиловал ее, пока он был при этом? Что ж, я узнаю завтра, если вы все еще можете обнаружить наличие спермы через неделю после факта.


Потом телефонный звонок, а затем быстрое путешествие по дому, чтобы избавиться от отпечатков пальцев. И, наконец, быстрый и бесшумный выход через окно, и он уже в пути. Погибло пять человек, трое из них маленькие дети. Целая семья погибла, потому что двенадцать лет назад женщина дала показания против мужчины, который навязался ей.


Я думал о Конни. Проституция не обязательно плохая жизнь, не на том уровне, на котором она и Элейн практиковали ее, с квартирами в Ист-Сайде и элитной клиентурой. Но у нее был шанс на лучшую жизнь, и она прожила ее в доме в Уолнат-Хиллз.


Потом это закончилось. И Иисус, как это закончилось...


Что бы ни случилось, все происходит так, как должно. Может быть, было бы неплохо достичь точки, в которой я понял, что это правда, но я еще не был там. Возможно, я просто недостаточно внимательно смотрел.


Утром меня разбудили, и я выехал после завтрака. Ровно в восемь я назвал свое имя дежурному. Ему сказали ожидать меня, и он отправил меня обратно в кабинет Гавличека.


Сегодня утром на нем был серый костюм и еще один полосатый галстук, на этот раз красно-синий. Он вышел из-за стола, чтобы пожать мне руку, и спросил, пил ли я кофе. Я сказал, что видел.


"Тогда мы могли бы также пойти увидеть Doc Wohlmuth," сказал он.


Я предполагаю, что в Массийоне есть более старые здания, но за то короткое время, что я видел, все, что я видел, было построено в течение последних десяти лет. Больница была новой, ее стены светились свежими пастельными тонами, антисептически чистые полы. Патологоанатомическое отделение находилось в подвале. Мы спустились в бесшумном лифте и прошли по коридору. Гавличек знал маршрут, и я поплелся за ним.


Не знаю почему, но я ожидал, что док Вольмут окажется сварливым старым ублюдком, которому несколько лет больше пенсионного возраста. На вид ему было около тридцати пяти, с копной светлых волос, покатым подбородком и открытым мальчишеским лицом с обложки Нормана Роквелла. Он обменялся рукопожатием, когда Гавличек представил меня, а затем храбро стоял, пока копы и патологоанатомы навещали друг друга. Когда Хавличек спросил его, нашел ли он следы спермы или какие-либо другие доказательства недавней сексуальной активности на трупе Корнелии Стердевант, он не прочь показать, что вопрос стал неожиданностью.


— Ну, черт, — сказал он. «Я не знал, что должен был искать его».


«Возможно, дело сложнее, чем казалось на первый взгляд», — сказал я. — У вас есть тело на руках?


"Конечно да."


— Не могли бы вы проверить?


— Не понимаю, почему бы и нет. Она никуда не денется.


Он был уже на полпути к двери, когда я вспомнил свой разговор с Элейн. «Проверьте на наличие анального и вагинального входа», — предложил я. Он остановился на полпути, но не обернулся, так что я не знаю, что было у него на лице.


«Подойдет», — сказал он.


Том Хавличек и я сидели и ждали его. У Вольмута в прозрачном кубе на столе лежало несколько семейных снимков. Это побудило Тома сказать мне, что у Харви Вольмута была настоящая возлюбленная жена. Я восхитился ее фотографией, и он спросил меня, семейный ли я человек.


— Раньше был, — сказал я. «Брак не продлился».


"Ой, простите."


— Давно это было. Она вторично вышла замуж, а мои сыновья уже совсем взрослые. Один в школе, а другой на службе.


— Вы часто общаетесь с ними?


«Не так много, как хотелось бы».


Это был стопор, и на мгновение повисла тишина, прежде чем он поднял мяч и заговорил о своих собственных детях, девочке и мальчике, оба в старшей школе. Мы перешли от семьи к работе в полиции, а потом были просто парой старых копов, рассказывающих истории. Мы все еще занимались этим, когда Вольмут вернулся с совиным выражением лица, чтобы сообщить нам, что он нашел следы спермы в анусе миссис Стердевант.


«Ну, вы так назвали», — сказал Гавличек.


Вольмут сказал, что не ожидал ничего найти. «Никаких следов борьбы не было», — сказал он. — Ничего. Ни кусочков кожи под ногтями, ни синяков на руках и предплечьях.


Хавличек хотел знать, сможет ли он типировать сперму и доказать, принадлежала она Стердеванту или нет.


«Возможно, это возможно», — сказал Вольмут. «Я не уверен, столько времени прошло. Мы не можем сделать это здесь, я могу вам многое сказать. Что я хочу сделать, так это отправить слайды, образцы и образцы тканей в Мемориал Бута в Кливленде. Они может сделать работу, превышающую то, на что мы здесь способны».


«Мне будут интересны результаты».


— Я тоже, — сказал Вольмут. Я спросил, было ли еще что-нибудь примечательное в теле. Он сказал, что она выглядела здоровой, что всегда казалось мне странным говорить о мертвом человеке. Я спросил, не заметил ли он какие-нибудь ушибы, особенно вокруг грудной клетки или бедер.


Хавличек сказал: «Я не понимаю, Мэтт. О чем могут свидетельствовать синяки?»


— У Пестрого было много силы в руках, — сказал я. «Ему нравилось трогать пальцами место на грудной клетке».


Вольмут сказал, что не заметил ничего необычного в этом отношении, но синяки не всегда были такими выраженными, если жертва умирала вскоре после нанесения травмы. Поврежденный участок не обесцвечивался и через день точно так же.


"Но вы могли бы посмотреть на себя," предложил он. "Вы хотите прийти посмотреть?"


На самом деле я не знал, но послушно последовал за ним по коридору и через дверь в комнату, холодную, как мясной шкаф, и с не совсем непохожим на нее запахом. Он подвел меня к столу, где под листом полупрозрачного пластика лежало тело, и отодвинул лист в сторону.


Это была Конни, все в порядке. Не знаю, узнал бы я ее живой, не говоря уже о мертвой, но зная, кто она такая, я смог увидеть девушку, которую встречал несколько раз дюжину лет назад. Я почувствовал тошноту глубоко в животе, не столько тошноту, сколько глубокую кислотную печаль.


Я хотел искать ушибы, но мне было трудно нарушать ее наготу глазами, и невозможно было наложить на нее руки. У Вольмута не было таких угрызений совести, и это хорошо, учитывая род его занятий. Он без церемоний отвел грудь в сторону, пощупал края грудной клетки, и его пальцы что-то нашли. — Прямо здесь, — сказал он. "Видеть?"


Я ничего не видел. Он взял меня за руку и направил мои пальцы в нужное место. На ощупь она, конечно, была холодной, и ее тело было дряблым. Я мог видеть, что он нашел; было место, где плоть была более мягкой, менее упругой. Однако обесцвечивание было не таким уж большим.


"И вы сказали внутреннюю часть бедра? Давайте посмотрим. Хммм. Вот кое-что. Я не знаю, будет ли это особенно чувствительной точкой давления для боли. Не та область, в которой у меня есть большой опыт. здесь была какая-то травма. Хочешь посмотреть?»


Я покачал головой. Я не хотел смотреть между ее раздвинутыми бедрами, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ней. Я не хотел больше ничего видеть, не хотел больше находиться в этой комнате. Хавличек, очевидно, чувствовал то же самое, и Вольмут почувствовал это и повел нас обратно в свой кабинет.


Там он сказал: «Я, ммм, проверил детей на наличие спермы».


"Христос!" — сказал Гавличек.


— Я ничего не нашел, — быстро добавил Вольмут. — Но я подумал, что должен проверить.


«Не мог повредить».


— Ты видел ножевые ранения, да?


«Их было бы трудно не заметить».


"Верно." Он колебался. — Ну, все они были нанесены спереди. Три ножевых ранения между ребрами и в сердце, и любой из них сделал бы это.


"Так?"


«Что он сделал, изнасиловал ее, а затем перевернул и убил?»


"Может быть."


— Как ты нашел ее? Лежащей на спине?


Хавличек нахмурился, вызывая воспоминание. — На спине, — сказал он. «Она соскользнула с изножья кровати. Проткнула ночную рубашку, и она закрыла ее до колен. Может быть, эта сперма была намного раньше».


«Нет способа сказать».


— Или позже, — предложил я. Они посмотрели на меня. «Попробуй так. Она лежит на спине в постели, и он наносит ей удар. Затем он переворачивает ее на живот, поднимает ее ночную рубашку и стаскивает ее на полпути с кровати, чтобы лучше добраться до нее. и стаскивает с себя ночную рубашку, и в процессе она соскальзывает с кровати до конца. Затем он идет в ванную, чтобы умыться, и полощет нож, пока он это делает. Это объясняет очевидное отсутствие борьбы, не так ли. Они не оказывают большого сопротивления, когда уже мертвы».


— Нет, — согласился Вольмут. — Они также не настаивают на прелюдиях. Я ничего не знаю о человеке, о котором вы говорите. Такое поведение согласуется с тем, что вы о нем знаете? это противоречит вещественным доказательствам».


Я подумал о том, что он сказал Элейн, о том, что мертвые девушки ничем не хуже живых, если их заполучить раньше. — Это последовательно, — сказал я.


— Значит, ты говоришь о чудовище.


«Ну, Боже Иисусе», — сказал Том Хавличек. «Это не святой Франциск Ассизский убил тех детей».


— Джеймс Лео Мотли, — сказал Хавличек. "Расскажи мне о нем."


«Вы знаете о его делах и о том, зачем он ушел. Что еще вы хотите знать?»


"Сколько ему лет?"


— Сорок или сорок один. Ему было двадцать восемь, когда я его арестовал.


— У тебя есть его фотография?


Я покачал головой. «Возможно, я мог бы откопать фотографию, но ей было бы двенадцать лет». Я описал Пестрого таким, каким я его помню, его рост и телосложение, черты лица, стрижку. — Но я не знаю, выглядит ли он до сих пор так. Его лицо не сильно изменилось бы, не с такими сильными чертами, которые у него были. стрижка. Насколько это идет, он мог потерять волосы. Это было долгое время ".


«Некоторые тюрьмы фотографируют заключенного во время его освобождения».


«Я не знаю, такова политика Даннеморы или нет. Мне нужно это выяснить».


— Вот где он был? В Даннеморе?


«Вот где он закончил. Он начал в Аттике, но через пару лет его перевели».


«Аттика, где у них был бунт, не так ли? Но это было раньше его времени. Годы, кажется, проходят все быстрее и быстрее, не так ли?»


Мы обедали в итальянском ресторане, который он порекомендовал накануне вечером. Еда была достаточно хороша, но в декоре явно чувствовался этнический оттенок, и все это напоминало декорации из одного из фильмов о Крестном отце. Том отказался от предложения официантки вина или коктейля. «Я не очень-то пьяница, — сказал он мне, — но ты можешь идти вперед».


Я сказал, что для меня это было немного рано. Теперь он извинился за то, что задержал меня после того, как мы уехали из Вольмута. «Надеюсь, вы нашли, чем себя занять», — сказал он. Я сказал ему, что у меня была возможность почитать газеты и немного прогуляться по городу. «Я должен был вам сказать, — сказал он, — что у нас есть Зал славы профессионального футбола прямо на Семьдесят седьмой улице в Кантоне. пропустить."


Это подтолкнуло нас к футболу, и это привело нас к кофе и чизкейку. Массиллон, по его словам, был похож на Канзас во время Гражданской войны, когда брат против брата, когда дело касалось Браунов и Бенгалов. И у них обоих были хорошие команды в этом году, и если Косар останется здоровым, обе команды должны выйти в плей-офф, и это было примерно столько волнения, сколько город мог выдержать. Они никогда не сразятся друг с другом в Суперкубке, поскольку они оба участвуют в одной и той же конференции, но можно было предположить, что они сравняются в чемпионате конференции, и разве это не было бы чем-то особенным?


— В этом году мы говорили о сериале о метро, — сказал я. «Метс и янки, но Мец проиграли в плей-офф, а янки полностью выбыли».


«Хотелось бы, чтобы у меня было время следить за бейсболом», — сказал он. «Но я просто не играю. Футбол, у меня около половины выходных по воскресеньям, и я почти всегда свободен, чтобы посмотреть матчи по понедельникам вечером».


Затем, за чашечкой кофе, мы вернулись в нужное русло. «Почему я спросил о фотографии, — сказал он, — в том, что на данный момент вы не дали мне достаточно, чтобы оправдать повторное открытие дела. Нам нужно посмотреть, что мы получим от лабораторной работы, которую они будут делать в Буте». в Кливленде. Если они смогут точно сказать, что сперма исходит от кого-то другого, возможно, это изменит баланс. Между тем, то, что мы получили, это письмо, отправленное по почте и доставленное в Нью-Йорк, и это не имеет большого значения для мой начальник здесь, в Массиллоне».


"Я могу понять, что."


— Давайте предположим, что вы все правильно поняли, и это сделал ваш человек. Убийства произошли неделю назад прошлой ночью. Я бы сказал, что он должен был быть в городе за несколько дней до этого и, до недели. Я полагаю, что теоретически возможно, что он совершил убийства в день своего прибытия, но я бы сказал, что более вероятно, что ему потребовалось некоторое время, чтобы обдумать ситуацию».


«Я, конечно, так думаю. Он планировщик, и у него было двенадцать лет, чтобы все это созрело. Он рассчитывал не торопиться».


«И он уехал из города с вырезкой из газеты, вышедшей в четверг вечером, так что он все еще был здесь, когда газета попала на улицу в тот день. шесть. Значит, он был здесь так долго, а может быть, и всю ночь. Когда был штемпель?


"Суббота."


— Значит, он вырезал газету в четверг вечером в Массиллоне и отправил ее в субботу в Нью-Йорк. И она была доставлена в понедельник?


"Вторник."


— Что ж, это не так уж и плохо. Иногда на это уходит неделя, правда? Знаешь, что общего у почты и обувной компании Флорсхейм? Я этого не сделал. — Полмиллиона лоферов, которые они с удовольствием выгрузили бы, но они никому не нужны. Почему я спросил о почтовом штемпеле, если бы он отправил его по почте в пятницу, мы могли бы быть почти уверены, что он улетел отсюда в Нью-Йорк. Не на сто процентов, потому что вы можете если поторопишься, то догонишь за десять часов. Ты случайно не знаешь, есть ли у него машина?


Я покачал головой. «Я даже не знаю, где он живет и чем занимается с тех пор, как его освободили».


«Я подумал, что мы могли бы связаться с авиакомпаниями, найти его имя в списках пассажиров. Думаешь, он назвал бы свое настоящее имя?»


«Нет. Я думаю, он заплатил бы наличными и использовал псевдоним».


— Или заплатить украденной кредитной карточкой, и на ней тоже не будет его имени. Вероятно, он поселился здесь в гостинице или мотеле, и опять же я не думаю, что мы найдем Джеймса Лео Мотли, подписанного на него. любые регистрационные карточки, но если бы у нас была фотография для распространения, кто-нибудь мог бы узнать его фотографию».


"Я посмотрю что я могу сделать."


«Если бы он летел, ему понадобилась бы машина, чтобы передвигаться. Он мог бы приехать на автобусе из Кливленда, но ему все равно нужна была бы машина в Массиллоне. Чтобы арендовать машину, нужно предъявить права и кредитную карту».


«Он мог украсть один».


"Мог бы. Нужно проверить много вещей, и я не знаю, что любой из них мог бы доказать. Я также не знаю, сколько усилий я могу заставить отдел приложить для проверки. Если правильное слово вернется из Мемориала Бута, тогда мы могли бы что-то сделать. В противном случае я должен сказать, что наши усилия, скорее всего, будут минимальными».


"Я могу понять, что."


«Когда у вас есть только так много человеко-часов, — сказал он, — и когда вы смотрите на дело, которое вы смогли закрыть через полчаса после его открытия, ну, вы можете видеть, как вы бы не спешите открывать его снова».


После этого он дал мне точные указания, как добраться до Зала славы в Кантоне. Я слушал, но не обращал особого внимания. Я был готов поверить, что это было увлекательно, но у меня не было настроения смотреть сквозь зеркальное стекло на старую майку Бронко Нагурски и кожаный шлем Сида Лакмана. Кроме того, я должен был сдать Tempo в Кливленде, иначе Hertz снимет с меня плату за второй день.


Я вернул его им с запасом времени. Мой рейс оказался перебронированным, и перед посадкой они попросили добровольцев отказаться от своих мест и вылететь более поздним рейсом, а в награду — бесплатную поездку в любую точку континентальной части США. Я не мог придумать, куда бы я хотел пойти. Вполне очевидно, что другие люди могли, потому что они быстро нашли своих добровольцев.


Я пристегнул ремень безопасности, открыл книгу, прочитал абзац из Марка Аврелия и тут же заснул с книгой на коленях. Я не шевелился, пока мы не спустились в Ла-Гуардиа.


Мой сосед по сиденью в бабушкиных очках и толстовке Western Reserve указал на мою книгу и спросил, не похоже ли это на ТМ. Типа, сказал я.


— Думаю, это действительно работает, — с завистью сказала она. «Ты действительно был на расстоянии».


Я сел на автобус и на метро до Манхэттена; час пик был в самом разгаре, и это оказалось быстрее, чем такси, и дешевле на двадцать долларов. Я пошел прямо в свой отель и проверил свою почту и сообщения, ничего важного. Я поднялся наверх, принял душ, позвонил Элейн и ввел ее в курс дела. Мы не долго разговаривали, а потом я спустился вниз, перекусил и пошел в Сент-Пол на встречу.


Говорящий был постоянным членом группы, трезвым много лет, и вместо подробного рассказа о выпивке, на этот раз он рассказал о том, через что он прошел в последнее время. У него были конфликты на работе, а у одного из его детей были серьезные проблемы с наркотиками и алкоголем. В итоге он много говорил о принятии, и это стало неофициальной темой встречи. Я думал о мудрых словах Марка Аврелия по этому поводу, о том, что все происходит так, как должно было произойти, и во время обсуждения я думал поговорить об этом и связать это с тем, что произошло в иллюстрированном пригороде Массиллона, штат Огайо. . Но собрание закончилось прежде, чем я успел поднять руку.


Утром я позвонила в «Надежный» и сказала, что сегодня не смогу прийти. Я сказал им то же самое накануне, и человек, с которым я разговаривал, попросил меня подождать, а затем на линию вышел парень, к которому я доложил.


«У меня была для вас работа вчера и сегодня», — сказал он. — Могу я ожидать вас завтра?


«Я не уверен. Наверное, нет».


"Возможно, нет. Что за история, вы работаете над собственным делом?"


— Нет, это что-то личное.


— Что-то личное. Как насчет понедельника? Я заколебался, и, прежде чем я успел ответить, он сказал: «Знаешь, есть много парней, которые могут делать такую работу и рады ее получить».


"Я знаю это."


«Это не постоянная работа, ты не получаешь зарплату, но тем не менее мне нужны люди, на которых я могу рассчитывать, когда я найду для них работу».


— Я ценю это, — сказал я. «Я не думаю, что ты сможешь рассчитывать на меня в ближайшее время».


"В ближайшее время. Как долго это?"


«Я не знаю. Это зависит от того, как все сложится».


Наступила долгая пауза, затем раздался громкий хохот. Он сказал: «Ты снова пьешь, не так ли? Господи, почему ты сразу не сказал об этом? У меня есть что-нибудь для тебя».


Во мне закипела ярость, непосредственная и вулканическая. Я задыхался, пока не услышал, как он разорвал связь, а затем бросил трубку. Я отошел от телефона, моя кровь пела от непримиримой ярости ложно обвиненного. Я придумал дюжину вещей, чтобы сказать ему. Но сначала я бы пошел туда и выбросил все его столы и стулья в окно. Тогда я говорил ему, как он может обменять мои суточные на 5 центов и куда именно он может их вложить. А потом-


Что я сделал, так это позвонил Джиму Фаберу на работу. Он выслушал меня, а потом посмеялся надо мной. «Знаешь, — разумно сказал он, — если бы ты вообще не был алкоголиком, тебе было бы насрать».


— Он не имеет права думать, что я пьян.


— Какое тебе дело, что он думает?


— Ты хочешь сказать, что у меня нет права злиться?


«Я говорю, что ты не можешь себе этого позволить. Насколько ты близок к тому, чтобы выпить?»


— Я не собираюсь пить.


«Нет, но ты стал ближе, чем был до того, как поговорил с сукиным сыном. Это то, что тебе действительно хотелось сделать, не так ли? До того, как вместо этого ты позвонил мне».


Я думал об этом. — Возможно, — сказал я.


— Но ты взяла трубку и теперь начинаешь остывать.


Мы поговорили несколько минут, и к тому времени, когда я повесил трубку, мой гнев уже улетучился. На кого я действительно был зол? Парень из Reliable, который хотя бы сказал, что готов снова нанять меня после того, как мой запой исчерпал себя? Скорее всего, не.


Пестрый, решил я. Пестрый, за то, что начал все это в первую очередь.


Или я, может быть. За бессилие что-либо сделать.


Черт с ним. Я взял телефон и сделал несколько звонков, а затем отправился в Мидтаун-Норт, чтобы поговорить с Джо Даркиным.


Я никогда не встречался с Джо Деркиным, пока работал, хотя годы нашей службы пересекались. Я знал его уже три или четыре года, и он стал таким же хорошим другом, как и я в полиции Нью-Йорка. Мы сделали друг другу немного добра за эти годы. Раз или два он направлял клиента в мою сторону, и несколько раз я находил что-то полезное и передавал ему.


Когда я впервые встретил его, он считал месяцы до своих двадцати лет, рассчитывая записать в свои бумаги тот день, когда он наберет это волшебное число. Он всегда говорил, что не может дождаться, когда уволится с работы и уедет из проклятого города. Он все еще говорил то же самое, но число изменилось на двадцать пять, теперь, когда он перешагнул отметку в двадцать лет.


Годы наполнили его тело плотью и истончили темные волосы, которые он расчесывает по всей голове, а на его лице видны румяные щеки и разбитые кровеносные сосуды тяжелого нападающего. На какое-то время он бросил курить, но теперь снова начал курить. Его пепельница вылилась на стол, и у него горела свежая сигарета. Он выпустил его до того, как я успел наполовину закончить свой рассказ, и еще до того, как я закончил, написал еще один.


Когда я закончил, он откинул стул назад и выпустил три кольца дыма. В то утро в комнате детективного отдела было мало воздуха. Кольца дрейфовали к потолку, не теряя своей формы.


«Чертова история, — сказал он.


"Не так ли?"


«Этот парень из Огайо кажется вполне приличным парнем. Как его зовут, Хавличек? Разве за «Селтикс» не играл парень с таким же именем?»


"Вот так."


"Еще зовут Том, если я не ошибаюсь."


— Нет, я думаю, это был Джон.


— Ты уверен? Может, ты и прав. Твой парень в родстве?


— Я его не спрашивал.


— Нет? Ну, у тебя были другие мысли. Что ты хочешь сделать, Мэтт?


«Я хочу поставить этого сукина сына на место».


— Да, ну, он сделал все, что мог, чтобы остаться там. Такой парень — хорошая ставка на то, чтобы умереть в стенах. Думаешь, они могут возбудить против него какое-либо дело в Массиллоне?


«Я не знаю. Вы знаете, он получил большой прорыв, когда они прочитали это как убийство-самоубийство и закрыли его на месте».


«Похоже, мы поступили бы так же».


«Может быть, а может и нет. Во-первых, у нас был бы его звонок в файле. Записанный на пленку, с возможностью опознать отпечаток голоса. Мы бы, конечно же, провели более тщательную судебно-медицинскую экспертизу всех пяти жертв».


«Вы все равно не обязательно найдете сперму в ее заднице, если только вы ее не искали».


Я пожал плечами. — Это не имеет значения, — сказал я. «Ради Христа, мы могли бы сказать, была ли на муже какая-либо кровь, кроме его собственной».


«Да, мы бы, наверное, так и сделали. Вот только мы тоже часто облажаемся, Мэтт. Ты был вдали от этого достаточно долго, чтобы забыть эту сторону».


"Может быть."


Он наклонился вперед, потушил сигарету. «Каждый раз, когда я бросаю эти штуки, — сказал он, — я становлюсь еще более заядлым курильщиком, когда возвращаюсь к ним. Я думаю, что отказ от курения опасен для моего здоровья. открыть дело?»


"Я не знаю."


— Потому что они в световых годах от того, чтобы возбудить дело против него. Вы не можете доказать, что он был в Огайо. Где он сейчас, вы хоть представляете?


Я покачал головой. «Я позвонил в DMV. У него нет машины и прав».


— Они только что рассказали тебе все это?


«Возможно, они решили, что у меня есть официальный статус».


Он взглянул на меня. «Конечно, вы не выдавали себя за полицейского».


«Я не идентифицировал себя как таковой».


«Вы хотите посмотреть устав, в нем говорится, что вы не можете действовать таким образом, чтобы люди поверили, что вы блюститель порядка».


"Это с намерением обмануть, не так ли?"


«Чтобы обмануть или заставить людей сделать для вас то, что они не сделали бы в противном случае. незарегистрированный автомобиль. Где он живет?


"Я не знаю."


«Он не на условно-досрочном освобождении, поэтому ему не нужно никому говорить. Какой его последний известный адрес?»


«Отель на верхнем Бродвее, но это было больше двенадцати лет назад».


— Я не думаю, что они удерживали его комнату.


— Я звонил туда, — сказал я. «На всякий случай».


«И он не зарегистрирован».


«Не под своим именем».


— Да, это другое дело, — сказал он. "Фальшивое удостоверение личности. У него может быть полный комплект. Двенадцать лет в притоне, он познакомился со многими грязными людьми. паспорт сейчас».


"Я думал об этом."


— Ты почти уверен, что он в городе.


«Должно быть».


— И ты думаешь, он попытается заполучить другую девушку. Как ее зовут?


«Элейн Марделл».


«А потом он сделает тебе хет-трик». Он задумался. «Если бы у нас был официальный запрос от Массиллона, — сказал он, — мы могли бы надеть на него пару мундиров, попытаться выдать его. Но это если они откроют дело и выпишут ордер на этого ублюдка».


— Думаю, Гавличек хотел бы это сделать, — сказал я. «Если бы он мог передать это мимо своего шефа».


— Он хотел бы, пока вы вдвоем едите ригатони и разговариваете о футболе. Теперь вы в пятистах милях от вас, а у него есть миллион других дел, которые нужно сделать. любит открывать закрытый файл».


"Я знаю."


Он достал из пачки сигарету, постучал ею по ногтю большого пальца и сунул обратно в пачку. Он сказал: «А как насчет фото? Они есть в Даннеморе?»


«Из его вступительного интервью восемь лет назад».


"Вы имеете в виду двенадцать, не так ли?"


«Восемь. Он был в Аттике первым».


— Верно, ты так сказал.


«Итак, единственной фотографии, которая у них есть, восьмилетней давности. Я спросил, могут ли они прислать мне копию. Парень, с которым я разговаривал, казался сомневающимся. Он не был уверен, политика это или нет».


— Я думаю, он почему-то не предположил, что вы полицейский.


"Нет."


«Я мог бы позвонить, — сказал он, — но не знаю, насколько это поможет. Эти люди обычно сотрудничают, но под ними трудно зажечь огонь. Фотография не нужна, пока ваш друг в Огайо не получит разрешение на возобновление дела, а этого не произойдет, пока они не получат новый отчет судебно-медицинской экспертизы».


— А может, и не тогда.


— А может, и не тогда. Но к тому времени у тебя наверняка будет фотография с Даннеморы. Если, конечно, тебе ее не решат не присылать.


«Я не хочу ждать так долго».


"Почему бы и нет?"


«Потому что я хочу иметь возможность пойти и поискать его».


«Значит, вы хотите, чтобы фото показывали».


— Или набросок, — сказал я.


Он посмотрел на меня. "Это забавная идея," сказал он. — Вы имеете в виду одного из наших художников.


«Я подумал, что вы можете знать кого-то, кто был бы не против небольшой дополнительной работы».


"Подработка, значит. Нарисуй картину, получи пару лишних баксов".


"Верно."


"Я мог бы в этом. Так что вы сядете с ним и попросите его нарисовать кого-то, кого вы не видели в течение дюжины лет."


«Это лицо, которое вы не забудете».


"Ага."


«И была фотография, которая появилась в газетах во время ареста».


"Вы не сохранили копию, не так ли?"


«Нет, но я могу посмотреть микрофильм в библиотеке. Освежите мою память».


«А потом сядь с художником».


"Верно."


«Конечно, вы не знаете, выглядит ли этот парень одинаково все эти годы, но, по крайней мере, у вас будет картина того, как он выглядел раньше».


«Художник мог бы его немного состарить. Они могут это сделать».


«Удивительно, на что они способны. Может быть, вы все трое соберетесь вместе, вы, художник и Whatsername».


«Элейн».


— Верно, Элейн.


«Я не подумал об этом, — сказал я, — но это хорошая идея».


«Да, ну, я бездонный колодец хороших идей. Это моя торговая марка. Навскидку я могу придумать трех парней, которые могли бы сделать это для вас, но сначала я позвоню одному, посмотрим, смогу ли я его выследить. Вы бы не расстроились, если бы это обошлось вам в сотню баксов?


— Вовсе нет. Больше, если нужно.


— Сто должно хватить. Он поднял трубку. «Парень, о котором я думаю, очень хорош», — сказал он. «Что еще более важно, я думаю, что ему может понравиться вызов».


Рэй Галиндез больше походил на полицейского, чем на художника. Он был среднего роста, коренастый, с густыми бровями над карими глазами кокер-спаниеля. Сначала я дал ему около тридцати, но это было следствием веса, который он носил, и некоторой торжественности в его манерах, и через несколько минут я понизил эту оценку на десять или двенадцать лет.


Как и было условлено, он встретил нас у Элейн в тот вечер в половине седьмого. Я пришел раньше, как раз вовремя, чтобы она сварила кофе, а я выпил чашку. Галиндес не хотел кофе. Когда Элейн предложила ему пиво, он сказал: «Может быть, позже, мэм. Если бы я мог сейчас выпить стакан воды, было бы здорово».


Он называл нас сэр и мэм и что-то рисовал в блокноте, пока я объяснял суть проблемы. Затем он попросил краткое описание Пестрого, и я дал ему одно.


«Это должно сработать», — сказал он. «То, что вы описываете, — это очень своеобразный человек. Мне от этого становится намного легче. Хуже всего то, что у вас есть свидетель, и он говорит: «О, это был обычный человек, совсем невзрачный, он просто выглядел как все остальные. Это означает одно из двух. Либо у вашего подозреваемого было лицо, за которое нечего было ухватиться, либо ваш свидетель на самом деле не видел того, на что он смотрел. Это часто случается, когда у вас разные расы. на чернокожего подозреваемого, и все, что он видит, это черный человек. Вы видите цвет, но не видите лица».


Прежде чем сделать какой-либо рисунок, Галиндез провел с нами упражнение по визуализации с закрытыми глазами. «Чем лучше вы его видите, — сказал он, — тем больше мы попадаем на страницу». Затем он попросил меня подробно описать Пестрого, а пока я это делал, он сделал набросок мягким карандашом и ластиком Art-Gum. В тот день мне удалось попасть в библиотеку на Сорок второй улице и найти две новостные фотографии Мотли, одну сделанную во время его ареста, другую во время суда над ним. Я не знаю, нуждалась ли моя память в освежении, но я думаю, что они помогли прояснить зрительный образ, который у меня сложился о нем, как вы снимаете вековую грязь, чтобы восстановить старую картину.


Было замечательно наблюдать, как лицо обретает форму в блокноте для рисования. Он заставлял нас обоих указывать на то, что в наброске было не так, а потом брался за работу с ластиком и вносил небольшие изменения, и постепенно изображение сфокусировалось в нашей памяти. Затем, когда мы не смогли найти ничего, против чего можно было бы возразить, он обновил набросок.


«То, что мы имеем здесь, — сказал он, — это уже мужчина, который выглядит старше двадцати восьми лет. Отчасти потому, что мы все трое точно знаем, что ему сейчас сорок или сорок один год, разум вносит небольшие бессознательные коррективы в нашу память. Тем не менее, мы можем сделать еще больше. Одна вещь, которая происходит с возрастом, ваши черты становятся более заметными. Вы берете молодого человека и рисуете его карикатуру десять или двадцать лет спустя это не выглядит таким преувеличенным.У меня когда-то была инструктор,она сказала,что мы вырастаем карикатурами на самих себя.Что мы будем делать здесь,сделаем нос немного больше,затопим глаза чуть ниже бровей». Он сделал все это с намеком на тень здесь, сменой линии там. Это была настоящая демонстрация.


— И на тебя начинает действовать гравитация, — продолжил он. «Тянет тебя туда-сюда». Щелчок ластика, штрих мягкого карандаша. "И линия волос. Теперь мы в темноте из-за недостатка информации. Он сохранил свои волосы? Он лысый, как яйцо? Мы просто не знаем. Но скажем так, как и большинство людей, большинство мужчин, то есть, и у него начало облысения по мужскому типу с залысинами. Это не значит, что он будет выглядеть лысым, или даже хорошо на этом пути. более высокий лоб может выглядеть примерно так».


Он добавил линии вокруг глаз, складки в уголках рта. Он увеличил четкость скул, держал блокнот на расстоянии вытянутой руки, слегка подправил ластиком и карандашом.


"Что ж?" он сказал. "Как вы думаете? Подходит для обрамления?"


* * *


Сделав работу, Галиндез принял Heineken. Элейн и я разделили Perrier. Он немного рассказал о себе, поначалу неохотно, но Элейн мастерски увлекла его. Думаю, это был ее профессиональный талант. Он рассказал нам, что рисование всегда было чем-то, чем он мог заниматься, как он считал это само собой разумеющимся, что ему никогда не приходило в голову сделать на этом карьеру. Он всегда хотел быть копом, у него был любимый дядя в департаменте, и он сдал вступительный экзамен, как только закончил двухгодичную заминку в муниципальном колледже Кингсборо.


Он продолжал рисовать для собственного развлечения, делая портреты и карикатуры на своих товарищей-офицеров; и однажды из-за отсутствия обычного полицейского художника его заставили сделать набросок насильника. Теперь это была основная часть того, чем он занимался, и ему это нравилось, но он чувствовал, что его отвлекает от работы в полиции. Люди предполагали, что у него может быть потенциал для артистической карьеры, намного больший, чем все, что он мог ожидать в правоохранительных органах, и он не был уверен, что он думал по этому поводу.


Он отказался от второго пива, предложенного Элейн, поблагодарил меня за два полтинника, которые я ему вручил, и сказал, что надеется, что мы сообщим ему, как все обернулось. «Когда вы уберете его, — сказал он, — я надеюсь, что у меня будет возможность увидеть его или, по крайней мере, сфотографировать его. Просто чтобы увидеть, как близко я подошел. то, что вы нарисовали, а в других случаях любой мог бы поклясться, что вы, должно быть, работали с модели».


Когда он ушел, Элейн закрыла за ним дверь и заперла все замки. «Я чувствую себя глупо, делая это, — сказала она, — но я все равно делала это».


«По всему городу есть люди с полдюжиной замков на каждой двери, с сигнализацией и всем остальным. И у них нет никого, кто угрожал бы убить их».


"Я полагаю, что это утешительно знать," сказала она. «Он хороший парень, Рэй. Интересно, останется ли он полицейским».


"Сложно сказать."


«Вы когда-нибудь хотели быть кем-то еще? Кроме копа?»


«Я никогда даже не хотел быть копом. Это было то, чем я увлекался, и еще до того, как я закончил Академию, я понял, что это то, для чего я был рожден. Но я никогда не знал этого раньше. Когда я был ребенком Я хотел быть Джо Ди Маджио, когда вырасту, но этого хотел каждый ребенок, и у меня никогда не было достаточно движений, чтобы реализовать это желание».


«Ты мог бы жениться на Мэрилин Монро».


«И продавали кофеварки по телевидению. Там, но по милости Божией».


Она понесла наши пустые стаканы на кухню, а я последовал за ней. Промыла их под краном, откинула на сито. «Кажется, я схожу с ума», — сказала она. «Что ты делаешь сегодня вечером?


Я посмотрел на часы. Обычно по пятницам я хожу в церковь Святого Павла на встречу восьми-тридцати шагов, но сейчас было слишком поздно, они уже начали. И в тот день я уже успел на полуденную встречу в центре города. Я сказал ей, что у меня ничего не запланировано.


"Ну, как насчет кино? Как это звучит?"


Звучало нормально. Мы подошли к Шестидесятой и Третьей к первому дому. Это были выходные, так что была очередь, но в конце был довольно приличный фильм, блестящее кино с Кевином Костнером и Мишель Пфайффер. «Она не очень красивая, — сказала позже Элейн, — но что-то в ней есть, не так ли? Если бы я была мужчиной, я бы хотела ее трахнуть».


— Неоднократно, — сказал я.


"О, она делает это для тебя, да?"


«С ней все в порядке».


«Неоднократно», — сказала она и усмехнулась. Вокруг нас на Третьей авеню толпились молодые люди, которые выглядели так, как будто страна была ничуть не менее процветающей, чем нам постоянно твердили республиканцы. — Я голодна, — объявила Элейн. «Хочешь перекусить? Мое угощение».


"Конечно, но почему это твое угощение?"


«Вы заплатили за фильм. Вы можете придумать место? Пятничный вечер в этом районе, куда бы мы ни пошли, мы будем по уши в яппи».


"В моем районе есть место. Отличные гамбургеры и картофель фри. Ой, подождите минутку. Вы не едите гамбургеры, не так ли? Рыба там вкусная, но я забыл, говорили ли вы, что едите рыбу".


— Больше нет. Как их салат?


«Они подают хороший салат, но вам этого достаточно?»


Она сказала, что этого будет достаточно, особенно если она украдет немного картофеля фри из моего коттеджа. Не было пустых такси, и улицы были полны людей, пытающихся поймать машину. Мы пошли пешком, затем сели на автобус на Пятьдесят седьмой улице и вышли на Девятой авеню. Место, которое я имел в виду, Пэрис-Грин, было в пяти кварталах от центра города. Бармен, долговязый парень с каштановой бородой, свисавшей, как гнездо иволги, помахал нам рукой, когда мы переступили порог. Его звали Гэри, и он помог мне несколько месяцев назад, когда меня наняли найти девушку, которая напилась там. Менеджер, которого звали Брайс, тогда был немного менее услужлив, но сейчас он был достаточно услужлив, приветствуя нас с улыбкой и проводя к хорошему столику. Официантка в короткой юбке и с длинными ногами подошла, чтобы принять заказ на напитки, ушла и вернулась с Перье для меня и Девой Марией для Элейн. Должно быть, я наблюдал за отъездом девушки, потому что Элейн постучала своим стаканом по моему стакану и посоветовала мне придерживаться Мишель Пфайффер.


— Я просто подумал, — сказал я.


— Я уверен, что ты был.


Когда девушка вернулась, Элейн заказала большой садовый салат. У меня было то, что я обычно там ем: чизбургер Ярлсберг и хорошо прожаренный картофель фри. Когда принесли еду, у меня было что-то вроде дежа вю, пока я не осознал, что получаю отголоски вечера вторника, когда я поздно перекусил в «Армстронге» с Тони. Два ресторана не были похожи друг на друга, как и женщины. Возможно, это были чизбургеры.


На полпути я подумал спросить ее, не беспокоит ли ее, что я ем чизбургер. Она посмотрела на меня как на сумасшедшего и спросила, почему это должно ее беспокоить.


— Не знаю, — сказал я. «Ты не ешь мяса, и я просто подумал».


«Вы, должно быть, шутите. Отказ от мяса — это просто мой выбор, вот и все. Мой врач не приказывал мне бросить курить, и это не было зависимостью, с которой мне приходилось бороться».


— И тебе не нужно ходить на собрания?


"Какие встречи?"


«Анонимные хищники».


"Какая мысль," сказала она, и рассмеялась. Потом ее глаза сузились, и она оценивающе посмотрела на меня. "Это то, что ты сделал? АА?"


"Ага."


«Я подумал, что ты, наверное, так и сделал. Мэтт, тебя бы не беспокоило, если бы я заказал выпивку?»


"Ты сделал."


«Правильно, Дева Мария. Будет ли это…»


«Вы знаете, как это называют британцы? Вместо Девы Марии?»


«Кровавый позор».


"Правильно. Нет, меня бы не обеспокоило, если бы ты заказал настоящий напиток. Если хочешь, можешь заказать прямо сейчас".


"Я не."


— Поэтому ты заказал Деву Марию? Думал, иначе меня это обеспокоит?


— На самом деле, мне это даже в голову не пришло. В последнее время я почти не употребляю алкоголь. Почти никогда. и выпей, я украл твою картошку фри».


«В то время как мое внимание было отвлечено на что-то другое. Возможно, мы могли бы договориться о том, чтобы достать вам что-нибудь из ваших собственных».


Она покачала головой. «Украденные сладости лучше всего», — сказала она. — Разве твоя мать никогда не говорила тебе этого?


Она не позволила мне взять чек, а затем отклонила мое предложение разделить его. — Я пригласила тебя, — сказала она. — Кроме того, я должен тебе денег.


— Как вы это понимаете?


«Рэй Галиндез. Я должен тебе сто баксов».


"Черт возьми, что ты делаешь."


«Черт возьми, я не знаю. Какой-то маньяк пытается меня убить, а ты меня защищаешь. Я должен платить по твоему обычному тарифу, ты это знаешь?»


«У меня нет обычной ставки».


— Ну, я должен платить тебе столько, сколько платит клиент. Я, конечно же, должен покрывать расходы. Кстати говоря, ты прилетел в Кливленд и обратно, ты остановился в отеле…


"Я могу позволить себе это."


"Я уверен, что вы можете, но что с того?"


— И я не просто действую от вашего имени, — продолжал я. «Я его цель не меньше, чем ты».


«Ты так думаешь? Вероятно, он гораздо реже будет трахать тебя в задницу».


«Никогда не знаешь, чему он научился в тюрьме. Я серьезно, Элейн. Я действую здесь в своих интересах».


"Вы тоже действуете в моем. И это лишает вас дохода, вы уже сказали, что вы не работаете в детективном агентстве, чтобы выкроить для этого время. Если вы вносите свое время, меньшее, что я могу сделать, покроет все расходы».


"Почему бы нам не разделить их?"


"Потому что это несправедливо. Это ты бегаешь, это ты откладываешь свою обычную работу на полку на время. Кроме того, я могу себе это позволить лучше, чем ты. Не дуйся, ради всего святого, это не отражение твоей мужественности, это просто констатация факта. У меня много денег».


— Что ж, ты это заслужил.


«Я и Смит Барни зарабатываем деньги старомодным способом. Я заработал их, сохранил и вложил, и я не богат, дорогая, но я никогда не буду бедным. У меня много собственности. Я владею своей квартирой, которую я купил сразу же, когда здание перешло в кооператив, и у меня есть дома и несколько жилых домов в Квинсе, в основном в Джексон-Хайтс и немного в Вудсайде. Я получаю чеки каждый месяц от управляющей компании, и каждый Время от времени мой бухгалтер говорит мне, что у меня слишком большой остаток на моем счете денежного рынка, и я должен пойти и купить еще один объект недвижимости».


«Женщина с независимыми средствами».


«Вы ставите свою задницу».


Она оплатила чек. На выходе мы остановились у бара, и я представил ее Гэри. Он хотел знать, работаю ли я над делом. «Однажды он позволил мне сыграть Ватсона, — сказал он Элейн. «Теперь я живу надеждой на еще одну возможность».


"Один из этих дней."


Он перекинул свое длинное тело через стойку и понизил голос. «Он приводит сюда подозреваемых для допроса», — признался он. «Мы жарим их над мескитовым деревом».


Она закатила глаза, и он извинился. Мы вышли оттуда, и она сказала: «Боже, как чудесно снаружи, не так ли? Интересно, как долго продлится такая погода».


"Пока он хочет, насколько я могу судить."


«Трудно поверить, что до Рождества осталось около шести недель. Мне не хочется идти домой. Мы можем пойти куда-нибудь еще? Куда мы можем пойти пешком?»


Я задумался. «Есть бар, который мне нравится».


— Ты ходишь в бары?


«Обычно нет. Место, о котором я думаю, довольно бедненькое. Владелец… я хотел сказать, что он мой друг, но, возможно, это не то слово».


«Теперь вы меня заинтриговали», — сказала она.


Мы подошли к Грогану. Мы заняли столик, и я пошла к бару за напитками. У них там нет официантов. Вы получаете то, что хотите сами.


Парня за палкой звали Берк. Если у него и было имя, я никогда его не слышал. Не шевеля губами, он сказал: «Если вы ищете большого парня, он только что был здесь. Я не могу сказать, вернется он или нет».


Я принес два стакана содовой обратно на стол. Пока мы ухаживали за ними, я рассказал ей пару историй о Мике Баллоу. В самом ярком из них фигурировал человек по имени Пэдди Фаррелли, который чем-то разозлил Баллоу. Затем однажды ночью Баллоу заходил и выходил из каждого ирландского салуна на Вест-Сайде. По их словам, у него была сумка для боулинга, и он то и дело открывал ее, чтобы показать бестелесную голову Пэдди Фаррелли.


— Я слышала эту историю, — сказала Элейн. — Разве об этом не было ничего в газетах?


«Я думаю, что это использовал один из обозревателей. Мик отказывается подтвердить или опровергнуть. В любом случае, Фаррелли с тех пор никто не видел».


— Думаешь, он это сделал?


«Я думаю, что он убил Фаррелли. Не думаю, что в этом есть какие-либо сомнения. Я думаю, что он ходил повсюду, хвастаясь сумкой для боулинга. в этом."


Она обдумала это. — Интересные у тебя друзья, — сказала она.


До того, как наша газировка закончилась, у нее была возможность встретиться с ним. Он вошел с двумя мужчинами гораздо меньшего роста, двумя мужчинами, одинаково одетыми в джинсы и кожаные куртки. Он слегка кивнул мне и провел двоих через всю комнату к задней двери. Минут через пять все трое появились снова. Двое мужчин поменьше вышли из бара и направились на юг по Десятой авеню, а Баллоу остановился у бара, затем подошел к нашему столику со стаканом двенадцатилетнего Джеймсона в руке.


— Мэтью, — сказал он. "Хороший человек." Я указал на стул, но он покачал головой. — Я не могу, — сказал он. — У меня есть дело. Человек, который сам себе хозяин, всегда оказывается на работорговце.


Я сказал: «Элейн, это Мик Баллоу. Элейн Марделл».


— С удовольствием, — сказал Баллоу. — Мэтью, я говорил, что хотел бы, чтобы ты зашел, а ты здесь, и мне пора идти. Приходи еще, ладно?


"Я буду."


— Мы будем рассказывать сказки всю ночь, а утром пойдем к мессе. Мисс Марделл, я тоже надеюсь увидеть вас снова.


Он отвернулся. Почти задним числом он поднял свой стакан и осушил его. Уходя, он оставил стакан на пустом столе.


Когда за ним закрылась дверь, Элейн сказала: «Я не была готова к его размеру. Он огромен, не так ли? Он похож на одну из тех статуй на острове Пасхи».


"Я знаю."


"Грубо высеченный из гранита. Что он имел в виду, когда говорил о том, что пойдет утром к мессе? Это код для чего-то?"


Я покачал головой. «Его отец был мясником на рынке Вашингтон-стрит. Время от времени Мик любит надеть старый фартук своего отца и пойти на восьмичасовую мессу в соборе Святого Бернара».


— И ты идешь с ним?


"Я сделал один раз."


«Ты приводишь девушку в самые замечательные места, — сказала она, — и знакомишь ее с самыми замечательными людьми».


* * *


Снова снаружи она сказала: «Ты живешь недалеко отсюда, не так ли, Мэтт? Ты можешь просто посадить меня в такси. Со мной все будет в порядке».


«Увидимся дома».


"Вы не должны."


«Я не против».


"Ты уверен?"


— Положительно, — сказал я. «Кроме того, мне понадобится тот набросок, который сделал Галиндез. Я хочу сделать его фотокопию первым делом утром и начать показывать людям».


"О верно."


Такси было уже много, и я поймал одну из них, и мы молча поехали через город. Ее швейцар открыл для нас дверь кабины, затем поспешил вперед, чтобы придержать дверь в вестибюль.


Когда мы поднимались на лифте, она сказала: «Такси могло бы подождать».


«Такси повсюду».


"Это правда."


— Легче купить еще одну, чем платить за его ожидание. Кроме того, я могу пойти домой пешком.


"В этот час?"


"Конечно."


«Это долгая прогулка».


«Я люблю долгие прогулки».


Она отперла оба замка, засов Сигала и полицейский замок Фокса, а когда мы оказались внутри, снова заперла их все: два, которые она только что отперла, и другой, полицейский замок, который можно было открыть только изнутри. Мне пришлось через многое пройти, учитывая, что я собирался уходить через минуту, но я был рад видеть, как она это делает. Я хотел, чтобы у нее выработалась привычка запирать все замки, как только она войдет в дом. И не только большую часть времени. Все время.


«Не забудь про такси, — сказала она.


— А как же такси?


— Все такси, — сказала она. "Вы хотите следить, чтобы я мог возместить вам".


"О, ради Христа," сказал я.


"В чем дело?"


"Я не могу возиться с такой ерундой," сказал я. «Я не прохожу через это, когда у меня есть клиент».


"Что вы делаете?"


«Я устанавливаю какую-то произвольную фиксированную ставку, и она включает мои расходы. Я не могу заставить себя вести чеки и записывать каждый раз, когда сажусь в метро. Это сводит меня с ума».


«А как насчет того, когда вы выполняете дневную работу для Надежного?»


«Я слежу, как могу, и это меня немного сводит с ума, но я терплю это, потому что должен. Я могу в любом случае закончить работу на них, после разговора с одним из боссов этого утро."


"Что случилось?"


«Это не важно. Он был немного рассержен тем, что я взял отпуск, и я не уверен, что он захочет, чтобы я вернулся, когда все закончится. Опять же, я не уверен, что захочу вернуться. "


«Ну, ты справишься», — сказала она. Она подошла к журнальному столику, взяла маленькую бронзовую статуэтку кота и повертела ее в руках. «Я не имею в виду сохранение квитанций», — сказала она. «Я не имею в виду перечислять все до копейки. Я просто хочу, чтобы вам вернули все личные расходы, которые у вас есть. самим собой."


"Я понимаю."


Она подошла к окну, все еще передавая кошку из рук в руки. Я двинулся рядом с ней, и мы вместе посмотрели на Квинс. «Когда-нибудь, — сказал я, — все это будет твоим».


«Забавный человек. Я хочу поблагодарить тебя за сегодняшний вечер».


"Спасибо не причитается."


"Я думаю, что да. Вы спасли меня от серьезного случая салонной лихорадки. Я должен был выбраться отсюда, но это было больше, чем это. Я хорошо провел время."


"Я сделал также."


«Что ж, я благодарен. Возил меня по местам в твоем районе, к Пэрис-Грин и Грогану. Тебе не нужно было впускать меня в свой мир вот так».


— Я провел время не хуже вас, — сказал я. «И это совсем не повредит моему имиджу, если меня увидят с красивой женщиной на руке».


"Я некрасивая."


«Черт возьми, ты не такой. Что тебе нужно, утешение? Ты должен знать, как ты выглядишь».


«Я знаю, что я не гав-вау», — сказала она. «Но я, конечно, не красивая».


— О, да ладно. Как ты переправил все эти дома через реку?


«Ради бога, вам не обязательно быть похожей на Элизабет Тейлор, чтобы преуспеть в жизни. Вы должны это знать. Вы просто должны быть человеком, с которым мужчина захочет проводить время. секрет. Это умственная работа».


«Как скажешь».


Она отвернулась, положила кота обратно на кофейный столик. Повернувшись ко мне спиной, она сказала: «Ты действительно думаешь, что я красивая?»


— Я всегда так думал.


"Это так мило."


«Я не пытаюсь быть милой. Я просто…»


"Я знаю."


Ни один из нас не сказал ни слова, и в комнате воцарилась глубокая тишина. В фильме, который мы видели, был такой момент, когда музыка остановилась, а звуковая дорожка пропала. Насколько я помню, это усиливало напряжение.


Я сказал: «Я лучше возьму этот набросок».


— Тебе лучше. Я хочу положить его во что-нибудь, чтобы оно не размазалось. Дай мне сначала пописать, ладно?


Пока ее не было, я стоял посреди комнаты, глядя на Джеймса Лео Мотли, каким его нарисовал Рэй Галиндез, и пытаясь прочитать выражение его глаз. В этом не было особого смысла, учитывая, что я смотрел на рисунок художника, а не на фотографию, и что глаза Пестрого были непроницаемы и непроницаемы даже лично.


Мне было интересно, что он там делает. Может быть, он отсиживался в заброшенном здании и нюхал крэк. Может быть, он жил с женщиной, причиняя ей боль кончиками пальцев, забирая ее деньги, говоря, что ей это нравится. Может быть, он был за городом, играл в кости в Атлантик-Сити, лежал на пляже в Майами.


Я продолжал смотреть на набросок, пытаясь позволить своим старым животным инстинктам подсказать мне, где он и что делает, а Элейн вернулась в комнату и встала рядом со мной. Я почувствовал нежное прикосновение ее плеча к своему боку и вдохнул ее запах.


Она сказала: «Я подумала о картонной трубке. Тогда ее не нужно было бы складывать, ее можно было бы просто свернуть, и она не испачкается».


«Откуда у тебя под рукой оказалась картонная трубка? Я думал, ты ничего не хранишь».


«Нет, но если я вытащу остатки бумажных полотенец из рулона, у меня будет трубка».


"Умный."


"Я так и думал."


— Если ты считаешь, что оно того стоит.


«Сколько стоит рулон бумажных полотенец? Доллар девятнадцать, что-то в этом роде?»


"Я не знаю."


"Ну, это что-то в этом роде. Конечно, оно того стоит". Она вытянула указательный палец, коснулась эскиза. «Когда это закончится, — сказала она, — я хочу этого».


"Зачем?"


«Я хочу, чтобы он был матовым и в рамке. Помните, что он сказал: «Подходит для обрамления»? Он пошутил, но это потому, что он еще не воспринимает свою работу всерьез. Это искусство».


"Ты серьезный."


— Готов поспорить. Я должен был уговорить его подписать его. Может быть, я свяжусь с ним позже, спрошу, не хочет ли он. Что вы думаете?


«Я думаю, что он был бы польщен. Слушай, я собирался сделать несколько ксерокопий, но теперь ты подкидываешь мне идеи. Что я сделаю, так это выпущу пятьдесят экземпляров и пронумерую их».


— Очень смешно, — сказала она. Она шевельнула рукой и нежно положила ее поверх моей. "Забавный человек."


"Это я."


"Ага."


Было больше этой полной тишины, и я прочистил горло, чтобы нарушить ее. — Ты надушишься, — сказал я.


"Да."


"Прямо сейчас?"


"Ага."


«Приятно пахнет».


"Я рада что тебе нравиться."


Я повернулся, чтобы положить рисунок на стол, потом снова выпрямился. Моя рука обвила ее талию, а моя ладонь легла на ее бедро. Она почти незаметно вздохнула и прислонилась ко мне, положив голову мне на плечо.


«Я чувствую себя красивой», — сказала она.


"Вам следует."


«Я не просто надушилась, — сказала она. «Я разделся».


— Ты уже одет.


«Да, я. Но раньше я была в лифчике и трусиках, а теперь нет. Так что под этой одеждой только я».


"Только ты."


«Только я и немного духов». Она повернулась ко мне лицом. — А я почистила зубы, — сказала она, наклонив голову и глядя на меня снизу вверх, чуть приоткрыв губы. Ее глаза на мгновение задержались на моих, а затем она закрыла их.


Я взял ее на руки.


* * *


Это было совершенно чудесно, настойчиво, но неторопливо, страстно, но удобно, знакомо, но удивительно. У нас была легкость старых любовников и рвение новых. Нам всегда было хорошо вместе, и годы были добрыми. Мы были лучше, чем когда-либо.


После этого она сказала: «Я думала об этом всю ночь. Я подумала, боже мой, мне нравится этот парень, он мне всегда нравился, и было бы неплохо узнать, сцепляются ли шестеренки по-прежнему после всех этих лет. образно говоря, я планировал это, но все это было в уме. Вы понимаете, что я имею в виду?


"Я думаю так."


«Мой разум был взволнован этой перспективой. Потом ты сказал мне, что я красивая, и вдруг я стою там с мокрыми трусиками».


"Честно?"


«Да, мгновенное возбуждение. Как по волшебству».


«Путь к женскому сердцу…»


«Через ее трусики. Разве ты не видишь, как перед тобой открываются новые миры? Все, что тебе нужно сделать, это сказать нам, что мы прекрасны». Она положила руку мне на плечо. «Я думаю, причина, по которой это сработало, в том, что ты заставил меня поверить в это. Не то, что я есть, а то, что ты думаешь, что я есть».


"Ты."


«Это твоя история, — сказала она, — и ты ее придерживаешься. Ты знаешь ту историю про Пиноккио? Девушка садится ему на лицо и говорит: «Соври мне, соври мне». "


— Когда я тебе лгал?


«Ах, детка, — сказала она, — я подумала, что это будет весело, и я знала, что это должно было случиться на днях, но кто бы мог подумать, что мы будем так горячи друг к другу?»


"Я знаю."


«Когда мы в последний раз были вместе вот так? В последний раз ты был здесь три года назад, но тогда мы не ложились спать».


— Нет, это было за несколько лет до этого.


— Значит, это могло быть семь лет назад?


— Может быть, даже восемь.


«Ну, это все объясняет. Клетки твоего тела полностью меняются каждые семь лет. Разве не так говорят?»


«Вот что они говорят».


«Значит, ваши клетки и мои клетки никогда раньше не встречались. Я никогда не понимал, что клетки меняются каждые семь лет. Что, черт возьми, это значит?


«Или татуировку. Клетки меняются, но чернила остаются между ними».


«Откуда оно знает, как это делать?»


"Я не знаю."


«Вот чего я не могу понять. Откуда оно знает? У тебя ведь нет татуировок?»


"Нет."


"И ты называешь себя алкоголиком. Разве это не когда люди получают их, когда они напиваются?"


«Ну, мне никогда не казалось, что это разумный поступок трезвого человека».


«Нет, я так не думаю. Я где-то читал, что большой процент убийц сильно татуирован. Вы когда-нибудь слышали об этом?»


«Звучит знакомо».


«Интересно, почему это так. Что-то связанное с самооценкой?»


"Может быть."


— А у Пестрого были?


"Собственный образ?"


«Татуировки, ты, тупица».


«Извините. У него были татуировки? Я не помню. Вы должны знать, вы видели его тело больше, чем я».


«Спасибо, что напомнили. Я не помню никаких татуировок. У него были шрамы на спине. Я говорил тебе об этом?»


— Не то, чтобы я помню.


«Полосы рубцовой ткани на спине. Вероятно, в детстве он подвергался физическому насилию».


"Бывает."


"Угу. Ты спишь?"


"Вроде, как бы, что-то вроде."


«И я не позволю тебе задремать. В этом вся прелесть секса, он пробуждает женщин и усыпляет мужчин. Ты старый медведь, и я не позволю тебе впасть в спячку».


«Уммммм».


«Я рад, что у тебя нет татуировок. Теперь я оставлю тебя в покое. Спокойной ночи, детка».


Я спал и где-то среди ночи проснулся. Я спал, а потом сон исчез безвозвратно, и я проснулся. Ее тело было прижато к моему, и я чувствовал ее тепло и вдыхал ее запах. Я провел рукой по ее боку, чувствуя чудесную гладкость ее кожи, и внезапность моей собственной физической реакции удивила меня.


Я взял ее в свои руки и погладил ее, и через мгновение она издала звук, похожий на кошачье мурлыканье, и перевернулась на спину, приспосабливаясь ко мне. Я опустился на нее и вошел в нее, и наши тела нашли свой ритм и работали вместе, бесконечно качаясь.


Потом она тихонько засмеялась в темноте. Я спросил ее, что смешного.


«Неоднократно», — сказала она.


Утром я выскользнул из постели, принял душ и оделся, затем разбудил ее, чтобы она меня выпустила и заперла за собой. Она хотела убедиться, что у меня есть эскиз. Я поднял картонную сердцевину из рулона бумажных полотенец, усилия Галиндеза были свернуты внутри.


«Не забывай, что я хочу его вернуть», — сказала она.


Я сказал ей, что позабочусь об этом.


— И о себе, — сказала она. "Обещать?"


Я обещал.


Я вернулся в свой отель. По дороге я нашел копировальную мастерскую, которая не закрылась на выходные, и заставил их сделать сотню копий эскиза. Я бросил большинство из них в своей комнате вместе с оригиналом, который я свернул и снова вставил в картонный конверт. Я сохранил около дюжины копий и взял с собой пачку визитных карточек, которые напечатал для меня Джим Фабер, а не те, что были в Reliable. На них было мое имя и номер телефона, больше ничего.


Я взял местный Бродвей в пригороде и вышел на Восемьдесят шестой. Моей первой остановкой был Бреттон-холл, последний известный адрес Мотли во время его ареста. Я уже знал, что он не зарегистрирован там под своим именем, но попробовал его фото на человеке за конторкой. Он внимательно изучил его и покачал головой. Я оставил у него фотографию вместе с одной из своих карточек. «Быть чем-то в этом для себя», — сказал я. «Если вы можете мне помочь».


Я пробирался по восточной стороне Бродвея до 110-й улицы, заходя в жилые отели на самом Бродвее и в переулках. Затем я перешел на другую сторону и сделал то же самое, спускаясь обратно к Восемьдесят шестой улице и продолжая движение вниз примерно до Семьдесят второй улицы. Я остановился, чтобы купить тарелку с черной фасолью и желтым рисом у кубинско-китайского буфета, а затем вернулся на восточную сторону Бродвея туда, откуда начал. Я раздал больше визитных карточек, чем картинок, но мне все же удалось избавиться от всех копий эскиза, кроме одной, и я пожалел, что не взял с собой больше. Они стоили мне всего пять центов за штуку, и по такой цене я мог позволить себе оклеить ими весь город.


Несколько человек сказали мне, что Пестрый выглядит знакомо. В одной благотворительной гостинице «Бенджамин Дэвис» на Девяносто четвертой служащий сразу узнал его.


— Он был здесь, — сказал он. «Человек останавливался здесь этим летом».


"Какие даты?"


«Я не знаю, как я могу сказать. Он был здесь больше пары недель, но я не мог сказать вам, когда он приехал или когда он уехал».


— Не могли бы вы проверить свои записи?


— Я мог бы, если бы вспомнил его имя.


— Его настоящее имя — Джеймс Лео Мотли.


«Здесь не всегда узнаешь настоящие имена. Не думаю, что мне нужно тебе это говорить». Он перелистнул к началу кассы, но том вернулся только к началу сентября. Он ушел в заднюю комнату и вернулся с предыдущим томом в руках. «Пестрый», — сказал он себе и начал листать записи. «Я не вижу его здесь. Должен сказать, я не думаю, что он использовал это имя. Я не помню его имени, но я бы знал его, если бы услышал, понимаете, о чем я говорю? Я слышал, Мотли не звонит в колокола».


Он все так же просматривал книгу, медленно водя пальцем по страницам, слегка шевеля губами, просматривая имена постояльцев. Весь процесс привлек некоторое внимание, и пара других, жильцов или прихлебателей, подошли посмотреть, что нас занимает.


— Вы знаете этого человека, — сказал клерк одному из них. — Останавливался здесь на лето. Как он себя назвал?


Человек, которого он попросил, взял рисунок и держал его так, чтобы на него падал свет. «Это не фотография, — сказал он. «Это похоже на картину, которую кто-то нарисовал».


"Вот так."


— Да, я его знаю, — сказал он. «Похоже на него. Как вы его называли?»


«Пёстрый. Джеймс Лео Мотли».


Он покачал головой. «Это был не Пестрый. Не Джеймс». Он повернулся к своему другу. «Райделл, как звали этого чувака? Ты его помнишь».


— О да, — сказал Райделл.


— Так как же его звали?


«Похоже на него, — сказал Райделл. — У него были другие волосы.


"Как?"


— Коротко, — сказал мне Райделл. «Короткая сверху, по бокам, короткая по всему телу».


— Очень коротко, — согласился его друг. «Как, может быть, он был где-то, где вам делают настоящую короткую стрижку».


-- Там только используют старые машинки для стрижки, -- сказал Райделл, -- и все, что они делают, -- это сбивают вас с одной стороны головы, а с другой -- с другой. Клянусь, я бы знал его имя. Если бы я его услышал, я бы знай это».


— Я бы тоже, — сказал другой мужчина.


— Коулман, — сказал Райделл.


«Это был не Коулман».


«Нет, но это было похоже на Коулмана. Колтона? Коупленда!»


«Думаю, ты прав».


— Рональд Коупленд, — торжествующе сказал Райделл. «Почему я сказал, Коулман, вы знаете, что раньше этого актера звали Рональд Колман? Чувак, здесь был Рональд Коупленд».


И, что удивительно, его имя было в книге с датой регистрации 27 июля, через двенадцать дней после того, как он прошел ворота в Даннеморе. В качестве предыдущего адреса он указал Мейсон-Сити, штат Айова. Я не мог понять, почему, но я послушно записал это в свой блокнот.


В «Бенджамин Дэвис» была странная система учета, и в книге не было указаний на дату его отъезда. Клерку пришлось свериться с картотекой, чтобы выяснить это. Оказалось, он пробыл там ровно четыре недели, выписавшись двадцать четвертого августа. Он не оставил адреса для пересылки, а служащий не мог вспомнить, что нужно было пересылать, или что он получал какую-либо почту во время своего пребывания, или что кто-то звонил.


Никто из них не мог вспомнить разговор с ним. «Человек держался особняком, — сказал Райделл. «Когда ты его увидишь, он пойдет в свою комнату или выйдет на улицу. Я хочу сказать, что он никогда не стоял и не разговаривал с тобой».


Его друг сказал: «Что-то о нем, ты не заводил с ним разговор».


«Как он смотрел на тебя».


"Да, черт возьми."


«Он мог смотреть на вас, — сказал Райделл, — и вам казалось, что вас знобит. Ни взгляда сурового, ни грязного. Просто холодного».


«Ледяной».


«Как будто он убил бы тебя по любой причине. Тебе нужно мое мнение, человек — каменный убийца. Я никогда не знал, что никто не смотрел на тебя так, и это было не так».


«Я знал, что у женщины когда-то был такой взгляд», — сказал его друг.


«Черт, я не хочу встречаться с такой женщиной».


«Ты не хотел встречаться с этим», — сказал его друг. «Не в самый короткий день твоей жизни».


Мы еще немного поговорили, и я дал каждому по карточке и сказал, что было бы неплохо узнать, где он сейчас и не объявится ли он снова поблизости. Райделл высказал мнение, что разговор, который у нас только что состоялся, уже должен был чего-то стоить, и я не был склонен спорить с этим. Я дал по десять долларов каждому из них, ему, его другу и портье. Райделл допускал, что это могло стоить больше, но он не выглядел удивленным, когда это было все, что у него было.


«Вы видите этих чуваков по телевизору, — сказал он, — и они раздают двадцать долларов здесь, двадцать долларов там, и никто даже ничего им не говорит. Почему вы никогда не видите здесь таких чуваков?»


«Они тратят все свои деньги, — сказал его друг, — прежде чем они заберутся так далеко в центр города. Вот этот джентльмен, этот джентльмен знает, как себя вести».


Я ходил взад и вперед по Бродвею, и это был единственный раз, когда у меня была возможность раздать деньги. Кроме того, я был близок к тому, чтобы получить преимущество, и я полагаю, что это был своего рода прогресс. Я мог бы с уверенностью разместить его в Нью-Йорке на четыре недели, закончившихся 24 августа. У меня был для него псевдоним, и у меня были доказательства того, что он был грязным. Если он был чист, то зачем ему псевдоним?


Что еще более важно, я установил, что рисунок Галиндез был узнаваемо близок к нынешнему внешнему виду Пестрого. Его волосы были короче, но сейчас его тюремная стрижка должна была отрасти. Кроме того, у него могли быть бакенбарды или растительность на лице, но, скорее всего, их не было; у него их не было до отъезда, и он еще не начал их отращивать к тому времени, как выписался из Дэвиса, через шесть недель после того, как его выпустили из тюрьмы.


К тому времени, как я сделал круг обратно в Бреттон-холл, мои ноги уже чувствовали пробег. И это было меньше всего. Такая работа ногами берет свое. Вы ведете один и тот же разговор с десятками людей, и большую часть времени это похоже на разговор с растениями. Единственным светлым пятном в тот день стало «Бенджамин Дэвис»: перед ним была долгая засуха, а после — еще более засушливая. Это было типично. Когда вы совершаете такие обходы — стучитесь в двери, как это называют копы, но в данном случае у меня не было дверей, в которые можно было бы стучать, — когда вы делаете это, вы знаете, что тратите как минимум девяносто пять процентов своего времени. и усилие. Кажется, нет никакого способа обойти это, потому что вы не можете сделать полезные пять процентов без других. Это как стрелять по птицам из обреза. Большинство пуль промахиваются, но вы не возражаете, пока птица падает. И вы не могли ожидать, что сможете сбить его с 22-го калибра. Он слишком мал, и вокруг него слишком много неба.


Тем не менее, это берет его из вас. Я сел на автобус, вернулся в свой гостиничный номер и включил телевизор. Шла поздняя игра колледжа, две команды Pac-10, и в одной из них был квотербек, которого раскручивали для получения трофея Хейсмана. Я сел и начал смотреть, и я мог понять, о чем идет речь. Он тоже был белым мальчиком и достаточно большим для профессионального мяча. Что-то дало мне ощущение, что его доход в ближайшие десять лет будет выше моего.


Я, должно быть, задремал, наблюдая, потому что мне приснился какой-то сон, когда зазвонил телефон. Я открыл глаза, выключил звук в телевизоре и ответил на звонок.


Это была Элейн. Она сказала: «Привет, милый. Я звонила раньше, но они сказали, что тебя нет дома».


«Я не получил сообщение».


«Я не оставил ни одного. Я просто хотел поблагодарить вас, и я не хотел делать это в сообщении. Вы милый человек, но я полагаю, что все вам это говорят».


— Не совсем все, — сказал я. «Сегодня я разговаривал с десятками людей, и ни один из них не сказал мне этого. Большинство из них ничего мне не сказали».


"Что вы делали?"


«Ищу нашего друга. Я нашел гостиницу, где он провел месяц после того, как вышел из тюрьмы».


"Где?"


«Провал на Западе девяностых. Бенджамин Дэвис, но я не думаю, что вы об этом знаете».


— Хотел бы я?


«Возможно, нет. Наш набросок хорош, мне удалось многое установить, и это, возможно, самое важное, что я сегодня узнал».


— Ты вернул оригинал?


— Ты все еще хочешь этого, да?


«Конечно, знаю. Что ты делаешь сегодня вечером? Хочешь принести его сюда?»


— У меня есть еще кое-какая работа.


"И я держу пари, что вы даете большие ноги, не так ли?"


"И я хочу попасть на встречу," сказал я. — Я позвоню позже, если еще не слишком поздно. И, может быть, я зайду, если вам не терпится задержаться в компании.


— Хорошо, — сказала она. «А Мэтт? Это было мило».


"Мне тоже."


«Ты был таким романтиком? Ну, я просто хотел, чтобы ты знал, что я ценю это».


Я положил трубку и включил звук погромче. Игра шла уже в четвертой четверти, так что я, очевидно, какое-то время спал. На данном этапе это не было соревнованием, но я все равно досмотрел его до конца, а потом пошел перекусить.


Я взял пачку копий портрета Мотли и стопку визитных карточек толщиной в дюйм и, поев, отправился в центр города. Я работал в отелях и пансионах СРО в Челси, а затем отправился в Виллидж. Я рассчитал время, чтобы успеть на встречу в магазине на Перри-стрит. Около семидесяти человек набились в комнату, в которой с комфортом могла бы разместиться половина этого числа, и к тому времени, как я туда добрался, все места были заняты. Там было только стоячее место, и его очень мало. Тем не менее, собрание было оживленным, и я получил место, когда в перерыве народу стало меньше.


Собрание прервалось в десять, и я обошла несколько кожаных баров: «Ботинки и седла» на Кристофере, «Чаквагон» на Гринвиче и пару забегаловок на берегу реки на Вест-стрит. В гей-барах, обслуживающих толпу SM, всегда царила мрачная атмосфера, но теперь, в эпоху СПИДа, я нашел их атмосферу особенно тревожной. Частично это, я полагаю, произошло из-за того, что большая часть мужчин, которых я видел, выглядевших так изящно небрежно в джинсах и воловьей коже, курящих свои Marlboro и кормящих своими Coors, были ходячими бомбами замедленного действия, зараженными вирусом и шансами... на прийти с болезнью в течение нескольких месяцев или лет. Вооруженный этим знанием или, возможно, обезоруженный им, мне было слишком легко увидеть череп под кожей.


Я был там на догадке, и тонкий в этом. В тот день, когда Пестрый удивил нас в квартире Элейн, когда я впервые увидел его, он был одет как какой-то городской ковбой, вплоть до ботинок с металлическими наконечниками. Это было далеко от того, чтобы сделать его кожаной королевой, должна была признать, но я без труда представляла его в тех барах, извилисто прислонившись к чему-то, с его длинными сильными пальцами, обхватившими пивную бутылку, с этими холодными прищуренными глазами. смотреть, измерять, бросать вызов. Насколько я знал, женщины были жертвами Мотли, но я не мог быть уверен, насколько разборчивым он был в этом конкретном отношении. Если ему было все равно, живы его партнеры или мертвы, насколько важен для него их пол?


Так что я показал его подобие всем и задал сопутствующие вопросы. Двум барменам Мотли показался знакомым, хотя ни один из них не мог его точно опознать. В одном из забегаловок на Вест-стрит по выходным действовал дресс-код; Вы должны были быть в джинсах или в коже, и вышибала, одетый в то и другое, остановил меня в моем костюме и указал на знак, объясняющий правила.


Я полагаю, это честная игра. Посмотрите на всех людей в джинсах и куртках-бомберах, которые не могут выпить в «Плазе». — Это не светский звонок, — сказал я ему. Я показал ему фотографию Мотли и спросил, знает ли он его.


"Что он сделал?"


«Он причинил боль некоторым людям».


«Мы получаем свою долю торговли алмазами».


«Это грубее, чем вам хотелось бы».


«Позвольте мне увидеть это», — сказал он, поднимая солнцезащитные очки и поднося набросок к глазам, чтобы рассмотреть его поближе. — О да, — сказал он.


"Ты его знаешь?"


«Я видел его. Вы не назвали бы его частым летчиком, но у меня стервозная память на лица. Среди других частей тела».


— Сколько раз он был здесь?


"Я не знаю. Четыре раза? Пять раз? В первый раз я увидел его, должно быть, около Дня труда. Может быть, немного раньше. И с тех пор он был здесь, о, четыре раза. день, и я бы этого не знал, потому что я не начинаю раньше девяти часов».


— Как он был одет?


"Наш друг здесь? Я не помню. Ничего конкретного я не помню. Джинсы и ботинки, для догадки.


Я задал еще несколько вопросов, дал ему свою карточку и сказал, чтобы он сохранил эскиз. Я сказал, что хотел бы зайти внутрь и показать эскиз бармену, если я могу сделать это, не слишком сильно нарушая приличия.


«Мы должны сделать определенные исключения», — сказал он. — В конце концов, вы полицейский, не так ли?


— Частное, — сказал я. Не знаю, что заставило меня это сказать.


"О, частный член! Это даже лучше, не так ли?"


"Это?"


«Я должен сказать, что это настолько мужественно, насколько это возможно». Он театрально вздохнул. «Дорогая, — сказал он, — я бы пропустил тебя через веревку, даже если бы ты была одета в тафту».


Было уже далеко за полночь, когда у меня закончились кожаные перекладины. Были и другие места, которые я мог бы попробовать, ночные клубы в подвалах, которые только открывались в этот час, но большинство из тех, о которых я знал, уже исчезли, закрылись в ответ на гей-чуму, двери амбаров теперь надежно заперты на замок. лошадь исчезла. Однако один или два уцелели, и я узнал о нескольких новых в ту ночь, и, насколько я знал, Джеймс Лео Мотли находился в одном из них в тот самый момент, ожидая приглашения в затемненную заднюю комнату.


Но было поздно, и я устал, и у меня не хватило духу пойти его искать. Я прошел дюжину кварталов, пытаясь прочистить ноздри от смрада застоявшегося пива, забитых стоков, пропитанной потом кожи и амилнитрата, смеси запахов с базовой нотой похоти. Ходьба помогла, и я бы прошел весь путь домой пешком, если бы я уже не чувствовал, сколько миль я пробежал ранее в тот же день. Я шел пешком, пока не подъехало такси, а остаток пути проехал верхом.


В своей комнате я подумал об Элейн, но звонить ей было уже слишком поздно. Я долго просидела под душем и легла спать.


Меня разбудил церковный звон. Должно быть, я спал прямо на поверхности сознания, иначе я бы их не услышал; но я сделал, и я пошевелился и сел на краю моей кровати. Что-то беспокоило меня, и я не знал, что это было.


Я позвонил Элейн. Ее линия была занята. Я попробовал ее еще раз после того, как закончил бриться и получил еще один сигнал «занято». Я решил попробовать ее еще раз после завтрака.


Есть три места, где я обычно завтракаю, но только одно из них открыто по воскресеньям. Я пошел туда, и все столы были заняты. Мне не хотелось ждать. Я прошел пару кварталов до места, которое открылось за последние несколько месяцев. Это была моя первая еда там, и я заказал полный завтрак и съел примерно половину. Еда не удовлетворила мой аппетит, но хорошо его убила, и к тому времени, как я вышла оттуда, я забыла о том, что звонила Элейн.


Вместо этого я продолжил свой путь по Восьмой авеню и начал обходить отели на Таймс-сквер. Раньше их было больше. Многие здания снесены, чтобы освободить место для более крупных, и большинство домовладельцев снесли бы свои, если бы могли. Вот уже несколько лет действует мораторий на переоборудование или снос гостиниц СРО, что является попыткой города не допустить обострения проблемы бездомности.


Чем ближе вы подходите к Сорок второй улице, тем противнее становится в вестибюлях. Что-то в воздухе возвещает, что у каждого в стенах есть пара желаний на него. Даже полуреспектабельные места, гостиницы третьего класса, берущие пятьдесят-шестьдесят долларов за ночь, имеют кислую и отчаянную ауру. По мере того, как вы спускаетесь в классе, все больше и больше вывесок появляется над партой и приклеивается к стеклянным перегородкам. Никаких гостей после восьми часов. В номерах не готовят. На территории запрещено иметь огнестрельное оружие. Максимальный срок пребывания двадцать восемь дней - это делается для того, чтобы кто-либо не получил статус постоянного жителя и, таким образом, не получил установленного законом иммунитета к резкому увеличению арендной платы.


Я потратил пару часов и раздал изрядное количество открыток и картинок. Служащие за стойкой были либо насторожены, либо незаинтересованы, а некоторым из них удавалось быть и тем, и другим одновременно. К тому времени, когда я проложил себе путь мимо автовокзала Port Authority, все выглядели для меня наркоманами. Если Пестрый остался на одной из этих свалок, какой смысл было пытаться его выведать? Я мог просто подождать некоторое время, и город убьет его за меня.


Я нашел телефон, набрал номер Элейн. У нее была включена машина, но она взяла трубку после того, как я объявил о себе. "Вчера я поздно засиделся", - сказал я. — Вот почему я не звонил.


"Это так же хорошо. Я сделал это рано ночью и спал как бревно".


— Наверное, тебе это было нужно.


"Я, наверное, сделал." Пауза. «Твои цветы прекрасны сегодня».


Я держал свой голос нейтральным. "Они?"


«Абсолютно. Я думаю, что они как домашний суп, я думаю, что они на самом деле лучше на второй день».


На другой стороне улицы двое подростков прислонились к стальным ставням армейского магазина, попеременно осматривая улицу и бросая на меня случайные взгляды. Я сказал: «Я хотел бы приехать».


"Я бы хотел. Вы можете дать мне час или около того?"


— Я так полагаю.


Она смеялась. — Но ты не кажешься этим довольным. Посмотрим, сейчас без четверти двенадцать. Почему бы тебе не прийти в час дня или через несколько минут после этого. Все в порядке?


"Конечно."


Я повесил трубку. Два мальчика через улицу все еще смотрели на меня. У меня возникло внезапное желание пойти туда и спросить их, на что, черт возьми, они смотрят. Это бы напрашивалось на неприятности, но мне все равно хотелось.


Вместо этого я повернулся и ушел. Проехав полквартала, я повернулся и посмотрел на них через плечо. Они все еще бездельничали у того же стального ставня и, казалось, не двигались.


Может быть, они вообще не смотрели на меня.


* * *


Я дал ей час и пятнадцать минут, которые она просила. Половину я провел так же продуктивно, как два бездельника на Восьмой авеню, притаившись в собственном подъезде через улицу от многоквартирного дома Элейн. Люди приходили и уходили, все они были незнакомы мне. Я не знаю, что я искал. Пестрый, я полагаю, но он не показывался.


Я заставил себя ждать ровно до часа, прежде чем пойти туда и представиться ее швейцару. Он позвонил наверх, передал мне телефон. Она спросила меня, кто нарисовал набросок, и я на мгновение потерял сознание, а потом сказал ей, что это был Галиндес. Я вернула телефон швейцару и позволила ей сказать, что я могу подойти. Когда я постучал в ее дверь, она сначала проверила иуду, потом отперла все замки.


— Извини, — сказала она. — Полагаю, глупо проходить через все это…


"Все в порядке." Я подошла к журнальному столику, где цветочная композиция была буйством цвета среди всего этого черного и белого. Я не знал названий всех цветов, но я узнал пару экзотических, райскую птицу и антериум, и я решил, что должен смотреть на цветочную привязанность на семьдесят пять долларов.


Она подошла и поцеловала меня. На ней была желтая шелковая блузка поверх черных шароваров, и ее ноги были босиком. Она сказала: «Понимаешь, что я имею в виду? Они красивее, чем вчера».


"Если ты так говоришь."


«Некоторые бутоны начинают раскрываться, я думаю, это то, что нужно». Затем, я думаю, она уловила тон моих слов, посмотрела на меня и спросила, не случилось ли что-нибудь.


— Это не мои цветы, — сказал я.


— Вы выбрали что-то другое?


— Я не посылал цветов, Элейн.


Это не заняло у нее много времени. Я посмотрел на ее лицо и увидел, как в ее сознании вертятся колеса. Она сказала: «Иисус Христос. Ты же не шутишь, Мэтт?»


"Конечно нет."


— Записки не было, но мне и в голову не пришло, что они не от тебя. Ради бога, я благодарил тебя за них. Вчера. Я тебе звонил, помнишь?


— Ты не упомянул цветы.


"Я не сделал?"


— Не специально. Ты поблагодарил меня за романтику.


— Что, по-вашему, я имел в виду?


«Я не знаю. В то время я был немного сонным, я задремал перед телевизором. Думаю, я просто подумал, что ты имеешь в виду ночь, которую мы провели вместе».


"Ну, я была," сказала она. «Вроде. Ночь и цветы. В моем представлении они более или менее шли вместе».


— Записки не было?


«Конечно, нет. Я полагал, что вы не побеспокоились о записке, потому что знали, что я знаю, кто их послал. И я знал, но…»


«Но я этого не сделал».


«Очевидно, что нет». Она побледнела от этой новости, но теперь ее цвет вернулся. Она сказала: «Мне немного трудно приспособиться к этому. Я провела последние двадцать четыре часа, наслаждаясь цветами и думая о вас с теплотой за то, что вы их прислали, а теперь они вовсе не ваши цветы. Я полагаю, они от него, не так ли?»


«Если только кто-то другой не прислал их вам».


Она покачала головой. — Боюсь, мои друзья-джентльмены не присылают цветы. Боже. Мне хочется их выбросить.


«Это те же цветы, что и десять минут назад».


"Я знаю, но-"


— Во сколько они приехали?


"Когда я звонил тебе, около пяти часов?"


"Что-то такое."


— Они пришли за час или два до этого.


— Кто их доставил?


"Я не знаю."


"Ну, это пацан из цветочного магазина что ли? А фамилию цветочного магазина случайно не узнал? На обертке что-нибудь было?"


Она трясла головой. «Никто их не доставлял».


— Что ты имеешь в виду? Они не могли просто так появиться у тебя на пороге.


«Это именно то, что они сделали».


— И ты открыл дверь, а они там?


- Вот-вот. У меня был посетитель, и когда я впустил его, он передал их мне. На долю секунды я подумал, что они от него, что не имело никакого смысла, а потом он объяснил, что они сидели на мой приветственный коврик, когда он прибыл. В этот момент я сразу же предположил, что они были от вас».


— Ты думал, я просто бросил их у твоего порога и ушел?


— Я думал, вы их, наверное, доставили. А потом я был в душе и не слышал звонка, поэтому курьер оставил их. Или он оставил их у швейцара, а швейцар оставил их там, когда я не ответь на звонок». Она положила руку мне на плечо. «По правде говоря, — сказала она, — я не особо об этом думала. Я была просто, ну, растрогана, понимаете?


— И тронуло, что я послал тебе цветы.


"Да все верно."


«Это, безусловно, заставляет меня желать, чтобы они были моими».


— О, Мэтт, я не…


«Это так. И это красивые цветы, вы не можете пройти мимо этого. Я должен был держать рот на замке и приписывать себе их заслуги».


— Думаешь, да?


«Почему бы и нет? Это чертовски хороший романтический жест. Я вижу, как парень может переспать с силой чего-то подобного».


Ее лицо смягчилось, и ее рука обвила мою талию. — Ах, детка, — сказала она. — Почему ты думаешь, что тебе нужны цветы?


Потом мы долго лежали вместе, не уснув, но и не совсем проснувшись. В какой-то момент я подумал о чем-то и тихонько засмеялся про себя. Недостаточно мягко, потому что она спросила меня, что смешного.


Я сказал: «Некоторые вегетарианцы».


"Что-то? О". Она перевернулась на бок и открыла на меня свои большие глаза. «Человек, который полностью воздерживается от продуктов животного происхождения, — сказала она, — рискует в течение длительного периода времени развить дефицит витамина B-12».


— Это серьезно?


«Это может привести к пернициозной анемии».


"Это не звучит хорошо."


— Не должно. Это фатально.


"Действительно?"


— Так мне говорят.


"Ну, вы бы не хотели рисковать," сказал я. «И вы можете получить это на строгой вегетарианской диете?»


«Согласно тому, что я читал».


«Разве вы не можете получить B-12 из молочных продуктов?»


— Я думаю, ты можешь, да.


— А молочные продукты не ешь? В холодильнике есть молоко и, насколько я помню, йогурт.


Она кивнула. «Я ем молочные продукты, — сказала она, — и предполагается, что вы можете получить B-12 из молочных продуктов, но я полагаю, что вы не можете быть слишком осторожными, понимаете, о чем я?»


"Я думаю ты прав."


«Потому что зачем оставлять что-то подобное на волю случая? Злокачественная анемия просто не похожа на то, что человек хотел бы иметь».


"И унция предотвращения-"


"Я не думаю, что это была унция", сказала она. «Я думаю, что это было больше похоже на ложку».


Должно быть, я задремал, потому что следующее, что я помню, это то, что я был один в постели, а в ванной работал душ. Она вышла из него через несколько минут, завернувшись в полотенце. Я сам принял душ, вытерся и оделся, а когда прошел в гостиную, мне налили кофе и поставили на стол тарелку с нарезанными сырыми овощами и накусными кусочками сыра. Мы сели за обеденный стол и принялись за еду. Цветочная композиция на другом конце комнаты была ослепительна, как всегда, в мягком свете предвечернего дня.


Я сказал: «Парень, который вручил тебе цветы».


"Что насчет него?"


"Кто был он?"


«Просто парень».


«Потому что, если Пестрый намеренно использовал его, чтобы доставить вам цветы, он может быть зацепкой к нему».


«Он этого не сделал».


"Как вы можете быть уверены?"


Она покачала головой. «Поверьте мне, — сказала она, — никакой связи. Это парень, которого я знаю уже пару лет».


— И он случайно зашел?


— Нет, у него была назначена встреча.


"Встреча? Какая встреча?"


"О, ради бога," сказала она. «Как вы думаете, что за встреча у него была со мной? Он хотел прийти и провести час, обсуждая Витгенштейна».


«Он был Джоном».


«Конечно, он был Джоном». Она резко посмотрела на меня. "Это беспокоит тебя?"


«Почему это должно беспокоить меня?»


"Я не знаю. Не так ли?"


"Нет."


«Потому что это то, чем я занимаюсь», — сказала она. «Я проворачиваю трюки. Это не новая информация. Это то, что я делал, когда вы встретили меня, и то, что я делаю до сих пор».


"Я знаю."


— Так почему же у меня складывается впечатление, что это вас беспокоит?


— Не знаю, — сказал я. "Я просто подумал-"


"Какая?"


"Ну, что вы держите двери запертыми до поры до времени."


"Я."


"Я понимаю."


"Да, Мэтт. Я не беру свидания в отелях, я уже отказал паре человек. И я не впущу никого, кого не знаю. Но парень, который пришел вчера днем, он был моим регулярным свиданием в течение нескольких лет. Он будет появляться одну или две субботы в месяц, с ним нет проблем, и почему бы мне не впустить его?»


"Нет причин."


"Так в чем проблема?"


«Нет проблем. Девушка должна зарабатывать на жизнь, верно?»


"Мэтт-"


«Надо накопить еще немного наличных, нужно купить еще несколько многоквартирных домов. Верно?»


— Ты не имеешь права быть таким.


"Как что?"


«Вы не имеете права».


— Прости, — сказал я. Я взял кусок сыра. Это был молочный продукт и вероятный источник витамина B-12. Я положил его обратно на тарелку.


Я сказал: «Когда я позвонил сегодня утром».


"А также?"


— Ты сказал мне не приезжать сразу.


— Я сказал тебе дать мне час.


"Час и пятнадцать минут, я думаю, что это было."


— Поверю тебе на слово. Итак?


— У вас здесь кто-нибудь был?


«Если бы у меня был кто-то здесь, я бы не ответил на телефонный звонок. Я бы включил звук и позволил машине взять трубку в тишине, как я сделал, когда мы с тобой вошли в спальню».


— Почему ты сказал мне ждать час с четвертью?


"Вы не оставите его в покое, не так ли? Ко мне пришел парень в полдень."


— Значит, к тебе кто-то пришел.


— Вот что я тебе только что сказал. Он позвонил мне всего за несколько минут до твоего звонка, на самом деле. Он назначил свидание, чтобы прийти в полдень.


"В полдень в воскресенье?"


«Он всегда приходит в воскресенье, обычно поздно утром или рано днем. Он живет по соседству, он говорит жене, что собирается купить газету. Я полагаю, что для него это часть удара, накидать ее таким образом».


— Так ты сказал мне…


- Дать мне время до часу. Я знал, что он придет вовремя, и я знал, что он уйдет отсюда через полчаса. Так всегда бывает. прими душ, освежись и будь...


"И быть что?"


«И будь добр к тебе», — сказала она. «Что за херня, ты мне это скажешь? Почему ты на меня нападаешь?»


"Я не."


«Черт возьми, ты не такой. И почему я защищаюсь, вот в чем вопрос. Какого черта я должен защищаться?»


"Я не знаю." Я взял свою кофейную чашку, но она была пуста. Я снова положил его, взял кусок сыра и тоже положил его. Я сказал: «Значит, сегодня у тебя уже был твой Б-12».


Какое-то время она ничего не говорила, и я успел пожалеть о строчке. Затем она сказала: «Нет, на самом деле я этого не делала, потому что мы этого не делали. Почему? Хотите знать, что мы делали?»


"Нет."


«Я все равно скажу тебе. Мы сделали то, что делаем всегда. Я села ему на лицо, и он съел меня, пока дрочил. Это то, что ему нравится, это то, что мы всегда делаем, когда он приходит сюда».


"Прекрати это."


"Какого черта я должен? Что еще вы хотите знать? Я пришел? Нет, но я притворялся, вот что выводит его из себя. Что еще вы хотите, чтобы я вам рассказал? Вы хотите знать насколько большим был его член? И не смей бить меня, Мэтт Скаддер!»


— Я не собирался тебя бить.


"Ты хотел."


«Ради бога, я даже руку не поднял».


"Ты хотел."


"Нет."


— Да. И я хотел, чтобы ты. Не ударил меня, а захотел. Ее глаза были огромными, в уголках их стояли слезы. Мягко, с удивлением, она сказала: «Что с нами? Почему мы делаем это друг с другом?»


"Я не знаю."


— Да, — сказала она. «Мы злимся, вот почему. Ты злишься на меня, потому что я все еще шлюха. И я злюсь на тебя, потому что ты не прислал мне цветов».


Она сказала: «Думаю, я знаю, что произошло. Мы оба были в напряжении. Я думаю, это сделало нас более уязвимыми, чем мы думали. думал, что вы сэр Галахад, и я не знаю, с кем вы меня спутали».


— Я тоже не знаю. Может быть, леди Шалотт.


Она посмотрела на меня.


«Как идет стихотворение? Элейн прекрасная, Элейн прелестная, Элейн, лилейная дева Астолата». "


"Прекрати это."


Небо за окном потемнело. Над огнями Квинса я увидел мигающие красные огни самолета, приближающегося к посадке в Ла-Гуардиа.


Через мгновение она сказала: «Мы читали это в старшей школе. Теннисон. Я притворялась, что это обо мне».


— Ты сказал мне однажды.


"Я?" Ее взгляд обратился внутрь, когда она долго смотрела на старое воспоминание. Затем резко сказала: «Ну, я не девица-лилия, детка, и твои доспехи потеряли свой блеск. И леди Шалотт была одержима сэром Ланселотом, а не сэром Галахадом, и мы тоже не из них. Все, что мы есть, это два человека, которые всегда любили друг друга и всегда делали друг другу что-то хорошее. Это не самое худшее в мире, не так ли?"


«Я никогда так не думал».


«А теперь у нас есть сумасшедший, который хочет нас убить, так что сейчас неподходящее время для нас обоих. Согласны?»


"Согласовано."


«Итак, давайте разберемся с денежной частью. Можем ли мы это сделать?»


Мы могли и сделали. Я подсчитал свои расходы на сегодняшний день, и она напомнила мне о некоторых, которые я забыл, затем округлила цифру в большую сторону и острым взглядом оборвала мои аргументы. Она пошла в спальню и вернулась с горсткой полтинников и сотен. Я смотрел, как она отсчитала две тысячи долларов и швырнула мне стопку через стол.


Я не достиг этого. — Это не то число, которое вы упомянули, — сказал я.


«Я знаю. Мэтт, тебе действительно не нужно следить за тем, что ты выкладываешь, и тебе не нужно возвращаться, чтобы просить у меня больше денег. Возьми это, и когда они начнут заканчиваться, скажи мне, и я Я дам тебе больше. Пожалуйста, не спорь. Деньги - это то, что у меня есть, и я чертовски хорошо их заработал, и если ты не можешь ими воспользоваться в такое время, какой в них смысл.


Я подобрал деньги.


— Хорошо, — сказала она. "Это решено. Я не знаю об эмоциональной части. Я всегда лучше справлялся с деловой стороной. Я думаю, нам просто нужно играть на слух и принимать это каждый день. Что вы думаете?"


Я поднялся на ноги. «Думаю, я выпью еще одну чашку кофе, — сказал я, — а потом пойду отсюда».


"Вы не должны."


«Да, я хочу. Я хочу пойти поиграть в детектива и потратить часть денег, которые вы мне дали. Я думаю, вы правы, я думаю, мы будем играть на слух. Я сожалею о том, что было раньше».


"И я тоже."


Когда я вернулся с кофе, она сказала: «Господи, у меня на машине шесть сообщений».


«Когда звонили? Когда мы были в постели?»


"Должно быть. Ничего, если я воспроизведу их?"


"Почему бы и нет?"


Она пожала плечами и нажала соответствующую кнопку. Раздался жужжащий звук, какой-то фоновый шум, затем щелчок. — Зависание, — сказала она. «Это то, что я получаю большую часть времени. Многие люди не любят оставлять сообщения».


Произошла еще одна заминка. Затем мужчина сказал очень четко и уверенно: «Элейн, это Джерри Пайнс, я позвоню вам через день или около того». Потом еще один сброс, а затем звонивший, который с силой откашлялся, долго пытался придумать, что сказать, и, не сказав ни слова, отключился.


Потом шестой звонивший. Довольно долгая пауза, лента крутится и слышен только фоновый шум. Потом шепот:


«Привет, Элейн. Тебе понравились цветы?»


Еще одна пауза, такая же длинная, как и первая. На протяжении всего этого фоновый шум, на самом деле довольно низкий по громкости, звучал как рев поезда метро.


А потом тем же напористым шепотом сказал: — Я думал о тебе раньше. Но еще не твоя очередь. Знаешь, ты должен дождаться своей очереди. Я берегу тебя напоследок. Пауза, но короткая. — Я имею в виду предпоследнего. Он будет последним.


Это было все, что он хотел сказать, но запись шла еще секунд двадцать или тридцать, прежде чем он прервал связь. Затем автоответчик щелкнул и зажужжал, снова приготовившись принимать входящие звонки, и мы сидели в тишине, которая повисла в воздухе, как дым.


Я вернулся в свой гостиничный номер еще до рассвета, но не сильно загорелся. Когда я добрался туда, было далеко за четыре, и я провел всю ночь, бегая по всему городу, посещая места, где не был годами. Некоторых из них уже давно нет, и некоторые из людей, которых я искал, тоже исчезли, мертвые, или в тюрьме, или в каком-то другом мире. Но были новые места и новые люди, и я нашел дорогу к достаточному количеству из них, чтобы быть занятым.


Я нашел Дэнни Боя Белла у Пугана. Это невысокий негр-альбинос, точный в жестах и вежливый в манерах. Он всегда носил костюмы-тройки консервативного покроя и всегда соблюдал часы вампира, никогда не выходя из дома между восходом и закатом. Его привычки не изменились, и он по-прежнему пил русскую водку прямо и ледяной. В барах, которые были его домом, Poogan's Pub и Top Knot, всегда хранили для него бутылку со льдом. Top Knot больше нет.


«Сейчас там французский ресторан», — сказал он мне. — Дорого и не очень хорошо. В последнее время я часто бываю здесь. Или я буду в Mother Goose в Амстердаме. никогда не берет соло. И они держат свет правильно».


Правый означал затемненный путь вниз. Дэнни Бой все время носит темные очки, и он, вероятно, надел бы их на дне угольной шахты. «Мир слишком громкий и слишком яркий», — не раз слышала я его слова. «Они должны поставить диммер. Они должны уменьшить громкость».


Он не узнал набросок, но имя Пестрого задело его за живое. Я начал вводить его, и он вспомнил случай. — Значит, он возвращается к тебе, — сказал он. «Почему бы тебе просто не сесть в самолет и не полететь в какое-нибудь теплое место, пока он остынет? Вот такой парень, дай ему несколько недель, и он наступит на свой член и снова окажется в ударе. Тебе не о чем беспокоиться. о нем еще десять лет».


«Я думаю, что он стал довольно проницательным».


«Поднялся от одного до десяти и отсидел двенадцать, насколько он может быть гением?» Он допил свой напиток и переместил руку на несколько дюймов, и это было все, что ему нужно было сделать, чтобы привлечь внимание официантки. После того, как она наполнила его стакан и убедилась, что со мной все в порядке, он сказал: «Я передам слово и буду держать ухо востро, Мэтт. Все, что я могу сделать».


"Я ценю это."


«Трудно сказать, где он может тусоваться или с кем может столкнуться. Тем не менее, есть места, которые вы можете проверить».


Он дал мне несколько зацепок, и я вышел и погнался за ними по городу. Я пошел в забегаловку с курицей и ребрышками на Ленокс-авеню и в бар на другой стороне улицы, где выпивали многие игроки из окраин. Я поймал такси в центре города и отправился в заведение под названием «Пэчворк» на Третьей авеню в двадцатые годы, где на голых кирпичных стенах висели раннеамериканские стеганые одеяла. Я сказал бармену, что пришел к человеку по имени Томми Винсент. «Его сейчас нет, — сказали мне, — но обычно он приходит примерно в это время, если вы не против подождать его».


Я заказал колу и стал ждать в баре. Зеркало на задней панели позволяло мне следить за дверью, не оборачиваясь. Я смотрел, как одни люди входят, а другие уходят, и к тому времени, когда в моем стакане не осталось ничего, кроме кубиков льда, толстяк, сидящий через два табурета от меня, подошел и обнял меня, как будто мы были старыми друзьями. «Я Томми В., — сказал он. "Что-то я могу сделать для вас?"


Я ходил по Парк-авеню в двадцатые, по Третьей чуть ниже Четырнадцатой улицы, по Бродвею в разгар восьмидесятых, по Лексингтону между Сорок седьмой и Пятидесятой улицами. Вот тут-то и уличные девчонки, прилично одетые в шортики, корсеты и оранжевые парики. Я разговаривал с десятками из них и позволил им думать, что я полицейский; они все равно не поверили бы опровержению. Я показал фотографию Мотли и сказал, что он человек, который любит причинять вред работающим девушкам, и, вероятно, убийца. Я сказал, что он может быть джон или, по крайней мере, играть роль такового, но он воображает себя сутенером и может попытаться загнать девушку вне закона.


Желтоватая блондинка на Третьей улице с темными корнями, придающими ей двухцветную прическу, подумала, что узнала его. — Видела его некоторое время назад, — сказала она. «Смотрит, но не покупает. Однажды у него возникают такие вопросы. Что я буду делать, что не буду делать, что мне нравится, что мне не нравится». Она сжала кулак, прижала его к своей промежности, двигала им в толчковом движении. — Дрочил меня. У меня нет на это времени, понимаете? Когда я увижу его после этого, я просто пройду мимо.


Девушка на Бродвее, с раздутым телом и акцентом глубокого юга, сказала, что видела его где-то, но не в последнее время. В последний раз она видела его, когда он ушел с девушкой по имени Банни. И где Банни? Она куда-то ушла, исчезла, не появлялась несколько недель. "На какой-то другой прогулке," сказала она. — Или, может быть, что-то случилось. Как что? Она пожала плечами. — Что угодно, — сказала она. «Ты видишь кого-то, — сказала она, — а потом не видишь. И ты не упускаешь их сразу, а потом говоришь: «Эй, что случилось с этим человеком?» И никто не знает». Видела ли она Банни снова после того, как ушла с Пестрым? Она задумалась и не могла сказать ни того, ни другого. А может быть, Банни поехала не с Пестрым. Чем больше она думала об этом, тем смутнее становилась.


Где-то по пути мне удалось попасть на полуночное собрание в «Аланон Хаус», что-то вроде клубного дома, занимающего офисы на третьем этаже ветхого здания на Западной Сорок шестой улице. На этом собрании собирается молодая толпа, многие из них недавно и неустойчиво протрезвели, и большинство из них имеют историю употребления тяжелых наркотиков наряду с алкоголизмом. Толпа в тот вечер была очень похожа на людей снаружи, самое большое отличие заключалось в том, в каком направлении они двигались. Те, кто присутствовал на собрании, оставались чистыми и трезвыми или пытались это сделать. Те, что были на улице, ускользали от края мира.


Я опоздал на несколько минут. Говорящая дожила до своего двенадцатого дня рождения, к тому времени она пила уже два года и только начала курить марихуану. Далее в историю вошли все популярные химические вещества, меняющие настроение, не исключая внутривенного введения героина и кокаина, а также кражи в магазинах, уличная проституция и продажа на черном рынке ее маленького сына. Потребовалось время, чтобы сказать, но жить пришлось недолго; ей было всего девятнадцать.


Встреча длилась час, и я остался до конца. Мое внимание угасло после того, как спикер закончил, и я ничего не внес в дискуссию, которая якобы была на тему гнева. Я настраивался время от времени, когда гнев какого-нибудь оратора был достаточно красноречив, чтобы прерывать мои задумчивости, но по большей части я просто позволял своему разуму дрейфовать и находил эмоциональное убежище на собрании. Снаружи был отвратительный мир, и последние несколько часов я искал самую отвратительную его часть, но здесь я был просто еще одним алкоголиком, пытающимся оставаться трезвым, как и все остальные, и это делало это место очень безопасным. быть.


Потом мы все встали и помолились, а потом я снова вышел на проклятые улицы.


* * *


Я проспал около пяти часов в понедельник утром и проснулся с похмелья, что казалось несправедливым. Я выпил кварты плохого кофе, разбавил кока-колу и надышался акрами пассивного курения, так что не думаю, что было из ряда вон выходящим то, что я не был готов встречать день, как Маленькая Мэри Солнышко, но мне нравилось подумать, что я отказался от такого утра вместе с выпивкой. Вместо этого у меня болела голова, во рту и горле пересохло, и каждую минуту проходило по три-четыре минуты.


Я проглотил немного аспирина, принял душ и побрился, а затем спустился вниз и за угол за апельсиновым соком и кофе. Когда аспирин и кофе подействовали, я прошел несколько кварталов и купил газету. Я отнес его обратно в «Пламя» и заказал твердую пищу. К этому времени все физические симптомы похмелья исчезли. Я все еще чувствовал глубокую усталость духа, но мне просто нужно было научиться жить с этим.


Газета не сделала многого, чтобы поднять мое мировоззрение. На первой полосе была напечатана резня на Ямайка-Хайтс, целая семья венесуэльцев была застрелена и зарезана, четверо взрослых и шестеро детей погибли, дом был подожжен, а огонь перекинулся на пару соседних домов. Различные доказательства, казалось, указывали на то, что смерти были связаны с наркотиками, что означало, я полагаю, что широкая общественность могла свободно не обращать внимания на это, и копам не пришлось бы ломать голову, пытаясь раскрыть это.


Новости на спортивных страницах больше не были обнадеживающими: обе нью-йоркские команды проиграли, «Джетс» сильно, «Джайентс» уступили «Иглз». Единственная хорошая вещь в спортивных новостях заключалась в том, что они были тривиальны; никто не умер, и когда все было сказано и сделано, кому действительно было наплевать, кто выиграл или проиграл?


Не я, но тогда мне, казалось, было наплевать на многое. Я вернулся к страницам новостей и прочитал о другом убийстве, связанном с наркотиками, на этот раз в районе Морского парка в Бруклине, где кто-то применил обрез к 24-летнему чернокожему мужчине с большим стажем. арестов за наркотики. Меня это тоже не воодушевило, но, должен признать, расстроило меня чуть меньше, чем поражение от «Филадельфии», которое, во-первых, не так сильно меня расстроило.


На странице 7 была милая история.


Двадцатидвухлетний мужчина по имени Майкл Фицрой вместе со своей девушкой посетил мессу в церкви Святого Малахии. Она была актрисой, снялась в паре рекламных роликов, и у нее была квартира на Манхэттен Плаза, субсидируемое жилье для актеров на Сорок второй и Девятой улицах. Они шли к ней домой, шли рука об руку по Сорок девятой улице примерно в то же время, когда женщина по имени Антуанетта Клири решила, что с нее достаточно жизни, какой мы ее знаем.


Она действовала в соответствии с этим решением, открыв окно и выбросившись из него. Ее квартира, как назло, была на двадцать два этажа выше, и она набирала скорость по пути вниз по той формуле, которой учат на уроках физики в старшей школе, которую никто не помнит. В любом случае, в момент удара она двигалась достаточно быстро, чтобы покончить с собой и сделать то же самое с Майклом Фицроем, который оказался на предназначенном ей месте на тротуаре всего за секунду до нее. Его подруга, некая Андреа Дауч, не пострадала, но в истории говорится, что она впала в истерику. Мне казалось, что она имеет полное право.


Я пролистал оставшуюся часть бумаги. Мэр Балтимора недавно предложил легализовать наркотики, и я читал, что Билл Рил сказал по этому поводу. Я читал комиксы без улыбки. Затем что-то заставило меня вернуться к странице 7, и я еще раз прочитал о последних минутах жизни Майкла Фицроя.


Не знаю, почему эта история меня так тронула. Тот факт, что это произошло так близко от дома, возможно, имел какое-то отношение к этому. Женщина из Клири жила в доме 301 по Западной Сорок девятой улице, мимо которого я проходил сотни раз. Я проехал мимо него вчера утром, когда шел осматривать отели на Таймс-сквер. Если бы я поспал немного дольше, я мог бы быть там, когда это случилось.


Я подумал о Марке Аврелии и о том, как все произошло так, как должно было случиться. Я пытался понять, как это было верно для Майкла Фицроя, когда он брел по дороге счастливой судьбы в квартиру своей подруги. Новости сообщили, что женщине, которая упала на него, было тридцать восемь лет. Также сообщается, что перед прыжком она сняла всю одежду.


Говорят, что воля Божья непостижима, и мне она определенно так казалась. Какая-то небесная сила, очевидно, решила, что двадцать два года — это столько лет, сколько должен был достичь Майкл Фицрой, и что высшее благо всех заинтересованных сторон будет лучше всего достигнуто, если его в расцвете сил сразит быстро спускающаяся обнаженная дама.


Жизнь, как кто-то сказал, это комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует. Мне казалось, что это было и то, и другое сразу, даже для тех из нас, кто мало занимается ни тем, ни другим.


Рано утром я позвонил Тому Хавличеку в Массиллон и застал его за столом. — Слушай, я хотел тебе позвонить, — сказал он. "Как дела в Веселом Городе?"


Давненько я не слышал, чтобы это так называлось. — Примерно столько же, — сказал я.


— А как насчет тех бенгалов?


Я даже не заметил, выиграли они или проиграли. — Действительно что-то, — сказал я.


"Еще бы. Как у тебя дела?"


— Он в Нью-Йорке. Я продолжаю искать его след, но это большой город. Вчера он угрожал женщине, старой подруге Конни Стердевант.


"Хороший."


«Да, он милый. Мне интересно, не слышали ли вы что-нибудь из Кливленда».


— Ты имеешь в виду лабораторную работу. Он прочистил горло. «У нас есть группа крови по сперме».


"Замечательно."


«Я не знаю, насколько это здорово, Мэтт. У него положительная пятерка, и он того же типа, что и муж. Если это твой парень оставил следы, что ж, это не слишком большое совпадение. самая распространенная группа крови На самом деле все трое детей были А-позитивными, а это значит, что мы не могли сказать, чья кровь была на Стердеванте, когда он умер, была ли она их частью или это была вся его кровь из-за огнестрельного ранения. "


«Разве они не могут сделать ДНК-профиль спермы?»


«Возможно, они могли бы, — сказал он, — если бы получили работу сразу, а не ждали ее больше недели. В нынешнем виде все, что вы можете доказать, это то, что ваш подозреваемый не оставил сперму в женщине. что-то другое, кроме положительного пятерки, он сорвался с крючка».


«За содомию. Не обязательно за убийство».


«Ну, я думаю. Во всяком случае, это все, что делают лабораторные данные. Это может помочь ему сорваться с крючка, в зависимости от его группы крови, но точно не поможет».


— Понятно, — сказал я. — Что ж, это разочаровывает, но я узнаю, какая группа крови у Пестрого. Она должна быть в его тюремных записях. Да, кстати, сегодня утром я послал вам кое-что экспресс-почтой, вы должны получить это завтра. набросок художника Мотли вместе с псевдонимом, который он использовал в Нью-Йорке несколько месяцев назад. Что-то, что вы можете использовать, когда будете проверять отели и аэропорты».


Наступила тишина. Затем он сказал: «Ну, Мэтт, я не знаю, будем ли мы это делать».


"Ой?"


— Судя по тому, как все сложилось, у нас нет никаких оснований для возобновления дела. Даже если сперма принадлежала не мужу, что это доказывает? греческий ресторан, может быть, ее муж узнал об этом, и это его разозлило. Дело в том, что у нас нет ни малейшей причины вкладывать силы в дело, которое все еще выглядит открытым и закрытым.


Мы обыграли его вокруг некоторых. Я сказал, что если бы он только выдал ордер, нью-йоркские копы могли бы убрать Мотли с улицы, прежде чем он убил кого-то еще. Он сказал мне, что хотел бы подчиниться, но его шеф никогда на это не пойдет, и даже если бы он это сделал, судья мог бы не согласиться с тем, что у них есть основания для ордера.


«Вы говорите, что он угрожал кому-то», — сказал он. — Вы не можете заставить ее подписать жалобу?


— Возможно. Он не разговаривал с ней напрямую. Он оставил сообщение на ее автоответчике.


— Тем лучше. У тебя есть улики. Если только она не пошла и не стерла их.


"Нет, пленку я сохранил. Но я не знаю, о чем она свидетельствует. Это угроза, но язык завуалирован. И вам будет трудно доказать, что это его голос. Он шептал".


— Чтобы это звучало более жутко? Или чтобы она не узнала его голос?


— Не то. Он хотел, чтобы она знала, кто это. Я думаю, он был осторожен с голосовыми отпечатками. Черт возьми, он был беспечным и глупым двенадцать лет назад. Тюрьма сделала его хитрым.


"Это будет сделано," сказал он. «Возможно, это не реабилитирует их, но точно сделает из них лучших преступников».


* * *


Около трех начался дождь. Я купил на улице зонтик за пять долларов, и он вылетел наизнанку, прежде чем я вернулся в отель. Я оставил его в мусорной корзине и укрылся под навесом, пока шторм немного не утихнет, а затем прошел оставшиеся несколько кварталов до дома. Я вылез из мокрой одежды и сделал несколько телефонных звонков, затем вытянулся и вздремнул.


Было восемь часов, когда я открыл глаза, и только половина восьмого, когда я вошел в подвальный зал для собраний в Сент-Поле. Оратор только что был представлен. Я выпил чашку кофе, нашел место и послушал старую добрую историю о пьянстве на низком уровне. Потеря работы, испорченные отношения, десятки поездок на детоксикацию, попрошайничество в банде бутылок, бесчисленное количество контактов с АА. И вот однажды что-то щелкнуло, и теперь сукин сын стоял там в костюме и галстуке, с выбритым лицом и причесанными волосами, совершенно не похожий на ту историю, которую он рассказывал.


Обсуждение шло по кругу на этом конкретном собрании, и они начали в конце комнаты, так что моя очередь была рано. Я собирался уйти, но он много говорил о похмелье и о том, что если всякая трезвость означала постоянную передышку от похмелья, оно того стоило.


Я сказал: «Меня зовут Мэтт, и я алкоголик, и у меня тоже было сильное похмелье. Я думал, что покончил с ним в трезвости, поэтому я чувствовал себя немного обиженным, когда проснулся с одним из них этим утром. Это казалось несправедливым, и я начал день с довольно хорошей обидой, а потом напомнил себе, что раньше я чувствовал себя так каждое утро своей жизни, и что я воспринимал это как должное, я даже не возражал. к этому очень сильно. Боже мой, нормальный человек, который проснулся с таким чувством, пошел бы в больницу, а я бы просто натянул носки и пошел на работу».


Говорили еще несколько человек, а затем настала очередь женщины по имени Кэрол. «Я никогда не просыпалась с похмелья с тех пор, как была трезвой, — сказала она, — но я отождествляю себя с тем, что сказал Мэтт, в другом смысле. больше с нами не случается. И это неправда. Чудо трезвости не в том, что наша жизнь становится лучше, а в том, что мы остаемся трезвыми, даже когда становится плохо. заболел СПИДом Я не мог поверить, насколько это было несправедливо.Трезвые люди не должны болеть СПИДом!Но дело в том,что они заболевают,и когда заболевают,то умирают,как и все остальные.А трезвые люди не совершают самоубийства. Боже мой, сколько раз я пыталась покончить с собой, когда была пьяна, и я больше этого не делаю, и я думала, что никто не делал, не трезвый А потом сегодня я узнал, как Тони покончил жизнь самоубийством, и я подумал, что это не так. должно было случиться. Но все может случиться, а я до сих пор не могу выпить».


В перерыве я подошел к Кэрол и спросил, был ли Тони членом нашей группы. «Все время приходила сюда», — сказала она. «Трезвые три года. Тони Клири».


«Я не могу его определить».


Я уверен, что вы знали ее, Мэтт. Высокая, темноволосая, примерно моего возраста. Работала в швейном центре, не помню, чем занималась, но она рассказывала, как у нее был роман с боссом. Я уверен, что вы знали ее.


— Боже мой, — сказал я.


«Она никогда не казалась мне склонной к самоубийству. Но я думаю, вы никогда не знаете, не так ли?»


«Мы вышли и поговорили вместе в Квинсе менее недели назад», — сказал я. «Мы вдвоем и Ричи Гельман вместе прошли весь путь до Ричмонд-Хилла». Я просканировала комнату в поисках Ричи, словно он мог подтвердить мои слова. Я не видел его. — Она казалась в отличной форме, — сказал я. «Она звучала нормально».


«Я видел ее в пятницу вечером, и тогда она выглядела нормально. Я не помню, что она сказала, но она не выглядела подавленной или что-то в этом роде».


«После мы перекусили. Она выглядела солидной и довольной, довольной своей жизнью. Что это было, таблетки?»


Она покачала головой. «Она вылетела из окна. Это было в газете, и сегодня в шестичасовых новостях что-то было. не так ли?"


Позвони своему двоюродному брату, гласило сообщение.


На этот раз мне не пришлось пользоваться автоответчиком. Она взяла трубку с первого звонка. — Он звонил, — сказала она.


"А также?"


«Он сказал: «Элейн, я знаю, что ты там. Возьми трубку и выключи машину». И я сделал."


"Почему?"


«Я не знаю, почему. Он сказал мне сделать это, и я это сделал. Он сказал, что у него есть сообщение для вас».


"Какое было сообщение?"


«Мэтт, почему я выключил машину? Он сказал мне сделать это, и я это сделал. Что, если он скажет мне открыть дверь и впустить его? Я собираюсь это сделать?»


«Нет, ты не такой».


"Откуда ты это знаешь?"


«Потому что это было бы небезопасно, и вы бы знали, что этого делать нельзя. Выключение машины не подвергало вас никакой опасности. Есть разница».


"Я думаю."


Я тоже, но я бы держал свои сомнения при себе. Я сказал: «Что это было за сообщение?»


"О да. Это не имело никакого смысла, по крайней мере, я так не думаю. Для меня. Я записала это сразу после того, как он повесил трубку, чтобы не забыть. Куда я это положила?"


Я полагаю, я знал, что это было. У меня должно быть.


— Вот оно, — сказала она. «Скажи ему, что я собираюсь забрать всех его женщин. Скажи ему, что вчерашний день был номер два. Никаких дополнительных сборов за пацана на улице. Он был дивидендом». Что-нибудь из этого имеет для вас смысл?»


"Нет, я сказал. — Но я знаю, что это значит.


Я позвонил Аните. Она вышла замуж во второй раз, и трубку взял ее муж. Я извинился за столь поздний звонок и попросил позвать миссис Кармайкл. Было странно называть ее так, но весь звонок казался странным.


Я сказал ей, что, возможно, беспокою ее зря, но что есть ситуация, о которой она должна знать. Я быстро пробежалась по нему, объяснив, что мужчина, которого я посадила много лет назад, ведет психопатическую вендетту, пытаясь отомстить мне, убив всех моих женщин.


«Только у меня их нет, — сказал я, — так что он был вынужден истолковать эту фразу вольно. Он убил одну женщину, которая была свидетельницей против него, двенадцать лет назад, и он убил другую, которая была моей самой случайной знакомой». Вы можете себе представить. Я даже не знал ее фамилии.


— Но он убил ее. Почему полиция не арестовывает его?


— Я надеюсь, что да. Но пока…


— Думаешь, я в опасности?


«Честно говоря, я не знаю. Он может не знать о твоем существовании, а если и знает, то нет оснований предполагать, что он знает твое имя по браку или твой новый адрес. Но этот парень изобретателен».


— А мальчики?


Один был на службе, другой в колледже на другом конце страны. — Им не о чем беспокоиться, — сказал я. «Его действительно интересуют женщины».


— Вы имеете в виду убийство. Боже. Что, по-вашему, мне следует делать?


Я сделал несколько предложений. Чтобы она подумала об отпуске, если бы это было удобно. В противном случае она уведомит местную полицию и увидит, какую защиту они могут предоставить. Возможно, они с мужем даже захотят подумать о найме частных охранников. И они, безусловно, должны обратить внимание и посмотреть, не преследуют ли их или подсматривают, и не должны открывать двери незнакомцам, и-


«Черт побери, — сказала она. «Мы развелись. Я замужем за другим. Разве это не имеет значения?»


— Не знаю, — сказал я. «Он может быть похож на католическую церковь. Он может не признавать развод».


Мы еще немного поговорили, а потом я попросил ее соединить с мужем и все вместе с ним прошел. Он казался разумным и решительным, и я повесил трубку, чувствуя, что он все обдумает и сделает что-то позитивное. Я только хотел бы сказать то же самое о себе.


Я подошел к окну и посмотрел на город. Когда я переехал, вы могли видеть башни Всемирного торгового центра из моего окна, но с тех пор появились разные строители, съедающие разные части неба. У меня все еще довольно приличный вид, но это не то, что раньше.


Снова шел дождь. Я задавался вопросом, был ли он там. Может быть, он промокнет, может быть, он поймает свою смерть.


Я взяла телефон и позвонила Яне.


Она скульптор, у нее лофт к югу от Канала на Лиспенард-стрит. Я встретил ее еще тогда, когда мы оба выпивали, и мы хорошо выпили у нее дома, она и я. Потом она протрезвела, и мы перестали видеться, а потом я протрезвел, и мы начали снова. А потом он перестал работать, а потом закончился, и никто из нас так и не понял, почему.


Когда она ответила, я сказал: «Джан, это Мэтт. Прости, что звоню так поздно».


— Уже поздно, — сказала она. "Что-то случилось?"


— Определенно, — сказал я. «Я не уверен, повлияет ли это на вас. Боюсь, что может».


"Я не понимаю."


Я прошел через это чуть более подробно, чем с Анитой. Ян видела репортаж о смерти Тони по телевизору, но, конечно же, она не подозревала, что это было что-то иное, чем самоубийство, которым оно выглядело. Не знала она и о том, что Тони участвует в программе.


«Интересно, встречал ли я ее когда-нибудь?»


— Мог бы. Ты приходил в церковь Святого Павла несколько раз.


«И ты пошел с ней на свидание? Ты сказал мне, где, но это вылетело из моей головы».


«Ричмонд Хилл».


— Где это, где-нибудь в Квинсе?


— Где-нибудь в Квинсе, да.


— И поэтому он ее убил? Или вы были чем-то вроде предмета?


"Совсем нет. Она была не в моем вкусе, и она была связана с кем-то на своей работе. Мы даже особо не дружили. вместе."


— И в силу этого…


"Верно."


— Ты уверен, что это не было самоубийство? Конечно, да. Глупый вопрос. Ты думаешь…


"Я не уверен, что я думаю," сказал я. — Он вышел из тюрьмы четыре месяца назад. Он мог бы все четыре месяца таскаться за мной и не видел бы, чтобы я провожу время с тобой. Но я не знаю, что он знает, с кем разговаривал, какие исследования он мог провести. Вы хотите знать, что, по моему мнению, вам следует делать?»


"Да."


«Я думаю, тебе следует сесть в самолет утром первым делом. Заплати наличными за билет и никому не говори, куда собираешься».


"Ты серьезный."


"Да."


— У меня хорошие замки на двери. Я мог бы…


"Нет, я сказал. «Ваше здание не охраняется, а этот человек входит и выходит из разных мест и делает это легко. Вы можете решить рискнуть, но не обманывайте себя, что можете остаться в городе и быть в безопасности».


Она задумалась на мгновение. — Я собирался навестить…


— Не говори мне, — вмешался я.


— Думаешь, линия прослушивается?


«Я думаю, что будет лучше, если никто не будет знать, куда ты идешь, включая меня».


"Я понимаю." Она вздохнула. «Ну, Мэтью, ты заставил меня отнестись к этому серьезно. Я мог бы начать собирать вещи прямо сейчас. Как я узнаю, когда можно безопасно вернуться? Могу я тебе позвонить?»


«В любое время. Но не оставляйте свой номер».


— Чувствую себя шпионом, причем неумелым. А что, если я не смогу до вас дозвониться? Как я узнаю, когда приходить с мороза?


— За пару недель должно хватить, — сказал я. "Так или другой."


Разговаривая с ней по телефону, разговаривая с ней, я боролся с желанием поймать такси до Лиспенард-стрит и заняться ее защитой. Мы могли провести несколько часов, выпивая галлоны кофе и ведя один из напряженных разговоров, характерных для наших отношений с той ночи, когда мы встретились.


Я скучал по этим разговорам. Я скучал по ней, и иногда я думал о том, чтобы попытаться заставить это работать снова, но мы уже предпринимали эту попытку пару раз, и реальность ситуации, казалось, заключалась в том, что мы покончили друг с другом. Мы не чувствовали друг друга, но так оно и было.


Когда все развалилось, я позвонил Джиму Фаберу. «Мне просто трудно это понять», — сказал я ему. «Сама идея, что между нами все кончено. Я честно думала, что все получится».


— Так и было, — сказал он. «Вот как это сработало».


Я почти позвонил ему сейчас.


Я мог бы иметь. Наша договоренность заключалась в том, что я не буду звонить ему после полуночи, а это уже давно миновало. С другой стороны, я мог позвонить ему в любое время дня и ночи, если бы это было срочно.


Я подумал об этом и решил, что нынешние обстоятельства нельзя квалифицировать как чрезвычайные. Мне не грозила опасность выпить, а это единственный случай, который я мог придумать, чтобы оправдать разбудить парня. Как ни странно, мне даже пить не хотелось. Мне хотелось ударить кого-нибудь, или закричать, или сбить стену ногой, но мне не очень хотелось взяться за выпивку.


Я вышел и прогулялся. Дождь превратился в мелкую морось. Я подошел к Восьмой авеню и позволил себе провести восемь кварталов в центре города. Я знал ее дом, я проводил ее до дома. Это было на северо-западном углу, но я не знал, выходит ли ее квартира на улицу или на проспект, так что я не мог точно сказать, куда она спустилась.


Иногда прыгун приземляется с достаточной силой, чтобы разрушить бетон. Я не видел разбитого тротуара. Конечно, у нее был Фицрой, чтобы смягчить ее падение и поглотить большую часть его силы.


Никаких пятен на асфальте. Крови было бы много, наверное, много, но дождя было достаточно, чтобы смыть то, что уборщики могли пропустить. Конечно не всегда смывается. Иногда впитывается.


Может, там была кровь, а я просто не видел. В конце концов, была ночь, и тротуар был мокрым. Вы вряд ли заметите пятна крови в таких условиях, особенно если не знаете, где именно их искать.


По всему городу пятна крови, если знать, где искать.


Во всем мире, я полагаю.


Я, должно быть, потратил час на прогулку. Я думал остановиться у Грогана, но знал, что это плохая идея. Мне было не до разговоров, и я не хотел позволять себе баловаться одиночеством в баре. Я просто продолжал идти, и когда дождь усилился, я даже не возражал. Я прошел через него и позволил ему замочить меня.


Все твои женщины, Скаддер. Господи, сумасшедший хотел отобрать у меня женщин, которых у меня не было. Я едва знал Конни Куперман и не вспоминал о ней долгие годы. И кто были его другие цели? Элейн, сыгравшая потрепанную леди из Шалотт для моего проржавевшего Ланселота. Анита, моя жена много лет назад, и Ян, моя девушка несколько месяцев назад. И Тони Клири, которая имела дурное суждение пойти со мной на гамбургер.


Должно быть, он преследовал нас той ночью. Мог ли он преследовать нас до самого Ричмонд-Хилла? Это казалось невозможным. Может быть, он просто был поблизости, прятался и подобрал нас по дороге к Армстронгу или шел к ней домой.


Я продолжал ходить, пытаясь разобраться.


Наконец я упаковала его, вернулась в свой гостиничный номер и повесила мокрую одежду сушиться. На улице стало холодно, и я обратил на это внимание так же мало, как на дождь, и продрог до костей. Я постоял под горячим душем, а потом заполз в постель.


Лежа там, я думал, или обойти близко к краю один. Он был там, угрожая всем этим женщинам, которые когда-то были моими, и вот я, бегая вокруг, как жонглер, пытаясь удержать все мячи в воздухе. Пытаясь спасти их, пытаясь защитить их, Элейн, Аниту и Яна, и в процессе пытаясь удержать их. Пытаясь, в некотором смысле, подтвердить их статус, как он их назвал, — мои женщины, мои.


Пытаясь в процессе отрицать правду, закрывать глаза на действительность. Не заметить тот горький факт, что эти женщины не были моими и, вероятно, никогда не были моими. Что у меня никого не было и, вероятно, никогда не будет.


Что я был совсем один.


При дневном свете вы могли видеть пятна крови, хотя вам пришлось бы искать их, чтобы понять, что это такое. Я пошел туда с Джо Даркиным, и швейцар указал на место посадки Тони. Это было на боковой улице, примерно в двадцати ярдах к западу от входа в здание.


Швейцар был латиноамериканским ребенком, его плечи были слишком узкими для пиджака его формы, его усы были редкими и нерешительными. У него был выходной в воскресенье, но я все равно показал ему набросок Пестрого. Он посмотрел на это и покачал головой.


Даркин получил ключ, и мы поднялись наверх и вошли в ее квартиру. Никто не удосужился закрыть окно, а накануне в некоторых из них шел дождь. Я перегнулся через подоконник и попытался увидеть место, где она упала. Я ничего не видел, и приступ головокружения заставил меня втянуть голову и выпрямиться.


Даркин подошел к кровати. Он был сделан, и часть одежды была аккуратно сложена у его подножия. Темно-синяя юбка, не совсем белая блузка, темно-серый вязаный кардиган. Пара кружевных белых трусиков. Бюстгальтер, тоже белый, с большими чашками.


Он поднял лифчик, осмотрел его, положил обратно.


— Большая девочка, — сказал он и посмотрел в мою сторону, чтобы проверить мою реакцию. Не думаю, что я показал много. Он зажег сигарету, вытряхнул спичку и огляделся в поисках пепельницы. Их не было. Он подул на спичку, чтобы убедиться, что она остыла, и осторожно положил ее на край ночного столика.


— Ваш парень сказал, что убил ее, — сказал он. "Это так?"


— Вот что он сказал Элейн.


— Элейн свидетель против него? Это было двенадцать лет назад, когда все это дерьмо началось?


"Вот так."


«Вы не думаете, что он похож на некоторых из этих арабских террористов, не так ли? Самолет падает, они говорят по телефону, заявляя, что это его заслуга».


"Я так не думаю."


Он затянулся сигаретой и выпустил дым. "Нет, я думаю, что нет," сказал он. «Ну, это могло быть убийство. Я не понимаю, как можно исключать это. Он подошел к двери. "Она заперла это, заперла засов. Что это доказывает в любом случае? Это не делает из этого дело о запертой комнате. Вы можете заблокировать засов изнутри, повернув эту штуку здесь, или вы можете сделать это, когда вы уйти, заперев ее на ключ. Он выставляет ее в окно, берет ключ, запирает за собой на выходе. Ничего не доказывает.


"Нет."


«Конечно, нет никакой записки. Я никогда не люблю самоубийство без записки. Должен быть закон».


— Что бы вы хотели за пенальти?


«Ты должен вернуться и жить». Он рефлекторно огляделся в поисках пепельницы, затем стряхнул пепел на паркет. "Раньше считалось преступлением попытка самоубийства, хотя я никогда не слышал, чтобы кто-то преследовался за это. Идиотский закон. Делает преступлением попытку сделать что-то, что не является преступлением, если вы преуспели в этом. Вот вам один, своего рода идиотский вопрос. появляется на сержантском экзамене. Скажем, она выпадает из окна и попадает в ребенка Фицроя. Он умирает, но он прерывает ее падение, и она выживает. В чем она виновата?


"Я не знаю."


— Я полагаю, это либо убийство по преступной небрежности, либо непредумышленное убийство второго. И такие инциденты бывали. Не с двадцати с лишним этажей, а когда кто-то прыгает, скажем, с четырех этажей.


"Нет."


- Я думаю, что слабоумие было бы неплохой защитой. Что я и сделаю, так это позвоню и вызову сюда лаборантов. Будет даром Божьим, если я найду какие-нибудь его отпечатки на оконной раме, разве не так? не сейчас?»


«Или где-нибудь в квартире».


— Куда угодно, — согласился он. "Но я не думаю, что нам повезет, не так ли?"


"Нет."


"Будьте милы, если мы это сделали. Пара полицейских из нашего дома были первыми на месте происшествия, так что если есть дело, то это наше дело, и я бы чертовски хотел повесить его на шею твоему парню. Но все говорит о том, что это парень, который не оставляет отпечатков. Он звонил ей дважды, верно? Первый раз шептал.


"Вот так."


«И это то, что вы записали: неопознанный мужчина шепчет и говорит, что послал цветы. И неопределенная угроза, говорит, что еще не ее очередь, но не говорит, что ее очередь для чего. Попробуй сделать из этого дело».


Он искал место, чтобы избавиться от сигареты. Его глаза переместились на пол, затем на открытое окно. Вместо этого он подошел к кухонной раковине, подержал сигарету под краном и выкинул окурок в мусорное ведро.


Он сказал: «Тогда, когда он действительно угрожает ей и говорит нормальным голосом, это происходит после того, как он говорит ей выключить машину, и, конечно же, она делает то, что он говорит, и выключает ее. Итак, мы получили ее слова, что он угрожал ей, и ее слова о том, что он признался в убийстве Клири и Фицроя. И даже это мелочь, потому что он не сказал, что именно он сделал, и не назвал никого по имени».


"Верно."


«Поэтому, если у нас нет каких-то вещественных доказательств, я не вижу, что у нас есть вещь. Я скопирую этот набросок, и мы попробуем его на швейцаре, парне, который был в то утро, и остальные члены экипажа тоже, на случай, если кто-нибудь заметит, как он прятался в помещении в последние несколько дней. Хотя я не ожидал бы многого. ему ее убийства. Сначала вы должны установить, что было убийство, и я не знаю, как вы можете это сделать.


— А как насчет медицинских показаний?


"Что насчет этого?"


«Что послужило причиной смерти?»


Он посмотрел на меня.


— Разве не было вскрытия?


"Это необходимо. Вы это знаете. Но вы также знаете, как они выглядят после того, как упадут так низко. Вам нужны медицинские доказательства? Клири упала вниз головой, и ее голова столкнулась с головой Фицроя. Даже не думайте о вероятности этого, но это случилось. Вы знаете, как выглядят их головы? Пока судмедэксперт не найдет в ней пулю, он будет констатировать, что она умерла от травм, полученных при падении. Вы думаете, что он мог ее убить первый."


"Это кажется вероятным."


— Ага, но иди докажи. Вполне вероятно, что он вырубил ее и выбросил без сознания. Что ты собираешься найти, следы на ее горле? Доказательства удара по голове?


«Как насчет спермы? Он оставил немного в женщине из Огайо».


«Да, и они даже не могли сказать, чей это был. Я скажу тебе кое-что, Мэтт, если они найдут сперму в Клири, это может быть даже Фицрой, то, как они вдвоем разделили свои последние минуты и все такое. Это Мотли, что это доказывает? Закон не запрещает ложиться в постель с женщиной. Закон не запрещает даже трахать ее в задницу. Он потянулся за очередной сигаретой, передумал. "Я вам скажу," сказал он, "мы не собираемся достать этого парня для Клири. Не без очень веских доказательств отпечатков пальцев, и, вероятно, даже не с этим. Разместив его на месте происшествия, даже в комнате с ней, не делает его убийством или его убийцей».


"Что значит?" Он посмотрел на меня. — Что же нам делать, ждать труп с его подписью?


— Он облажается, Мэтт.


— Возможно, — сказал я. «Я не знаю, смогу ли я подождать».


Дуркин был хорош. Он мог не верить, что у этого дела есть шансы на что-нибудь, но он все равно действовал, не теряя времени. Он сразу же вызвал туда лаборантов и в тот же день позвонил мне с отчетом.


Плохая новость заключалась в том, что нигде в квартире Клири не нашли ни одного отпечатка Мотли. Хорошей новостью, если можно так назвать, было отсутствие отпечатков в важных местах на раме и подоконнике окна, из которого она вылезла, что, как правило, указывало на то, что кто-то либо позаботился не оставлять отпечатков, либо вытер их. их прочь после того, как тело очистило окно. Это нельзя было назвать доказательством, люди не оставляют отпечатков каждый раз, когда касаются поверхности, но это помогло нам подтвердить то, что мы уже знали. Что Тони Клири не покончила с собой. Что у нее есть помощь.


Все, что я мог придумать, это то, что я уже делал. Разговаривать с людьми. Стук в двери. Показывал всем свой набросок и раздавал его копии вместе с карточками из моего уменьшающегося запаса.


Это навело меня на мысль о Джиме Фабере, который напечатал их мне в подарок. Позвоните своему спонсору — это то, что вы постоянно слышали на собраниях. Не пей, ходи на встречи, читай Большую Книгу, звони своему спонсору. Я не пил и ходил на собрания. Я не мог придумать, что Большая Книга может сказать об игре в прятки с мстительным психопатом, и я не полагал, что Джим был авторитетом в этом вопросе. Я все-таки позвонил ему.


"Может быть, вы ничего не можете сделать," сказал он.


«Это полезная мысль».


«Я не знаю, полезно это или нет. Вероятно, это не очень обнадеживает».


— Не очень, нет.


«Но, может быть, это так. Может быть, это просто способ признать, что вы уже предпринимаете все необходимые действия. Найти человека, который не хочет, чтобы его нашли в городе размером с Нью-Йорк, должно быть, все равно, что найти иглу из пословицы. в столь же пресловутом стоге сена».


"Что-то такое."


— Конечно, если бы вы могли привлечь полицию…


«Я пытался. На данном этапе есть предел тому, что они могут сделать».


«Так что это звучит так, как будто вы делаете все, что можете, и корите себя, потому что не можете сделать больше. И беспокоитесь, потому что все это выходит из-под вашего контроля».


"Ну, это так."


«Конечно, это так. Мы не можем контролировать, как все обернется. Вы это знаете. Все, что мы можем сделать, это принять меры и передать результаты».


«Просто сделайте свой лучший выстрел и уходите от него».


"Вот так."


Я думал об этом. «Если мой лучший выстрел недостаточно хорош, другие люди получат его в шею».


«Я понимаю. Вы не можете отпустить управление, потому что ставки слишком высоки».


"Что ж-"


«Ты помнишь Третий Шаг?» Да, конечно, но он все равно чувствовал себя обязанным процитировать его. «Приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь заботе Бога, как мы Его понимали». Вы можете переворачивать мелкие вещи, но когда наступает время повседневных будней, вы должны взять их под свой контроль».


«Я понял суть».


«Хотите разобраться с Третьим Шагом? Вот вам программа из двух пунктов.


— Спасибо, — сказал я.


— Ты в порядке, Мэтт? Ты ведь не будешь пить?


«Нет. Я не собираюсь пить».


— Тогда ты в порядке.


— Да, я потрясающий, — сказал я. «Знаешь, когда-нибудь я позвоню тебе, и ты скажешь мне то, что я хочу услышать».


«Вполне возможно. Но в тот день, когда это произойдет, вам лучше найти себе другого спонсора».


Я проверил стол около шести, и там было сообщение, чтобы позвонить Джо Даркину. Он уехал на день, но у меня был его домашний номер. — Я просто подумал, что ты захочешь это знать, — сказал он. «Я разговаривал с помощником судмедэксперта, и он сказал, забудьте об этом. Он сказал, что трудно сказать, где один из них начался, а другой закончился. Он сказал: «Скажи своему другу, чтобы он поднялся на вершину Эмпайр-стейт-билдинг». и бросьте туда грейпфрут, а затем скажите ему, чтобы он спустился на тротуар и попытался выяснить, из какой части Флориды он прибыл. "


— Что ж, мы пытались, — сказал я. «Это главное».


Я повесил трубку, думая, что Джим гордился бы мной. Мое отношение улучшалось как на дрожжах, и в любую минуту я мог стать первым кандидатом на канонизацию.


Конечно, это ничего не изменило. У нас по-прежнему ничего не было, и мы никуда не шли.


Я пошел на встречу в тот вечер.


Мои ноги, порожденные привычкой, направились к собору Святого Павла вскоре после восьми. Я оказался в квартале от большой старой церкви, и что-то остановило меня.


Мне было интересно, кого я подвергну опасности, появившись там.


От этой мысли меня пробрал озноб, как будто кто-то начертил скрипучим мелом по Великой доске в небе. Моя тетя Пег, упокой ее господь, сказала бы, что гусь только что прошелся по моей могиле.


Я чувствовала себя прокажённой, Тифозной Мэри, переносящей вирус, способный превратить невинных в жертв убийц. Впервые с тех пор, как я вошла в дверь, мне было небезопасно идти на собрание моей домашней группы. Не опасно для меня, но опасно для других.


Я сказал себе, что это не имеет смысла, но не мог избавиться от этого чувства. Я повернулся и отступил на угол Пятьдесят восьмой и Девятой и попытался здраво мыслить. Это был вторник. У кого еще была встреча во вторник вечером?


Я поймал такси и вышел у больницы Кабрини на 20-й Восточной улице. Встреча проходила в конференц-зале на третьем этаже. У оратора была густая копна волнистых седых волос и очаровательная улыбка. Он был бывшим менеджером по рекламе и был женат шесть раз. У него было в общей сложности четырнадцать детей от разных жен, и он не подавал налоговую декларацию с 1973 года.


«Вещи немного вышли из-под контроля», — сказал он.


Теперь он был продавцом спортивных товаров в дисконтном розничном магазине на Южной Парк-авеню и жил один. «Всю свою жизнь я боялся одиночества, — сказал он, — а теперь обнаружил, что мне это нравится».


Хорошо тебе, подумал я.


На встрече не было никого, кого я знал, хотя в комнате было несколько знакомых лиц. Я не поднял руки во время обсуждения и выскользнул перед заключительной молитвой, не сказав никому ни слова.


Было холодно. Я прошел несколько кварталов, затем сел на автобус.


Джейкоб был дежурным и сказал мне, что мне звонили по телефону. Я взглянул на свою коробку. В нем ничего не было.


«Она не оставила сообщения».


— Это была женщина?


— Поверь. Каждый раз одна и та же, спрашивала о тебе, говорила, что перезвонит. Кажется, она звонит каждые пятнадцать-двадцать минут.


Я поднялся наверх и позвонил Элейн, но это была не она. Мы поговорили несколько минут. Потом я повесил трубку и зазвонил телефон.


Голос был богатым контральто. Без преамбулы она сказала: «Я рискую».


"Как?"


«Если бы он знал об этом, — сказала она, — я была бы мертва. Он убийца».


"Кто?"


«Тебе следует знать. Тебя зовут Скаддер, не так ли? Не ты ли развешивал свою фотографию по всей улице?»


"Я мужчина."


Наступило молчание. Я мог сказать, что она не повесила трубку, но я задавался вопросом, могла ли она положить трубку и уйти. Затем голосом чуть громче шепота она сказала: «Я не могу сейчас говорить. Оставайтесь на месте. Я перезвоню через десять минут».


Это было больше похоже на пятнадцать. На этот раз она сказала: «Я боюсь, чувак. Он убьет меня в горячую секунду».


— Тогда зачем звонить мне?


«Потому что он все равно может убить меня».


«Просто скажи мне, где я могу найти его. Он не вернется к тебе».


"Ага?" Она обдумала это. "Ты должен встретиться со мной," сказала она.


"Хорошо."


«Мы должны поговорить, понимаешь? Прежде чем я тебе что-нибудь скажу».


«Хорошо. Выберите время и место».


"Черт. Который сейчас час? Около одиннадцати. Встретимся в полночь. Можешь сделать это?"


"Где?"


— Вы знаете Нижний Ист-Сайд?


«Я могу найти дорогу».


«Встретимся в дерьме, я сумасшедший, чтобы делать это». Я ждал ее. — Место под названием «Гарден Гриль». Это на Ридж-стрит, чуть ниже Стентона. Ты знаешь, где это?


— Я найду.


«Это на правой стороне улицы, если вы едете в центр города. И там есть ступеньки, ведущие вниз с улицы. Если вы не ищете его, вы можете его пропустить».


— Я найду. Ты сказал полночь? Как я тебя узнаю?


«Ищи меня в баре. Длинные ноги и каштановые волосы, и я буду пить «Роб Рой» прямо сейчас». Гортанный смешок. «Ты мог бы купить мне добавку».


Ридж-стрит проходит к югу от Хьюстон-стрит в семи или восьми кварталах к востоку от Первой авеню. Это не очень хороший район, но тогда он никогда не был. Более века назад узкие улочки начали заполняться убогими многоквартирными домами, брошенными в спешке для размещения толпы иммигрантов, прибывающих из Восточной Европы. Здания оставляли желать лучшего, когда они были новыми, и годы не были для них хорошими.


Многие из них ушли. На участках Нижнего Ист-Сайда многоквартирные дома уступили место проектам жилья для малоимущих, которые, возможно, стали худшими местами для жизни, чем лачуги, которые они заменили. Ридж-стрит, тем не менее, оставалась непрерывным двойным рядом пятиэтажных многоквартирных домов, с редкими промежутками в виде усыпанного щебнем участка, где кто-то снес здание после того, как кто-то другой сжег его.


Такси высадило меня на углу улиц Ридж и Хьюстон за несколько минут до двенадцати. Я стоял там, пока водитель делал быстрый разворот и искал более зеленые пастбища. Улицы были пусты, и, конечно же, все магазины Хьюстона были темными, и большинство из них были закрыты ставнями из гофрированной стали, черными от неразборчивых граффити.


Я шел на юг по хребту. На другой стороне улицы женщина ругала ребенка по-испански. Через несколько домов трое юношей в кожаных куртках осмотрели меня и, видимо, решили, что я доставляю больше хлопот, чем того стою.


Я пересек Стэнтон-стрит. Садовый гриль, который не так уж сложно найти, если искать, находился в четвертом здании от угла. Кусочек неона в непрозрачном окне объявил свое имя. Я прошел дюжину ярдов мимо него и проверил, не привлекаю ли я внимания. Я, кажется, не был.


Я вернулся назад и спустился на полпролета к тяжелой двери со стальной сеткой на окне. Само стекло было затемнено, но через него я мог видеть интерьер бара. Я открыл дверь и вошел в настоящее ведро с кровью.


Бар тянулся вдоль длинной узкой комнаты. Там было двенадцать или пятнадцать человек, стоящих или занимающих табуреты со спинками, и несколько голов повернулись при моем входе, но никто не проявил чрезмерного интереса. Напротив бара стояла дюжина столиков, и, возможно, половина из них была занята. Освещение было тусклым, а воздух был густым от дыма, большей частью табака, но немного марихуаны. За одним из столиков мужчина и женщина делили косяк, передавая его туда-сюда, держа его в замысловатой клипсе. Они не смотрели в страхе перед арестом, и неудивительно; Арестовать кого-то здесь за хранение марихуаны было бы все равно, что раздавать повестку о переходе улицы в разгар расовых беспорядков.


Одна женщина сидела в одиночестве у барной стойки и пила что-то из стакана на ножке. Волосы до плеч были каштановыми, а красные блики казались пятнами крови в приглушенном свете. На ней были красные шорты поверх черных сетчатых колготок.


Я подошел и встал у стойки, оставив между нами пустой стул. Когда подошел бармен, я повернулся и поймал ее взгляд. Я спросил ее, что она пьет.


— Роб Рой, — сказала она.


Это был голос, который я слышала по телефону, низкий и хриплый. Я сказал бармену дать ей еще, а себе заказал колу. Он принес напитки, я сделала глоток и скривилась.


«Кока-кола здесь», — сказала она. «Я должен был что-то сказать».


«Это не имеет значения».


«Вы, должно быть, Скаддер».


— Ты не сказал мне своего имени.


Она подумала об этом, и я на мгновение посмотрел на нее. Она была высокой, с широким лбом и резко очерченным вдовьим затылком. На ней было короткое болеро поверх корсета того же цвета, что и ее шорты. Ее живот был обнажен. У нее был полный рот с ярко-красной помадой, и у нее были большие руки с ярко-красным лаком на ногтях.


Для всего мира она выглядела как шлюха, и я не представлял, как она может быть кем-то другим. Она тоже была похожа на женщину, если не обращать внимания на тембр голоса, размер рук, контур горла.


«Вы можете звать меня Кенди», — сказала она.


"Хорошо."


— Если он узнает, что я звонил тебе…


«Он не узнает от меня, Кенди».


«Потому что он убьет меня. И ему не придется долго думать, чтобы сделать это».


— Кого еще он убил?


Она поджала губы и беззвучно свистнула. — Я не говорю, — сказала она.


"Хорошо."


«Что я могу сделать, я могу показать вам, где он остановился».


— Он сейчас там?


«Конечно, нет. Он где-то на окраине города. Чувак, если бы он был где-нибудь по эту сторону Четырнадцатой улицы, я бы не разговаривал с тобой здесь». Она поднесла руку ко рту, подула на ногти, как будто они были только что накрашены, и ей хотелось ускорить их высыхание. "Я должен получить что-то за это," сказала она.


"Что ты хочешь?"


"Я не знаю. Чего все всегда хотят? Денег, я думаю. Потом, когда вы получите его. Что-нибудь."


«Тебе что-нибудь найдется, Кенди».


«Я делаю это не из-за денег, — сказала она. «Но если ты сделаешь что-то подобное, ты должен получить за это что-то».


"Ты сможешь."


Она коротко кивнула, поднялась на ноги. Ее стакан был все еще наполовину полон, и она опрокинула его и проглотила, ее кадык покачивался при этом. Она была мужчиной или, по крайней мере, родилась им.


В некоторых частях города большинство уличных девушек — мужчины в одежде. Большинство из них получают гормоны, и у некоторых есть силиконовые имплантаты груди; как и Кенди, у них более впечатляющие сундуки, чем у большинства их настоящих конкурентов-женщин. Некоторым сделали операцию по смене пола, но большинству тех, кто на улице, еще не так далеко, и они, возможно, ударились о тротуар, чтобы накопить на свои операции. Для некоторых из них операция в конечном итоге будет включать процедуру бритья адамова яблока. Я не думаю, что есть что-то доступное, чтобы уменьшить размер рук и ног, но, вероятно, где-то доктор работает над этим.


— Дай мне пять минут, — сказала она. «Тогда идите на угол Стэнтон и Атторни. Я буду идти медленно. Догоните меня, когда я дойду до угла, и мы пойдем оттуда».


"Куда мы пойдем?"


«Это всего лишь пара кварталов».


Я потягивал свою безалкогольную колу и дал ей фору, о которой она просила. Затем я взял сдачу и оставил доллар на стойке. Я вышел за дверь, поднялся по лестнице на улицу.


Холодный воздух бодрил после теплой духоты в Garden Grill. Я хорошенько осмотрелся, прежде чем подошел к углу Стэнтона и посмотрел на восток, в сторону Атторни. Она уже преодолела половину квартала, прогуливаясь по улицам, как неоновая вывеска. Я увеличил скорость и догнал ее в нескольких ярдах от поворота.


Она не смотрела на меня. «Мы поворачиваем здесь», — сказала она и свернула налево на Атторни. Она была очень похожа на Ридж-стрит, те же полуразрушенные многоквартирные дома, та же атмосфера беспокойного отчаяния. Под уличным фонарем на земле низко стоял «форд» нескольких лет выпуска со снятыми всеми четырьмя колесами. Уличный фонарь через дорогу погас, как и еще один дальше по кварталу.


Я сказал: «У меня с собой мало денег. Меньше пятидесяти долларов».


— Я сказал, что вы можете заплатить мне позже.


«Я знаю. Но если это была подстава, денег недостаточно, чтобы окупить ее».


Она посмотрела на меня, и на ее лице появилось страдальческое выражение. «Ты думаешь, это то, о чем идет речь? Чувак, за полчаса я зарабатываю больше, чем я когда-либо мог бы тебя прокатить, и мужчины, от которых я получаю это, все улыбаются, когда они дают мне это».


— Как скажешь. Куда мы идем?


"В следующем квартале. Вот увидишь. Скажи, вот его портрет? Кто-то его нарисовал, да?"


"Вот так."


«Похоже на него. Глаза тоже в самый раз. Чувак, он смотрит на тебя, эти глаза просто проходят сквозь тебя, ты понимаешь, о чем я?»


Мне это не понравилось. Что-то было не так, что-то пошло не так с тех пор, как я спустилась по темной лестнице в бар. Я не знал, насколько это было моим собственным полицейским инстинктом и насколько заразной тревогой, которую я перенял от Кенди. Что бы это ни было, мне это не понравилось.


— Сюда, — сказала она, потянувшись к моей руке. Я высвободил руку, и она отпрянула и уставилась на меня. — Что случилось, ты не выносишь, когда к тебе прикасаются?


"Куда мы идем?"


"Прямо там."


Мы стояли у входа на пустырь, где когда-то стоял многоквартирный дом. Теперь дорогу преградил циклонный забор, увенчанный спиральной проволокой, но кто-то прорубил в заборе калитку. За ней виднелась выброшенная мебель, сгоревший диван и несколько выброшенных матрасов.


— В одном из зданий в следующем квартале есть подсобка, — сказала она почти шепотом. «Кроме того, что он опечатан, вы не можете войти с другой улицы. Единственный путь лежит здесь через стоянку. Вы можете жить в этом квартале и никогда не знать об этом».


— И вот где он?


"Вот где он остается. Слушай, парень, просто пойдем со мной туда, где ты увидишь вход. Ты никогда не найдешь его, если я тебе не укажу".


Я остановился на мгновение, прислушиваясь. Не знаю, что я ожидал услышать. Кенди шагнула через отверстие в заборе, даже не оглядываясь на меня, и когда она была в нескольких ярдах впереди, я бросился за ней. Я знал лучше, но это, казалось, не имело значения. Я чувствовал себя Элейн. Он сказал ей взять трубку и выключить автоответчик, и знание этого не помогло. Она сделала то, что он сказал ей.


Я шел медленно, пробираясь сквозь обломки под ногами. На улице с самого начала было темно, и становилось темнее с каждым шагом, который я делал на стоянке. Я не мог пройти больше десяти ярдов, когда услышал шаги.


Прежде чем я успел повернуться, голос сказал: «Все в порядке, Скаддер. Держи прямо здесь».


Я начал поворачиваться вправо. Прежде чем я успел отойти на какое-то расстояние, прежде чем я даже начал двигаться, его рука сомкнулась на моей левой руке чуть выше локтя. Его хватка усилилась, и его пальцы что-то нашли — нерв, точку давления, — потому что боль пронзила меня ножом, и моя рука от локтя до локтя отмерла. Его другая рука двинулась, чтобы схватить меня за правую руку, но выше, ближе к плечу, а его большой палец ощупывал подмышку. Он навалился, и я почувствовала еще один приступ боли вместе с волной тошноты, прокатившейся из глубины моего желудка.


Я не издал ни звука и не пошевелил ни одним мускулом. Я снова услышал шаги и хруст битого стекла под ногами, когда Кенди вернулась и появилась в нескольких футах от меня. От одной из ее золотых сережек-кольцов блеснул луч света.


— Извини, — сказала она. В ее тоне не было насмешки, но и извинения тоже.


— Обыщите его, — сказал Мотли.


— У него нет пистолета, глупыш. Он просто рад меня видеть.


"Погладить его."


Ее руки порхали, как маленькие птички, похлопывая меня по груди и бокам, кружили вокруг моей талии, чтобы нащупать пистолет, заткнутый за пояс. Она опустилась передо мной на колени, чтобы провести по внешней стороне моих ног до лодыжки, затем провела руками по внутренней стороне ног к паху. Там ее руки задержались на долгое мгновение, обхватывая, поглаживая. Прикосновение было одновременно насилием и лаской.


«Определенно перед операцией», — объявила она. «И никакого оружия. Или ты хочешь, чтобы я провел обыск с раздеванием, Джей Эл?»


"Достаточно."


«Ты уверен? У него может быть оружие в голове, Джей Л. У него может быть целая базука».


— Теперь можешь идти.


— Я бы с удовольствием поискал.


— Я сказал, что ты можешь идти прямо сейчас.


Она надулась, затем сбросила позу и положила свои большие руки мне на плечи. Я чувствовал запах ее духов, пьянящий и цветочный, наложенный на запах тела неопределенного пола. Она немного приподнялась на цыпочках и наклонилась вперед, чтобы поцеловать меня в губы. Ее губы были приоткрыты, а язык высунулся. Потом она отпустила меня и отстранилась. Выражение ее лица было затуманенным, непроницаемым в полумраке.


«Мне очень жаль, — сказала она. А потом она проскользнула мимо меня и исчезла.


— Я мог бы убить тебя прямо сейчас, — сказал он. Его тон был ровным, холодным, бесстрастным. — Своими руками. Я могу парализовать тебя болью. А потом выпишу тебе билет на погост.


Он по-прежнему держал меня, как прежде, одной рукой над левым локтем, другой у правого плеча. Давление, которое он оказывал, было болезненным, но терпимым.


— Но я обещал сохранить тебя напоследок. Сначала всех твоих женщин. А потом тебя.


"Почему?"


«Дамы вперед. Это всего лишь вежливость».


"Почему все это?"


Он рассмеялся, но это не прозвучало как смех. Возможно, он читал последовательность слогов с подсказки, ха-ха-ха-ха-ха. «Вы отняли у меня двенадцать лет жизни», — сказал он. «Они меня заперли. Ты знаешь, каково это быть запертым?»


«Это не должно было быть двенадцать лет. Ты мог вернуться на улицу через год или два. Ты тот, кто решил усложнить это время».


Его хватка усилилась, и мои колени подогнулись. Я мог бы упасть, если бы он не держался. «Я не должен был отсидеть и дня», — сказал он. «Нападение на сотрудника полиции при отягчающих обстоятельствах». Я никогда не нападал на тебя. Ты напал на меня, а потом подставил. Они отправили в тюрьму не того человека».


"Ты принадлежал там."


«Почему? Потому что я съезжался к одной из ваших женщин, и вы не могли ее удержать? Можете ли вы?"


Я ничего не сказал.


«Ах, но вы совершили ошибку, подставив меня. Вы думали, что тюрьма уничтожит меня. Она уничтожает многих мужчин, но вы должны понять, как она работает. Она ослабляет слабых и укрепляет сильных».


"Так это работает?"


— Почти всегда. Полицейские долго не задерживаются в тюрьме. Они почти никогда не выходят живыми. умирают в стенах. Но сильные становятся только сильнее. Вы знаете, что сказал Ницше? «То, что не разрушает меня, делает меня сильнее». Аттика, Даннемора, каждый косяк, в котором я был, только делал меня сильнее».


«Тогда ты должен быть благодарен мне за то, что я отправил тебя туда».


Он отпустил мое плечо. Я переместил свой вес, пытаясь сбалансировать себя, чтобы я мог оттолкнуться ногой назад, царапая его голень, наступая на его подъем. Прежде чем я успел пошевелиться, он ткнул меня пальцем в почку. С тем же успехом он мог использовать меч. Я вскрикнул в агонии и упал вперед, тяжело приземлившись на колени.


«Я всегда был сильным, — сказал он. «В моих руках всегда была большая сила. Я никогда не работал над этим. Она всегда была рядом». Он схватил меня за плечи, поднял на ноги. Я даже не мог подумать о том, чтобы ударить его ногой. Моим ногам не хватило силы удержать меня в вертикальном положении, и если бы он отпустил меня, думаю, я бы упал.


«Но я тренировался в тюрьме», — продолжил он. «У них были гири на прогулочном дворе, и некоторые из нас тренировались весь день. Особенно негры. Вы видели, как они обливались потом, воняли, как свиньи, накачивали себя, превращались в мускулистых уродов. Я работал вдвое усерднее, чем они, но все, что я прибавил, — это сила, а не объем. Бесконечные подходы, большое количество повторений. Я никогда не становился больше, но превратил себя в кованое железо. Я становился все сильнее и сильнее».


«В Огайо тебе понадобился нож. И пистолет».


«Мне они были не нужны. Я их использовала. Муж был мягким, как мальчик-пончик из Пилсбери. Я могла бы проткнуть его пальцами насквозь. Он помолчал какое-то время, а когда снова заговорил, его голос стал мягче. «Я использовал нож на Конни, просто чтобы она выглядела хорошо. К тому времени она уже была мертва в своей душе.


— А дети?


«Просто прибираюсь». Одна рука скользнула по моей грудной клетке, и ему не потребовалось много времени, чтобы найти нужное место. Он надавил кончиком пальца, и боль была подобна удару током, иррадиируя вниз по моим рукам и ногам, лишая меня сопротивления. Он подождал мгновение, затем чуть сильнее надавил на то же место. Я почувствовал, что качаюсь на грани потери сознания, у меня кружится голова от головокружения, когда я смотрю вниз в черноту.


Я не знал, что, черт возьми, делать. Мои возможности были ограничены — я не мог попробовать ничего физического. Насколько я мог судить, он был так же силен, как и утверждал, и я едва мог держать себя в вертикальном положении, не говоря уже о том, чтобы атаковать. Все, что я пробовал, должно было быть психологическим по своей природе, и я чувствовал себя так же превосходно в этом отношении. Я не знал, какая стратегия лучше: говорить или молчать, требуется ли противодействие или согласие.


Я попытался пока помолчать, возможно, из-за того, что нечего было сказать. Он тоже не говорил, позволяя говорить своим пальцам, нажимая на разные точки на моей грудной клетке, вокруг лопаток и ключиц. Его прикосновение было болезненным, несмотря на то, что его инстинкт безошибочно вел его к лучшим целям, но он не оказывал давления. Его пальцы играли со мной, как мандарин с камнем для беспокойства.


Он сказал: «Мне не нужен был нож с Антуанеттой. Или пистолет».


— Почему ты убил ее?


— Она была одной из ваших женщин.


— Я едва знал ее.


— Я убил ее своими руками, — сказал он, произнося слова, словно смакуя воспоминание. «Глупая корова. Она так и не узнала, кто я такая и за что я ее наказываю. «Я дам тебе денег, — сказала она. — Я сделаю все, что ты захочешь», — сказала она. Но ты это уже знаешь».


«Я никогда не спал с ней».


«Я не спал с ней, — сказал он. — Я просто трахнул ее, как овцу. Или курицу. Ты им шею сворачиваешь, когда кончаешь, так с цыплятами. Я не сворачивал ей шею. Я сломал ее. ломается».


Я ничего не сказал.


— А потом в окно. Просто повезло, что она сбила мальчика, когда спускалась.


"Удача."


«Я пытался для Андреа».


"Кто?"


«Его девушка. Я, конечно, не ожидал никого ударить, но я старался для нее».


"Почему?"


— Я лучше убью женщину, — сказал он.


Я сказал ему, что он сумасшедший. Я сказал, что он животное, что ему место в клетке. Он снова причинил мне боль, затем скрестил ногу перед моей и толкнул меня. Я растянулся на четвереньках. Я бросился вперед, царапая руками гравий и битое стекло, спотыкаясь о вещи, которые не мог разглядеть, затем развернулся, приготовившись к его приближению. Он бросился на меня, и я нанес ему правый, вложив в удар все, что у меня было.


Он уклонился от удара. Продолжение пронесло меня мимо него и сбило с ног. Я сделал один шаг, потом совсем потерял его и упал во весь рост на землю.


Я лежал, задыхаясь, ожидая, что будет дальше.


Он позволил мне подождать. Затем мягко сказал: «Я могу убить тебя прямо сейчас».


"Почему бы и нет?"


— Ты хочешь, чтобы я это сделал, не так ли? Хорошо. Через неделю ты будешь умолять меня.


Я попытался встать на четвереньки. Он пнул меня в бок, чуть ниже грудной клетки. Я почти не чувствовал этого, боль не регистрировалась, но я перестал пытаться встать.


Он опустился на колени рядом со мной и положил руку мне на затылок, обхватив основание черепа. Его большой палец нащупал ямку за мочкой уха. Он разговаривал со мной, но мой разум не мог отследить его фразы.


Его большой палец впился в место, которое он нашел. Боль достигла нового уровня, но я каким-то образом вышел за пределы боли. Я как будто стоял в стороне, наблюдая за ощущением как за явлением, испытывая скорее благоговение, чем агонию.


Затем он увеличил боль на ступеньку выше. Перед глазами уже не было ничего, кроме черноты, но теперь чернота распространилась и за глазами. Была только одна капля огненно-красного цвета на фоне чернильно-черного моря. Затем красное сжалось до точки и погасло.


Я не мог отсутствовать долго. Я резко очнулся, словно кто-то щелкнул выключателем. Раньше я приходил в себя после долгой пьяной ночи. Был период времени, когда я не засыпала и не просыпалась. Вместо этого я терял сознание и приходил в себя.


Все болело. Сначала я лежал неподвижно, оценивая боль, пытаясь оценить степень повреждения. Мне тоже потребовалось некоторое время, чтобы убедиться, что я один. Он мог бы притаиться рядом со мной, ожидая моего движения.


Когда же я встал, то сделал это медленно и неуверенно, отчасти из осторожности, отчасти по необходимости. Мое тело не казалось способным к быстрым движениям или длительной активности. Когда я, например, вставал на колени, мне приходилось оставаться там, пока я не набирался сил, чтобы встать. Затем, встав, наконец, на ноги, я должен был ждать, пока пройдет головокружение, иначе я бы снова упал.


В конце концов я нашел путь через полосу препятствий из мусора к забору и нащупал его, пока не добрался до прорезанного отверстия. Я вышел на Атторни-стрит. Я помнил, что это именно то место, где я был, но я потерял всякое чувство направления и не мог сказать, какой путь находится на окраине города. Я дошел до угла, который оказался Ривингтоном, а затем, должно быть, повернул на восток, а не на запад, потому что снова оказался на Ридж-стрит. В Ридже я повернул налево, прошел два квартала и, наконец, добрался до Хьюстон-стрит, и мне не пришлось долго там стоять, прежде чем подъехало такси.


Я поднял руку, и он остановился и замедлил шаг. Я направился к нему, и я думаю, что тогда он хорошо посмотрел на меня, и ему не понравилось то, что он увидел, потому что он нажал на газ и тронулся с места.


Я бы прокляла его, если бы у меня была сила.


Наоборот, это было все, что я мог сделать, чтобы остаться на ногах. Рядом был почтовый ящик, и я подошел к нему, чтобы он принял на себя часть моего веса. Я посмотрела на себя и порадовалась, что не потратила зря времени, проклиная таксиста. Я был в беспорядке: обе штанины расстегнуты до колен, куртка и манишка грязные, руки почернели от запекшейся крови, въевшейся грязи и песка. Ни один таксист в здравом уме не захотел бы, чтобы я был в его хаке.


Но один был, и я не могу сказать, что он производил впечатление особенно сумасшедшего. Я оставался там в Ридже и Хьюстоне десять или пятнадцать минут не потому, что действительно ожидал, что кто-нибудь остановится ради меня, а потому, что не мог сообразить, где может быть ближайший вход в метро, или не мог поверить, что справлюсь с этим, как только я это сделаю. Мимо меня промчалось еще три такси, а потом одно остановилось. Возможно, он подумал, что я полицейский. Я изо всех сил старался произвести такое впечатление, поднимая свой бумажник, словно демонстрируя щит.


Когда он остановился для меня, я открыла заднюю дверь, прежде чем он передумал. — Я трезв и не истекаю кровью, — заверил я его. "Я не буду портить ваше такси."


— К черту такси, — сказал он. «Я не владею этой кучей дерьма, и что с того, что если бы она была у меня? Что они сделали, прыгнули на тебя и катали? Тебе здесь не место в этот час, чувак».


— Почему ты не сказал мне об этом пару часов назад?


«Эй, ты не так уж плох, если у тебя есть чувство юмора. Я лучше отвезу тебя в больницу. Белвью ближе всего, но, может быть, тебе лучше пойти куда-нибудь еще?»


«Северо-западный отель», — сказал я. — Это на Пятьдесят седьмой и…


«Я знаю, где это находится, пять дней в неделю меня регулярно забирают через дорогу в Вандомском парке. Но ты уверен, что тебе не лучше пойти в больницу?»


"Нет, я сказал. «Я просто хочу домой».


Джейкоб был за столом, когда я остановилась, чтобы проверить сообщения. Если он и заметил что-то необычное в моей внешности, то в его поведении это не выдавалось. Либо он был более дипломатичен, чем я когда-либо думал, либо он достиг той точки в бутылке с терпингидратом, когда относительно мало вещей привлекало его внимание.


Никаких звонков, слава богу. Я пошел в свою комнату, закрыл дверь и надел цепочку. Я делал это однажды, несколько лет назад, только чтобы обнаружить, что человек, который хотел убить меня, ждал меня в ванной. Мне удалось только запереться с ним.


На этот раз, однако, в ванной меня ждала только ванна, и мне не терпелось залезть в нее. Но сначала я собралась и посмотрела в зеркало.


Все было не так плохо, как я опасался. У меня было несколько синяков, поверхностных царапин и царапин, а также немного песка, в который я вкатывался, но я не потерял ни одного зуба, ничего не сломал и не получил серьезных порезов.


Я выглядел чертовски все равно.


Я выбрался из одежды. Мой костюм уже не спасти; Я опустошил карманы, снял ремень со брюк и засунул их вместе с курткой в мусорную корзину. Моя рубашка была разорвана, а галстук в беспорядке. Я бросил их обоих.


Я начертил горячую ванну и долго в ней отмачивался, давал воде стечь и снова наполнял. Я сидел там и промок, собирая осколки стекла и гравия с ладоней.


Не знаю, во сколько я наконец легла спать. Я никогда не смотрел на часы.


Перед сном я выпил немного аспирина и принял еще немного, как только встал, и еще одну горячую ванну, чтобы снять боль в мышцах и костях. Мне нужно было побриться, но я знал, что лучше не царапать лицо лезвием. Я нашел электробритву, которую мои дети подарили мне несколько раз на Рождество, и сделал с ней все, что мог.


В моей моче была кровь. Это всегда шок видеть, но я и раньше получал удары по почкам и знал, что они с тобой сделали. Маловероятно, что он причинил мне какой-либо необратимый вред. У меня болела почка в том месте, куда он ткнул меня, и, вероятно, какое-то время мне будет больно, но я решил, что переживу это.


Я вышел, выпил кофе с булочкой и прочитал Newsday. Колонка Бреслина была целиком посвящена системе уголовного правосудия, и он не давал ей никаких восторгов. Другой обозреватель слегка истерил по поводу смертной казни для крупных наркоторговцев, как будто это заставит их всех взвесить последствия своих действий и вместо этого направить свои таланты в инвестиционно-банковскую деятельность.


Если предыдущий день соответствовал среднему за год до настоящего времени, то в течение его двадцати четырех часов в пяти районах произошло семь убийств. Newsday осветил четыре из них. В моем районе никого не было, и ни у одной из жертв не было знакомых мне имен. Я не мог сказать наверняка, но из того, что я читал, не было похоже, что кто-то из моих друзей был убит вчера.


Я поехал в Северный Мидтаун, но Даркина там не было. Я застал дневную встречу в Вестсайде Y на Шестьдесят третьей. Говорящим был актер, который протрезвел на Побережье, и его энергия придавала этому часу калифорнийское ура-ра-ра. Я пошел обратно к вокзалу, остановившись по пути, чтобы купить кусок пиццы и кока-колы и поесть на улице. Когда я добрался до Мидтауна, Норт Дуркин вернулся, держа телефон у уха и жонглируя сигаретой и чашкой кофе. Он указал мне на стул, я сел и стал ждать, пока он много слушал и мало говорил.


Он повесил трубку, наклонился, чтобы нацарапать что-то в блокноте, потом выпрямился и посмотрел на меня. «Ты выглядишь так, будто наткнулась на вентилятор», — сказал он. "Что случилось?"


— Я попал в плохую компанию, — сказал я. «Джо, я хочу, чтобы этого ублюдка забрали. Я хочу подать жалобу под присягой».


"Против Мотли?" Я кивнул. — Он сделал это с тобой?


«Большая часть того, что он сделал, там, где это не видно. Вчера поздно ночью я позволил затянуть себя в переулок в Нижнем Ист-Сайде». Я дал ему сжатую версию, и его темные глаза сузились, когда он понял ее.


Он сказал: «Так в чем вы хотите его обвинить?»


"Я не знаю. Нападение, я полагаю. Нападение, принуждение, угроза. Я полагаю, что нападение - самое эффективное обвинение".


— Есть свидетели предполагаемого нападения?


"Предполагаемый?"


— У тебя есть свидетели, Мэтт?


— Конечно нет, — сказал я. «Мы встретились не в окне Мэйси, мы были на пустыре на Ридж-стрит».


— Я думал, ты сказал, что это переулок.


«Какая разница? Это было пространство между двумя зданиями с забором поперек него и щелью в заборе. узнать, куда оно делось».


"Ага." Он взял карандаш, посмотрел на него. — Я думал, ты раньше говорил «Атторни Стрит».


"Вот так."


"Тогда минуту назад вы сказали Ридж-стрит."


Я встретил проститутку на Ридже, в туалете заведения под названием «Гарден Гриль». Не знаю, почему оно так называется. Сада нет, и гриля, по-моему, тоже нет. Я покачал головой при воспоминании. «Затем она отвела меня через квартал к прокурору».


«Она? Я думал, ты сказал транссексуал».


«Я научился использовать для них женские местоимения».


"Ага."


«Я полагаю, что она свидетель, — сказал я, — но найти ее может быть непросто, не говоря уже о том, чтобы заставить ее давать показания».


— Я вижу, где это может быть. У тебя есть имя?


«Кэнди. Конечно, это уличное название, и оно могло быть придумано по случаю. У большинства из них много имен».


"Расскажи мне об этом."


«В чем проблема, Джо? Он напал на меня, и я должен подать добросовестную жалобу».


"Вы бы никогда не сделать это придерживаться."


— Не в этом дело. Достаточно выдать ордер и вытащить сукина сына с улицы.


"Ага."


«Прежде чем он убьет кого-нибудь еще».


— Угу. Когда ты вышла с ним в переулок?


— Я встретил ее в полночь, так что…


«Кэнди, ты имеешь в виду. Транссексуал».


«Верно. Значит, к моменту штурма прошло, наверное, полчаса после этого».


«Скажи двенадцать тридцать».


"Грубо."


— А потом вы поехали в больницу?


"Нет."


"Почему бы и нет?"


«Я не думал, что в этом есть необходимость. Он причинил много боли, но я знал, что у меня нет сломанных костей и нет кровотечения. Я решил, что мне лучше пойти прямо домой».


— Значит, больничной записи нет.


— Конечно нет, — сказал я. «Я не ходил в больницу, так как, черт возьми, может быть больничная карта?»


"Я думаю, что не мог."


— Мой таксист хотел отвезти меня в больницу, — сказал я. «Должно быть, я выглядел так, как будто я был там».


«Жаль, что ты не послушал его. Ты понимаешь, к чему я клоню, не так ли, Мэтт? Если бы существовала запись в отделении неотложной помощи, она, скорее всего, подтвердила бы твою историю».


Я не знал, что на это сказать.


— Как насчет таксиста? он продолжал. — Я не думаю, что у тебя есть номер его лицензии на взлом?


"Нет."


— Или его имя? Или номер его кэба?


«Это никогда не приходило мне в голову».


«Потому что он мог поместить вас по соседству и дать показания о вашей внешности и физическом состоянии. А пока все, что у нас есть, это ваше заявление».


Я почувствовал, как поднимается гнев, и постарался сдержать его. Равномерно я сказал: «Ну, это чего-то стоит? Вот парень, который ушел за нападение на сотрудника милиции при отягчающих обстоятельствах. После вынесения приговора он угрожал этому сотруднику в открытом суде. Он отсидел двенадцать лет, за это время совершил другие действия. Теперь, через несколько месяцев после его освобождения, у вас есть показания под присягой, в которых он обвиняется в нападении на того же полицейского, и…


«Теперь ты не офицер полиции, Мэтт».


"Нет, но-"


— Ты уже давно не полицейский. Он зажег сигарету, вытряхнул спичку и продолжал встряхивать ее после того, как пламя погасло. Не глядя на меня, он сказал: «Ты что, хочешь разобраться в этом, ты бывший полицейский без видимых средств поддержки».


— Что, черт возьми, это должно означать?


«Ну, а кто ты еще? Ты что-то вроде частного детектива-недоучка, но у тебя нет лицензии, и ты получаешь деньги по счетам, так как ты думаешь, как это выглядит, когда ты это пишешь? " Он вздохнул, покачал головой. — Вчера поздно вечером, — сказал он. "Это был первый раз, когда вы видели Пестрого вчера?"


«Я впервые увидел его после вынесения приговора».


— Вы не заходили к нему в отель раньше?


"Какой отель?"


"Да или нет, Мэтт. Так или не так?"


"Конечно, нет. Я даже не знаю, где он остановился. Я перевернул весь город вверх дном в поисках его. Что все это значит?"


Он порылся в бумагах на столе и нашел то, что искал. «Это пришло сегодня утром», — сказал он.


— Вчера вечером адвокат по имени Сеймур Гудрич появился в Шестом участке на Западной Десятой улице. Он представлял интересы некоего Джеймса Лео Мотли, и у него был с собой недавно полученный охранный ордер от имени его клиента против вас, и…


"Против меня?"


"...и он хотел подать жалобу на ваши действия ранее в тот же день."


«Какие действия?»


«По словам Мотли, вы появились в его квартире в отеле «Хардинг». Он отпустил бумагу, и она поплыла на загроможденный рабочий стол. — Вы говорите, что этого никогда не было. Вы никогда не были в Хардинге.


«Конечно, я пошел туда. Это провал на углу Барроу и Вест, я хорошо знал это много лет назад, когда я был прикреплен к Шестой. Мы называли это Стопором».


— Значит, ты пошел туда.


"Конечно, но не вчера. Я был там, когда стучал там внизу. Должно быть, это было в субботу вечером. Я показал его фотографию портье".


"А также?"


— И ничего. «Нет, он не выглядит знакомым, я никогда его раньше не видел». "


— И ты никогда не возвращался?


"Зачем?"


Он наклонился вперед, раздавил сигарету. Он отодвинул стул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. «Вы можете видеть, как это выглядит», — сказал он.


— Предположим, ты мне скажешь.


«Приходит парень, клянется, что жалуется, у него есть охранный ордер, адвокат и все такое. Говорит, что ты его пихала и грубила с ним. На этот раз ты тот, кто жалуется, только это произошло посреди ночи где-то в заднице Манхэттена, на Атторни-стрит, черт возьми, и нет ни свидетелей, ни таксиста, ни больничного отчета, ничего».


— Можешь проверить путевые листы. Так ты можешь найти таксиста.


«Да, я мог бы проверить путевые листы. Я мог бы указать двадцать человек, что-то вроде этого».


Я ничего не сказал.


Он сказал: «Возвращаясь на двенадцать лет назад, почему он кричал в зале суда? «Я достану тебя за это», вся эта чушь. Почему?»


«Он психопат. Зачем ему причина?»


"Да, верно, но по какой причине он думал, что у него есть?"


«Я собирался посадить его в тюрьму. Это как раз та причина, которая ему была нужна».


«Посадить его за то, чего он не делал».


— Ну да, — сказал я. — Они все невиновны, ты знаешь это.


«Да, никто из виновных никогда не уходит. Он сказал, что вы его подставили, верно? Он никогда не стрелял из пистолета, у него никогда не было оружия.


«По его словам, он был невиновен по всем пунктам обвинения. Это забавная позиция, когда вы признаете себя виновным, но именно так он это сказал».


"Угу. Это была рамка?"


"Что ты имеешь в виду?"


«Мне просто интересно, — сказал Даркин.


"Конечно нет."


"Хорошо."


«Это был чертовски хороший случай. Парень трижды выстрелил в полицейского, который пытался схватить его за ошейник. Он должен был вытянуть намного больше, чем один к десяти».


— Возможно, — сказал он. «Я просто думаю о том, как это выглядит сейчас».


"И что это?"


Он избегал моих глаз. — Это Марделл, — сказал он. — Она была стукачом, верно?


«Она была источником, да».


— Ты делаешь много чемоданов из того, что она тебе дала?


«Она была хорошим источником».


— Угу. Куперман тоже источник?


«Я почти не знал Конни, я встречался с ней всего несколько раз. Она была подругой Элейн».


— И любой друг Элейн был твоим другом.


"Какого рода-"


«Садись, Мэтт. Мне это не нравится, Христа ради».


"Вы думаете , что я?"


— Нет, наверное, нет. Вы брали у них деньги?


"Кто?"


— Как вы думаете, кто?


— Я просто хочу услышать, как ты это скажешь.


— Куперман и Марделл. А вы?


«Конечно, Джо. Я носил свободную фиолетовую шляпу, ездил на розовом «Эльдорадо» с леопардовой обивкой».


"Садиться."


— Я не хочу садиться. Я думал, ты мой друг.


— Я тоже так думал. Я до сих пор так думаю.


"Повезло тебе."


— Ты был хорошим полицейским, — сказал он. — Я это знаю. Ты рано стал детективом, и у тебя были чертовски хорошие ошейники.


«Что ты сделал, вытащил мой файл?»


— Все дело в компьютере, ты нажимаешь несколько клавиш, и он тут же всплывает. Я знаю, что у тебя были похвальные грамоты. полицейский все равно делал все по инструкции, верно?" Он вздохнул. — Не знаю, — сказал он. — Пока что все, что вы можете мне показать, — это домашнее убийство в другом штате и женщина, которая ныряет из окна в пяти кварталах отсюда. Вы говорите, что он совершил и то, и другое.


— Он так говорит.


«Да, но никто больше не слышал, как он это говорил. Только ты. Мэтт, может быть, все, что ты мне рассказываешь, — это истина, может быть, он и тех венесуэльцев на днях тоже устроил. может быть, вы не подсластили его, чтобы убедиться, что он получил тюремный срок». Он повернулся, и его глаза встретились с моими. — Но не клянитесь жаловаться на него и не просите меня попытаться получить ордер. И, ради бога, не ищите его, потому что следующее, что вы узнаете, — это то, что вас арестуют за нарушение приказа полиции. защиту. Ты знаешь, как это работает. Тебе нельзя приближаться к нему».


«Это отличная система».


«Это закон. Если вы хотите вступить с ним в соревнование по мочеиспусканию, сейчас неподходящее время для этого. Потому что вы проиграете».


Я направился к двери, не веря себе, что заговорю. Когда я потянулся за ним, он сказал: «Ты думаешь, я тебе не друг. Что ж, ты ошибаешься. Я твой друг. Иначе я бы не говорил тебе всю эту чушь. это самостоятельно».


«Его нет в «Хардинге», — сказал я Элейн. «Он заселился позапрошлой ночью и выехал на следующий день, сразу после того, как я якобы пошел туда и угрожал ему. Я не знаю, занимал ли он когда-либо там комнату на самом деле. у него будет адрес, который он может использовать, когда его адвокат подаст заявку на охранный ордер».


— Вы отправились туда искать его?


«После того, как я ушел из Даркина. Я не знаю, можно ли сказать, что я искал Пестрого в Хардинге, потому что я знал, что не найду его там». Я задумался. «Я даже не знаю, хотел ли я найти его. Я нашел его прошлой ночью, и я не слишком хорошо вышел из этого».


«Бедный ребенок», — сказала она.


Мы были в ее квартире, в спальне. Я был раздет до шорт и лежал лицом вниз на кровати. Она делала мне массаж, не слишком глубоко, ее руки были нежными, но настойчивыми, работая над мышцами, избавляя от некоторых узлов, успокаивая некоторые боли. Она уделяла много внимания моей шее и плечам, где, казалось, было сосредоточено основное напряжение. Ее руки, казалось, знали, что делать.


— Ты действительно хорош, — сказал я. "Что ты сделал, взял курс?"


«Ты имеешь в виду, как такая милая девушка, как я, попала в это? Нет, я никогда не училась. Я делала массаж один или два раза в неделю в течение многих лет. Я просто обращала внимание на то, что люди делали со мной. на это, если бы у меня было больше силы в моих руках ".


Я подумал о Пестром и о силе в его руках. — Ты достаточно силен, — сказал я. «И у тебя есть талант. Ты можешь делать это профессионально».


Она начала смеяться. Я спросил ее, что смешного.


Она сказала: «Ради бога, никому не говори. Если об этом узнают, все мои клиенты захотят этого, и я никогда больше не буду трахаться».


Позже мы были в гостиной. Я стоял у окна с чашкой кофе, наблюдая за движением на мосту Пятьдесят девятой улицы. Пара буксиров резвилась на реке, маневрируя баржей. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и ела четвертинку апельсина.


Я сел на стул напротив нее и поставил чашку на журнальный столик. Цветы исчезли. Она бросила их вскоре после моего отъезда в воскресенье, вскоре после его телефонного звонка. Однако мне казалось, что я все еще чувствую их присутствие в комнате.


Я сказал: «Вы не уедете из города».


"Нет."


«Вам может быть безопаснее за пределами страны».


— Возможно. Я не хочу идти.


— Если он сможет попасть в здание…


— Я же говорил вам, я говорил с ними. Они держат служебный вход запертым изнутри. Его можно открывать только в присутствии одного из носильщиков или швейцаров, и после каждого использования его запирают.


Это было бы хорошо, если бы они придерживались этого. Но на это нельзя было рассчитывать, и было слишком много способов попасть в многоквартирный дом, даже такой хорошо укомплектованный, как у нее.


Она сказала: «А как насчет тебя, Мэтт?»


"А что я?"


"Чем ты планируешь заняться?"


— Не знаю, — сказал я. — Я чуть было не закатил истерику в кабинете Даркина. Он даже не обвинил меня в… ну, я вам все это рассказал.


"Да."


— Я отправился туда с намерением добиться двух целей. Я собирался подать под присягой жалобу на Пестрого. Этот сукин сын здорово меня потрепал прошлой ночью. Вы частное лицо? Кто-то напал на вас, вы должны пойти в полицию и сообщить об этом».


«Это то, чему нас учили в десятом классе по гражданскому праву».


«Они сказали мне то же самое. Они не сказали мне, насколько бессмысленным это окажется».


Я пошел в ванную, и в моей моче снова была кровь, а почки пульсировали, когда я вернулся в гостиную. Должно быть, что-то отразилось на моем лице, потому что она спросила, в чем дело.


— Я просто подумал, — сказал я. «Другая вещь, которую я хотел от Дуркина, заключалась в том, чтобы он помог мне заполнить заявление на получение разрешения на пистолет и поторопился с этим. После процедуры, которую он мне дал, я даже не удосужился упомянуть об этом». Я пожал плечами. «Вероятно, это не принесло бы никакой пользы. Мне не выдали бы разрешение на ношение, а я не могу держать заряженный пистолет в ящике комода и надеяться, что этот ублюдок придет на чай».


— Ты боишься, да?


— Наверное, да. Я его не чувствую, но он должен быть. Страх.


"Ага."


«Я боюсь за безопасность других людей. Ты, Анита, Ян. Само собой разумеется, что я, по крайней мере, так же сильно боюсь быть убитым, но я действительно не осознаю этого. Есть книга, которую я пытался читать, личные мысли римского императора. Одна из тем, к которой он постоянно возвращается, состоит в том, что смерти нечего бояться. мертв, неважно, сколько тебе лет, когда ты умрешь, тогда не имеет значения, сколько ты проживешь».


"Что имеет значение?"


— Как ты живешь. Как ты встречаешь жизнь — и смерть, насколько это возможно. Вот чего я действительно боюсь.


"Какая?"


«Что я облажаюсь. Что я сделаю то, что не должен, или не сделаю то, что должен. Что так или иначе я опоздаю на день, не доживу до доллара и не совсем хорошо достаточно."


* * *


Когда я вышел из ее квартиры, солнце уже село, небо темнело. Я собирался вернуться в отель пешком, но тяжело дышал, не пройдя и двух кварталов. Я подошел к обочине и поднял руку, призывая такси.


Я ничего не ел весь день, кроме твердой булочки на завтрак и кусочка пиццы на обед. Я зашел в гастроном, чтобы купить что-нибудь на ужин, но снова вышел, прежде чем подошла моя очередь заказывать. У меня не было никакого аппетита, и запах еды вызывал у меня тошноту. Я поднялся в свою комнату и попал туда как раз вовремя, чтобы меня стошнило. Я бы никогда не подумал, что у меня в желудке будет достаточно, чтобы справиться с этим, но, очевидно, я это сделал.


Процесс был болезненным, в нем участвовали мышцы, которые болели накануне вечером. Когда я закончил, меня охватила волна головокружения, и мне пришлось цепляться за дверной косяк в поисках поддержки. Когда он прошел, я подошел к своей кровати, двигаясь неторопливой семенящей походкой старика, идущего по палубе брошенного штормом корабля. Я бросился на кровать, дыша, как выброшенный на берег кит, и не пролежал там больше минуты или двух, прежде чем мне пришлось встать и, пошатываясь, вернуться в ванную, чтобы помочиться. Я стоял, покачиваясь, и смотрел, как чаша наполняется красным.


Боишься, что он меня убьет? Господи, он сделает мне одолжение.


Телефон зазвонил где-то через час. Это был Ян Кин.


— Привет, — сказала она. «Если я правильно помню, вы не хотите знать, откуда я звоню».


«Только так, чтобы это было за городом».


"Это все, хорошо. Я почти не пошел."


"Ой?"


«Все это казалось чересчур драматичным, понимаете? Когда я пил, я всегда был зависим от такого рода высокой драмы. Подпрыгнуть, взять зубную щетку, вызвать такси и сесть на ближайший самолет в Сан-Диего. я, кстати».


"Хороший."


«Я был в такси, направляясь в аэропорт, и все это казалось странным и непропорциональным. Я почти сказал водителю развернуть такси».


— Но ты этого не сделал.


"Нет."


"Хороший."


«Это не просто драма, не так ли? Это реально».


"Боюсь, что так."


"Ну, мне все равно нужен был отпуск. Я всегда могу смотреть на это таким образом. С тобой все в порядке?"


— Я в порядке, — сказал я.


«Ты звучишь, я не знаю. Измучен».


«Это был утомительный день».


«Ну, не напрягайся слишком сильно, ладно? Я буду звонить каждые несколько дней, если ты не против».


"Это нормально."


«Сейчас подходящее время для звонка? Я подумал, что у меня есть хорошие шансы застать вас дома до того, как вы уйдете на встречу».


— Обычно это хорошее время, — сказал я. «Конечно, мой график сейчас немного беспорядочный».


"Я могу представить."


Могла ли она? «Но звоните каждые несколько дней, — сказал я, — и я дам вам знать, если все прояснится».


— Ты имеешь в виду, когда они прояснятся, не так ли?


"Должно быть, это то, что я имею в виду," сказал я.


Я не попал на встречу. Я думал об этом, но когда встал, понял, что никуда не хочу идти. Я вернулся в постель и закрыл глаза.


Чуть позже я открыл их под звуки сирен за окном. Это был отряд спасателей, и я лениво наблюдал, как они вытащили кого-то из здания через улицу на носилках и погрузили в машину скорой помощи. Они умчались, направляясь к Рузвельту или Сент-Клер, мчась с полностью открытой дроссельной заслонкой и сиреной.


Если бы они читали Марка Аврелия, они бы расслабились и успокоились, зная, что не имеет никакого значения, прибудут они туда вовремя или нет. Ведь бедный клоун на носилках рано или поздно должен был умереть, а все всегда происходило именно так, как должно было, так зачем себя вырубать?


Я снова лег в постель и задремал. Думаю, у меня была лихорадка, потому что на этот раз я спал беспокойно и проснулся весь в поту, пытаясь выбраться из какого-то бесформенного кошмара. Я встал и набрал кадку с водой, настолько горячей, насколько я мог ее выдержать, и с благодарностью лег в нее, чувствуя, как она вытягивает из меня страдание.


Я был в ванне, когда зазвонил телефон, и я позволил ему зазвонить. Когда я вышел, я позвонил на ресепшн, чтобы узнать, оставил ли звонивший сообщение, но его там не было, а дежурный гений не мог вспомнить, был ли это мужчина или женщина.


Я предполагаю, что это должен был быть он, но я никогда не узнаю наверняка. Я не заметил, который час. На самом деле это мог быть кто угодно. Я разослал свои визитки по всему городу, и любой из тысячи человек мог бы позвонить мне.


И если бы это был он, и если бы я был там, чтобы ответить на звонок, это ничего бы не изменило.


Когда снова зазвонил телефон, я уже проснулась. Небо было светлым за моим окном, и я открыл глаза десять или пятнадцать минут назад. В любую минуту я мог встать, пойти в ванную и узнать, какого цвета моча у меня сегодня.


Я поднял трубку, и он сказал: «Доброе утро, Скаддер», и снова мел на доске, и арктический холод пронзил меня насквозь.


Я не помню, что я сказал. Я должен был что-то сказать, но, возможно, нет. Может быть, я просто сидел и держал этот проклятый телефон.


Он сказал: «У меня была насыщенная ночь. Я полагаю, вы уже читали об этом».


"О чем ты говоришь?"


— Я говорю о крови.


"Я не понимаю."


Кровь, Скаддер. Не та, которую ты проливаешь, хотя, боюсь, и такое случалось. Но нет смысла плакать над пролитой кровью, не так ли?


Моя хватка на телефоне крепче. Я чувствовал, как во мне поднимаются гнев и нетерпение, но сдерживал их, отказываясь дать ему тот ответ, которого он, казалось, хотел. Я заставил себя перевести дух и ничего не сказал.


"Кровь как в кровных узах", сказал он. «Вы потеряли близкого и дорогого вам человека. Мои соболезнования».


"Что Вы-"


«Читай газету», — коротко сказал он и прервал связь.


Я позвонил Аните. Пока звонил телефон, мне казалось, что мою грудь сжимает железный обруч, но когда я услышал ее голос на другом конце линии, я не нашел, что ей сказать. Я просто сидел безмолвный, как тяжело дыша, пока она не устала говорить "привет?" и повесил трубку на меня.


Кровная связь, кто-то близкий и дорогой мне. Элейн? Знал ли он, что она моя почетная кузина Фрэнсис? Это не имело смысла, но я все равно позвонил. Линия была занята. Я решил, что он, должно быть, убил ее и оставил ее телефон без связи, и я нанял оператора, чтобы проверить и убедиться. Она так и сделала и сообщила, что телефон используется. Я представился офицером полиции, поэтому она предложила вмешаться в разговор, если возникнет чрезвычайная ситуация. Я сказал ей не беспокоить. Это могло быть или не быть чрезвычайным, но я не хотел говорить с Элейн больше, чем я хотел говорить с Анитой. Я просто хотел убедиться, что она жива.


Мои сыновья?


Я искал в своей книге телефонные номера, прежде чем меня поразила маловероятность этого. Даже если бы ему удалось найти одного из них и преследовать его по всей стране, как это могло попасть в сегодняшнюю газету? И почему я не перестал тратить время и пошел, купил газету и прочитал об этом, что бы это ни было?


Я оделся, спустился вниз и взял «Новости» и «Пост». У них обоих была одна и та же история, озаглавленная на первой полосе. Как выяснилось, венесуэльская семья была убита по ошибке. В конце концов, они не были наркоторговцами. Колумбийцы через улицу были торговцами наркотиками, и убийцы, очевидно, зашли не в тот дом.


Хороший.


Я пошел в «Флейм», сел за стойку и заказал кофе. Я открыл одну из газет и начал просматривать ее, не зная, что ищу.


Я нашел это сразу. Было бы трудно промахнуться. Он был разбросан по всей странице 3.


Молодая женщина была убита особо жестоким образом убийцей или убийцами, вторгшимися в ее дом накануне вечером. Она работала финансовым аналитиком в корпорации по управлению инвестициями со штаб-квартирой на Уолл-стрит и жила чуть ниже Грамерси-парка на Ирвинг-плейс, где занимала четвертый этаж дома из бурого камня.


К статье прилагались две фотографии. На одном была изображена привлекательная девушка с вытянутым лицом и высоким лбом, с серьезным выражением лица и ровным взглядом. На другом был показан вход в ее здание, где полицейские выносили ее в мешке для трупов. В сопроводительном тексте говорилось, что убийца или убийцы обыскали благоустроенную квартиру и что женщина неоднократно подвергалась сексуальным домогательствам и неуточненным садистским издевательствам. Полиция умалчивала подробности, как это принято в таких случаях, но в новостях упоминалось, что жертва была обезглавлена, и чувствовалось, что это была не единственная операция, которая была проведена.


Багз Моран, предполагаемая жертва резни в День святого Валентина, сразу понял, кто расстрелял его людей в чикагском гараже. «Только Капоне убивает так, — сказал он.


Вы не могли бы сказать, что здесь. Слишком много людей убивают слишком многими способами, и убийства Пестрого не были напечатаны, насколько я мог судить.


Тем не менее, это был один из его. Это было очевидно сразу. Мне не нужно было осматривать место убийства или беседовать с друзьями жертвы и коллегами по работе.


Все, что мне нужно было знать, это ее имя. Элизабет Скаддер.


Вернувшись в свою комнату, я пролистал Белые страницы Манхэттена и нашел свою фамилию. Всего было восемнадцать листингов, три из них были коммерческими. Меня там не было, но была Элизабет, зарегистрированная как Скаддер Э.Дж., с адресом на Ирвинг Плэйс.


Я поднял трубку и начал звонить Дуркину, но остановился, так как номер был наполовину набран. Я сидел, все обдумывая, и положил трубку обратно на подставку.


Телефон зазвонил через несколько минут. Это была Элейн. Он сам ей звонил, и снова он начал с того, что потребовал, чтобы она выключила автоответчик и взяла трубку, и снова она это сделала. В этот момент он перестал шептать и начал говорить своим обычным тоном, после чего она протянула руку и щелкнула выключателем на автоответчике, чтобы он записал разговор.


"Но это не так", сказала она. «Ты можешь в это поверить? Чертова машина вышла из строя. Может быть, я неправильно поставил переключатель, я не знаю, я не могу понять. в теме."


«Не беспокойся об этом».


«Он рассказал мне все об убийстве женщины прошлой ночью. Я бы записал это на пленку, они могли бы проверить это на наличие голосовых отпечатков или того, что вы делаете. И я все испортил».


«Это не имеет значения».


«Правда? Я думал, что был великолепен, когда включал кассету. Я думал, что он уличит себя, и у нас будет что-то на него».


«Мы бы хотели, но я не думаю, что это поможет. Я не думаю, что все это разрешится само собой на основании какой-то улики, которая обнаружится. Вся идея расследования кажется мне довольно бессмысленной. Я могу вечно блуждать в темноте, пока он будет делать то же, что и прошлой ночью».


«Что он делал прошлой ночью? Он не был таким конкретным, так что, возможно, запись разговора не помогла бы. Насколько я понимаю, он кого-то убил».


«Вот что он делает».


«Он сказал мне посмотреть в газете, но у меня не было ни одной, чтобы посмотреть. Я включил новостную станцию, но у них ничего не было, а если и было, то я, должно быть, пропустил. Что случилось?»


Я ввел ее, и она достаточно предсказуемо ахнула, когда услышала имя жертвы.


— Это не родственник, — сказал я ей. «Я единственный сын единственного сына, поэтому у меня нет родственников по имени Скаддер».


— У твоего дедушки были братья?


«Отец моего отца? Не знаю, может быть, и был. Он умер до моего рождения, а у меня не было двоюродных дедушек Скаддеров, о которых я знал. Скаддеры родом из Англии. Мне сказали. Я мало что знаю об этой стороне семьи».


— Значит, вы с Элизабет могли быть дальними родственниками.


— Полагаю, что да. Думаю, все Скаддеры родственники, если углубиться в прошлое. Если только один из моих предков не изменил свое имя или кто-то из ее предков.


«Даже если так, мы все вернемся к Адаму и Еве».


«Правильно, и мы все дети Божьи. Спасибо, что указали на это».


«Извините. Возможно, я отношусь к этому легкомысленно, потому что не позволяю этому зарегистрироваться. Это настолько ужасно, что я не хочу воспринимать это всерьез. Должно быть, он подумал, что она ваша родственница».


— Возможно, — сказал я. «Может быть, и нет. Есть кое-что, что ты должен помнить о Пестром. Это правда, что он хитер, умен и находчив, но это не меняет того факта, что он сумасшедший».


Телефонная книжка все еще лежала открытой на кровати. Я посмотрел на список своих однофамильцев. Мне пришло в голову, что, возможно, мне следует позвонить остальным и предупредить их. «Измени свое имя, — мог сказать я, — или столкнись с последствиями».


Это то, что он собирался сделать дальше? Будет ли он на самом деле пытаться проложить свой путь через список? Затем он мог перейти к другим четырем районам, а после этого всегда были пригороды.


Конечно, если он убьет достаточно людей с одной и той же фамилией, рано или поздно какой-нибудь гениальный полицейский заметит закономерность. Один из листингов был для группы взаимных фондов Скаддера; он мог объехать всю страну, сбивая всех их акционеров.


Я закрыл телефонную книгу. Я не мог позвонить Скаддерам, но был ли смысл звонить Дуркину? Это было не его дело, это было далеко от его участка, но он мог узнать, кто здесь главный, и достучаться до него. Убийство Элизабет Скаддер вызовет большой резонанс. Убийство было кровавым и жестоким, имело место сексуальный аспект, а жертва была молодой, белой, высококлассной и фотогеничной.


Какой толк от меня? Для разнообразия не было опасности, что дело спишут на самоубийство или семейную ссору. Полная бригада лаборатории уже давно бы работала над местом происшествия, и каждый клочок вещественных доказательств был бы измерен, сфотографирован, упакован и разлит по бутылкам. Если бы он оставил отпечатки, они были бы у них, и теперь они знали бы, кто их там оставил. Если бы он что-нибудь оставил, это было бы у них.


Семен? Кожа под ногтями? Какая-то часть его физического существа подойдет для совпадения ДНК?


Это не было похоже на отпечатки пальцев, когда вы могли запустить компьютерную проверку и посмотреть, что у вас было в ваших файлах. Чтобы получить совпадение ДНК, нужно было держать подозреваемого под стражей. Если бы он оставил сперму или кожу, им нужен был бы кто-то, кто сказал бы им, чья это была кровь. Затем, после того, как его подобрали, судебная экспертиза могла накинуть ему на шею веревку.


Веревка фигуральна, конечно. Государство не вешает убийц. Он их тоже не поджаривает, как раньше. Это отбрасывает их, иногда на всю жизнь. Иногда пожизненное заключение означает семь лет или даже меньше, но в случае с Мотли я подумал, что они захотят подержать его еще немного. В прошлый раз он ушел за один к десяти и отсидел двенадцать; если бы он действительно сформировался во второй раз, они бы похоронили его внутри стен.


Предположим, что он попал туда первым. Сопоставление ДНК и подобная сложная криминалистическая экспертиза дали хорошие подтверждающие доказательства, но вы не могли ожидать, что из этого выстроится целое дело. Присяжные не знали, о чем, черт возьми, вы говорите, особенно после того, как защита привела своих нанятых экспертов, чтобы доказать, что нанятые обвинением эксперты были полным дерьмом. Если обвиняемый был бойфрендом жертвы, и если они забрали его в ее спальне с ее кровью на руках, то ДНК-совпадение его спермы прекрасно бы заморозило его кекс. Если, с другой стороны, обвиняемый не имел никакого отношения к жертве, кроме того факта, что у нее та же фамилия, что и у копа, арестовавшего его более десяти лет назад, что ж, при таких обстоятельствах это может не иметь большого значения.


Наконец-то я позвонил Даркину. Не знаю, что я мог ему сказать. Его не было.


Я не назвал своего имени и не оставил сообщения.


* * *


Я вышел из отеля около одиннадцати тридцати, намереваясь пойти на дневное собрание в Fireside. Так называется группа, которая собирается в Y на Шестьдесят третьей Западной.


Я не попал туда.


Идти было уже не так тяжело, как накануне. Я все еще был неподвижен, и мое тело сдерживало значительную боль, но мои мышцы не были такими напряженными, и я не так быстро уставал. А сегодня было теплее, меньше дул ветерок и не так много сырости в воздухе. Хорошая футбольная погода, я полагаю, вы бы это назвали. Слишком тепло для енотовидной шубы, но достаточно живо, чтобы вы оценили фляжку на бедре или пинту ржи в кармане пальто.


Я дошел до Восьмой авеню и повернул на юг, а не на север. Я прошел в центр города до дома Тони Клири и остановился, глядя на ее посадочную площадку, а затем на окно, из которого он ее выбросил. Голос в моей голове продолжал говорить мне, что это моя вина, что она мертва.


Мне показалось, что голос был правильным.


Я обогнул квартал и вернулся к тому, с чего начал, что, казалось, было моей нынешней ролью в жизни. Я снова посмотрел на окно Тони и подумал, знала ли она, что с ней происходит и почему. Может быть, он сказал ей, что ее наказывают за то, что она одна из моих женщин. Если так, то, скорее всего, он обращался ко мне по фамилии. Так он меня назвал.


Знала ли она вообще мою фамилию? Я не знал ее. Ее убили из-за связи со мной, и она вполне могла умереть, так и не узнав, о ком говорил ее убийца.


Не то чтобы это имело значение. Она была бы в двойном объятии боли и ужаса, и понимание мотивов ее убийцы было бы довольно далеко в списке ее эмоциональных приоритетов.


А Элизабет Скаддер? Неужели она умерла, думая о своем давно потерянном двоюродном брате Мэтью? Я мог бы подойти и посмотреть на ее дом, если бы он не находился в полутора милях к югу от меня и через весь город. Ее дом ничего не мог мне сказать, но и дом Тони тоже ничего мне не давал.


Я посмотрел на часы и увидел, что пропустил встречу. Это все еще продолжалось, но к тому времени, когда я туда доберусь, все будет кончено. Это было прекрасно, решил я, потому что мне все равно не хотелось идти.


Я купил хот-дог у одного уличного торговца и книш у другого и съел примерно половину каждого. Я взял картонный контейнер с кофе в гастрономе и стоял с ним на углу, дуя на него между глотками, допив большую часть, прежде чем потерял терпение и пролил остаток в сточную канаву. Я держался за чашку, пока не добрался до мусорной корзины. Иногда их трудно найти. Жители пригородов воруют их, и они оказываются на заднем дворе Вестчестера. Они производят эффективные и долговечные мусоросжигатели, позволяя их новым владельцам вносить свой вклад в загрязнение воздуха в своих местных сообществах.


Но я был общественным деятелем, идеальным солидным гражданином. Я бы не стал мусорить, загрязнять воздух или делать что-либо, что ухудшило бы качество жизни моих собратьев-ньюйоркцев. Я просто проживал жизнь день за днем, пока вокруг меня скапливались тела.


Большой.


Я никогда не собирался искать винный магазин. Но вот я стою перед одним из них. Они установили витрину ко Дню Благодарения с картонными фигурками пилигрима и индейки, а также множеством осенних листьев и индийской кукурузы.


И несколько декантеров, сезонных и не только. И много бутылок.


Я стоял и смотрел на бутылки.


Это случалось раньше. Я шел, ни о чем особо не думая, уж точно не думая о выпивке, и, выходя из какой-то задумчивости, ловил себя на том, что смотрю на бутылки в витрине винного магазина, любуюсь их формой, киваю на разные вина и решить, с какой пищей они будут сочетаться. Это было то, что люди называли сигналом к выпивке, сообщение из моего подсознания о том, что меня что-то беспокоит, что в данный конкретный момент мне не так комфортно в своей трезвости, как я мог подумать.


Сигнал о выпивке не обязательно был поводом для беспокойства. Вам не нужно было спешить на встречу, звонить своему спонсору или читать главу из Большой Книги, хотя это могло и не повредить. В основном это было чем-то, на что нужно обратить внимание, мигающим желтым светом на счастливой дороге трезвости.


Иди домой, сказал я себе.


Я открыл дверь и вошел.


Не сработала сигнализация, не зазвучали сирены. Лысеющий клерк, взглянувший в мою сторону, посмотрел на меня так, как мог бы посмотреть на любого потенциального покупателя, его больше всего беспокоило то, что я не собираюсь показывать ему пистолет и требовать, чтобы он опустошил кассу. Ничто в его глазах не свидетельствовало о том, что он подозревает, что мне нечего делать в его магазине.


Я нашел отдел бурбона и посмотрел на бутылки. Джим Бим, Дж. В. Дант, Старый Тейлор, Старый Форестер, Старый Фицджеральд, Maker's Mark, Wild Turkey.


Каждое имя звучало как звоночек. Я могу пройти мимо салунов по всему городу и вспомнить, что я там пил. Я, может быть, не так ясно понимаю, что привело меня туда или с кем я пил, но я вспомню, что было в моем стакане и из какой бутылки.


Античный век. Старый дедушка. Старый Ворон. Ранние времена.


Мне понравились названия, а особенно последнее. Ранние времена. Это прозвучало как тост. «Ну, вот и криминал». «Отсутствующие друзья». «Ранние времена».


Действительно Ранние Времена. Чем дальше вы смотрели на них, тем лучше они становились. Но что не сделал?


"Помочь тебе?"


— Ранние времена, — сказал я.


"Пятый?"


— Пинты будет достаточно, — сказал я.


Он сунул бутылку в коричневый бумажный пакет, закрутил крышку и протянул мне через прилавок. Я опустил его в карман пальто и вытащил из бумажника купюру. Он позвонил в отдел продаж, отсчитал сдачу.


Говорят, что одной рюмки много, а тысячи мало. Но пинта подойдет. Во всяком случае, для начала.


Прямо через дорогу от моего отеля есть винный магазин, и я не мог угадать, сколько раз я входил и выходил из него за пьяные годы. Однако этот магазин находился в нескольких кварталах отсюда, на Восьмой авеню, и дорога до Северо-Западной казалась бесконечной. Мне казалось, что люди смотрят на меня на улице. Может быть, они были. Возможно, выражение моего лица было таким, чтобы привлекать взгляды.


Я поднялся прямо в свою комнату и запер дверь, как только оказался внутри. Я достал из кармана пальто пинту бурбона и поставил ее на комод. Я повесил пальто в шкаф, а пиджак повесил на спинку стула. Я подошел к комоду, взял бутылку, ощутил ее знакомую форму через обертку из коричневой бумаги и взвесил в руках. Я положил его обратно, все еще не обернутый, и подошел к окну. Внизу, через Пятьдесят седьмую улицу, в винный магазин входил человек в пальто, как у меня. Может быть, он вышел бы с пинтой «Ранних времен», отнес бы ее в свою комнату и выглянул в окно.


Мне не нужно было разворачивать чертову штуку. Я мог бы открыть окно и выбросить его. Может быть, я мог бы прицелиться и попытаться метнуть кого-нибудь, выглядевшего так, будто он только что вышел из церкви.


Иисус.


Включил телевизор, посмотрел, не видя, выключил. Я подошла к комоду и достала бутылку из бумажного пакета. Я положила его обратно на комод, но на этот раз поставила вертикально, затем скомкала бумажный пакет и бросила его в мусорную корзину. Я вернулся к своему стулу и снова сел. Со своего места я не мог видеть бутылку на комоде.


Когда я впервые протрезвел, я дал Яну обещание. «Пообещай мне, что не будешь пить в первый раз, не позвонив мне», — сказала она, и я пообещал.


Забавно то, о чем ты думаешь.


Ну, я не мог позвонить ей сейчас. Ее не было в городе, и я приказал ей никому не говорить, куда она ушла. Даже не я.


Если только она не ушла. Она мне звонила накануне, но что это доказывает? Связь, теперь, когда я думал об этом, была кристально ясной. Судя по звуку, она могла быть в соседней комнате.


В противном случае она могла оказаться на Лиспенард-стрит.


Сделала бы она это? Убежденная, что опасность была в основном в моем сознании, осталась бы она на своем чердаке и солгала бы мне об этом?


Нет, решила я, она этого не сделает. Тем не менее, у меня не было причин не звонить ей.


Я набрал номер, получил ее аппарат. Остался ли в мире хоть кто-нибудь, у кого не было ни одной из этих проклятых штук? Я прослушал то же самое сообщение, которое она говорила там много лет, и когда оно закончилось, я сказал: «Джан, это Мэтт. Возьми трубку, если будешь там, хорошо?» Я подождал немного, пока машина продолжала записывать тишину, а потом сказал: «Это важно».


Нет ответа, и я повесил трубку. Ну, конечно, она не ответила. Она была далеко. Она не стала бы вести себя нечестно. Если бы она решила остаться в городе, то сказала бы мне об этом.


В любом случае, я сдержал свое обещание. Я позвонил. Не моя вина, что никого не было дома, не так ли?


За исключением того, что это было. Моя вина, значит. Это мое предупреждение заставило ее сесть в такси в аэропорт, и именно мои действия много лет назад, задолго до того, как я встретил ее, сделали поездку необходимой. Моя вина. Господи, разве в этом гребаном мире была хоть одна вещь, в которой я не виноват?


Я повернулся и увидел, что пинта «Ранних времен» стоит на комоде, а свет от светильника на потолке отражался от ее плеча. Я подошел, взял бутылку и прочитал ее этикетку. Это было восемьдесят доказательств. Все бурбоны по популярным ценам годами имели крепость восемьдесят шесть, а затем какой-то маркетинговый гений придумал сократить крепость до восьмидесяти и оставить цену неизменной. Поскольку федеральный акцизный налог основан на содержании алкоголя, и поскольку алкоголь обходится производителю дороже, чем обычная вода, винокурня увеличила свою прибыль, в то же время немного увеличив спрос, поскольку преданным любителям алкоголя приходилось выпивать больше продукта, чтобы чтобы получить тот же эффект.


Конечно, бондовый бурбон по-прежнему стопроцентная проба. И некоторые бренды получили нечетные цифры. У Джека Дэниела было девяносто доказательств. Дикой Турции был 101 год.


Забавно, что застревает в вашей голове.


Может быть, я должен был взять пятую часть или даже кварту.


Я поставил бутылку и снова подошел к окну. Я чувствовал себя странно спокойным, и в то же время я был весь взволнован. Я посмотрел через улицу, затем повернулся и снова посмотрел на бутылку. Я включил телевизор и щелкал циферблатом от канала к каналу, даже не замечая, что смотрю. Я обошел круг два или три раза и выключил телевизор.


Телефон зазвонил. Я постоял какое-то время, глядя на него так, словно не мог понять, что это такое и что с этим делать. Он снова зазвонил. Я позволил ему позвонить в третий раз, прежде чем я поднял трубку и поздоровался.


«Мэтт, это Том Хавличек». Мне потребовалось некоторое время, чтобы сообразить название, и я понял его, как только он добавил: «В Массиллоне. Красивый центр Массиллона, не так ли говорят?»


Сделали ли они? Я не знал, что на это ответить, но, к счастью, не пришлось. Он сказал: «Я просто подумал, что позвоню тебе, узнаю, какого прогресса ты достиг».


Отличный прогресс, подумал я. Каждые пару дней он кого-нибудь убивает. Полиция Нью-Йорка понятия не имеет, что происходит, и я стою, засунув большой палец себе в задницу.


Я сказал: «Ну, вы знаете, как это происходит. Это медленный процесс».


«Тебе не обязательно мне говорить. Я думаю, во всем мире это одно и то же. Ты собираешь пазл по частям». Он прочистил горло. «Почему я звонил, у меня может быть часть головоломки. В мотеле на Рэйвейл-авеню есть ночной портье, который узнал ваш рисунок».


— Как он это увидел?


«Она. Маленькая худенькая женщина, похожая на твою бабушку, и рот на ней позорит моряка. Она взглянула на него и сразу узнала. Единственная проблема заключалась в том, чтобы сопоставить его с нужной регистрационной картой, но она нашла его. Он не называл себя Пестрым. Неудивительно».


"Нет."


«Роберт Коул — это то, что он записал. Это недалеко от псевдонима, который, по вашим словам, он использовал в Нью-Йорке. У вас он был записан на эскизе, но у меня его нет под рукой. Рональд что-то».


«Рональд Коупленд».


"Правильно. В качестве адреса он указал почтовый ящик и написал Айова-Сити, штат Айова. У него была машина, и он записал номерной знак, и люди, занимающиеся транспортными средствами в Де-Мойне, сказали мне, что такого номерного знака нет. Они говорят, что не могут выдать такую табличку, потому что она не вяжется с их системой нумерации».


"Это интересно."


«Я так и думал», — сказал он. «Теперь я думаю, что либо он просто придумал номерной знак, либо использовал тот, который был на машине, на которой он ехал, но, во-первых, это был не номерной знак Айовы».


"Или оба."


— Ну, конечно. Если говорить об остальном, то, если он ехал из Нью-Йорка, у него, скорее всего, были нью-йоркские номера, и он, возможно, захочет записать правильный номерной знак на случай, если какой-нибудь зоркий клерк сравнит его машину. с картой, которую он заполнил. Так что, если бы вы проверили автомобили там, на вашем конце...


— Хорошая идея, — сказал я. Он дал мне регистрационный номер, и я записал его вместе с именем Роберт Коул. «Он использовал адрес Айовы в местной гостинице», — вспомнил я. «Но Мейсон-Сити. Не Айова-Сити. Интересно, почему он зациклился на Айове».


«Может быть, он родом оттуда».


«Я так не думаю. Он звучит как житель Нью-Йорка. Может быть, он связался с кем-то из Айовы в Даннеморе. Том, как служащий мотеля смог увидеть набросок?»


«Как она его увидела? Я показал ей».


«Я думал, что дело не будет возобновлено».


"Это не было," сказал он. «Еще не было». Он помолчал. Затем он сказал: «Что я буду делать в свободное время, в значительной степени зависит от меня».


— Ты бегала по всему городу одна?


Он снова прочистил горло. «На самом деле, — сказал он, — я нашел пару парней, которые помогли. Я был тем, кто показал эскиз той женщине, но это было просто везение».


"Я понимаю."


«Я не знаю, что хорошего во всем этом, Мэтт, но я подумал, что ты должен знать, что обнаружилось до сих пор. что-то еще появляется».


Я повесил трубку и снова подошел к окну. На улице двое в форме разговаривали с уличным торговцем, чернокожим, который несколько недель назад открыл магазин перед цветочным магазином, продавая шарфы, ремни, кошельки и дешевые зонтики во время дождя. Они прилетают из Дакара рейсом Air Afrique, останавливаются на пять-шесть лет в номерах бродвейских отелей и каждые несколько месяцев летают обратно в Сенегал с подарками для детей. Здесь они быстро учатся, и, очевидно, их учебная программа включает взяточничество на низком уровне, потому что два голубых оставили этого, чтобы присматривать за его магазином под открытым небом.


Хорошо, что Гавличек, подумал я. Достойно с его стороны, тратить свое время на дело, которое его шеф не стал бы открывать, даже заставляя некоторых других копов работать в нерабочее время.


Для всего хорошего это будет делать.


Я посмотрел на бутылку и позволил ей увлечь меня через всю комнату к комоду. Штамп федерального налога тянулся от одного плеча к другому, устроен так, что его рвало, когда крутил кепку. Я поддразнил края штампа подушечкой большого пальца. Я взял бутылку и поднес ее к свету, глядя на лампочку над головой сквозь янтарную жидкость, как предполагается наблюдать затмение через кусок дымчатого стекла. Вот что такое виски, думал я иногда. Фильтр, через который вы можете безопасно смотреть на реальность, слишком яркую для невооруженного глаза.


Я поставил бутылку, позвонил. Грубый бас произнес: «Фабер Принтинг, это Джим».


— Это Мэтт, — сказал я. "Как это работает?"


— Не так уж и плохо. А ты?


«О, я не могу жаловаться. Скажите, я не застал вас в неподходящее время, не так ли?»


«Нет, сегодня тяжелый день. Сейчас я занимаюсь заказом еды на вынос для китайского ресторана. Они покупают их тысячами за раз, и их доставщики оставляют их стопками в каждом вестибюле и коридоре, которые они могут найти. "


«Значит, вы печатаете мусор».


— Именно этим я и занимаюсь, — весело сказал он. «Содействую, чем могу, решению проблемы удаления твердых отходов. А вы?»


"О, ничего особенного. Это медленный день."


"Угу. Там поминальная служба по Тони. Вы слышали об этом?"


"Нет."


«Что сегодня, четверг? Где-то суббота, полдень. Ее семья устраивает похороны где-то в Бруклине. Есть район под названием Дайкер-Хайтс?»


«Возле Бэй-Ридж».


«Ну, там живет семья, и там у них будут поминки и служба с заупокойной мессой. Некоторые из друзей Тони в программе хотели иметь возможность почтить ее память, поэтому кто-то устроил собрание. комната в Рузвельте. Сегодня вечером на собрании будет объявление».


— Я, наверное, буду там.


Мы поговорили еще несколько минут, а затем он сказал: «Было ли что-нибудь еще? Или я могу заняться остальными меню?»


"Иди к этому."


Я повесил трубку и снова сел на стул. Должно быть, я просидел там минут двадцать.


Затем я встал и взял бутылку из комода. Я вошел в ванную и, добравшись туда, повернул крышку, сломав печать и порвав акцизную марку. Одним движением правой рукой я снял крышку, а левой наклонил бутылку, позволяя ее содержимому вылиться в раковину. Запах хорошего бурбона поднялся из фарфорового тазика, даже когда выпивка спиралью стекала в канализацию. Я смотрел на него, пока бутылка не опустела, затем поднял глаза, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Не знаю, что я там увидел и что ожидал увидеть.


Я держал перевернутую бутылку над раковиной, пока из нее не вытекла вся капля, закрыл ее крышкой и бросил в мусорную корзину. Я открыл оба крана и пустил воду на целую минуту. Когда я выключил его, я все еще чувствовал запах выпивки. Я набрал еще воды и стал брызгать ею на стенки тазика, пока не убедился, что все смыл. Его запах все еще исходил из канализации, но я ничего не мог с этим поделать.


Я снова позвонил Джиму, и когда он ответил, я сказал: «Это Мэтт. Я только что вылил пинту «Ранних времен» в раковину».


Он помолчал. Затем он сказал: «Есть кое-что новое, о чем вам следует знать. Оно называется Драно».


«Я думаю, что, возможно, слышал об этом».


— Это лучше для канализации, оно дешевле, и для вас не намного хуже, если вы случайно выпьете его по ошибке. Ранние времена. Что это, бурбон?


"Вот так."


«Я сам больше любил шотландский виски. Бурбон всегда казался мне лаком».


«Скотч имел целебный вкус».


"Угу. Они оба сделали свою работу, не так ли?" Он сделал паузу на мгновение, а когда снова заговорил, его голос был серьезным. «Интересное времяпрепровождение — выливать виски в раковину. Ты уже делал это однажды».


"Пару раз."


— Всего один раз, насколько я помню. Ты был трезв около трех месяцев. Нет, не совсем так, ты как раз подходил к своим девяноста дням. Говоришь, был другой раз?


«Где-то на Рождество в прошлом году. С Яном все развалилось, и мне стало жалко себя».


— Я помню. В тот раз ты мне не позвонил.


«Я звонил тебе. Я просто не упомянул бурбон».


— Я думаю, это вылетело из головы.


Я ничего не сказал. Как и он на мгновение. Снаружи кто-то сильно ударил по тормозам, и они завизжали протяжно и громко. Я ждал крушения, но видимо он вовремя остановился.


Джим сказал: «Как ты думаешь, что ты пытаешься сделать?»


"Я не знаю."


«Это испытание на пределе? Хочешь проверить, насколько близко ты сможешь подойти?»


"Может быть."


«Оставаться трезвым достаточно сложно, когда делаешь все правильно. Если ты идешь и саботируешь себя, шансы против тебя становятся все больше и больше».


"Я знаю это."


«У вас было много шансов поступить правильно. Вам не нужно было идти в магазин, вам не нужно было покупать бутылку, вам не нужно было брать ее с собой домой. Я не говорю вам ничего, чего вы не знаете».


"Нет."


"Как ты себя сейчас чувствуешь?"


«Как проклятый дурак».


"Ну, ты это заслужил. Кроме того, как ты себя чувствуешь?"


"Лучше."


— Ты не собираешься пить, не так ли?


"Не сегодня."


"Хороший."


«Пинта в день — мой лимит».


— Что ж, для парня твоего возраста этого достаточно. Увидимся ли я сегодня вечером в Сент-Поле?


"Я приду."


— Хорошо, — сказал он. «Я думаю, что это, вероятно, хорошая идея».


Но была еще только середина дня. Я надел куртку и достал из шкафа пальто. Я был на полпути к двери, когда вспомнил о пустой бутылке в мусорной корзине. Я выудил его, завернул в коричневый пакет, в котором он пришел, и положил в карман пальто.


Я сказал себе, что просто не хочу, чтобы он был в моей комнате, но, возможно, я не хотел, чтобы горничная нашла его во время своего еженедельного визита. Для нее это, вероятно, ничего не значило бы, она ведь не так давно работала в гостинице, она, наверное, не знала, что я пил или бросил. Тем не менее, что-то заставило меня пронести эту штуку в кармане пальто пару кварталов, а затем почти незаметно сунуть ее в корзину для мусора, как карманник, выбрасывающий пустой бумажник.


Я ходил вокруг некоторых. Думать о вещах и не думать о вещах.


Я сказал Джиму, что чувствую себя лучше, но не был уверен, что это правда. Это правда, что я был очень близок к пьянству, и это правда, что мне больше не угрожала реальная опасность выпить. Кризис миновал, оставив после себя любопытный осадок, смесь облегчения и разочарования.


Конечно, это было не все, что я чувствовал.


Я сидел на скамейке в Центральном парке немного западнее Овечьего луга. Я думал о Томе Хавличеке и пытался понять, есть ли смысл звонить в DMV и пытаться проверить этот номерной знак. Я не мог видеть, что хорошего это могло бы сделать. Если табличка куда-то ведет, то, вероятно, к угнанному автомобилю. И что? Он не собирался уходить из-за угона автомобиля.


Я продолжал разбираться во всем, погрузившись в свои мысли, и парень с радио оказался довольно близко, прежде чем я успел его заметить. И он, и радио были слишком велики. Это был самый большой бластер из гетто, какой я когда-либо видел, весь блестящий хром и блестящий черный пластик, и вам пришлось бы проверять его в самолете. Он был слишком большим для ручной клади.


Он был бы маленьким человеком на баскетбольной площадке, но больше нигде. Ростом он был шесть футов шесть дюймов, пропорционально сложен, с широкими плечами и бедрами, которые выпирали из-под джинсов. Его джинсы были из черной джинсовой ткани с рваными манжетами, а на ногах высокие баскетбольные кроссовки, шнурки на которых развязаны. Капюшон серой толстовки свисал с воротника утепленной куртки.


По другую сторону асфальтовой дорожки от меня стояла скамейка, на которой сидела только крупная женщина средних лет. Ее лодыжки сильно распухли, и в ней чувствовалась великая усталость. Она читала книгу в твердом переплете, бестселлер о внеземных пришельцах среди нас. Она оторвалась от него, когда он приблизился, его радио ревело.


Музыка была хэви-метал-рок. Я думаю, это так называется. Это было, конечно, бессмысленно громко, и это звучало для меня не как музыка, а как шум. Каждое поколение говорит так о музыке следующего поколения — и, мне кажется, всегда с растущим основанием. Как бы громко это ни было, вы все равно не могли разобрать слов, но скрытая ярость была очевидна в каждой ноте.


Он сел на одном конце скамейки. Женщина посмотрела на него, и на ее круглом лице отразилось страдание. Затем она пошевелилась и перевалилась на другой конец скамьи. Казалось, он не замечал ее присутствия, да и вообще ничего, кроме себя и своей музыки, но как только она шевельнулась, он переключил радио на то место, которое она освободила. Оно сидело там и рычало на меня. Его владелец выставил свои длинные ноги на дорожку, скрестив одну за другой по щиколотку. Я заметил, что развязанные туфли были Converse All-Stars.


Мой взгляд остановился на женщине. Она не выглядела счастливой. Было видно, как она взвешивает в уме альтернативы. Наконец она повернулась и что-то сказала парню, но если он и услышал ее, то не подал вида. Я не понимаю, как он мог слышать сквозь стену шума, поднимающуюся между ними.


Что-то поднималось и во мне, такое же злое, как музыка, которую он любил. Я вдохнул это чувство и почувствовал, как оно нарастает в моем теле, согревая меня.


Я сказал себе убраться отсюда к черту и отправиться в поход или найти другую скамейку. Был запрет на громкое радио, но никто не платил мне за его соблюдение. И при этом какой-то рыцарский кодекс не требовал, чтобы я пришел на помощь этой женщине. Она могла бы рвануть задницу и уйти в другое место, если бы ее беспокоил шум. И я тоже мог.


Вместо этого я наклонился вперед и позвал. — Эй, — сказал я.


Никакого ответа, но я был уверен, что он меня услышал. Он просто не хотел показывать.


Я встал и двинулся к нему на пару ярдов, покрыв примерно половину ширины тропы. Громче я сказал: "Эй, ты! Эй!"


Его голова медленно повернулась, а взгляд остановился на мне. У него была большая голова, квадратное лицо с тонкогубым ртом и вздернутым свиным носом. У него не было четкой линии подбородка, а через несколько лет он станет подбородком. Плоская стрижка подчеркнула квадратность лица. Мне было интересно, сколько ему лет и какой вес он нес.


Я указал на радио. "Хотите отказаться от этого?"


Он посмотрел на меня долгим взглядом, затем позволил всему своему лицу расплыться в улыбке. Он что-то сказал, но я не мог разобрать его по губам или разобрать из-за рева радио. Затем он очень неторопливо потянулся и повернул регулятор громкости, не уменьшая, а повышая уровень звука. Казалось невероятным, что из этой коробки может исходить больше шума, но он стал заметно громче.


Он улыбнулся шире. Давай, говорили его глаза. Сделайте что-нибудь с этим.


Я почувствовал напряжение в плечах и задней части бедер. Этот внутренний голос болтал, говоря мне остыть, но я не хотел его слышать. Я постоял там мгновение, мои глаза встретились с его глазами, затем вздохнул, театрально пожал плечами и ушел от него. Мне казалось, что его смех следовал за мной, но я не понимаю, как это могло быть. Он не мог рассмеяться достаточно громко, чтобы я услышал его по радио.


Я прошел еще двадцать или тридцать ярдов, прежде чем обернуться, чтобы посмотреть, наблюдает ли он за мной. Он не был. Он сидел по-прежнему, расставив ноги, свесив руки на скамейку, запрокинув голову.


Оставь это, подумал я.


Моя кровь бежала. Я свернул с дорожки и вернулся за ряд скамеек. Земля была усыпана опавшими листьями, но меньше всего меня беспокоило их шуршание под ногами. Со всей этой какофонией, наполнявшей его уши, он не услышал бы пожарную машину.


Я подошел прямо к нему сзади и подобрался достаточно близко, чтобы учуять его запах. "Привет!" Я громко закричала, и прежде чем он успел среагировать, я опустила руку перед его лицом и отстранилась, согнув локоть под его подбородком, моя рука крепко прижалась к его горлу. Я подтянулся вверх и назад, упершись бедром в заднюю часть скамьи и вложив в него немного мышц, удерживая руку на его толстой шее, стаскивая его прямо с края скамьи.


Он боролся, пытаясь пригнуть подбородок, пытаясь вырваться из моей хватки. Я выскочил на тропу и потащил его за собой. Он пытался закричать, но звук застрял у него в горле, и все, что он мог выдавить, это бульканье. Я больше чувствовал это, чем слышал, чувствовал, как его голосовой аппарат вибрирует на моей руке.


Его ноги дернулись, а ступни заскребли по земле. Один из его развязанных кроссовок соскользнул. Я сжала хватку, и его тело конвульсивно дернулось, я уронила его и бросила валяться на земле. Я вернулся за рацией, схватил ее обеими руками, поднял высоко над головой и швырнул на асфальт. Циферблаты и кусочки пластика полетели, но чертова штука продолжала играть. Я снова поднял его, теперь жаждущий убийства, развернулся и разбил его о бетонное основание скамейки. Дело разлетелось на куски, и музыка резко оборвалась, оставив гробовую тишину.


Он лежал там, где я его уронил. Ему удалось занять сидячее положение, одна рука за спиной для поддержки, другая поднята, чтобы потереть горло. Его рот был открыт, и он пытался что-то сказать, но не мог произнести ни слова, не после того, как я его задушил.


Вот он, немой в внезапно замолкшем мире. Пока он ломал голову над этим, я подбежал к нему и пнул его в бок, чуть ниже ребер. Он растянулся. Я позволил ему встать на четвереньки, а потом снова пнул его, под правое плечо, и он упал и остался лежать.


Я хотел убить его. Я хотел разбить его лицо о мостовую, я хотел расплющить ему нос и разбить ему зубы. Желание было физическим, в моих руках, в моих ногах. Я стоял над ним, заставляя его двигаться, и ему удалось приподняться на несколько дюймов и повернуться лицом ко мне. Я посмотрел ему в лицо и отвел ногу назад, чтобы ударить его.


И остановил себя.


Не знаю, где я нашла в себе силы, но одной рукой я обхватила его ремень, а другой сунула его в оттопыренный капюшон его толстовки и рывком подняла его на ноги. «А теперь убирайся отсюда, — сказал я, — или я убью тебя. Клянусь, я тебя убью».


Я дал ему толчок. Он пошатнулся и чуть не упал, но сумел удержать равновесие и устоять на ногах. Он сделал несколько шаркающих шагов в указанном мною направлении, повернул голову, посмотрел на меня, снова повернулся и пошел дальше. Он не бегал, но и не торопился.


Я наблюдал за ним за поворотом тропы, затем повернулся к месту преступления. Его великолепное радио лежало в щепках на нескольких квадратных ярдах Центрального парка. Раньше я носил картонный контейнер из-под кофе для блоков, чтобы не мусорить, а теперь посмотрите, какой беспорядок я устроил.


Женщина все еще была на скамейке. Наши глаза встретились, и ее глаза расширились. Она посмотрела на меня так, как будто я представлял гораздо большую опасность, чем существо, которое я только что разбудил. Когда я сделал шаг в ее сторону, она развернула книгу перед собой, как будто это был крест, а я вампир. На его обложке инопланетянин с треугольной головой смотрел на меня миндалевидными глазами.


Я свирепо улыбнулась ей. — Не о чем беспокоиться, — сказал я ей. «Вот как мы справляемся с вещами на Марсе».


Господи, это было прекрасно. Я проделал весь путь до Коламбус Серкл, увлекаемый адреналином, оседлав волну, и моя кровь пела в моих венах.


Потом ажиотаж прошел, и я почувствовал себя мудаком.


И счастливчик при этом. Судьба улыбнулась мне, подарив мне идеального противника, крупнее и моложе, и даже более грубого, чем я. Она наполнила меня праведным гневом, всегда самым лучшим, и даже подарила девушку, честь которой я мог защищать. .


Замечательно. Я чуть не убил ребенка. Я хорошенько избил его, начав то, что суды справедливо назвали бы неспровоцированным нападением. Я вполне мог причинить ему реальный вред и рискнул убить его. Я мог раздавить его трахею или разорвать внутренние органы, когда пинал его. Если бы полицейский был свидетелем инцидента, я бы сейчас ехал в центр. Я бы оказался в тюрьме, и я заслужил бы быть там.


Я все еще не мог вызвать сочувствия к парню с плоской крышей. По всем объективным меркам он был первоклассным сукиным сыном, и если он вышел из этого с больным горлом и ушибленной печенью, он получил не намного больше, чем получил. Но кто назначил меня ангелом-мстителем? Его поведение меня не касалось, равно как и его наказание.


Наша Леди с Опухшими Лодыжками не нуждалась во мне, чтобы защищать ее. Если бы у нее было достаточно отвращения к хэви-металу, она могла бы встряхнуться и уйти вразвалку. И я тоже мог.


Смирись с этим, я наколол на него номер, потому что с Мотли мне было некуда. Я не мог остановить его насмешки, поэтому вместо этого я отключил радио пацана. Я не мог победить, когда был лицом к лицу с ним на Атторни-стрит, поэтому я уравнял ситуацию, надавив на парня. Я был бессилен перед тем, что имело значение, поэтому я компенсировал это, продемонстрировав власть над тем, что не имело значения.


Хуже всего то, что я знал лучше. Ярость, которая наполняла меня силой, оказалась недостаточно сильной, чтобы заглушить тихий голосок в моей голове, который говорил мне бросить это дерьмо и вести себя как взрослый. Я слышал этот голос, как и раньше, когда он советовал не покупать выпивку. Есть люди, которые никогда не слышат свой собственный внутренний голос, и, может быть, они не могут честно помочь тому, что они делают в жизни, но я услышал это громко и ясно и сказал, чтобы он заткнулся.


Я вовремя спохватился. Я не пил и не бил парня по голове, но если это и были победы, то они казались мне маленькими.


Я не чувствовал большой гордости за себя.


* * *


Я позвонил Элейн из отеля. Ей нечего было сообщить, и мне тоже, и мы недолго разговаривали по телефону. Я пошел в ванную побриться. Мое лицо восстановилось настолько, что я почувствовал, что могу использовать одноразовую бритву вместо электрической штуки. Я тщательно брился и не порезался.


На протяжении всего этого я чувствовал запах алкоголя, доносившийся из канализации. Я не думаю, что это было на самом деле, я не понимаю, как это могло быть, но я все равно почувствовал это.


Я вытирала лицо, когда зазвонил телефон. Это был Дэнни Бой Белл.


«Есть кое-кто, с кем тебе следует поговорить», — сказал он. "Вы свободны около двенадцати, часу?"


"Я могу быть."


— Подойди к Матушке Гусыне, Мэтью. Ты знаешь, где это?


«Амстердам, я думаю, вы сказали».


«Амстердам-авеню и Восемьдесят первая улица. Через три двери от угла, к востоку от авеню. Немного приятной тихой музыки, пожалуйста, послушайте».


— Никакого хэви-метала?


— Какая скверная мысль. Скажем, в двенадцать тридцать? Спросите мой столик.


"Хорошо."


— А Мэтью? Ты хочешь принести денег.


Я остался в своей комнате и посмотрел новости, а потом пошел ужинать. Мне захотелось горячей еды, и это был первый настоящий аппетит, который я почувствовал после засады на Атторни-стрит, так что я хотел потворствовать ему. Я был на полпути к тайскому заведению, когда передумал и пошел к Армстронгу. Я съел большую тарелку их чили с черными бобами, добавив много молотого красного перца в и без того сильнодействующую смесь, которую принесла мне официантка. После этого я почувствовал себя почти так же хорошо, как разбил радио в парке, и у меня было гораздо меньше шансов потом пожалеть об этом.


Я использовал туалет, пока был там, и в моей моче снова была кровь, но это было не так плохо, как раньше, и моя почка в последнее время меня не беспокоила. Я вернулся к своему столу и выпил еще немного кофе. Со мной был Марк Аврелий в компании, но особого прогресса я не добился. Вот отрывок, который я прочитал:


Никогда не превышайте смысл своих первоначальных впечатлений. Возможно, вам говорят, что какой-то человек плохо отзывается о вас. Это было их единственное послание; дальше они не сказали, что он причинил вам вред. Может быть, я вижу, что мой ребенок болеет; мои глаза говорят мне об этом, но не говорят мне, что его жизнь в опасности. Всегда придерживайтесь своих первоначальных впечатлений; не добавляйте никаких собственных интерпретаций, и вы останетесь в безопасности. Или, самое большее, добавить признание великого мирового порядка, благодаря которому все происходит.


Казалось, что это совет для детектива, но я не был уверен, согласен ли я с ним. Держи глаза и уши открытыми, думал я, но не пытайся понять, что ты видишь и слышишь. Или это он говорил? Я поиграл с этой идеей некоторое время, затем сдался, отложил книгу и наслаждался кофе и музыкой. Не знаю, что это было, что-то классическое с полным оркестром. Мне понравилось, и я не чувствовал побуждения разбить машину, которая в нее играла.


Я пришел на встречу на несколько минут раньше. Там был Джим, и мы несколько минут болтали у кофейной урны, и ни один из нас не вспоминал о нашем предыдущем разговоре. Я поговорил еще с несколькими людьми, а потом пришло время сесть.


Оратор был из Бронкса, ирландец из района Фордхэм-роуд. Он был крупным, румяным парнем, по-прежнему работавшим мясником в соседнем супермаркете, по-прежнему женат на той же женщине, по-прежнему жил в том же доме. Алкоголизм не оставил у него видимых шрамов, пока три года назад он не подвергся детоксикации с повреждением нервов и печени.


«Всю свою жизнь я был добрым католиком, — сказал он, — но никогда не молился по-настоящему, пока не протрезвел. Теперь я молюсь по две молитвы в день. не пей этот напиток».


Во время обсуждения пожилой человек по имени Фрэнк, протрезвевший после Потопа, сказал, что есть одна молитва, которая хорошо послужила ему за эти годы. «Я говорю: «Боже, спасибо тебе за все, как есть», — сказал он. «Не знаю, какая польза Ему от того, что он это слышит, но мне полезно это сказать».


Я поднял руку и сказал, что был близок к тому, чтобы выпить в тот день, так близко, как никогда не подходил с тех пор, как протрезвел. Я не стал вдаваться в подробности, но сказал, что сделал все возможное неправильно, кроме того, что выпил. Кто-то еще ответил на это, сказав, что отказ от выпивки — это единственное, что любой из нас должен сделать правильно.


Ближе к концу было объявлено о панихиде по Тони, которая состоится в одной из больших комнат госпиталя Рузвельта в три субботы пополудни. Несколько человек упомянули Тони во время обмена, размышляя о том, что могло стать причиной ее самоубийства, и связывая это со своей собственной жизнью.


Позже в Flame было больше спекуляций на этот счет. Мне стало не по себе. Я знал кое-что, чего не знали они, и не хотел вводить их в заблуждение. Было странно предать Тони то, что ее смерть сошла за самоубийство, но я не знал, как все исправить, не вызвав еще большего переполоха. чем я хотел, и при этом привлекая к себе слишком много внимания. Когда разговор зашел на эту тему, я думал уйти, но потом кто-то переключился на другую тему, и я расслабился.


Встреча прервалась в десять, и я около часа пил кофе в «Флейме». Я остановился в отеле, чтобы проверить сообщения, затем вышел на улицу, не поднимаясь наверх.


Я рано пришел на встречу с Дэнни Боем. Я шел на окраину города, не торопясь, останавливаясь, чтобы заглянуть в витрины, ожидая смены светофора даже при отсутствии встречного движения. Тем не менее я доехал до угла Восемьдесят первой улицы и Амстердама раньше срока. Я прошел квартал мимо того места на авеню, перешел улицу и встал в дверном проеме напротив Матушки Гусыни. Я оставался там в тени и смотрел, как люди входят и выходят, одновременно следя за другими действиями на улице. На юго-восточном углу перекрестка стояли три человека, героиновые наркоманы ждали мужчину. Я не видел, чтобы они были связаны с Матушкой Гусыней или со мной.


В 12:28 я перешел улицу и вошел в клуб. Я вошел в темную узкую комнату с барной стойкой вдоль левой стены и гардеробной справа у двери. Я передал свое пальто девушке, которая выглядела наполовину черной, наполовину азиаткой, взял пластиковый диск с номером, который она дала мне взамен, и прошел вдоль бара. В конце комната расширилась в два раза по ширине. Стены были кирпичные, с бра, обеспечивающими приглушенный непрямой свет. Пол был выложен плиткой в виде красных и черных квадратов в шахматном порядке. На маленькой сцене трое чернокожих играли на пианино, басу и барабанах. У них были короткие волосы и аккуратно подстриженные бороды, все они были одеты в темные костюмы, белые рубашки и полосатые галстуки. Они выглядели как старый современный джазовый квартет с Милтом Джексоном, который заходил за угол за литром молока.


Я стоял в нескольких футах от конца бара, оглядывая комнату, и мимо проскользнул метрдотель. Он выглядел так, словно мог быть четвертым участником группы на сцене. Я не мог видеть Дэнни Боя, мои глаза не привыкли к освещению, но я попросил стол мистера Белла, и он подвел меня к нему. Столы были поставлены близко друг к другу, так что он вел меня узкой серпантиновой дорожкой.


Стол Дэнни Боя стоял у ринга. На столе стояло ведерко со льдом, в нем покоилась бутылка «Столичной». Дэнни Бой был одет в жилетку со смелым узором в вертикальные желтые и черные полосы; в остальном его одежда соответствовала оркестру и метрдотелю. Перед ним стоял стакан водки, а справа — девушка. Она была блондинкой, ее волосы были подстрижены в стиле экстремального панка, длинные с одной стороны и близко подстриженные к черепу с другой. Ее платье было черным и вырезом так, чтобы было видно большое декольте. У нее было одно из тех жадных лисьих мордочек, живущих в горной местности, какие бывают, когда растешь в доме, где на лужайке перед домом постоянно стоят три или четыре сломанные машины.


Я посмотрел на нее, потом на Дэнни Боя. Он покачал головой, взглянул на часы, кивнул на стул. Я сел, узнав, что эта девушка не тот человек, с которым я пришел познакомиться, что тот, о котором идет речь, скоро появится.


Сет длился еще минут двадцать, за это время никто за нашим столиком не сказал ни слова, а за соседними столиками не было слышно разговоров. С того места, где я сидел, толпа выглядела наполовину черной, наполовину белой. Я увидел одного человека, которого узнал. Он был сутенер, когда я впервые узнал его, и с тех пор он прошел то, что можно было бы назвать кризисом среднего возраста, я полагаю, и вновь появился как торговец африканским искусством и древностями, с магазином на Верхняя Мэдисон-авеню. Я слышал, что у него все хорошо, и мог в это поверить. Он всегда превосходно справлялся с ролью сутенера.


Когда трио ушло со сцены, подошла официантка со свежим напитком для спутника Дэнни Боя, что-то в высоком стакане с фруктами и бумажным зонтиком. Я спросил, есть ли у них кофе. — Только что, — извиняющимся тоном сказала она. Я сказал ей, что все будет хорошо, и она пошла за ним.


Дэнни Бой сказал: «Мэтт, это Кристал. Кристал, поздоровайся с Мэтью».


Мы поздоровались друг с другом, и Кристал заверила меня, что мне очень приятно познакомиться. Дэнни Бой спросил меня, что я думаю об этой группе, и я сказал, что они в порядке.


«Особенный пианист», — сказал он. «Звучит немного похоже на Рэнди Уэстона, немного на Седара Уолтона. Вы можете услышать это, особенно когда двое других сидят, а он играет соло. На днях он отыграл один целый сет соло. Очень необычно, очень со вкусом».


Я ждал.


— Наш друг будет минут через пять, — сказал он. «Я подумал, что вы могли бы прийти пораньше и успеть на сет. Хорошее место, не так ли?»


"Очень хорошо."


«Они обращаются со мной правильно. И ты знаешь меня, Мэтью. Существо привычки, когда мне нравится место, я всегда там. Каждую ночь или почти рядом».


Кофе пришел. Официантка поставила его и поспешила с напитками для кого-то еще. Они не подавали во время сета, поэтому компенсировали это лихорадочной работой в перерывах. Многие клиенты заказывали по два-три напитка за раз. У некоторых, как у Дэнни Боя, на столе стояла бутылка. Раньше это было незаконным, и, скорее всего, до сих пор таковым является, но это никогда не было повешением.


Дэнни Бой налил еще водки в свой стакан, пока я размешивал кофе. Я спросил, что он знает о человеке, которого мы ждали.


«Сначала познакомься с ним», — сказал он. «Посмотри на него, выслушай его».


В час дня я увидел, как к нам приближается метрдотель с мужчиной на буксире. Я знал, что это тот парень, которого мы ждали, потому что он совершенно не годился для клуба. Это был худощавый белый мужчина в спортивной куртке с узором «гусиные лапки» поверх темно-синей вельветовой рубашки, и он выглядел неуместно в комнате, полной чернокожих мужчин, одетых как вице-президенты банков. Похоже, он тоже чувствовал себя не в своей тарелке и неловко стоял, держась одной рукой за спинку стула. Дэнни Бою пришлось попросить его сесть во второй раз, прежде чем он отодвинул стул и сел на него.


Когда он сел, Кристал поднялась на ноги. Должно быть, это была ее реплика. Она улыбнулась всем вокруг и пробралась между столами. Наша официантка подошла сразу. Я сказал, что выпью еще кофе, и вновь прибывший заказал пиво. У них в наличии было шесть брендов, и официантка назвала их все. Он выглядел раздраженным необходимостью принять решение. «Красная полоса», — сказал он. "Это что?" Она сказала ему, что это ямайский. «Хорошо, — сказал он. — Принеси мне одну из них.


Дэнни Бой представил нас, только имена. Его был Брайан. Он положил предплечья на стол и посмотрел на свои руки, словно проверяя, чистые ли у него ногти. Ему было около тридцати двух лет, у него было бугристое круглое лицо, которое, судя по всему, за долгие годы выдержало свою долю ударов. Его волосы, темно-русые, редели спереди.


Вы могли видеть, что он отсидел срок. Я не всегда могу сказать, но некоторые парни могут также носить табличку.


Принесли его пиво и мой кофе. Он взял бутылку с длинным горлышком и, нахмурившись, прочитал этикетку. Затем, не обращая внимания на принесенный официанткой стакан, он сделал глоток из бутылки и вытер рот тыльной стороной ладони.


— Ямайка, — сказал он. Дэнни Бой спросил его, как дела. — Все в порядке, — сказал он. «Все пиво одинаковое». Он поставил бутылку и посмотрел на меня. — Вы ищете Пестрого, — сказал он.


— Ты знаешь, где он?


Он кивнул. «Я видел его».


— Откуда ты его знаешь?


"Где еще? Заведение. Мы оба были в Е-блоке. Потом он ушел в яму на тридцать дней, а когда вышел, его перевели куда-то еще".


«Почему они поместили его в одиночную камеру?»


«Парня убили».


Дэнни Бой сказал: «Это наказание за убийство? Тридцать дней одиночного заключения?»


«Они не могли этого доказать, у них не было свидетелей, но все знали, кто это сделал». Его глаза коснулись моих, затем скользнули в сторону. — Я знаю, кто ты, — сказал он. — Он говорил о тебе.


«Надеюсь, он говорил приятные вещи».


— Сказал, что собирается убить тебя.


— Когда ты вышел, Брайан?


«Два года назад. Два года и месяц».


— Чем ты занимался с тех пор?


"Это и это. Вы знаете."


"Конечно."


"Что я должен сделать. Я снова начал употреблять, когда вышел из косяка, но теперь я участвую в метадоновой программе. Я получаю дневную работу от государственной службы, или я получу доллар. Вы знаете, как это является."


— Я знаю. Когда ты видел Пестрого?


«Должно быть, месяц назад. Может, чуть больше».


— Ты говоришь с ним?


"Зачем? Нет. Я видел его на улице. Он спускался по ступенькам этого дома. Потом я видел его через несколько дней, и он входит в дом. Тот же дом".


— И это было больше месяца назад?


«Скажем, месяц».


— И с тех пор вы его не видели?


"Конечно, видел. Пару раз, на улице в районе. Потом мне сказали, что кто-то ищет парня, так что я немного побродил вокруг. Встал на углу, откуда я мог присматривать за домом. Я пил кофе рядом с ним, чтобы я мог видеть, кто входит и выходит. Он все еще там». Он показал мне застенчивую улыбку. — Я расспрашивал, знаешь? Он у одной бабы живет, это ее квартира. Я узнал, знаешь, какая это квартира.


"Какой адрес?"


Он бросил взгляд на Дэнни Боя, который кивнул. Он сделал еще один глоток из своей бутылки Red Stripe. «Лучше бы ему не знать, откуда это взялось».


Я ничего не сказал.


— Хорошо, — сказал он. «Два восемьдесят восемь, Восточная Двадцать пятая, это недалеко от угла Второй улицы. На том углу есть кофейня, где подают хорошую еду по разумным ценам. Хорошая польская еда».


"Какая квартира?"


«Четвертый этаж в глубине. Имя на звонке — Лепкур. Я не знаю, так зовут бабу или как».


Я все это записала, закрыла блокнот. Я сказал Брайану, что не хочу, чтобы Мотли знал о нашем разговоре.


Он сказал: «Ни за что, чувак. Я не разговаривал с ним с тех пор, как его перевели из блока E. Я не собираюсь с ним разговаривать сейчас».


— Вы не сказали ему ни слова?


- Зачем? Я видел его, знаете ли, и сразу припомнил. У него такая забавная голова, какое-то вытянутое лицо. лицо у тебя глаза разбегаются. Он на днях смотрел на меня, Пестрый, смотрел на меня на улице. Глаза его ни разу не остановились. Он меня не переоценил. Еще одна застенчивая улыбка. «Через неделю с сегодняшнего дня вы не будете меня переканчивать».


Он, казалось, гордился этим. Я посмотрел на Дэнни Боя, который показал мне двумя пальцами. Я достал бумажник и вытащил четыре купюры по 50 долларов. Я сложила их, сжала в ладони и потянулась через стол, чтобы сунуть их в руку Брайану. Он взял деньги и опустил руку на колени, держа деньги подальше от глаз, пока рассматривал их. Когда он поднял взгляд, улыбка вернулась. — Это прилично, — сказал он. "Это действительно прилично."


"Один вопрос."


"Стрелять."


"Зачем сдавать его?"


Он посмотрел на меня. «Почему бы и нет? Мы никогда не были друзьями. Парень должен хорошо зарабатывать, ты это знаешь».


"Конечно."


«В любом случае, — сказал он, — он настоящий мерзавец. Ты это знаешь, да? Черт, ты должен это знать».


"Я знаю это."


«Та женщина, с которой он живет? Держу пари, он убивает ее, чувак. Может быть, он уже убил ее».


"Почему?"


"Я думаю, ему это нравится или что-то в этом роде. Я слышал, как он говорил об этом однажды. Он сказал, что женщины недолговечны, они быстро надоедают. Через какое-то время их приходилось убивать и получать новую. Я никогда не забыл не только то, что он сказал, но и то, как он это сказал. Вы слышите всякую чушь, но я никогда не слышал ничего подобного». Он сделал еще один глоток пива и поставил бутылку. — Мне нужно идти, — сказал он. "Я должен за пиво или ты позаботишься об этом?"


— Об этом позаботились, — сказал Дэнни Бой.


«Я выпил только половину. Впрочем, ничего страшного. Кто хочет остальное, не стесняйтесь». Он поднялся на ноги. "Я надеюсь, что вы получите его," сказал он. «Такому парню не место на улице».


"Нет, он не делает."


«Дело в том, — сказал он, — что ему тоже не место в притоне».


Я сказал: "Что вы думаете?"


— Что я думаю, Мэтью? Я думаю, что он один из дворян Природы. К тому же щедрый. Я не думаю, что вы захотите допить его бутылку пива.


«Не только сейчас».


— Думаю, я сам останусь со Столым. Что я думаю? Я не думаю, что он солгал тебе. Может быть, твой друг еще не на Двадцать пятой улице, но не потому, что Брайан предупредил его. ."


— Я думаю, он его боится.


"Я тоже."


«Но кто-то еще очень убедительно разыграл страх прошлой ночью, а потом она завела меня прямо в ловушку». Я узнал, что произошло на Атторни-стрит. Он думал об этом, наполняя свой стакан.


"Вы вошли прямо в него," сказал он.


"Я знаю."


«У этого нет такого чувства, — сказал он. «С другой стороны, наш Брайан не появился со ссылками на персонажей. Тем не менее, вы должны проявлять осторожность».


«Для разнообразия».


«Вполне. Если это не подстава, я не думаю, что он продаст тебя. Я не думаю, что он захочет так близко подбираться к Пестрому». Он выпил. — Кроме того, вы хорошо ему заплатили.


«Причитающееся вознаграждение было больше, чем он ожидал получить».


«Я знаю. Я обнаружил, что есть преимущество в том, чтобы давать людям больше, чем они ожидают получить».


Это не было намеком, но напомнило мне. Я открыл бумажник на коленях и нашел пару сотен. Я передал их ему, и он улыбнулся.


«Как сказал бы Брайан, это действительно прилично. Но сейчас мне не нужно платить. Почему бы не подождать, пока вы не узнаете, верна ли его информация? Потому что вы мне ничего не должны, если это не так».


— Держись, — предложил я. «Я всегда могу попросить его обратно, если это старые новости».


— Верно, но…


«А если честно, — сказал я, — меня может не быть рядом, чтобы заплатить вам. Так что вам лучше взять деньги сейчас».


"Я не удостою это ответом," сказал он.


— Но ты оставишь деньги.


«Сомневаюсь, что долго продержусь. Кристалл — дорогая игрушка. Хочешь остаться еще на один сет, Мэтью? , я заплачу за твой кофе. Боже мой, ты такой же плохой, как Брайан.


— Я выпил только половину последней чашки, — сказал я ему. «Однако это неплохо для мгновенного. Пожалуйста, остальную часть».


— Это порядочно с твоей стороны, — сказал он. "Это действительно прилично."


Таксист все понял. Единственным способом справиться с проблемой крэка было перекрыть подачу. Вы не могли уменьшить спрос, потому что все, кто пробовал это вещество, пристрастились к нему, и вы не могли закрыть границы, и вы не могли контролировать производство в Латинской Америке, потому что дилеры были более могущественны, чем правительства.


«Так что вы должны быть правительством», сказал он. Что мы делаем, так это аннексируем ублюдков. Захватываем их. Делаем их сначала территориями, пока они не оформятся и не будут готовы к государственности. мокрые спины, потому что как люди могут проникнуть в страну, когда они уже там? В любом месте, где у вас есть ваши повстанцы, ваши повстанцы в горах, вы объявляете их гражданами и призываете их задницы в армию США. Следующее, что вы знаете у них есть три комбинезона и раскладушка, у них чистая униформа и солдатские стрижки, и они делают покупки в PX. Если вы все сделаете правильно, вы сразу решите все свои проблемы ».


Он выпустил меня в идеальном месте для решения всех моих проблем сразу. Десятая и Пятидесятая. День открытых дверей Грогана, владелец Майкл Дж. Баллоу.


Я вошел в дверь, и запах пива потянулся, чтобы обнять меня. Толпа была легкой, и в комнате было тихо. Музыкальный автомат молчал, и никто не играл в дартс сзади. Берк стоял за стойкой с сигаретой во рту и пытался разжечь пламя зажигалки. Когда я вошел, он слегка кивнул мне, положил зажигалку и зажег сигарету от спички.


Я не видел, как шевелились его губы, но он, должно быть, что-то сказал, потому что Мик обернулся при моем приближении. На нем был фартук мясника, скорее пальто, чем фартук. Он застегивался до шеи и закрывал его до колен. Он был блестящим белым, если не считать красновато-коричневых пятен. Какие-то из них со временем исчезли, какие-то нет.


— Скаддер, — сказал он. "Хороший человек. Что вы будете пить?"


Я сказал, что кола подойдет. Берк наполнил стакан и пододвинул его через стойку ко мне. Я поднял его, и Мик поднял на меня свой стакан. Он пил JJS, двенадцатилетний ирландский напиток, который Джеймсон выпускает в небольших количествах. Билли Киган, несколько лет назад работавший за бутылкой у Армстронга, пил его, и я пробовал его несколько раз. Я до сих пор помню его вкус.


— Для тебя уже поздний час, — сказал Мик.


"Я боялся, что вы могли быть закрыты."


— Когда мы когда-нибудь закрывались в такой час? Еще нет двух. Мы открыты до четырех, как часто. Я купил этот бар, чтобы иметь место для поздней выпивки. Его глаза сузились. — Ты в порядке, мужик?


"Почему?"


— Ты похож на человека, который был в драке.


Я должен был улыбнуться. «Сегодня днем, — сказал я, — но это не оставило на мне следа. Несколько ночей назад все было по-другому».


"Ой?"


— Может быть, нам стоит сесть.


"Может быть, мы должны," согласился он. Он схватил бутылку виски и направился к столику. Я принес свою колу и последовал за ним. Когда мы сели, кто-то в дальнем конце комнаты включил музыкальный автомат, и Лайам Клэнси заявил, что он свободнорожденный из странствующих людей. Громкость была низкой, музыка не мешала, и никто из нас ничего не сказал, пока песня не закончилась.


Тогда я сказал: «Мне нужен пистолет».


— Какой пистолет?


«Пистолет. Автомат или револьвер, неважно. Что-то достаточно маленькое, чтобы его можно было спрятать и носить с собой, но достаточно тяжелое, чтобы иметь хоть какое-то останавливающее действие».


Его стакан был полон еще на треть, но он вытащил пробку из бутылки JJS и наполнил ее, затем взял стакан и заглянул в него. Мне было интересно, что он видел.


Он отпил немного виски и поставил стакан на стол. — Пошли, — сказал он.


Он встал, отодвинул стул. Я последовал за ним в дальний конец комнаты. Слева от доски для дартса была дверь. В пресс-релизах сообщалось, что это частная собственность, а конфиденциальность гарантируется замком. Мик открыл ее ключом и провел меня в свой кабинет.


Это был сюрприз. Там был большой письменный стол с совершенно чистой столешницей. Мослеровский сейф ростом с мой рост стоял в стороне, по обеим сторонам от него стояла пара зеленых металлических шкафов для документов. На медной вешалке лежали плащ и пара курток. На стенах было две группы раскрашенных вручную гравюр, некоторые из Ирландии, другие из Франции. Он как-то сказал мне, что родственники его матери родом из графства Слайго, а отец — из рыбацкой деревушки недалеко от Марселя. За письменным столом была картина гораздо большего размера, черно-белая фотография с белой подложкой и узкой черной рамкой. На нем был изображен белый каркасный фермерский дом в тени высоких деревьев, холмы вдалеке и облака в небе.


— Это ферма, — сказал он. "Вы никогда не были."


"Нет."


"Мы поедем однажды. Это недалеко от Элленвилля. У нас скоро должен выпасть снег. Вот когда мне больше всего нравится, когда все эти холмы покрыты снегом".


«Это должно быть красиво».


"Это." Он подошел к сейфу, включил кодовый замок, открыл дверь. Я подошел и рассмотрел одну из французских гравюр. На нем были изображены парусные лодки в небольшой и хорошо защищенной гавани. Я не смог прочитать заголовок.


Я продолжал смотреть на него, пока не услышал, как дверь сейфа захлопнулась. Я повернулся. В одной руке у него был револьвер, а в другой — полдюжины патронов. Я подошел, и он протянул мне пистолет.


— Это Смит, — сказал он. "Тридцать восьмой калибр, а снаряды дульные, так что в останавливающем действии недостатка не будет. Что касается кучности, то это другое дело. Кто-то урезал ствол до дюйма, ну и мушку, конечно Целик подпилен, курок тоже, так что его нельзя взвести, приходится стрелять двойным действием, он и в карман полезет, и высвободится, не зацепившись за подкладку, а ты... С ним нельзя выиграть охоту на индюков. Я не думаю, что из него можно точно прицелиться. Вы можете только навести его».


"Все в порядке."


"Тогда это пойдет вам?"


— Все будет хорошо, — сказал я. Я повертел пистолет в руках, пощупал его, почувствовал запах оружейного масла. Порохового запаха не было, так что, скорее всего, его чистили с момента последней стрельбы.


«Он не заряжен», — сказал он. «У меня только шесть снарядов. Я могу позвонить и получить еще».


Я покачал головой. «Если я промахнусь по нему шесть раз, — сказал я, — я могу все забыть. Он не даст мне времени перезарядиться». Я вытащил цилиндр и начал наполнять камеры. Вы можете сделать так, чтобы оставить один патронник пустым, чтобы у вас не было боевого патрона под курком, но я решил, что лучше иметь еще одну пулю в ружье. Кроме того, с опущенным молотком вероятность случайного выстрела была незначительной.


Я спросил Мика, что я ему должен.


Он покачал головой. «Я не занимаюсь продажей оружия, — сказал он.


"Несмотря на это."


«У меня нет на это денег», — сказал он. «И не нужно вытягивать из этого деньги. Верни их, если не используешь. Если не получится, забудь об этом».


"Он не зарегистрирован?"


"Насколько я знаю. Кто-то подобрал его во время кражи со взломом. Я не могу сказать вам, кому оно принадлежало, но я сомневаюсь, что он зарегистрировал его. Серийный номер исчез. Человек, получивший лицензию на свое оружие, редко записывает номер. ты уверен, что это тебе подойдет?"


"Я уверен."


Мы вернулись в другую комнату, и он запер дверь кабинета. Когда мы вернулись к нашему столику, играла та же пластинка Лайама Клэнси. Телевизор за барной стойкой был настроен на вестерн, и звук был слишком тихим, чтобы его могли разнести трое мужчин, смотревших его. Я выпил немного колы, а Мик выпил немного ирландского.


Он сказал: «Я уже говорил, что я не занимаюсь оружейным бизнесом. В свое время я занимался этим бизнесом и не занимался им. Вы когда-нибудь слышали историю о трех ящиках с автоматами Калашникова?»


"Нет."


— Это было несколько лет назад. Этого может быть достаточно, чтобы я мог рассказать об этом в суде. Семь лет, не так ли? Срок давности?


— По большинству уголовных преступлений. У уклонения от уплаты налогов или убийства нет срока давности.


"Разве я не знаю этого." Он взял свой стакан и посмотрел на него. "Вот как это было. Там были эти три ящика с автоматами Калашникова. АК-47, знаете ли. Штурмовые винтовки. Они были на складе в Маспете, недалеко от Гранд-авеню. , так что всего у вас было около сотни».


"Чьи они были?"


«Наши, однажды мы взорвали замок на том складе. Ящики были слишком велики для нашего фургона. Мы взломали их и загрузили винтовки в кузов фургона. Я не знаю, чье это было оружие, но он не мог владеть ими на законных основаниях, и он не мог обратиться по этому поводу в полицию, не так ли?» Он выпил. «У нас уже был покупатель для них. Вы бы не украли что-то подобное, если бы не купили».


«Кто был вашим покупателем?»


«Несколько парней, похожих на ближайших родственников Гитлера. Их головы почти выбриты, и трое, которых я видел, были одеты одинаково. Синие рубашки с рисунками на карманах и брюки цвета хаки. вокруг Таппер-Лейк. Им нужны были ружья, и они заплатили больше, чем должны были, я скажу это за них ».


— Значит, ты их продал.


— Я так и сделал. А два дня спустя я выпивал у Моррисси, и сам Тим Пэт отозвал меня в сторону. Ты помнишь Тима Пэта Моррисси.


"Конечно."


«Я слышал, у вас есть несколько лишних винтовок, — говорит он. — Где вы это слышали?» Я говорю. Ну, все дело в том, что он хочет, чтобы многие из них были для его друзей на севере Ирландии. Вы знали, что они были замешаны во всем этом, братья. Не так ли?


"Я, конечно, слышал об этом."


-- Что ж, ничего не поделаешь, но у него должны быть эти винтовки. Он не поверит, что я их уже продал. Он уверен, что я не мог так быстро их перевезти. ", - говорит он. - Подумай, что твой человек может с ними сделать". Да ведь, сказал я, он и его приятель пойдут играть с ними в солдатики или, в худшем случае, пойдут и пристрелят нескольких негров. революцию и штурмовать особняк губернатора. Может быть, они отдадут ружья неграм. Продайте их мне, и вы будете знать, куда они идут. "


Он вздохнул. «Поэтому мы украли их и продали Тиму Пэту. Он тоже не согласился заплатить цену, которую заплатили маленькие нацисты. Какой он был торговец! «Вы делаете это для Святой Ирландии», — сказал он, повышая цену. Тем не менее, когда вы собираете дважды за одно и то же гребаное ружье, любая цена - хорошая цена ».


— Вернулись ли к вам первоначальные покупатели?


— А, — сказал он. «Теперь есть часть, на которую не распространяется срок исковой давности. Можно сказать, что они не были в состоянии принять ответные меры».


"Я понимаю."


«Я хорошо заработал на этом оружии, — сказал он. «Но как только они уехали из страны, на этом все и закончилось. У меня закончилось оружие, и поэтому я был вне оружейного бизнеса».


Я пошел в бар и взял еще кока-колы. На этот раз Берк отрезал мне дольку лимона, чтобы не было сладости. Когда я вернулся к столу, Мик сказал: «Что заставило меня рассказать вам эту историю? Оружейный бизнес — вот что навело меня на мысль, но зачем продолжать и рассказывать об этом?»


"Я не знаю."


«Когда мы сидим вместе, ты и я, рассказываются истории».


Я потягивал свою колу. Лимон помог. Я сказал: «Вы никогда не спрашивали меня, зачем мне пистолет».


"Не мое дело, не так ли?"


"Возможно, нет."


«Тебе нужен пистолет, а у меня он есть. Не думаю, что ты застрелишь меня или задержишь из него стойку».


«Это маловероятно».


— Значит, ты не должен мне ничего объяснять.


"Нет, я сказал. «Но это делает хорошую историю».


«Ну, — сказал он, — это совсем другое дело».


Я села и рассказала ему все. Где-то по пути он поднял руку и провел в воздухе короткую горизонтальную линию, а Берк погнался за последними посетителями и начал закрывать бар. Когда он начал ставить стулья на столы, Баллоу сказал ему, чтобы он не обращал на это внимания, что он позаботится об остальном. Берк выключил свет над барной стойкой и потолочные светильники и вышел, открыв раздвижные ворота, но не запирая висячий замок. Мик запер дверь изнутри и распечатал новую бутылку виски, а я продолжил свой рассказ.


Когда я дочитал до конца, он снова посмотрел на набросок Пестрого. — Он плохой ублюдок, — сказал он. «Вы можете видеть это в его глазах».


«Человек, нарисовавший картину, даже не видел его».


«Неважно. Он поместил это в картину, видел он его или нет». Он сложил эскиз и вернул его мне. «Женщина, которую вы привели прошлой ночью».


«Элейн».


— Я так и думал. Я не запомнил ее имени, но подумал, что это должно быть то самое имя. Она мне понравилась.


«Она хорошая женщина».


— Значит, вы давно дружите.


«Годы и годы».


Он кивнул. «Когда все началось, — сказал он. — Ваш человек сказал, что вы его подставили. Он все еще говорит это сейчас?


"Да."


"Вы?"


Я пропустил эту часть, но не видел причин сдерживать ее. — Да, — сказал я. «Я получил удачный удар, и он потерял сознание. У него была стеклянная челюсть. Вы не помните боксера по имени Боб Саттерфилд, не так ли?»


"А я бы не хотел? Его бои выглядели предрешенными. То есть те, которые он проиграл. никогда не разрешать драку таким образом, но мыслительные способности среднего человека не достигают этого. Боб Саттерфилд, теперь это имя, которое я не слышал годами ».


«Ну, у Пестрого была челюсть Саттерфилда. Пока его не было, я сунул ему в руку пистолет и выдавил несколько патронов. Это был не полный кадр. время."


— И ты доверял ей, чтобы она тебя поддержала?


— Я думал, она встанет.


— Ты так хорошо о ней думал.


"Я все еще делаю."


— И правильно, если она встала. Неужели?


— Как маленький солдатик. Она думала, что это его пистолет. У меня был с собой незарегистрированный автомат размером с пинту, который я всегда таскал с собой на всякий случай. так что у нее не было причин не верить, что это его пистолет.Но она была там, чтобы увидеть, как я обхватил его пальцами и прострелил ей гипс, и она все равно вошла и поклялась, что это он стрелял, и он был пытаясь убить меня, когда он это сделал. Она написала это в своем заявлении и подписала его, когда они напечатали его и передали ей. И она снова поклялась бы в этом в суде».


«Не на многих можно было так рассчитывать».


"Я знаю."


«И это сработало. Он попал в тюрьму».


«Он попал в тюрьму. Но я не уверен, что это сработало».


"Почему ты это сказал?"


«С тех пор, как он вышел, он убил восемь человек, о которых я знаю. Трое здесь, пятеро в Огайо».


«Он убил бы больше, если бы провел последние двенадцать лет на свободе».


«Может быть. Может быть, нет. Но я дал ему повод выбрать определенных людей в качестве своих целей. Я нарушил некоторые правила, я помочился против ветра, и теперь он дует мне в лицо».


"Что еще вы могли бы сделать?"


"Я не знаю. Мне не потребовалось много времени, чтобы все обдумать, когда это произошло. С моей стороны это было чуть ли не инстинктивно. его там. Теперь, однако, я не думаю, что сделал бы это таким образом.


«Почему? Все потому, что ты бросил пить и нашел Бога?»


Я смеялся. «Я еще не знаю, нашел ли я Его», — сказал я.


"Я думал, что это то, что ваша компания делала на тех собраниях." Он намеренно откупорил бутылку и наполнил свой стакан. «Я думал, вы все научились называть Его по имени».


«Мы зовем друг друга по именам. И я полагаю, что некоторые люди развивают своего рода рабочие отношения с тем, что Бог для них значит».


— Но не ты.


Я покачал головой. — Я мало знаю о Боге, — сказал я. «Я даже не уверен, верю ли я в Него. Кажется, это меняется изо дня в день».


"Ах."


«Но я не так быстро играю в Бога, как раньше».


«Иногда мужчина должен».


"Возможно. Я не уверен. Кажется, я не чувствую потребности так часто, как раньше. Есть Бог или нет, до меня начинает доходить, что я не Он".


Он обдумал это, воздействуя на виски в своем стакане. Если это и оказывало на него какое-то влияние, я этого не видел. На меня это тоже не повлияло. Инцидент в моем гостиничном номере в тот день стал чем-то вроде водораздела, и угроза выпить на какое-то время отпала, как только бурбон выплеснулся в раковину. Были времена, когда мне было опасно находиться в салуне, потягивая кока-колу среди любителей виски, но это был не тот случай.


Он сказал: «Вы пришли сюда. Когда вам понадобился пистолет, вы пришли сюда за ним».


— Я думал, у тебя может быть один.


«Ты не пошел к копам, ты не пошел к своим трезвым друзьям. Ты пришел ко мне».


«В полиции нет никого, кто стал бы нарушать правила ради меня, по крайней мере, сейчас. А мои трезвые друзья не обладают особой горячностью».


— Ты пришел сюда не только за пистолетом, Мэтт.


"Нет, я не думаю, что я сделал."


«Тебе было что рассказать. Кто-нибудь еще слышал ее целиком?»


"Нет."


«Ты пришел сюда, чтобы рассказать это. Ты хотел рассказать это здесь, и ты хотел сказать это мне. Почему?»


"Я не знаю."


«Это не имело никакого отношения к пистолету. Что, если бы у меня не было для тебя пистолета?» Его глаза, прохладные и зеленые, как родина его матери, оценили мою меру. — Мы все равно были бы здесь, — сказал он. «Говорить эти слова».


— Почему ты дал мне пистолет?


"Почему бы и нет? Это не приносило мне никакой пользы, запертое в сейфе. У меня есть другое оружие, которое я могу достать, если вдруг почувствую необходимость застрелить кого-нибудь. Почему бы не отдать его вам?"


«Предположим, у вас его не было. Знаешь, что бы ты сделал?


«Зачем мне это делать?»


«Не знаю, — сказал я, — но вы бы так и поступили. Не знаю, почему».


Он сидел и думал об этом. Я пошел в мужской туалет и встал у писсуара, полного окурков. Моя моча имела легкий розовый оттенок, но это было гораздо менее тревожно, чем в последнее время. Моя почка, казалось, выздоравливала.


На обратном пути я зашел за стойку и налил себе стакан содовой. Когда я вернулся к столу, Баллоу уже стоял на ногах. — Пошли, — сказал он. «Хватай пальто, мы подышаем воздухом».


Свою машину он держал на круглосуточной стоянке на Одиннадцатой авеню. Это был большой серебристый «кадиллак» с тонированными стеклами по периметру. Служитель относился к нему и его владельцу с уважением.


В городе было тихо, улицы рядом опустели. Мы прокатились по городу, свернули направо на Второй авеню. Когда мы переходили Тридцать четвертую улицу, он сказал: «Вы должны посмотреть на дом, в котором он остановился. Сколько бы вы ни заплатили за адрес, вы захотите знать, что это не пустырь».


«Это неплохая идея. Последний пустой участок, на который я зашел, оказался для меня не слишком удачным».


Он припарковался на автобусной остановке, я проверила свой блокнот и пошла по адресу, который дал мне Брайан. Здание представляло собой шестиэтажный многоквартирный дом, первый этаж которого сейчас занимал портной. Надпись, написанная от руки, обещала разумные изменения и быстрое обслуживание. Я вошел в вестибюль и проверил имена. На этаже было по четыре квартиры, а арендатором 4-C был Лепкур.


«Правильное имя на звонке», — сказал я Мику. «Это не значит, что Пестрый живет здесь, но если мой парень выдумывал историю, по крайней мере, он вплел в нее немного правды».


— Позвони в звонок, — сказал Мик. — Посмотри, дома ли он.


«Нет, я не хочу этого делать. Смотри на улицу, а? Я хочу осмотреться».


Он стоял у уличной двери, пока я открывала дверь вестибюля, открывая замок кредитной картой. Я прошел по узкому коридору, мимо лестницы и между дверями двух задних квартир. One-C была правой задней квартирой. Сзади была противопожарная дверь, ведущая в задний двор. Я нажала на антипаниковую планку и открыла ее, затем вставила зубочистку в запирающий механизм, чтобы не запереться.


Мое присутствие во дворе встревожило пару крыс и заставило их бежать в укрытие. Я пробрался к задней части крошечной области и посчитал окна, чтобы определить, какое из них было 4-C. Мой обзор был несовершенным, в значительной степени закрытым пожарной лестницей, но я мог бы сказать, если бы в квартире Лепкур горел свет. Не было. Во всяком случае, не в комнате с задним окном.


Если вы передвинули один из мусорных баков и встали на него, вы могли добраться до пожарной лестницы и либо опустить лестницу, либо забраться на металлическую лестницу. На самом деле я задумался об этом на мгновение, прежде чем исключить это как слишком большой риск и слишком мало смысла. Я вернулся в здание, оставив зубочистку в замке на случай, если мне когда-нибудь понадобится проникнуть в здание сзади. Я поднялся по лестнице на четвертый этаж и заглянул в замочную скважину, и под дверь. Свет не просвечивал. Я приложил ухо к двери и ничего не услышал.


Я сунул руку в карман и коснулся маленького Смита, водя по нему пальцами, как камнем для беспокойства, пытаясь сообразить, что делать дальше. Он либо был там, либо его не было. Если бы я знал, что он дома, я мог бы взломать дверь и попытаться застать его врасплох. Если бы я знал, что квартира пуста, я мог бы попытаться проникнуть внутрь незаметно. Я не мог сделать ни то, ни другое, если бы не знал, был ли он там, а я не мог узнать это, не рискуя предупредить его. И это был слишком большой риск. Единственным моим преимуществом в этот момент было то, что он не знал, что у меня есть его адрес. Это не было большим преимуществом, но я не мог позволить себе отдать его.


Когда я спустился вниз, прихожая была пуста. Баллоу стоял снаружи, прислонившись к уличному фонарю, его передник мясника был ярко-белым. Мы подошли к его машине, и он сказал, что проголодался и что знает место, которое я хотел бы посетить. «И они нальют тебе выпить, не посмотрев на часы», — сказал он. — Это если они тебя знают.


— Мне пора спать, — сказал я.


— Ты даже не устал.


Он был прав. Я не был. Не знаю, откуда он это узнал, потому что я, должно быть, выглядел усталым, но весь вечер каким-то образом придал мне сил. Он поехал в центр города и на запад и припарковался у пожарного гидранта перед старомодной закусочной напротив реки, в нескольких кварталах к югу от входа в Голландский туннель. Седовласая официантка принесла нам меню. Он заказал бифштекс и яйца, бифштекс с кровью, яйца попроще. У них в меню были закуски в филадельфийском стиле, и я заказал их с яичницей-болтуньей. И кофе, сказал я.


"Ты хотел особый кофе?"


Я спросил, что это было. Она выглядела смущенной, и Баллоу сказал ей, что я выпью простой черный кофе, а он предпочел бы особый кофе. В этот момент я сообразил и не удивился, когда специальный кофе оказался чистым скотчем, подаваемым в кофейной кружке.


Он сказал: «Вы можете дать полиции его адрес».


«Я мог бы. Я не знаю, что они с ним сделают. Я пытался выдвинуть обвинения против него, и Даркин даже не стал меня слушать».


— Есть еще, — сказал он. «Вы должны сделать это в одиночку».


"Я?"


«Я думаю, да. Это между вами двумя, и вот как это должно быть улажено».


— Мне тоже так кажется, — признался я. «Но это не имеет смысла. Не то чтобы он был достойным противником, и я должен встретить его как равного. улица."


«Я бы купил водителю выпить».


«Я бы купил ему новый автобус. Но я не могу дождаться автобуса, чтобы забрать его, а шансы на это так же велики, как и на то, что копы поймают его. Ранее мне звонил лейтенант полиции из Огайо. поработал самостоятельно, нашел клерка в мотеле, который опознал Мотли. Но в данном случае ничего подобного не изменит. Я должен сам встретиться с ним лицом к лицу, и хотел бы я знать, почему».


«Ваше дело с ним личное».


Я даже не в ярости. Я был раньше, Бог свидетель, но я израсходовал все это на того большого глупого мальчишку в парке. Он убежал от меня, Мик. Я мог убить его.


«Небольшая потеря».


"Большая потеря для меня, если я ушла за это. Во всяком случае, моя ярость куда-то ушла после этого. Должно быть, я несу в себе много гнева, но, клянусь Богом, я не чувствую этого. Я должен ненавидеть этого ублюдка, но я и этого не чувствую. Я просто чувствую...


"Какая?"


"Ведомый".


"Ах."


«Он моя проблема, и я должен решить его. Может быть, это потому, что я подставил его двенадцать лет назад. Я играл не по правилам, и все, что произошло с тех пор, должно быть отнесено на мой счет. А может быть, это проще, чем Это личное для него, и, возможно, нет никакого способа не поддаться его восприятию. В любом случае, я должен что-то с ним сделать. Он валун перед моей дверью. Если я не вытолкну его из как я больше никогда не выйду из дома». Я допил остаток кофе. Основание было похоже на ил на дне чашки. — За исключением того, что он невидимый валун, — сказал я. «У меня есть его набросок, основанный на паре воспоминаний двенадцатилетней давности. Мне никогда не доводилось его видеть.


— Он был там той ночью. На пустыре.


"Был ли он? Я вспоминаю об этом, и это могло также случиться во сне. Я так и не увидел его. Он был позади меня почти все время. Однажды, когда я замахнулся на него, я не мог Я действительно видел, что я делал. Там было темно, как в угольной шахте, и все, что я видел, были очертания. Потом я оказался лицом вниз в грязи, потом я потерял сознание, а потом я остался совсем один. будь благодарен за боль и синяки. Они были доказательством того, что все это действительно произошло. Каждый раз, когда я мочился кровью, я знал, что не все это выдумал».


Он кивнул и провел указательным пальцем правой руки по шраму на тыльной стороне левой руки. «Иногда боль приносит большое утешение, — сказал он.


"Я пошел, чтобы снять его и привести его," сказал я. «Как ни странно, у меня лучший шанс, чем у копов. Я частное лицо, поэтому никакие постановления Верховного суда не мешают мне. помещение незаконно без дисквалификации каких-либо доказательств, которые я обнаруживаю. Я не обязан зачитывать ему его права. Если я получу от него признание, они не могут его отвергнуть на том основании, что он не консультировался с адвокатом Я могу записывать все, что он говорит, без предварительного судебного приказа, и мне даже не нужно говорить ему, что я это делаю».


Официантка принесла мне еще кофе. Я сказал: «Я хочу, чтобы он был в наручниках и ножных кандалах, Мик. Я хочу, чтобы его отослали, и знал, что он больше не выйдет. И я думаю, что ты прав. ."


«Возможно, вы не сможете. Возможно, вам придется использовать пистолет».


«Я воспользуюсь им, если придется».


«Я бы воспользовался первым шансом. Я бы выстрелил ему в спину».


Может быть, я бы тоже. Я не мог сказать, что я буду делать, или когда я смогу это сделать. Преследовать его было все равно, что гоняться за туманом после восхода солнца. Пока у меня был только адрес и номер квартиры, и я даже не знал, живет ли он там на самом деле.


Когда я работал копом, были рестораны, где я не получал чек. Владельцам нравилось, когда мы были рядом, и я думаю, они думали, что наше присутствие стоило того, чтобы время от времени бесплатно поесть. Очевидно, некоторые заведения относятся к профессиональным преступникам так же, потому что в закусочной нам не выставили чек. Каждый из нас оставил по пять долларов официантке, и Мик остановился у стойки, чтобы взять пару баночек кофе.


У Кадиллака был билет на лобовом стекле. Он сложил его и сунул в карман без комментариев. Небо светлело, утро было тихим и свежим вокруг нас. Он проехал вверх по реке и через мост Джорджа Вашингтона в сторону Джерси, затем направился на север по Палисейдс-Паркуэй, съехав с места высоко над Гудзоном. Он припарковался носом большой машины к ограждению, а мы сидели и смотрели, как над городом поднимается рассвет. Я не думаю, что кто-то из нас сказал больше дюжины слов с тех пор, как мы вышли из закусочной, и сейчас мы не разговаривали.


Через некоторое время он достал наш кофе из бумажного пакета и протянул один мне. Он потянулся через меня, чтобы открыть бардачок, и достал полупинтовую серебряную фляжку. Он открыл ее и добавил в кофе унцию или две виски. Должно быть, я заметно отреагировал, потому что он повернулся и поднял брови, глядя на меня.


— Раньше я так пил кофе, — сказал я.


— С двенадцатилетней ирландкой?


«С любым виски. В основном с бурбоном».


Он закрыл фляжку, сделал большой глоток подслащенного кофе. «Иногда, — сказал он, — мне бы хотелось, чтобы вы выпили».


— Так ты сказал.


— Но знаешь ли ты что-нибудь? Если бы ты сейчас потянулся к фляжке, я бы сломал тебе руку.


— Ты просто не хочешь, чтобы я допил твой виски.


— Я не хочу, чтобы ты пил чье-то мужское виски. И я не могу тебе сказать, почему. Ты был здесь раньше?


«Не за годы. И никогда в этот час».


"Сейчас лучшее время. Через некоторое время мы пойдем к обедне."


"Ой?"


"Восемь часов у Сенбернара. Месса мясников. Вы уже однажды ходили со мной. Что тут смешного?"


«Я провожу полжизни в церковных подвалах, и ты единственный человек, которого я знаю, кто ходит в церковь».


"Твои трезвые друзья не идут?"


«Я полагаю, что некоторые из них должны, но если это так, я не слышал, чтобы они говорили об этом. Зачем ты хочешь тащить меня к мессе, Мик? Я даже не католик».


"Разве вы не подняли один?"


Я покачал головой. «Меня воспитывали как полузамужнего протестанта. Никто в семье регулярно не ходил».


"Ах. Ну, какая разница? Тебе не обязательно быть гребаным католиком, чтобы ходить на гребаную мессу, не так ли?"


"Я не знаю."


«Я не иду к Богу. Я не иду к чертовой церкви. Я иду, потому что мой отец ходил туда каждое утро своей жизни». Он сделал небольшой глоток прямо из фляжки. "Боже, это хорошо. Это слишком хорошо, чтобы добавить кофе. Я не знаю, почему старик ушел, и я не знаю, почему я иду. Иногда это то место, где я хочу быть после долгой ночи, и это хорошее место". ночь, которую мы только что провели. Приходите ко мне на обедню.


"Хорошо."


Он вернулся в город и оставил машину на Западной Четырнадцатой улице перед похоронным бюро Туми. Восьмичасовая месса проходила в маленькой часовне рядом с главным святилищем церкви Святого Бернара. Присутствовало менее двух дюжин человек, возможно, половина из них была одета, как Мик, в белые фартуки мясника. Когда месса заканчивалась, они шли работать на мясные рынки к югу и западу от старой церкви.


Я брал пример с других, стоя, сидя или стоя на коленях, когда они это делали. Когда они раздали облатки для причастия, я остался на месте. Как и Мик вместе с тремя или четырьмя другими.


Вернувшись к машине, он сказал: «Где сейчас? Ваш отель?»


Я кивнул. «Мне следует немного поспать».


«Не лучше ли вам спать в неизвестном ему месте? У меня есть квартира, которую вы могли бы использовать».


— Может быть, позже, — сказал я. «Сейчас я в достаточной безопасности. Он спасает меня напоследок».


Перед Северо-Западной он перевел машину в режим парковки, но оставил двигатель включенным. Он сказал: «У тебя есть пистолет».


"В моем кармане."


«Если вам нужно больше снарядов…»


«Если мне нужно больше снарядов, у меня большие проблемы».


— Ну, если тебе что-нибудь понадобится.


— Спасибо, Мик.


«Иногда мне хочется, чтобы ты выпил, — сказал он, — а потом я рад, что ты не пьешь». Он посмотрел на меня. "Почему это?"


— Не знаю, но, кажется, понимаю. Иногда мне хочется, чтобы ты не пил, а иногда я рад, что ты пьешь.


«У меня никогда не бывает таких ночей ни с кем другим».


"И я нет."


"С массой все в порядке, не так ли?"


«Все было хорошо».


Он уставился на меня. — Ты когда-нибудь молишься? — спросил он.


«Иногда я разговариваю сам с собой. Я имею в виду, в своей голове».


"Я знаю, что Вы имеете ввиду."


«Может быть, это молитва. Я не знаю. Может быть, я делаю это в надежде, что кто-то меня слушает».


"Ах."


«На днях я услышал новую молитву. Один парень сказал, что это самая полезная молитва, которую он знал. «Спасибо за все, как есть». "


Его глаза сузились, и он молча произнес слова. Затем его губы изогнулись в медленной улыбке. — О, это великолепно, — сказал он. — Где ты это слышал?


«На встрече».


"Это то, что вы слышите на тех собраниях, не так ли?" Он усмехнулся, и на мгновение я подумал, что он собирается сказать что-то еще. Затем он выпрямился на своем месте. "Ну, я не буду держать вас," сказал он. — Тебе нужно немного поспать.


В своей комнате я скинул пальто и повесил его, затем вытащил из кармана куртки пистолет. Я вытащил цилиндр, высыпал снаряды на ладонь. Это были полые точки, предназначенные для расширения при ударе. Это заставляло их наносить больше урона, чем стандартные снаряды, но также уменьшало вероятность опасного рикошета, потому что пуля разлеталась на осколки при ударе о твердую поверхность, а не рикошетила целыми.


Если бы несколько лет назад у меня были дула в ружье, я, возможно, не стал бы причиной смерти того ребенка в Вашингтон-Хайтс, и кто мог бы сказать, что это могло бы изменить во всех наших жизнях? Было время, когда я мог часами пропивать, прокручивая это в голове.


Теперь я перезарядил пистолет и прицелился в предметы в комнате, прочувствовав оружие. Я снял куртку и попытался найти удобный и удобный способ засунуть пистолет за пояс. Я решил, что наплечная кобура подойдет лучше всего, и взяла себе пометку купить ее позже в тот же день. Были и другие вещи, которые я мог бы использовать. Наручники, конечно, чтобы я мог обездвижить Пестрого, пока буду его допрашивать, и нейтрализовать неестественную силу в его руках. Я мог бы подобрать наручники в магазине, специализирующемся на полицейских вещах. По крайней мере, один такой магазин был в центре города рядом с Уан-Полис-Плаза, и я, кажется, припоминаю еще один в Ист-Твентис, недалеко от Академии. Я мог бы остановиться там по дороге в квартиру Лекур, и они, скорее всего, также могли бы предоставить наплечную кобуру. Некоторые из их товаров были доступны только работающим копам, но на большинство из них не было ограничений, и они могли продаваться всем желающим, и наручники, безусловно, относились к этой категории.


Там же можно было купить бронежилет, и я подумал, не будет ли разумной покупкой кевларовый жилет. Я не думал, что он будет стрелять в меня, да и сетка не сильно остановит удар ножом, но сможет ли она хоть как-то защитить меня от его пальцев? Я не знал и не мог представить себя пытающимся выведать эту информацию у клерка. «Это защитит меня, если кто-нибудь ткнет меня в ребра?» — Что случилось, сэр, вам щекотно, что ли?


Не помешал бы небольшой магнитофон. Одна из тех карманных моделей, которые принимают микрокассеты. Они были у них в офисе Надежного, и, может быть, они дали бы мне проверить один на пару дней. Или, может быть, было бы проще, если бы я пошел в магазин Radio Shack и купил свой собственный. Мне не нужно было современное оборудование, так во сколько оно мне обойдется?


Я положил пистолет на комод и разделся. Я пошел в ванную, чтобы наполнить ванну горячей водой, и, пока она наполнялась, вернулся, включил телевизор и посмотрел на циферблат. Я поймал выпуск новостей на одном из независимых каналов. Главным сюжетом было что-то о кризисе в сберегательно-кредитной индустрии, а затем ко мне подошла жизнерадостная девушка-репортер с улыбкой пепсодента и сообщила, что полиция полагает, что между странным убийством прошлой ночью офицера вспомогательной полиции может быть какая-то связь. в Вест-Виллидж и сегодняшнее предрассветное нападение в эксклюзивном Черепашьем заливе.


Раньше я не слышал об офицере АП, поэтому обратил внимание. Я еще больше зацепился, когда она сказала, что полиция продолжает размышлять о возможности связи между обоими преступлениями и жестоким изнасилованием и убийством Элизабет Скаддер в начале недели в ее доме на Ирвинг-плейс. Жертва нападения сегодня утром, незамужняя женщина, проживающая по адресу 345 East Fifty First Street, была доставлена в Нью-Йоркскую больницу с множественными ножевыми ранениями и другими неустановленными травмами.


Экран заполнился кадром входа в здание, где парамедики несут носилки к ожидающей машине скорой помощи. Я попытался разглядеть лицо женщины на носилках, но ничего не увидел.


Затем репортер вернулся, показывая то, что, вероятно, должно было быть серьезной улыбкой. Жертва, чирикала она, в настоящее время подвергается экстренной операции, и представитель полицейского управления оценил ее шансы на выживание как незначительные. Ее личность не раскрывается до уведомления ближайших родственников.


Я не мог видеть ее лица, но видел вход в здание. Во всяком случае, я узнал адрес. И я думаю, что я бы знал в любом случае. Думаю, я знал с самого начала статьи.


Мне потребовалось не более пяти минут, чтобы одеться и выйти за дверь. Когда она закрылась за мной, зазвонил телефон. Я позволил ему зазвенеть.


Вот как это должно было произойти:


В десять часов вечера в четверг, примерно в то время, когда мы закрывали собрание в церкви Святого Павла, Эндрю Эчеварриа и Джеральд Вильхельм закончили свое дежурство и доложили об этом своему командиру Шестого участка на Западной Десятой улице. С шести вечера эти двое мужчин составляли один из пяти патрулей Вспомогательной полиции, которые ходили по участку с назначенными участками, несли дубинки и рации и служили глазами и ушами обычной полиции, обеспечивая видимое присутствие полиции на улицах города. город.


Джеральд Вильгельм оставил свою форму в шкафчике и пошел домой в штатском. Эндрю Эчеварриа носил свою форму на еженедельную службу и обратно, что было его правом. Он вышел из здания вокзала примерно через двадцать минут одиннадцатого и пошел на север и запад к переоборудованному складу на Горацио-стрит между Вашингтоном и Западом, где он делил квартиру с одной спальней со своим любовником, дизайнером тканей по имени Кларенс Фройденталь.


Может быть, Пестрый начал преследовать его рано вечером. Может быть, он подобрал его в первый раз вскоре после того, как вышел из полицейского участка. Опять же, возможно, все дело было в импульсе. Пестрый, несомненно, был частым завсегдатаем западной окраины Виллиджа, и Бог свидетель, он был способен на спонтанные непристойности.


Очевидно, что он заманил Эчеваррию в затемненный проход между двумя зданиями, вероятно, попросив о помощи. Эчеваррия, все еще одетый в униформу, ожидал, что его попросят о помощи. Затем, прежде чем молодой билетный кассир успел догадаться, что происходит, Мотли обездвижил его и, скорее всего, лишил сознания, вручную пережав ему горло.


Однако он убил его не так. Для этого он использовал длинный нож с узким лезвием, но не делал этого, пока не снял с молодого человека куртку и рубашку. Затем он убил Эчеваррию одним ударом в сердце.


Он снял с трупа все, кроме нижнего белья и носков. Он снял туфли, чтобы снять брюки, но либо они были не того размера, либо он предпочел свои собственные, потому что оставил их. (Удивительно, но они все еще были там, когда тело было обнаружено. Если бы уличный прохожий оказался первым на месте происшествия, эти туфли, вероятно, уже ходили бы.)


Он оставил Эчеваррию в переулке, одетый в носки и нижнее белье и совершенно мертвый. Нижние шорты были спущены до бедер жертвы, и над ним было совершено какое-то унижение, но последующее обследование не выявило наличия спермы в анусе мертвеца. В него проникли анально, но либо нападавший не смог эякулировать, либо агентом проникновения была собственная деревянная дубинка Эчеваррии.


В любом случае, Пестрый забрал с собой дубинку вместе с прочим снаряжением — наручниками и ключом, блокнотом, рацией, защитным экраном и, конечно же, рубашкой, курткой, штанами и кепкой. Вероятно, он носил свою одежду и носил эти предметы, и, возможно, у него была какая-то сумка для покупок, чтобы облегчить эту задачу. (Если это так, это подкрепляет предположение, что он планировал нападение на Эчеваррию, что он намеренно выбрал офицера в форме, похожего на него ростом и телосложением, а затем выследил его.)


Смерть Эчеваррии, очевидно, произошла между 10:30 и 10:45, а его убийца, вероятно, вышел из коридора и ушел в ночь перед одиннадцатью часами. Прошел еще час, прежде чем полиция Шестого участка, ответив на анонимный телефонный звонок, обнаружила тело там, где его оставил убийца. Один из присутствовавших на месте полицейских узнал потерпевшего, увидев его всего пару часов назад; если бы не эта доля везения, его могли бы не опознать или не узнать, что он был вспомогательным полицейским, в течение значительного времени.


В этот момент Джеймс Лео Мотли находился в часе езды от места убийства, и осталось несколько улик, указывающих на него. Вероятно, он направился прямо в квартиру Лепкуров на Восточной Двадцать пятой улице, где сложил свою повседневную одежду и оделся в форму Эчеваррии. Он посмотрел на себя в своей новой форме? Он расхаживал взад и вперед по полу, хлопая дубинкой по ладони? Пытался ли он, как и любой полицейский-новичок со времен Тедди Рузвельта, который был комиссаром, крутить свою дубинку?


Можно только представить. Неизвестно только то, что он делал, как и время, когда он прибыл в квартиру на Двадцать пятой улице, и время, когда он покинул ее. Возможно, он был там, пока я стоял во дворе за зданием, глядя через пожарную лестницу на его окно и слушая, как крысы бегают среди мусорных баков. Он мог быть по другую сторону двери квартиры, пока я был перед ней, выискивая свет под дверью, прислушиваясь к звукам внутри. Я сам в этом сомневаюсь. Я не думаю, что он пробыл в квартире намного дольше, чем время, которое потребовалось ему, чтобы переодеться в одежду своей жертвы, но это невозможно узнать.


В четыре тридцать, пока мы с Миком Баллоу завтракали в закусочной, он входил в вестибюль дома 345, Пятьдесят первая Восточная.


Он нашел простой способ пройти через все эти замки. Он заставил ее открыть их для него.


Сначала он представился швейцару. Он появился в полном полицейском одеянии и объявил, что пришел поговорить с одной из жильцов здания, женщиной по имени — и здесь он перевернул черную кожаную обложку своего блокнота и прочитал имя — женщиной по имени Элейн Марделл.


Швейцары никогда не должны были впускать кого-либо без предупреждения, и недавно они получили специальные инструкции относительно посетителей мисс Марделл. Но даже в этом случае швейцар мог бы не звонить по интеркому, если бы Пестрый предостерег его от этого. Синяя униформа нарушает множество правил и положений.


Любой офицер полиции Нью-Йорка, глядя на него, увидел бы форму вспомогательной полиции. Если бы вы знали, что искать, было бы нетрудно заметить разницу. Его значок представлял собой семиконечную звезду вместо щита, его нашивка на плече была другой, и, конечно же, он не носил огнестрельное оружие в кобуре. Но все остальное было в порядке, и в городе так много разных полицейских, транспортной полиции, жилищной полиции и всего прочего, что он выглядел достаточно хорошо, чтобы пройти.


В любом случае, он попросил швейцара воспользоваться переговорным устройством. Служанке пришлось позвонить несколько раз — она в это время крепко спала, — но в конце концов она подошла к телефону, и швейцар сказал ей, что с ней хочет поговорить полицейский. И передал трубку Мотли.


Вероятно, он изменил высоту голоса. В этом не было бы необходимости. Ее интерком искажал голоса сам по себе, но он мог этого не знать. Во всяком случае, за исключением пары телефонных звонков, она не слышала его голоса двенадцать лет, и ее швейцар только что объявил, что звонил полицейский, и она только что встала с постели и едва открыла глаза.


Он сказал ей, что должен задать ей несколько вопросов по срочному делу. Она спросила подробности, и он сообщил, что ранее этим вечером произошло убийство и что жертвой, предположительно, был кто-то ей известный. Она спросила его, кто это был. Он сказал, что это был человек по имени Мэтью Скаддер.


Она сказала ему подойти. Швейцар указал ему на лифт.


Когда она посмотрела в глазок, то увидела полицейского. Его кепка с полями скрывала форму его макушки. На нем были аптечные очки, а блокнот лежал перед ним так, что форма его подбородка была скрыта. Наверное, в этом не было необходимости, потому что она ждала мента, она только что разговаривала с ним, ради бога, и вот он в форме. И в любом случае она была в таком состоянии, потому что кто-то пытался ее убить, а человек, на защиту которого она рассчитывала, был мертв.


Поэтому она открыла все свои замки и впустила его.


Он находился в ее квартире более двух часов. У него был нож, которым он убил Энди Эчеварриа, пружинный стилет с пятидюймовым лезвием. У него была дубинка Эчеваррии. И, конечно же, у него были свои две руки с длинными сильными пальцами.


Он использовал их все на Элейн.


Я не хотел слишком много думать о том, что он сделал, или о порядке, в котором он это делал. Я подозреваю, что должны были быть промежутки, в течение которых она была без сознания, и я уверен, что он провел значительную часть времени, разговаривая с ней, рассказывая ей, какой он сильный, умный и находчивый. Может быть, он цитировал Ницше или какого-нибудь другого гения из тюремной библиотеки.


Когда он вышел оттуда, он оставил ее распростертой на полу в гостиной, а ее кровь пропитала белый ковер. Возможно, он думал, что она уже мертва. Она была бы в шоке, ее дыхание было незаметно поверхностным, а все ее жизненные показатели были приглушены. Она все еще дышала, и ее сердце все еще билось, но она бы умерла там, на полу, если бы не швейцар.


Это был бразилец, высокий и коренастый, с копной блестящих черных волос и животом, который натягивал пуговицы его мундира. Его звали Эмилио Лопес. Что-то начало беспокоить Лопеса примерно через час после того, как он провел Пестрого к лифту. Наконец он взял интерком и позвонил наверх, чтобы убедиться, что все в порядке.


Он звонил несколько раз, и никто не брал трубку. Звонок интеркома, возможно, побудил Пестрого поторопиться с работой и убраться оттуда. Когда он ушел, торопливо шагая через вестибюль около семи часов, что-то в его поведении вызвало внутреннюю тревогу Лопеса. Он снова позвонил по внутренней связи, и, конечно же, никто не ответил. Затем он вспомнил набросок, который ему показывали, портрет человека, которому строжайше не разрешалось пускать в квартиру мисс Марделл, и ему пришло в голову, что полицейская форма могла прикрыть этого самого человека. Чем больше он думал об этом, тем увереннее становился.


Он оставил свой пост и поднялся наверх. Он позвонил в звонок и постучал в дверь. Он попробовал дверь, и она была заперта; Мотли захлопнул ее. Полицейские замки не были заперты, как и засов, но пружинного замка было достаточно, чтобы запереть дверь, и он автоматически защелкивался, когда вы закрывали дверь.


Он отвернулся, намереваясь вернуться вниз и поискать ключ от доступа. Не найдя его, он, возможно, позвонит в местный участок. Но потом что-то заставило его снова повернуть назад и сделать то, что не сделал бы ни один швейцар из двадцати.


Он отдернул ногу и пнул дверь. Он ударил ногой во второй раз, сильно, и он был крупным мужчиной, и его ноги были сильны от того, что он весь день таскал свое тело. Они всегда были сильными; когда он был моложе и легче, его ноги были сильными от футбола.


Пружинный замок поддался, и дверь распахнулась. Он увидел ее на ковре и побежал через комнату, чтобы встать рядом с ней на колени. Затем он встал, перекрестился, поднял трубку и позвонил в 911. Он знал, что уже слишком поздно, но все равно сделал это.


И это то, что, должно быть, произошло, пока я пил кофе в «Флейме» и шел по городу к Матушке Гусыне, когда я сидел и слушал тихий джаз, пока я платил деньги Брайану и Дэнни Бою. Пока я обменивался байками с Миком Баллоу, отпугивал крыс от их мусорного пиршества и завтракал ломтиками с видом на Гудзон. Пока я сидел в машине на другом берегу реки и смотрел, как над городом поднимается солнце.


Я могу ошибаться в некоторых деталях, и я уверен, что есть вещи, о которых я не знаю и никогда не узнаю. Но я думаю, что это довольно близко к тому, как это произошло. В любом случае, я уверен в одном. Это случилось именно так, как должно было случиться. Энди Эчеваррия может поспорить с этим, и Элейн тоже, но просто посоветуйтесь с Марком Аврелием. Он тебе все объяснит.


Нью-Йоркская больница находится на улице Йорк и Шестьдесят восьмой. Такси высадило меня у входа в отделение неотложной помощи, и женщина за стойкой определила, что Элейн Марделл вышла из операционной и находится в отделении интенсивной терапии. Она указала на план здания и показала мне, как добраться до отделения интенсивной терапии.


Медсестра сказала мне, что в отделение интенсивной терапии допускаются только ближайшие родственники. Я сказал, что у пациентки не было семьи, что я, вероятно, был так же близок к семье, как и она. Она спросила, каковы наши отношения, и я сказал, что мы друзья. Она спросила, были ли мы близкими друзьями. Да, сказал я. Близкие друзья. Она написала мое имя на карточке и сделала пометку.


Она провела меня в зал ожидания. Там было еще несколько человек, которые курили, читали журналы и ждали смерти своих близких. Я пролистал экземпляр Sports Illustrated, но ни одно слово не запомнилось. Время от времени я перелистывал страницу по привычке.


Через некоторое время в приемную вошел врач, огляделся и спросил меня по имени. Я встал, и он жестом пригласил меня в коридор. У него было очень молодое лицо и густая седина на шевелюре.


Он сказал: «Это тяжело. Я не знаю, что тебе сказать».


— Она будет жить?


«Она была в операционной почти четыре часа. Я забыл, сколько единиц крови мы ей перелили. К тому времени, когда мы ее доставили, она потеряла много крови, и было много внутренних кровотечений. получение трансфузий». Его руки были сцеплены перед лабораторным халатом, и он сжимал их вместе. Не думаю, что он осознавал, что делает это.


Он сказал: «Нам пришлось удалить ей селезенку. Вы можете жить без селезенки, есть тысячи людей, которые справляются с этим. Но она получила серьезную травму всей своей системы. Ее почечная функция нарушена, ее печень повреждена…»


Он продолжал, перечисляя ее травмы. Я уловил только половину того, что он сказал, и понял лишь часть из этого. «Она интубирована, — сказал он, — и мы подключили ее к респиратору. У нее отказали легкие. Такое иногда случается, это то, что они называют респираторным дистресс-синдромом взрослых. Его иногда можно увидеть у жертв несчастных случаев. Я имею в виду дорожно-транспортные происшествия. Легкие отказали».


Было еще что-то, слишком техническое, чтобы я мог понять. Я спросил, насколько это плохо.


«Ну, это плохо», — сказал он и рассказал мне обо всем, что могло пойти не так.


Я спросил, могу ли я увидеть ее.


— На несколько минут, — сказал он. «Она полностью успокоена, и, как я уже сказал, мы подключили ее к респиратору. Он дышит за нее». Он повел меня к двери в дальнем конце отделения интенсивной терапии. «Возможно, для вас будет шоком увидеть ее такой», — сказал он.


Повсюду были машины, повсюду были натянуты трубы. На циферблатах засверкали цифры, машины запищали и зажужжали, стрелки подпрыгивали. Посреди всего этого она лежала неподвижно, как смерть, с восковой кожей и ужасным цветом лица.


Я снова задал свой первый вопрос. — Она будет жить?


Он не ответил, а когда я поднял глаза, его уже не было, и я был с ней наедине. Я хотел протянуть руку и коснуться ее руки, но не знал, разрешено ли это. Я продолжал стоять, в комнату вошла медсестра и начала что-то делать с одним из аппаратов. Она сказала мне, что я могу остаться еще на несколько минут. — Ты можешь поговорить с ней, — сказала она.


— Она меня слышит?


«Я думаю, что часть их все слышит, даже когда они в глубокой коме».


Она ушла, а я остался на пять или десять минут. Я немного поговорил. Я не помню, что я сказал.


Та же медсестра пришла во второй раз, чтобы сказать мне, что она должна попросить меня уйти. Я мог подождать в приемной, и мне звонили, если было какое-либо изменение в состоянии пациента.


Я спросил, каких перемен она ожидает.


Она тоже не ответила, не совсем так. «Есть так много вещей, которые могут пойти не так», — сказала она. — В таком случае. Он так сильно причинил ей боль, разными способами. Говорю тебе, этот город, в котором мы живем…


Это был не город. Город не сделал этого с ней. Это был один человек, и он мог появиться где угодно.


Джо Деркин был в зале ожидания. Когда я вошел, он поднялся на ноги. В то утро он не брился и выглядел так, будто спал в одежде.


Он спросил, как она.


— Нехорошо, — сказал я.


— Она что-нибудь сказала?


«Она вырубилась, и у нее трубки в носу и в горле. Это ограничивает ее разговор».


«Это то, что они сказали мне, но я хотел проверить. Было бы мило, если бы она сказала, что это Пестрый, но нам не нужно, чтобы она опознала его. Швейцар подтвердил, что это был он».


Он немного рассказал мне о том, что произошло. Убийство Эчеваррии и то, как Пестрый получил доступ к зданию на Восточной Пятьдесят первой.


Он сказал: «У нас есть все точки зрения, мы используем ваш эскиз, расклеиваем его по всему городу. Он убил вспомогательного полицейского.


Большинство копов думают, что помощники — это шутка, кучка мечтательных любителей, которые приходят раз в неделю, чтобы поиграть в переодевание. Затем время от времени одного из них убивают и сразу же включают в эту славную банду мучеников в голубых мундирах. Нет ничего лучше смерти для снижения барьеров и открытия дверей.


— Он убил как минимум девять человек, — сказал я. «Десять, если считать Элейн».


— Она умрет?


«Никто еще не выходит и не говорит этого. Я думаю, что это против их религии, чтобы говорить это прямо. Но если бы это был Лас-Вегас, они бы сняли игру с досок. Похоже, они думают, что у нее есть такой шанс. "


— Прости, Мэтт.


Я подумал о нескольких вещах, чтобы сказать, и оставил их недосказанными. Он откашлялся и спросил меня, есть ли у меня какая-нибудь информация о возможном местонахождении Пестрого.


— Откуда мне знать?


— Я думал, ты мог что-то разведать.


"Мне?" Я посмотрел на него. «Как я мог это сделать, Джо? Он получил приказ о защите от меня, помнишь? Если я пойду искать его и найду, кто-то вроде тебя должен будет появиться и арестовать меня».


"Мэтт-"


— Прости, — сказал я. «Элейн хорошие люди, и я знаю ее много лет. Думаю, меня это задело, когда я увидел ее такой».


«Конечно, получилось».


«И я бегу на пустом месте. Я не спал всю ночь, на самом деле я только готовился ко сну, когда я поймал выпуск новостей».


— Где ты был? Искал Пестрого?


Я покачал головой. «Просто сидел всю ночь, рассказывая старые истории с Микки Баллоу».


"Почему он, ради Христа?"


«Он мой друг».


"Забавный друг для вас, чтобы иметь."


— О, я не знаю, — сказал я. «Если подумать, я всего лишь парень, который когда-то был копом. А сейчас я — своего рода сомнительная личность без видимых средств поддержки, так что…»


«Вырежьте это».


Я ничего не сказал.


«Извините, хорошо? Я играл так, как будто это нужно было играть. Вы были на работе достаточно долго, чтобы знать, как это работает».


«О, я знаю, как это работает, хорошо».


— Что ж, — сказал он. — Если ты что-нибудь придумаешь, ты дашь мне знать, хорошо?


— Если я о чем-нибудь придумаю.


— А пока, почему бы тебе не пойти домой и не поспать? Ты не можешь ей здесь помочь. Иди отдохни.


— Конечно, — сказал я.


Мы вышли оттуда вместе. Они вызывали какого-то врача по внутренней связи. Я попытался вспомнить имя того, с кем разговаривал. На нем был один из этих пластиковых значков с его именем, но он не был зарегистрирован.


Снаружи светило солнце, воздух был немного теплее, чем в последнее время. Даркин сказал, что у него за углом припаркована машина, и предложил подвезти меня до центра. Я сказал, что возьму такси, и он не стал настаивать.


Мне не нужно было ломать дверь дома 288 по Восточной Двадцать пятой улице. Женщина выходила, когда я вошел с улицы. Судя по улыбке, которую она мне подарила, я думаю, она решила, что узнала меня. Она придержала для меня дверь, я поблагодарил ее и вошел.


Я прошел всю длину коридора. Дверь в задний двор была такой, какой я ее оставил, только моя зубочистка воткнута в нее, чтобы она не запиралась. Я захлопнул ее за собой, встал в глубине двора и посмотрел на его окно.


По пути в центр я сделал две остановки. В результате в одном из карманов пальто у меня оказалась пара стандартных наручников полиции Нью-Йорка, а в другом — миниатюрный магнитофон. Я нашел место в одном из карманов брюк для наручников и сунул диктофон в карман куртки, где он делил место с «Размышлениями» Марка Аврелия, от которых я, казалось, так же не мог избавиться, как и от чтения. В другом кармане моего пиджака был Смит 38-го калибра. Я снял пальто, сложил его и положил на один из мусорных баков. Он был слишком громоздким для того, что я имел в виду.


Пока я двигался среди мусорных баков, крысы не бегали. Вероятно, они где-то спрятались, отсыпаясь после долгой ночи. Возможно, Мотли делал то же самое.


Издав как можно меньше шума, я поставил один мусорный бак под пожарной лестницей и взобрался на него. Я выпрямился и потянулся вверх, чтобы ухватиться за спускающуюся лестницу. Я потянул за него, и ничего не произошло. Я дернул, и он слегка заскрипел в знак протеста, и раздался визг металла, царапающего металл, когда он опускался для моего подъема.


Я подождал, но из окон, выходящих во двор, не появлялись головы. Шум был минимальным, и большинство жильцов, вероятно, в этот час были на работе, а ночные работники спали.


На Второй авеню кто-то прислонился к автомобильному гудку, и другой водитель ответил серией стаккато. Я подтянулся вверх, перебирая руками, пока не смог встать ногой на нижнюю ступеньку. Смит в моем кармане звякнул о металлические перила. Я поднялся на первую горизонтальную дорожку, прислонился всем весом к кирпичной стене здания и попытался отдышаться.


Через минуту или две я был готов пройти остаток пути. Я поднялся на четвертый этаж и, добравшись до него, держался сдержанно, пригнувшись к металлическому парапету и выглядывая из-за подоконника.


В квартире было темно. Для защиты от взлома были оконные ворота, но они не были заперты, а само окно было приоткрыто на несколько дюймов внизу. Я встал вплотную к окну и заглянул сначала в пространство внизу, потом в стекло. Я заглянул в маленькую спальню. Там была старомодная металлическая кровать, комод, пара молочных ящиков, поставленных на край, чтобы служить прикроватными тумбочками. У одного из них был телефон, у другого цифровые часы-радио.


Я сидел совершенно неподвижно, как уверяли меня часы-радио, целую минуту. Секунды тикали беззвучно, но заметно уходили, и из внутренней квартиры не доносилось ни звука. Кровать была пуста и не заправлена.


Но это была правильная квартира, и информация Брайана была хорошей. И он вернулся после своего визита в квартиру Элейн.


Куртка с нашивкой вспомогательной полиции Нью-Йорка свисала с ручки дверцы шкафа.


Значит, он был там. И он вернется. А я бы его ждал.


Медленно, осторожно я взялся за окно снизу и поднял его. Он легко поднялся и почти не издал ни звука. Я обернулся, чтобы осмотреться, на случай, если кто-то наблюдает за всем этим из соседнего здания. Я мог представить себя ожидающим его там только для того, чтобы открыть дверь нескольким копам, посланным каким-то гражданским гражданином.


Но никто не обращал внимания. Я открыл окно до конца и переступил через подоконник.


Внутри в спальне пахло логовом какого-то животного. Это была женская квартира, это было видно по одежде в шкафу и беспорядку на столешнице комода, но запах был мужским и хищным. Я не мог сказать, как недавно он был здесь, но я чувствовал его присутствие в комнате, и, даже не задумываясь, сунул руку в карман пиджака и достал Смита. Приклад был плотно прижат к моей ладони, а указательный палец нащупал спусковой крючок.


Я подошел к двери шкафа и снял с ручки куртку Эчеваррии. Я не знаю, что я ожидал извлечь из этого. Я изучил нашивки на плечах, порылся в карманах, положил на место, где нашел.


Я подошла к комоду и посмотрела на вещи на его крышке. Монеты, жетоны метро, серьги, корешки билетов, флаконы духов, косметика, тюбики помады, шпильки. Мне стало интересно, кем могла быть мисс Лепкур и как она связалась с Джеймсом Лео Мотли. И чего это участие могло стоить ей. Я потянулась, чтобы открыть верхний ящик комода, и сказала себе не тратить время понапрасну. Я не найду там ни ее, ни его.


Планировка квартиры была типичной для многоквартирных домов такого рода: три маленькие комнаты в ряд, с дверными проемами в ряд. Из входной двери квартиры было видно окно, через которое я вошел, и на мгновение я подумала закрыть окно, чтобы он не заметил сдачу, как только войдет. Но это было глупо, он бы не заметит, и как только он откроет дверь, я буду стоять перед ним с пистолетом в руке, так какая разница, может быть, открытое окно?


Тем не менее, я не торопился занять позицию, чтобы дождаться его. Я прошел через среднюю комнату и заглянул в маленькую ванную с ванной на ножках. Я колебался у арки, ведущей в переднюю комнату. Я стоял там, держа пистолет перед собой, как факел, желая, чтобы он излучал луч. Тем не менее, я достаточно хорошо видел в темноте. Немного света исходило из окна спальни позади меня, и еще больше света исходило из окон гостиной, которые выходили на вентиляционную шахту между зданием и соседней дверью.


Я направился в комнату.


Что-то появилось из ниоткуда и ударило меня по руке в нескольких дюймах выше запястья. Моя рука отмерла, и 38-й калибр полетел.


Две руки сомкнулись на моей руке, одна посередине предплечья, другая возле плеча. Он вздрогнул, и я, спотыкаясь, понесся по комнате, как от катапульты. Я врезался в стол, перевернув его, и мои ноги подкосились. Я потянулся за опорой, схватился за воздух, отскочил от стены и оказался на полу.


Он стоял там и смеялся надо мной.


— Пошли, — сказал он. "Вставать."


На нем была форма Эчеваррии, все, кроме куртки. Но туфли были неправильные. Кодекс униформы требует простых черных туфель со шнурками. У него были коричневые кончики крыльев. Он включил лампу; иначе я бы не заметил цвет его обуви.


Я поднялся на ноги. Он просто не похож на копа, подумал я, и не имеет значения, какие на нем туфли. Есть много полицейских, которые тоже не похожи на копов, не с тех пор, как они убрали требование роста и разрешили растительность на лице, но он не был похож ни на какого полицейского, штатного или вспомогательного, старого или нового стиля.


Он прислонился к дверному проему, разминая пальцы и глядя на меня с явным весельем. — Так шумно, — сказал он. «Ты не очень хорошо подкрадываешься к людям, не так ли? В твоем возрасте ты лазишь по мусорным бакам и бегаешь по пожарным лестницам. Я беспокоился о тебе, Скаддер. Я боялся, что ты упадешь и сломаешь кость».


Я огляделся, пытаясь отследить Смита. Я заметил его в другом конце комнаты, наполовину спрятанный под креслом с вышитой спинкой и сиденьем. Мой взгляд переместился с него на него, и его улыбка вспыхнула.


— Ты уронил пистолет, — сказал он. Он взял дубинку Эчеваррии и хлопнул ею по ладони. Мое предплечье все еще онемело там, где он ударил его палкой. Будет больно несколько дней, как только чувство вернется.


Если бы я жил так долго.


«Вы можете попытаться получить его, — сказал он, — но я не думаю, что ваши шансы очень высоки. Я ближе к этому, чем вы, и я быстрее. пистолет. В общем, я думаю, у вас будет больше шансов выбраться за дверь.


Он кивнул в сторону входной двери, и я послушно взглянула на нее. «Он открыт», — сказал он. «На мне была цепь, но я снял ее, когда услышал, как ты шумишь на заднем дворе. Я боялся, что ты увидишь цепь и поймешь, что кто-то дома. Но я не думаю, что ты бы заметил. ты?"


"Я не знаю."


— Знаешь, я повесил куртку на дверную ручку шкафа для твоего удобства. Иначе ты мог бы уйти в соседнюю квартиру. Ты такой шут, Скаддер, что мне пришлось максимально облегчить тебе жизнь. ."


— Ты все очень упрощаешь, — сказал я.


Я заглянул внутрь себя в поисках страха и не смог его найти. Я чувствовал себя странно спокойным. Я не боялся его. Мне нечего было бояться.


Я бросил взгляд на дверь, как будто собирался сбежать. Это была нелепая идея. Очень вероятно, что она не была отперта, даже если цепь была снята, но даже если бы это было так, он был бы на мне прежде, чем я смог бы открыть дверь и пройти через нее.


Кроме того, я пришел сюда не для того, чтобы убегать от него. Я пришел сюда, чтобы снять его.


"Давай," сказал он. — Давай посмотрим, сможешь ли ты выйти за дверь.


«Мы пройдем через это вместе, Пестрый. Я провожу тебя».


Он смеялся надо мной. Он поднял дубинку, направил ее на меня и снова засмеялся. — Думаю, я засуну это тебе в задницу, — сказал он. — Думаешь, тебе понравится? Элейн понравилось.


Он внимательно смотрел на меня, ожидая реакции. Я не дал ему ни одного.


— Она мертва, — сказал он. «Она тяжело умирала, бедняжка. Но я думаю, ты это знаешь».


— Ты ошибаешься насчет этого, — сказал я.


«Я был там, Скаддер. Я мог бы подробно рассказать об этом, если бы думал, что ты вынесешь это».


«Вы были там, но рано ушли. Швейцар приехал вовремя и вызвал скорую помощь. Она в больнице Нью-Йорка и чувствует себя хорошо. Она уже дала им заявление, и швейцар подтвердил ее удостоверение личности».


"Ты врешь."


Я покачал головой. — Но я бы не стал об этом беспокоиться, — сказал я. «Помните, что сказал Ницше. Это только сделает вас сильнее».


"Это правда."


— Если это не уничтожит тебя, конечно.


«Ты становишься утомительным, Скаддер. Ты мне больше нравишься, когда умоляешь о пощаде».


— Забавно, — сказал я. «Я не помню, чтобы делал это».


— Ты скоро это сделаешь.


"Я так не думаю. Я думаю, что у вас был свой пробег, и теперь вы закончили. Вы были очень осторожны в начале. В последнее время вы стали неряшливыми. Вы готовы к тому, чтобы это закончилось, и вы знаете как всегда все заканчивается для вас. Вы в конечном итоге проигрываете ".


«Я заклею тебе рот скотчем, — сказал он, — чтобы никто не слышал криков».


— Готово, — сказал я. «Вы потеряли импульс, когда оставили Элейн в живых. Она была у вас два часа, и вы даже не смогли убедиться, что она мертва, когда уходили. Теперь все, что вы можете сделать, это стоять там и угрожать, а угрозы не Мало что значит, когда человек, которому ты угрожаешь, не боится тебя. Ты должен поддерживать его, а ты больше не можешь этого делать».


Я отвернулась, словно выражая презрение к нему. Он стоял там, собираясь что-то с этим сделать, а я потянулась за бронзовой китайской курильницей для благовоний. Он был размером с половинку грейпфрута и стоял на столе, пока я не врезался в него.


Я поднял его и бросил в него, а сам залез под него.


На этот раз он не сделал ошибку, пытаясь поймать то, что я бросил ему. Он взмахнул рукой, отбрасывая курильницу в сторону, затем двинулся вперед, чтобы встретить мою атаку. Я сделал ложный выпад ему в голову, пригнулся и нанес ему удары в середину. Там не было никакой мягкости, только ребристые мускулы. Он ударил меня кулаком по голове. Это был скользящий удар, и он мало что сделал. Я уклонился от следующего удара, который он нанес, прижал подбородок к груди и ударил его чуть ниже пупка, а затем ударил его коленом в промежность.


Он развернулся, блокируя удар бедром. Он схватил меня за плечо, и его пальцы впились в него. Его хватка была такой же сильной, как всегда, но теперь он не был в точке давления, и боль не была чем-то таким, что я не могла бы вынести.


Я снова ударил его в живот. Он напрягся в ответ, и я бросилась вперед, толкая его обратно к стене. Он осыпал меня ударами по плечам и макушке, но он лучше умел давить, прощупывать и сжимать, чем драться. Я снова попытался добраться до его паха, и когда он попытался защитить себя, я наступил ему на подъем. Это причинило ему боль, и я воспользовался преимуществом и сделал это снова, царапая его голень каблуком своего ботинка, сильно наступая на его ногу, пытаясь сломать пару ее маленьких костей.


Его руки двинулись, одна легла мне на плечо, другая сомкнулась на затылке. Теперь он позволил своим пальцам искать горячие точки, и он не потерял хватку. Его большой палец вонзился мне за ухо, и боль стала разноцветной.


Но было как-то иначе. Он был там, видит Бог, и он не мог быть более интенсивным, но на этот раз я смог почувствовать его, не ощущая. Я знал об этом, но не был затронут этим. Что-то позволило мне позволить ему пройти сквозь меня и оставить целым.


Он переместил свою хватку, обе его руки теперь на моей шее, большие пальцы у основания моих ушей, пальцы потянулись, чтобы обхватить мое горло. Может быть, боль и не остановит меня, но если он перекроет мне воздух или заблокирует поток крови через сонную артерию, я буду так же мертв, как если бы я умер в агонии.


Я снова пошел за его ногой. Его хватка немного ослабла, и я присел ниже. Он навис надо мной, его руки снова нашли свою хватку, и я подобрала ноги под себя и нанесла удар прямо вверх, ведя макушкой, используя ее как таран.


Некоторые вещи не меняются. У него все еще были пальцы, похожие на когти орла, самые сильные из тех, что я когда-либо встречал. И, слава богу, у него еще была стеклянная челюсть.


Я ударил его пару раз, но думаю, что первого раза хватило. Когда я отпустил его и сделал шаг назад, он сполз по стене, как мертвец. Его длинная челюсть отвисла, а из уголка рта текла слюна.


Я вытащил его на середину комнаты и надел на него наручники. Я использовал только что купленные наручники, чтобы связать его руки за спиной, и я использовал набор Эчеваррии, свисавший с его пояса в их кожаном чехле, чтобы сковать его лодыжки. Я достал из кармана свой маленький магнитофон и убедился, что он все еще работает, затем включил кассету, чтобы начать запись, когда он придет в себя.


Затем я откинулся на спинку кресла и дал себе время отдышаться. Я стал думать о том, что теперь будет. Если Элейн жива, ее показаний должно быть достаточно, чтобы гарантировать обвинительный приговор. Если она умерла-


Я позвонил в больницу Нью-Йорка, и меня перевели в отделение интенсивной терапии. Мне сказали, что ее состояние критическое. Это все, что мне удалось узнать от них по телефону.


Но она была еще жива.


Если она умрет, швейцар сможет опознать Пестрого. И как только департамент вложит все свои ресурсы в дело, любой из множества свидетелей может появиться, чтобы показать его на месте происшествия, когда Эчеварриа был зарезан, когда Элизабет Скаддер была зарезана, когда Тони Клири вылетела из окна. Вещественных улик могло бы не быть, если бы достаточно обученный персонал искал их в нужных местах. А полномасштабное расследование в Нью-Йорке почти наверняка склонит чашу весов в Массильоне, где шеф Тома Хавличека согласится возобновить дело Стердевана. А Огайо был штатом со смертной казнью, не так ли?


Тем не менее, признание имело бы большое значение. Все, что мне нужно было сделать, это дождаться, пока он придет в себя, и заставить его говорить. Несомненно, ублюдок любил поговорить.


Он лежал лицом вниз, его руки были скованы за спиной. Я перевернула его на спину и большим пальцем приподняла веко. Его глаз закатился в глазницу, и видна была только его белая часть. Он был без сознания и выглядел так, как будто выбыл на какое-то время.


Я пошел и взял Смита. Я смотрел на него и смотрел на него. Я подумал обо всем, что он сделал, и заглянул внутрь себя, пытаясь вызвать в себе ненависть, которую я испытывал к нему. Но, похоже, его там не было. По крайней мере, я нигде не мог его найти.


И это было странно верно несколько минут назад, когда он был далеко от инертного узла посреди пола. Я в буквальном смысле боролся за свою жизнь и, тем не менее, был странно спокоен и свеж от ненависти и гнева. Я не ненавидел его тогда. Казалось, я не ненавижу его сейчас.


Я приставил пистолет к его виску и позволил своему пальцу проверить натяжение спускового крючка. Я убрал палец со спускового крючка и положил пистолет на пол.


Я все обдумал. Должно быть, я потратил несколько минут, прокручивая это в уме. Затем я вдохнул достаточно глубоко, чтобы повредить ребра, затем я выпустил весь воздух, а затем взял Смита и сломал его.


Я разгрузил все шесть камер. Я вытащил носовой платок и вытер пули и сам пистолет, очистив все поверхности, на которых мог быть отпечаток. Затем я убедился, что он не притворяется опоссумом, прежде чем снять наручники с его запястий. Я взял его пальцы и дотронулся ими до пуль, затем зарядил их обратно в ружье.


Я положил пистолет и взял его под мышки. Я протащил его несколько ярдов, затем поставил на ноги и бросил в кресло с вышивкой. Он начал соскальзывать обратно на пол, но я поднял его в сидячее положение и уравновесил его там. Я вернулся за Смитом, снова вытер его носовым платком и вложил ему в правую руку. Я просунул его палец внутрь спусковой скобы. Своей собственной левой рукой я толкнул его в челюсть, чтобы он открыл рот, а затем засунул короткий ствол маленького револьвера между его зубами.


Я убедился, что у меня правильный угол. Полицейские все время едят свое оружие, это их любимый единственный способ совершить самоубийство, и иногда они промахиваются, иногда пуля проходит сквозь них, не причиняя смертельных повреждений. Я хотел сделать это должным образом, и у меня был только один шанс. Я хотел, чтобы пуля прошла прямо через нёбо и попала в мозг.


Когда у меня был пистолет, как я хотел, я просто оставался на месте на мгновение. Было что-то, что я, казалось, хотел сказать, но кому я собирался это сказать?


Я подумал: скажи ему. И я вспомнил, что мне сказала медсестра реанимации. По ее словам, пациенты в коме понимали, что им говорили.


Я сказал: «Я не уверен, что это хорошая идея. Но предположим, что вы снова сбежали. Предположим, что ваш адвокат провернул какую-то неполноценную защиту от невменяемости. Или предположим, что вы уехали на всю жизнь и сбежали. такой шанс?"


Я сделал паузу на мгновение, затем покачал головой. «Я даже не уверен, что это так. Я просто не хочу, чтобы ты был жив.


«И я хочу быть тем, кто следит за этим, и именно так все это дерьмо началось в первую очередь, не так ли? Мне пришлось играть в Бога и обвинять вас в покушении на убийство. просто позволить всему идти своим чередом тогда?


Я ждал, как будто он мог ответить. Тогда я сказал: «И вот я снова играю в Бога. Я знаю лучше, и я все равно делаю это».


Это все, что я сказал. Я остался рядом с ним, опустившись на одно колено, пистолет у него во рту, его палец на спусковом крючке, мой палец на его. Не знаю, сколько я ждал и чего ждал.


В конце концов его дыхание немного изменилось, и он начал шевелиться. Мой палец шевельнулся, и его тоже, вот и все.


Я подготовил сцену, прежде чем уйти. Я снял наручники Эчеваррии с лодыжек Пестрого и вернул их в футляр на поясе. Я поправил перевернутый ранее стол и поправил другие предметы, потревоженные во время нашей борьбы. Я обошла квартиру с платком в руке и сняла свои отпечатки со всех поверхностей, где могла их оставить.


Пока я это делал, я взял тюбик помады из комода в спальне и использовал его, чтобы оставить последнее сообщение на стене гостиной. Я напечатал заглавными буквами три дюйма высотой, это должно заканчиваться. я примиряюсь с богом. жаль, что я убил так много. Вы не могли доказать, что это было его письмо, но я не понимаю, как вы можете доказать, что это не так. Просто для аккуратности я закрыла тюбик губной помады, нанесла на него его отпечатки и сунула в карман его рубашки.


Я запер входную дверь квартиры на цепочку и вышел тем же путем, что и вошел, через окно. На этот раз я полностью закрыл его за собой. Я спустился по пожарной лестнице, опустил лестницу, спустился по ней. Кто-то передвинул мусорный бак на прежнее место, так что последние несколько футов мне пришлось спуститься, но это было достаточно легко.


Кто-то также снял с меня пальто. Сначала я подумал, что кто-то ушел с ним, но что-то заставило меня приподнять крышку одного из мусорных баков, и вот оно, покоится под слоем яичной скорлупы и апельсиновых корок. Человек, положивший его туда, очевидно, предположил, что его выбросили, и решил, что его не стоит спасать. Это было вполне респектабельное пальто, по крайней мере, я так думал, но теперь я решил, что пришло время купить себе новое.


Я подумал, что тот же добросовестный жилец, который выбросил мое пальто, мог вытащить мою зубочистку из замка, но она все еще была на месте, и мне оставалось только открыть дверь. Я взял зубочистку, позволил захлопнуться за собой двери, вышел через переднюю часть здания и направился к Первой авеню, где поймал такси, направлявшееся в центр города. Я вышла у главного входа в больницу и направилась прямо в реанимацию. Медсестра сказала, что состояние Элейн не изменилось, но не пустила меня к ней. Я сел в зале ожидания и попытался просмотреть журнал.


Мне хотелось помолиться, но я не мог придумать, как это сделать. Собрания АА обычно заканчиваются либо молитвой «Отче наш», либо молитвой о безмятежности, но ни то, ни другое не казалось особенно уместным в данный момент, и благодарить за все просто так, как будто это было похоже на шутку, и не очень вкусную. По ходу дела я произносил несколько молитв, включая и эту, но не думаю, что кто-то их слушал.


Время от времени я подходил к столу только для того, чтобы мне сказали, что ничего не изменилось и что с ней пока никто не может находиться в комнате. Затем я возвращался в комнату ожидания и ждал еще немного. Пару раз я засыпал в кресле, но так и не погрузился глубже, чем в состояние бодрствующего сна.


Около пяти вечера я проголодался, что неудивительно, учитывая, что я ничего не ел с тех пор, как мы с Миком позавтракали. Я получил немного мелочи и купил кофе и бутерброды из автоматов в вестибюле. Я не мог осилить больше половины сэндвича, но кофе был хорош. Это был не очень хороший кофе, даже в воображении, но было приятно получить его внутри себя.


Через два часа после этого вошла медсестра с серьезным выражением на бледном лице. "Может быть, вам лучше увидеть ее сейчас," сказала она.


По дороге я спросил ее, что она имеет в виду. Она сказала, что это выглядело так, как будто они потеряли ее.


Я вошла и встала у ее постели. Она выглядела не лучше и не хуже, чем раньше. Я взял ее руку и держал ее, ожидая, пока она умрет.


— Он мертв, — сказал я ей. Вокруг были медсестры, но я не думаю, что кто-то из них меня слышал. Они были слишком заняты, чтобы слушать. В любом случае, мне было все равно, что они услышали. — Я убил его, — сказал я ей. «Тебе больше никогда не придется беспокоиться о нем».


Я полагаю, вы можете поверить, что люди в коме слышат, что им говорят. Вы можете верить, что Бог тоже слышит молитвы, если вы этого хотите. Все, что делает тебя счастливым.


— Никуда не уходи, — сказал я ей. «Не умирай, детка. Пожалуйста, не умирай».


Должно быть, я пробыл с ней полчаса, прежде чем одна из медсестер сказала мне вернуться в приемную. Через несколько часов после этого вошла еще одна медсестра и рассказала о состоянии здоровья Элейн. Я не помню, что она говорила, и многого тогда не понимала, но суть была в том, что она миновала кризис, но впереди ее ждало бесконечное множество кризисов. У нее могла развиться пневмония, она могла вызвать эмболию, у нее могла начаться печеночная или почечная недостаточность — у нее было так много способов умереть, что ей казалось невозможным увернуться от них всех.


"Вы могли бы также идти домой," сказала она. «Ты ничего не можешь сделать, и у нас есть твой номер, мы позвоним тебе, если что-нибудь случится».


Я пошел домой и уснул. Утром мне позвонили и сказали, что ее состояние примерно такое же. Я принял душ, побрился, оделся и пошел туда. Я был там все утро и часть дня, а потом проехал на автобусе через парк и отправился на поминальную службу Тони в Рузвельте.


Все было в порядке. На самом деле это было похоже на встречу, за исключением того, что все, кто говорил, говорили что-то о Тони. Я кратко рассказал о нашем путешествии в Ричмонд-Хилл и обратно и упомянул некоторые забавные вещи, которые Тони сказала в своем выступлении.


Меня беспокоило, что все думали, что она покончила с собой, но я не знал, что с этим делать. Я хотел бы рассказать ее родственникам, в частности, каковы были настоящие обстоятельства. Ее семья была католической, и, возможно, для них это имело значение. Но я не мог придумать, как с этим справиться.


После этого я пошел выпить кофе с Джимом Фабером, а потом вернулся в больницу.


Я был там много в течение следующей недели. Пару раз я был на грани анонимного звонка в 911, чтобы сообщить им о трупе в доме 288 по Восточной Двадцать пятой улице. Как только труп Мотли будет обнаружен, я смогу позвонить Аните и сказать ей, что она может не волноваться. Я не мог дозвониться до Джен, но рано или поздно она дозвонится до меня, и я хотел иметь возможность сказать, что вернуться домой можно. Если бы я сказал это любому из них досрочно, меня могли бы когда-нибудь попросить объясниться.


Что удерживало меня от звонка в 911, так это знание того, что все такие звонки были записаны на пленку и что я мог быть идентифицирован как звонивший посредством сравнения голосовых отпечатков. Я не думал, что кто-нибудь когда-нибудь проверит, но зачем оставлять возможность открытой? Сначала я думал, что мисс Лепкур вернется домой в свою квартиру и обнаружит тело, но когда этого не произошло в выходные, мне пришлось рассмотреть возможность того, что она никогда не вернется домой.


Это просто означало, что мне нужно было подождать еще пару дней. Во вторник днем соседка наконец поняла, что запах, который она чувствовала, не был дохлой крысой в стене и что он не исчезнет сам по себе. Она вызвала полицию, они взломали дверь, и все.


В четверг, почти через неделю после того, как Мотли оставил ее истекающей кровью на коврике, местный терапевт сказал мне, что, по его мнению, Элейн выживет.


"Я никогда не думал, что она будет," сказал он. «Было так много вещей, которые грозили пойти не так. Стресс, которому она подвергалась все это время, был огромным. Я боялся, что ее сердце может отказать, но оказалось, что у нее действительно доброе сердце».


Я мог бы сказать ему это.


Чуть позже, примерно в то время, когда она вернулась домой из больницы, я ужинал с Джо Даркиным в «Слейте». Он сказал, что это на его совести, и я не стал спорить. Для начала он выпил пару мартини и рассказал мне, как ловко самоубийство Мотли закрыло кучу файлов. На него повесили Эндрю Эчеварриа и Элизабет Скаддер, и существовало неофициальное мнение, что он стал причиной смерти Антуанетты Клири и Майкла Фицроя, молодого человека, на которого приземлилась Тони. Они также считали его вероятным убийцей некой Сюзанны Лепкур, которая ранее на той неделе всплыла на поверхность Ист-Ривер. Трудно было сказать, что послужило причиной ее смерти — на самом деле, без стоматологических записей было бы почти невозможно сказать, кто она такая, не говоря уже о том, что ее убило. Но не было особых сомнений, что она умерла в результате нечестной игры или что нечестным игроком был Пестрый.


— Порядочно с его стороны покончить с собой, — сказал Даркин. «Поскольку казалось, что никто не способен сделать это за него. Он избавил нас от многих неприятностей».


— У вас было хорошее дело против него.


«О, мы бы его упрятали», — сказал он. — В этом я не сомневаюсь. Тем не менее, так все становится проще. Я говорил тебе, что была записка?


— На стене, ты сказал. В помаде.


Я удивлен, что он не воспользовался зеркалом. Держу пари, что домовладелец хотел бы, чтобы он имел его. Гораздо проще соскоблить его с зеркала, чем покрыть его краской. На стене рядом с дверью тоже висит зеркало. Вы, должно быть, заметили это.


— Меня никогда не было в квартире, Джо.


"О, конечно. Я забыл." Он посмотрел на меня понимающим взглядом. «В любом случае, — сказал он, — первым приличным поступком, который совершил этот ублюдок, было убить себя.


— О, я не знаю, — сказал я. «Иногда у человека будет тот единственный момент ясности, когда все иллюзии отпадут, и он впервые ясно увидит».


"Этот момент ясности, да?"


"Бывает."


«Ну, — сказал он, беря свой напиток, — не знаю, как вы, но всякий раз, когда я чувствую, что наступает момент ясности, я просто тянусь к одному из них и позволяю облакам сгущаться».


— Наверное, это разумно, — сказал я.


Конечно, он надеялся, что я расскажу ему, что случилось на Двадцать пятой улице. У него были свои подозрения, и он хотел, чтобы я их подтвердил. Если это то, чего он хочет, ему придется долго ждать.


Я сказал двум людям. Я сказал Элейн. В каком-то смысле я уже сказал ей об этом в реанимации, но если какая-то часть вашего разума действительно слышит то, что вы говорите в такие моменты, позже он ничего не говорит остальному вашему разуму. Я позволил ей думать, что Пестрый покончил с собой, пока она не вернулась из больницы. Затем, в тот же день, когда я принес ей рождественский подарок, я рассказал ей, что произошло на самом деле.


— Хорошо, — сказала она. «Слава Богу. И спасибо. И спасибо, что рассказали мне».


— Не понимаю, как я мог не сказать тебе. Хотя не знаю, рад ли я, что сделал это.


"Почему бы и нет?"


Я рассказал ей, как то, что я подставил его, спровоцировало все это в первую очередь, и как я делал то же самое повсюду, снова играя в Бога.


«Дорогой, — сказала она, — это чушь. Он все равно вернулся бы к нам. Таким образом, ему потребовалось двенадцать лет вместо пары месяцев. больше проблем. Во всяком случае, не в этом мире, и это единственный мир, о котором я буду беспокоиться прямо сейчас.


Где-то в середине января мы с Миком провели вместе долгую ночь, но после того, как мы закрыли бар, мы не пошли на мясную мессу. Несколько дней назад выпал снег, и он хотел показать мне, как красиво выглядит его дом на севере штата со снегом, покрывающим холмы. Мы поехали туда, а я остался и поехал с ним обратно на следующий день. Там было мирно и красиво, как он и говорил.


По пути наверх я рассказал ему, как закончилась жизнь Пестрого. Это не стало для него неожиданностью. В конце концов, он знал, что у меня есть адрес, и он также знал, что мне пришлось вести свои дела с Мотли самостоятельно.


Я позвонил Тому Хавличеку после того, как было обнаружено тело Мотли, но не сообщил ему ничего, кроме официальной версии. В этот момент, конечно, они вновь открыли дело в Массиллоне — теперь, когда это не имело никакого значения. Однако это очистило имя Стердевана, что, как я полагаю, имело ценность для его друзей и родственников. В то же время это запятнало Конни, потому что местная газета сообщила, что много лет назад она была проституткой, и поделилась этим лакомым кусочком со своими читателями.


Том сказал, что я должен выйти, и он возьмет меня на охоту, и я сказал, что это действительно звучит мило, но я думаю, что мы оба знали, как маловероятно, что я подниму его на это. Он позвонил на днях, когда «Бенгалс» проиграли в Суперкубке, и сказал, что, возможно, на днях приедет в Нью-Йорк. Я сказал ему, черт возьми, обязательно свяжись со мной, когда он это сделает, и он сказал, что я могу на это рассчитывать, что он примет во внимание это. И, возможно, он будет.


Я еще не сказал Джиму Фаберу.


Мы ужинаем по крайней мере раз в неделю, и пару раз я был близок к тому, чтобы сказать ему об этом. Думаю, на днях я этим займусь. Я не уверен, что остановило меня до сих пор. Может быть, я боюсь его неодобрения или того, что он сделает то, что он так часто делает, и поставит меня лицом к лицу с моей совестью, спящей собакой, которой я позволяю лгать столько, сколько могу.


О, рано или поздно я избавлюсь от этого. После особенно значимой встречи, скажем, когда меня просто переполняет достаточно духовности, чтобы утопить в ней святого.


Но в то же время единственные люди, которым я рассказал, это профессиональный преступник и девушка по вызову, и, кажется, это два человека в мире, к которым я ближе всего. Я не сомневаюсь, что это что-то говорит о них, и я думаю, что это скажет еще больше обо мне.


Это была холодная зима, и они говорят, что нас ждет еще много такого же. Беспризорникам тяжело, и пара из них умерла на прошлой неделе, когда похолодало ниже нуля. Но для большинства из нас это не так уж и плохо. Вы просто одеваетесь потеплее и проходите через него, вот и все.


Восемь Миллионов Способов Умереть


## Глава 1


Я увидел ее вход. Это было бы трудно не заметить. У нее были светлые волосы, близкие к седым, из тех, что называются кудрявыми, когда они принадлежат ребенку. Ее волосы были заплетены в тяжелые косы, которые она обернула вокруг головы и закрепила шпильками. У нее был высокий гладкий лоб, выступающие скулы и рот, который был немного широковат. В своих ботинках в западном стиле она, должно быть, добежала до шести футов, большая часть ее длины приходится на ноги. На ней были дизайнерские джинсы бордового цвета и короткая меховая куртка цвета шампанского. Весь день то и дело лил дождь, а у нее не было с собой зонтика или чего-нибудь на голове. Капли воды сверкали, как бриллианты, на ее заплетенных волосах.


Она на мгновение остановилась в дверях, пытаясь сориентироваться. Было около половины четвертого в среду днем, что примерно так же медленно, как бывает у Армстронга. Люди, собравшиеся на ланч, давно разошлись, а для тех, кто собирался после работы, было еще слишком рано. Еще через пятнадцать минут пара школьных учителей зайдут пропустить стаканчик, а затем несколько медсестер из больницы Рузвельта, чья смена заканчивалась в четыре, но в данный момент в баре было три или четыре человека, а одна пара допивала графин вина за передним столиком, и все. Кроме меня, конечно, за моим обычным столиком в задней части зала.


Она сразу меня покорила, и я ловил синеву ее глаз на всем протяжении комнаты. Но она остановилась у бара, чтобы убедиться, прежде чем пробираться между столиками туда, где сидел я.


Она сказала: “Мистер Скаддер? I’m Kim Dakkinen. Я друг Элейн Марделл.”


“Она позвонила мне. Присаживайтесь.”


“Спасибо тебе”.


Она села напротив меня, положила свою сумочку на стол между нами, достала пачку сигарет и одноразовую зажигалку, затем остановилась с незажженной сигаретой, чтобы спросить, ничего, если она закурит. Я заверил ее, что это так.


Ее голос был не таким, как я ожидал. Это было довольно мягко, и единственным акцентом, который в нем присутствовал, был среднезападный. После ботинок, меха, суровых черт лица и экзотического имени я ожидал чего-то большего из фантазий мазохиста: грубого, сурового и европейского. К тому же она была моложе, чем я мог бы предположить на первый взгляд. Не более двадцати пяти.


Она зажгла сигарету и положила зажигалку поверх пачки сигарет. Официантка Эвелин последние две недели работала сутками, потому что получила небольшую роль в шоу вне Бродвея. Она всегда выглядела на грани зевоты. Она подошла к столу, когда Ким Даккинен играла со своей зажигалкой. Ким заказала бокал белого вина. Эвелин спросила меня, не хочу ли я еще кофе, и когда я сказал “да", Ким сказала: "О, ты будешь кофе?" Думаю, я бы предпочел это вместо вина. Это было бы нормально?”


Когда принесли кофе, она добавила сливки и сахар, размешала, отпила глоток и сказала мне, что не очень любит пить, особенно в начале дня. Но она не могла пить его черным, как я, она никогда не умела пить черный кофе, ей приходилось пить его сладким и наваристым, почти как десерт, и она полагала, что ей просто повезло, но у нее никогда не было проблем с весом, она могла есть все, что угодно, и никогда не набирать ни грамма, и разве это не удача?


Я согласился, что это так.


Давно ли я знал Элейн? В течение многих лет, я сказал. Ну, она сама знала ее не так уж долго, на самом деле она даже не была в Нью-Йорке слишком долго, и она тоже не знала ее так хорошо, но она думала, что Элейн была ужасно милой. Разве я не согласился? Я согласился. Элейн тоже была очень уравновешенной, очень разумной, и это было что-то, не так ли? Я согласился, что это было что-то.


Я позволил ей не торопиться. Она много болтала о пустяках, она улыбалась и не сводила с тебя глаз, когда говорила, и она, вероятно, могла бы уйти с наградой Мисс Конгениальность на любом конкурсе красоты, который она не выиграла сразу, и если бы ей потребовалось некоторое время, чтобы дойти до сути, меня бы это устроило. Мне больше некуда было пойти и нечем было заняться.


Она сказала: “Раньше ты был полицейским”.


“Несколько лет назад”.


“И теперь ты частный детектив”.


“Не совсем”. Глаза расширились. Они были очень ярко-синими, необычного оттенка, и я подумал, носит ли она контактные линзы. Мягкие линзы иногда творят странные вещи с цветом глаз, изменяя одни оттенки, усиливая другие.


“У меня нет лицензии”, - объяснил я. “Когда я решил, что больше не хочу носить значок, я не думал, что хочу носить и лицензию”. Или заполнять формы, или вести учет, или регистрироваться у налогового инспектора. “Все, что я делаю, очень неофициально”.


“Но это то, что ты делаешь? Так ты зарабатываешь себе на жизнь?”


“Это верно”.


“Как ты это называешь? Что ты делаешь.”


Вы могли бы назвать это зарабатыванием денег, за исключением того, что я не слишком много зарабатываю. Работа сама находит меня. Я отказываюсь от большего, чем справляюсь, и работа, за которую я берусь, - это та, от которой я не могу отказаться. Прямо сейчас мне было интересно, чего эта женщина хотела от меня, и какое оправдание я бы нашел, чтобы сказать "нет".


“Я не знаю, как это назвать”, - сказал я ей. “Можно сказать, что я делаю одолжения друзьям”.


Ее лицо просияло. Она много улыбалась с тех пор, как переступила порог, но это была первая улыбка, которая коснулась ее глаз. “Ну, черт возьми, это идеально”, - сказала она. “Мне не помешала бы услуга. Раз уж на то пошло, мне бы не помешал друг ”.


“В чем проблема?”


Она выиграла немного времени на раздумья, прикурив еще одну сигарету, затем опустила глаза, чтобы посмотреть на свои руки, когда она центрировала зажигалку поверх пачки. У нее были ухоженные ногти, длинные, но не неуклюжие, покрытые лаком цвета портвейна. Она носила золотое кольцо с большим зеленым камнем квадратной огранки на безымянном пальце левой руки. Она сказала: “Ты знаешь, что я делаю. То же, что и Элейн”.


“Так я понял”.


“Я проститутка”.


Я кивнул. Она выпрямилась на своем сиденье, расправила плечи, поправила меховую куртку, расстегнула застежку у горла. Я уловил аромат ее духов. Я уже ощущал этот пряный аромат раньше, но не мог вспомнить случая. Я взял свою чашку, допил кофе.


“Я хочу уйти”.


“От жизни?”


Она кивнула. “Я занимаюсь этим четыре года. Я приехал сюда четыре года назад, в июле. Август, сентябрь, октябрь, ноябрь. Четыре года и четыре месяца. Мне двадцать три года. Это молодость, не так ли?”


“Да”.


“Я не чувствую себя таким молодым”. Она снова поправила жакет, заново застегнула застежку. Свет отразился от ее кольца. “Когда я вышел из автобуса четыре года назад, в одной руке у меня был чемодан, а через руку перекинута джинсовая куртка. Теперь у меня есть это. Это норка с ранчо.”


“Это очень к лицу”.


“Я бы обменяла это на старую джинсовую куртку, ” сказала она, “ если бы могла вернуть те годы назад. Нет, я бы не стал. Потому что, если бы они были у меня обратно, я бы просто сделал с ними то же самое, не так ли? О, снова быть девятнадцатилетним и знать то, что я знаю сейчас, но единственный возможный способ - это начать обманывать в пятнадцать, и тогда я был бы уже мертв. Я просто бредил. Мне жаль.”


“Не нужно”.


“Я хочу уйти из жизни”.


“И что делать? Вернуться в Миннесоту?”


“Висконсин. Нет, я не собираюсь возвращаться. Для меня там ничего нет. То, что я хочу уйти, не означает, что я должен возвращаться ”.


“Хорошо”.


“Таким образом я могу создать себе много проблем. Я свожу все к двум альтернативам, поэтому, если A не подходит, это означает, что я застрял с B. Но это неправильно. Вот и весь остальной алфавит ”.


Она всегда могла преподавать философию. Я спросил: “При чем здесь я, Ким?”


“Ох. Верно.”


Я ждал.


“У меня есть этот сутенер”.


“И он не позволит тебе уйти?”


“Я ничего ему не сказал. Я думаю, может быть, он знает, но я ничего не сказала, и он ничего не сказал, и — “ Вся верхняя часть ее тела на мгновение задрожала, и маленькие капельки пота заблестели на ее верхней губе.


“Ты его боишься”.


“Как ты догадался?”


“Он угрожал тебе?”


“Не совсем”.


“Что это значит?”


“Он никогда не угрожал мне. Но я чувствую угрозу ”.


“Другие девушки пытались уйти?”


“Я не знаю. Я мало что знаю о других его девушках. Он сильно отличается от других сутенеров. По крайней мере, из тех, о которых я знаю.”


Все они разные. Просто спроси их девушек. “Как?” Я спросил ее.


“Он более утонченный. Покорен.”


Конечно. “Как его зовут?”


“Шанс”.


“Имя или фамилия?”


“Это все, кто когда-либо называл его. Я не знаю, имя это или фамилия. Может быть, это ни то, ни другое, может быть, это прозвище. Люди в жизни, у них будут разные имена для разных случаев ”.


“Ким - это твое настоящее имя?”


Она кивнула. “Но у меня было название улицы. До Шанса у меня был сутенер, его звали Даффи. Он называл себя Даффи Грин, но он также был Юджином Даффи, и у него было другое имя, которое он иногда использовал, которое я забываю ”. Она улыбнулась воспоминаниям. “Я был таким зеленым, когда он меня выставил. Он не забрал меня прямо из автобуса, но вполне мог бы ”.


“Он черный мужчина?”


“Даффи? Конечно. Как и шанс. Даффи выставил меня на улицу. Прогулка по Лексингтон-авеню, и иногда, когда там было жарко, мы отправлялись через реку в Лонг-Айленд-Сити ”. Она на мгновение закрыла глаза. Когда она открыла их, она сказала: “На меня просто нахлынули воспоминания, на что это было похоже на улице. На улице меня звали Бэмби. В Лонг-Айленд-Сити мы покончили с собой в их машинах. Они съезжались со всего Лонг-Айленда. В Лексингтоне у нас был отель, которым мы могли бы воспользоваться. Я не могу поверить, что раньше я так делал, я привык так жить. Боже, я был зеленым! Я не был невиновен. Я знал, зачем приехал в Нью-Йорк, но я действительно был зеленым ”.


“Как долго ты был на улице?”


“Должно быть, прошло пять, шесть месяцев. Я был не очень хорош. У меня была внешность, и я мог, знаете, выступать, но у меня не было уличного смекалки. И пару раз у меня были приступы тревоги, и я не мог функционировать. Даффи давал мне кое-что, но все, что от этого получалось, - меня тошнило ”.


“Вещи?”


“Ты знаешь. Наркотики.”


“Правильно”.


“Потом он поселил меня в этом доме, и это было лучше, но ему это не понравилось, потому что так у него было меньше контроля. У меня была большая квартира недалеко от Коламбус Серкл, и я ходил туда на работу, как вы ходили бы в офис. Я был в доме, я не знаю, может быть, еще шесть месяцев. Как раз об этом. И тогда я пошел с Шансом ”.


“Как это произошло?”


“Я был с Даффи. Мы были в этом баре. Не сутенерский бар, а джаз-клуб, и Шанс пришел и сел за наш столик. Мы все трое сидели и разговаривали, а потом они оставили меня за столом и ушли, чтобы еще немного поболтать, а Даффи вернулся один и сказал, что я должен уйти с Ченсом. Я думал, он имел в виду, что я должен подшутить над ним, ну, знаете, как трюк, и я был зол, потому что это должен был быть наш совместный вечер и почему я должен был работать. Видишь ли, я не рисковал ради сутенера. Затем он объяснил, что с этого момента я собираюсь быть девушкой Ченса. Я чувствовал себя машиной, которую он только что продал ”.


“Это то, что он сделал? Он продал тебя Шансу?”


“Я не знаю, что он сделал. Но я пошел на поводу у Шанса, и все было в порядке. Это было лучше, чем с Даффи. Он забрал меня из того дома и подключил к телефону, и прошло, о, уже три года ”.


“И ты хочешь, чтобы я снял тебя с крючка”.


“Ты можешь это сделать?”


“Я не знаю. Может быть, ты сможешь сделать это сам. Ты ничего ему не сказал? Намекал на это, говорил об этом, что-то в этом роде?”


“Я боюсь”.


“От чего?”


“Что он убьет меня, или пометит, или что-то в этомроде. Или что он отговорил бы меня от этого.” Она наклонилась вперед, положила свои пальцы с портвейном на мое запястье. Жест был четко рассчитан, но, тем не менее, эффективен для этого. Я вдохнул ее пряный аромат и почувствовал ее сексуальное воздействие. Я не был возбужден и не хотел ее, но я не мог не знать о ее сексуальной силе. Она сказала: “Ты не можешь мне помочь, Мэтт?” И, сразу же: “Ты не возражаешь, если я буду называть тебя Мэтт?”


Я не мог не рассмеяться. “Нет”, - сказал я. “Я не возражаю”.


“Я зарабатываю деньги, но не могу их сохранить. И я на самом деле зарабатываю не больше денег, чем на улице. Но у меня есть немного денег ”.


“О?”


“У меня есть тысяча долларов”.


Я ничего не сказал. Она открыла сумочку, нашла простой белый конверт, просунула палец под клапан и разорвала его. Она достала из него пачку банкнот и положила их на стол между нами.


“Ты мог бы увидеть его ради меня”, - сказала она.


Я взял деньги, подержал их в руке. Мне предложили возможность выступить посредником между блондинистой шлюхой и черным сутенером. Это была не та роль, о которой я когда-либо мечтал.


Я хотел вернуть деньги. Но я уже девять или десять дней как выписался из больницы Рузвельта, и я задолжал там деньги, и первого числа месяца мне должна была быть выплачена арендная плата, а я ничего не посылал Аните и мальчикам дольше, чем мне хотелось бы помнить. У меня были деньги в кошельке и еще больше денег в банке, но в сумме это ничего не значило, а деньги Ким Даккинен были такими же хорошими, как у всех остальных, и их было легче достать, и какая разница, что она сделала, чтобы их заработать?


Я пересчитал купюры. Их использовали сотнями, и всего их было десять. Я оставил пять на столе передо мной, а остальные пять передал ей. Ее глаза немного расширились, и я решил, что она, должно быть, носит контактные линзы. Ни у кого не было глаз такого цвета.


Я сказал: “Пять сейчас и пять позже. Если я сниму тебя с крючка.”


“Договорились”, - сказала она и внезапно ухмыльнулась. “У тебя могла быть целая тысяча впереди”.


“Может быть, я буду работать лучше со стимулом. Хочешь еще кофе?”


“Если у тебя есть немного. И я думаю, что хотел бы чего-нибудь сладкого. У них здесь есть десерты?”


“Пирог с орехами пекан вкусный. Как и чизкейк.”


“Я люблю ореховый пирог”, - сказала она. “Я ужасно люблю сладкое, но никогда не набираю ни грамма. Разве это не удача?”


## Глава 2


Tздесь была проблема. Чтобы поговорить с Шансом, я должен был найти его, а она не могла сказать мне, как это сделать.


“Я не знаю, где он живет”, - сказала она. “Никто не знает”.


“Никто?”


“Ни одна из его девушек. Это большая игра в угадайку, если мы двое случайно окажемся вместе, а его нет в комнате. Пытаюсь угадать, где живет Шанс. Помню, однажды ночью мы с этой девушкой Санни были вместе, и мы просто дурачились, придумывая одну возмутительную идею за другой. Например, он живет в этом многоквартирном доме в Гарлеме со своей матерью-калекой, или у него особняк в Шугар Хилл, или у него ранчо в пригороде, и он ездит на работу. Или он держит пару чемоданов в своей машине и живет на них, просто спит пару часов в сутки в одной из наших квартир.” Она на мгновение задумалась. “За исключением того, что он никогда не спит, когда он со мной. Если мы все-таки ляжем спать, он потом просто немного полежит там, а потом встанет, оденется и выйдет. Однажды он сказал, что не может уснуть, если в комнате есть еще один человек.”


“Предположим, тебе придется связаться с ним?”


“Есть номер, по которому нужно позвонить. Но это служба автоответчика. Вы можете позвонить по этому номеру в любое время, двадцать четыре часа в сутки, и всегда есть оператор, который ответит. Он всегда связывается со своей службой. Если нас не будет дома или что-то в этом роде, он будет связываться с ними каждые тридцать минут, каждый час ”.


Она дала мне номер, и я записал его в свой блокнот. Я спросил ее, где он поставил в гараж свою машину. Она не знала. Она запомнила номер машины?


Она покачала головой. “Я никогда не замечаю подобных вещей. Его машина - кадиллак ”.


“Это сюрприз. Где он тусуется?”


“Я не знаю. Если я хочу связаться с ним, я оставляю сообщение. Я не выхожу на улицу в поисках его. Ты имеешь в виду, есть ли обычный бар, в котором он пьет? Есть много мест, куда он иногда ходит, но ничего постоянного.”


“Что за вещи он делает?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Ходит ли он на игры с мячом? Играет ли он в азартные игры? Что он с собой делает?”


Она обдумала вопрос. “Он делает разные вещи”, - сказала она.


“Что ты имеешь в виду?”


“Смотря с кем он. Я люблю ходить в джазовые клубы, так что, если он со мной, мы пойдем туда. Я тот, кому он звонит, если ищет такой вечер. Есть еще одна девушка, я ее даже не знаю, но они ходят на концерты. Вы знаете, классическая музыка. Карнеги-холл и все такое. Другая девушка, Санни, увлекается спортом, и он возьмет ее на игры с мячом ”.


“Сколько у него девушек?”


“Я не знаю. Там Санни, Нэн и девушка, которая любит классическую музыку. Может быть, есть еще один или два. Может быть, больше. Шанс - это очень личное, понимаешь? Он держит все при себе ”.


“Единственное имя, которое у тебя есть для него, это Шанс?”


“Это верно”.


“Ты была с ним, сколько, три года? И у тебя есть половина имени, но нет адреса и номера его автоответчика.”


Она посмотрела вниз на свои руки.


“Как он получает деньги?”


“От меня, ты имеешь в виду? Иногда он зайдет за этим ”.


“Он звонит первым?”


“Не обязательно. Иногда. Или он позвонит и скажет мне принести это ему. В кафе или баре, или еще где-нибудь, или быть на определенном углу, и он заедет за мной ”.


“Ты отдаешь ему все, что зарабатываешь?”


Кивок. “Он нашел мне квартиру, он оплачивает аренду, телефон, все счета. Мы купим мне одежду, и он заплатит. Ему нравится выбирать мне одежду. Я отдаю ему то, что зарабатываю, а он возвращает мне немного, ну, вы знаете, на пустые деньги ”.


“Ты ничего не скрываешь?”


“Конечно, хочу. Как ты думаешь, откуда у меня тысяча долларов? Но, забавно, я не особо сдерживаюсь ”.


К тому времени, когда она уходила, офисные работники уже заполнялись. К тому времени она выпила достаточно кофе и перешла на белое вино. Она выпила один бокал вина и оставила половину. Я остановился на черном кофе. У меня в записной книжке были ее адрес и телефон вместе с автоответчиком Ченса, но больше у меня ничего не было.


С другой стороны, сколько мне было нужно? Рано или поздно я доберусь до него, и когда я это сделаю, я поговорю с ним, и если все получится, я напугаю его сильнее, чем ему удалось напугать Ким. А если нет, что ж, у меня все равно было на пятьсот долларов больше, чем было, когда я проснулся тем утром.


После того, как она ушла, я допил свой кофе и взломал одну из ее сотенных, чтобы оплатить свой счет. "У Армстронга" находится на Девятой авеню между пятьдесят седьмой и пятьдесят восьмой, а мой отель находится за углом на Пятьдесят седьмой улице. Я подошел к нему, проверил на стойке почту и сообщения, затем позвонил в службу "Шанс" из телефона-автомата в вестибюле. После третьего гудка ответила женщина, повторив четыре последние цифры номера и спросив, может ли она мне помочь.


“Я хочу поговорить с мистером Шансом”, - сказал я.


“Я рассчитываю поговорить с ним в ближайшее время”, - сказала она. Она казалась женщиной средних лет, с хрипотцой заядлой курильщицы в голосе. “Могу я передать ему сообщение?”


Я дал ей свое имя и номер телефона в отеле. Она спросила, о чем был мой звонок. Я сказал ей, что это личное.


Когда я повесил трубку, меня трясло, возможно, от выпитого за весь день кофе. Я хотел выпить. Я думал о том, чтобы перейти улицу в "Клетку Полли" и пропустить по стаканчику или зайти в винный магазин через две двери от "Полли" и купить пинту бурбона. Я мог бы представить себе выпивку, Джима Бима или Дж. У. Данта, какой-нибудь солидный коричневый виски в плоской пинтовой бутылке.


Я подумал, да ладно, на улице идет дождь, ты же не хочешь выходить под дождь. Я вышел из телефонной будки, повернул к лифту, а не к входной двери, и поднялся в свою комнату. Я заперся дома, придвинул кресло к окну и стал смотреть на дождь. Желание выпить прошло через несколько минут. Затем это вернулось, а затем снова ушло. Это появлялось и исчезало в течение следующего часа, мигая, как неоновая вывеска. Я остался там, где был, и смотрел на дождь.


Около семи я поднял телефонную трубку в своей комнате и позвонил Элейн Марделл. Ее автоответчик ответил, и когда прозвучал звуковой сигнал, я сказал: “Это Мэтт. Я видел вашего друга и хотел поблагодарить вас за рекомендацию. Может быть, в один прекрасный день я смогу отплатить тебе тем же”. Я повесил трубку и подождал еще полчаса. Ченс не ответил на мой звонок.


Я не был особенно голоден, но заставил себя спуститься вниз, чтобы что-нибудь поесть. Дождь прекратился. Я зашел в "Блю Джей" и заказал гамбургер и картошку фри. Парень через два столика пил пиво со своим сэндвичем, и я решил заказать его, когда официант принес мой бургер, но к тому времени, когда это произошло, я передумал. Я съел большую часть гамбургера и примерно половину картофеля фри и выпил две чашки кофе, затем заказал вишневый пирог на десерт и съел большую его часть.


Было почти половина девятого, когда я ушел оттуда. Я остановился в своем отеле — никаких сообщений — и остаток пути до Девятой авеню прошел пешком. Раньше на углу Антареса и Спиро был греческий бар, но сейчас там фруктово-овощной рынок. Я повернул в центр города и прошел мимо "Армстронга" и пересек Пятьдесят восьмую улицу, а когда сменился сигнал светофора, я пересек авеню и прошел мимо больницы к собору Святого Павла. Я обошел здание сбоку и спустился по узкой лестнице в подвал. На дверной ручке висела картонная табличка, но вам пришлось бы искать ее, чтобы увидеть.


А.А., там говорилось.


Они только начали, когда я вошел. Там было три стола, расставленных в форме буквы U, с людьми, сидящими по обе стороны столов, и, возможно, дюжина других стульев, расставленных сзади. На другом столике в стороне стояли закуски. Я взял пластиковую чашку и налил кофе из урны, затем занял стул в задней части зала. Пара человек кивнула мне, и я кивнул в ответ.


Выступавший был парнем примерно моего возраста. На нем был твидовый пиджак в елочку поверх фланелевой рубашки в клетку. Он рассказал историю своей жизни с момента, когда он впервые выпил в раннем подростковом возрасте, до того, как пришел в программу и протрезвел четыре года назад. Он был женат и разводился несколько раз, разбил несколько машин, потерял работу, попал в несколько больниц. Затем он бросил пить и начал ходить на собрания, и дела пошли лучше. “Дела лучше не стали”, - сказал он, поправляя себя. “Мне стало лучше”.


Они часто это говорят. Они говорят много вещей, очень много, и вы слышите одни и те же фразы снова и снова. Тем не менее, истории довольно интересные. Люди сидят там перед Богом и всеми остальными и говорят вам самые ужасные вещи.


Он говорил полчаса. Затем они сделали десятиминутный перерыв и передали корзину на расходы. Я положил доллар, затем налил себе еще чашку кофе и пару овсяных печений. Парень в старой армейской куртке приветствовал меня по имени. Я вспомнил, что его зовут Джим, и ответил на приветствие. Он спросил меня, как идут дела, и я сказал ему, что все идет хорошо.


“Ты здесь, и ты трезв”, - сказал он. “Это важная вещь”.


“Я полагаю”.


“Любой день, когда я не пью, - хороший день. Ты остаешься трезвым день за днем. Самое трудное в мире для алкоголика - это не пить, и ты это делаешь ”.


За исключением того, что я не был. Я выписался из больницы девять или десять дней назад. Я оставался трезвым два или три дня, а затем брался за выпивку. В основном это была выпивка, два-три бокала, и все оставалось под контролем, но в воскресенье вечером я был сильно пьян, пил бурбон в "Бларни Стоун" на Шестой авеню, где я не рассчитывал столкнуться ни с кем из знакомых. Я не мог вспомнить, как вышел из бара, и не знал, как добрался домой, а в понедельник утром меня трясло, во рту пересохло, и я чувствовал себя ходячей смертью.


Я ничего из этого ему не рассказывал.


Через десять минут они снова начали собрание и прошлись по комнате. Люди называли свои имена и говорили, что они алкоголики, и благодарили выступающего за его квалификацию, что они и называют историей жизни, которую он рассказал. Затем они переходили к разговору о том, как они отождествляли себя со спикером, или вспоминали что-то из своих дней пьянства, или говорили о каких-то трудностях, с которыми они столкнулись, пытаясь вести трезвый образ жизни. Девушка ненамного старше Ким Даккинен рассказала о проблемах со своим возлюбленным, а мужчина-гей лет тридцати описал стычку, которая у него произошла в тот день с клиентом в его туристическом агентстве. Это была забавная история, вызвавшая много смеха.


Одна женщина сказала: “Оставаться трезвым - самая легкая вещь в мире. Все, что тебе нужно делать, это не пить, ходить на собрания и быть готовым изменить всю свою гребаную жизнь ”.


Когда до меня дошло, я сказал: “Меня зовут Мэтт. Я пас.”


Встреча закончилась в десять. По дороге домой я зашел к Армстронгу и занял место в баре. Тебе советуют держаться подальше от баров, если ты пытаешься не пить, но мне там комфортно, и кофе хороший. Если я собираюсь выпить, я буду пить, и не имеет значения, где я нахожусь.


К тому времени, как я ушел оттуда, ранний выпуск "Новостей" уже был на улицах. Я взял его и вернулся в свою комнату. От сутенера Ким Даккинен по-прежнему не было сообщения. Я снова позвонил в его службу, которая установила, что он получил мое сообщение. Я оставила другое сообщение и сказала, что мне важно получить от него весточку как можно скорее.


Я принял душ, надел халат и прочитал газету. Я читаю национальные и международные истории, но никогда не могу по-настоящему сосредоточиться на них. Вещи должны быть в меньшем масштабе и происходить ближе к дому, прежде чем я смогу относиться к ним.


Было много интересного. Двое детей в Бронксе бросили молодую женщину под поезд D. Она лежала ничком, и, хотя по ней проехало шесть вагонов, прежде чем машинист остановил поезд, она избежала травм.


На Уэст-стрит, недалеко от доков Гудзона, была убита проститутка. В сюжете говорилось, что его зарезали.


Полицейский из жилищного управления в Короне все еще находился в критическом состоянии. Два дня назад я прочитал, как на него напали двое мужчин, которые ударили его обрезками труб и украли его пистолет. У него была жена и четверо детей младше десяти.


Телефон не зазвонил. На самом деле я этого не ожидал. Я не мог придумать никакой причины для того, чтобы Ченс перезвонил мне, кроме как из любопытства, и, возможно, он помнил, что это сделало с кошкой. Я мог бы представиться полицейским — мистера Скаддера было легче игнорировать, чем офицера полиции Скаддера или детектива Скаддера, — но мне не нравилось играть в такого рода игры, если в этом не было необходимости. Я был готов позволить людям делать поспешные выводы, но неохотно давал им толчок.


Так что я должен был бы найти его. Это было так же хорошо. Это дало бы мне возможность чем-нибудь заняться. Тем временем сообщения, которые я оставлял на его сервисе, закрепили бы мое имя в его голове.


Неуловимый мистер Шанс. Можно подумать, что в его пиммобиле должен быть мобильный телефон, а также барная стойка, меховая обивка и розовый бархатный солнцезащитный козырек. Все эти штрихи класса.


Я прочитал спортивные страницы, а затем вернулся к поножовщине в Деревне. История была очень отрывочной. У них не было ни имени, ни какого-либо описания, кроме того, что жертве было около двадцати пяти лет.


Я позвонил в Новости, чтобы узнать, есть ли у них имя жертвы, и мне сказали, что они не разглашают эту информацию. Ожидающий уведомления родственник, я полагаю. Я позвонил в Шестой участок, но Эдди Келера не было на дежурстве, и я не мог вспомнить никого другого в Шестом участке, кто мог бы меня знать. Я достал свой блокнот и решил, что звонить ей уже слишком поздно, что половина женщин в городе были проститутками, и не было никаких оснований предполагать, что именно ее зарезали под Вест-Сайдским шоссе. Я отложил блокнот, а десять минут спустя снова достал его и набрал ее номер.


Я сказал: “Это Мэтт Скаддер, Ким. Я просто подумал, не разговаривал ли ты случайно со своим другом с тех пор, как я увидел тебя.”


“Нет, у меня их нет. Почему?”


“Я думал, что смогу достучаться до него через его службу. Я не думаю, что он собирается вернуться ко мне, поэтому завтра мне придется выйти и поискать его. Ты ничего не говорил ему о том, что хочешь уйти?”


“Ни слова”.


“Хорошо. Если ты увидишь его раньше меня, просто веди себя так, как будто ничего не изменилось. И если он позвонит и захочет, чтобы ты где-нибудь с ним встретился, сразу же позвони мне ”.


“По номеру, который ты мне дал?”


“Верно. Если ты дозвонишься до меня, я смогу договориться о встрече вместо тебя. Если нет, просто продолжайте и играйте честно ”.


Я поговорил еще немного, немного успокаивая ее после того, как встревожил ее звонком в первую очередь. По крайней мере, я знал, что она не умерла на Уэст-стрит. По крайней мере, я мог спать спокойно.


Конечно. Я выключил свет, лег в постель и просто лежал там долгое время, а потом сдался, встал и снова прочитал газету. Мне пришла в голову мысль, что пара рюмок снимет напряжение и позволит мне уснуть. Я не мог прогнать эту мысль, но мог заставить себя оставаться на месте, и когда пробило четыре часа, я сказал себе забыть об этом, потому что бары уже были закрыты. На Одиннадцатой авеню было свободное время, но я удобно забыл об этом.


Я выключил свет и снова лег в постель и подумал о мертвой проститутке, и полицейском по жилищным вопросам, и женщине, которую переехал поезд метро, и я задался вопросом, почему кто-то считает хорошей идеей оставаться трезвым в этом городе, и я ухватился за эту мысль и заснул с ней.


## Глава 3


Я встал около половины одиннадцатого, на удивление хорошо отдохнувший после шести часов поверхностного сна. Я принял душ и побрился, позавтракал кофе и булочкой и отправился в собор Святого Павла. На этот раз не в подвал, а в саму церковь, где я посидел на скамье минут десять или около того, прежде чем зажечь пару свечей и опустить пятьдесят долларов в копилку для пожертвований. В почтовом отделении на Шестидесятой улице я купил денежный перевод на двести долларов и конверт с тисненой маркой. Я отправил денежный перевод своей бывшей жене в Сайоссет. Я пытался написать записку, которую хотел вложить, но она вышла извиняющейся. Денег было слишком мало и слишком поздно, но она бы знала это и без того, чтобы я ей говорил. Я завернул денежный перевод в чистый лист бумаги и отправил его таким образом.


День был пасмурный, прохладный, с угрозой нового дождя. Дул резкий ветер, и он огибал углы, как скатбек. Перед Колизеем мужчина гонялся за своей шляпой и ругался, а я рефлекторно потянулся и дернул себя за поля.


Я прошел пешком большую часть пути до своего банка, прежде чем решил, что у меня осталось недостаточно аванса Ким, чтобы потребовать проведения официальных финансовых операций. Вместо этого я отправился в свой отель и внес половину арендной платы за следующий месяц в счет оплаты. К тому времени у меня был только один из сотен неповрежденных, и я разбил его на десятки и двадцатки, пока занимался этим.


Почему я не взял всю тысячу заранее? Я вспомнил, что говорил о стимуле. Что ж, у меня был один.


Моя почта была обычной — пара циркуляров, письмо от моего конгрессмена. Ничего такого, что я должен был прочитать.


От Ченса нет сообщений. Не то чтобы я ожидал такого.


Я позвонил в его службу поддержки и оставил еще одно сообщение просто так, ради интереса.


Я вышел оттуда и не выходил весь день. Я пару раз ездил на метро, но в основном шел пешком. Дождь продолжал грозить, но дождя не было, а ветер усилился еще больше, но так и не задел мою шляпу. Я заехал в два полицейских участка, несколько кофеен и полдюжины джиновниц. Я пил кофе в кофейнях и кока-колу в барах, поговорил с несколькими людьми и сделал пару заметок. Я несколько раз звонил на стойку регистрации в отеле. Я не ожидал звонка от Ченса, но я хотел быть на связи на случай, если позвонит Ким. Но никто мне не позвонил. Я дважды набирал номер Ким, и оба раза отвечал ее автоответчик. У каждого есть одна из этих машин, и однажды все машины начнут набирать номера и разговаривать друг с другом. Я не оставлял никаких сообщений.


Ближе к концу дня я нырнул в кинотеатр на Таймс-сквер. У них было два фильма с Клинтом Иствудом в паре, те, где он полицейский-мошенник, который улаживает дела, стреляя в плохих парней. Аудитория, казалось, почти полностью состояла из людей того типа, в которых он стрелял. Они дико приветствовали его каждый раз, когда он кого-нибудь убивал.


Я поел жареной свинины с рисом и овощами в кубино-китайском ресторанчике на Восьмой авеню, еще раз проверил свой номер в отеле, зашел в Armstrong's и выпил чашечку кофе. Я разговорился в баре и подумал, что останусь там ненадолго, но к половине девятого мне удалось выйти за дверь, перейти улицу и спуститься по лестнице на собрание.


Выступавшей была домохозяйка, которая обычно напивалась до бесчувствия, пока ее муж был в офисе, а дети - в школе. Она рассказала, как ее ребенок нашел ее без сознания на кухонном полу, и она убедила его, что это было упражнение йоги, чтобы помочь ей вернуться. Все смеялись.


Когда подошла моя очередь, я сказал: “Меня зовут Мэтт. Я просто послушаю сегодня вечером ”.


Заведение Келвина Смолла находится на Ленокс-авеню, на 127-й улице. Это длинное узкое помещение с барной стойкой по всей длине и рядом банкетных столов напротив бара. В глубине зала есть небольшая эстрада для оркестра, и на ней двое темнокожих негров с коротко остриженными волосами, в солнцезащитных очках в роговой оправе и костюмах от Brooks Brothers играли тихий джаз, один на маленьком вертикальном пианино, другой чистил тарелки щетками. Они выглядели и звучали как половина старого современного джазового квартета.


Мне было легко их слышать, потому что остальные в комнате замолчали, когда я переступил порог. Я был единственным белым мужчиной в комнате, и все остановились и долго смотрели на меня. Там была пара белых женщин, сидевших с чернокожими мужчинами за банкетными столами, и две чернокожие женщины делили столик, и там, должно быть, было две дюжины мужчин всех оттенков, кроме моего.


Я прошел через всю комнату и зашел в мужской туалет. Мужчина, достаточно высокий для профессионального баскетбола, расчесывал свои выпрямленные волосы. Аромат его помады соперничал с резким запахом марихуаны. Я вымыл руки и протер их друг о друга под одной из тех сушилок с горячим воздухом. Высокий мужчина все еще работал над своей прической, когда я уходил.


Разговор снова оборвался, когда я вышел из мужского туалета. Я снова пошел вперед, шел медленно, опустив плечи. Я не мог быть уверен насчет музыкантов, но, кроме них, я полагал, что в зале не было ни одного человека, на котором не было бы по крайней мере одного уголовного преследования. Сутенеры, наркоторговцы, игроки, политики. Благородные люди природы.


Мужчина на пятом табурете спереди привлек мое внимание. Мне потребовалась секунда, чтобы вспомнить его, потому что, когда я знал его много лет назад, у него были прямые волосы, но теперь он носил их в модифицированном афро. Его костюм был салатового цвета, а ботинки сделаны из кожи какой-то рептилии, вероятно, вымирающего вида.


Я повернул голову в сторону двери и прошел мимо него к выходу. Я прошел два дома на юг по Ленокс-стрит и встал рядом с уличным фонарем. Прошло две или три минуты, и он вышел, двигаясь свободно и непринужденно. “Привет, Мэтью”, - сказал он и протянул руку для пощечины. “Как поживает мой мужчина?”


Я не бил его по руке. Он посмотрел на это, потом на меня, закатил глаза, преувеличенно тряхнул головой, хлопнул в ладоши, вытер их о штанины брюк, затем положил на свои стройные бедра. “Прошло некоторое время”, - сказал он. “У них заканчивается ваш бренд в центре города? Или ты просто приезжаешь в Гарлем, чтобы воспользоваться комнатой маленького мальчика?”


“Ты выглядишь преуспевающим, королевским”.


Он немного приосанился. Его звали Роял Уолдрон, и я когда-то знал чернокожего полицейского с простреленной головой, который менял "Роял Флеш" на "Смывной унитаз" и называл его Сортирщиком. Он сказал: “Ну, я покупаю и продаю. Ты знаешь.”


“Я знаю”.


“Заключите с людьми честную сделку, и вы никогда не пропустите ни одной трапезы. Этому стишку научила меня моя мама. Как ты оказался в центре, Мэтью?”


“Я ищу парня”.


“Может быть, ты нашел его. Ты уволился из полиции в эти дни?”


“Уже несколько лет”.


“И ты хочешь что-нибудь купить? Чего ты хочешь и на что можешь потратить?”


“Что ты продаешь?”


“Почти все, что угодно”.


“Дела у всех этих колумбийцев по-прежнему в порядке?”


“Черт”, - сказал он, и одна рука коснулась его штанов спереди. Я полагаю, у него был пистолет за поясом светло-зеленых брюк. Пистолетов было, наверное, столько же, сколько людей в магазине Келвина Смолла. “С теми колумбийцами все в порядке”, - сказал он. “Ты просто никогда не захочешь их обмануть, вот и все. Ты пришел сюда не для того, чтобы что-то покупать.”


“Нет”.


“Чего ты хочешь, чувак?”


“Я ищу сутенера”.


“Черт, ты только что прошел мимо двадцати из них. И шесть, семь мотыг.”


“Я ищу сутенера по имени Шанс”.


“Шанс”.


“Ты его знаешь?”


“Возможно, я знаю, кто он”.


Я ждал. Мужчина в длинном пальто шел вдоль квартала, останавливаясь у каждой витрины. Он мог бы заглядывать в витрины, но это было невозможно; в каждом магазине были стальные ставни, которые опускались, как гаражные ворота, при закрытии магазина. Мужчина останавливался перед каждым закрытым магазином и изучал ставни, как будто они имели для него значение.


“Разглядывать витрины”, - сказал Ройял.


Мимо проехала сине-белая полицейская машина, замедлила ход. Двое полицейских в форме внутри оглядели нас. Роял пожелал им хорошего вечера. Я ничего не сказал, и они тоже. Когда машина отъехала, он сказал: “Ченс нечасто сюда приезжает”.


“Где бы мне его найти?”


“Трудно сказать. Он найдется где угодно, но это может быть последнее место, где ты будешь искать. Он не тусуется ”.


“Так мне говорят”.


“Куда ты смотрела?”


Я был в кофейне на углу Шестой авеню и Сорок пятой улицы, в пиано-баре в Виллидж, в паре баров на Западных сороковых улицах. Ройял воспринял все это и задумчиво кивнул.


“Он не стал бы работать в ”Маффин-Бургер", - сказал он, - потому что он не приставал к девушкам на улице. О которых я знаю. Тем не менее, он все равно может быть там, понимаешь? Просто быть там. Что я говорю, он может появиться где угодно, но он не тусуется ”.


“Где мне его искать, Ройял?”


Он назвал пару мест. Я уже был на одном из них и забыл упомянуть об этом. Я записал остальные. Я спросил: “Какой он из себя, Ройял?”


“Ну, черт возьми, ” сказал он, “ Он сутенер, чувак”.


“Он тебе не нравится”.


“Ему не должно нравиться или не нравиться. Мои друзья - деловые друзья, Мэтью, и у нас с Ченсом нет никаких дел друг с другом. Ни один из нас не покупает то, что продает другой. Он не хочет покупать никаких вещей, а я не хочу покупать никаких телок ”. Его зубы обнажились в мерзкой улыбке. “Когда ты мужчина со всеми конфетами, тебе никогда не придется платить за отсутствие киски”.


Одно из мест, о которых упоминал Ройял, находилось в Гарлеме, на Сент-Николас-авеню. Я дошел до 125-й улицы. Она была широкой, оживленной и хорошо освещенной, но я начинал чувствовать не совсем иррациональную паранойю белого человека на черной улице.


Я повернул на север у Сент-Николаса и прошел пару кварталов до клуба "Камерун". Это была недорогая версия Kelvin Small's с музыкальным автоматом вместо живой музыки. В мужском туалете было грязно, а в туалете-кабинке кто-то шумно дышал. Нюхает кокаин, я полагаю.


Я никого не узнал в баре. Я стоял там, пил стакан содовой и смотрел на пятнадцать или двадцать черных лиц, отраженных в зеркальной задней стенке бара. Меня поразило, не в первый раз за этот вечер, что я мог смотреть на случай и не знать об этом. Описание, которое у меня было для него, подошло бы трети присутствующих мужчин и охватило бы половину оставшихся. Я не смог увидеть его фотографию. Мои контакты в полиции не узнали этого имени, и если это была его фамилия, то в файлах у него не было желтого листа.


Мужчины с обеих сторон отвернулись от меня. Я увидел себя в зеркале, бледного мужчину в бесцветном костюме и сером пальто. Мой костюм мог бы выдержать глажку, а шляпа выглядела бы ничуть не хуже, если бы ее унес ветер, и вот я стою, изолированный между этими двумя модными образцами с их широкими плечами, преувеличенными лацканами и пуговицами, обтянутыми тканью. Сутенеры обычно выстраивались в очередь у магазина Фила Кронфельда на Бродвее за подобными костюмами, но магазин Кронфельда был закрыт, и я понятия не имел, куда они подевались в эти дни. Может быть, мне стоит выяснить, может у Ченса был платежный счет, и я мог бы таким образом отследить его.


За исключением того, что у людей в the life не было обвинений, потому что они все делали за наличные. Они даже покупали машины за наличные, заходили в "Потамкин", отсчитывали стодолларовые купюры и забирали домой "Кадиллак".


Мужчина справа от меня погрозил пальцем бармену. “Положите это прямо в тот же стакан”, - сказал он. “Пусть это войдет во вкус”. Бармен налил в его стакан немного Хеннесси и четыре или пять унций холодного молока. Раньше они называли это сочетание Белым кадиллаком. Может быть, они все еще умирают.


Возможно, мне стоило попробовать Potamkin.


Или, может быть, мне следовало остаться дома. Мое присутствие создавало напряжение, и я чувствовал, как оно сгущает воздух в маленькой комнате. Рано или поздно кто-нибудь подошел бы и спросил меня, какого хрена я там делал, и было бы трудно придумать ответ.


Я ушел до того, как это могло произойти. Цыганское такси ждало, когда переключится сигнал светофора. Дверь с моей стороны была помята, а одно крыло помято, и я не был уверен, что это говорит о способностях водителя. Я все равно попал.


* * *


Ройял упомянул другое место на Западной Девяносто шестой, и я позволил такси подбросить меня туда. К этому времени было уже больше двух, и я начал уставать. Я зашел в еще один бар, где еще один чернокожий мужчина играл на пианино. Это конкретное пианино звучало фальшиво, но, возможно, это был я. Толпа представляла собой довольно равномерную смесь черного и белого. Было много межрасовых пар, но белые женщины, которые были в паре с черными мужчинами, больше походили на подружек, чем на проституток. Несколько мужчин были одеты броско, но никто не щеголял всеми регалиями сутенера, которые я видел в полутора милях к северу. Если в помещении и царила атмосфера быстрой жизни и денежных операций, то, тем не менее, оно было более утонченным и приглушенным, чем гарлемские клубы или те, что вокруг Таймс-сквер.


Я опустил десятицентовик в телефон и позвонил в свой отель. Сообщений нет. Портье в тот вечер был мулатом с пристрастием к сиропу от кашля, которое, казалось, никогда не мешало ему функционировать. Он все еще мог разгадывать кроссворд из Times с помощью авторучки. Я сказал: “Джейкоб, сделай мне одолжение. Позвоните по этому номеру и попросите поговорить с Шансом ”.


Я дал ему номер. Он перечитал это и спросил, был ли это мистер Шанс. Я сказал "просто шанс".


“А если он подойдет к телефону?”


“Просто повесьте трубку”.


Я пошел в бар и чуть было не заказал пива, но вместо этого сделал колу. Минуту спустя зазвонил телефон, и на звонок ответил ребенок. Он выглядел как студент колледжа. Он позвал, спрашивая, есть ли там кто-нибудь по имени Шанс. Никто не ответил. Я не спускал глаз с бармена. Если он и узнал имя, то не показал этого. Я даже не уверен, что он обращал внимание.


Я мог бы сыграть в эту маленькую игру в каждом баре, в котором я был, и, возможно, это стоило бы затраченных усилий. Но мне потребовалось три часа, чтобы подумать об этом.


Я был каким-то детективом. Я выпил всю Coca-Cola на Манхэттене и не смог найти ни одного чертова сутенера. У меня сгнили бы зубы, прежде чем я добрался бы до этого сукина сына.


Там был музыкальный автомат, и закончилась одна пластинка и началась другая, что-то Синатры, и это что-то вызвало, установило для меня какую-то ментальную связь. Я оставил свою колу в баре и поймал такси, направлявшееся в центр города по Коламбус-авеню. Я вышел на углу Семьдесят второй улицы и прошел полквартала на запад до паба Pugan's. Клиентура была чуть менее Суперспейдовой и чуть более молодой Крестный отец, но я все равно не искал Шанса. Я искал Дэнни Боя Белла.


Его там не было. Бармен сказал: “Мальчик Дэнни? Он был раньше. Попробуй Верхний узел, это как раз напротив Колумбуса. Он там, когда его здесь нет ”.


И он был там, все в порядке, на барном стуле всю дорогу в конце. Я не видел его много лет, но узнать его было непросто. Он не вырос и не стал ничуть темнее.


Родители Дэнни Боя оба были темнокожими. У него были их черты, но не их цвет. Он был альбиносом, непигментированным, как белая мышь. Он был довольно стройным и очень невысоким. Он утверждал, что ему пять два, но я всегда полагал, что он врал на полтора дюйма или около того.


На нем был костюм-тройка в банковскую полоску и первая белая рубашка, которую я увидел за долгое время. На его галстуке виднелись приглушенные красные и черные полосы. Его черные ботинки были до блеска начищены. Не думаю, что я когда-либо видел его без костюма и галстука или в поношенных ботинках.


Он сказал: “Мэтт Скаддер. Клянусь Богом, если ты будешь ждать достаточно долго, все найдутся ”.


“Как дела, Дэнни?”


“Старше. Прошло много лет. Ты меньше чем в миле от меня, и когда мы в последний раз видели друг друга? Это был, если вы простите за выражение, возраст енота ”.


“Ты не сильно изменился”.


Он мгновение изучал меня. “Ты тоже”, - сказал он, но его голосу не хватало убежденности. Это был удивительно нормальный голос для такого необычного человека, средней глубины, без акцента. Вы ожидали, что он будет звучать как Джонни в старых рекламных роликах Philip Morris.


Он сказал: “Вы просто были по соседству? Или ты пришел искать меня?”


“Сначала я попробовал Pugan's. Они сказали мне, что ты можешь быть здесь ”.


“Я польщен. Чисто социальный визит, конечно.”


“Не совсем”.


“Почему бы нам не занять столик? Мы можем поговорить о старых временах и умерших друзьях. И какая бы миссия ни привела тебя сюда.”


В барах, которые предпочитал Дэнни Бой, в морозилке хранилась бутылка русской водки. Это было то, что он пил, и ему нравилось холодное, но без каких-либо кубиков льда, которые позвякивали в его стакане и разбавляли напиток. Мы устроились за столиком в глубине зала, и шустрая маленькая официантка принесла его любимый напиток и кока-колу для меня. Дэнни Бой опустил глаза на мой стакан, затем поднял их на мое лицо.


“Я кое-что сократил”, - сказал я.


“В этом есть смысл”.


“Наверное”.


“Умеренность”, - сказал он. “Говорю тебе, Мэтт, те древние греки знали все. Умеренность.”


Он выпил половину своего напитка. Он был хорош, возможно, для восьми подобных случаев в течение дня. Считайте это квартой в день, и все это в теле, которое не могло весить больше ста фунтов, и я никогда не видел, чтобы он демонстрировал эффект. Он никогда не шатался, никогда не произносил невнятных слов, просто продолжал идти вперед.


Итак? Какое это имело отношение ко мне?


Я потягивал свою колу.


Мы сидели там и рассказывали друг другу истории. Бизнесом Дэнни Боя, если он у него был, была информация. Все, что ты ему сказал, отложилось в его голове, и, собирая кусочки данных вместе и перемещая их, он зарабатывал достаточно долларов, чтобы содержать свои ботинки начищенными, а стакан полным. Он объединял людей, принимая частичку их действий за свои беды. Его собственные руки оставались чистыми, пока он был товариществом с ограниченной ответственностью во множестве краткосрочных предприятий, большинство из которых были слегка незаконными. Когда я служил в полиции, он был одним из моих лучших источников, неоплачиваемым осведомителем, который получал вознаграждение в виде информации.


Он сказал: “Ты помнишь Лу Руденко? Они называют его Луи Шляпа: ”Я сказал, что сделал. “Ты слышал о его матери?”


“А что насчет нее?”


“Милая пожилая украинская леди, все еще жила в старом районе на Восточной Девятой или десятой, где бы это ни было. Много лет была вдовой. Должно быть, ему было семьдесят, может быть, ближе к восьмидесяти. Сколько Лу должно быть, пятьдесят?”


“Может быть”.


“Не имеет значения. Дело в том, что у этой милой маленькой пожилой леди есть друг-джентльмен, вдовец того же возраста, что и она. Он бывает там пару вечеров в неделю, и она готовит для него украинскую еду, и, может быть, они сходят в кино, если смогут найти такое, где люди не трахаются по всему экрану. В общем, он приходит однажды днем, он такой взволнованный, он нашел телевизор на улице. Кто-то выбросил это на помойку. Он говорит, что люди сумасшедшие, они выбрасывают совершенно хорошие вещи, и он умеет все чинить, а ее собственный набор неисправен, а этот цветной и вдвое больше ее, и, может быть, он сможет починить его для нее ”.


“И?”


“И он подключает его и включает, чтобы посмотреть, что произойдет, и что происходит, так это то, что он взрывается. Он теряет руку и глаз, а миссис Руденко, она прямо перед этим, когда это происходит, погибает мгновенно ”.


“Что это было, бомба?”


“Ты понял. Ты видел статью в газете?”


“Должно быть, я это пропустил”.


“Ну, это было пять, шесть месяцев назад. Они пришли к выводу, что кто-то подстроил на съемочной площадке бомбу и передал ее кому-то другому. Может быть, это была затея мафии, а может быть, и нет, потому что все, что старик знал, это в каком квартале он выбрал сеттинг, и о чем это вам говорит? Дело в том, что тот, кто получил набор, был достаточно подозрителен, чтобы выбросить его вместе с мусором, и это привело к смерти миссис Руденко. Я увидел Лу, и это было забавно, потому что он не знал, на кого злиться. "Все дело в этом гребаном городе", - сказал он мне. ‘Все дело в этом чертовом городе’. Но какой в этом смысл ? Вы живете в центре Канзаса, и налетает торнадо, поднимает ваш дом и разносит его по Небраске. Это Божий акт, верно?”


“Так они говорят”.


“В Канзасе Бог использует торнадо. В Нью-Йорке он пользуется неисправными телевизорами. Кем бы ты ни был, Богом или кем-либо еще, ты работаешь с подручными материалами. Хочешь еще кока-колы?”


“Не прямо сейчас”.


“Что я могу для тебя сделать?”


“Я ищу сутенера”.


“Диоген искал честного человека. У вас больше возможностей для выбора”.


“Я ищу конкретного сутенера”.


“Все они особенные. Некоторые из них откровенно привередливы. У него есть имя?”


“Шанс”.


“О, конечно”, - сказал Дэнни Бой. “Я знаю шанс”.


“Ты знаешь, как я могу связаться с ним?”


Он нахмурился, взял свой пустой стакан, поставил его. “Он нигде не тусуется”, - сказал он.


“Это то, что я продолжаю слышать”.


“Это правда. Я думаю, у мужчины должна быть домашняя база. Я всегда здесь или у Пугана. Ты у Джимми Армстронга, или, по крайней мере, я слышал о тебе последним ”.


“Я все еще такой”.


“Видишь? Я слежу за тобой, даже когда не вижу тебя. Шанс. Дай мне подумать. Какой сегодня день, четверг?”


“Верно. Что ж, утро пятницы.”


“Не вдавайся в технические подробности. Чего ты хочешь от него, если не возражаешь против вопроса?”


“Я хочу поговорить с ним”.


“Я не знаю, где он сейчас, но я мог бы знать, где он будет через восемнадцать или двадцать часов. Позволь мне позвонить. Если эта девушка появится, закажи мне еще выпить, ладно? И что бы ты ни ел ”.


Мне удалось поймать взгляд официантки, и я сказал ей принести Дэнни Бой еще стакан водки. Она сказала: “Верно. И еще кока-колы для тебя?”


У меня периодически возникали позывы выпить с тех пор, как я сел, и теперь у меня появился сильный позыв. Мой желудок поднялся при мысли о еще одной коле. Я сказал ей, чтобы на этот раз она приготовила имбирный эль. Дэнни Бой все еще разговаривал по телефону, когда она принесла напитки. Она поставила передо мной имбирный эль, а водку - на его сторону стола. Я сидел там и пытался не смотреть на это, и мои глаза не могли найти, куда еще податься. Я хотел, чтобы он вернулся за стол и выпил эту чертову штуку.


Я вдыхал и выдыхал, потягивал свой имбирный эль и держал руки подальше от его водки, и в конце концов он вернулся к столу. “Я был прав”, - сказал он. “Он будет в Саду завтра вечером”.


“Никс вернулись? Я думал, они все еще в пути ”.


“Не главная арена. На самом деле, я думаю, там какой-то рок-концерт. Шанс будет на форуме Felt Forum на боях в пятницу вечером ”.


“Он всегда уходит?”


“Не всегда, но на первом месте в списке претендентов находится полусредневес по имени Кид Баскомб, и Шанс проявляет интерес к молодому человеку”.


“Ему принадлежит часть его самого?”


“Может быть, или, может быть, это просто интеллектуальный интерес. Чему ты улыбаешься?”


“Идея сутенера с интеллектуальным интересом к полусреднему весу”.


“Ты никогда не встречал Шанса”.


“Нет”.


“Он не из тех, кто обычно убегает”.


“У меня складывается такое впечатление”.


“Дело в том, что Кид Баскомб определенно дерется, что не означает, что Шанс обязательно будет, но я бы назвал это шансом на победу. Если вы хотите поговорить с ним, вы можете сделать это по цене билета ”.


“Как я узнаю его?”


“Ты никогда не встречал его? Нет, ты только что сказал, что это не так. Ты бы не узнал его, если бы увидел?”


“Не в драке толпой. Не тогда, когда половина заведения - сутенеры и игроки ”.


Он думал об этом. “Этот разговор у тебя будет с Шансом”, - сказал он. “Это его сильно расстроит?”


“Я надеюсь, что нет”.


“Я имею в виду, может ли он испытывать сильную неприязнь к тому, кто укажет на него?”


“Я не понимаю, почему он должен”.


“Тогда тебе, Мэтт, это будет стоить не одного, а двух билетов. Будь благодарен, что это выходной на Форуме, а не титульный бой в Главном саду. На ринге не должно быть больше десяти или двенадцати долларов, скажем, максимум пятнадцати. Самое большее, тридцать долларов за наши билеты ”.


“Ты идешь со мной?”


“Почему бы и нет? Тридцать долларов за билеты и пятьдесят за мое время. Я надеюсь, ваш бюджет выдержит вес?”


“Это возможно, если это необходимо”.


“Мне жаль, что я вынужден просить у тебя денег. Если бы это был трек-митч, я бы не взял с тебя ни цента. Но меня никогда не интересовал бокс. Если это тебя хоть немного утешит, я бы хотел по крайней мере сто долларов, чтобы сходить на хоккейный матч ”.


“Я думаю, это что-то. Хочешь встретиться со мной там?”


“Впереди. В девять — это должно дать нам достаточную свободу действий. Как это звучит?”


“Прекрасно”.


“Я посмотрю, нельзя ли мне надеть что-нибудь особенное, - сказал он, - чтобы у вас не возникло проблем с тем, чтобы узнать меня”.


## Глава 4


Hего было нетрудно узнать. Его костюм был из фланели сизо-голубого цвета, к нему он надел ярко-красный жилет поверх черного вязаного галстука и еще одну белую рубашку. На нем были солнцезащитные очки с темными линзами в металлической оправе. Дэнни Бой ухитрялся засыпать, когда светило солнце — ни его глаза, ни кожа не могли этого выносить - и носил темные очки даже ночью, если только не находился в тускло освещенном месте, таком как Pugan's или the Top Knot. Много лет назад он сказал мне, что хотел бы, чтобы в мире был переключатель яркости, и вы могли бы просто сделать все это на одну-две ступени тише. Помню, в то время я думал, что именно это и делает виски. Он приглушил свет, уменьшил громкость и скруглил углы.


Я восхищался его снаряжением. Он сказал: “Тебе нравится жилет? Я не надевал это целую вечность. Я хотел быть заметным ”.


У меня уже были наши билеты. Цена на ринге составляла 15 долларов. Я купил пару кресел за 4,50 доллара, которые приблизили бы нас к Богу, чем к рингу. Они провели нас через ворота, и я показал их билетеру впереди и сунул ему в руку сложенную купюру. Он усадил нас на пару мест в третьем ряду.


“Теперь мне, возможно, придется перевести вас, джентльмены, - сказал он, - но, скорее всего, нет, и я гарантирую вам выход за ринг”.


После того, как он ушел, Дэнни Бой сказал: “Всегда есть способ, не так ли? Что ты ему дал?”


“Пять долларов”.


“Итак, места обошлись вам в четырнадцать долларов вместо тридцати. Как ты думаешь, сколько он зарабатывает за ночь?”


“Не так уж много в такую ночь, как эта. Когда играют "Никс" или "Рейнджерс", он может получать чаевые в пять раз больше своей зарплаты. Конечно, ему, возможно, придется кому-то откупиться ”.


“У каждого есть свой взгляд”, - сказал он.


“Похоже на то”.


“Я имею в виду всех. Даже я.”


Это был мой намек. Я дал ему две двадцатки и десятку. Он убрал деньги, затем впервые по-настоящему оглядел аудиторию. “Ну, я его не вижу, ” сказал он, - но он, вероятно, просто появится на бое с Баскомбом. Позволь мне немного прогуляться.”


“Конечно”.


Он встал со своего места и прошелся по комнате. Я сам немного огляделся вокруг, не пытаясь найти случайность, а пытаясь почувствовать толпу. Там было много мужчин, которые, возможно, были в барах Гарлема прошлой ночью, сутенеры, дилеры, игроки и другие типы рэкета в верхнем городе, большинство из них в сопровождении женщин. Там было несколько белых бандитов; они были одеты в костюмы для отдыха и золотые украшения, и они не принесли с собой свиданий. На менее дорогих местах публика была разношерстной, какой бывает на любом спортивном мероприятии: чернокожие, белые и испаноязычные, одиночки, пары и группы, ели хот-доги и пили пиво из бумажных стаканчиков, разговаривали и шутили, а иногда и смотрели на происходящее на ринге. То тут, то там я видел лицо прямо из любого конного зала OTB, одно из тех выпуклых бродвейских лиц, которые бывают только у игроков. Но их было не так уж много. Кто еще делает ставки на призовые бои?


Я обернулся и посмотрел на кольцо. Двое испаноязычных детей, один светлый и один темноволосый, были очень осторожны, чтобы не получить серьезных травм. Мне они показались легковесами, а светлокожий парень был поджарым и с большим размахом. Я начал интересоваться, и в последнем раунде более темный из двоих понял, как попасть под джеб другого парня. Он довольно хорошо работал с телом, когда позвонили в дверь. Он принял решение, и большая часть освистывания исходила из одного места в аудитории. Друзья и семья другого мальчика, я полагаю.


Дэнни Бой вернулся на свое место во время финального раунда. Через пару минут после вынесения решения Малыш Баскомб перелез через канаты и немного потренировался в боксе с тенью. Мгновением позже его противник вышел на ринг. Баскомб был очень смуглым, очень мускулистым, с покатыми плечами и мощной грудью. Его тело, возможно, было смазано маслом, судя по тому, как на нем поблескивал свет. Парень, с которым он дрался, был итальянским парнем из Южного Бруклина по имени Вито Канелли. У него было немного жира на талии, и он выглядел мягким, как хлебное тесто, но я видел его раньше и знал, что он умный боец.


Дэнни Бой сказал: “Вот он идет. Центральный проход.”


Я обернулся и посмотрел. Тот же билетер, который забрал мои пять баксов, вел мужчину и женщину к их местам. Ей было около пяти пяти лет, с каштановыми волосами до плеч и кожей цвета тонкого фарфора. Ему было шесть футов один или два дюйма, возможно, 190 фунтов. Широкие плечи, узкая талия, подтянутые бедра. Его волосы были натуральными, скорее короткими, чем длинными, а кожа - насыщенного коричневого цвета. На нем был блейзер из верблюжьей шерсти и коричневые фланелевые брюки. Он выглядел как профессиональный спортсмен, или горячий адвокат, или многообещающий чернокожий бизнесмен.


Я спросил: “Ты уверен?”


Дэнни Бой рассмеялся. “Он не твой обычный сутенер, не так ли? Я уверен. Это шанс. Надеюсь, твой друг не поставил нас на свои места ”.


Он этого не сделал. Ченс и его девушка сидели в первом ряду и намного ближе к центру. Они заняли свои места, и он дал чаевые билетеру, ответил на приветствия некоторых других зрителей, затем подошел к углу Кида Баскомба и что-то сказал бойцу и его кураторам. На мгновение они прижались друг к другу. Затем Ченс вернулся на свое место.


“Думаю, я сейчас уйду”, - сказал Дэнни Бой. “Я действительно не хочу смотреть, как эти два дурака избивают друг друга. Надеюсь, мне не нужно вас представлять?” Я покачал головой. “Тогда я ускользну до того, как начнется хаос. То есть на ринге. Должен ли он знать, что я обвел его вокруг пальца, Мэтт?”


“Он не услышит этого от меня”.


“Хорошо. Если я могу быть еще чем—то полезен ...”


Он направился к алтарю. Он, вероятно, хотел выпить, а в барах на Мэдисон-сквер-Гарден нет ледяной "Столичной".


Диктор представлял бойцов, называя их возраст, вес и родные города. Баскомбу было двадцать два, и он не потерпел поражения. Канелли не собирался менять свой статус сегодня вечером.


Рядом с Шансом было два свободных места. Я думал о том, чтобы выбрать один, но остался там, где был. Прозвучал предупреждающий зуммер, затем звонок к первому раунду. Это был медленный, вдумчивый раунд, ни один из бойцов не стремился проявить себя. Баскомб отлично наносил удары, но Канелли большую часть времени умудрялся находиться вне пределов досягаемости. Никто не приземлился на что-нибудь надежное.


Пара, следующая за Шансом, все еще оставалась пустой в конце раунда. Я подошел туда и сел рядом с ним. Он очень пристально смотрел на кольцо. Должно быть, он знал о моем присутствии, но не подал виду, если и знал.


Я сказал: “Шанс? Меня зовут Скаддер.”


Он повернулся, посмотрел на меня. Его глаза были карими с золотыми крапинками. Я подумал о глазах моего клиента, об их нереальной голубизне. Он был в ее квартире прошлой ночью, когда я ходил по барам, заскочил без предупреждения, чтобы забрать немного денег. Она рассказала мне об этом ранее, позвонив мне в отель около полудня. “Я боялась”, - сказала она. “Я подумал, предположим, он спросит о тебе, задаст мне какие-нибудь вопросы. Но это было круто ”.


Теперь он сказал: “Мэтью Скаддер. Вы оставили несколько сообщений на моем сервисе.”


“Ты не отвечал на мои звонки”.


“Я тебя не знаю. Я не звоню людям, которых не знаю. И ты спрашивал обо мне в городе.” Его голос был глубоким и звучным. Это звучало натренированно, как будто он ходил в школу радиовещания. “Я хочу посмотреть этот бой”, - сказал он.


“Все, чего я хочу, это несколько минут разговора”.


“Не во время боя и не между раундами”. Нахмуренный взгляд пришел и ушел. “Я хочу уметь концентрироваться. Видите ли, я купил это кресло, на котором вы сидите, чтобы у меня было немного уединения ”.


Прозвучал предупреждающий зуммер. Ченс повернулся, сфокусировав взгляд на кольце. Кид Баскомб стоял, а его секунданты вытаскивали стул с ринга. “Возвращайся на свое место, ” сказал Шанс, “ и я поговорю с тобой после окончания боя”.


“Это игра на десять раундов?”


“Десять не пройдет”.


Этого не произошло. В третьем или четвертом раунде Кид Баскомб начал подбираться к Канелли, наказывая его джебом, проведя пару комбинаций вместе. Канелли был умен, но Парень был молод, быстр и силен, с манерой двигаться, которая немного напомнила мне Шугар Рэй. Робинсон, а не Леонард. В пятом раунде он ошеломил Канелли коротким ударом правой в сердце, и если бы я поставил на итальянца, я бы списал это со счетов прямо там.


К концу раунда Канелли выглядел сильным, но я видел выражение его лица, когда удар пришелся в цель, и я не был удивлен раундом позже, когда Кид Баскомб отправил его в нокдаун обводящим левым хуком. Он проснулся в три и сосчитал до восьми, а затем Парень навалился на него всем телом, нанося удары всем, кроме кольцевых стоек. Канелли снова упал и тут же поднялся, а рефери встал между ними двумя, посмотрел в глаза Канелли и остановил это.


Последовало некоторое нерешительное освистывание со стороны несгибаемых, которые никогда не хотят, чтобы бой останавливался, и один из угловых Канелли настаивал на том, что его боец мог продолжить, но сам Канелли, казалось, был так же рад, что шоу закончилось. Малыш Баскомб исполнил небольшой военный танец и поклонился, затем проворно перелез через канаты и покинул ринг.


По пути к выходу он остановился, чтобы поговорить с Шансом. Девушка с каштановыми волосами наклонилась вперед и положила руку на глянцево-черную руку бойца. Ченс и Парень поговорили минуту или две, а затем Парень направился в свою раздевалку.


Я встал со своего места, подошел к Ченсу и девушке. К тому времени, как я туда добрался, они уже стояли. Он сказал: “Мы не останемся на главный бой. Если бы ты планировал посмотреть это —”


В верхней части карты оказались два боксера среднего веса, претендент из Панамы и чернокожий парень из Южной Филадельфии с репутацией спойлера. Вероятно, это был бы хороший бой, но я пришел не за этим. Я сказал ему, что готов уйти.


“Тогда почему бы тебе не пойти с нами”, - предложил он. “У меня машина неподалеку”. Он направился к проходу с девушкой рядом с ним. Несколько человек поздоровались с ним, и некоторые из них сказали ему, что Парень там хорошо смотрелся. Ченс почти ничего не сказал в ответ. Я последовал за ним, и когда мы вышли на улицу и подышали свежим воздухом, я впервые осознал, насколько затхлым и прокуренным было в Саду.


На улице он сказал: “Соня, это Мэтью Скаддер. Мистер Скаддер, Соня Хендрикс”.


“Приятно с вами познакомиться”, - сказала она, но я ей не поверил. Ее глаза говорили мне, что она воздерживается от суждений, пока Случай не подаст ей сигнал тем или иным способом. Я задавался вопросом, была ли она той Санни, о которой упоминала Ким, спортивной фанаткой, которую Ченс привел на игры с мячом. Мне тоже было интересно, принял бы я ее за проститутку, если бы встретил при других обстоятельствах. Я не заметил в ней ничего безошибочно развратного, и все же она совсем не выглядела неуместно, повиснув на руке сутенера.


Мы прошли квартал на юг и полквартала на восток до парковки, где Ченс забрал свою машину и дал служащему достаточно чаевых, чтобы тот поблагодарил с большей, чем обычно, степенью энтузиазма. Машина удивила меня, так же как одежда и манеры удивили меня ранее. Я ожидал получить pimpmobile, в комплекте с индивидуальной покраской и интерьером и обычными жалкими излишествами, а то, что появилось, было Seville, маленьким Cadillac, серебристым снаружи с черным кожаным салоном. Девушка села на заднее сиденье, Ченс сел за руль, а я сел впереди рядом с ним.


Поездка была плавной, бесшумной. В салоне автомобиля пахло полиролью для дерева и кожей. Ченс сказал: “В честь победы Кида Баскомба устраивается вечеринка. Я сейчас отвезу туда Соню и присоединюсь к ней после того, как мы закончим наши дела. Что вы думаете о бое?”


“Я думал, это трудно понять”.


“О?”


“Все выглядело подстроенным, но нокаут выглядел реальным”.


Он взглянул на меня, и я впервые увидел интерес в его глазах с золотыми крапинками. “Что заставляет тебя так говорить?”


“У Канелли дважды был дебют в четвертом раунде, и оба раза он не воспользовался им. Он слишком умный боец для этого. Но он пытался пройти шестой и не смог. По крайней мере, так это выглядело с моего места ”.


“Ты когда-нибудь боксировал, Скаддер?”


“Две драки в the Y, когда мне было двенадцать или тринадцать лет. Перчатки с воздушными шарами, защитный головной убор, двухминутные раунды. Я был слишком низок и неуклюж для этого, мне никогда не удавалось нанести удар ”.


“У тебя наметанный глаз на спорт”.


“Ну, я думаю, я видел много драк”.


Он на мгновение замолчал. Такси подрезало нас, и он плавно затормозил, избегая столкновения. Он не ругался и не нажимал на клаксон. Он сказал: “Канелли должен был уйти восьмым. Он должен был дать Парню свой лучший бой до тех пор, но не выходить вперед, иначе нокаут мог выглядеть неправильно. Вот почему он сдерживался в четвертом раунде ”.


“Но Парень не знал, что это было подстроено”.


“Конечно, нет. До сегодняшнего вечера большинство его боев были честными, но такой боец, как Канелли, может быть опасен для него, и зачем рисковать, ставя плохую отметку в его послужном списке на этой стадии? Он набирается опыта, сражаясь с Канелли, и обретает уверенность, победив его. ” Сейчас мы были на Сентрал Парк Уэст, направляясь в центр города. “Нокаут был настоящим. Канелли отправился бы в танк в восьмом, но мы надеялись, что Парень сможет отвезти нас домой пораньше, и вы видели, как он это сделал. Что вы о нем думаете?”


“Он пришелец”.


“Я согласен”.


“Иногда он телеграфирует правильно. В четвертом раунде—”


“Да”, - сказал он. “Они работали с ним над этим. Проблема в том, что обычно ему это сходит с рук ”.


“Ну, он бы не справился с этим сегодня вечером. Нет, если бы Канелли хотел победить ”.


“Да. Что ж, возможно, это и к лучшему, что его там не было ”.


Мы говорили о боксе, пока не добрались до 104-й улицы, где Шанс аккуратно развернул машину и остановился рядом с пожарным гидрантом. Он заглушил мотор, но оставил ключи. “Я сейчас спущусь, - сказал он, - после того, как увижу Соню наверху”.


Она не сказала ни слова с тех пор, как сказала, что рада со мной познакомиться. Он обошел машину и открыл для нее дверцу, и они направились ко входу в один из двух больших многоквартирных домов, которые выходили фасадом на этот квартал. Я записал адрес в свой блокнот. Не более чем через пять минут он снова был за рулем, и мы снова направлялись в центр города.


Никто из нас не произнес ни слова на протяжении полудюжины кварталов. Затем он сказал: “Ты хотел поговорить со мной. Это не имеет никакого отношения к Киду Баскомбу, не так ли?”


“Нет”.


“На самом деле я так не думал. Какое это имеет отношение к?”


“Ким Даккинен”.


Его глаза были устремлены на дорогу, и я не мог заметить никаких изменений в выражении его лица. Он сказал: “О? Что насчет нее?”


“Она хочет уйти”.


“Вышел? Из-за чего?”


“Жизнь”, - сказал я. “Отношения, которые у нее с тобой. Она хочет, чтобы ты согласился ... порвать с этим ”.


Мы остановились на светофоре. Он ничего не сказал. Светофор сменился, мы проехали еще квартал или два, и он спросил: “Кто она для тебя?”


“Друг”.


“Что это значит? Ты спишь с ней? Ты хочешь жениться на ней? Друг - это громкое слово, оно охватывает многое ”.


“На этот раз это маленькое слово. Она мой друг, она попросила меня оказать ей услугу ”.


“Поговорив со мной”.


“Это верно”.


“Почему она не могла поговорить со мной сама? Знаешь, я часто ее вижу. Ей не пришлось бы бегать по городу, спрашивая обо мне. Да ведь я видел ее только прошлой ночью.”


“Я знаю”.


“А ты? Почему она ничего не сказала, когда увидела меня?”


“Она боится”.


“Боишься меня?”


“Боюсь, ты можешь не захотеть, чтобы она уходила”.


“И чтобы я мог победить ее? Изуродовать ее? Тушить сигареты о ее грудь?”


“Что-то вроде этого”.


Он снова замолчал. Поездка автомобиля была гипнотически плавной. Он сказал: “Она может идти”.


“Просто так?”


“Как еще? Я не белый работорговец, ты же знаешь. ” Его тон придал этому термину ироничный оттенок. “Мои женщины остаются со мной по собственной воле, такой волей, какой они обладают. Их никто не принуждает. Вы знаете Ницше? ‘Женщины как собаки, чем больше ты их бьешь, тем больше они тебя любят’. Но я их не бью, Скаддер. Кажется, в этом никогда не бывает необходимости. Как получилось, что ты стал другом Ким?”


“У нас есть общий знакомый”.


Он взглянул на меня. “Ты был полицейским. Детектив, я полагаю. Ты ушел из полиции несколько лет назад. Ты убил ребенка и ушел в отставку из чувства вины ”.


Это было достаточно близко, чтобы я пропустил это мимо ушей. Моя шальная пуля убила молодую девушку по имени Эстреллита Ривера, но я не уверен, что именно чувство вины за этот инцидент заставило меня уйти из полицейского управления. На самом деле это изменило то, как мир выглядел для меня, так что быть полицейским больше не было тем, чем я хотел заниматься. Как и то, что я был мужем и отцом и жил на Лонг-Айленде, и со временем я остался без работы и вне брака, жил на Пятьдесят седьмой улице и коротал время у Армстронга. Съемки, несомненно, привели в движение эти течения, но я думаю, что мне все равно указали в этих направлениях, и рано или поздно я бы туда попал.


“Теперь ты что-то вроде детектива-недоучки”, - продолжил он. - “Она наняла тебя?”


“Более или менее”.


“Что это значит?” Он не стал дожидаться разъяснений. “Ничего не имею против тебя, но она потратила свои деньги впустую. Или мои деньги, в зависимости от того, как вы на это смотрите. Если она хочет разорвать наше соглашение, все, что ей нужно сделать, это сказать мне об этом. Ей не нужно, чтобы кто-то говорил за нее. Что она планирует делать? Я надеюсь, она не собирается возвращаться домой ”.


Я ничего не сказал.


“Я подозреваю, что она останется в Нью-Йорке. Но останется ли она в этой жизни? Боюсь, это единственное ремесло, которое она знает. Что еще она сделает? И где она будет жить? Я предоставляю им квартиры, вы знаете, и плачу им за аренду, и выбираю им одежду. Ну, я не думаю, что кто-нибудь спрашивал Ибсена, где Нора могла бы найти квартиру. Я полагаю, это то место, где ты живешь, если я не ошибаюсь.”


Я выглянул в окно. Мы были перед моим отелем. Я не обращал внимания.


“Я полагаю, ты будешь на связи с Ким”, - сказал он. “Если хочешь, можешь сказать ей, что запугал меня и отправил красться в ночь”.


“Зачем мне это делать?”


“Чтобы она думала, что получила от тебя то, чего стоили ее деньги”.


“Она получила по заслугам, ” сказал я, - и мне все равно, знает она об этом или нет. Все, что я скажу ей, - это то, что ты сказал мне.”


“Неужели? Пока ты этим занимаешься, ты можешь сообщить ей, что я приду повидаться с ней. Просто чтобы убедиться, что все это действительно ее идея ”.


“Я упомяну об этом”.


“И скажи ей, что у нее нет причин меня бояться”. Он вздохнул. “Они думают, что они незаменимы. Если бы она имела хоть малейшее представление о том, как легко ее можно заменить, она бы, скорее всего, повесилась. Их привозят автобусы, Скаддер. Каждый час, каждый день они стекаются в Управление порта, готовые продать себя. И каждый день множество других людей решают, что должен быть способ получше, чем обслуживать столики или стучать по кассовому аппарату. Я мог бы открыть офис, Скаддер, и принимать заявления, и там была бы очередь через полквартала ”.


Я открыл дверь. Он сказал: “Мне это понравилось. Особенно раньше. У тебя хороший нюх на бокс. Пожалуйста, скажи этой глупой блондинистой шлюхе, что никто не собирается ее убивать.”


“Я сделаю это”.


“И если вам нужно поговорить со мной, просто позвоните в мою службу. Теперь, когда я тебя знаю, я буду отвечать на твои звонки ”.


Я вышел, закрыл дверь. Он дождался свободного места, развернулся, снова свернул на Восьмую авеню и направился в центр города. Разворот был незаконным, и он проехал на запрещающий сигнал светофора, поворачивая налево на восьмой, но я не думаю, что это его сильно беспокоило. Я не мог вспомнить, когда в последний раз видел, чтобы полицейский выписывал кому-нибудь штраф за нарушение правил дорожного движения в Нью-Йорке. Иногда вы увидите, как пять машин проезжают мимо после того, как загорается красный. В наши дни это делают даже автобусы.


После того, как он сделал свой ход, я достал свой блокнот, сделал запись. На другой стороне улицы, возле клетки Полли, мужчина и женщина громко спорили. “Ты называешь себя мужчиной?” - требовательно спросила она. Он дал ей пощечину. Она обругала его, и он снова дал ей пощечину.


Может быть, он избил бы ее до бесчувствия. Возможно, в эту игру они играли пять вечеров из семи. Попробуй прекратить подобные вещи, и, скорее всего, они оба отвернутся от тебя. Когда я был полицейским-новичком, мой первый напарник сделал бы все, чтобы не вмешиваться в бытовую ссору. Однажды, когда он столкнулся лицом к лицу с пьяным мужем, жена напала на него сзади. Муж выбил ей четыре зуба, но она бросилась на его защиту, разбив бутылку о голову своего спасителя. Ему наложили пятнадцать швов и он получил сотрясение мозга, и он обычно проводил указательным пальцем по шраму, когда рассказывал мне эту историю. Вы не могли видеть шрам, его закрывали волосы, но его палец попал прямо в точку.


“Я говорю, пусть они убивают друг друга”, - обычно говорил он. “Неважно, что она сама позвонила с жалобой, она все равно набросится на вас. Пусть они’ блядь, убьют друг друга ”.


На другой стороне улицы женщина сказала что-то, чего я не расслышал, и мужчина ударил ее низко сжатым кулаком. Она закричала от того, что звучало как настоящая боль. Я убрал свой блокнот и пошел в свой отель.


Я позвонил Ким из вестибюля. Ее автоответчик ответил, и я начал оставлять сообщение, когда она подняла трубку и прервала меня. “Иногда, когда я дома, я оставляю автоответчик включенным, - объяснила она, - чтобы я могла увидеть, кто звонит, прежде чем ответить. Я ничего не слышал о Шансе с тех пор, как говорил с тобой ранее.”


“Я ушла от него всего несколько минут назад”.


“Ты видел его?”


“Мы катались по округе на его машине”.


“Что ты об этом подумал?”


“Я думаю, он хороший водитель”.


“Я имел в виду—”


“Я знаю, что ты имел в виду. Он не казался ужасно расстроенным, услышав, что ты хочешь уйти от него. Он заверил меня, что тебе нечего его бояться. По его словам, я не был нужен тебе как твой защитник. Все, что тебе нужно было сделать, это сказать ему ”.


“Да, ну, он бы так сказал”.


“Ты не думаешь, что это правда?”


“Может быть, так оно и есть”.


“Он сказал, что хочет услышать это от тебя, и, как я понимаю, он также хочет договориться о твоем отъезде из квартиры. Я не знаю, боишься ли ты оставаться с ним наедине или нет.”


“Я тоже не знаю”.


“Ты можешь держать дверь запертой и разговаривать с ним через нее”.


“У него есть ключи”.


“У тебя что, нет цепного замка?”


“Да”.


“Ты можешь это использовать”.


“Я полагаю”.


“Мне подойти?”


“Нет, ты не обязан этого делать. О, я полагаю, ты хочешь получить остальные деньги, не так ли?”


“Нет, пока ты не поговоришь с ним и все не уладится. Но я приду туда, если ты хочешь, чтобы кто-то был на твоей стороне, когда он появится ”.


“Он придет сегодня вечером?”


“Я не знаю, когда он придет. Может быть, он разберется со всем этим по телефону ”.


“Он может не прийти до завтра”.


“Ну, я мог бы спрятаться на диване, если ты хочешь”.


“Ты думаешь, это необходимо?”


“Ну, это так, если ты так думаешь, Ким. Если тебе неудобно —”


“Ты думаешь, мне есть чего бояться?”


Я на мгновение задумался, воспроизвел сцену с Шансом, оценил свои собственные реакции постфактум. “Нет”, - сказал я. “Я так не думаю. Но я действительно не знаю этого человека ”.


“Я тоже”.


“Если ты нервничаешь —”


“Нет, это глупо. В любом случае, уже поздно. Я смотрю фильм по кабельному, но когда он заканчивается, я собираюсь спать. Я надену цепной замок. Это хорошая идея ”.


“У тебя есть мой номер”.


“Да”.


“Позвони мне, если что-нибудь случится, или если ты просто захочешь позвонить мне. Все в порядке?”


“Конечно”.


“Просто чтобы успокоить тебя, я думаю, ты потратил какие-то деньги, которые тебе не нужно было тратить, но это были деньги, которые ты придержал, так что, возможно, это не имеет значения”.


“Абсолютно”.


“Дело в том, что я думаю, ты сорвался с крючка. Он не причинит тебе вреда ”.


“Я думаю, ты прав. Я, наверное, позвоню тебе завтра. А Мэтт? Спасибо.”


“Поспи немного”, - сказал я.


Я поднялся наверх и попытался последовать собственному совету, но я был на взводе. Я сдался, оделся и пошел за угол к "Армстронгу". Я бы что-нибудь поел, но кухня была закрыта. Трина сказала мне, что может угостить меня куском пирога, если я захочу. Я не хотел кусок пирога.


Я хотел две унции неразбавленного бурбона и еще две унции в кофе, и я не мог придумать ни одной чертовой причины, чтобы не выпить его. Я бы от этого не напился. Это не привело бы меня обратно в больницу. Это было результатом приступа неконтролируемого круглосуточного пьянства, и я усвоил свой урок. Я больше не мог пить таким образом, небезопасно, и я не собирался этого делать. Но ведь была довольно существенная разница между стаканчиком перед сном и выходом на прогулку, не так ли?


Они говорят тебе не пить в течение девяноста дней. Предполагается, что вы должны посещать девяносто собраний за девяносто дней и воздерживаться от первой рюмки по одному разу за раз, а через девяносто дней вы сможете решить, что хотите делать дальше.


Я в последний раз пил в воскресенье вечером. С тех пор я был на четырех собраниях, и если бы я лег спать без выпивки, у меня было бы пять дней.


Итак?


Я выпил одну чашку кофе, а на обратном пути в отель зашел в греческий гастроном и купил датский сыр и полпинты молока. Я съел выпечку и выпил немного молока у себя в комнате.


Я выключил свет, лег в постель. Теперь у меня было пять дней. Итак?


## Глава 5


Я почитай газету, пока я завтракал. Полицейский из жилищного фонда в Короне все еще был в критическом состоянии, но его врачи теперь сказали, что они ожидают, что он будет жить. Они сказали, что может быть некоторый паралич, который, в свою очередь, может быть постоянным. Было слишком рано говорить.


На Центральном вокзале кто-то напал на продавщицу с сумками и украл две из трех ее сумок. А в районе Грейвсенд в Бруклине отец и сын, которых арестовывали за порнографию и то, что газета назвала связями с организованной преступностью, выскочили из машины и искали убежища в первом попавшемся доме, куда они смогли добежать. Их преследователи открыли по ним огонь из пистолетов и дробовика. Отец был ранен, сын застрелен, а молодая жена и мать, которая совсем недавно переехала в дом, вешала что-то в шкафу в прихожей , когда через дверь раздался выстрел из дробовика, снесший большую часть ее головы.


Шесть дней в неделю они проводят собрания в полдень в YMCA на Шестьдесят третьей улице. Говоривший сказал: “Просто позвольте мне рассказать вам, как я сюда попал. Однажды утром я проснулся и сказал себе: ‘Эй, сегодня прекрасный день, и я никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Мое здоровье на высоте, мой брак в отличной форме, моя карьера продвигается прекрасно, и мое душевное состояние никогда не было лучше. Думаю, я пойду вступлю в анонимные алкоголики“. "


Зал сотрясался от смеха. После его выступления они не ходили по комнате. Вы подняли руку, и спикер обратился к вам. Один молодой парень застенчиво сказал, что ему только что исполнилось девяносто дней. Он получил много аплодисментов. Я подумал о том, чтобы поднять руку, и попытался придумать, что я мог бы сказать. Все, о чем я мог думать, чтобы говорить, была женщина в Грейвсенде или, возможно, мать Лу Руденко, убитая спасенным телевизором. Но какое отношение ко мне имела любая из этих смертей? Я все еще искал, что бы сказать, когда время вышло, и мы все встали и прочитали Молитву Господню. Это было так же хорошо. У меня, вероятно, все равно не нашлось бы времени поднять руку.


После собрания я немного погулял в Центральном парке. Для разнообразия выглянуло солнце, и это был первый хороший день за всю неделю. Я совершил хорошую долгую прогулку и понаблюдал за детьми, бегунами, велосипедистами и роликовыми конькобежцами и попытался совместить всю эту благотворную невинную энергию с мрачным лицом города, которое каждое утро появлялось в газетах.


Два мира пересекаются. У некоторых из этих гонщиков отняли бы их велосипеды. Некоторые из этих любителей прогулок возвращались домой в ограбленные квартиры. Некоторые из этих смеющихся ребят хватались за оружие и стреляли или кололи, а некоторых задерживали, или стреляли, или кололи ножом, и человек мог заработать себе головную боль, пытаясь разобраться в этом.


Когда я выходил из парка на Коламбус-Серкл, бродяга в бейсбольной куртке и с одним мутным глазом выудил у меня десять центов на пинту вина. В нескольких ярдах слева от нас двое его коллег распили бутылку Night Train и с интересом наблюдали за нашей сделкой. Я собирался сказать ему, чтобы он отваливал, затем удивил себя, дав ему доллар. Может быть, я не хотел позорить его перед его друзьями. Он начал благодарить меня более бурно, чем я мог переварить, а потом, я думаю, он увидел что-то в моем лице, что заставило его замереть. Он отступил, а я перешел улицу и направился домой.


Почты не было, только сообщение с просьбой позвонить Ким. Клерк должен отмечать время звонка в квитанции, но это место не "Уолдорф". Я спросил, помнит ли он время звонка, и он не помнил.


Я позвонил ей, и она сказала: “О, я надеялась, что ты позвонишь. Почему бы тебе не подойти и не забрать деньги, которые я тебе должен?”


“Ты слышал что-нибудь от Ченса?”


“Он был здесь около часа назад. Все получилось идеально. Ты можешь приехать?”


Я сказал ей дать мне час. Я поднялся наверх, принял душ и побрился. Я оделась, потом решила, что мне не нравится то, что на мне надето, и переоделась. Я возился с узлом своего галстука, когда понял, что делаю. Я одевался для свидания.


Мне пришлось посмеяться над собой.


Я надел шляпу и пальто и вышел оттуда. Она жила в Мюррей Хилл, тридцать восьмая улица между Третьей и Лекс. Я дошел до Пятой, сел в автобус, затем остаток пути на восток проделал пешком. Ее здание было довоенным многоквартирным домом с кирпичным фасадом, четырнадцатиэтажным, с плиточным полом и пальмами в кадках в вестибюле. Я назвал свое имя швейцару, и он позвонил наверх по внутренней связи и подтвердил, что мне рады, прежде чем указать мне на лифт. В его манерах было что-то нарочито нейтральное, и я решил, что он знает профессию Ким и предположил, что я Джон и был очень осторожен, чтобы не ухмыляться.


Я вышел на двенадцатом этаже и подошел к ее двери. Она открылась, когда я приблизился к ней. Она стояла в дверном проеме, обрамленная светлыми косами, голубыми глазами и скулами, и на мгновение я мог представить ее вырезанной на носу корабля викингов. “О, Мэтт”, - сказала она и потянулась, чтобы обнять меня. Она была примерно моего роста, и она крепко обняла меня, и я почувствовал давление упругих грудей и бедер и узнал резкий запах ее духов. “Мэтт”, - сказала она, затаскивая меня внутрь и закрывая дверь. “Боже, я так благодарен Элейн за то, что предложила мне связаться с тобой. Ты знаешь, кто ты? Ты мой герой”.


“Все, что я сделал, это поговорил с этим человеком”.


“Что бы ты ни делал, это сработало. Это все, что меня волнует. Сядь, расслабься на минутку. Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?”


“Нет, спасибо”.


“Хочешь кофе?”


“Ну, если тебя это не затруднит”.


“Сядь. Это мгновенно, если ты не против. Я слишком ленив, чтобы варить настоящий кофе ”.


Я сказал ей, что растворимый подойдет. Я сел на диван и подождал, пока она приготовит кофе. Комната была удобной, привлекательной, хотя и скудно обставленной. На стереосистеме тихо играла запись сольного джазового фортепиано. Полностью черный кот осторожно выглянул из-за угла в мою сторону, затем исчез из поля зрения.


На кофейном столике лежало несколько актуальных журналов — People, TV Guide, Cosmopolitan, Natural History. Плакат в рамке на стене над стереосистемой рекламировал шоу Хоппера, состоявшееся пару лет назад в "Уитни". Пара африканских масок украшала другую стену. Центральную часть пола из известкового дуба покрывал скандинавский коврик с абстрактным рисунком в виде вихря синего и зеленого цветов.


Когда она вернулась с кофе, я восхитился комнатой. Она сказала, что хотела бы сохранить эту квартиру. “Но в каком-то смысле, ” сказала она, - это хорошо, что я не могу, понимаешь? Я имею в виду, продолжать жить здесь, и тогда появились бы люди. Ты знаешь. Мужчины.”


“Конечно”.


“Плюс тот факт, что все это не я. Я имею в виду, единственная вещь в этой комнате, которую я выбрал, - это плакат. Я пошел на это шоу и хотел взять что-то из этого с собой домой. То, как этот человек изобразил одиночество. Люди вместе, но не вместе, смотрят в разные стороны. Это задело меня, это действительно задело”.


“Где ты будешь жить?”


“Где-нибудь в хорошем месте”, - уверенно сказала она. Она присела на диван рядом со мной, подогнув под себя одну длинную ногу, ее кофейная чашка балансировала на другом колене. На ней были те же джинсы винного цвета, что и у Армстронга, и лимонно-желтый свитер. Казалось, что под свитером на ней ничего не было. Ее ноги были босыми, ногти на ногах такого же коричневого цвета, как и ее ногти. На ней были домашние тапочки, но она сбросила их, прежде чем сесть.


Я полюбовался синевой ее глаз, зеленью ее кольца квадратной формы, затем обнаружил, что мой взгляд прикован к ковру. Это выглядело так, как будто кто-то взял каждый из этих цветов и взбил их проволочной венчиком.


Она подула на свой кофе, отпила глоток, наклонилась далеко вперед и поставила чашку на кофейный столик. Ее сигареты лежали на столе, и она закурила одну. Она сказала: “Я не знаю, что ты сказал Ченсу, но ты действительно произвел на него впечатление”.


“Я не вижу, как”.


“Он позвонил этим утром и сказал, что приедет, и когда он пришел сюда, у меня была дверь на цепочке, и каким-то образом я просто знал, что мне нечего его бояться. Знаешь, как иногда ты просто что-то знаешь?”


Я знал, все в порядке. Бостонскому душителю никогда не приходилось выламывать дверь. Все его жертвы открыли дверь и впустили его.


Она поджала губы, выпустила столб дыма. “Он был очень милым. Он сказал, что не понимал, что я несчастна, и что у него не было намерения пытаться удерживать меня против моей воли. Казалось, его задело, что я мог так о нем подумать. Знаешь что? Он заставил меня почти чувствовать себя виноватым. И он заставил меня почувствовать, что я совершаю большую ошибку, что я что-то выбрасываю, и мне будет жаль, что я никогда не смогу это вернуть. Он сказал: ‘Ты знаешь, я никогда не беру девушку обратно’, и я подумала, Боже, я сжигаю мосты. Ты можешь себе представить?”


“Я так думаю”.


“Потому что он такой мошенник. Как будто я ухожу с отличной работы и теряю свою долю в корпоративном пенсионном плане. Я имею в виду, давай вперед!”


“Когда тебе нужно выйти из квартиры?”


“Он сказал к концу месяца. Я, вероятно, уйду до этого. Упаковка - это не так уж и важно. Ни одна из мебели не моя. Только одежда, пластинки и постер Хоппера, но ты хочешь кое-что узнать? Я думаю, что это может остаться прямо здесь. Я не думаю, что мне нужны воспоминания ”.


Я отпил немного своего кофе. Это было слабее, чем я предпочитал. Запись закончилась, и за ней последовало фортепианное трио. Она снова рассказала мне, какое впечатление я произвел на Ченса. “Он хотел знать, как случилось, что я позвонила тебе”, - сказала она. “Я был расплывчатым, я сказал, что ты друг друга. Он сказал, что мне не нужно было нанимать тебя, что все, что мне нужно было сделать, это поговорить с ним ”.


“Возможно, это правда”.


“Может быть. Но я так не думаю. Думаю, я бы начал с ним разговаривать, предполагая, что смогу набраться смелости, и мы бы начали этот разговор, и постепенно я бы повернулся, и вся тема была бы уведена в сторону. И я бы оставил это в стороне, вы знаете, потому что, даже не выходя и не говоря этого, он сумел бы создать у меня впечатление, что уйти от него - это не то, что мне собирались позволить сделать. Он может и не сказать: ‘Слушай, сука, стой, где стоишь, или я испорчу тебе лицо’. Он мог бы этого не говорить, но это то, что я бы услышал ”.


“Ты слышал это сегодня?”


“Нет. В этом суть. Я этого не делал.” Ее ладонь сомкнулась на моей руке чуть выше запястья. “О, пока я не забыла”, - сказала она, и моя рука приняла часть ее веса, когда она встала с дивана. Затем она прошла через комнату, роясь в своей сумочке, а затем вернулась на диван, протягивая мне пять стодолларовых банкнот, предположительно те, которые я вернул ей тремя днями ранее.


Она сказала: “Кажется, должен быть бонус”.


“Ты заплатил мне достаточно хорошо”.


“Но ты проделал такую хорошую работу”.


Одна ее рука была перекинута через спинку дивана, и она наклонилась ко мне. Я посмотрел на ее светлые косы, обвитые вокруг головы, и подумал об одной моей знакомой женщине, скульпторе с лофтом в Трайбеке. Она сделала голову Медузы со змеями вместо волос, и у Ким был такой же широкий лоб и высокие скулы, как у скульптуры Джен Кин.


Правда, выражение было другим. "Медуза" Джен выглядела глубоко разочарованной. По лицу Ким было труднее что-либо прочесть.


Я спросил: “Это контакты?”


“Что? О, мои глаза? Это их естественный цвет. Это немного странно, не так ли?”


“Это необычно”.


Теперь я мог читать по ее лицу. Я увидел там предвкушение.


“Красивые глаза”, - сказал я.


Широкий рот смягчился в начале улыбки. Я слегка придвинулся к ней, и она сразу же оказалась в моих объятиях, свежая, теплая и нетерпеливая. Я целовал ее губы, ее горло, ее прикрытые глаза.


Ее спальня была большой и залитой солнечным светом. Пол был устлан толстым ковром. Кровать на платформе королевских размеров была не заправлена, и черный котенок дремал на обитом ситцем кресле в будуаре. Ким задернула шторы, застенчиво взглянула на меня, затем начала раздеваться.


У нас был любопытный отрывок. Ее тело было великолепным, воплощением фантазии, и она отдавала себя с очевидной самозабвенностью. Я был удивлен силой своего собственного желания, и все же оно было почти полностью физическим. Мой разум оставался странно отделенным от ее тела и от моего собственного. Возможно, я наблюдал за нашим выступлением со стороны.


Резолюция принесла облегчение и немного драгоценного удовольствия. Я отодвинулся от нее и почувствовал, что нахожусь посреди бесконечной пустоши из песка и сухого кустарника. Это был момент поразительной печали. Боль пульсировала в задней части моего горла, и я почувствовал, что вот-вот расплачусь.


Затем это чувство прошло. Я не знаю, что вызвало это или что отняло это.


Она сказала: “Ну вот”, улыбнулась, повернулась на бок лицом ко мне и положила руку мне на плечо. “Это было мило, Мэтт”, - сказала она.


Я оделся, отклонил предложение выпить еще чашечку кофе. Она взяла меня за руку в дверях, еще раз поблагодарила и сказала, что сообщит мне свой адрес и телефон, как только ее переведут. Я сказал ей, чтобы она не стеснялась звонить в любое время по любой причине. Мы не целовались.


В лифте я вспомнил кое-что, что она сказала. “Кажется, должен быть бонус”.Что ж, это слово подходило для этого так же хорошо, как и любое другое.


Я прошел весь обратный путь до отеля пешком. По пути я несколько раз останавливался, один раз за кофе и сэндвичем, другой раз в церкви на Мэдисон-авеню, где собирался положить пятьдесят долларов в копилку для пожертвований, пока не понял, что не могу. Ким заплатила мне сотнями, а у меня не хватило мелких купюр.


Я не знаю, почему я даю десятину, или как у меня вообще появилась эта привычка. Это была одна из вещей, которыми я начал заниматься после того, как оставил Аниту и мальчиков и переехал на Манхэттен. Я не знаю, что церкви делают с деньгами, и я уверен, что их потребность в них не больше моей, и в последнее время я пытался избавиться от этой привычки. Но всякий раз, когда поступают какие-то деньги, я обнаруживаю, что вместе с ними приходит беспокойство, от которого я не могу избавиться, пока не передам 10 процентов суммы той или иной церкви. Я полагаю, это суеверие. Полагаю, я думаю, что, начав это, я должен продолжать в том же духе, иначе произойдет что-то ужасное.


Видит бог, в этом нет никакого смысла. Ужасные вещи случаются в любом случае, и будут происходить независимо от того, отдаю я церкви весь свой доход или ничего.


С этой конкретной десятиной пришлось бы подождать. Я все равно посидел несколько минут, благодарный за покой, который давала пустая церковь. Я позволил своему разуму ненадолго отвлечься. После того, как я пробыл там несколько минут, пожилой мужчина сел по другую сторону прохода. Он закрыл глаза и выглядел так, словно был в глубокой концентрации.


Я подумал, молился ли он. Мне было интересно, на что похожа молитва и что люди получают от этого. Иногда, в той или иной церкви, мне приходит в голову помолиться, но я не знаю, как это сделать.


Если бы можно было зажечь свечи, я бы зажег одну, но церковь была епископальной, и их не было.


В тот вечер я пошел на собрание в соборе Святого Павла, но не смог сосредоточиться на отборочном туре. Я продолжал засыпать. Во время обсуждения парень с полуденного собрания рассказал, как он прожил свои девяносто дней, и снова получил шквал аплодисментов. Говоривший сказал: “Вы знаете, что наступает после вашего девяностолетия? Твой девяносто первый день.”


Я сказал: “Меня зовут Мэтт. Я пас.”


Я приготовил это пораньше. Я легко заснул, но продолжал просыпаться от снов. Они ушли с края мысли, когда я попытался ухватиться за них.


Я наконец встал, вышел позавтракать, купил газету и принес ее обратно в комнату. В воскресенье в полдень в нескольких минутах ходьбы состоится собрание. Я никогда не был на этом, но видел список в книге собраний. К тому времени, когда я подумал о том, чтобы пойти, было уже наполовину закончено. Я остался в своей комнате и закончил статью.


Раньше выпивка заполняла часы. Раньше я мог часами сидеть в Armstrong's, попивая кофе с бурбоном, не наливаясь, просто потягивая одну чашку за другой, пока шли часы. Ты пытаешься сделать то же самое без выпивки, и это не работает. Это просто не работает.


Около трех я подумал о Ким. Я потянулся к телефону, чтобы позвонить ей, и должен был остановить себя. Мы легли в постель, потому что это был тот подарок, который она знала, как преподнести, и который я не знал, как отвергнуть, но это не сделало нас любовниками. Это ничего не значило для нас друг для друга, и какие бы дела у нас друг с другом ни были, они были закончены.


Я вспомнил ее волосы и "Медузу" Джен Кин и подумал о том, чтобы позвонить Джен. И на что был бы похож разговор?


Я мог бы сказать ей, что прошел половину своего седьмого дня трезвости. У меня не было с ней никаких контактов с тех пор, как она сама начала ходить на собрания. Они сказали ей держаться подальше от людей, мест и вещей, связанных с выпивкой, и я относился к этой категории, насколько она была обеспокоена. Я не пил сегодня, и я мог бы сказать ей об этом, но что с того? Это не означало, что она захочет меня видеть. Если уж на то пошло, это не означало, что я хотел бы ее увидеть.


У нас была пара вечеров, когда мы хорошо проводили время, выпивая вместе. Может быть, мы могли бы получить такое же удовольствие и трезвыми. Но, может быть, это было бы похоже на пятичасовое сидение в Armstrong's без бурбона в кофе.


Я дошел до того, что искал ее номер, но так и не позвонил.


Оратор в соборе Святого Павла рассказал действительно неприглядную историю. Он был героиновым наркоманом в течение нескольких лет, завязал с этим, а затем спился до самого Бауэри. Он выглядел так, как будто видел ад и помнил, как это выглядело.


Во время перерыва Джим загнал меня в угол у кофейника и спросил, как идут дела. Я сказал ему, что все идет хорошо. Он спросил, как долго я уже трезв.


“Сегодня мой седьмой день”, - сказал я.


“Господи, это здорово”, - сказал он. “Это действительно здорово, Мэтт”.


Во время обсуждения я подумал, что, может быть, я заговорю, когда придет моя очередь. Я не знал, что скажу, что я алкоголик, потому что я не знал, что я им был, но я мог бы сказать что-нибудь о том, что это мой седьмой день, или просто что я был рад быть там, или что-то в этомроде. Но когда до меня дошло, я сказал то, что говорю всегда.


После собрания Джим подошел ко мне, когда я нес свой сложенный стул туда, где они их складывают. Он сказал: “Знаешь, после собрания мы обычно заходим в "Коббз Корнер" выпить кофе. Просто потусоваться и развеяться. Почему бы тебе не пойти со мной?”


“Ну и дела, я бы хотел, ” сказал я, “ но сегодня не могу”.


“Тогда как-нибудь в другой раз”.


“Конечно”, - сказал я. “Звучит заманчиво, Джим”.


Я мог бы уйти. Мне больше ничего не оставалось делать. Вместо этого я пошел в Armstrong's, съел гамбургер, кусок чизкейка и выпил чашку кофе. Я мог бы точно так же поесть в Cobb's Corner.


Что ж, мне всегда нравится у Армстронга воскресным вечером. Тогда у вас будет небольшая толпа, просто завсегдатаи. Покончив с едой, я отнес чашку кофе в бар и немного поболтал с техником CBS по имени Мэнни и музыкантом по имени Гордон. Мне даже не хотелось пить.


Я пошел домой и лег спать. Я встал утром с чувством ужаса и списал это на остаток забытый сон. Я принял душ и побрился, и это все еще было там. Я оделся, спустился вниз, сдал пакет с грязной одеждой в прачечную и оставил костюм и пару брюк в химчистке. Я позавтракал и прочитал Daily News. Один из их обозревателей взял интервью у мужа женщины, которая пострадала от выстрела из дробовика в Грейвсенде. Они только что переехали в этот дом, это был дом их мечты, их шанс на достойную жизнь в приличном районе. И затем эти два гангстера, спасаясь от своих жизней, выбрали для побега именно этот дом. “Как будто перст Божий указал на Клэр Ризчек”, - написал обозреватель.


В разделе “Сводки метро” я узнал, что двое бродяг из Бауэри подрались из-за рубашки, которую один из них нашел в мусорном баке на станции метро Astor Place BMT. Один из убитых зарезал другого восьмидюймовым складным ножом. Убитому было пятьдесят два, его убийце тридцать три. Я подумал, попала бы эта статья в газету, если бы не происходила под землей. Когда они убивают друг друга в ночлежках Бауэри, это не новость.


Я продолжал листать газету, как будто ожидал что-то найти, и смутное предчувствие не покидало меня. Я чувствовал легкое похмелье, и мне пришлось напомнить себе, что накануне вечером я ничего не пил. Это был мой восьмой день трезвости.


Я пошел в банк, положил часть своего гонорара в пятьсот долларов на свой счет, остальное поменял на десятки и двадцатки. Я пошел в собор Святого Павла, чтобы избавиться от пятидесяти баксов, но там шла месса. Вместо этого я пошел на Шестьдесят третью улицу Y и выслушал самую скучную квалификацию, которую я когда-либо слышал. Я думаю, выступающий упомянул все напитки, которые он пил с одиннадцатилетнего возраста. Он монотонно бубнил целых сорок минут.


Потом я посидел в парке, купил у продавца хот-дог и съел его. Я вернулся в отель около трех, вздремнул, снова вышел около половины пятого. Я взял почту и отнес ее за угол к "Армстронгу". Должно быть, я просмотрел заголовок, когда покупал газету, но почему-то он не запомнился. Я сел, заказал кофе и посмотрел на первую страницу, и вот оно.


"Девушка по вызову разорвана в клочья", - говорилось в нем.


Я знал шансы, и я также знал, что шансы не имели значения. Я посидел мгновение с закрытыми глазами и газетой, сжатой в кулаках, пытаясь изменить историю одним усилием воли. Цвет, очень синий, как у ее северных глаз, вспыхнул за моими закрытыми веками. У меня сдавило грудь, и я снова почувствовал пульсирующую боль в задней части горла.


Я перевернул чертову страницу, и вот это было на третьей странице, именно так, как я и предполагал. Она была мертва. Этот ублюдок убил ее.


## Глава 6


Kим Даккинен скончался в номере на семнадцатом этаже "Гэлакси Даунтаунер", одного из новых высотных отелей на Шестой авеню пятидесятых годов. Номер был сдан мистеру Чарльзу Оуэну Джонсу из Форт-Уэйна, штат Индиана, который внес предоплату наличными за проживание на одну ночь при регистрации заезда в 9:15 вечера в воскресенье, предварительно позвонив и заказав номер за полчаса до этого. Поскольку предварительная проверка не выявила в Форт-Уэйне никого с именем мистера Джонса, и поскольку адреса, который он указал в регистрационной карточке, похоже, не существовало, предполагалось, что он назвал вымышленное имя.


Мистер Джонс не делал никаких звонков из своего номера и не вносил никаких платежей на свой гостиничный счет. Через неопределенное количество часов он ушел, и он сделал это, не потрудившись оставить свой ключ на стойке регистрации. Действительно, он повесил табличку "Не беспокоить" на дверь своего номера, и обслуживающий персонал скрупулезно соблюдал ее до тех пор, пока вскоре после 11:00 расчетный час не наступил в понедельник утром. В это время одна из горничных позвонила в номер. Когда телефон остался без ответа, она постучала в дверь; когда ответа не последовало, она открыла ее своим паролем.


Она вошла в то, что репортер Post назвал “сценой неописуемого ужаса".” Обнаженная женщина лежала на ковре в ногах неубранной кровати. Кровать и ковер были пропитаны ее кровью. Женщина умерла от множественных ран, нанесенных бесчисленное количество раз ножевыми ранениями, которые, по мнению заместителя судмедэксперта, могли быть штыком или мачете. Убийца изуродовал ее лицо до “неузнаваемости”, но фотография, найденная предприимчивым репортером из “роскошной квартиры мисс Даккинен в Мюррей Хилл”, показала, с чем ему пришлось работать. Светлые волосы Ким на фотографии были совсем другими, ниспадали на плечи одной единственной косой, обернутой вокруг макушки наподобие тиары. На фотографии у нее были ясные глаза и сияние, и она выглядела как повзрослевшая Хайди.


Идентификация была произведена на основании женской сумочки, найденной на месте преступления. Сумма наличных в кошельке позволила полицейским следователям исключить деньги в качестве мотива убийства.


Без шуток.


Я откладываю газету. Я без особого удивления заметил, что у меня дрожат руки. Внутри меня трясло еще сильнее. Я поймал взгляд Эвелин, и когда она подошла, я попросил ее принести мне двойную порцию бурбона.


Она спросила: “Ты уверен, Мэтт?”


“Почему бы и нет?”


“Ну, ты не пил. Ты уверен, что хочешь начать?”


Я подумал, какое тебе дело, парень? Я сделал вдох, выдохнул и сказал: “Возможно, ты прав”.


“Как насчет еще кофе?”


“Конечно”.


Я вернулся к истории. Предварительная экспертиза установила время смерти где-то около полуночи. Я пытался вспомнить, что я делал, когда он убил ее. Я пришел к Армстронгу после собрания, но сколько было времени, когда я ушел? Я приготовил его довольно рано, но даже в этом случае, когда я его упаковал, было, вероятно, около полуночи. Конечно, время смерти было приблизительным, так что, возможно, я уже спал, когда он начал лишать ее жизни.


Я сидел там, продолжал пить кофе и перечитывал эту историю снова, и снова, и снова.


От Армстронга я отправился в собор Святого Павла. Я сел на заднюю скамью и попытался подумать. Картинки продолжали мелькать взад и вперед, вспышки двух моих встреч с Ким перемежались с моим разговором с Ченсом.


Я положил пятьдесят бесполезных долларов в копилку для бедных. Я зажег свечу и уставился на нее так, словно ожидал увидеть что-то танцующее в ее пламени.


Я вернулся и снова сел. Я все еще сидел там, когда ко мне подошел молодой священник с мягким голосом и извиняющимся тоном сказал, что они закрываются на ночь. Я кивнул, поднялся на ноги.


“Ты выглядишь встревоженным”, - предположил он. “Могу ли я вам чем-нибудь помочь?”


“Я так не думаю”.


“Я видел, как ты заходил сюда время от времени. Иногда помогает поговорить с кем-нибудь.”


Так ли это? Я сказал: “Я даже не католик, отец”.


“Это не обязательное условие. Если тебя что—то беспокоит ...”


“Просто несколько неприятных новостей, отец. Неожиданная смерть друга”.


“Это всегда трудно”.


Я боялся, что он расскажет мне что-нибудь о таинственном Божьем плане, но он, казалось, ждал, что я скажу больше. Мне удалось выбраться оттуда, и я немного постоял на тротуаре, размышляя, куда идти дальше.


Было около половины седьмого. Встреча должна была состояться только через два часа. Ты мог бы прийти туда на час раньше, посидеть, выпить кофе и поговорить с людьми, но я никогда этого не делал. Мне нужно было убить два часа, и я не знал как.


Они говорят вам не позволять себе слишком сильно проголодаться. Я ничего не ел после того хот-дога в парке. Я подумал о еде, и мой желудок скрутило от этой мысли.


Я вернулся пешком в свой отель. Казалось, что каждое место, мимо которого я проходил, было баром или винным магазином. Я поднялся в свою комнату и остался там.


Я пришел на собрание на пару минут раньше. Полдюжины человек поздоровались со мной по имени. Я взял немного кофе и сел.


Докладчик рассказал сокращенную историю употребления алкоголя и большую часть времени рассказывал обо всем, что с ним произошло с тех пор, как он стал трезвым четыре года назад. Его брак распался, его младший сын был убит водителем, совершившим наезд и скрывшимся с места происшествия, он пережил период длительной безработицы и несколько тяжелых приступов клинической депрессии.


“Но я не пил”, - сказал он. “Когда я впервые пришел сюда, вы, люди, сказали мне, что нет ничего настолько плохого, чтобы выпивка не сделала все еще хуже. Ты сказал мне, что способ работать по этой программе - не пить, даже если у меня отвалится задница. Я скажу тебе, иногда мне кажется, что я остаюсь трезвым из-за одного гребаного упрямства. Ничего страшного. Я считаю, что меня устраивает все, что работает ”.


Я хотел уйти на перерыв. Вместо этого я взял чашку кофе и съел пару инжирных батончиков. Я слышал, как Ким говорила мне, что она ужасно любит сладкое. “Но я никогда не набираю ни грамма. Разве мне не повезло?”


Я съел печенье. Это было похоже на жевание соломы, но я их прожевал и запил.


Во время обсуждения одна женщина пустилась в пространные рассуждения о своих отношениях. Она была занозой в заднице, она говорила одно и то же каждую ночь. Я отключился.


Я подумал, что меня зовут Мэтт, и я алкоголик. Прошлой ночью была убита женщина, которую я знаю. Она наняла меня, чтобы я уберег ее от смерти, и в итоге я заверил ее, что она в безопасности, и она мне поверила. И ее убийца обманул меня, и я поверил ему, и теперь она мертва, и я ничего не могу с этим поделать. И это гложет меня, и я не знаю, что с этим делать, и на каждом углу есть бар, а в каждом квартале - винный магазин, и выпивка не вернет ее к жизни, но и трезвость тоже, и какого черта я должен проходить через это? Почему?


Я подумал, что меня зовут Мэтт, и я алкоголик, и мы сидим в этих чертовых комнатах и говорим одни и те же проклятые вещи все время, а тем временем там все животные убивают друг друга. Мы говорим, не пей и не ходи на собрания, и мы говорим, что важно, чтобы ты был трезв, и мы говорим, что это легко, и мы говорим, что день за днем, и пока мы болтаем, как зомби с промытыми мозгами, миру приходит конец.


Я подумал, что меня зовут Мэтт, и я алкоголик, и мне нужна помощь.


Когда они добрались до меня, я сказал: “Меня зовут Мэтт. Спасибо за вашу квалификацию. Мне это понравилось. Думаю, я просто послушаю сегодня вечером ”.


Я ушел сразу после молитвы. Я не ходил в Cobb's Corner, и я также не ходил в Armstrong's. Вместо этого я пошел пешком к своему отелю, прошел мимо него и через полквартала до "Джоуи Фаррелла" на Пятьдесят восьмой улице.


У них не было большой толпы. В музыкальном автомате была пластинка Тони Беннетта. Барменом был никто, кого я знал.


Я посмотрел на заднюю панель. Первым бурбоном, который привлек мое внимание, был Early Times. Я заказал прямой коктейль с водой в ответ. Бармен налил его и поставил на стойку передо мной.


Я взял его и посмотрел на него. Интересно, что я ожидал увидеть.


Я выпил это до дна.


## Глава 7


Яв этом не было ничего особенного. Сначала я даже не почувствовал напиток, а потом то, что я почувствовал, было смутной головной болью и намеком на тошноту.


Ну, моя система к этому не привыкла. Я был далек от этого целую неделю. Когда я в последний раз целую неделю обходился без выпивки?


Я не мог вспомнить. Может быть, пятнадцать лет, подумал я. Может быть, двадцать, может быть, больше.


Я стоял там, положив предплечье на стойку бара, поставив одну ногу на нижнюю перекладину барного стула рядом со мной, и я пытался определить, что именно я чувствовал. Я решил, что кое-что уже не так больно, как несколько минут назад. С другой стороны, я испытал странное чувство потери. Но от чего?


“Еще один?”


Я начал кивать, затем спохватился и покачал головой. “Не прямо сейчас”, - сказал я. “Не хочешь дать мне несколько десятицентовиков? Мне нужно сделать пару звонков.”


Он разменял для меня доллар и указал мне на телефон-автомат. Я закрылся в будке, достал блокнот и ручку и начал звонить. Я потратил несколько десятицентовиков на то, чтобы узнать, кто отвечает за дело Даккинена, и еще пару на то, чтобы связаться с ним, но в конце концов меня подключили к дежурной части в Мидтаун-Норт. Я попросил разрешения поговорить с детективом Даркином, и голос сказал: “Одну минуту”, и “Джо? Для тебя”, - и после паузы другой голос произнес: “Это Джо Даркин”.


Я сказал: “Даркин, меня зовут Скаддер. Я хотел бы знать, произвели ли вы арест по делу об убийстве Даккинена.”


“Я не слышал этого названия”, - сказал он.


“Это Мэтью Скаддер, и я не пытаюсь вытянуть из тебя информацию, я пытаюсь ее передать. Если вы еще не арестовали сутенера, возможно, я смогу дать вам зацепку.”


После паузы он сказал: “Мы не производили никаких арестов”.


“У нее был сутенер”.


“Мы это знаем”.


“У тебя есть его имя?”


“Послушайте, мистер Скаддер—”


“Ее сутенера зовут Шанс. Это может быть имя или фамилия, или это может быть псевдоним. На него нет желтого листа, по крайней мере, под этим именем ”.


“Откуда ты знаешь о желтом листе?”


“Я бывший полицейский. Послушай, Даркин, у меня много информации, и все, что я хочу сделать, это поделиться ею с тобой. Предположим, я просто поговорю несколько минут, а потом ты сможешь спросить все, что захочешь ”.


“Хорошо”.


Я рассказал ему все, что знал о Шансе. Я дал ему полное физическое описание, добавил описание его машины и указал номер лицензии. Я сказал, что у него на хвосте было минимум четыре девушки и что одной из них была мисс Соня Хендрикс, возможно, известная как Санни, и я описал ее. “В пятницу вечером он высадил Хендрикса у 444 Central Park West. Возможно, она живет там, но более вероятно, что она собиралась посетить вечеринку в честь победы боксера по имени Кид Баскомб. У Ченса есть какой-то интерес к Баскомбу, и вполне вероятно, что кто-то в том здании устраивал вечеринку в его честь ”.


Он начал перебивать, но я продолжал. Я сказал: “В пятницу вечером Случай узнал, что девушка Даккинен хотела прекратить их отношения. В субботу днем он навестил ее на Восточной тридцать восьмой улице и сказал, что у него нет возражений. Он сказал ей освободить квартиру к концу месяца. Это была его квартира, он снял ее и поселил в ней ее.”


“Минутку”, - сказал Даркин, и я услышал шелест бумаг. “Рекордным арендатором является мистер Дэвид Голдман. Под этим именем также указан телефон Даккинена.”


“Вам удалось выйти на след Дэвида Голдмана?”


“Пока нет”.


“Я предполагаю, что вы этого не сделаете, иначе Голдман окажется адвокатом или бухгалтером, которого Шанс использует для прикрытия. Я скажу вам вот что: Ченс не похож ни на одного Дэвида Голдмана, которого я когда-либо встречал ”.


“Ты сказал, что он был черным”.


“Это верно”.


“Ты встретила его”.


“Это верно. Сейчас у него нет определенного притона, но есть несколько мест, которые он часто посещает.” Я пробежался по списку. “Я не смог узнать, где он живет. Я так понимаю, он держит это в секрете ”.


“Без проблем”, - сказал Даркин. “Мы будем использовать обратный каталог. Ты дал нам номер его телефона, помнишь? Мы поищем это и таким образом узнаем адрес ”.


“Я думаю, что этот номер - его автоответчик”.


“Что ж, у них найдется для него номер”.


“Может быть”.


“Звучит сомнительно”.


“Я думаю, ему нравится, когда его трудно найти”, - сказал я.


“Как ты случайно нашел его? Какое отношение ты имеешь ко всему этому, Скаддер?”


Мне захотелось повесить трубку. Я отдал им все, что у меня было, и мне не хотелось отвечать на вопросы. Но меня было намного легче найти, чем Ченса, и если бы я повесил трубку на Даркина, он мог бы забрать меня в мгновение ока.


Я сказал: “Я встретил его в пятницу вечером. Мисс Даккинен попросила меня заступиться за нее ”.


“Как заступиться?”


“Сказав ему, что она хотела сорваться с крючка. Она боялась сказать ему об этом сама.”


“Так ты сказала ему за нее”.


“Это верно”.


“Ты что, сам сутенер, Скаддер? Она перешла из его конюшни в твою?”


Моя хватка на трубке усилилась. Я сказал: “Нет, это не моя реплика, Даркин. Почему? Твоя мать ищет новую связь?”


“Что за—”


“Просто следи за своим гребаным языком, вот и все. Я преподношу тебе все на блюдечке, и мне вообще не нужно было тебе звонить ”.


Он ничего не сказал.


Я сказал: “Ким Даккинен был другом друга. Если вы хотите узнать обо мне, раньше был полицейский по имени Гузик, который знал меня. Он все еще в Мидтаун-Норт?”


“Ты друг Гузика?”


“Мы никогда особо не нравились друг другу, но он может сказать вам, что я натурал. Я сказал Шансу, что она хочет уйти, и он сказал, что его это устраивает. Он увидел ее на следующий день и сказал ей то же самое. Затем прошлой ночью кто-то убил ее. У вас все еще указано время смерти, равное полуночи?”


“Да, но это приблизительно. Ее нашли двенадцать часов спустя. И состояние трупа, вы знаете, Я, вероятно, хотел перейти к чему-то другому ”.


“Плохо”.


“Кого мне жаль, так это ту бедную маленькую горничную. Она из Эквадора, я думаю, что она нелегалка, едва говорит по-английски, и ей пришлось столкнуться с этим ”. Он фыркнул. “Хотите взглянуть на тело, дайте нам положительный снимок? Ты увидишь, что что-то запомнится тебе”.


“У вас нет удостоверения личности?”


“О, да”, - сказал он. “У нас есть отпечатки пальцев. Несколько лет назад ее однажды арестовали в Лонг-Айленд-Сити. Слоняющийся без дела с умыслом, отстранен на пятнадцать дней. С тех пор никаких арестов ”.


“После этого она работала в доме”, - сказал я. “А потом Случай привел ее в квартиру на Тридцать восьмой улице”.


“Настоящая нью-йоркская одиссея. Что еще у тебя есть, Скаддер? И как мне связаться с тобой, если ты мне понадобишься?”


У меня больше ничего не было. Я дал ему свой адрес и телефон. Мы сказали друг другу еще несколько вежливых фраз, я повесил трубку, и тут зазвонил телефон. Я задолжал сорок пять центов за то, что продержался три минуты, которые мне дали на десять центов. Я снял еще один доллар в баре, опустил деньги в прорезь и вернулся в бар, чтобы заказать еще выпивку. В ранние времена все было по-честному, вода вернулась.


Этот был вкуснее. И после того, как это достигло дна, я почувствовал, как что-то расслабилось внутри меня.


На собраниях тебе говорят, что это первый напиток, который тебя опьяняет. У тебя есть один, и он вызывает непреодолимое влечение, и, сам того не желая, у тебя есть еще один, и еще, и ты снова напиваешься. Ну, может быть, я не был алкоголиком, потому что это было не то, что происходило. Я выпил две рюмки и почувствовал себя намного лучше, чем до того, как выпил их, и, конечно, больше не испытывал никакой потребности пить.


Тем не менее, я дал себе шанс. Я стоял там несколько минут и думал о том, чтобы выпить в третий раз.


Нет. Нет, я действительно этого не хотел. Мне было хорошо таким, каким я был.


Я оставил доллар на стойке, забрал оставшуюся сдачу и направился домой. Я проходил мимо "Армстронга", и мне не захотелось заходить. У меня, конечно, не было желания остановиться, чтобы выпить.


Первые новости уже должны были бы выйти. Хотел ли я ради этого дойти до угла?


Нет, к черту все это.


Я остановился у письменного стола. Сообщений нет. Джейкоб был на дежурстве, слегка кайфовал от кодеина, заполняя квадратики кроссворда.


Я сказал: “Послушай, Джейкоб, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты сделал прошлой ночью. Делаю тот телефонный звонок.”


“Ну что ж”, - сказал он.


“Нет, это было потрясающе”, - сказал я. “Я действительно ценю это”.


Я поднялся наверх и приготовился ко сну. Я устал и чувствовал, что задыхаюсь. На мгновение, как раз перед сном, я снова испытал то странное ощущение, будто что-то потерял. Но что я мог потерять?


Я думал, семь дней. У тебя было семь дней трезвости и большая часть восьмого, и ты их потерял. Они ушли.


## Глава 8


Я купил Новости на следующее утро. Новое злодеяние уже вытеснило Кима Даккинена с первой полосы. В Вашингтон-Хайтс молодой хирург, проживающий в пресвитерианской Колумбии, был застрелен при попытке ограбления на Риверсайд-драйв. Он не сопротивлялся нападавшему, который застрелил его без видимой причины. Вдова жертвы ожидала их первого ребенка в начале февраля.


На внутренней странице была вырезана девушка по вызову. Я не узнал ничего такого, чего не слышал прошлой ночью от Даркина.


Я много ходил пешком. В полдень я зашел в Y, но забеспокоился и ушел во время квалификации. Я съел сэндвич с пастрами в бродвейском гастрономе и запил его бутылкой "Приор Дарк". Я выпил еще пива перед ужином. В половине девятого я отправился в собор Святого Павла, обошел один квартал и вернулся в свой отель, не заходя в конференц-зал на цокольном этаже. Я заставил себя остаться в своей комнате. Мне хотелось выпить, но я выпил два пива и решил, что два бокала в день будут моим рационом. Пока я не превысил эту норму, я не видел, как у меня могли возникнуть проблемы. Не имело значения, съел ли я их первым делом утром или последним вечером, в своей комнате или в баре, один или в компании.


На следующий день, в среду, я проспал допоздна и съел поздний завтрак у Армстронга. Я пошел в главную библиотеку и провел там пару часов, затем сидел в Брайант-парке, пока торговцы наркотиками не начали действовать мне на нервы. Они настолько полностью завладели парками, что предполагают, что только потенциальный клиент потрудится прийти туда, так что вы не можете читать газету без того, чтобы вам постоянно не предлагали тонизирующие средства, травку, кислоту и Бог знает что еще.


В тот вечер я пошел на собрание в восемь тридцать. Милдред, одна из постоянных посетителей, получила шквал аплодисментов, когда объявила, что это ее годовщина, одиннадцать лет с тех пор, как она пила в последний раз. Она сказала, что у нее не было никакого секрета, она просто делала это день за днем.


Я думал, что если я лягу спать трезвым, у меня будет один день. Я решил, какого черта, я это сделаю. После собрания я вместо этого подошел к клетке Полли и выпил свои два напитка. Я вступил в дискуссию с парнем, и он хотел угостить меня третьим напитком, но я сказал бармену приготовить вместо этого кока-колу. Я был тихо доволен собой, зная свой предел и придерживаясь его.


В четверг я выпил пива за ужином, пошел на собрание и ушел на перерыв. Я зашел в Armstrong's, но что-то удержало меня от того, чтобы заказать там выпивку, и я пробыл там недолго. Мне было неспокойно, я заходил и выходил из "Фаррелла" и "Полли", ни в одном из заведений не заказав выпивку. Винный магазин в квартале от "Полли" все еще был открыт. Я купил пятую часть Дж. У. Данта и отнес ее к себе в комнату.


Сначала я принял душ и приготовился ко сну. Затем я сломал крышку на бутылке, налил около двух унций бурбона в стакан для воды, выпил его и пошел спать.


В пятницу я выпил еще две унции первым делом, как только встал с постели. Я действительно почувствовал вкус напитка, и это было приятное чувство. Я прожил весь день, не попробовав еще. Затем перед сном я выпил еще одну и заснул.


В субботу я проснулся с ясной головой и без желания выпить по утрам. Я не мог смириться с тем, насколько хорошо я контролировал свое употребление алкоголя. Мне почти захотелось пойти на встречу и поделиться с ними своим секретом, но я мог представить, какую реакцию я бы получил. Понимающие взгляды, понимающий смех. Трезвость святее, чем ты. Кроме того, то, что я мог контролировать свое употребление алкоголя, не означало, что у меня было право рекомендовать его другим людям.


Я выпил две рюмки перед сном. Я их почти не почувствовал, но воскресным утром проснулся немного не в себе и щедро налил себе освежающего, чтобы начать день. Это сделало свое дело. Я прочитал газету, затем проверил книгу собраний и нашел дневное собрание в The Village. Я спустился туда на метро. Толпа была почти полностью гомосексуальной. Я ушел на перерыв.


Я вернулся в отель и прилег вздремнуть. После ужина я закончил читать газету и решил выпить второй раз. Я налил две или три унции бурбона в свой стакан и выпил его залпом. Я сел и прочитал еще немного, но не мог как следует сосредоточиться на том, что читал. Я подумал о том, чтобы выпить еще, но напомнил себе, что в тот день уже выпил два.


Тогда я кое-что понял. Я выпил свой утренний напиток более двенадцати часов назад. С тех пор прошло больше времени, чем отделяло это от моей последней выпивки накануне вечером. Так что этот напиток давно покинул мой организм, и его не следует причислять к сегодняшним напиткам.


Что означало, что я имел право на еще одну выпивку перед сном.


Я был доволен тем, что понял это, и решил вознаградить себя за свою проницательность, сделав напиток респектабельным. Я наполнила стакан водой с точностью до полудюйма и не торопясь выпила его, сидя с ним в кресле, как модель в рекламе "Выдающегося человека". У меня хватило здравого смысла понять, что значение имело количество напитков, а не их размер, и тогда меня осенило, что я обманул себя. Мой первый глоток, если это можно так назвать, был небольшим. В некотором смысле, я задолжал себе около четырех унций бурбона.


Я налил, по моим расчетам, четыре унции и осушил стакан.


Я был рад отметить, что напитки не оказали на меня никакого заметного эффекта. Я, конечно, не был пьян. На самом деле, я чувствовал себя лучше, чем когда-либо за долгое время. На самом деле, слишком хорош, чтобы сидеть без дела. Я бы вышел, нашел подходящее место, выпил кока-колы или чашечку кофе. Не выпить, потому что, во-первых, я больше ничего не хотел и, что не менее важно, я уже выпил свои две рюмки за день.


Я выпил кока-колы у Полли. На Девятой авеню я выпил стакан имбирного эля в гей-баре под названием "Детские перчатки". Некоторые из других выпивох показались мне смутно знакомыми, и я подумал, был ли кто-нибудь из них на собрании в тот день в Деревне.


Пройдя квартал дальше по центру города, я кое-что понял. Я уже несколько дней контролировал свое употребление алкоголя, а до этого больше недели вообще не употреблял соус, и это кое-что доказывало. Черт возьми, если бы я мог ограничить себя двумя стаканами в день, это было бы довольно убедительным доказательством того, что мне не нужно было ограничивать себя двумя стаканами в день. В прошлом у меня были проблемы с алкоголем, я не мог этого отрицать, но, очевидно, я перерос тот этап в своей жизни.


Итак, хотя мне определенно не нужно было еще выпить, я точно мог бы выпить, если бы захотел. И я действительно хотел один, собственно говоря, так почему бы его не иметь?


Я зашел в салун и заказал двойной бурбон с добавлением воды. Я помню, что у бармена была блестящая лысина, и я помню, как он наливал напиток, и я помню, как поднимал его.


Это последнее, что я помню.


## Глава 9


Я проснулся внезапно, сознание включилось резко и на максимальной громкости. Я был на больничной койке.


Это был первый шок. Второй пришел немного позже, когда я узнал, что была среда. Я ничего не мог вспомнить после того, как выпил третью рюмку в воскресенье вечером.


У меня были случайные провалы в памяти в течение многих лет. Иногда я терял последние полчаса ночи. Иногда я терял несколько часов.


Раньше я никогда не проигрывал целых два дня.


Они не хотели меня отпускать. Прошлой ночью меня госпитализировали поздно, и они хотели продержать меня в детоксикации целых пять дней.


Стажер сказал: “Выпивка еще даже не вышла из твоего организма. Ты зайдешь за угол и возьмешь выпивку через пять минут после того, как выйдешь отсюда ”.


“Нет, я не буду”.


“Вы только что прошли здесь детоксикацию пару недель назад. Это есть в твоем чарте. Мы тебя отмыли, и как долго ты продержался?”


Я ничего не сказал.


“Ты знаешь, как ты попал сюда прошлой ночью? У тебя были конвульсии, полномасштабный тяжелый приступ. Когда-нибудь пробовал что-нибудь подобное раньше?”


“Нет”.


“Что ж, они будут у тебя снова. Если вы продолжаете пить, вы можете в значительной степени рассчитывать на это. Не каждый раз, но рано или поздно. И рано или поздно ты умрешь от этого. Если ты сначала не умрешь от чего-нибудь другого.”


“Прекрати это”.


Он схватил меня за плечо. “Нет, я не буду это останавливать”, - сказал он. “Какого черта я должен это останавливать? Я не могу быть вежливым и внимательным к твоим чувствам и ожидать, что в одно и то же время разобью всю твою чушь. Посмотри на меня. Послушай меня. Ты алкоголик. Если ты выпьешь, ты умрешь ”.


Я ничего не сказал.


Он все это продумал. Я бы провел десять дней в детоксикации. Затем я отправлялся в Смитерс на двадцать восемь дней реабилитации от алкоголизма. Он отказался от этой части, когда узнал, что у меня нет медицинской страховки или что реабилитация обойдется в пару тысяч долларов, но он все еще настаивал на пятидневном пребывании в отделении вытрезвителя.


“Я не обязан оставаться”, - сказал я. “Я не собираюсь пить”.


“Все так говорят”.


“В моем случае это правда. И вы не сможете держать меня здесь, если я не соглашусь остаться. Ты должен позволить мне выйти ”.


“Если ты это сделаешь, ты выйдешь из AMA. Вопреки рекомендациям врачей.”


“Тогда это то, что я сделаю”.


На мгновение он выглядел рассерженным. Затем он пожал плечами. “Поступай как знаешь”, - весело сказал он. “Может быть, в следующий раз ты прислушаешься к совету”.


“Следующего раза не будет”.


“О, следующий раз обязательно будет”, - сказал он. “Если только ты не упадешь лицом ближе к какой-нибудь другой больнице. Или умри, прежде чем доберешься сюда ”.


* * *


Одежда, которую они принесли мне, была в беспорядке, грязная от катания на улице, рубашка и куртка были в пятнах крови. У меня шла кровь из раны на голове, когда меня привезли, и мне ее зашивали. Очевидно, я получил рану во время припадка, если только не получил ее ранее в своих приключениях.


У меня с собой было достаточно наличных для оплаты больничного счета. Маленькое чудо, это.


Утром прошел дождь, и улицы все еще были мокрыми. Я стоял на тротуаре и чувствовал, как уверенность покидает меня. Прямо через дорогу был бар. У меня в кармане были деньги на выпивку, и я знал, что от этого мне станет лучше.


Вместо этого я вернулся в свой отель. Мне пришлось набраться смелости, чтобы подойти к стойке и забрать свою почту и сообщения, как будто я совершил что-то постыдное и должен принести глубокие извинения портье. Хуже всего было не знать, что я мог натворить за то время, пока был в отключке.


На лице клерка ничего не отразилось. Возможно, я провел большую часть потерянного времени в своей комнате, выпивая в одиночестве. Может быть, я так и не вернулся в отель с тех пор, как покинул его в воскресенье вечером.


Я поднялся наверх и исключил последнюю гипотезу. Очевидно, я вернулся где-то в понедельник или вторник, потому что прикончил бутылку J. W. Dant, а на бюро рядом с пустой бутылкой Dant стояла полупустая кварта Jim Beam. На этикетке дилера указывалось, что это из магазина на Восьмой авеню.


Я подумал, что ж, вот первое испытание. Либо ты пьешь, либо нет.


Я вылил бурбон в раковину, сполоснул обе бутылки и выбросил их в мусорное ведро.


Письмо было сплошным мусором. Я избавился от этого и просмотрел свои сообщения. Анита позвонила в понедельник утром. Некто по имени Джим Фабер позвонил во вторник вечером и оставил номер. И Шанс позвонил один раз прошлой ночью и один раз этим утром.


Я долго принимал горячий душ, тщательно побрился и надел чистую одежду. Я выбросил рубашку, носки и нижнее белье, в которых был дома из больницы, и отложил костюм в сторону. Возможно, химчистка смогла бы что-то с этим сделать. Я поднял свои сообщения и просмотрел их еще раз.


Моя бывшая жена Анита. Ченс, сутенер, который убил Ким Даккинен. И некто по имени Фабер. Я не знал никого по имени Фабер, если только он не был каким-нибудь пьяницей, который стал давно потерянным приятелем во время моих пьяных скитаний.


Я выбросил листок с его номером и сравнил поездку вниз с хлопотами по размещению звонка через оператора отеля. Если бы я не разлил бурбон, я, возможно, выпил бы как раз в тот момент. Вместо этого я спустился вниз и позвонил Аните из будки в вестибюле.


Это был любопытный разговор. Мы были тщательно вежливы, как это часто бывает, и после того, как мы обошли друг друга, как боксеры в первом раунде, она спросила меня, почему я позвонил. “Я просто перезваниваю тебе”, - сказал я. “Мне жаль, что это заняло у меня некоторое время”.


“Перезваниваешь мне?”


“Пришло сообщение, что ты звонил в понедельник”.


Наступила пауза. Затем она сказала: “Мэтт, мы разговаривали в понедельник вечером. Ты перезвонил мне. Разве ты не помнишь?”


Я почувствовал озноб, как будто кто-то только что провел куском мела по классной доске. “Конечно, я помню”, - сказал я. “Но как этот листок попал обратно в мою коробку? Я думал, ты позвонила во второй раз.”


“Нет”.


“Должно быть, я уронил листок с сообщением, а затем какой-то услужливый идиот вернул его на мой почтовый ящик, и оно только что было вручено мне, и я подумал, что это еще один звонок”.


“Должно быть, так и случилось”.


“Конечно”, - сказал я. “Анита, я выпил пару рюмок, когда разговаривал с тобой прошлой ночью. Моя память немного расплывчата. Не хочешь напомнить мне, о чем мы говорили, на случай, если я что-то забыл?”


Мы говорили об ортодонтии для Микки. Я сказал ей, чтобы она выслушала другое мнение. Я запомнил эту часть разговора, заверил я ее. Было ли что-нибудь еще? Я сказал, что надеюсь в ближайшее время выслать больше денег, более существенный вклад, чем я делал в последнее время, и оплата брекетов ребенку не должна стать проблемой. Я сказал ей, что эту часть я тоже помню, и она сказала, что это почти все, за исключением того, что, конечно, я поговорил с детьми. О, конечно, я сказал ей. Я вспомнил свой разговор с мальчиками. И это было все? Ну, тогда, в конце концов, моя память была не так уж плоха, не так ли?


Меня трясло, когда я повесил трубку. Я сидел там и пытался вызвать в памяти разговор, который она только что описала, но это было безнадежно. Все было пусто, начиная с момента перед третьей выпивкой в воскресенье вечером и заканчивая тем, как я очнулся в больнице. Все, абсолютно все, ушло.


Я разорвал листок с сообщением, снова разорвал его пополам, положил обрывки в карман. Я просмотрел другое сообщение. Номер, который оставил Ченс, был его служебным номером. Вместо этого я позвонил в Мидтаун-Норт. Даркина не было на месте, но они дали мне его домашний номер.


Его голос звучал неуверенно, когда он ответил. “Дай мне секунду, дай мне прикурить сигарету”, - сказал он. Когда он вернулся на линию, его голос звучал вполне нормально. “Я смотрел ”Тиви", - сказал он, - и я пошел и заснул перед съемочной площадкой. Что у тебя на уме, Скаддер?”


“Этот сутенер пытался связаться со мной. Шанс.”


“Пытаюсь связаться с тобой как?”


“По телефону. Он оставил номер, по которому я могу позвонить. Его служба автоответчика. Так что он, вероятно, в городе, и если ты хочешь, чтобы я его подставил —”


“Мы его не ищем”.


На какой-то ужасный момент я подумал, что, должно быть, разговаривал с Даркином во время моего отключения, что один из нас звонил другому, а я этого не помню. Но он продолжал говорить, и я понял, что этого не произошло.


“Он был у нас в участке, и мы заставили его попотеть”, - объяснил он. “Мы оформили заказ на самовывоз, но в итоге он приехал по собственному желанию. С ним был ловкий адвокат, и он сам был довольно ловким ”.


“Ты позволил ему уйти?”


“У нас не было ни одной чертовой вещи, чтобы удержать его. У него было алиби на весь период от нескольких часов до предполагаемого времени смерти до шести или восьми часов после. Алиби выглядит солидным, и у нас нет ничего, что могло бы его опровергнуть. Клерк, который зарегистрировал Чарльза Джонса в "Гэлакси", не может дать описание. Я имею в виду, что он не может с уверенностью сказать, был ли человек, которого он подписал, черным или белым. Он вроде как думает, что был белым. Как ты смотришь на то, чтобы передать это окружному прокурору?”


“Он мог бы попросить кого-нибудь другого снять комнату. Эти большие отели, они не отслеживают, кто входит и выходит ”.


“Ты прав. Он мог бы попросить кого-нибудь снять комнату. Он также мог поручить кому-нибудь убить ее ”.


“Это то, что, по-твоему, он сделал?”


“Мне платят не за то, чтобы я прикидывал. Я знаю, что у нас нет дела против сукина сына ”.


Я на мгновение задумался. “Зачем ему звонить мне?”


“Откуда мне знать?”


“Он знает, что я привел тебя к нему?”


“Он услышал это не от меня”.


“Тогда чего он хочет от меня?”


“Почему бы тебе не спросить его самому?”


В кабинке было тепло. Я приоткрыл дверь, впустил немного воздуха. “Может быть, я так и сделаю”.


“Конечно. Скаддер? Не встречай его в темном переулке, а? Потому что, если у него к тебе какой-то стояк, ты хочешь прикрыть свою спину ”.


“Правильно”.


“И если он все-таки тебя прижмет, оставь предсмертное сообщение, ладно? Это то, что они всегда делают на телевидении ”.


“Я посмотрю, что я могу сделать”.


“Сделай это поумнее”, - сказал он. “но не слишком умно, понимаешь? Пусть все будет достаточно просто, чтобы я мог в этом разобраться ”.


Я бросил десятицентовик и позвонил в его службу. Женщина с хрипотцой курильщицы в голосе сказала: “Восемь ноль девять два. Могу я вам помочь?”


Я сказал: “Меня зовут Скаддер. Мне позвонил Шанс, и я отвечаю на его звонок ”.


Она сказала, что скоро собирается с ним поговорить, и попросила мой номер. Я отдал это ей, поднялся наверх и растянулся на кровати.


Чуть меньше чем через час зазвонил телефон. “Это шанс”, - сказал он. “Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты перезвонил мне”.


“Я получил сообщение примерно час назад. Оба сообщения.”


“Я хотел бы поговорить с тобой”, - сказал он. “То есть лицом к лицу”.


“Хорошо”.


“Я внизу, я в твоем вестибюле. Я подумал, что мы могли бы где-нибудь поблизости выпить или по чашечке кофе. Не могли бы вы спуститься?”


“Хорошо”.


## Глава 10


Hэ сказал: “Ты все еще думаешь, что я убил ее, не так ли?”


“Какая разница, что я думаю?”


“Это важно для меня”.


Я позаимствовал реплику Даркина. “Мне никто не платит за то, чтобы я думал”.


Мы сидели в задней кабинке кофейни в нескольких дверях от Восьмой авеню. Мой кофе был черным. Он был всего лишь на тон светлее, чем его кожа. Я заказал поджаренный английский маффин, полагая, что мне, вероятно, следует что-нибудь съесть, но я не смог заставить себя притронуться к нему.


Он сказал: “Я этого не делал”.


“Хорошо”.


“У меня есть то, что вы могли бы назвать полным алиби. Целый зал людей может объяснить, сколько времени я потратил в ту ночь. Я и близко не подходил к тому отелю ”.


“Это удобно”.


“Что это должно означать?”


“Все, что ты хочешь, чтобы это значило”.


“Ты хочешь сказать, что я мог бы нанять его для этого”.


Я пожал плечами. Я чувствовал себя раздраженным, сидя за столом напротив него, но более того, я чувствовал усталость. Я не боялся его.


“Может быть, я мог бы. Но я этого не сделал.”


“Если ты так говоришь”.


“Черт”, - сказал он и отпил немного своего кофе. “Она была для тебя чем-то большим, чем ты позволил той ночью?”


“Нет”.


“Просто друг друга?”


“Это верно”.


Он посмотрел на меня, и его взгляд был подобен слишком яркому свету, сияющему в моих глазах. “Ты лег с ней в постель”, - сказал он. Прежде чем я смог ответить, он сказал: “Конечно, это то, что ты сделал. Как еще она могла бы сказать тебе спасибо? Женщина говорила только на одном языке. Я надеюсь, что это была не единственная компенсация, которую ты получил, Скаддер. Надеюсь, она не заплатила весь гонорар шлюшьими монетами ”.


“Мои гонорары - это мое дело”, - сказал я. “Все, что произошло между нами, - это мое дело”.


Он кивнул. “Я просто начинаю понимать, к чему ты клонишь, вот и все”.


“Я ниоткуда не прихожу и никуда не собираюсь. Я выполнил часть работы, и мне заплатили сполна. Клиент мертв, и я не имею к этому никакого отношения, и это не имеет никакого отношения ко мне. Вы говорите, что не имеете никакого отношения к ее смерти. Может быть, это правда, а может и нет. Я не знаю, и мне не нужно знать, и, честно говоря, мне наплевать. Это касается только вас и полиции. Я не из полиции.”


“Раньше ты был таким”.


“Но я больше не такой. Я не полиция, и я не брат мертвой девушки, и я не какой-нибудь ангел-мститель с пылающим мечом. Ты думаешь, для меня имеет значение, кто убил Ким Даккинен? Ты думаешь, мне не наплевать?”


“Да”.


Я посмотрел на него.


Он сказал: “Да, я думаю, это важно для тебя. Я думаю, тебе не все равно, кто ее убил. Вот почему я здесь ”. Он мягко улыбнулся. “Видите, - сказал он, - чего я хочу, так это нанять вас, мистер Мэтью Скаддер. Я хочу, чтобы вы выяснили, кто ее убил ”.


Мне потребовалось некоторое время, прежде чем я поверил, что он говорит серьезно. Тогда я сделал все, что мог, чтобы отговорить его от этого. Я сказал ему, что если есть какой-то след, ведущий к убийце Ким, то у полиции больше всего шансов найти его и пойти по нему. У них были авторитет, рабочая сила, талант, связи и навыки. У меня не было ничего из вышеперечисленного.


“Ты кое о чем забываешь”, - сказал он.


“О?”


“Они не будут смотреть. Насколько они обеспокоены, они уже знают, кто ее убил. У них нет доказательств, поэтому они ничего не могут с этим поделать, но это их оправдание, чтобы не пытаться покончить с собой. Они скажут: ‘Ну, мы знаем, что ее убил Ченс, но мы не можем это доказать, так что давайте поработаем над чем-нибудь другим’. Видит Бог, им есть над чем еще поработать. И если бы они действительно работали над этим, все, что они искали бы, это какой-нибудь способ повесить это на меня. Они даже не стали бы выяснять, есть ли на земле еще кто-то, у кого есть причина желать ее смерти ”.


“Например, кто?”


“Это то, что вы хотели бы выяснить”.


“Почему?”


“За деньги”, - сказал он и снова улыбнулся. “Я не просил тебя работать бесплатно. У меня поступает много денег, все наличными. Я могу заплатить хороший гонорар ”.


“Это не то, что я имел в виду. Почему ты хочешь, чтобы я занимался этим делом? Почему ты хочешь, чтобы убийцу нашли, предполагая, что у меня был хоть какой-то шанс найти его? Это не для того, чтобы снять тебя с крючка, потому что ты не на крючке. У копов нет против тебя дела и вряд ли они его заведут. Тебе какое дело, если дело останется в книгах как нераскрытое?”


Его взгляд был спокойным, непоколебимым. “Может быть, я беспокоюсь о своей репутации”, - предположил он.


“Как? Мне кажется, что твоя репутация получает повышение. Если на улицах поползут слухи, что ты убил ее и это сошло тебе с рук, следующей девушке, которая захочет бросить тебя, будет о чем подумать. Даже если ты не имеешь никакого отношения к ее убийству, я вижу, что ты был бы так же счастлив присвоить себе это звание ”.


Он пару раз щелкнул указательным пальцем по своей пустой кофейной чашке. Он сказал: “Кто-то убил мою женщину. Никто не должен быть в состоянии сделать это и выйти сухим из воды ”.


“Она не была твоей, когда ее убили”.


“Кто это знал? Ты знал это, и она знала это, и я знал это. Другие мои девочки, они знали? Знали ли люди в барах и на улице? Знают ли они теперь? Насколько известно миру, одна из моих девочек была убита, и убийце это сходит с рук ”.


“И это вредит твоей репутации?”


“Я не вижу, чтобы это как-то помогло. Есть и другие вещи. Мои девочки боятся. Ким убили, а парень, который это сделал, все еще на свободе. Предположим, он повторит?”


“Убивает другую проститутку?”


“Убивает еще одного из моих”, - сказал он ровно. “Скаддер, этот убийца - заряженный пистолет, и я не знаю, на кого он направлен. Возможно, убийство Ким - это способ для кого-то добраться до меня. Может быть, еще одна моя девушка следующая в его списке. Я знаю одну вещь. Мой бизнес уже страдает. Я сказал своим девочкам, чтобы они не прибегали ни к каким гостиничным уловкам, это для начала, и не брали новых клиентов, если в них есть что-то смешное. Это все равно что сказать им, чтобы они не вешали трубку ”.


Подошел официант с кофейником и снова наполнил наши чашки. Я все еще не притронулась к своему английскому маффину, и растопленное масло начало застывать. Я заставил его забрать это. Ченс добавил молока в свой кофе. Я вспомнил, как сидел с Ким, пока она пила свой напиток, сильно разбавленный сливками и сахаром.


Я сказал: “Почему я, Шанс?”


“Я же говорил тебе. Копы не собираются убивать себя. Единственный способ, которым кто-то может сделать это наилучшим образом, - это если он заработает за это мои деньги ”.


“Есть и другие люди, которые работают в частном порядке. Ты мог бы нанять целую фирму, заставить их работать круглосуточно ”.


“Мне никогда не нравились командные виды спорта. Лучше посмотреть, как кто-нибудь выйдет один на один. С другой стороны, у тебя есть внутренний трек. Ты знал эту женщину.”


“Я не знаю, какое преимущество это мне дает”.


“И я знаю тебя”.


“Потому что ты встретил меня однажды?”


“И мне понравился твой стиль. Это кое-что значит.”


“Неужели? Единственное, что вы знаете обо мне, это то, что я знаю, как смотреть на боксерский поединок. Это не так уж много.”


“Это что-то. Но я знаю больше, чем это. Я знаю, как ты справляешься с собой. И я поспрашивал вокруг, ты знаешь. Тебя знает множество людей, и большинство из них говорили о тебе хорошие вещи ”.


Я помолчал минуту или две. Тогда я сказал: “Ее мог убить псих. Вот как он заставил это выглядеть, так что, возможно, так оно и было ”.


“В пятницу я узнаю, что она хочет избавиться от моей вереницы девушек. В субботу я говорю ей, что это круто. В воскресенье какой-то сумасшедший прилетает из Индианы и режет ее на куски, просто по совпадению. Ты прикидываешь?”


“Совпадения случаются постоянно, - сказал я, - но нет, я не думаю, что это было совпадением”. Боже, я чувствовал усталость. Я сказал: “Мне не очень-то нужно это дело”.


“Почему бы и нет?”


Я подумал, потому что я не хочу ничего делать. Я хочу сесть в темном углу и выключить мир. Я хочу выпить, черт возьми.


“Тебе не помешали бы деньги”, - сказал он.


Это было достаточно правдиво. Я не так уж много выжал из своего последнего гонорара. И моему сыну Микки нужны были брекеты на зубы, а после этого было бы что-то еще.


Я сказал: “Я должен это обдумать”.


“Хорошо”.


“Я не могу сосредоточиться прямо сейчас. Мне нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями.


“Сколько времени?”


Я думал, месяцы. “Пару часов. Я позвоню тебе как-нибудь вечером. Есть ли номер, по которому я могу с вами связаться, или мне просто позвонить в службу поддержки?”


“Выбери время”, - сказал он. “Я встречу тебя перед твоим отелем”.


“Ты не обязан этого делать”.


“Слишком легко сказать "нет" по телефону. Я полагаю, что шансы лучше лицом к лицу. Кроме того, если ответ "да", мы захотим немного поговорить. И ты захочешь от меня немного денег ”.


Я пожал плечами.


“Выбери время”.


“Десять?”


“Перед твоим отелем”.


“Хорошо”, - сказал я. “Если бы мне пришлось ответить сейчас, это было бы ”нет"."


“Тогда хорошо, что у тебя есть время до десяти”.


Он заплатил за кофе. Я не сопротивлялся.


Я вернулся в отель и поднялся в номер. Я пытался мыслить здраво и не мог. Кажется, я тоже не мог усидеть на месте. Я продолжал переходить от кровати к стулу и обратно, задаваясь вопросом, почему я сразу не сказал ему окончательное "нет". Теперь у меня было обострение из-за того, что я продержался до десяти часов, а затем нашел в себе решимость отказаться от того, что он предлагал.


Не слишком задумываясь о том, что я делаю, я надел шляпу и пальто и пошел за угол к "Армстронгу". Я вошел в дверь, не зная, что собираюсь заказать. Я подошел к бару, и Билли начал качать головой, когда увидел, что я иду. Он сказал: “Я не могу служить тебе, Мэтт. Мне чертовски жаль ”.


Я почувствовал, как краска приливает к моему лицу. Я был смущен и я был зол. Я сказал: “О чем ты говоришь? Я кажусь тебе пьяным?”


“Нет”.


“Тогда как, черт возьми, мне здесь дожило до восьмидесяти шести?”


Его глаза избегали моих. “Не я устанавливаю правила”, - сказал он. “Я не говорю, что тебе здесь не рады. Кофе, или кока-колу, или еду, черт возьми, вы ценный давний клиент. Но мне не разрешено продавать вам выпивку.”


“Кто говорит?”


“Босс говорит. Когда ты был здесь прошлой ночью ...


О, Боже. Я сказал: “Я сожалею об этом, Билли. Я скажу тебе правду, у меня была пара плохих ночей. Я даже не знал, что зашел сюда.”


“Не беспокойся об этом”.


Господи, я хотел спрятаться за чем-нибудь. “Я был очень плохим, Билли? Я доставил неприятности?”


“О, черт”, - сказал он. “Ты был пьян, понимаешь? Это случается, верно? Раньше у меня была квартирная хозяйка-ирландка, однажды ночью я пришел с пакетом в руках и извинился на следующий день, а она сказала: ‘Господи, сынок, это могло случиться и с епископом ’. Ты не причинил никаких неприятностей, Мэтт ”.


“Тогда—”


“Смотри”, - сказал он и наклонился вперед. “Я просто повторю то, что мне сказали. Он сказал мне, он сказал, если парень хочет упиться до смерти, я не могу его остановить, и если он хочет зайти сюда, пожалуйста, но я не продаю ему выпивку. Это говорю не я, Мэтт. Я просто повторяю то, что было сказано ”.


“Я понимаю”.


“Если бы это зависело от меня —”


“Я все равно зашел не выпить”, - сказал я. “Я зашел выпить кофе”.


“В таком случае —”


“В таком случае, к черту все это”, - сказал я. “В таком случае, я думаю, что то, чего я хочу, это выпить, и не должно быть так уж сложно найти кого-нибудь, кто согласится продать это мне”.


“Мэтт, не воспринимай это так”.


“Не указывай мне, как это принять”, - сказал я. “Не вешай мне лапшу на уши”.


В той ярости, которую я испытывал, было что-то чистое и приносящее удовлетворение. Я вышел оттуда, мой гнев горел чистым пламенем, и встал на тротуаре, пытаясь решить, куда пойти выпить.


Затем кто-то позвал меня по имени.


Я повернулся. Парень в армейской куртке мягко улыбался мне. Сначала я не мог его вспомнить. Он сказал, что рад меня видеть, и спросил, как у меня дела, и тогда, конечно, я понял, кто это был.


Я сказал: “О, привет, Джим. Думаю, я в порядке.”


“Идешь на собрание? Я пойду с тобой”.


“О”, - сказал я. “Боже, я не думаю, что смогу сделать это сегодня вечером. Я должен увидеть парня ”.


Он просто улыбнулся. Что-то щелкнуло, и я спросил его, была ли его фамилия Фабер.


“Это верно”, - сказал он.


“Ты звонил мне в отель”.


“Просто хотел поздороваться. Ничего важного.”


“Я не узнал название. В противном случае я бы тебе перезвонил ”.


“Конечно. Ты уверен, что не хочешь присоединиться к собранию, Мэтт?”


“Я бы хотел, чтобы я мог. О, Господи.”


Он ждал.


“У меня возникли небольшие проблемы, Джим”.


“Знаешь, это не так уж необычно”.


Я не мог смотреть на него. Я сказал: “Я снова начал пить. Я шел, я не знаю, семь или восемь дней. Потом я начал снова, и у меня все было хорошо, вы знаете, я контролировал это, а потом однажды ночью я попал в беду ”.


“Ты попал в беду, когда подобрал первый”.


“Я не знаю. Может быть.”


“Вот почему я позвонил”, - мягко сказал он. “Я подумал, может быть, тебе не помешала бы небольшая помощь”.


“Ты знал?”


“Ну, ты был в довольно плачевной форме на собрании в понедельник вечером”.


“Я был на собрании?”


“Ты не помнишь, не так ли? У меня было ощущение, что ты был в отключке ”.


“О, мой бог”.


“В чем дело?”


“Я пришел туда пьяный? Я заявился пьяным на собрание анонимных алкоголиков?”


Он рассмеялся. “В твоих устах это звучит как смертный грех. Ты думаешь, ты первый человек, который когда-либо делал это?”


Я хотел умереть. “Но это ужасно”, - сказал я.


“Что такого ужасного?”


“Я никогда не смогу вернуться. Я никогда не смогу войти в ту комнату ”.


“Тебе стыдно за себя, не так ли?”


“Конечно”.


Он кивнул. “Мне всегда было стыдно за свои провалы в памяти. Я не хотел знать о них и всегда боялся того, что мог натворить. Просто для протокола, ты был не так уж плох. Ты не создавал проблем. Ты не заговорил вне очереди. Ты пролил чашку кофе —”


“О, Боже”.


“Это не так, как если бы ты пролил это на кого-нибудь. Ты просто был пьян, вот и все. На случай, если вам интересно, вы, похоже, не очень хорошо проводили время. На самом деле, ты выглядел довольно несчастным.”


Я нашел в себе мужество сказать: “Я попал в больницу”.


“И ты уже вышел?”


“Я выписался сегодня днем. У меня были конвульсии, вот как я туда попал ”.


“Этого хватит”.


Мы прошли немного в тишине. Я сказал: “Я не смог бы остаться на все собрание. В десять часов у меня встреча с парнем ”.


“Ты мог бы остаться на большую часть собрания”.


“Думаю, да”.


Мне казалось, что все уставились на меня. Некоторые люди поздоровались со мной, и я обнаружил, что вижу подтекст в их приветствиях. Другие ничего не сказали, и я решил, что они избегают меня, потому что мое пьянство оскорбило их. Я был так невыносимо застенчив, что хотел выпрыгнуть из собственной кожи.


Я не мог оставаться на своем месте во время квалификации. Я продолжал возвращаться к кофейнику. Я был уверен, что мои постоянные визиты к урне вызывают неодобрение, но меня, казалось, непреодолимо тянуло к ней.


Мой разум продолжал блуждать по своим собственным касательным. Говоривший был пожарным из Бруклина, и у него была очень живая история, но я не мог сосредоточиться на ней. Он рассказал, как все в его пожарной части были заядлыми пьяницами и как всех, кто так не пил, перевели. “Капитан был алкоголиком, и он хотел окружить себя другими алкоголиками”, - объяснил он. “Он обычно говорил: ‘Дайте мне достаточно пьяных пожарных, и я потушу любой пожар’. И он был прав. Чувак, мы бы сделали что угодно, мы бы пошли куда угодно, пошли бы на любые безумные, черт возьми, шансы. Потому что мы были слишком пьяны, чтобы соображать лучше ”.


Это была такая чертова головоломка. Я контролировал свое употребление алкоголя, и это прекрасно работало. За исключением тех случаев, когда этого не произошло.


В перерыве я положил доллар в корзину и пошел к урне за еще одной чашкой кофе. На этот раз мне удалось заставить себя съесть овсяное печенье. Я вернулся на свое место, когда началась дискуссия.


Я продолжал терять нить, но, казалось, это не имело значения. Я слушал так хорошо, как мог, и оставался там так долго, как мог. В четверть одиннадцатого я встал и как можно незаметнее выскользнул за дверь. У меня было ощущение, что все взгляды в этом заведении были прикованы ко мне, и я хотел заверить их всех, что я не собирался выпить, что мне нужно было кое с кем встретиться, что это был деловой вопрос.


Позже до меня дошло, что я мог бы остаться до конца. Собор Святого Павла находился всего в пяти минутах езды от моего отеля. Шанс бы подождал.


Может быть, мне нужен был предлог уйти до того, как настанет моя очередь говорить.


Я был в вестибюле в десять часов. Я увидел, как подъехала его машина, вышел за дверь и пересек тротуар до бордюра. Я открыл дверь, сел внутрь, захлопнул ее.


Он посмотрел на меня.


“Эта вакансия все еще открыта?”


Он кивнул. “Если ты этого хочешь”.


“Я хочу этого”.


Он снова кивнул, включил передачу и отъехал от тротуара.


## Глава 11


Tкольцевая дорога в Центральном парке имеет почти ровно шесть миль в окружности. Мы делали четвертый круг против часовой стрелки, "Кадиллак" двигался без особых усилий. Говорил в основном Ченс. Я достал свой блокнот и время от времени что-то записывал в него.


Сначала он говорил о Ким. Ее родители были финскими иммигрантами, которые поселились на ферме в западном Висконсине. Ближайшим городом любого размера был О-Клер. Ким звали Кираа, и она выросла, доя коров и пропалывая огород. Когда ей было девять лет, ее старший брат начал подвергать ее сексуальному насилию, каждую ночь заходил в ее комнату, что-то делал с ней, заставляя ее делать что-то с ним.


“За исключением одного раза, когда она рассказала эту историю, и это был ее дядя со стороны матери, а в другой раз это был ее отец, так что, возможно, это вообще никогда не происходило вне ее сознания. Или, может быть, так оно и было, и она изменила это, чтобы это не было таким реальным ”.


В младших классах средней школы у нее был роман с риэлтором средних лет. Он сказал ей, что собирается бросить свою жену ради нее. Она собрала чемодан, и они поехали в Чикаго, где пробыли три дня в отеле Palmer House, заказывая еду в номер. Риэлтор напился до слез на второй день и продолжал говорить ей, что разрушает ее жизнь. На третий день он был в лучшем настроении, но на следующее утро она проснулась и обнаружила, что он ушел. В записке объяснялось, что он вернулся к своей жене, что номер оплачен еще на четыре дня и что он никогда не забудет Ким. Вместе с запиской он оставил шестьсот долларов в гостиничном конверте.


Она отсутствовала неделю, посмотрела Чикаго и переспала с несколькими мужчинами. Двое из них дали ей денег, не дожидаясь просьбы. Она собиралась спросить остальных, но не смогла заставить себя сделать это. Она думала о возвращении на ферму. Затем, в свой последний вечер в Palmer House, она подцепила другого постояльца отеля, нигерийского делегата на какой-то торговой конференции.


“Это сожгло за ней мосты”, - сказал Шанс. “Переспать с черным мужчиной означало, что она не сможет вернуться на ферму. Первым делом на следующее утро она пошла и села на автобус до Нью-Йорка.”


У нее все было не так в жизни, пока он не забрал ее у Даффи и не поселил в ее собственной квартире. У нее была внешность и выправка для торговли экипажами, и это было хорошо, потому что у нее не было суеты, чтобы добиться успеха на улице.


“Она была ленивой”, - сказал он и на мгновение задумался. “Шлюхи ленивы”.


На него работали шесть женщин. Теперь, после смерти Ким, у него было пять. Он несколько мгновений говорил о них в общих чертах, затем перешел к делам, указав имена, адреса, номера телефонов и личные данные. Я сделал много заметок. Мы закончили четвертый круг по парку, и он свернул направо, выехал на Западную Семьдесят вторую улицу, проехал два квартала и притормозил у обочины.


“Подожди минутку”, - сказал он.


Я оставался там, где был, пока он звонил из будки на углу. Он оставил мотор на холостом ходу. Я просмотрел свои записи и попытался увидеть закономерность в обрывках и фрагментах, которые мне дали.


Ченс вернулся к машине, проверил зеркало, развернул нас в ловком, хотя и незаконном развороте. “Просто уточняю у своей службы”, - сказал он. “Просто поддерживаю связь”.


“У тебя должен быть телефон в машине”.


“Слишком сложно”.


Он поехал в центр города и на восток, остановившись рядом с пожарным гидрантом перед многоквартирным домом из белого кирпича на Семнадцатой улице между Второй и третьей. “Время сбора”, - сказал он мне. Он снова оставил мотор работать на холостом ходу, но на этот раз прошло пятнадцать минут, прежде чем он появился снова, бодро прошествовав мимо швейцара в ливрее и проворно скользнув за руль.


“Это место Донны”, - сказал он. “Я рассказывал тебе о Донне”.


“Поэт”.


“Она вся взволнована. Два ее стихотворения были одобрены этим журналом в Сан-Франциско. Она получит шесть бесплатных экземпляров издания, в котором опубликованы стихи. Это столько, сколько она получит, всего лишь копии журнала ”.


Перед нами загорелся красный свет. Он затормозил для этого, посмотрел налево и направо, затем проехал на светофоре.


“Пару раз, - сказал он, - ее стихи публиковались в журналах, которые платят вам за них. Однажды она получила двадцать пять долларов. Это лучшее, что она когда-либо делала ”.


“Звучит как трудный способ зарабатывать на жизнь”.


“Поэт не может заработать никаких денег. Шлюхи ленивы, но эта не ленива, когда дело доходит до ее стихов. Она готова сидеть шесть или восемь часов, чтобы правильно подобрать слова, и у нее всегда есть дюжина пачек стихотворений по почте. Они возвращаются из одного места, а она отправляет их куда-то еще. Она тратит на почтовые расходы больше, чем они когда-либо заплатят ей за стихи ”. Он на мгновение замолчал, затем тихо рассмеялся. “Ты знаешь, сколько денег я только что снял с Донны? Восемьсот долларов, и это только за последние два дня. Конечно, бывают дни, когда ее телефон не звонит ни разу.”


“Но в среднем получается довольно неплохо”.


“Платят лучше, чем стихи”. Он посмотрел на меня. “Хочешь прокатиться?”


“Разве не этим мы занимались?”


“Мы ходим кругами”, - сказал он. “Теперь я собираюсь перенести тебя в совершенно другой мир”.


Мы проехали по Второй авеню, через Нижний Ист-Сайд и по Уильямсбургскому мосту в Бруклин. Съезжая с моста, мы сделали достаточно поворотов, чтобы сбить меня с толку, и дорожные знаки не очень помогли. Я не узнал названий. Но я наблюдал, как еврейский район меняется с итальянского на польский, и у меня было четкое представление о том, где мы находимся.


На темной, тихой улице, застроенной каркасными домами на две семьи, Ченс притормозил перед трехэтажным кирпичным строением с гаражной дверью посередине. Он использовал пульт дистанционного управления, чтобы поднять дверь, а затем закрыл ее после того, как мы въехали. Я последовал за ним вверх по лестнице в просторную комнату с высоким потолком.


Он спросил, знаю ли я, где мы находимся. Я угадал Гринпойнт. “Очень хорошо”, - сказал он. “Я думаю, ты знаешь Бруклин”.


“Я не очень хорошо знаю эту часть этого. Вывески мясного рынка, рекламирующие kielbasa, были наводкой.”


“Я думаю. Знаешь, в чьем доме мы находимся? Вы когда-нибудь слышали о докторе Казимире Левандовски?”


“Нет”.


“Нет причин, по которым ты должен был умереть. Он старый парень. На пенсии, прикован к инвалидному креслу. Тоже эксцентричный. Держится особняком. Это место раньше было пожарной частью.”


“Я думал, что это должно было быть что-то в этом роде”.


“Два архитектора купили его несколько лет назад и переделали. Они в значительной степени распотрошили интерьер и начали с нуля. Должно быть, у них было несколько долларов для игры, потому что они не срезали много углов. Посмотри на полы. Посмотри на оконную лепнину.” Он указывал на детали, комментировал их. “Потом они устали от этого места или друг от друга, я не знаю от чего, и они продались старому доктору Левандовски”.


“И он живет здесь?”


“Его не существует”, - сказал он. Его манера речи постоянно менялась, от гетто к университету и обратно. “Соседи никогда не видят старого дока. Они просто видят его верного чернокожего слугу, и все, что они видят, как он делает, это въезжает и выезжает. Это мой дом, Мэтью. Могу я устроить тебе экскурсию за десять центов?”


Это было отличное место. На верхнем этаже был тренажерный зал, полностью оборудованный гантелями и тренажерами, а также сауной и джакузи. Его спальня была на том же этаже, а кровать, покрытая меховым покрывалом, находилась в центре под потолочным окном. В библиотеке на втором этаже была целая стена книг и восьмифутовый бильярдный стол.


Повсюду были африканские маски и случайные группы отдельно стоящих африканских скульптур. Время от времени Шанс указывал на произведение, называя племя, которое его создало. Я упомянул, что видел африканские маски в квартире Ким.


“Маски общества Поро”, - сказал он. “Из племени Дан. Я храню одну или две африканские вещицы в квартирах всех моих девочек. Не самые ценные вещи, конечно, но и не хлам. У меня нет никакого хлама ”.


Он снял со стены довольно грубо сделанную маску и представил ее для моего ознакомления. Отверстия для глаз были квадратными, все черты геометрически точными, общий эффект мощным в своей примитивности. “Это догоны”, - сказал он. “Держись за это. Вы не можете оценить скульптуру одними глазами. Руки должны участвовать. Давай, разберись с этим ”.


Я забрал у него маску. Его вес оказался больше, чем я ожидал. Древесина, из которой это сделано, должно быть, была очень плотной.


Он взял телефон с низкого столика из тикового дерева и набрал номер. Он сказал: “Привет, дорогая. Есть сообщения?” Он послушал мгновение, затем положил трубку. “Тишина и покой, - сказал он, - Может, мне сварить кофе?”


“Нет, если это доставит какие-то проблемы”.


Он заверил меня, что это не так. Пока варился кофе, он рассказал мне о своей африканской скульптуре, о том, что мастера, создавшие ее, не считали свою работу искусством. “Все, что они делают, имеет определенную функцию”, - объяснил он. “Это охранять свой дом, или отгонять духов, или использовать в определенном племенном обряде. Если в маске больше нет силы, ее выбросят, и кто-нибудь вырежет новую. Старое - это мусор, ты сжигаешь его или выбрасываешь, потому что оно никуда не годится ”.


Он рассмеялся. “Затем пришли европейцы и открыли для себя африканское искусство. Некоторые из этих французских художников черпали вдохновение в племенных масках. Сейчас у вас сложилась ситуация, когда резчики по дереву в Африке тратят все свое время на изготовление масок и статуэток для экспорта в Европу и Америку. Они придерживаются старых форм, потому что этого хотят их клиенты, но это забавная вещь. Их работа никуда не годится. В этом нет никакого чувства. Это не реально. Ты смотришь на это и берешь в руки, и делаешь то же самое с настоящей вещью, и ты сразу видишь разницу. Если у тебя есть хоть какие-то чувства к этому материалу. Забавно, не правда ли?”


“Это интересно”.


“Если бы у меня был какой-нибудь хлам, я бы тебе показал, но у меня его нет. Я купил несколько, когда только начинал. Вы должны совершать ошибки, чтобы развить в себе это чувство. Но я избавился от этого хлама, сжег его там в камине ”. Он улыбнулся. “Самая первая вещь, которую я купил, она до сих пор у меня. Это висит в спальне. Маска Дэна. Общество Поро. Я ни хрена не знал об африканском искусстве, но увидел его в антикварном магазине, и мне понравилась художественная целостность маски ”. Он остановился и покачал головой. “Черт возьми, я сделал. Случилось так, что я посмотрел на этот кусок гладкого черного дерева и увидел себя в зеркале. Я увидел себя, я увидел своего отца, я оглядывался назад через проклятые века. Ты понимаешь, о чем я говорю?”


“Я не уверен”.


“Черт. Может быть, я тоже не знаю.” Он покачал головой. “Как ты думаешь, что бы с этим сделал один из тех старых резчиков? Он говорил: ‘Черт, зачем этому сумасшедшему ниггеру все эти старые маски? Зачем он пошел и развесил их по всей чертовой стене?’ Кофе готов. Ты выбираешь черный, верно?”


Он сказал: “В любом случае, как детективу вести расследование? С чего ты начнешь?”


“Ходя вокруг и разговаривая с людьми. Если Ким не была случайно убита маньяком, ее смерть выросла из ее жизни ”. Я постучал по своему блокноту. “Ты многого не знаешь о ее жизни”.


“Наверное”.


“Я поговорю с людьми и посмотрю, что они смогут мне сказать. Может быть, это сойдется воедино и куда-нибудь укажет. Может быть, и нет.”


“Мои девочки поймут, что с тобой круто разговаривать”.


“Это поможет”.


“Не то чтобы они обязательно что-то знали, но если они знают”.


“Иногда люди знают вещи, не подозревая, что они их знают”.


“И иногда они рассказывают, не зная, что рассказали”.


“Это тоже правда”.


Он встал, положил руки на бедра. “Знаешь, - сказал он, - я не думал приводить тебя сюда. Я не думал, что тебе нужно знать об этом доме. И я привел тебя, даже когда ты не просил ”.


“Это настоящий дом”.


“Спасибо тебе”.


“На Ким это произвело впечатление?”


“Она никогда этого не видела. Ни один из них никогда не умирал. Раз в неделю сюда приходит пожилая немка убираться. Заставляет все место сиять. Она единственная женщина, которая когда-либо была в этом доме. В любом случае, поскольку это принадлежало мне, а архитекторы, которые здесь жили, не очень-то жаловали женщин. Вот и последний кофе.”


Это был ужасно вкусный кофе. Я уже перебрал всего этого, но это было слишком вкусно, чтобы отказаться. Когда я похвалил его ранее, он сказал мне, что это смесь ямайской голубой горы и темной обжаренной колумбийской фасоли. Он предложил мне фунт этого, и я сказал ему, что от этого не будет много пользы в гостиничном номере.


Я потягивал кофе, пока он делал еще один звонок в свою службу. Когда он повесил трубку, я сказал: “Вы не хотите дать мне номер здесь? Или это единственный секрет, который ты хочешь сохранить?”


Он рассмеялся. “Я здесь бываю не так уж часто. Будет проще, если вы просто позвоните в службу поддержки.”


“Хорошо”.


“И это число тебе мало что даст. Я и сам этого не знаю. Мне пришлось бы взглянуть на старый телефонный счет, чтобы убедиться, что я все правильно рассчитал. И если бы ты набрал его, ничего бы не произошло ”.


“Почему это?”


“Потому что колокола не зазвонят. Телефоны предназначены для того, чтобы звонить. Когда я обустраивал это место, я подключил телефонную связь и установил добавочные номера, чтобы всегда быть рядом с телефоном, но я никому не давал номер. Даже не моя служба, ни кто-либо другой ”.


“И?”


“И однажды вечером я был здесь, кажется, играл в бильярд, и зазвонил чертов телефон. Мне нравится прыгать. Кто-то хотел знать, хочу ли я подписаться на New York Times. Затем, два дня спустя, мне позвонили еще раз, и это был неправильный номер, и я понял, что единственные звонки, которые я когда-либо получу, - это неправильные номера и кто-то что-то продает, и я взял отвертку, обошел и открыл каждый из телефонов, и там есть маленькая кнопочка, которая звонит, когда ток проходит по определенному проводу, и я просто снял маленькую кнопочку с каждого из телефонов. Я однажды набрал номер с другого телефона, и ты думаешь, что он звонит, потому что никто не знает, что хлопушка ушла, но в этом доме не звонит звонок ”.


“Умно”.


“Дверного звонка тоже нет. Есть такая штука, в которую ты звонишь у двери снаружи, но она ни к чему не подключена. Эту дверь ни разу не открывали с тех пор, как я переехал, и в окна ничего не видно, и везде установлена охранная сигнализация. Не то чтобы в Гринпойнте, таком приятном польском районе, как этот, было много краж со взломом, но старый доктор Левандовски любит свою безопасность и уединение.”


“Я думаю, он знает”.


“Я здесь редко бываю, Мэтью, но когда за мной закрывается дверь гаража, это отгораживает весь мир. Меня здесь ничто не трогает. Ничего.”


“Я удивлен, что ты привел меня сюда”.


“Я тоже”.


Мы приберегли деньги напоследок. Он спросил, сколько я хочу. Я сказал ему, что хочу две с половиной тысячи долларов.


Он спросил, что это дало.


“Я не знаю”, - сказал я. “Я не беру почасовую оплату и не слежу за своими расходами. Если я выложу много денег или если это будет продолжаться слишком долго, я могу попросить у тебя еще денег. Но я не собираюсь посылать вам счет и не собираюсь подавать на вас в суд, если вы не заплатите ”.


“Ты держишь все это очень неформально”.


“Это верно”.


“Мне это нравится. Наличные на кону и никаких чеков. Я не против заплатить определенную цену. Женщины приносят много денег, но и многое приходится выбрасывать. Аренда. Эксплуатационные расходы. Выплаты. Ты поселил шлюху в здании, ты платишь за здание. Вы не можете дать швейцару двадцать долларов на Рождество и оставить все как есть, как и любой другой жилец. Это больше похоже на двадцать в месяц и сотню на Рождество, и это одинаково для всех сотрудников здания. Это складывается.”


“Это должно быть”.


“Но многое еще осталось. И я не трачу деньги на кокаин или азартные игры. Что ты сказал? Две с половиной тысячи? Я заплатил вдвое больше за маску догона, которую дал тебе подержать. Я заплатил 6200 долларов, плюс аукционные галереи берут с покупателей 10-процентную комиссию в эти дни. К чему это приведет? $6,820. И потом, есть налог с продаж.”


Я ничего не сказал. Он сказал: “Черт, я не знаю, что я доказываю. Что я богатый ниггер, я полагаю. Подожди здесь минутку.” Он вернулся с пачкой сотенных и отсчитал двадцать пять из них. Использованные купюры, не в порядке. Я задавался вопросом, сколько наличных он держал дома, сколько обычно носил при себе. Много лет назад я знал ростовщика, который взял за правило никогда не выходить за дверь с менее чем десятью тысячами долларов в кармане. Он не держал это в секрете, и все, кто его знал, знали о свитке, который он носил.


Никто и никогда не пытался отнять это у него.


Он отвез меня домой. Обратно мы поехали другим маршрутом, через мост Пуласки в Квинс и через туннель на Манхэттен. Никто из нас почти не разговаривал, и где-то по пути я, должно быть, задремал, потому что ему пришлось положить руку мне на плечо, чтобы разбудить меня.


Я моргнул, выпрямился на своем месте. Мы стояли на обочине перед моим отелем.


“Служба доставки от двери до двери”, - сказал он.


Я вышел и встал на обочине. Он подождал, пока проедет пара такси, затем развернулся. Я смотрел, пока Кадиллак не скрылся из виду.


Мысли боролись в моем мозгу, как измученные пловцы. Я слишком устал, чтобы думать. Я пошел спать.


## Глава 12


“Я я не так уж хорошо ее знал. Я встретил ее примерно год назад в салоне красоты, и мы вместе выпили по чашечке кофе, и, читая между строк ее разговора, я понял, что она не леди из Avon. Мы обменивались номерами и время от времени разговаривали по телефону, но так и не сблизились. Затем, когда бы это ни было, пару недель назад, она позвонила и захотела встретиться. Я был удивлен. Мы не выходили на связь в течение нескольких месяцев ”.


Мы были в квартире Элейн Марделл на Пятьдесят первой между Первой и второй. Белый ворсистый ковер на полу, смелые абстрактные картины маслом на стенах, что-то безобидное в стереосистеме. Я выпил чашечку кофе. Элейн пила диетическую содовую.


“Чего она хотела?”


“Она сказала мне, что уходит от своего сутенера. Она хотела уйти, не пострадав. И вот тут-то ты и появился, помнишь?”


Я кивнул. “Почему она пришла к тебе?”


“Я не знаю. У меня было ощущение, что у нее не так уж много друзей. Это было не то, о чем она могла бы поговорить с кем-то из других девушек Ченса, и она, вероятно, не захотела бы обсуждать это с кем-то, кто вообще ушел из жизни. И она была молода, вы знаете, по сравнению со мной. Возможно, она видела во мне что-то вроде мудрой старой тети ”.


“Это ты, все верно”.


“Разве это не просто? Сколько ей было, около двадцати пяти?”


“Она сказала двадцать три. По-моему, в газетах говорилось о двадцати четырех.”


“Господи, это молодость”.


“Я знаю”.


“Еще кофе, Мэтт?”


“Я в порядке”.


“Знаешь, почему я думаю, что она выбрала меня для этого небольшого разговора? Я думаю, это потому, что у меня нет сутенера ”. Она устроилась поудобнее на своем сиденье, распрямляя и перекрещивая ноги. Я вспомнил другие случаи в этой квартире, когда один из нас сидел на диване, другой - в кресле Имса, такая же ненавязчивая музыка смягчала острые углы комнаты.


Я сказал: “У тебя никогда не было ни одного, не так ли?”


“Нет”.


“А большинство девушек?”


“Те, кого она знала, умерли. Я думаю, тебе в значительной степени придется умереть на улице. Кто-то должен защищать ваше право на определенный угол и вносить за вас залог, когда вас арестуют. Когда ты работаешь в такой квартире, ну, это совсем другое. Но даже в этом случае у большинства проституток, которых я знаю, есть парни ”.


“Это то же самое, что сутенер?”


“О, нет. Парень не управляет группой девушек. Он просто случайно твой парень. И ты не отдаешь ему свои деньги. Но ты покупаешь ему много вещей, просто потому, что тебе так хочется, и ты помогаешь наличными, когда у него возникают трудности в жизни, или если есть какая-то возможность для бизнеса, которой он хочет воспользоваться, или потому, что ему нужен небольшой заем, и, боже, не похоже, что ты давал ему деньги. Вот что такое парень ”.


“Что-то вроде сутенера с одной женщиной”.


“Вроде того, за исключением того, что каждая девушка клянется, что ее парень другой, у нее другие отношения, и что никогда не меняется, так это то, кто зарабатывает деньги и кто их тратит”.


“И у тебя никогда не было сутенера, не так ли? Или парень?”


“Никогда. Однажды мне гадали по руке, и женщина, которая это делала, была впечатлена. ‘У тебя двойная линия головы, дорогой", - сказала она мне. ‘Твоя голова управляет твоим сердцем’. “ Она подошла, показала мне свою руку. “Это вот эта строчка, прямо здесь. Видишь?”


“По-моему, выглядит неплохо”.


“Чертовски верно”. Она вернулась за своим стаканом содовой, затем подошла и села на диван рядом со мной. Она сказала: “Когда я узнала, что случилось с Ким, первое, что я сделала, это позвонила тебе. Но тебя там не было ”.


“Я так и не получил сообщение”.


“Я не оставил ни одного. Я повесил трубку и позвонил знакомому турагенту. Пару часов спустя я был в самолете на Барбадос ”.


“Ты боялся, что ты был в чьем-то списке?”


“Вряд ли это так. Я просто подумал, что ее убил Шанс. Я не думал, что он начнет убивать всех ее друзей и родственников. Нет, я просто знал, что пришло время сделать перерыв. Неделя в прибрежном отеле. Немного солнца днем, немного рулетки ночью и достаточно музыки со стальными барабанами и танцев limbo, чтобы удержать меня надолго ”.


“Звучит заманчиво”.


“Во второй вечер я встретил парня на коктейльной вечеринке у бассейна. Он остановился в соседнем отеле. Очень милый парень, юрист по налогам, развелся полтора года назад, а затем пережил небольшой тяжелый роман с кем-то, кто был слишком молод для него, и теперь он пережил это, и с кем он встречается, кроме меня ”.


“И?”


“И у нас был приятный маленький роман до конца недели. Долгие прогулки по пляжу. Подводное плавание, теннис. Романтические ужины. Выпиваем на моей террасе. У меня была терраса с видом на море”.


“Здесь у вас есть один, смотрящий на Ист-Ривер”.


“Это не одно и то же. Мы отлично провели время, Мэтт. Хороший секс тоже. Я думал, что у меня будет своя работа, знаете, изображать застенчивость. Но мне не нужно было действовать. Я был застенчив, а потом преодолел свою застенчивость ”.


“Ты не сказал ему —”


“Ты шутишь? Конечно, нет. Я сказал ему, что работаю для художественных галерей. Я реставрирую картины. Я независимый эксперт по реставрации произведений искусства. Он подумал, что это действительно увлекательно, и у него было много вопросов. Было бы проще, если бы у меня хватило ума выбрать что-нибудь более банальное, но, видите ли, я хотел, чтобы это было увлекательно ”.


“Конечно”.


Она держала руки на коленях и смотрела на них. На ее лице не было морщин, но годы начинали сказываться на тыльной стороне ее рук. Мне было интересно, сколько ей лет. Тридцать шесть? Тридцать восемь?


“Мэтт, он хотел увидеть меня в городе. Мы не говорили друг другу, что это любовь, ничего подобного, но было такое чувство, что у нас может быть что-то, что может куда-то привести, и он хотел проследить за этим и посмотреть, к чему это приведет. Он живет в Меррике. Ты знаешь, где это?”


“Конечно, на острове. Это не так далеко от того места, где я жил раньше ”.


“Хорошо ли там, снаружи?”


“Части этого очень приятные”.


“Я дал ему фальшивый номер. Он знает мое имя, но телефона здесь нет в списке. Я ничего о нем не слышал и не надеюсь услышать. Я хотела неделю на солнце и немного приятного романа, и это то, что у меня было, но время от времени я думаю, что могла бы позвонить ему и придумать что-нибудь насчет неправильного номера. Я мог бы солгать, чтобы выпутаться из этого ”.


“Возможно”.


“Но ради чего? Я могла бы даже солгать, чтобы стать его женой, или девушкой, или еще кем-нибудь. И я мог бы отказаться от этой квартиры и выбросить мою книгу Джона в мусоросжигатель. Но ради чего?” Она посмотрела на меня. “У меня хорошая жизнь. Я экономлю свои деньги. Я всегда экономил свои деньги ”.


“И вложил это”, - вспомнил я. “Недвижимость, не так ли? Многоквартирные дома в Квинсе?”


“Не только королевы. Я мог бы уйти на пенсию сейчас, если бы пришлось, и я бы прекрасно справился. Но почему я должна хотеть уйти на пенсию и что мне нужно с парнем?”


“Почему Ким Даккинен хотел уйти в отставку?”


“Это то, чего она хотела?”


“Я не знаю. Почему она хотела уйти из Chance?”


Она обдумала это, покачала головой. “Я никогда не спрашивал”.


“Я тоже”.


“Я никогда не мог понять, зачем девушке вообще нужен сутенер, поэтому мне не нужны объяснения, когда кто-то говорит мне, что хочет от него избавиться”.


“Была ли она влюблена в кого-нибудь?”


“Ким? Могло быть. Она не упомянула об этом, если и была.”


“Она планировала уехать из города?”


“У меня не сложилось такого впечатления. Но она бы не сказала мне, если бы это было так, не так ли?”


“Черт возьми”, - сказал я. Я ставлю свою пустую чашку на крайний столик. “У нее были какие-то отношения с кем-то. Я просто хотел бы знать, кто ”.


“Почему?”


“Потому что это единственный способ, которым я собираюсь выяснить, кто ее убил”.


“Ты думаешь, так это работает?”


“Обычно так и происходит”.


“Предположим, меня завтра убьют. Что бы ты сделал?”


“Наверное, я бы послал цветы”.


“Серьезно”.


“Серьезно? Я бы проверил налоговых юристов из Merrick.”


“Вероятно, есть несколько из них, ты так не думаешь?”


“Могло быть. Я не думаю, что слишком много тех, кто провел неделю на Барбадосе в этом месяце. Вы сказали, что он остановился в следующем отеле на пляже от вас? Я не думаю, что его было бы трудно найти, или что у меня было бы много проблем связать его с тобой.”


“Ты бы действительно сделал все это?”


“Почему бы и нет?”


“Никто бы тебе не заплатил”.


Я рассмеялся. “Ну, ты и я, мы прошли долгий путь, Элейн”.


И мы это сделали. Когда я служил в полиции, у нас была договоренность. Я помог ей, когда ей нужна была помощь, которую мог оказать полицейский, будь то с законом или с неуправляемым Джоном. Она, в свою очередь, была доступна мне, когда я хотел ее. Во что, внезапно подумал я, это меня превратило? Не сутенер и не бойфренд, но что?


“Мэтт? Почему Шанс нанял тебя?”


“Чтобы выяснить, кто ее убил”.


“Почему?”


Я подумал о причинах, которые он привел. “Я не знаю”, - сказал я.


“Почему ты взялся за эту работу?”


“Я могу использовать деньги, Элейн”.


“Тебя не так уж сильно волнуют деньги”.


“Конечно, хочу. Пришло время мне начать обеспечивать свою старость. Я положил глаз на эти многоквартирные дома в Квинсе ”.


“Очень смешно”.


“Держу пари, ты какая-нибудь домовладелица. Держу пари, им нравится, когда ты приходишь, чтобы забрать арендную плату ”.


“Есть управляющая фирма, которая обо всем этом заботится. Я никогда не вижу своих жильцов ”.


“Лучше бы ты мне этого не говорил. Ты только что разрушил великолепную фантазию ”.


“Держу пари”.


Я сказал: “Ким уложила меня в постель после того, как я закончил за нее работу. Я пошел к ней, и она заплатила мне, а потом мы отправились в постель ”.


“И?”


“Это было почти как подсказка. Дружеский способ сказать спасибо ”.


“Лучше, чем десять долларов на Рождество”.


“Но сделала бы она это? Если у нее были отношения с кем-то, я имею в виду. Неужели она просто легла бы со мной в постель ради всего этого?”


“Мэтт, ты кое о чем забываешь”.


На мгновение она стала похожа на чью-то мудрую старую тетушку. Я спросил, что я забыл.


“Мэтт, она была проституткой”.


“Ты была проституткой на Барбадосе?”


“Я не знаю”, - сказала она. “Может быть, я был, а может быть, и нет. Но я могу рассказать тебе вот что. Я был чертовски рад, когда брачный танец закончился и мы оказались вместе в постели, потому что для разнообразия я знал, что делаю. И ложиться в постель с парнями - это то, что я делаю ”.


Я на мгновение задумался. Затем я сказал: “Когда я звонил ранее, ты сказал дать тебе час. Не приходить сразу.”


“И что?”


“Потому что у тебя был забронирован номер на двоих?”


“Ну, это был не счетчик”.


“Тебе нужны были деньги?”


“Нужны ли мне были деньги? Что это за вопрос? Я взял деньги”.


“Но ты бы заплатил за аренду и без этого”.


“И я бы не пропустила ни одного приема пищи, и мне не пришлось бы надевать колготки с потеками. Что все это значит?”


“Итак, ты видел парня сегодня, потому что это то, чем ты занимаешься”.


“Я полагаю”.


“Ну, ты же сам спросил, почему я взялся за эту работу”.


“Это то, что ты делаешь”, - сказала она.


“Что-то вроде этого”.


Она подумала о чем-то и рассмеялась. Она сказала: “Когда умирал Генрих Гейне — немецкий поэт?”


“Да?”


“Когда он умирал, он сказал: ‘Бог простит меня. Это его профессия“.


“Это неплохо”.


“На немецком, наверное, даже лучше. Я бью, а ты обнаруживаешь, и Бог прощает ”. Она опустила глаза. “Я просто надеюсь, что Он это сделает”, - сказала она. “Когда настанет моя очередь в бочке, я надеюсь, Он не уедет на выходные на Барбадос”.


## Глава 13


Wкогда я уходил от Элейн, небо темнело, а улицы были забиты машинами в час пик. Снова шел дождь, назойливая морось, которая заставляла пассажиров ползти. Я посмотрел на вздувшуюся реку машин и подумал, не работает ли в одной из них налоговый юрист Элейн. Я думал о нем и пытался угадать, как он мог отреагировать, когда номер, который она ему дала, оказался поддельным.


Он мог бы найти ее, если бы захотел. Он знал ее имя. Телефонная компания не дала бы ее незарегистрированный номер, но ему не нужно было иметь слишком хорошие связи, чтобы найти кого-то, кто мог бы вытянуть это из них для него. В противном случае он мог бы без особых проблем отследить ее через ее отель. Они могли бы сообщить ему ее туристическое агентство, и где-нибудь по ходу дела он мог бы узнать ее адрес. Я был полицейским, я автоматически думал о подобных вещах, но неужели никто не мог установить подобную связь? Мне это не показалось ужасно сложным.


Возможно, ему было больно, когда ее номер оказался фальшивым. Возможно, знание того, что она не хотела его видеть, удержало бы его от желания видеть ее. Но разве его первой мыслью не было бы, что ошибка могла быть случайностью? Затем он попробует получить информацию и, возможно, догадается, что недоступный номер отличается от того, что она ему дала, не более чем на пару перенесенных цифр. Так почему бы ему не заняться этим?


Может быть, он вообще никогда ей не звонил, даже не узнал, что номер был фальшивый. Возможно, он выбросил ее номер в туалете самолета по пути домой к жене и детям.


Возможно, время от времени у него бывали моменты, когда он испытывал чувство вины, думая о художнице-реставраторе, ожидающей его звонка у телефона. Может быть, он поймал бы себя на том, что сожалеет о своей поспешности. В конце концов, не нужно было выбрасывать ее номер. Возможно, он смог бы время от времени устраивать ей свидания. Нет причин, по которым она должна была узнавать о жене и детях. Черт возьми, она, вероятно, была бы благодарна, если бы кто-нибудь оторвал ее от тюбиков с краской и скипидара.


На полпути домой я зашел в гастроном и заказал суп, сэндвич и кофе. В Посте была странная история. Два соседа в Квинсе месяцами ссорились из-за собаки, которая лаяла в отсутствие хозяина. Предыдущей ночью владелец выгуливал собаку, когда животное справило нужду на дереве перед соседским домом. Сосед случайно наблюдал за происходящим и выстрелил в собаку из окна верхнего этажа из лука и стрел. Владелец собаки побежал обратно в свой дом и вышел с Walther P-38, сувениром времен Второй мировой войны. Сосед также выбежал на улицу со своим луком и стрелами, и владелец собаки застрелил его. Соседу был восемьдесят один, владельцу собаки - шестьдесят два, и двое мужчин жили бок о бок в Литтл-Нек более двадцати лет. Возраст пса не был указан, но в газете была его фотография, натягивающая поводок в руках полицейского в форме.


Северный Мидтаун находился в нескольких кварталах от моего отеля. Дождь все так же лил без особого энтузиазма, когда я пришел туда тем вечером, вскоре после девяти. Я остановился у стойки регистрации, и молодой парень с усами и высушенными феном волосами указал мне на лестницу. Я поднялся на один пролет и нашел комнату детективного отдела. За столами сидели четверо полицейских в штатском, еще пара в дальнем конце смотрели что-то по телевизору. Трое молодых чернокожих мужчин в изоляторе временного содержания обратили некоторое внимание, когда я вошел, затем потеряли интерес, когда увидели, что я не их адвокат.


Я подошел к ближайшему столу. Лысеющий коп поднял глаза от отчета, который он печатал. Я сказал ему, что у меня назначена встреча с детективом Дуркиным.


Полицейский за другим столом поднял глаза и поймал мой взгляд. “Вы, должно быть, Скаддер”, - сказал он. “Я Джо Даркин”.


Его рукопожатие было чересчур крепким, почти тестом на мужественность. Он указал мне на стул и сел сам, затушил сигарету в переполненной пепельнице, зажег новую, откинулся на спинку и посмотрел на меня. Его глаза были того бледно-серого оттенка, который вам ничего не показывает.


Он сказал: “Там все еще идет дождь?”


“Время от времени”.


“Отвратительная погода. Хочешь кофе?”


“Нет, спасибо”.


“Что я могу для тебя сделать?”


Я сказал ему, что хотел бы посмотреть все, что он сможет мне показать по делу об убийстве Ким Даккинен.


“Почему?”


“Я сказал кое-кому, что займусь этим”.


“Ты сказал кому-нибудь, что разберешься в этом? Ты хочешь сказать, что у тебя есть клиент?”


“Можно сказать и так”.


“Кто?”


“Я не могу тебе этого сказать”.


На его челюсти сбоку дернулся мускул. Ему было около тридцати пяти и несколько фунтов лишнего веса, достаточно, чтобы он выглядел немного старше своих лет. У него еще не выпали волосы, и они были темно-каштановыми, почти черными. Он носил их зачесанными вниз на голове. Ему следовало одолжить фен у парня внизу.


Он сказал: “Ты не можешь этого скрывать. У вас нет лицензии, и это не было бы конфиденциальной информацией, даже если бы у вас была.”


“Я не знал, что мы были в суде”.


“Мы не такие. Но ты приходишь сюда и просишь об одолжении —”


Я пожал плечами. “Я не могу назвать вам имя моего клиента. Он заинтересован в том, чтобы ее убийцу поймали. Вот и все.”


“И он думает, что это произойдет быстрее, если он наймет тебя”.


“Очевидно”.


“Ты тоже так думаешь?”


“Я думаю, что мне нужно зарабатывать на жизнь”.


“Иисус”, - сказал он. “А кто не хочет?”


Я сказал правильные вещи. Теперь я не представлял угрозы. Я был просто парнем, который делал все возможное и пытался заработать доллар. Он вздохнул, хлопнул ладонью по крышке своего стола, встал и пересек комнату к ряду картотечных шкафов. Он был коренастого телосложения, с кривыми ногами, с закатанными рукавами и расстегнутым воротником, и ходил раскачивающейся походкой моряка. Он принес папку manila accordion, плюхнулся в кресло, нашел в папках фотографию и бросил ее на стол.


“Вот”, - сказал он. “Полюбуйтесь своими глазами”.


Это была черно-белая глянцевая фотография Ким пять на семь, но если бы я этого не знал, я не понимаю, как я мог бы ее узнать. Я посмотрел на картинку, поборол приступ тошноты и заставил себя продолжать смотреть на нее.


“Над ней действительно поработали”, - сказал я.


“Он нанес ей шестьдесят шесть ударов тем, что, по мнению доктора, вероятно, было мачете или чем-то подобным. Как тебе работа счетовода? Я не знаю, как они это делают. Клянусь, это работа похуже той, что была у меня ”.


“Вся эта кровь”.


“Будь благодарен, что видишь это в черно-белом варианте. Это было хуже по цвету ”.


“Я могу себе представить”.


“Он задел артерии. Ты делаешь это, у тебя брызжет кровь, ты заливаешь кровью всю комнату. Я никогда не видел столько крови ”.


“Должно быть, он весь перепачкался кровью”.


“Этого никак не избежать”.


“Тогда как он выбрался оттуда так, что никто не заметил?”


“Той ночью было холодно. Допустим, у него было пальто, он бы надел его поверх всего остального, что было на нем надето ”. Он затянулся сигаретой. “Или, может быть, на нем не было никакой одежды, когда он проделывал с ней этот номер. Черт возьми, она была в своем праздничном костюме, может быть, он не хотел чувствовать себя слишком разодетым. Потом все, что ему нужно было сделать, это принять душ. Там была прекрасная ванная комната, и у него было все время в мире, так почему бы не воспользоваться ею?”


“Использовались ли полотенца?”


Он посмотрел на меня. Серые глаза по-прежнему оставались непроницаемыми, но я почувствовал немного больше уважения в его поведении. “Я не помню никаких грязных полотенец”, - сказал он.


“Я не думаю, что это то, на что вы обратили бы внимание, не с такой сценой, как эта, в одной комнате”.


“Тем не менее, их следует инвентаризировать”. Он пролистал файл. “Вы знаете, что они делают, они все фотографируют, и все, что может оказаться уликой, упаковывается, маркируется и проходит инвентаризацию. Затем это отправляется на склад, и когда приходит время готовить дело, никто не может его найти.” Он на мгновение закрыл папку, наклонился вперед. “Ты хочешь кое-что услышать? Две-три недели назад мне позвонила моя сестра. Она и ее муж живут в Бруклине. Участок Мидвуда. Ты знаком с местностью?”


“Я был таким”.


“Ну, наверное, было приятнее, когда ты это знал. Это не так уж плохо. Я имею в виду, весь город - выгребная яма, так что по сравнению с этим все не так уж плохо. Почему она позвонила, они пришли домой и узнали, что произошла кража со взломом. Кто-то вломился, забрал портативный тиви, пишущую машинку, кое-какие украшения. Она позвонила мне, чтобы узнать, как сообщить об этом, кому позвонить и все такое. Первое, что я спросил ее, есть ли у нее страховка. Нет, говорит она, они не посчитали, что это того стоит. Я сказал ей забыть об этом. Не сообщай об этом, я сказал ей. Вы бы просто зря потратили свое время.


“Итак, она говорит, как они собираются поймать парней, если она не сообщит об этом? Итак, я объясняю, что ни у кого больше нет времени расследовать кражу со взломом. Вы заполняете отчет, и он попадает в файл, но вы не бегаете вокруг в поисках того, кто это сделал. Поймать грабителя с поличным - это одно, но расследование, черт возьми, это низкоприоритетно, ни у кого нет на это времени. Она говорит, что хорошо, она может это понять, но предположим, что они случайно вернут товар? Если она вообще не сообщала о краже, как ей вернут вещи? А потом мне пришлось рассказать ей, насколько испорчена вся система. У нас есть склады, полные украденных товаров, которые мы нашли, и у нас есть файлы, полные отчетов, которые люди заполнили, вещи, потерянные грабителями, и мы не можем вернуть это дерьмо законным владельцам. Я продолжал и продолжал, не буду утомлять вас этим, но я не думаю, что она действительно поверила мне. Потому что ты не хочешь верить, что все настолько плохо ”.


Он нашел лист в папке и, нахмурившись, посмотрел на него. Он прочитал: “Одно банное полотенце, белое. Одно полотенце для рук, белое. Две тряпки для стирки, белые. Не сказано, использованная или неиспользованная.” Он достал пачку глянцевых фотографий и быстро просмотрел их. Я посмотрел через его плечо на снимки интерьера комнаты, где умерла Ким Даккинен. Она была на некоторых, но не на всех снимках; фотограф задокументировал место убийства, засняв практически каждый дюйм гостиничного номера.


На снимке ванной комнаты видна вешалка для полотенец с неиспользованным бельем.


“Никаких грязных полотенец”, - сказал он.


“Он забрал их с собой”.


“А?”


“Ему пришлось вымыться. Даже если он просто накинул пальто поверх своей окровавленной одежды. И там не хватает полотенец. Из всего должно быть по крайней мере два. В двухместном номере в первоклассном отеле вам выдают не одно банное полотенце и не одно полотенце для рук.”


“Зачем ему брать их с собой?”


“Может быть, чтобы обернуть мачете”.


“Во-первых, у него должен был быть для этого футляр, что-то вроде сумки, чтобы пронести его в отель. Почему он не мог покончить с этим тем же способом?”


Я согласился, что он мог бы.


“И зачем заворачивать это в грязные полотенца? Допустим, вы приняли душ, вытерлись и хотели завернуть мачете, прежде чем положить его в чемодан. Там есть чистые полотенца. Не могли бы вы завернуть это в чистое вместо того, чтобы засовывать мокрое полотенце в сумку?”


“Ты прав”.


“Беспокоиться об этом - пустая трата времени”, - сказал он, постукивая фотографией по крышке своего стола. “Но я должен был заметить пропажу полотенец. Это то, о чем я должен был подумать ”.


Мы вместе просмотрели файл. Медицинское заключение содержало несколько сюрпризов. Смерть была вызвана массивным кровотечением из многочисленных ран, что привело к чрезмерной потере крови. Думаю, это можно назвать и так.


Я прочитал протоколы допросов свидетелей, просмотрел все остальные формы и клочки бумаги, которые попадают в дело жертвы убийства. У меня были проблемы с вниманием. У меня начинала тупо болеть голова, а в голове крутились колесики. Где-то по пути Даркин позволил мне самостоятельно просмотреть оставшуюся часть файла. Он закурил новую сигарету и вернулся к тому, что печатал ранее.


Когда я выпил столько, сколько мог вынести, я закрыл файл и вернул его ему. Он вернул чашку в шкаф, на обратном пути сделав крюк, чтобы зайти к кофеварке.


“Я приготовил оба со сливками и сахаром”, - сказал он, ставя мой передо мной. “Может быть, тебе это не так нравится”.


“Все в порядке”, - сказал я.


“Теперь ты знаешь то, что знаем мы”, - сказал он. Я сказал ему, что ценю это. Он сказал: “Послушай, ты сэкономил нам немного времени и неприятностей, сообщив о сутенере. Мы были у тебя в долгу. Если ты можешь заработать для себя, почему бы и нет?”


“Куда ты пойдешь отсюда?”


Он пожал плечами. “Мы продолжаем наше расследование обычным образом. Мы проверяем версии и собираем доказательства до тех пор, пока у нас не будет чего предъявить в офис окружного прокурора ”.


“Это звучит как запись”.


“Правда?”


“Что будет дальше, Джо?”


“О, Господи”, - сказал он. “Кофе ужасный, не так ли?”


“Все в порядке”.


“Раньше я думал, что все дело в кубках. И вот однажды я принес свою собственную чашку, вы знаете, так что я пил ее из фарфора, а не из пенопласта. Не модный фарфор, просто, знаете, обычная фарфоровая чашка, какие дают в кафе. Ты знаешь, что я имею в виду.”


“Конечно”.


“Вкус у настоящей чашки был такой же отвратительный. И на второй день после того, как я принес чашку, я писал отчет об аресте какого-то подонка, и я сбил гребаную чашку со стола и разбил ее. Тебе есть куда пойти?”


“Нет”.


“Тогда давай спустимся вниз”, - сказал он. “Давай зайдем за угол”.


## Глава 14


Hэ завел меня за угол и через полтора квартала к югу по Десятой авеню привел в таверну, которая принадлежала кому-то в конце квалификации. Я не расслышал названия и не уверен, было ли оно у него. Они могли бы назвать это последней остановкой перед детоксикацией. Двое стариков в костюмах из дешевых магазинов сидели вместе в баре и молча пили. Латиноамериканец лет сорока стоял в дальнем конце бара, потягивая красное вино из восьмиунцевого бокала и читая газету. Бармен, костлявый мужчина в футболке и джинсах, смотрел что-то по маленькому черно-белому телевизору. Он убавил громкость.


Мы с Даркином заняли столик, и я пошел в бар, чтобы заказать напитки: двойную водку для него, имбирный эль для себя. Я отнес их обратно к нашему столу. Его глаза без комментариев оценили мой имбирный эль.


Это мог быть скотч средней крепости с содовой. Цвет был почти подходящим.


Он выпил немного своей водки и сказал: “О, Господи, это помогает. Это действительно помогает ”.


Я ничего не сказал.


“То, о чем ты спрашивал раньше. Что нам делать дальше. Ты не можешь ответить на это сам?”


“Возможно”.


“Я сказал своей собственной сестре купить новый тиви и новую пишущую машинку и повесить еще несколько замков на дверь. Но не утруждайте себя вызовом полиции. Что мы будем делать с Даккиненом? Мы никуда не уходим”.


“Это то, что я понял”.


“Мы знаем, кто ее убил”.


“Шанс?” Он кивнул. “Я подумал, что его алиби выглядело довольно убедительно”.


“О, у него позолоченный край. Это разлито по бутылкам в "Бонде". Ну и что? Он все еще мог это сделать. Люди, с которыми, по его словам, он был, - это люди, которые солгали бы ради него ”.


“Ты думаешь, они лгали?”


“Нет, но я бы не стал клясться, что это не так. В любом случае, он мог бы нанять это. Мы уже говорили об этом ”.


“Правильно”.


“Если он это сделал, то с ним все ясно. Мы не сможем поколебать это алиби. Если он нанял это, мы не собираемся выяснять, кого он нанял. Если только нам не повезет. Знаешь, такое иногда случается. Все само падает тебе на колени. Один парень что-то говорит в забегаловке, а кто-то с обидой передает это дальше, и внезапно мы узнаем то, чего не знали раньше. Но даже если это произойдет, мы будем далеки от того, чтобы собрать дело воедино. Между тем, мы не собираемся убивать себя из-за этого ”.


В том, что он говорил, не было ничего удивительного, но в его словах было что-то мертвящее. Я взял свой имбирный эль и посмотрел на него.


Он сказал: “Половина работы - это знать шансы. Работаешь над делами, в которых у тебя был шанс, позволяя другим трепыхаться на ветру. Ты знаешь уровень убийств в этом городе?”


“Я знаю, что это продолжает расти”.


“Расскажи мне об этом. Она растет каждый год. Число преступлений растет с каждым годом, за исключением того, что мы начинаем получать статистическое снижение числа некоторых менее серьезных преступлений, потому что люди не утруждают себя сообщением о них. Например, кража со взломом у моей сестры. На тебя напали, когда ты возвращался домой, и все, что случилось, это то, что он забрал твои деньги? Ну, черт возьми, зачем раздувать из этого федеральное дело, верно? Будь благодарен, что ты жив. Иди домой и произнеси благодарственную молитву ”.


“С Ким Даккинен—”


“К черту Кима Даккинена”, - сказал он. “Какая-то тупая маленькая сучка проезжает полторы тысячи миль, чтобы продать свою задницу и отдать деньги ниггеру-сутенеру, кого волнует, что кто-то ее порубил? Я имею в виду, почему она не осталась в гребаной Миннесоте?”


“Висконсин”.


“Я имел в виду Висконсин. Большинство из них родом из Миннесоты”.


“Я знаю”.


“Раньше уровень убийств составлял около тысячи в год. По три в день в пяти районах. Это всегда казалось высоким ”.


“Достаточно высоко”.


“Сейчас это примерно вдвое больше”. Он наклонился вперед. “Но это ничего не значит, Мэтт. Большинство убийств совершаются мужем и женой, или двумя друзьями, выпивающими вместе, и один из них стреляет в другого и даже не помнит об этом на следующий день. Этот показатель никогда не меняется. Все так же, как было всегда. Что изменилось, так это более странные убийства, когда убийца и жертва не знают друг друга. Это показатель, который показывает вам, насколько опасно где-то жить. Если вы просто возьмете самые странные убийства, если отбросите другие дела и нанесете самые странные убийства на график, линия взлетит вверх, как ракета ”.


“Вчера в Квинсе был парень с луком и стрелами, - сказал я, - и парень по соседству застрелил его из пистолета 38-го калибра”.


“Я читал об этом. Что-то насчет собаки, гадящей не на ту лужайку?”


“Что-то вроде этого”.


“Ну, этого не было бы в чартах. Это два парня, которые знали друг друга ”.


“Правильно”.


“Но все это части одного и того же. Люди продолжают убивать друг друга. Они даже не останавливаются и не думают, они просто идут вперед и делают это. Ты уволился из полиции, сколько, уже пару лет? Я расскажу тебе вот что. Это намного хуже, чем ты помнишь ”.


“Я верю тебе”.


“Я серьезно. Там джунгли, и все животные вооружены. У каждого есть оружие. Вы представляете, сколько людей там ходит с осколком? У вашего честного гражданина теперь должен быть пистолет для собственной защиты, поэтому он достает его и где-нибудь в конце концов стреляет в себя, или в свою жену, или в парня по соседству ”.


“Парень с луком и стрелами”.


“Неважно. Но кто скажет ему, чтобы у него не было оружия?” Он хлопнул себя по животу, где за поясом был заткнут служебный револьвер. “Я должен нести это”, - сказал он. “Это правила. Но я скажу вам, я бы не стал разгуливать там без этого. Я бы чувствовал себя голым ”.


“Раньше я так думал. К этому привыкаешь”.


“У тебя ничего нет с собой?”


“Ничего”.


“И это тебя не беспокоит?”


Я пошел в бар и взял свежие напитки, еще водки для него, еще имбирного эля для себя. Когда я принес их обратно к столу, Даркин выпил все одним большим глотком и вздохнул, как спустившая шина. Он сложил руки рупором и зажег сигарету, глубоко затянулся, выпустил дым, как будто спешил избавиться от него.


“Этот гребаный город”, - сказал он.


Это было безнадежно, сказал он, и он продолжил рассказывать мне, насколько это было безнадежно. Он рассказал об изменениях во всей системе уголовного правосудия, от копов до судов и тюрем, объяснив, что ничего из этого не работает и все становится хуже с каждым днем. Вы не могли арестовать парня, а затем вы не могли осудить его, и, наконец, вы не могли держать сукина сына в тюрьме.


“Тюрьмы переполнены, - сказал он, - поэтому судьи не хотят выносить длительные приговоры, а комиссии по условно-досрочному освобождению освобождают людей досрочно. И окружной прокурор позволяет парням добиваться смягчения обвинения, они заключают выгодные сделки о признании вины, сводя все дела к нулю, потому что судебные календари так переполнены, а суды так тщательно защищают права обвиняемых, что вам практически нужна фотография парня, совершающего преступление, чтобы добиться осуждения, и тогда вы можете добиться отмены приговора, потому что вы нарушили его гражданские права, сфотографировав его без предварительного разрешения. А пока здесь нет копов. Численность департамента на десять тысяч человек ниже, чем двенадцать лет назад. На улицах на десять тысяч меньше полицейских!”


“Я знаю”.


“В два раза больше мошенников и на треть меньше полицейских, и вы удивляетесь, почему ходить по улице небезопасно. Ты знаешь, что это такое? Город разорен. Нет денег на копов, нет денег на поддержание работы метро, нет денег ни на что. По всей стране утечка денег, все это заканчивается в Саудовской гребаной Аравии. Все эти придурки меняют своих верблюдов на кадиллаки, в то время как эта страна катится ко всем чертям ”. Он встал. “Моя очередь покупать”.


“Нет, я достану их. Я нахожусь на расходах ”.


“Верно, у тебя есть клиент”. Он сел. Я вернулся с очередной порцией, и он спросил: “Что ты там пьешь?”


“Просто имбирный эль”.


“Да, я думал, что именно так это и выглядело. Почему бы тебе не выпить настоящего?”


“В последнее время я вроде как сокращаю это”.


“О, да?” Серые глаза сфокусировались на мне, когда он регистрировал эту информацию. Он взял свой стакан, выпил примерно половину и со стуком поставил его на потертый деревянный стол. “У тебя правильная идея”, - сказал он, и я подумал, что он имел в виду имбирный эль, но к тому времени он переключил передачу. “Увольняюсь с работы. Выбираюсь. Знаешь, чего я хочу? Все, чего я хочу, это еще шесть лет ”.


“Значит, ты получил свою двадцатку?”


“Потом я получил свою двадцатку, - сказал он, - а потом я получил свою пенсию, и тогда я, блядь, пропал. Прочь с этой работы и из этой городской дыры. Флорида, Техас, Нью-Мексико, где-нибудь в тепле, сухости и чистоте. Забудь о Флориде, я кое-что слышал о Флориде, обо всех этих гребаных кубинцах, у них такая же преступность, как у вас здесь. К тому же у них там есть вся дурь. Эти сумасшедшие колумбийцы. Ты знаешь о колумбийцах?”


Я подумал о Royal Waldron. “Один мой знакомый парень говорит, что с ними все в порядке”, - сказал я. “Он сказал, что ты просто не хочешь их обманывать”.


“Ставлю свою задницу на то, что ты не хочешь их обманывать. Ты читал о тех двух девушках в Лонг-Айленд-Сити? Должно быть, это было шесть-восемь месяцев назад. Сестры, одной двенадцать, а другой четырнадцать, и они нашли их в задней комнате этой неработающей заправочной станции, руки связаны за спиной, каждая из них дважды убита выстрелами в голову из малокалиберного оружия, я думаю, 22-го калибра, но кого это волнует?” Он допил остатки своего напитка. “Ну, это не фигурировало. Никакого сексуального подтекста, ничего. Это казнь, но кто казнит пару сестер-подростков?


“Ну, это проясняется само собой, потому что неделю спустя кто-то врывается в дом, где они жили, и стреляет в их мать. Мы нашли ее на кухне, когда ужин все еще готовился на плите. Видишь ли, семья из Колумбии, и отец занимается кокаиновым бизнесом, который является главной отраслью там, за пределами контрабанды изумрудов —”


“Я думал, они выращивают много кофе”.


“Вероятно, это прикрытие. На чем я остановился? Дело в том, что отец оказывается мертвым месяц спустя в какой-то там столице Колумбии. Он перешел кому-то дорогу и сбежал, и в итоге его поймали в Колумбии, но сначала они убили его детей и жену. Видите ли, колумбийцы, они играют по другому набору правил. Ты связываешься с ними, и они не просто убивают тебя. Они уничтожают всю твою семью. Дети, любого возраста, это не имеет значения. У тебя есть собака, кошка и несколько тропических рыб, они тоже мертвы ”.


“Иисус”.


“Мафия всегда была внимательна к семье. Они даже позаботились бы о том, чтобы организовать убийство так, чтобы твоя семья не смогла увидеть, как это произойдет. Теперь у нас есть преступники, которые убивают всю семью. Приятно?”


“Иисус”.


Он положил ладони на стол для опоры, поднялся на ноги. “Я начинаю этот раунд”, - объявил он. “Мне не нужно, чтобы какой-то сутенер платил за мою выпивку”.


Вернувшись за стол, он сказал: “Он твой клиент, верно? Шанс?” Когда я не смог ответить, он сказал: “Ну, черт возьми, ты встречался с ним прошлой ночью. Он хотел тебя видеть, и теперь у тебя есть клиент, которого ты не хочешь называть по имени. Дважды два должно быть четыре, не так ли?”


“Я не могу сказать тебе, как это добавить”.


“Давайте просто скажем, что я прав и он ваш клиент. Ради спора. Ты ничего не отдашь даром”.


“Хорошо”.


Он наклонился вперед. “Он убил ее”, - сказал он. “Так зачем ему нанимать тебя для расследования этого?”


“Может быть, он ее не убивал”.


“О, конечно, он умер”. Он отверг возможность невиновности Ченса взмахом руки. “Она говорит, что уходит от него, и он соглашается, а на следующий день она мертва. Давай, Мэтт. Что это такое, если его не нарезать и не высушить?”


“Тогда мы возвращаемся к вашему вопросу. Почему он нанял меня?”


“Может быть, чтобы снять напряжение”.


“Как?”


“Может быть, он поймет, что мы решим, что он, должно быть, невиновен, иначе он не нанял бы вас”.


“Но это совсем не то, что ты предполагал”.


“Нет”.


“Ты думаешь, он действительно так думает?”


“Откуда мне знать, что подумает какой-нибудь накачанный кокаином сутенер ”Спейд"?"


“Ты думаешь, он наркоман?”


“Он должен на что-то их потратить, не так ли? Это не пойдет на взносы в загородный клуб и ложу на благотворительном балу. Позволь мне тебя кое о чем спросить.”


“Продолжай”.


“Ты думаешь, есть шанс, что в мире есть шанс, что он ее не убивал? Или подставить ее и нанять, чтобы все было сделано?”


“Я думаю, что шанс есть”.


“Почему?”


“Во-первых, он нанял меня. И это было не для того, чтобы снять напряжение, потому что о каком напряжении мы говорим? Ты уже говорил, что не будет никакой жары. Ты планируешь раскрыть дело и работать над чем-то другим.”


“Он не обязательно должен был это знать”.


Я пропустил это мимо ушей. “Посмотри на это под другим углом”, - предложил я. “Допустим, я тебе никогда не звонил”.


“Когда звонил мне?”


“Первый звонок, который я сделал. Допустим, вы не знали, что она порвала со своим сутенером.”


“Если бы мы не получили это от тебя, мы бы получили это где-нибудь еще”.


“Где? Ким была мертва, и Ченс не захотел добровольно делиться информацией. Я не уверен, что кто-нибудь еще в мире знал ”. За исключением Элейн, но я не собирался втягивать ее в это. “Я не думаю, что ты бы понял это. Во всяком случае, не сразу.”


“И что?”


“Итак, как бы вы тогда оценили убийство?”


Он ответил не сразу. Он опустил взгляд на свой почти пустой стакан, и пара вертикальных морщин прорезали его лоб. Он сказал: “Я понимаю, что ты имеешь в виду”.


“Как бы ты это оценил?”


“Так, как мы это делали до твоего звонка. Псих. Ты знаешь, что мы больше не должны их так называть? Около года назад вышла ведомственная директива. С этого момента мы не называем их психами. Отныне это EDPs ”.


“Что такое EDP?”


“Эмоционально неуравновешенный человек. Это то, о чем какому-то мудаку на Сентер-стрит больше не о чем беспокоиться. Весь город по уши увяз в орехах, которых больше, чем в кексе, и наш первый приоритет - то, как мы к ним относимся. Мы не хотим ранить их чувства. Нет, я бы выбрал психа, какую-нибудь новую версию Джека Потрошителя. Звонит проститутке, приглашает ее в гости, разделывает на куски ”.


“А если бы это был псих?”


“Ты знаешь, что происходит потом. Ты надеешься, что тебе повезет с вещественным доказательством. В этом случае отпечатки пальцев были безнадежны, это временный гостиничный номер, там миллион скрытых следов, и с них негде начать. Было бы здорово, если бы там был большой окровавленный отпечаток пальца, и ты знал, что он принадлежит убийце, но нам не повезло такого рода ”.


“Даже если бы ты это сделал...”


“Даже если бы мы это сделали, единственный отпечаток никуда бы не привел. Нет, пока у нас не появился подозреваемый. Вы не сможете узнать марку из Вашингтона по одному отпечатку. Они продолжают говорить, что в конце концов ты сможешь, но —”


“Они говорили это годами”.


“Этого никогда не случится. Или так и будет, но к тому времени мне исполнится шесть лет, и я буду в Аризоне. Если бы не физические доказательства, которые куда-то ведут, я думаю, мы бы ждали, что псих сделает это снова. Вы получаете еще пару случаев с тем же МО, и рано или поздно он облажается, и вы его поймаете, а затем вы сопоставляете его с некоторыми скрытыми в комнате в "Гэлакси", и вы заканчиваете с делом.” Он осушил свой стакан. “Затем он выторговывает признание в непредумышленном убийстве и выходит максимум через три года, и он делает это снова, но я не хочу начинать с этого снова. Я, честно перед Христом, не хочу снова начинать с этого ”.


Я купил наш следующий раунд. Любые угрызения совести, которые у него были по поводу того, что за его выпивку платили деньги сутенера, казалось, были растворены тем же алкоголем, который их породил. Сейчас он был явно пьян, но только если вы знали, где искать. В глазах был блеск, и такой же блеск был во всей его манере держаться. Он поддерживал свою часть типичной беседы алкоголиков, в которой два пьяницы по очереди вежливо разговаривают вслух сами с собой.


Я бы не заметил этого, если бы готовил ему напиток за напитком. Но я был трезв, и когда выпивка подействовала на него, я почувствовал, что пропасть между нами увеличивается.


Я пытался поддержать разговор на тему Ким Даккинен, но на этом разговор не остановился. Он хотел поговорить обо всем, что было не так с Нью-Йорком.


“Ты знаешь, что это такое”, - сказал он, наклоняясь вперед и понижая голос, как будто мы не были единственными посетителями в баре к настоящему времени, только мы и бармен. “Я скажу тебе, что это такое. Это ниггеры”.


Я ничего не сказал.


“И специи. Чернокожие и латиноамериканцы.”


Я сказал кое-что о черных и пуэрториканских копах. Он проехал прямо по этому. “Послушай, не говори мне”, - сказал он. “У меня есть парень, с которым я часто сотрудничал, его зовут Ларри Хейнс, может быть, вы его знаете — “Я не “ — и он настолько хорош, насколько это возможно. Я бы доверил этому человеку свою жизнь. Черт, я доверил ему свою жизнь. Он черный как уголь, и я никогда не встречал лучшего человека ни в департаменте, ни за его пределами. Но это не имеет никакого отношения к тому, о чем я говорю ”. Он вытер рот тыльной стороной ладони. “Послушай, ” сказал он, “ ты когда-нибудь ездил на метро?”


“Когда придется”.


“Ну, черт возьми, никто не ездит на нем по собственному выбору. В двух словах, это целый город, оборудование постоянно ломается, машины заляпаны краской из баллончиков и воняют мочой, а транзитные копы не могут повлиять на уровень преступности там, но о чем я говорю, черт возьми, я сажусь в метро, смотрю по сторонам, и ты знаешь, где я? Я в гребаной чужой стране”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Я имею в виду, что все черные или испанцы. Или восточный, к нам приезжают все эти новые китайские иммигранты, плюс есть корейцы. Сейчас корейцы - идеальные граждане, они открывают все эти великолепные овощные рынки по всему городу, они работают по двадцать часов в день и отправляют своих детей в колледж, но все это часть чего-то ”.


“Часть чего?”


“О, черт, это звучит невежественно и фанатично, но я ничего не могу с этим поделать. Раньше это был белый город, и теперь бывают дни, когда я чувствую, что я единственный белый человек, оставшийся в нем ”.


Молчание затянулось. Затем он сказал: “Теперь они курят в метро. Ты когда-нибудь замечал?”


“Я заметил”.


“Раньше такого не случалось. Парень может убить обоих своих родителей пожарным топором, но он не посмеет зажечь сигарету в метро. Теперь перед вами люди среднего класса, которые прикуривают сигареты и затягиваются. Только за последние несколько месяцев. Ты знаешь, как это началось?”


“Как?”


“Помнишь, примерно год назад? Парень курил в поезде PATH, и коп PATH попросил его потушить, а парень достал пистолет и застрелил полицейского насмерть? Помнишь?”


“Я помню”.


“С этого все и началось. Вы читаете об этом, и кем бы вы ни были, полицейским или частным лицом, вы не спешите сказать парню через проход, чтобы он погасил свою гребаную сигарету. Итак, несколько человек закуривают, и никто ничего с этим не делает, и это делают все больше людей, и кому какое дело до курения в метро, когда сообщать о таком серьезном преступлении, как кража со взломом, - пустая трата времени? Прекратите применять закон, и люди перестанут его уважать ”. Он нахмурился. “Но подумай об этом патрульном. Тебе нравится такой способ умереть? Попроси парня затушить сигарету и бац, ты труп ”.


Я поймал себя на том, что рассказываю ему о матери Руденко, погибшей от взрыва бомбы, потому что ее подруга принесла домой не тот телевизор. И так мы обменивались страшилками. Он рассказал о социальной работнице, которую заманили на крышу многоквартирного дома, неоднократно насиловали и сбросили со здания, где она разбилась насмерть. Я вспомнил кое-что, что я читал о четырнадцатилетнем подростке, застреленном другим мальчиком того же возраста, оба они незнакомы друг другу, убийца настаивал, что его жертва смеялась над ним. Дуркин рассказал мне о нескольких случаях жестокого обращения с детьми, которые закончились смертью, и о мужчине, который задушил малолетнюю дочь своей подруги, потому что ему надоело платить за няню каждый раз, когда они вдвоем ходили в кино. Я упомянул женщину в Грейвсенде, погибшую от выстрела из дробовика, когда она вешала одежду в свой шкаф. Звучало что-то вроде Можешь ли ты превзойти это? к нашему диалогу.


Он сказал: “Мэр думает, что у него есть ответ. Смертная казнь. Верните большое черное кресло ”.


“Думаешь, это случится?”


“Без сомнения, публика этого хочет. И есть один способ, которым это работает, и ты не можешь сказать мне, что это не так. Ты поджариваешь одного из этих ублюдков и, по крайней мере, знаешь, что он не сделает этого снова. Черт возьми, я бы проголосовал за это. Верните стул и покажите по телевидению гребаные казни, запустите рекламу, заработайте несколько долларов и наймите еще несколько копов. Хочешь кое-что узнать?”


“Что?”


“Мы добились смертной казни. Не для убийц. Для обычных граждан. У всех там больше шансов быть убитыми, чем у убийцы получить стул. Нас приговаривают к смертной казни пять, шесть, семь раз в день ”.


Он повысил голос, и теперь бармен слушал наш разговор. Мы отвлекли его от его программы.


Даркин сказал: “Мне нравится та, где рассказывается о взрывающемся телевизоре. Не знаю, как я пропустил этот. Ты думаешь, что слышал их все, но всегда есть что-то новое, не так ли?”


“Наверное”.


“В ”Голом городе" восемь миллионов историй", - произнес он нараспев. “Ты помнишь ту программу? Несколько лет назад его показывали по телевидению.”


“Я помню”.


“У них была эта фраза в конце каждого шоу. ‘В "Голом городе" восемь миллионов историй. Это был один из них “.


“Я помню это”.


“Восемь миллионов историй”, - сказал он. “Вы знаете, что у вас есть в этом городе, в этом ебанутом туалете голого гребаного города? Знаешь, что у тебя есть? У тебя есть восемь миллионов способов умереть ”.


Я вытащил его оттуда. Снаружи, в прохладном ночном воздухе, он замолчал. Мы проехали пару кварталов, свернули вниз по улице от здания полицейского участка. Его машиной был Mercury, которому было несколько лет. Он был немного потрепан по углам. Номерной знак имел приставку, которая указывала другим полицейским, что это транспортное средство, используемое для полицейских дел, а не для оплаты билетов. Некоторые из наиболее осведомленных мошенников могли бы также распознать в нем полицейскую машину.


Я спросил, в порядке ли он за рулем. Его не очень интересовал вопрос. Он сказал: “Ты что, коп?” А затем абсурдность замечания поразила его, и он начал смеяться. Он вцепился в открытую дверцу машины для поддержки, беспомощный от смеха, и раскачивался взад-вперед на дверце машины. “Ты что, коп?” - сказал он, хихикая. “Ты кто, коп?”


Это настроение прошло, как быстрая нарезка в фильме. В одно мгновение он стал серьезным и, по-видимому, трезвым, глаза сузились, челюсть выдвинулась вперед, как у бульдога. “Послушай”, - сказал он низким и твердым голосом. “Не будь таким чертовски высокомерным, ты понимаешь?”


Я не знал, о чем он говорил.


“Ты лицемерный ублюдок. Ты ничем не лучше меня, сукин ты сын”.


Он выехал из машины и уехал. Он, казалось, вел машину нормально, насколько я мог отследить его. Я надеялся, что ему не пришлось уходить слишком далеко.


## Глава 15


Я пошел прямо обратно в свой отель. Винные магазины были закрыты, но бары все еще работали. Я прошел мимо них без особых усилий, устояв также перед призывом уличных шлюх на Пятьдесят седьмой улице по обе стороны от "Холидей Инн". Я кивнула Джейкобу, подтвердила, что мне никто не звонил, и пошла наверх.


Лицемерный ублюдок. Не лучше, чем я. Он был ужасно пьян, с той оборонительной воинственностью пьяницы, который слишком много раскрыл о себе. Его слова ничего не значили. Он адресовал бы их любому товарищу или самой ночи.


Тем не менее, они эхом отдавались в моей голове.


Я лег в постель, но не мог уснуть, встал, включил свет и сел на край кровати со своим блокнотом. Я просмотрел некоторые из сделанных мной заметок, затем набросал пару моментов из нашего разговора в баре на Десятой авеню. Я сделал еще несколько заметок для себя, играя с идеями, как котенок с клубком пряжи. Я отложил блокнот, когда процесс достиг точки убывающей отдачи, с теми же мыслями, которые снова и снова прокручивались в голове. Я взял книгу в мягкой обложке, которую купил ранее, но не смог в нее вникнуть. Я продолжал читать один и тот же абзац, не улавливая его смысла.


Впервые за несколько часов мне действительно захотелось выпить. Я был встревожен и раздражен и хотел это изменить. Всего в трех дверях от отеля был гастроном с холодильником, полным пива, и когда это пиво когда-либо приводило меня к отключке?


Я остался там, где был.


Ченс не спрашивал меня, почему я работаю на него. Даркин принял деньги в качестве действительного мотива. Элейн была готова поверить, что я делал это, потому что это было то, что я делал, даже когда она прибегала к хитростям, и Бог прощал грешников. И все это было правдой, я действительно мог использовать деньги, и расследованием было то, чем я занимался, поскольку я вообще что-либо делал, это была такая же профессия, какая у меня была.


Но у меня был другой мотив, и, возможно, он был более глубоким. Поиск убийцы Ким был чем-то, чем я мог заняться вместо того, чтобы пить.


По крайней мере, на какое-то время.


Когда я проснулся, светило солнце. К тому времени, как я принял душ, побрился и вышел на улицу, все исчезло, спрятавшись за грядой облаков. Это приходило и уходило весь день, как будто тот, кто был главным, не хотел связывать себя обязательствами.


Я съел легкий завтрак, сделал несколько телефонных звонков, затем отправился к даунтауну "Гэлакси". Клерк, который регистрировал Чарльза Джонса, не был на дежурстве. Я прочитал протокол его допроса в деле и на самом деле не ожидал, что смогу вытянуть из него больше, чем копы.


Помощник менеджера позволил мне взглянуть на регистрационную карточку Джонса. Он напечатал “Чарльз Оуэн Джонс" в строке, помеченной как “Имя”, а в строке “Подпись” он напечатал “К. О. ДЖОНС” заглавными буквами. Я указал на это помощнику менеджера, который сказал мне, что несоответствие было обычным. “Люди будут вписывать свое полное имя в одну строку, а сокращенную версию - в другую”, - сказал он. “Любой способ законен”.


“Но это не подпись”.


“Почему бы и нет?”


“Он напечатал это”.


Он пожал плечами. “Некоторые люди печатают все”, - сказал он. “Парень забронировал номер по телефону и заплатил наличными вперед. Я бы не ожидал, что мои люди будут подвергать сомнению подпись при таких обстоятельствах ”.


Я не это имел в виду. Что меня поразило, так это то, что Джонсу удалось избежать оставления образца своего почерка, и я нашел это интересным. Я посмотрел на название, где он напечатал его полностью. Я поймал себя на мысли, что первые три буквы Чарльза были также первыми тремя буквами Шанса. И что, скажите на милость, это означало? И зачем искать способы повесить моего собственного клиента?


Я спросил, посещал ли наш мистер Джонс кого-либо ранее за последние несколько месяцев. “Ничего за последний год”, - заверил он меня. “Мы сохраняем предыдущие регистрации в нашем компьютере в алфавитном порядке, и один из детективов проверил эту информацию. Если это все —”


“Сколько еще гостей подписали свои имена заглавными буквами?”


“Понятия не имею”.


“Предположим, вы позволите мне просмотреть регистрационные карточки за последние два-три месяца”.


“Искать что?”


“Людям, которые печатаются, нравится этот парень”.


“О, я действительно так не думаю”, - сказал он. “Ты понимаешь, сколько карт задействовано? Это отель на 635 номеров. Мистер—”


“Скаддер”.


“Мистер Скаддер. Это более восемнадцати тысяч открыток в месяц ”.


“Только если все ваши гости уйдут после одной ночи”.


“Средний срок пребывания - три ночи. Тем не менее, это более шести тысяч регистрационных карточек в месяц, двенадцать тысяч карточек за два месяца. Ты представляешь, сколько времени потребовалось бы, чтобы просмотреть двенадцать тысяч карточек?”


“Человек, вероятно, мог бы делать пару тысяч в час, - сказал я, “ поскольку все, что он будет делать, это сканировать подпись, чтобы увидеть, написана ли она шрифтом или заглавными буквами. Мы говорим всего о паре часов. Я мог бы сделать это, или вы могли бы попросить кого-нибудь из ваших людей сделать это ”.


Он покачал головой. “Я не мог этого санкционировать”, - сказал он. “Я действительно не мог. Вы частное лицо, а не полицейский, и, хотя я действительно хотел сотрудничать, мои полномочия здесь ограничены. Если полиция сделает официальный запрос —”


“Я понимаю, что прошу об одолжении”.


“Если бы это было своего рода одолжением, которое я мог бы оказать —”


“Это навязывание, ” продолжал я, - и я, конечно, рассчитывал бы заплатить за потраченное время и неудобства”.


В отеле поменьше это сработало бы, но здесь я зря тратил время. Я не думаю, что он даже понял, что я предлагал ему взятку. Он снова сказал, что был бы рад пойти вместе, если бы полиция сделала запрос обо мне, и на этот раз я оставил это без внимания. Вместо этого я спросил, могу ли я одолжить регистрационную карточку Джонса на срок, достаточный для того, чтобы сделать ксерокопию.


“О, у нас есть машина прямо здесь”, - сказал он, благодарный за возможность помочь. “Просто подожди один момент”.


Он вернулся с копией. Я поблагодарил его, и он спросил, есть ли что-нибудь еще, судя по его тону, он был уверен, что этого не будет. Я сказал, что хотел бы взглянуть на комнату, в которой она умерла.


“Но полиция на этом закончила”, - сказал он. “Комната сейчас в переходном состоянии. Видите ли, ковер пришлось заменить, а стены покрасить.”


“Я все равно хотел бы это увидеть”.


“Там действительно не на что смотреть. Я думаю, что сегодня там есть рабочие. Маляры ушли, я полагаю, но я думаю, что установщики ковров ...


“Я не буду стоять у них на пути”.


Он дал мне ключ и позволил подняться самому. Я нашел комнату и поздравил себя с моими способностями детектива. Дверь была заперта. У установщиков ковров, похоже, был обеденный перерыв. Старый ковер был снят, а новый покрывал примерно треть пола, причем большая его часть была свернута в ожидании укладки.


Я провел там несколько минут. Как заверил меня мужчина, смотреть действительно было не на что. В комнате не было никаких следов пребывания Ким, как и мебели. Стены были ярко выкрашены свежей краской, а ванная комната буквально сверкала. Я ходил вокруг, как какой-нибудь практикующий экстрасенс, пытаясь уловить вибрации кончиками пальцев. Если и присутствовали какие-то вибрации, они ускользнули от меня.


Окно выходило на центр города, вид прерывался фасадами других высотных зданий. Через щель между двумя из них я смог мельком увидеть Всемирный торговый центр на всем пути в центр города.


Было ли у нее время выглянуть в окно? Мистер Джонс смотрел в окно до или после?


Я поехал на метро в центр города. Поезд был одним из новых, его интерьер был выполнен в приятных желто-оранжево-коричневых тонах. Авторы граффити уже сильно изуродовали его, нацарапав свои неразборчивые послания на каждом доступном месте.


Я не заметил, чтобы кто-нибудь курил.


Я вышел на Западной четвертой и пошел на юго-запад до Мортон-стрит, где у Фрэн Шектер была маленькая квартирка на верхнем этаже четырехэтажного особняка из коричневого камня. Я позвонил в ее звонок, сообщил о себе по внутренней связи, и меня впустили через дверь вестибюля.


Лестничная клетка была полна запахов — запах выпечки на первом этаже, кошачий запах на полпути вверх и безошибочный аромат марихуаны наверху. Я подумал, что можно нарисовать профиль здания по ароматам на лестничной клетке.


Фрэн ждала меня в дверях своего дома. Короткие вьющиеся волосы светло-каштанового цвета обрамляли круглое детское личико. У нее был нос пуговкой, пухлые губы и щеки, которыми мог бы гордиться бурундук.


Она сказала: “Привет, я Фрэн. А ты Мэтт. Могу я называть тебя Мэттом?” Я заверил ее, что она может, и ее рука легла на мою руку, когда она повела меня внутрь.


Запах марихуаны внутри был намного сильнее. Квартира была студией. Одна довольно большая комната с кухней Pullman на одной стене. Мебель состояла из брезентового кресла-качалки, дивана с подушками, нескольких пластиковых ящиков из-под молока, собранных в виде полок для книг и одежды, и большой водяной кровати, покрытой покрывалом из искусственного меха. Плакат в рамке на одной из стен над водяной кроватью изображал интерьер комнаты с железнодорожным локомотивом, выходящим из камина.


Я отказался от выпивки, взял банку диетической содовой. Я сел с ним на диван с подушками, который оказался более удобным, чем выглядел. Она взяла кресло-каталку, которое, должно быть, было более удобным, чем выглядело.


“Ченс сказал, что вы расследуете то, что случилось с Ким”, - сказала она. “Он сказал рассказать тебе все, что ты захочешь знать”.


В ее голосе слышалось задыхание маленькой девочки, и я не мог сказать, насколько это было преднамеренно. Я спросил ее, что она знает о Ким.


“Не так уж много. Я встречал ее несколько раз. Иногда Ченс приглашает двух девушек сразу на ужин или шоу. Думаю, я встречал всех в то или иное время. Я только однажды встретил Донну, она в своем собственном путешествии, она как будто потерялась в космосе. Ты знаком с Донной?” Я покачал головой. “Мне нравится Санни. Я не знаю, друзья ли мы точно, но она единственная, кому я бы позвонил, чтобы поговорить. Я буду звонить ей раз, два в неделю, или она позвонит мне, ты знаешь, и мы поговорим ”.


“Но ты никогда не звонил Ким?”


“О, нет. У меня даже никогда не было ее номера ”. Она на мгновение задумалась. “У нее были красивые глаза. Я могу закрыть глаза и представить их цвет ”.


Ее собственные глаза были большими, где-то между карим и зеленым. Ее ресницы были необычно длинными, и мне пришло в голову, что они, вероятно, были накладными. Она была невысокой девушкой того телосложения, которое в припеве Лас-Вегаса называют "пони". На ней были выцветшие джинсы Levi's с подвернутыми манжетами и ярко-розовый свитер, туго обтягивающий ее полные груди.


Она не знала, что Ким планировала уйти из Chance, и она сочла эту информацию интересной. “Что ж, я могу это понять”, - сказала она после некоторого раздумья. “Знаешь, на самом деле она ему была безразлична, а ты же не хочешь навсегда остаться с мужчиной, которому на тебя наплевать”.


“Что заставляет тебя говорить, что она ему не нравилась?”


“Ты подбираешь эти вещи. Полагаю, он был рад, что она рядом, как будто она не доставляла хлопот и приносила хлеб, но у него не было к ней никаких чувств ”.


“У него есть чувства к другим?”


“У него ко мне чувства”, - сказала она.


“А кто-нибудь еще?”


“Ему нравится Санни. Всем нравится Санни, с ней весело. Я не знаю, заботится ли он о ней. Или Донна, я уверен, что он не заботится о Донне, но я не думаю, что и она заботится о нем. Я думаю, что это строго бизнес с обеих сторон. Донна, я не думаю, что Донне кто-то небезразличен. Я не думаю, что она знает, что в мире есть люди ”.


“Как насчет Руби?”


“Ты встречался с ней?” Я не знал. “Ну, она такая, знаете, экзотичная. Так что ему бы это понравилось. А Мэри Лу очень умная, и они ходят на концерты и прочее дерьмо, типа Линкольн-центра, классическая музыка, но это не значит, что у него к ней чувства ”.


Она начала хихикать. Я спросил ее, что было такого смешного. “О, у меня только что мелькнуло, что я типичная тупая проститутка, которая думает, что она единственная, кого любит сутенер. Но ты знаешь, что это такое? Я единственная, с кем он может расслабиться. Он может подойти сюда, снять обувь и дать волю своим мыслям. Ты знаешь, что такое кармическая связь?”


“Нет”.


“Ну, это как-то связано с реинкарнацией. Я не знаю, верите ли вы в это ”.


“Я никогда об этом особо не задумывался”.


“Ну, я тоже не знаю, верю ли я в это, но иногда мне кажется, что мы с Ченсом знали друг друга в другой жизни. Не обязательно как любовники, или муж и жена, или что-то в этом роде. Как будто мы могли бы быть братом и сестрой, или, может быть, он был моим отцом, или я была его матерью. Или мы могли бы даже оба быть одного пола, потому что это может меняться от одной жизни к другой. Я имею в виду, мы могли бы быть сестрами или что-то в этом роде. Что угодно, на самом деле.”


Телефон прервал ее размышления. Она пересекла комнату, чтобы ответить на звонок, стоя спиной ко мне, уперев одну руку в бедро. Я не мог слышать ее разговор. Она говорила минуту или две, затем прикрыла трубку и повернулась ко мне.


“Мэтт, ” сказала она, “ я не хочу тебя беспокоить, но ты хоть представляешь, как долго мы здесь пробудем?”


“Недолго”.


“Например, могу я сказать кому-нибудь, что было бы круто прийти через час?”


“Нет проблем”.


Она снова повернулась, тихо закончила разговор и повесила трубку. “Это был один из моих постоянных клиентов”, - сказала она. “Он действительно хороший парень. Я говорил ему час.”


Она снова села. Я спросил ее, была ли у нее квартира до того, как она переспала с Шансом. Она сказала, что была с Ченсом два года и восемь месяцев, а нет, до этого она делила квартиру побольше в Челси с тремя другими девушками. Ченс полностью подготовил для нее эту квартиру. Все, что ей нужно было сделать, это войти в это.


“Я только что перевезла свою мебель”, - сказала она. “Кроме водяной кровати. Это уже было здесь. У меня была односпальная кровать, от которой я избавился. И я купил постер Магритта, и маски были здесь ”. Я не заметил масок, и мне пришлось повернуться на своем месте, чтобы увидеть их, группу из трех торжественных резных фигур из черного дерева на стене позади меня. “Он знает о них”, - сказала она. “Какое племя их создало и все такое. Он знает такие вещи ”.


Я сказал, что квартира вряд ли подходит для того, чтобы ее использовать. Она озадаченно нахмурилась.


“Большинство девушек в игре живут в домах швейцаров”, - сказал я. “С лифтами и всем прочим”.


“О, точно. Я не знал, что ты имел в виду. Да, это правда.” Она широко улыбнулась. “Это что-то другое”, - сказала она. “Джонсы, которые приходят сюда, они не думают, что они джонсы”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Они думают, что они мои друзья”, - объяснила она. “Они думают, что я такая раскованная деревенская девчонка, какой я и являюсь, а они мои друзья, которыми они и являются. Я имею в виду, что они приходят сюда, чтобы потрахаться, давайте посмотрим правде в глаза, но они могли бы потрахаться быстрее и проще в массажном салоне, без суеты, без хлопот, понимаешь? Но они могут подняться сюда, снять обувь и выкурить косяк, и это что-то вроде непристойной деревенской ночлежки, я имею в виду, что тебе нужно подняться на три лестничных пролета, а потом ты валяешься на водяной кровати. Я имею в виду, я не проститутка. Я девушка. Мне не платят. Они дают мне деньги, потому что мне нужно платить за квартиру, и, знаете, я бедная деревенская девчонка, которая хочет стать актрисой, но у нее никогда этого не получится. Кем я не являюсь, и меня это не особо волнует, но я по-прежнему беру уроки танцев пару раз в неделю по утрам, и каждый четверг вечером у меня занятия по актерскому мастерству с Эдом Ковенсом, а в мае прошлого года я три уикенда участвовала в показе в Трайбеке. Мы ставили Ибсена, Когда Мы Окончательно проснулись, и ты веришь, что пришли три моих джона?”


Она поболтала о пьесе, затем начала рассказывать мне, как ее клиенты приносили ей подарки в дополнение к деньгам, которые они ей давали. “Мне никогда не приходится покупать выпивку. На самом деле у меня есть, чем поделиться, потому что я сам не пью. И я не покупал траву целую вечность. Вы знаете, у кого самая лучшая трава? Парни с Уолл-стрит. Они купят унцию, и мы немного покурим, и они оставят мне унцию ”. Она захлопала своими длинными ресницами, глядя на меня. “Я вроде как люблю курить”, - сказала она.


“Я догадался об этом”.


“Почему? Я кажусь обкуренным?”


“Запах”.


“О, точно. Я не чувствую этого запаха, потому что я здесь, но когда я выхожу, а потом возвращаюсь, фух! Это как у моей подруги четыре кошки, и она клянется, что они не пахнут, но запах может сбить тебя с ног. Просто она к этому привыкла.” Она поерзала на своем сиденье. “Ты когда-нибудь куришь, Мэтт?”


“Нет”.


“Ты не пьешь и не куришь, это потрясающе. Могу я предложить вам еще диетическую содовую?”


“Нет, спасибо”.


“Ты уверен? Слушай, тебя не смутит, если я выкурю косячок на скорую руку? Просто чтобы немного расслабиться.”


“Продолжай”.


“Потому что ко мне придет этот парень, и это поможет мне быть в настроении”.


Я сказал ей, что меня это устраивает. Она взяла пластиковый пакетик с марихуаной с полки над плитой и с очевидным мастерством скрутила сигарету вручную. “Он, вероятно, захочет курить”, - сказала она и достала еще две сигареты. Она зажгла одну, убрала все остальное и вернулась к креслу-каталке. Она выкурила косяк до конца, болтая о своей жизни в перерывах между затяжками, наконец заглушила крошечного таракана и отложила его на потом. Ее манеры заметно не изменились после того, как она выкурила эту штуку. Возможно, она курила весь день и была под кайфом, когда я приехал. Возможно, она просто не показала действие наркотика, как некоторые пьющие не показывают свои напитки.


Я спросил, курил ли Ченс, когда пришел к ней, и она рассмеялась над этой идеей. “Он никогда не пьет, никогда не курит. То же, что и ты. Эй, так вот откуда ты его знаешь? Вы оба тусуетесь в баре, где нет бара, вместе? Или, может быть, у вас обоих одно и то же средство удаления.”


Мне удалось вернуть разговор к Ким. Если Ченс не заботился о Ким, думала ли Фрэн, что она могла встречаться с кем-то другим?”


“Он не заботился о ней”, - сказала она. “Знаешь что? Я единственная, кого он любит ”.


Теперь я почувствовал привкус травы в ее речи. Ее голос был тем же, но ее разум устанавливал другие связи, переключаясь по дорожкам дыма.


“Как ты думаешь, у Ким был парень?”


“У меня есть парни. У Ким были хитрости. У всех остальных есть хитрости.”


“Если бы у Ким был кто—то особенный ...”


“Конечно, я могу это понять. Кто-то, кто не был Джоном, и именно поэтому она хотела расстаться с Ченсом. Ты это имеешь в виду?”


“Это возможно”.


“А потом он убил ее”.


“Шанс?”


“Ты с ума сошел? Ченс никогда не заботился о ней настолько, чтобы убить ее. Ты знаешь, сколько времени потребуется, чтобы заменить ее? Черт.”


“Ты имеешь в виду, что ее убил парень”.


“Конечно”.


“Почему?”


“Потому что он на месте. Она покидает Шанс, вот она, полностью готовая к "Долго и счастливо", и чего он от этого хочет? Я имею в виду, что у него есть жена, у него есть работа, у него есть семья, у него есть дом в Скарсдейле —”


“Откуда ты все это знаешь?”


Она вздохнула. “Я просто ускоряюсь, детка. Я просто бросаю мел на классную доску. Ты можешь это понять? Он женатый парень, ему нравится Ким, это круто - быть влюбленным в проститутку и чувствовать, что она влюблена в тебя, и таким образом ты получаешь это бесплатно, но ты не хочешь, чтобы кто-то менял твою жизнь. Она говорит: эй, теперь я свободна, пора бросить твою жену, и мы побежим навстречу закату, а закат - это то, на что он смотрит с террасы загородного клуба, и он хочет, чтобы так продолжалось и дальше. Следующее, что ты знаешь, зип, она мертва, а он вернулся в Ларчмонт.


“Минуту назад это был Скарсдейл”.


“Неважно”.


“Кем бы он мог быть, Фрэн?”


“Парень? Я не знаю. Кто угодно.”


“Джон?”


“Ты не влюбляешься в джона”.


“Где бы она познакомилась с парнем? И какого парня она встретила бы?”


Она боролась с этой мыслью, пожала плечами и сдалась. Разговор так и не зашел дальше этого. Я воспользовался ее телефоном, поговорил с минуту, затем написал свое имя и номер в блокноте рядом с телефоном.


“На случай, если ты что-нибудь придумаешь”, - сказал я.


“Я позвоню тебе, если сделаю это. Ты идешь? Ты уверен, что не хочешь еще содовой?”


“Нет, спасибо”.


“Что ж”, - сказала она. Она подошла ко мне, подавила ленивый зевок тыльной стороной ладони, посмотрела на меня из-под длинных ресниц. “Привет, я действительно рада, что ты смог прийти”, - сказала она. “Знаешь, в любое время, когда тебе захочется составить компанию, позвони мне, хорошо? Просто потусоваться и поговорить ”.


“Конечно”.


“Я бы хотела этого”, - тихо сказала она, поднимаясь на цыпочки и запечатлевая потрясающий поцелуй на моей щеке. “Мне бы очень этого хотелось, Мэтт”, - сказала она.


На полпути вниз по лестнице я начал смеяться. Как автоматически она перешла на манеры своей шлюхи, теплой и серьезной при расставании, и как хорошо у нее это получалось. Неудивительно, что эти биржевые маклеры были не против подняться по всем этим лестницам. Неудивительно, что они пришли посмотреть, как она пытается стать актрисой. Черт возьми, она была актрисой, и неплохой к тому же.


В двух кварталах отсюда я все еще чувствовал отпечаток ее поцелуя на своей щеке.


## Глава 16


DКвартира Онны Кэмпион находилась на десятом этаже белого кирпичного здания на Восточной Семнадцатой улице. Окно гостиной выходило на запад, и, когда я добрался туда, изредка выглядывало солнце. Комнату залил солнечный свет. Повсюду были растения, все они были ярко-зелеными и цветущими, растения на полу и подоконниках, растения, висящие на окне, растения на карнизах и столах по всей комнате. Солнечный свет струился сквозь завесу растений и отбрасывал замысловатые узоры на темный паркетный пол.


Я сидел в плетеном кресле и потягивал чашку черного кофе. Донна сидела боком на дубовой скамье с спинкой шириной около четырех футов. Она сказала мне, что это была церковная скамья, и она была из английского дуба, якобитской или, возможно, елизаветинской эпохи, потемневшая с годами и гладкая за три или четыре столетия набожных задниц. Какой-то викарий из сельской местности Девона решил сделать ремонт, и со временем она купила маленькую скамью в аукционной галерее University Place.


У нее было подходящее для этого лицо, удлиненное лицо, переходящее от высокого широкого лба к заостренному подбородку. Ее кожа была очень бледной, как будто единственный солнечный свет, который она когда-либо получала, был тем, что проходил через завесу растений. На ней была накрахмаленная белая блузка с воротником в стиле Питера Пэна и короткая плиссированная юбка из серой фланели поверх пары черных колготок. Ее тапочки были из замши с заостренными носками.


Длинный узкий нос, маленький рот с тонкими губами. Темно-каштановые волосы длиной до плеч, зачесаны назад с четко очерченной вдовьей макушки. Круги у нее под глазами, пятна от табака на двух пальцах правой руки. Никакого лака для ногтей, никаких украшений, никакого видимого макияжа. Никакой привлекательности, конечно, но средневековое качество, которое было довольно близко к красоте.


Она не была похожа ни на одну шлюху, которую я когда-либо встречал. Однако она действительно была похожа на поэта, или на то, как, по моему мнению, должен выглядеть поэт.


Она сказала: “Ченс сказал, чтобы я полностью сотрудничала с тобой. Он сказал, что вы пытаетесь выяснить, кто убил Молочную королеву.”


“Молочная королева”?"


“Она выглядела как королева красоты, а потом я узнал, что она из Висконсина, и я подумал обо всей этой крепкой невинности, вскормленной молоком. Она была чем-то вроде царственной доярки ”. Она мягко улыбнулась. “Это говорит мое воображение. Я действительно не знал ее ”.


“Ты когда-нибудь встречался с ее парнем?”


“Я не знал, что у нее был такой”.


Она также не знала, что Ким планировала покинуть "Шанс", и, похоже, нашла эту информацию интересной. “Интересно”, - сказала она. “Она была эмигранткой или иммигранткой?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Она шла от или к? Это вопрос акцента. Когда я впервые приехал в Нью-Йорк, я собирался в. Я также только что порвал со своей семьей и городом, в котором вырос, но это было второстепенно. Позже, когда я рассталась со своим мужем, я убегала от. Акт отъезда был важнее, чем пункт назначения ”.


“Вы были женаты?”


“В течение трех лет. Ну, вместе три года. Прожили вместе один год, были женаты два.”


“Как давно это было?”


“Четыре года?” Она справилась с этим. “Этой весной исполняется пять лет. Хотя технически я все еще женат. Я никогда не утруждал себя разводом. Ты думаешь, я должен?”


“Я не знаю”.


“Наверное, мне следовало бы. Просто чтобы завязать концы с концами ”.


“Как долго ты работаешь с Ченсом?”


“Продолжается три года. Почему?”


“Ты не кажешься таким типом”.


“Есть ли тип? Не думаю, что я очень похожа на Ким. Ни регал, ни доярка.” Она засмеялась. “Я не знаю, что есть что, но мы похожи на леди полковника и Джуди О'Грейди”.


“Сестры под кожей”?


Она выглядела удивленной, что я узнал цитату. Она сказала: “После того, как я ушла от мужа, я жила в Нижнем Ист-Сайде. Ты знаешь Норфолк-стрит? Между Стэнтоном и Ривингтоном?”


“Не конкретно”.


“Я знал это очень точно. Я жил там, и у меня была небольшая работа по соседству. Я работал в прачечной самообслуживания, обслуживал столики. Я работал продавцом в магазинах. Я увольнялся с работы, или работа увольняла меня, и денег никогда не хватало, и я ненавидел то, где я жил, и я начинал ненавидеть свою жизнь. Я собиралась позвонить своему мужу и попросить его забрать меня обратно, просто чтобы он позаботился обо мне. Я продолжал думать об этом. Однажды я набрал его номер, но линия была занята ”.


И так она почти случайно увлеклась самопродажей. В соседнем квартале был владелец магазина, который постоянно приставал к ней. Однажды, не планируя заранее, она услышала, как говорит сама себе: “Послушай, если ты действительно хочешь трахнуть меня, не мог бы ты дать мне двадцать долларов?” Он был взволнован, выпалив, что не знал, что она проститутка. “Я не такая, ” сказала она ему, “ но мне нужны деньги. И предполагается, что я неплохо трахаюсь ”.


Она начала выкидывать по нескольку фокусов в неделю. Она переехала с Норфолк-стрит в квартал получше в том же районе, затем снова переехала на Девятую улицу к востоку от Томпкинс-сквер. Сейчас ей не нужно было работать, но были и другие неприятности, с которыми приходилось бороться. Однажды ее избили, несколько раз ограбили. Она снова поймала себя на мысли позвонить своему бывшему мужу.


Затем она встретила девушку по соседству, которая работала в массажном салоне в центре города. Донна попробовала себя в этом, и ей понравилась его безопасность. Впереди был человек, который разбирался с любым, кто пытался причинить неприятности, и сама работа была механической, почти клинической в своей отстраненности. Практически все ее трюки были ручными или оральными. В ее собственную плоть никто не вторгался, и не было никакой иллюзии близости, кроме чистого факта физической близости.


Сначала она приветствовала это. Она видела себя специалистом по сексу, своего рода физиотерапевтом. Затем это обернулось против нее.


“В этом месте витали мафиозные флюиды, - сказала она, - и от штор и ковров чувствовался запах смерти. И это стало похоже на работу, я работал по расписанию, ездил на метро туда и обратно. Это отстой — мне нравится это слово — это высосало из меня всю поэзию ”.


И вот она уволилась и возобновила фриланс, и где-то по пути ее нашел Шанс, и все встало на свои места. Он поселил ее в этой квартире, первом приличном месте, которое у нее когда-либо было в Нью-Йорке, и он распространил ее номер телефона и избавил от всех неприятностей. Ее счета оплачены, в квартире убрано, за нее все сделано, и все, что ей нужно было сделать, это поработать над своими стихами и разослать их по почте в журналы и быть милой и очаровательной всякий раз, когда звонил телефон.


“Шанс забирает все деньги, которые ты зарабатываешь”, - сказал я. “Тебя это не беспокоит?”


“Должно ли это быть?”


“Я не знаю”.


“В любом случае, это не настоящие деньги”, - сказала она. “Быстрые деньги ненадолго. Если бы это произошло, все торговцы наркотиками владели бы фондовой биржей. Но такие деньги уходят так же, как и приходят.” Она свесила ноги и села лицом вперед на церковную скамью. “В любом случае, - сказала она, - у меня есть все, что я хочу. Все, чего я когда-либо хотел, это чтобы меня оставили в покое. Я хотел приличное место для жизни и время для выполнения своей работы. Я говорю о своей поэзии”.


“Я понимаю это”.


“Вы знаете, через что проходит большинство поэтов? Они преподают, или они честно работают, или они играют в поэтическую игру, читают лекции и выписывают заявки на гранты фонда, знакомятся с нужными людьми и целуют правильные задницы. Я никогда не хотел заниматься всем этим дерьмом. Я просто хотел сочинять стихи”.


“Что Ким хотела сделать?”


“Бог знает”.


“Я думаю, у нее был роман с кем-то. Я думаю, это то, из-за чего ее убили ”.


“Тогда я в безопасности”, - сказала она. “Я ни с кем не связан. Конечно, вы могли бы возразить, что я связан с человечеством. Как ты думаешь, это подвергло бы меня серьезной опасности?”


Я не знал, что она имела в виду. С закрытыми глазами она сказала: “Смерть любого человека умаляет меня, потому что я причастна к человечеству", Джон Донн. Вы знаете, как она была связана или с кем?”


“Нет”.


“Как ты думаешь, ее смерть умаляет меня? Интересно, был ли у меня с ней роман. Я не знал ее, по-настоящему, и все же я написал о ней стихотворение ”.


“Могу я это увидеть?”


“Полагаю, да, но я не понимаю, как это может вам что-то сказать. Я написал стихотворение о Большой Медведице, но если вы хотите узнать о ней что-то реальное, вам придется обратиться к астроному, а не ко мне. Стихи никогда не о том, о чем они, ты знаешь. Все они о поэте ”.


“Я все равно хотел бы это увидеть”.


Казалось, это ей понравилось. Она подошла к своему письменному столу, современной версии старой складной столешницы, и почти сразу нашла то, что искала. Стихотворение было написано от руки на белой бумаге с обведенным курсивом карандашом.


“Я печатаю их для отправки, - сказала она, - но мне нравится видеть, как они выглядят на странице таким образом. Я сам научился делать каллиграфию. Я узнал из книги. Это проще, чем кажется ”.


Я читаю:


Искупайте ее в молоке, пусть белая струя будет

Чистой в своем бычьем крещении,

Излечите малейший раскол

Под самым ранним солнцем. Возьми ее

за руку, скажи ей, что это не имеет значения,

молоко не для того, чтобы из-за него плакать. Разбрасывайте

семена из серебряного пистолета. Раздробите ее

кости в ступке, разбейте

винные бутылки у ее ног, пусть зеленое стекло

заискрится на ее руке. Пусть это свершится.

Дайте молоку стечь.

Пусть это течет вниз, к древней траве.


Я спросил, могу ли я скопировать это в свой блокнот. Ее смех был легким, веселым. “Почему? Это говорит о том, кто ее убил?”


“Я не знаю, о чем это мне говорит. Может быть, если я оставлю это себе, я пойму, о чем это мне говорит ”.


“Если ты поймешь, что это значит, - сказала она, - я надеюсь, ты расскажешь мне. Это преувеличение. Я вроде как знаю, к чему я клоню. Но не утруждайте себя копированием этого. Ты можешь взять эту копию ”.


“Не будь глупым. Это твоя копия ”.


Она покачала головой. “Это не закончено. Над этим нужно еще поработать. Я хочу, чтобы она посмотрела на это глазами. Если вы встречались с Ким, вы, должно быть, обратили внимание на ее глаза.”


“Да”.


“Изначально я хотел противопоставить голубые глаза зеленому стеклу, вот как этот образ появился в первую очередь, но глаза исчезли, когда я его писал. Я думаю, что они были в более раннем проекте, но где-то по ходу дела они выпали ”. Она улыбнулась. “Они исчезли в мгновение ока. У меня есть серебристый, зеленый и белый цвета, и я оставил глаза без внимания ”. Она стояла, положив руку мне на плечо, и смотрела на стихотворение. “Это сколько, двенадцать строк? Я думаю, что в любом случае должно быть четырнадцать. Длина сонета, даже если строки неровные. Я тоже ничего не знаю о расколе. Может быть, не в рифму было бы лучше. Спазм, пропасть, что-то еще.”


Она продолжала, разговаривая больше сама с собой, чем со мной, обсуждая возможные изменения в стихотворении. “Во что бы то ни стало сохраните это”, - заключила она. “До окончательной формы еще далеко. Это забавно. Я даже не смотрел на это с тех пор, как ее убили ”.


“Ты написал это до того, как ее убили?”


“Полностью. И я не думаю, что я когда-либо считал это законченным, даже несмотря на то, что я скопировал это ручкой и чернилами. Я сделаю это с черновиками. Я могу получить лучшее представление о том, что работает, а что нет таким образом. Я бы продолжал работать над этим, если бы ее не убили ”.


“Что тебя остановило? Шок?”


“Был ли я шокирован? Полагаю, я, должно быть, был. ‘Это могло случиться со мной’, хотя, конечно, я в это не верю. Это как рак легких, это случается с другими людьми. ‘Смерть любого человека умаляет меня’. Умалила ли меня смерть Ким? Я так не думаю. Я не думаю, что я так вовлечен в человечество, как Джон Донн. Или таким, каким он был, по его словам.”


“Тогда почему ты отложил стихотворение в сторону?”


“Я не откладывал это в сторону. Я оставил это в стороне. Это придирки, не так ли?” Она обдумала это. “Ее смерть изменила то, как я ее видел. Я хотел поработать над стихотворением, но не хотел вплетать в него ее смерть. У меня было достаточно красок. Там мне тоже не нужна была кровь ”.


## Глава 17


Я поехали на такси с Мортон-стрит к дому Донны на Семнадцатой восточной. Теперь я отвез еще одного в дом Ким на тридцать седьмой. Расплачиваясь с водителем, я понял, что не успел в банк. Завтра была суббота, так что все выходные у меня на руках были деньги Chance. Если только какому-нибудь грабителю не повезет.


Я немного облегчил задачу, сунув швейцару пять баксов за ключ от квартиры Ким, а также немного рассказав о том, что выступаю в качестве представителя арендатора. За пять долларов он охотно поверил мне. Я поднялся к лифту и открыл дверь.


Полиция уже обыскивала это место ранее. Я не знал, что они искали, и не мог сказать, что они нашли. На листе в файле, который показал мне Даркин, было сказано не так уж много, но никто не записывает все, что привлекает его внимание.


Я не мог знать, что могли заметить офицеры на месте происшествия. Если уж на то пошло, я не был уверен, что могло прилипнуть к их пальцам. Есть копы, которые грабят мертвых, делая это как само собой разумеющееся, и это не обязательно люди, которые особенно нечестны в других вопросах.


Копы видят слишком много смерти и убожества, и для того, чтобы продолжать иметь с этим дело, у них часто возникает необходимость дегуманизировать мертвых. Я помню, как впервые помогал выносить труп из номера в отеле SRO. Покойный умер, изрыгая кровь, и пролежал там несколько дней, прежде чем его смерть была обнаружена. Мы с патрульным ветераном затащили труп в мешок для трупов, и по пути вниз мой спутник следил за тем, чтобы мешок ударялся о каждую ступеньку. Он был бы более осторожен с мешком картошки.


Я до сих пор помню, как другие обитатели отеля смотрели на нас. И я помню, как мой напарник рылся в вещах мертвеца, собирая те небольшие деньги, которые у него были на его имя, тщательно пересчитывая их и деля со мной.


Я не хотел соглашаться на это. “Положи это в карман”, - сказал он мне. “Как ты думаешь, что с этим происходит в противном случае? Кто-то другой заберет это. Или это переходит к государству. Что штат Нью-Йорк собирается делать с сорока четырьмя долларами? Положи это в карман, затем купи себе немного ароматизированного мыла и постарайся смыть вонь этого несчастного ублюдка со своих рук ”.


Я кладу это в карман. Позже я был тем, кто сбрасывал упакованные в мешки трупы вниз по лестнице, тем, кто считал и делил их объедки.


Когда-нибудь, я полагаю, это совершит полный круг, и я буду тем, кто в беде.


Я провел там больше часа. Я рылся в ящиках и шкафах, толком не зная, что ищу. Я нашел не так уж много. Если бы у нее была маленькая черная книжечка, полная телефонных номеров, легендарный товар девушек по вызову, кто-то другой нашел бы ее раньше меня. Не то чтобы у меня были какие-либо основания предполагать, что у нее была такая книга. Элейн сохранила один, но Фрэн и Донна обе сказали мне, что у них этого не было.


Я не нашел никаких наркотиков или принадлежностей к наркотикам, что само по себе мало что доказывало. Коп может присвоить наркотики точно так же, как он забрал бы деньги у мертвеца. Или Ченс мог прихватить любую контрабанду, которую он нашел где попало. Он сказал, что однажды посетил квартиру после ее смерти. Однако я заметил, что он оставил африканские маски. Они уставились на меня со своего места на стене, охраняя помещение от имени любой нетерпеливой молодой шлюхи, которую Шанс поставил бы на место Ким.


Плакат Хоппера все еще был на месте над стереосистемой. Это останется и для следующего жильца?


Ее следы были повсюду. Я вдохнул это, когда перебирал одежду в ящиках ее комода и в ее шкафу. Ее кровать была неубрана. Я приподнял матрас, заглянул под него. Без сомнения, другие делали это до меня. Я ничего не нашел и позволил матрасу упасть на место, и ее пряный аромат поднялся от смятого постельного белья и заполнил мои ноздри.


В гостиной я открыл шкаф и нашел ее меховую куртку, другие пальто и жакеты, а также полку, полную бутылок с вином и ликером. Мой взгляд привлекла пятая часть "Дикой индейки", и, клянусь, я почувствовал вкус этого крепкого, сверхпрочного бурбона, почувствовал его привкус в горле, горячий прилив, стекающий в желудок, тепло, разливающееся по пальцам ног. Я закрыл дверь, пересек комнату и сел на диван. Я не хотел пить, уже несколько часов даже не думал о выпивке, и неожиданный взгляд на бутылку спиртного застал меня врасплох.


Я вернулся в спальню. У нее на туалетном столике стояла шкатулка с драгоценностями, и я порылся в ней. Множество серег, пара ожерелий, нитка неубедительного жемчуга. Несколько браслетов, в том числе один привлекательный, сделанный из слоновой кости и отделанный чем-то похожим на золото. Безвкусное кольцо класса люкс из школы Лафоллетт в О-Клэр, Висконсин. Кольцо было золотым, с внутренней стороны на нем было оттиснуто 14 карат, достаточно тяжелым на ощупь, чтобы чего-то стоить.


Кому достанется все это? В ее сумке в "Гэлакси Даунтаунер" было немного наличных, четыреста долларов с мелочью, согласно записи в ее личном деле, и они, вероятно, в конечном итоге отправились бы ее родителям в Висконсин. Но прилетят ли они и заберут ее пальто и свитера? Завладеют ли они меховой курткой, школьным кольцом, браслетом из слоновой кости?


Я пробыл там достаточно долго, чтобы сделать несколько заметок, и мне удалось выйти оттуда, больше не открывая передний шкаф. Я спустился на лифте в вестибюль, помахал швейцару и кивнул входящему жильцу, пожилой женщине с маленькой короткошерстной собачкой на усыпанном стразами поводке. Собака тявкнула на меня, и я впервые задумался, что стало с маленьким черным котенком Ким. Я не видел никаких следов животного, ни унитаза в ванной. Кто-то, должно быть, забрал его.


Я поймал такси на углу. Я расплачивался перед своим отелем, когда вместе с мелочью нашел ключ Ким. Я не вспомнил вернуть его швейцару, а он и не подумал попросить меня об этом.


Там было сообщение для меня. Джо Даркин позвонил и оставил свой номер в участке. Я позвонил, и мне сказали, что его нет, но ожидается его возвращение. Я оставил свое имя и номер.


Я поднялся в свою комнату, чувствуя себя запыхавшимся и усталым. Я лег, но так и не смог отдохнуть, не смог выключить записи в своей голове. Я снова спустился вниз, съел сэндвич с сыром, картошку фри и кофе. За второй чашкой кофе я достал из кармана стихотворение Донны Кэмпион. Что-то в этом пыталось достучаться до меня, но я не мог понять, что. Я прочитал это снова. Я не знал, что означало это стихотворение; предполагая, что оно должно было иметь какое-то буквальное значение. Но мне показалось, что какой-то элемент этого подмигивал мне, пытаясь привлечь мое внимание, а я был слишком поврежден мозгом, чтобы уловить.


Я пошел в собор Святого Павла. Выступающий рассказал ужасную историю в непринужденной манере. Оба его родителя умерли от алкоголизма, его отец - от острого панкреатита, его мать - от самоубийства, совершенного в состоянии алкогольного опьянения. Два брата и сестра умерли от этой болезни. Третий брат был в больнице штата с мокрым мозгом.


“После того, как я несколько месяцев был трезв, - сказал он, - я начал слышать, как алкоголь убивает клетки мозга, и я забеспокоился о том, насколько серьезные повреждения мозга у меня могут быть. Итак, я пошел к своему спонсору и сказал ему, что у меня на уме. ‘Ну, - сказал он, - может быть, у тебя было какое-то повреждение мозга. Это возможно. Но позволь мне спросить тебя вот о чем. Ты в состоянии вспомнить, где проходят собрания с одного дня на следующий? Можете ли вы найти дорогу к ним без каких-либо проблем?’ ‘Да, - сказал я ему, - с этим я вполне могу справиться’. ‘Ну что ж, - сказал он, ‘ на данный момент у тебя есть все необходимые клетки мозга“.


Я ушел на перерыв.


На стойке регистрации отеля было еще одно сообщение от Даркина. Я сразу же перезвонил, и его снова не было. Я оставил свое имя и номер телефона и поднялся наверх. Я еще раз просматривал стихотворение Донны, когда зазвонил телефон.


Это был Даркин. Он сказал: “Привет, Мэтт. Я просто хотел сказать, что надеюсь, я не произвел на тебя неправильного впечатления прошлой ночью ”.


“По поводу чего?”


“О, вещи в целом”, - сказал он. “Время от времени весь этот бизнес достает меня, понимаешь, что я имею в виду? У меня есть потребность вырваться, выпить слишком много, слюнки текут изо рта. У меня это не входит в привычку, но время от времени мне приходится это делать ”.


“Конечно”.


“Большую часть времени я люблю свою работу, но есть вещи, которые тебя задевают, на которые ты стараешься не смотреть, и время от времени мне приходится выбрасывать все это дерьмо из своей системы. Надеюсь, я не перегнул палку ближе к концу ”.


Я заверил его, что он не сделал ничего плохого. Мне было интересно, насколько ясно он помнил предыдущий вечер. Он был достаточно пьян, чтобы потерять сознание, но не у всех бывают провалы в памяти. Может быть, он был просто немного расплывчатым и неуверенным в том, как я воспринял его вспышки гнева.


Я подумал о том, что сказала ему домовладелица Билли. “Забудь об этом”, - сказал я. “Это могло случиться и с епископом”.


“Эй, я должен запомнить этот. Это могло случиться и с епископом. И, вероятно, так и есть ”.


“Возможно”.


“Ты чего-нибудь добиваешься в своем расследовании? Придумал что-нибудь?”


“Это трудно сказать”.


“Я знаю, что ты имеешь в виду. Если я могу что—нибудь для тебя сделать ...”


“На самом деле, есть”.


“О?”


“Я перешел к галактическому Даунтауну”, - сказал я. “Поговорил с помощником менеджера. Он показал мне регистрационную карточку, подписанную мистером Джонсом ”.


“Знаменитый мистер Джонс”.


“На нем не было подписи. Имя было напечатано от руки.”


“Цифры”.


“Я спросил, могу ли я просмотреть карточки за последние несколько месяцев и посмотреть, были ли какие-либо другие подписи, напечатанные от руки, и как они сравниваются с печатью Джонса. Он не мог санкционировать это ”.


“Тебе следовало сунуть ему несколько баксов”.


“Я пытался. Он даже не знал, к чему я клоню. Но ты мог бы попросить его достать распечатанные карточки. Он не стал бы делать это для меня, потому что у меня нет официального статуса, но он бы пошел на это, если бы полицейский сделал запрос ”.


Какое-то время он ничего не говорил. Затем он спросил, думаю ли я, что это к чему-нибудь приведет.


“Возможно”, - сказал я.


“Ты думаешь, тот, кто это сделал, останавливался в отеле раньше? Под каким-то другим именем?”


“Это возможно”.


“Но не своим именем, иначе он подписал бы это сценарием, вместо того чтобы быть милым. Итак, что бы мы получили в итоге, если предположить, что нам очень повезет и можно будет найти карточку, и мы действительно ее придумаем, то у нас был бы еще один псевдоним для того же сукина сына, и мы были бы ничуть не ближе, чем сейчас, к тому, чтобы узнать, кто он такой ”.


“Есть еще одна вещь, которую ты мог бы сделать, пока ты этим занимался”.


“Что это?”


“Попросите другие отели в этом районе проверить их регистрацию за, о, последние шесть месяцев или год”.


“Проверить их на что? Распечатанные регистрации? Давай, Мэтт. Ты понимаешь, о каких человеко-часах ты говоришь?”


“Регистрация не распечатана. Пусть они проверят, нет ли гостей по имени Джонс. Я говорю о таких отелях, как The Galaxy Downtowner, современных отелях в этом ценовом диапазоне. Большинство из них будут похожи на the Galaxy и будут зарегистрированы на компьютере. Они могут отозвать свою регистрацию в Jones за пять или десять минут, но только если кто-нибудь с жестяным щитом не попросит их об этом ”.


“И что тогда у тебя есть?”


“Вы вытаскиваете соответствующие карточки, ищете гостя по имени Джонс, возможно, с первой инициалой С или с инициалами CO, сравниваете печать и смотрите, найдете ли вы его где-нибудь. Если вы что-то придумаете, вы увидите, к чему это приведет. Я не обязан указывать вам, что делать с зацепкой.”


Он снова замолчал. “Я не знаю”, - сказал он наконец. “Звучит довольно тонко”.


“Может быть, так оно и есть”.


“Я скажу тебе, что я думаю об этом. Я думаю, что это пустая трата времени ”.


“Это не пустая трата такого количества времени. И это не так уж и мало. Джо, ты бы сделал это, если бы дело в твоем сознании уже не было закрыто.”


“Я не знаю об этом”.


“Конечно, ты бы умер. Вы думаете, что это наемный убийца или сумасшедший. Если это наемный убийца, ты хочешь покончить с этим, а если это сумасшедший, ты хочешь подождать, пока он не сделает это снова ”.


“Я бы не стал заходить так далеко”.


“Ты зашел так далеко прошлой ночью”.


“Прошлая ночь была прошлой ночью, ради всего святого. Я уже объяснял насчет прошлой ночи.”


“Это был не наемный убийца”, - сказал я. “И это не был сумасшедший, который выбрал ее ни с того ни с сего”.


“Ты говоришь так, будто уверен в этом”.


“Достаточно уверен”.


“Почему?”


“Ни один наемный убийца не сойдет с ума таким образом. Что он ударил ее, шестьдесят раз мачете?”


“Я думаю, это было шестьдесят шесть”.


“Значит, шестьдесят шесть”.


“И это не обязательно было мачете. Что-то вроде мачете”.


“Он заставил ее раздеться. Затем он разделал ее вот так, он испачкал стены кровью так, что им пришлось покрасить комнату. Когда ты вообще слышал о таком профессиональном хите, как этот?”


“Кто знает, что за животное нанимает сутенер? Может быть, он говорит парню, чтобы он сделал это некрасиво, проделал с ней настоящую работу, сделал из нее пример. Кто знает, что творится у него в голове?”


“И затем он нанимает меня, чтобы разобраться в этом”.


“Я признаю, что это звучит странно, Мэтт, но —”


“Это тоже не может быть сумасшествием. Это был кто-то, кто сошел с ума, но это не псих, получающий кайф ”.


“Откуда ты это знаешь?”


“Он слишком осторожен. Печатаю его имя при входе. Уносит с собой грязные полотенца. Это парень, который приложил все усилия, чтобы не оставить ни малейших физических улик ”.


“Я думал, он использовал полотенца, чтобы обернуть мачете”.


“Зачем ему это делать? После того, как он вымыл мачете, он положил его обратно в футляр так, как принес. Или, если бы он хотел завернуть это в полотенца, он бы использовал чистые полотенца. Он бы не унес полотенца, которыми мыл посуду, если бы не хотел, чтобы их не нашли. Но на полотенцах может быть что угодно — волосы, пятна крови — и он знал, что его могут заподозрить, потому что знал, что что-то связывает его с Ким ”.


“Мы не знаем наверняка, что полотенца были грязными, Мэтт. Мы не знаем, принимал ли он душ.”


“Он изрубил ее на куски и размазал кровь по всем стенам. Ты думаешь, он вышел оттуда, не помывшись?”


“Думаю, что нет”.


“Ты бы взял мокрые полотенца домой на память? У него была причина.”


“Хорошо”. Пауза. “Псих может не захотеть оставлять улики. Вы говорите, что он тот, кто знал ее, у кого была причина убить ее. Ты не можешь быть в этом уверен.”


“Почему он заставил ее прийти в отель?”


“Потому что именно там он ждал. Он и его маленькое мачете.”


“Почему он не взял свое маленькое мачете к ней домой на Тридцать седьмую улицу?”


“Вместо того, чтобы заставлять ее выезжать на дом?”


“Верно. Я провел день, разговаривая с проститутками. Они не помешаны на аутсайдерах из-за времени в пути. Они сделают это, но обычно приглашают звонящего вместо этого прийти к ним домой, рассказывая ему, насколько там удобнее. Она, вероятно, сделала бы это, но у него ничего не было ”.


“Ну, он уже заплатил за комнату. Хотел получить то, что стоило его денег ”.


“Почему бы ему так же быстро не пойти к ней домой?”


Он думал об этом. “У нее был швейцар”, - сказал он. “Может быть, он не хотел проходить мимо швейцара”.


“Вместо этого ему пришлось пройти через весь вестибюль отеля, подписать регистрационную карточку и поговорить с портье. Может быть, он не хотел проходить мимо того швейцара, потому что швейцар видел его раньше. В остальном швейцар - это гораздо меньшая проблема, чем целый отель ”.


“Это довольно сомнительно, Мэтт”.


“Я ничего не могу с этим поделать. Кто-то совершил целую серию вещей, которые не имеют смысла, если только он не знал девушку и не имел личной причины желать ее смерти. Возможно, у него эмоциональное расстройство. Абсолютно уравновешенные люди обычно не сходят с ума от мачете. Но он больше, чем псих, выбирающий женщин наугад ”.


“Как ты это себе представляешь? Парень?”


“Что-то вроде этого”.


“Она расстается с сутенером, говорит парню, что свободна, и он паникует?”


“Да, я думал в этом направлении”.


“И сходит с ума от мачете? Как это соотносится с вашим профилем парня, который решил, что предпочел бы остаться дома со своей женой?”


“Я не знаю”.


“Ты точно знаешь, что у нее был парень?”


“Нет”, - признался я.


“Эти регистрационные карточки. Чарльз О. Джонс и все его псевдонимы, если они у него когда-либо были. Ты думаешь, они куда-нибудь приведут?”


“Они могли”.


“Это не то, о чем я тебя спрашивал, Мэтт”.


“Тогда ответ отрицательный. Я не думаю, что они к чему-нибудь приведут ”.


“Но ты все еще думаешь, что это стоит сделать”.


“Я бы сам просмотрел карточки в "Гэлакси Даунтаунер”, - напомнил я ему. “В свое свободное время, если бы парень мне позволил”.


“Я полагаю, мы могли бы использовать карты”.


“Спасибо, Джо”.


“Я полагаю, мы можем провести и другую проверку. Первоклассные коммерческие отели в этом районе, их регистрация в Jones за последние шесть месяцев или что-то еще. Это то, чего ты хотел?”


“Это верно”.


“Вскрытие показало наличие спермы в ее горле и пищеводе. Ты случайно не заметил это?”


“Я видел это в файле прошлой ночью”.


“Сначала он заставил ее отсосать ему, а потом зарубил ее своим бойскаутским топориком. И ты думаешь, что это был парень ”.


“Сперма могла быть от более раннего контакта. Она была проституткой, у нее было много связей.”


“Я полагаю”, - сказал он. “Знаешь, теперь они могут вводить сперму. Это не похоже на отпечаток пальца, скорее на группу крови. Дает полезные косвенные доказательства. Но ты права, при ее образе жизни парня не исключают, если тип спермы не совпадает.”


“И это не влияет на него, если это так”.


“Нет, но это, черт возьми, вызвало бы у него головную боль. Жаль, что она его не поцарапала, под ногтями немного кожи. Это всегда помогает ”.


“Ты не можешь иметь все”.


“Конечно. Если бы она ему отсосала, можно было подумать, что у нее остался бы волосок-другой между зубами. Вся проблема в том, что она слишком похожа на леди ”.


“В этом-то и проблема, все верно”.


“И моя беда в том, что я начинаю верить, что здесь замешан убийца в конце радуги. У меня на столе полно дерьма, на которое у меня нет времени, а ты заставляешь меня дергать за ниточку из-за этого ”.


“Подумай, как хорошо ты будешь выглядеть, если он сломается”.


“Я получу славу, да?”


“Кто-то тоже мог бы”.


Мне нужно было позвонить еще трем проституткам: Санни, Руби и Мэри Лу. Их номера были в моей записной книжке. Но я поговорил с достаточным количеством шлюх для одного дня. Я позвонил на службу Ченса, оставил ему сообщение, чтобы он перезвонил мне. Это был вечер пятницы. Может быть, он был в Саду, наблюдал, как двое мальчиков бьют друг друга. Или он просто ушел, когда малыш Баскомб дрался?


Я достал стихотворение Донны Кэмпион и прочитал его. Перед моим мысленным взором все краски стихотворения были залиты кровью, яркой артериальной кровью, которая из алой превратилась в ржавую. Я напомнил себе, что Ким была жива, когда было написано стихотворение. Почему же тогда я почувствовал нотку обреченности в репликах Донны? Она что-то уловила? Или я видел то, чего на самом деле не было?


Она не упомянула золото волос Ким. Если только солнце не должно было накрыть эту базу. Я увидел эти золотые косы, обернутые вокруг ее головы, и подумал о "Медузе" Джен Кин. Не слишком задумываясь, я поднял трубку и набрал номер. Я давно не набирал номер, но память подсказала мне его, подталкивая к нему, как фокусник прикладывает карточку к одному из них.


Он прозвенел четыре раза. Я собирался повесить трубку, когда услышал ее голос, низкий, запыхавшийся.


Я сказал: “Джен, это Мэтт Скаддер”.


“Мэтт! Я думал о тебе всего час назад. Дай мне минутку, я только что вошел в дверь, дай мне снять пальто ... Там. Как у тебя дела? Так приятно слышать это от тебя ”.


“Со мной все было в порядке. А ты?”


“О, дела идут хорошо. День за днем.”


Маленькие крылатые фразы. “Все еще ходишь на те собрания?”


“Ага. На самом деле, я только что закончил один из них. Как у тебя дела?”


“Не так уж плохо”.


“Это хорошо”.


Что это было, пятница? Среда, четверг, пятница. “У меня есть три дня”, - сказал я.


“Мэтт, это замечательно!”


Что в этом было такого замечательного? “Я полагаю”, - сказал я.


“Ты ходил на собрания?”


“Вроде того. Я не уверен, что готов ко всему этому ”.


Мы немного поговорили. Она сказала, что, возможно, мы встретимся друг с другом на встрече в один из ближайших дней. Я допускал, что это возможно. Она была трезвой почти шесть месяцев, она уже пару раз проходила квалификацию. Я сказал, что было бы интересно когда-нибудь услышать ее историю. Она сказала: “Слышишь это? Боже, ты в этом”.


Она как раз возвращалась к скульптуре. Она отложила все это, когда протрезвела, и было трудно заставить глину делать то, что она хотела. Но она работала над этим, пытаясь держать все это в перспективе, ставя свою трезвость на первое место и позволяя остальной части своей жизни складываться в своем собственном темпе.


А как насчет меня? Ну, я сказал, у меня было дело, я рассматривал вопрос для знакомого. Я не вдавался в подробности, а она не настаивала. Разговор замедлился, в нем было несколько пауз, и я сказал: “Ну, я просто подумал, что стоит позвонить и поздороваться”.


“Я рад, что ты это сделал, Мэтью”.


“Может быть, мы встретимся друг с другом на днях”.


“Мне бы этого хотелось”.


Я повесил трубку и вспомнил, как пил в ее лофте на Лиспенард-стрит, согреваясь и смягчаясь, пока выпивка творила свое волшебство в наших венах. Какой это был прекрасный, сладостный вечер.


На собраниях вы услышите, как люди говорят: “Мой худший день трезвым лучше, чем мой лучший день пьяным”. И все кивают, как пластмассовая собачка на приборной панели пуэрториканца. Я думал о той ночи с Джен, оглядывал свою маленькую камеру и пытался понять, почему эта ночь была лучше, чем предыдущие.


Я посмотрел на свои часы. Винные магазины были закрыты. Бары, однако, будут открыты еще несколько часов.


Я остался там, где был. Снаружи проехала патрульная машина с включенной сиреной. Звук стих, минуты текли незаметно, и зазвонил мой телефон.


Это был шанс. “Ты работал”, - сказал он с одобрением. “Я получал отчеты. Девочки хорошо сотрудничают?”


“С ними все было в порядке”.


“Ты чего-нибудь добиваешься?”


“Трудно сказать. Ты берешь кусочек здесь и кусочек там и никогда не знаешь, подойдут ли они друг другу. Что ты взял из квартиры Ким?”


“Просто немного денег. Почему?”


“Сколько?”


“Пара сотен. Она хранила наличные в верхнем ящике комода. Это не было тайным убежищем, просто там, где она его хранила. Я немного поискал вокруг, чтобы посмотреть, не припрятала ли она где-нибудь денег на несогласных, но ничего не смог найти. Не нашли ни банковских книжек, ни ключей от сейфа. А ты?”


“Нет”.


“Или какие-нибудь деньги? Предположим, это ”Искатели и хранители", если бы ты это сделал, но я просто спрашиваю."


“Денег нет. Это все, что ты принял?”


“И фотография, сделанная фотографом ночного клуба, на которой она и я. Не вижу никаких законных причин оставлять это полиции. Почему?”


“Я просто поинтересовался. Ты ходил туда до того, как тебя забрала полиция?”


“Они не забирали меня. Я вошел добровольно. И да, я пошел туда первым, и это было до того, как они туда добрались, если уж на то пошло. Иначе пара сотен исчезла бы.”


Может быть, а может и нет. Я спросил: “Ты взял кошку?”


“Тот самый кот?”


“У нее был маленький черный котенок”.


“Верно, она это сделала. Я никогда не думала о котенке. Нет, я его не брал. Я бы приготовил для него еду, если бы подумал. Почему? Оно исчезло?”


Я сказал, что это так, и его ящик для мусора тоже. Я спросила, был ли котенок поблизости, когда он заходил в квартиру, но он не знал. Он не заметил котенка, но тогда он его и не искал.


“И ты знаешь, я действовал быстро. Я вошел и вышел за пять минут. Котенок мог потереться о мои лодыжки, и я, возможно, не обратил бы на это никакого внимания. Какое это имеет значение? Котенок ее не убивал.”


“Нет”.


“Ты же не думаешь, что она отнесла котенка в отель, не так ли?”


“Зачем ей это делать?”


“Я не знаю, чувак. Я не знаю, почему мы говорим о котенке.”


“Кто-то, должно быть, забрал это. Кто-то, кроме вас, должно быть, побывал в ее квартире после ее смерти и забрал оттуда котенка.”


“Ты уверен, что котенка сегодня там не было? Животные пугаются, когда рядом появляется незнакомец. Они прячутся.”


“Котенка там не было”.


“Мог бы уйти, когда приехали копы. Открываются двери, выбегает котенок, прощай, котенок ”.


“Я никогда не слышал, чтобы кошка брала с собой лоток для мусора”.


“Может быть, это забрал какой-нибудь сосед. Услышал, как он мяукает, как они это делают, и не хотел, чтобы он оставался голодным.”


“У какого-то соседа есть ключ?”


“Некоторые люди обмениваются ключами с соседом. На случай, если их заблокируют. Или сосед мог взять ключ у швейцара.”


“Вероятно, так и случилось”.


“Должно быть”.


“Я спрошу у соседей завтра”.


Он тихо присвистнул. “Ты преследуешь все, не так ли? Такая маленькая штучка, как котенок, ты набрасываешься на нее, как собака на кость ”.


“Вот как это делается. Гойакод.”


“Как тебе это?”


“Гойакод”, - сказал я и произнес это по буквам. “Это означает "Оторви свою задницу и стучи в двери”.


“О, мне это нравится. Повтори это еще раз?”


Я сказал это снова.


“Оторви свою задницу и стучи в двери’. Мне это нравится ”.


## Глава 18


SУтро было хорошим днем для того, чтобы постучать в двери. Обычно это происходит потому, что дома больше людей, чем на неделе. В эту субботу погода не располагала их к прогулкам. С темного неба шел мелкий дождь, и дул сильный ветер, разносивший его по округе.


В Нью-Йорке ветер иногда ведет себя странно. Высокие здания, кажется, разрушают его и заставляют вращаться, как английский язык бильярдный шар, так что он странно подпрыгивает и разлетается в разные стороны по разным блокам. В то утро и днем это, казалось, всегда было у меня перед глазами. Я поворачивал за угол, и он поворачивал вместе со мной, всегда приближаясь ко мне, всегда обдавая меня дождевыми брызгами. Были моменты, когда я находил это бодрящим, были моменты, когда я сутулил плечи, опускал голову и проклинал ветер, дождь и себя за то, что оказался среди них.


Моей первой остановкой было здание Ким, где я кивнул и прошел мимо швейцара с ключом в руке. Я не видел его раньше и сомневаюсь, что я был ему знаком больше, чем он мне, но он не оспаривал моего права быть там. Я поднялся наверх и вошел в квартиру Ким.


Может быть, я хотел убедиться, что кошка все еще пропала. У меня не было другой причины заходить. Квартира была такой, какой я ее оставил, насколько я мог судить, и я нигде не мог найти котенка или лоток для мусора. Пока я думал об этом, я проверил кухню. В шкафах не было ни банок, ни коробок с кошачьим кормом, ни пакета с наполнителем для кошачьего туалета, ни миски без наполнителя, из которой кошка могла бы есть. Я не мог обнаружить никакого кошачьего запаха в квартире, и я начал задаваться вопросом, могло ли мое воспоминание о животном быть ложным. Затем в холодильнике я нашел наполовину полную банку Puss ‘n Boots с пластиковой крышкой.


Как насчет этого, подумал я. Великий детектив нашел ключ к разгадке.


Вскоре после этого великий детектив нашел кошку. Я ходил взад и вперед по коридору и стучал в двери. Не все были дома, дождливая суббота или нет, и первые три человека, которые были, понятия не имели, что у Ким когда-либо была кошка, не говоря уже о какой-либо информации о ее нынешнем местонахождении.


Четвертая дверь, которая открылась на мой стук, принадлежала Элис Симкинс, невысокой женщине лет пятидесяти, разговор с которой был сдержанным, пока я не упомянул кота Ким.


“О, Пантера”, - сказала она. “Ты пришел за Пантерой. Знаешь, я боялся, что кто-нибудь умрет. Заходи, не так ли?”


Она подвела меня к мягкому креслу, принесла чашку кофе и извинилась за избыток мебели в комнате. Она была вдовой, сказала она мне, и переехала в эту маленькую квартирку из загородного дома, и хотя она избавилась от очень многих вещей, она совершила ошибку, сохранив слишком много мебели.


“Здесь как на полосе препятствий, - сказала она, - и не похоже, что я въехала сюда только вчера. Я здесь почти два года. Но из-за того, что нет никакой реальной срочности, мне кажется, что все это слишком легко откладывать на потом ”.


Она услышала о смерти Ким от кого-то в здании. На следующее утро, сидя за своим столом в офисе, она подумала о коте Ким. Кто бы это прокормил? Кто бы позаботился об этом?


“Я заставила себя подождать до обеда, - сказала она, - потому что решила, что просто не настолько сумасшедшая, чтобы выбегать из офиса, чтобы котенок не провел лишний час без еды. Я покормила котенка, вычистила лоток для мусора и наполнила его водой, и я проверила его в тот вечер, когда вернулась домой с работы, и было очевидно, что никто не приходил, чтобы позаботиться о нем. Той ночью я думал о бедном малыше, а на следующее утро, когда я пошел покормить его, я решил, что ему лучше какое-то время пожить со мной ”. Она улыбнулась. “Кажется, все наладилось. Ты думаешь, это скучает по ней?”


“Я не знаю”.


“Я тоже не думаю, что это будет скучать по мне, но я буду скучать по этому. Я никогда раньше не держал кошку. Много лет назад у нас были собаки. Не думаю, что хотел бы держать собаку, не в городе, но кошка, похоже, не доставит никаких хлопот. ”Пантера" была лишена когтей, так что нет проблемы поцарапать мебель, хотя я почти жалею, что он не поцарапал что-нибудь из этой мебели, это могло бы побудить меня избавиться от нее." Она тихо засмеялась. “Боюсь, я забрала всю его еду из ее квартиры. Я могу собрать все это вместе для тебя. И Пантера где-то прячется, но я уверен, что смогу его найти ”.


Я заверил ее, что пришел не за кошкой, что она может оставить животное себе, если хочет. Она была удивлена и, очевидно, испытала облегчение. Но если бы я пришел не за кошкой, зачем я был там? Я вкратце объяснил ей свою роль. Пока она переваривала это, я спросил ее, как она получила доступ в квартиру Ким.


“О, у меня был ключ. Я дал ей ключ от своей квартиры несколько месяцев назад. Я собирался уехать из города и хотел, чтобы она полила мои растения, и вскоре после того, как я вернулся, она дала мне свой ключ. Я не могу вспомнить почему. Она хотела, чтобы я покормил Пантеру? Я действительно не могу вспомнить. Как ты думаешь, я могу изменить его имя?”


“Прошу прощения?”


“Просто мне не очень нравится имя кота, но я не знаю, правильно ли его менять. Я не верю, что он признает это. Что он узнает, так это жужжание электрического консервного ножа, возвещающего, что ужин подан.” Она улыбнулась. “Т. С. Элиот писал, что у каждой кошки есть тайное имя, известное только самой кошке. Так что, я не думаю, что действительно имеет значение, каким именем я его называю ”.


Я перевел разговор на Ким, спросил, насколько близкой подругой она была.


“Я не знаю, были ли мы друзьями”, - сказала она. “Мы были соседями. Мы были хорошими соседями, у меня был ключ от ее квартиры, но я не уверен, что мы были друзьями ”.


“Ты знал, что она была проституткой?”


“Полагаю, я знал. Сначала я подумал, что она модель. У нее была подходящая внешность для этого ”.


“Да”.


“Но где-то по ходу дела я понял, какой была ее настоящая профессия. Она никогда не упоминала об этом. Я думаю, что, возможно, ее нежелание обсуждать свою работу заставило меня догадаться, что это было. А потом был тот чернокожий мужчина, который часто навещал ее. Почему-то я поймал себя на мысли, что он был ее сутенером.”


“У нее был парень, миссис Симкинс?”


“Кроме черного человека?” Она подумала об этом, и пока она это делала, черная полоса пронеслась по ковру, прыгнула на диван, прыгнула снова и исчезла. “Видишь?” - сказала женщина. “Он совсем не похож на пантеру. Я не знаю, на что он похож, но он совсем не похож на пантеру. Ты спросил, есть ли у нее парень.”


“Да”.


“Мне просто интересно. Должно быть, у нее был какой-то секретный план, потому что она намекнула на него во время нашего последнего разговора — что она уедет, что ее жизнь изменится к лучшему. Боюсь, я списал это на несбыточную мечту ”.


“Почему?”


“Потому что я предположил, что она имела в виду, что она и ее сутенер собирались сбежать на закат и жить долго и счастливо с тех пор, только она не сказала мне этого, потому что она никогда не признавалась мне, что у нее был сутенер, что она проститутка. Я понимаю, сутенеры уверяют девушку, что другие их девушки неважны, что, как только накопится достаточно денег, они уедут и купят овцеводческую ферму в Австралии или что-нибудь столь же реалистичное ”.


Я подумал о Фрэн Шектер с Мортон-стрит, убежденной, что она и Шанс связаны кармическими узами, и у них впереди бесчисленное количество жизней.


“Она планировала бросить своего сутенера”, - сказал я.


“Ради другого мужчины?”


“Это то, что я пытаюсь выяснить”.


Она никогда не видела Ким с кем-то конкретным, никогда не обращала особого внимания на мужчин, которые посещали квартиру Ким. Во всяком случае, ночью таких посетителей было немного, объяснила она, а сама она днем была на работе.


“Я думала, она сама купила мех”, - сказала она. “Она так гордилась этим, как будто кто-то купил это для нее, но я подумал, что она хотела скрыть свой стыд от того, что ей пришлось покупать это для себя. Держу пари, у нее действительно был парень. Она демонстрировала это с таким видом, как будто это был подарок от мужчины, но она не вышла и не сказала об этом ”.


“Потому что отношения были секретом”.


“Да. Она гордилась мехом, гордилась украшениями. Ты сказал, что она уходит от своего сутенера. Из-за этого ее убили?”


“Я не знаю”.


“Я стараюсь не думать о том, что ее убили, или о том, как и почему это произошло. Вы когда-нибудь читали книгу под названием "Падение водного корабля"?”Я не хотел. “В книге есть одна колония кроликов, своего рода полудомашняя колония. Еды там в достатке, потому что люди оставляют корм для кроликов. Это своего рода кроличий рай, за исключением того, что мужчины, которые это делают, делают это для того, чтобы расставлять силки и время от времени угощать себя кроличьим обедом. И выжившие кролики, они никогда не упоминают о силке, они никогда не упоминают никого из своих собратьев, которые были убиты таким образом. У них есть негласное соглашение притворяться, что ловушки не существует, и что их мертвые товарищи никогда не существовали.”Она смотрела в сторону, когда говорила. Теперь ее глаза нашли мои. “Знаете, я думаю, что жители Нью-Йорка похожи на тех кроликов. Мы живем здесь ради всего, что дает город, — культуры, возможностей трудоустройства, чего бы то ни было. И мы смотрим в другую сторону, когда город убивает наших друзей и соседей. О, мы читаем об этом и говорим об этом день или два, но потом забываем обо всем этом. Потому что иначе нам пришлось бы что-то с этим делать, а мы не можем. Иначе нам пришлось бы переезжать, а мы не хотим переезжать. Мы как те кролики, не так ли?”


Я оставил свой номер, сказал ей позвонить, если она что-нибудь вспомнит. Она сказала, что умрет. Я спустился на лифте в вестибюль, но когда он добрался туда, я остался в машине и снова поехал на нем обратно к двенадцати. То, что я нашел черного котенка, не означало, что я буду тратить время, стучась еще в несколько дверей.


За исключением того, что это то, что я сделал. Я поговорил с полудюжиной людей и ничему не научился, кроме того, что они с Ким проделали хорошую работу, держась особняком. Один человек даже умудрился не узнать, что его сосед был убит. Остальные знали это много, но ненамного больше.


Когда я выбежал из дома, чтобы постучать, я обнаружил, что приближаюсь к двери Ким с ключом в руке. Почему? Из-за пятой части "Дикой индейки" в переднем шкафу?


Я положил ее ключ в карман и вышел оттуда.


Книга встреч привела меня на встречу в полдень всего в нескольких кварталах от Ким. Спикер как раз заканчивала свою квалификацию, когда я вошел. На первый взгляд я подумал, что это Джен, но когда я взглянул еще раз, то увидел, что реального сходства не было. Я взял чашку кофе и сел сзади.


В комнате было полно народу, стоял густой дым. Дискуссия, казалось, сосредоточилась на духовной стороне программы, и мне было не слишком ясно, что это было, и ничего из того, что я услышал, не прояснило это для меня.


Но один парень сказал что-то хорошее, здоровенный парень с голосом, похожим на груду гравия. “Я пришел сюда, чтобы спасти свою задницу, ” сказал он, - а потом я обнаружил, что это связано с моей душой”.


Если суббота была подходящим днем для того, чтобы стучать в двери, она была одинаково хороша для посещения проституток. Хотя субботний трюк днем не может быть неслыханным, это исключение.


Я немного пообедал, затем поехал в центр города по железной дороге Лексингтон IRT. В машине было немноголюдно, и прямо напротив меня чернокожий парень в бушлате и ботинках на толстой подошве курил сигарету. Я вспомнил свой разговор с Дуркиным и хотел сказать парню, чтобы он потушил сигарету.


Господи, подумал я, не лезь не в свое дело. Оставь это в покое.


Я вышел на Шестьдесят восьмой улице и прошел квартал на север и два квартала на восток. Руби Ли и Мэри Лу Баркер жили в многоквартирных домах по диагонали друг от друга. Ruby's был на юго-западном углу, и я зашел туда первым, потому что я пришел к нему первым. Швейцар объявил обо мне по внутренней связи, и я поднялся в лифте вместе с мальчиком-доставщиком из цветочного магазина. В его руках было полно роз, и в машине стоял тяжелый их аромат.


Руби открыла дверь на мой стук, холодно улыбнулась и провела меня внутрь. Квартира была обставлена скудно, но со вкусом. Мебель была современной и нейтральной, но были и другие предметы, придававшие помещению восточный колорит — китайский ковер, группа японских гравюр в черных лакированных рамках, бамбуковая ширма. Этого было недостаточно, чтобы придать квартире экзотический вид, но Руби справилась с этим сама.


Она была высокой, хотя и не такой высокой, как Ким, и ее фигура была гибкой и податливой. Она продемонстрировала это в черном платье-футляре с разрезом на юбке, открывающим бедра при ходьбе. Она усадила меня в кресло и предложила выпить, и я услышал, как я попросил чаю. Она улыбнулась и вернулась с чаем для нас обоих. Я отметил, что это принадлежало Липтону. Бог знает, чего я ожидал.


Ее отец был наполовину французом, наполовину сенегальцем, мать - китаянкой. Она родилась в Гонконге, некоторое время жила в Макао, затем приехала в Америку через Париж и Лондон. Она не сказала мне своего возраста, а я не спрашивал, и я, возможно, не мог об этом догадаться. Ей могло быть двадцать или сорок пять, или что-то среднее.


Однажды она встречалась с Ким. Она на самом деле ничего не знала о ней, мало что знала ни о ком из девушек. Она сама какое-то время была с Ченсом и находила их отношения комфортными.


Она не знала, был ли у Ким парень. Почему, спрашивала она себя, женщина хотела бы, чтобы в ее жизни было двое мужчин? Тогда ей пришлось бы отдать деньги им обоим.


Я предположил, что у Ким, возможно, были другие отношения со своим парнем, что он, возможно, дарил ей подарки. Казалось, она нашла эту идею озадачивающей. Я имел в виду клиента? Я сказал, что это возможно. Но клиент не был парнем, сказала она. Клиент был просто еще одним мужчиной в длинной череде мужчин. Как можно что-то чувствовать к клиенту?


На другой стороне улицы Мэри Лу Баркер налила мне кока-колы и поставила тарелку с сыром и крекерами. “Итак, ты встретил Леди-Дракона”, - сказала она. “Поразительно, не правда ли?”


“Это мягко сказано”.


“Три расы слились в одну абсолютно потрясающую женщину. Затем наступает шок. Ты открываешь дверь, а дома никого. Подойди сюда на минутку.”


Я присоединился к ней у окна, посмотрел, куда она показывала.


“Это ее окно”, - сказала она. “Вы можете увидеть ее квартиру из моей. Можно подумать, мы были бы отличными друзьями, не так ли? Заскакиваю в неурочное время, чтобы взять чашку сахара или пожаловаться на предменструальное напряжение. Цифры, не так ли?”


“И из этого ничего не вышло?”


“Она всегда вежлива. Но ее просто там нет. Женщина не имеет отношения к делу. Я знал многих клиентов, которые прошли через это. Я руководил некоторыми делами в ее стиле, насколько это возможно. Например, парень скажет, что у него были фантазии о восточных девушках. Или я мог бы просто сказать парню, что я знаю девушку, которая ему может понравиться. Знаешь что? Это самая безопасная вещь в мире. Они благодарны, потому что она красива, она экзотична, и, как я понимаю, она знает толк в матрасах, но они почти никогда не возвращаются. Они уходят один раз и рады, что ушли, но они не возвращаются. Они передадут ее номер своим приятелям вместо того, чтобы звонить по нему снова самим. Я уверен, что она постоянно занята, но держу пари, она не знает, что такое постоянный трюк, держу пари, у нее никогда его не было ”.


Она была стройной женщиной, темноволосой, немного выше среднего роста, с точеными чертами лица и мелкими ровными зубами. Ее волосы были зачесаны назад и уложены в шиньон, кажется, они это называют, и на ней были очки-авиаторы с линзами бледно-янтарного цвета. Волосы и очки в сочетании придавали ей довольно суровый вид, эффект, о котором она ни в коем случае не подозревала. “Когда я снимаю очки и распускаю волосы, ” сказала она в какой-то момент, - я выгляжу намного мягче, намного менее угрожающе. Конечно, некоторые клиенты хотят, чтобы женщина выглядела угрожающе.”


О Ким она сказала: “Я не очень хорошо ее знала. Я не знаю ни одного из них по-настоящему хорошо. Что это за команда! Санни - веселая тусовщица, она думает, что сделала огромный скачок в статусе, став проституткой. Руби - что-то вроде взрослого аутиста, не тронутого человеческим разумом. Я уверен, что она откладывает доллары, и на днях она вернется в Макао или Порт-Саид и откроет опиумный притон. Ченс, вероятно, знает, что она что-то скрывает, и у нее хватает здравого смысла позволить ей это ”.


Она положила ломтик сыра на бисквит, протянула его мне, взяла немного себе, отпила красного вина. “Фрэн - очаровательная чудачка из Замечательного городка. Я называю ее Деревенской Дурочкой. Она возвела самообман в ранг искусства. Ей, должно быть, приходится выкуривать тонну травы, чтобы поддерживать структуру созданной ею иллюзии. Еще кокаина?”


“Нет, спасибо”.


“Ты уверен, что не предпочел бы бокал вина? Или что-нибудь покрепче?”


Я покачал головой. На заднем плане ненавязчиво играло радио, настроенное на одну из станций классической музыки. Мэри Лу сняла очки, подышала на них, протерла салфеткой.


“И Донна”, - сказала она. “Ответ блуда Эдне Сент-Винсент Миллей. Я думаю, поэзия делает для нее то же, что трава для Фрэн. Ты знаешь, она хороший поэт ”.


У меня было с собой стихотворение Донны, и я показал его Мэри Лу. Вертикальные морщины появились у нее на лбу, когда она просматривала строки.


“Это не закончено”, - сказал я. “Ей все еще нужно над этим поработать”.


“Я не знаю, как поэты узнают, когда они заканчивают. Или художники. Как они узнают, когда остановиться? Это ставит меня в тупик. Предполагается, что это из-за Ким?”


“Да”.


“Я не знаю, что это значит, но в этом что-то есть, она на что-то натолкнулась”. Она на мгновение задумалась, по-птичьи склонив голову набок. Она сказала: “Наверное, я думала о Ким как об архетипичной шлюхе. Эффектная ледяная блондинка с северного Среднего Запада, из тех, кто был просто рожден, чтобы идти по жизни под руку с черным сутенером. Я тебе кое-что скажу. Я не был удивлен, когда ее убили ”.


“Почему бы и нет?”


“Я не совсем уверен. Я был шокирован, но не удивлен. Наверное, я ожидал, что она плохо кончит. Внезапный конец. Не обязательно как жертва убийства, но как своего рода жертва жизни. Самоубийство, например. Или одно из этих нечестивых сочетаний таблеток и спиртного. Не то чтобы она много пила или принимала наркотики, насколько я знаю. Полагаю, я ожидал самоубийства, но убийство тоже подошло бы, не так ли? Чтобы убрать ее из жизни. Потому что я не мог представить, что это будет продолжаться вечно. Как только эта вскормленная кукурузой невинность покинет ее, она не сможет с этим справиться. И я тоже не мог представить, чтобы она нашла свой выход ”.


“Она собиралась выйти. Она сказала Шансу, что хочет уйти.”


“Ты это точно знаешь?”


“Да”.


“И что он сделал?”


“Он сказал ей, что это было ее решение”.


“Просто так?”


“Очевидно”.


“А потом ее убили. Есть ли здесь какая-то связь?”


“Я думаю, что так и должно быть. Я думаю, что у нее был парень, и я думаю, что парень - это связующее звено. Я думаю, из-за него она хотела сбежать от Ченса, и я думаю, что он также причина, по которой ее убили ”.


“Но ты не знаешь, кем он был”.


“Нет”.


“У кого-нибудь есть зацепка?”


“Не так далеко”.


“Что ж, я не собираюсь быть в состоянии это изменить. Я не могу вспомнить, когда видел ее в последний раз, но я не помню, чтобы ее глаза светились настоящей любовью. Впрочем, это подошло бы. Мужчина втянул ее в это. Ей, вероятно, понадобился бы другой мужчина, чтобы вытащить ее ”.


А потом она рассказывала мне, как она во все это ввязалась. Я не думал спрашивать, но мне все равно пришлось это услышать.


Кто-то указал ей на Ченса на открытии в Сохо, одной из галерей Западного Бродвея. Он был с Донной, и тот, кто указал на него, сказал Мэри Лу, что он сутенер. Подкрепившись одним-двумя дополнительными бокалами дешевого вина, которое они наливали, она подошла к нему, представилась и сказала, что хотела бы написать о нем рассказ.


Она была не совсем писательницей. В то время она жила в Западных девяностых с человеком, который делал что-то непостижимое на Уолл-стрит. Мужчина был разведен и все еще наполовину влюблен в свою бывшую жену, а его непослушные дети приезжали к нам каждые выходные, и у них ничего не получалось. Мэри Лу занималась бесплатным копирайтингом и подрабатывала корректором неполный рабочий день, а также опубликовала пару статей в ежемесячной феминистской газете.


Ченс встретился с ней, пригласил ее на ужин и вывернул интервью наизнанку. За коктейлями она поняла, что хочет лечь с ним в постель, и что это желание вызвано скорее любопытством, чем сексуальным желанием. Перед окончанием ужина он предложил ей забыть о какой-то поверхностной статье и написать что-нибудь реальное, подлинный взгляд на жизнь проститутки изнутри. Она была явно очарована, сказал он ей. Почему бы не воспользоваться этим увлечением, почему бы не воспользоваться им, почему бы не купить весь комплект на пару месяцев и посмотреть, что из этого вышло?


Она обратила это предложение в шутку. Он отвез ее домой после ужина, не стал приставать и умудрился не обратить внимания на ее сексуальное приглашение. Всю следующую неделю она не могла выбросить из головы его предложение. Все в ее собственной жизни казалось неудовлетворительным. Ее отношения были исчерпаны, и иногда она чувствовала, что остается со своим возлюбленным только из нежелания искать собственную квартиру. Ее карьера зашла в тупик и не приносила удовлетворения, а денег, которые она зарабатывала, было недостаточно, чтобы жить.


“И книга, ” сказала она, “ книга внезапно стала всем. Де Мопассан достал из морга человеческую плоть и съел ее, чтобы точно описать ее вкус. Не могла бы я провести месяц в качестве девушки по вызову, чтобы написать лучшую книгу, когда-либо написанную на эту тему?”


Как только она приняла предложение Ченса, обо всем позаботились. Случай вывез ее из дома на Западной Девяносто четвертой и поселил там, где она была сейчас. Он пригласил ее куда-нибудь, показал ей, затащил в постель. В постели он точно сказал ей, что делать, и она нашла это удивительно волнующим. Другие мужчины, по ее опыту, всегда были такими сдержанными, ожидая, что ты прочитаешь их мысли. Даже Джонсам, по ее словам, было трудно сказать вам, чего они хотят.


Первые несколько месяцев она все еще думала, что проводит исследование для книги. Она делала заметки каждый раз, когда уходил Джон, записывая свои впечатления. Она вела дневник. Она отделила себя от того, что делала, и от того, кем она была, используя свою журналистскую объективность, как Донна использовала поэзию, а Фрэн - марихуану.


Когда до нее дошло, что блудодеяние было самоцелью, она пережила эмоциональный кризис. Она никогда раньше не думала о самоубийстве, но в течение недели она колебалась на грани. Затем она поняла это. Тот факт, что она была шлюхой, не означал, что она должна была называть себя шлюхой. Это было то, чем она занималась некоторое время. Книга, всего лишь предлог, чтобы окунуться в жизнь, может однажды оказаться тем, чем она действительно хотела заняться. На самом деле это не имело значения. Ее отдельные дни были достаточно приятными, и единственное, что выбивало из колеи, это когда она представляла себе, что будет жить так вечно. Но этого бы не случилось. Когда придет время, она уйдет из этой жизни так же легко, как и появилась.


“Так вот как я сохраняю свое особое хладнокровие, Мэтт. Я не проститутка. Я просто ‘увлекаюсь сексом’. Знаешь, есть способы провести пару лет и похуже.”


“Я уверен, что есть”.


“Уйма времени, уйма земных удобств. Я много читаю, хожу в кино и музеи, и Шанс любит водить меня на концерты. Вы знаете часть о слепцах и слоне? Один хватает слона за хвост и думает, что он похож на змею, другой касается бока слона и думает, что это как стена?”


“И что?”


“Я думаю, что Шанс - это слон, а его девочки - слепые мужчины. Каждый из нас видит другого человека ”.


“И у вас у всех есть несколько африканских скульптур в помещении”.


У нее была статуя высотой около тридцати дюймов, маленький человечек, держащий в одной руке связку хвороста. Его лицо и руки были расшиты синим и красным бисером, в то время как все остальное тело было покрыто маленькими ракушками.


“Мой домашний бог”, - сказала она. “Это фигурка предка Батума из Камеруна. Это ракушки каури. Примитивные общества по всему миру используют раковину каури в качестве средства обмена, это швейцарский франк племенного мира. Видишь, какой это формы?”


Я пошел и посмотрел.


“Как женские гениталии”, - сказала она. “Таким образом, мужчины автоматически используют это, чтобы покупать и продавать. Могу я предложить тебе еще немного этого сыра?”


“Нет, спасибо”.


“Еще кока-колы?”


“Нет”.


“Что ж, - сказала она, - если тебе что-нибудь понравится, просто дай мне знать, что именно”.


## Глава 19


Jтолько я выходил из ее дома, как перед ним остановилось такси, чтобы высадить пассажира. Я сел в машину и назвал адрес своего отеля.


Стеклоочиститель со стороны водителя не работал. Водитель был белым; на фотографии в размещенных правах был чернокожий мужчина. Предупреждающий знак "не курить" / у водителя аллергия. В салоне такси воняло марихуаной.


“Ни хрена не видно”, - сказал водитель.


Я откинулся на спинку сиденья и наслаждался поездкой.


Я позвонил Шансу из вестибюля, поднялся к себе в номер. Примерно через пятнадцать минут он перезвонил мне. “Гойакод”, - сказал он. “Я скажу тебе, мне нравится это слово. Во многие двери сегодня стучали?”


“Несколько”.


“И?”


“У нее был парень. Он купил ей подарки, и она ими хвасталась.”


“Кому? Моим девочкам?”


“Нет, и именно это заставляет меня быть уверенным, что это было что-то, что она хотела сохранить в секрете. Один из ее соседей упомянул о подарках.”


“Котенок, оказывается, у соседа?”


“Это верно”.


“Гойакод. Будь я проклят, если это не сработает. Вы начинаете с пропавшей кошки, а заканчиваете разгадкой. Какие подарки?”


“Мех и немного украшений”.


“Мех”, - сказал он. “Ты имеешь в виду ту кроличью шубку?”


“Она сказала, что это была норка с ранчо”.


“Крашеный кролик”, - сказал он. “Я купил ей это пальто, повел ее по магазинам и заплатил за него наличными. Прошлой зимой это было. Сосед сказал, что это была норка, черт, я бы хотел продать соседу пару точно таких же норок. Предложи ей за них хорошую цену ”.


“Ким сказала, что это была норка”.


“Сказал это соседу?”


“Сказала это мне”. Я закрыл глаза, представил ее за своим столиком в Armstrong's. “Сказала, что приехала в город в джинсовой куртке, а теперь на ней норковая шуба с ранчо, и она бы поменяла ее на джинсовую куртку, если бы могла вернуть те годы назад”.


Его смех звенел в телефонной трубке. “Крашеный кролик”, - сказал он с уверенностью. “Стоит больше, чем тряпка, с которой она вышла из автобуса, может быть, но не королевский выкуп. И ни один парень не купил это для нее, потому что я купил это для нее ”.


“Ну—”


“Если только я не был тем парнем, о котором она говорила”.


“Я полагаю, это возможно”.


“Ты сказал драгоценности. Все, что у нее было, это костюм, чувак. Ты видишь украшения в ее шкатулке для драгоценностей? Там не было ничего ценного ”.


“Я знаю”.


“Фальшивый жемчуг, школьное кольцо. Единственное, что у нее было хорошего, это то, что я подарил ей еще кое-что. Может быть, вы это видели. Браслет?”


“Это была слоновая кость, что-то в этом роде?”


Слоновый бивень из слоновой кости, старой слоновой кости, а фурнитура из золота. Петля и застежка. Золота немного, но золото есть золото, понимаешь?”


“Ты купил это для нее?”


“Купил это за стодолларовую купюру. В магазине это обойдется вам в три сотни, может, чуть больше, если вы найдете такой же симпатичный.”


“Это было украдено?”


“Давайте просто скажем, что я не получал никакой купчей. Парень, который продал это мне, он никогда не говорил, что это было украдено. Все, что он сказал, это то, что он взял бы за это сто долларов. Я должен был догадаться об этом, когда получил фотографию. Видишь ли, я купил это, потому что оно мне понравилось, а потом я подарил его ей, потому что не собирался его носить, понимаешь, и я подумал, что оно будет хорошо смотреться на ее запястье. Что и произошло. Ты все еще думаешь, что у нее был парень?”


“Я так думаю”.


“Ты больше не говоришь так уверенно. Или, может быть, у тебя просто усталый голос. Ты устал?”


“Да”.


“Стучусь в слишком много дверей. Чем занимался этот ее парень, кроме того, что покупал ей все эти подарки, которых не существует?”


“Он собирался позаботиться о ней”.


“Ну и дерьмо”, - сказал он. “Это то, что я сделал, чувак. Что еще я сделал для этой девушки, кроме как заботился о ней?”


Я растянулся на кровати и заснул прямо в одежде. Я стучался в слишком много дверей и разговаривал со слишком многими людьми. Я должен был встретиться с Санни Хендрикс, я позвонил и сказал ей, что приду, но вместо этого решил вздремнуть. Мне снилась кровь и кричащая женщина, и я проснулся весь в поту и с металлическим привкусом во рту.


Я принял душ и переоделся. Я проверил номер Санни в своей записной книжке, набрал его из вестибюля. Ответа нет.


Я почувствовал облегчение. Я посмотрел на часы, направляясь в собор Святого Павла.


* * *


Выступавший был тихим парнем с редеющими светло-каштановыми волосами и мальчишеским лицом. Сначала я подумал, что он, возможно, священник.


Он оказался убийцей. Он был гомосексуалистом, и однажды ночью в отключке он нанес своему любовнику тридцать или сорок ударов кухонным ножом. По его тихому словам, у него остались смутные воспоминания об этом инциденте, потому что он то и дело терял сознание, приходил в себя с ножом в руке, его поражал ужас этого, а затем он соскальзывал обратно в темноту. Он отсидел семь лет в "Аттике" и уже три года был трезв на свободе.


Слушать его было тревожно. Я не мог решить, что я чувствовал к нему. Я не знал, радоваться или сожалеть, что он был жив, что он вышел из тюрьмы.


В перерыве я разговорился с Джимом. Может быть, я реагировал на квалификацию, может быть, я носил смерть Ким повсюду с собой, но я начал говорить обо всем насилии, всех преступлениях, всех убийствах. “Это меня достает”, - сказал я. “Я беру газету, читаю ту или иную чертовщину, и это меня достает”.


“Ты знаешь этот водевильный номер? ‘Доктор, мне больно, когда я это делаю’. ‘Так что не делай этого!“


“И что?”


“Так, может, тебе стоит перестать брать в руки газету”. Я бросил на него взгляд. “Я серьезно”, - сказал он. “Эти истории меня тоже беспокоят. То же самое касается историй о ситуации в мире. Если бы новости были хорошими, они бы не опубликовали их в газете. Но однажды меня осенило, или, может быть, я позаимствовал идею у кого-то другого, но до меня дошло, что нет закона, запрещающего мне читать это дерьмо ”.


“Просто не обращай на это внимания”.


“Почему бы и нет?”


“Это страусиный подход, не так ли? То, на что я не смотрю, не может причинить мне вреда?”


“Возможно, но я смотрю на это немного по-другому. Я полагаю, мне не нужно доводить себя до безумия вещами, с которыми я все равно ничего не могу поделать ”.


“Я не могу представить себя безучастным к такого рода вещам”.


“Почему бы и нет?”


Я подумал о Донне. “Может быть, я связан с человечеством”.


“Я тоже”, - сказал он. “Я прихожу сюда, я слушаю, я говорю. Я остаюсь трезвым. Вот как я вовлечен в человечество ”.


Я взял еще кофе и пару печенек. Во время обсуждения люди продолжали говорить докладчику, как высоко они ценят его честность.


Я подумал, Господи, я никогда не делал ничего подобного. И мои глаза уперлись в стену. Они вешают эти лозунги на стену, такие жемчужины мудрости, как "Будь проще", и "Легко получается", и надпись, на которую мой взгляд словно намагниченный упал, гласила "Там, если бы не милость Божья".


Я подумал, нет, к черту это. Я не становлюсь убийцей при отключках. Не говори мне о милости Божьей.


Когда подошла моя очередь, я сдал.


## Глава 20


DЭнни Бой поднял свой стакан с русской водкой так, чтобы он мог смотреть на сияющий сквозь него свет. “Чистота. Ясность. Точность, ” сказал он, перекатывая слова, произнося их с особой тщательностью, “ Лучшая водка - это бритва, Мэтью. Острый скальпель в руке опытного хирурга. Это не оставляет рваных краев ”.


Он опрокинул стакан и проглотил унцию или около того чистого напитка. Мы были у Пугана, и на нем был темно-синий костюм в красную полоску, который едва виднелся в полумраке бара. Я пил содовую с лаймом. На другой остановке по пути конопатая официантка сообщила мне, что мой напиток называется "Лаймовый рикки". У меня было чувство, что я бы никогда не попросил об этом под таким названием.


Дэнни Бой сказал: “Просто резюмирую. Ее звали Ким Даккинен. Она была крупной блондинкой, лет двадцати с небольшим, жила в Мюррей Хилл, была убита две недели назад в ”Гэлакси Даунтаунер".


“Не совсем две недели назад”.


“Верно. Она была одной из девушек Ченса. И у нее был парень, и это то, чего ты хочешь. Парень.”


“Это верно”.


“И ты платишь тому, кто может дать тебе скудный доход по этому делу. Сколько?”


Я пожал плечами. “Пара долларов”.


“Как счет? Хочешь полкило? Сколько долларов?”


Я снова пожал плечами. “Я не знаю, Дэнни. Это зависит от информации, от того, откуда она поступает и куда уходит. У меня нет миллиона долларов, чтобы поиграть, но я и не стеснен в средствах ”.


“Ты сказал, что она была одной из девушек Ченса”.


“Правильно”.


“Ты искал Шанс чуть больше двух недель назад, Мэтью. А потом ты водил меня на боксерские поединки только для того, чтобы я мог указать тебе на него ”.


“Это верно”.


“И через пару дней после этого в газетах появилась ее фотография твоей крупной блондинки. Ты искал ее сутенера, а теперь она мертва, и вот ты ищешь ее парня.”


“И что?”


Он допил остатки своей водки. “Шанс, ты знаешь, что делаешь?”


“Он знает”.


“Ты говорил с ним об этом?”


“Я говорил с ним”.


“Интересно”. Он поднял свой пустой стакан к свету, прищурился сквозь него. Проверяя это, без сомнения, на чистоту, ясность и точность. Он спросил: “Кто ваш клиент?”


“Это конфиденциально”.


“Забавно, что люди, ищущие информацию, никогда не стремятся ее предоставить. Нет проблем. Я могу поспрашивать, пустить слух в определенных кругах. Это то, чего ты хочешь?”


“Это то, чего я хочу”.


“Ты знаешь что-нибудь об этом парне?”


“Например, что?”


“Например, он старый или молодой, мудрый или натурал, женат или холост? Он ходит в школу пешком или забирает свой обед?”


“Возможно, он дарил ей подарки”.


“Это сужает поле зрения”.


“Я знаю”.


“Что ж, - сказал он, - все, что мы можем сделать, это попытаться”.


Это, безусловно, было все, что я мог сделать. Я вернулся в отель после собрания и обнаружил, что меня ждет сообщение. "Позвони Санни", - гласило оно и включало номер, по которому я звонил ранее. Я позвонил ей из будки в вестибюле и не получил ответа. Разве у нее не было машины? Разве в наши дни у всех не было машин?


Я пошел в свою комнату, но не мог оставаться в ней. Я не устал, сон снял остроту моей усталости, а весь кофе, который я выпил на собрании, сделал меня беспокойным и раздражительным. Я просмотрел свою записную книжку и перечитал стихотворение Донны, и мне пришло в голову, что я, скорее всего, искал ответ, который кто-то другой уже знал.


Это очень часто случается в работе полиции. Самый простой способ что-то выяснить - спросить кого-то, кто знает. Самое сложное - выяснить, кто этот человек, у которого есть ответ.


Кому могла бы довериться Ким? Не те девушки, с которыми я разговаривал до сих пор. Не ее сосед с Тридцать седьмой улицы. Тогда кто же?


Солнечный? Возможно. Но Санни не отвечала на звонки. Я набрал ее снова, сделав звонок через гостиничный коммутатор.


Ответа нет. Так же хорошо. Мне не очень хотелось тратить следующий час на распитие имбирного эля с очередной проституткой.


Что они сделали, Ким и ее безликий друг? Если бы они проводили все свое время за закрытыми дверями, катаясь вместе на матрасе и клянясь в вечной любви, никогда не говоря ни слова никому другому, тогда я мог бы быть против этого. Но, может быть, они встречались, может быть, он показал ее в каком-нибудь кругу. Может быть, он говорил с кем-то, кто говорил с кем-то другим, может быть—


Я бы не узнал ответы в своем гостиничном номере. Черт возьми, это была не такая уж плохая ночь. Дождь прекратился где-то во время встречи, и ветер немного стих. Пора оторвать от себя задницу, взять несколько такси и потратить немного денег. Кажется, я не собирался класть это в банк, или запихивать в коробки для бедных, или отправлять домой в Сайоссет. С таким же успехом можно было бы распространить это повсюду.


И вот я этим и занимался. Pugan's Pub был, пожалуй, девятым местом, куда я зашел, а Danny Boy Bell, возможно, пятнадцатым человеком, с которым я разговаривал. Некоторые из этих мест были теми, которые я посещал в поисках шанса, но другие - нет. Я пробовал салуны в Виллидж, забегаловки в Мюррей Хилл и Тертл Бэй, бары для одиноких на Первой авеню. Я продолжал делать это после того, как ушел из Pugan's, часто тратя небольшие суммы на такси и заказы напитков, снова и снова ведя один и тот же разговор.


Никто ничего не знал. Ты живешь надеждой, когда выполняешь такое дурацкое поручение. Всегда есть шанс, что ты произнесешь свою речь, и человек, с которым ты разговариваешь, повернется, покажет пальцем и скажет: “Это он, это ее парень, вон тот здоровяк в углу”.


Так почти никогда не бывает. Что действительно происходит, если вам повезет, так это то, что слух об этом разносится повсюду. В этом проклятом городе может быть восемь миллионов человек, но удивительно, как все они разговаривают друг с другом. Если бы я все сделал правильно, прошло бы совсем немного времени, прежде чем значительная часть из этих восьми миллионов узнала бы, что у мертвой шлюхи был парень, и парень по имени Скаддер искал его.


Два таксиста подряд отказались ехать в Гарлем. Есть закон, который гласит, что они должны. Если заказчику упорядоченного проезда требуется пункт назначения в любом из пяти районов Нью-Йорка, водитель должен отвезти его туда. Я не стал утруждать себя цитированием соответствующего устава. Было проще пройти квартал и сесть на метро.


Станция была местной остановкой, платформа опустела. Служащий сидел в пуленепробиваемой будке для жетонов, запертый изнутри. Я задавался вопросом, чувствовала ли она себя там в безопасности. В нью-йоркских такси установлены перегородки из толстого оргстекла для защиты водителей, но таксисты, которых я окликнул, не захотели ехать в центр города, с перегородкой или без.


Не так давно у служащего случился сердечный приступ в одной из этих кабинок для раздачи жетонов. Команда реаниматологов не смогла попасть в запертую кабинку, чтобы привести его в чувство, и поэтому бедняга умер там. И все же, я полагаю, они защищают больше людей, чем убивают.


Конечно, они не защитили двух женщин на остановке Брод-Ченнел в поезде "А". Пара детей затаила обиду на служащего, который донес на них за прыжок через турникет, поэтому они наполнили огнетушитель бензином, закачали его в кабинку и зажгли спичку. Весь киоск взорвался, испепелив обеих женщин. Еще один способ умереть.


Это было в газете год назад. Конечно, не было закона, запрещающего мне читать газеты.


Я купил жетоны. Когда пришел мой поезд, я поехал на нем в центр города. Я работал у Келвина Смолла и в нескольких других местах на Ленокс-авеню. Я столкнулся с Ройял Уолдроном в закусочной "Риб", поговорил с ним так же, как и со всеми остальными. Я выпил коп. кофе на 125-й улице, остаток пути до Сент-Николаса прошел пешком, выпил бокал имбирного эля в баре Club Cameroon.


Статуэтка в квартире Мэри Лу была из Камеруна. Статуя предка, инкрустированная раковинами каури.


В баре я не нашел никого, кого знал бы достаточно хорошо, чтобы поговорить. Я посмотрел на свои часы. Было уже поздно. В субботу вечером бары в Нью-Йорке закрываются на час раньше, в три вместо четырех. Я никогда не понимал почему. Возможно, для того, чтобы тяжеловесы могли протрезветь к приходу в церковь.


Я подозвал бармена, спросил о косяках после работы. Он просто посмотрел на меня, его лицо было бесстрастным. Я поймал себя на том, что вываливаю на него свою вину, говоря ему, что ищу информацию о парне Ким. Я знал, что не получу от него ответа, знал, что не узнаю от него времени суток, но все равно до меня доходило сообщение. Он слышал меня, как и мужчины по обе стороны от меня, и все они разговаривали с людьми, и вот как это работало.


“Боюсь, я не смогу тебе помочь”, - сказал он. “Что бы ты ни искал, тебе нужно искать это ужасно далеко от центра города”.


Полагаю, парень последовал за мной из бара. Я не заметил, а должен был заметить. Вы должны обращать внимание на такого рода вещи.


Я шел по улице, мои мысли метались повсюду, от таинственного парня Ким до говорящего, который зарезал свою любовницу. К тому времени, когда я почувствовал движение рядом со мной, времени на реакцию не осталось. Я только начал поворачиваться, когда его рука легла на мое плечо и подтолкнула меня к выходу из переулка.


Он пришел прямо за мной. Он был примерно на дюйм ниже меня, но его пышное афро покрывало эти два дюйма и больше. Ему было восемнадцать, или двадцать, или двадцать два, с обвисшими усами и шрамом от ожога на одной щеке. На нем была летная куртка с карманами на молнии и узкие черные джинсы, а в руке у него был маленький пистолет, и он был направлен прямо на меня.


Он сказал: “Ублюдок, гребаный ублюдок. Отдай мне свои деньги, ублюдок. Дай мне это, дай мне все это, дай мне это или ты труп, ты, ублюдок ”.


Я подумал, почему я не добрался до банка? Почему я не оставил что-нибудь из этого у себя в отеле? Я думал, Господи, Микки мог забыть о том, что ему выправили зубы, в больнице Святого Павла могли забыть о своих десяти процентах.


И я мог бы забыть о завтрашнем дне.


“Гребаный ублюдок, грязный ублюдок—”


Потому что он собирался убить меня. Я полез в карман за бумажником, посмотрел в его глаза и на его палец на спусковом крючке и понял это. Он накручивал себя, он был заряжен, и каких бы денег у меня ни было, ему их будет недостаточно. Он бы выиграл по-крупному, больше, чем две тысячи, но я был бы мертв, какие бы деньги у меня ни были.


Мы были в переулке шириной около пяти футов, просто промежуток между двумя кирпичными многоквартирными домами. Свет от уличного фонаря лился в переулок, освещая проход еще на десять или пятнадцать ярдов дальше того места, где мы стояли. На земле был мокрый от дождя мусор, обрывки бумаги, пивные банки, разбитые бутылки.


Прекрасное место, чтобы умереть. Прекрасный способ умереть, даже не очень оригинальный. Застрелен грабителем, преступность на улицах, краткий абзац на последней странице.


Я вытащил бумажник из кармана. Я сказал: “Ты можешь забрать это, все, что у меня есть, добро пожаловать”, зная, что этого было недостаточно, зная, что он решил застрелить меня за пять долларов или пять тысяч. Я протянул бумажник дрожащей рукой и уронил его.


“Мне жаль”, - сказал я, “очень жаль, я возьму это”, и наклонился, чтобы поднять это, надеясь, что он тоже наклонится вперед, полагая, что должен. Я согнул колени, подобрал ноги под себя и подумал Сейчас!и я резко выпрямился, схватившись за пистолет, и со всей силы врезался головой ему в подбородок.


Раздался выстрел, оглушительный в этом замкнутом пространстве. Я подумал, что меня, должно быть, ударили, но я ничего не почувствовал. Я схватил его и боднул еще раз, затем сильно толкнул, и он отшатнулся к стене позади себя, глаза остекленели, пистолет свободно болтался в его руке. Я ударил его по запястью, и пистолет отлетел в сторону.


Он оторвался от стены, его глаза были полны убийства. Я сделал ложный выпад левой и ударил его правой в низ живота. Он издал рвотный звук и согнулся пополам, а я схватил этого сукина сына, одной рукой вцепившись в нейлоновую летную куртку, другой запутавшись в его копне волос, и я впечатал его прямо в стену, три быстрых шага, которые закончились тем, что он врезался лицом в кирпичи. Три-четыре раза я оттягивал его назад за волосы и бил лицом о стену. Когда я отпустил его, он упал, как марионетка с перерезанными нитями, растянувшись на полу переулка.


Мое сердце колотилось так, словно я на предельной скорости пробежал десять лестничных пролетов. Я не мог отдышаться. Я прислонился к кирпичной стене, тяжело дыша, ожидая приезда копов.


Никто не пришел. Была шумная потасовка, черт возьми, был выстрел, но никто не пришел и никто не собирался приходить. Я посмотрел вниз на молодого человека, который убил бы меня, если бы мог. Он лежал с открытым ртом, показывая зубы, обломанные у линии десен. Его нос был разбит плашмя о лицо, и из него ручьем текла кровь.


Я проверил, убедился, что в меня не стреляли. Иногда, я понимаю, ты можешь получить пулю и не почувствовать ее в тот момент. Шок и адреналин обезболивают боль. Но он скучал по мне. Я осмотрел стену позади того места, где я стоял, нашел свежую вмятину в кирпиче, где пуля выбила обломок, прежде чем срикошетить. Я прикинул, где я стоял, и подсчитал, что он не сильно промахнулся по мне.


И что теперь?


Я нашел свой бумажник, положил его обратно в карман. Я покопался, пока не нашел пистолет, револьвер 32-го калибра с стреляной гильзой в одной из камер и боевыми патронами в пяти других. Убил ли он им кого-нибудь еще? Он казался нервным, так что, возможно, я должен был стать его первым. С другой стороны, возможно, некоторые люди всегда нервничают перед тем, как нажать на курок, точно так же, как некоторые актеры всегда испытывают беспокойство перед выходом на сцену.


Я опустился на колени и обыскал его. В одном кармане у него был складной нож, другой нож был заткнут за носок. Ни бумажника, ни удостоверения личности, но у него на бедре была толстая пачка банкнот. Я снял резинку и быстро пересчитал рулон. У него было больше трехсот долларов, ублюдок. Он не стремился заработать на аренде или раздобыть мешок наркоты.


И что, черт возьми, я собирался с ним делать?


Вызвать полицию? И что им передать? Никаких улик, никаких свидетелей, и парень на земле был тем, кто понес ущерб. Не было ничего достаточно хорошего для зала суда, даже ничего, чтобы удержать его. Они отвезли бы его в больницу, вылечили, даже вернули бы ему его деньги. Нет способа доказать, что это было украдено. Нет способа доказать, что это не принадлежало ему по праву.


Они не отдали бы ему пистолет обратно. Но они также не могли повесить на него обвинение в вооружении, потому что я не мог доказать, что он носил его.


Я положил его пачку банкнот в свой карман, достал пистолет, который положил туда ранее. Я снова и снова вертел пистолет в руке, пытаясь вспомнить, когда в последний раз держал его в руках. Это было давно.


Он лежал там, его дыхание вырывалось сквозь кровь в носу и горле, и я присел рядом с ним. Через секунду или две я сунул пистолет в его изуродованный рот и позволил своему пальцу сомкнуться на спусковом крючке.


Почему бы и нет?


Что-то остановило меня, и это был не страх наказания, ни в этом мире, ни в следующем. Я не уверен, что это было, но после того, что показалось мне долгим временем, я вздохнул и вытащил пистолет у него изо рта. На стволе были следы крови, светящиеся, как медь, в мягком свете переулка. Я вытер пистолет о его куртку спереди, положил его обратно в карман.


Я подумал: будь ты проклят, будь ты проклят, что мне с тобой делать?


Я не мог убить его и не мог передать его копам. Что я мог сделать? Оставить его там?


Что еще?


Я встал. На меня накатила волна головокружения, я споткнулся, протянул руку и ухватился за стену для поддержки. Через мгновение головокружение прошло, и я был в порядке.


Я сделал глубокий вдох, выдохнул. Я снова наклонился и, схватив его за ноги, оттащил на несколько ярдов назад в переулок, к выступу высотой около фута, верхней раме зарешеченного подвального окна. Я растянул его на спине через переулок, поставив ноги на выступ, а голову прижав к противоположной стене.


Я изо всех сил наступил на одно из его колен, но это ничего не дало. Мне пришлось подпрыгнуть в воздух и опуститься обеими ногами. Его левая нога сломалась, как спичка, с моей первой попытки, но мне потребовалось четыре раза, чтобы сломать правую. Все это время он оставался без сознания, немного постанывал, а затем вскрикнул, когда сломалась правая нога.


Я споткнулся, упал, приземлился на одно колено, снова встал. На меня накатила еще одна волна головокружения, на этот раз сопровождавшаяся тошнотой, я прижался к стене и отдался приступам сухой тошноты. Головокружение и тошнота прошли, но я все еще не мог отдышаться и дрожал как осиновый лист. Я вытянул руку перед собой и увидел, как дрожат мои пальцы. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Я изобразил дрожь, когда достал бумажник и уронил его, но эта дрожь была совершенно реальной, и я не мог контролировать ее силой воли. У моих рук была собственная воля, и они хотели пожать.


Внутри меня трясло еще сильнее.


Я обернулся, бросил на него последний взгляд. Я снова повернулся и направился по замусоренному тротуару к улице. Меня все еще трясло, и лучше не становилось.


Что ж, был способ остановить дрожь, как внешнюю, так и внутреннюю. Существовало конкретное лекарство от этой конкретной болезни.


Красный неон подмигнул мне с другой стороны улицы. там было написано "бар".


## Глава 21


Я не переходил улицу. Парень с разбитым лицом и сломанными ногами был не единственным грабителем по соседству, и мне пришло в голову, что я не хотел бы встретить еще одного пьяного.


Нет, я должен был добраться до своей родной земли. Я собирался выпить всего один бокал, может быть, два, но я не мог гарантировать, что это все, что я выпью, и не мог с уверенностью сказать, что один или два бокала сделают со мной.


Безопаснее всего было бы вернуться в свой район, пропустить одну или максимум две рюмки в баре, а затем вернуться с парой кружек пива в свою комнату.


За исключением того, что не было безопасного способа выпить. Не для меня, больше нет. Разве я не доказал это? Сколько раз мне приходилось доказывать это?


Так что я должен был делать? Трясти, пока я не развалюсь на части? Я бы не смог заснуть без выпивки. Ради всего святого, я не мог спокойно сидеть без выпивки.


Ну и к черту это. У меня должен был быть один. Это было лекарство. Любой врач, который посмотрел бы на меня, прописал бы это.


Есть врач? Как насчет того стажера в Рузвельте? Я чувствовал его руку на своем плече, прямо там, где грабитель схватил меня, чтобы столкнуть в переулок. “Посмотри на меня. Послушай меня. Ты алкоголик. Если ты выпьешь, ты умрешь.”


Я бы все равно умер одним из восьми миллионов способов. Но если бы у меня был выбор, по крайней мере, я мог бы умереть ближе к дому.


Я подошел к обочине. Цыганское такси, единственное, которое курсирует по Гарлему, притормозило при приближении. Водитель, латиноамериканка средних лет, в кепке с полями поверх кудрявых рыжих волос, решила, что я выгляжу нормально. Я сел на заднее сиденье, закрыл дверь, сказал ей отвезти меня на Пятьдесят восьмую и девятую.


По дороге туда мои мысли были повсюду. Мои руки все еще дрожали, хотя и не так сильно, как раньше, но внутренняя дрожь была такой же сильной, как всегда. Поездка, казалось, длилась целую вечность, а потом, прежде чем я успел опомниться, женщина спросила меня, какой поворот я хочу. Я сказал ей остановиться перед "Армстронгз". Когда загорелся светофор, она направила такси через перекресток и остановилась там, где я ей сказал. Когда я не пошевелился, она обернулась, чтобы посмотреть, в чем дело.


Я только что вспомнил, что не могу выпить у Армстронга. Конечно, они, возможно, уже забыли, что Джимми сделал мне восемьдесят шесть, но, возможно, они этого не сделали, и я уже чувствовал, что сгораю от негодования при мысли о том, что приду туда и мне откажут в обслуживании. Нет, пошли они к черту, я бы не вошел в их чертову дверь.


Тогда где? "Полли" был бы закрыт, они никогда не работали до самого закрытия. У Фаррелла?


Именно там я впервые выпил после смерти Ким. У меня было восемь дней трезвости, прежде чем я начал пить. Я вспомнил тот напиток. Это было в ранние времена.


Забавно, что я всегда помню, какую марку я пил. Все это одна и та же чушь, но именно такие детали запоминаются.


Я слышал, как кто-то сделал то же самое замечание на собрании некоторое время назад.


Что у меня было сейчас? Четыре дня? Я мог бы подняться в свою комнату и просто заставить себя оставаться там, и когда я проснулся, у меня начался бы мой пятый день.


За исключением того, что я бы никогда не заснул. Я бы даже не остался в комнате. Я бы попытался, но я нигде не мог оставаться, не в том состоянии, в котором я чувствовал себя сейчас, не только с моим собственным кружащимся умом, чтобы составить мне компанию. Если бы я не пил сейчас, я бы выпил через час.


“Мистер? Ты в порядке?”


Я моргнул, глядя на женщину, затем вытащил из кармана бумажник и нашел двадцатку. “Я хочу сделать телефонный звонок”, - сказал я. “Из киоска вон там, на углу. Возьми это и подожди меня. Все в порядке?”


Может быть, она уехала бы с двадцатью. На самом деле мне было все равно. Я дошел до угла, бросил десятицентовик, постоял там, слушая гудок.


Звонить было слишком поздно. В котором часу это было? После двух слишком поздно для дружеского звонка.


Черт, я мог бы пойти в свою комнату. Все, что мне нужно было сделать, это оставаться на месте в течение часа, и я был бы чист. В три бары закрывались.


Итак? Там был гастроном, который продавал мне пиво, легально или нет. На пятьдесят первой улице, далеко на запад, между одиннадцатой и двенадцатой, было нерабочее время. Если только это не закрылось к настоящему времени; я не был там долгое время.


В шкафу у Ким Даккинен в передней была бутылка Wild Turkey. И у меня в кармане был ее ключ.


Это напугало меня. Выпивка была прямо здесь, доступная мне в любое время, и если бы я пошел туда, то никогда бы не остановился после одной или двух рюмок. Я допивал бутылку, и когда я это делал, оставалось много других бутылок, чтобы составить ему компанию.


Я принял решение.


Она спала. Я услышал это в ее голосе, когда она ответила на телефонный звонок.


Я сказал: “Это Мэтт. Прости, что звоню тебе так поздно.”


“Все в порядке. Который час? Боже, уже второй.”


“Мне жаль.


“Все в порядке. Ты в порядке, Мэтью?


“Нет”.


“Ты пил?”


“Нет”.


“Тогда ты в порядке”.


“Я разваливаюсь на части”, - сказал я. “Я позвонил тебе, потому что это был единственный способ, который я мог придумать, чтобы не пить”.


“Ты поступил правильно”.


“Могу я приехать?”


Наступила пауза. Неважно, подумал я. Забудь об этом. Выпьем по-быстрому у Фаррелла перед закрытием, затем вернемся в отель. Не стоило вообще ей звонить.


“Мэтью, я не уверен, хорошая ли это идея. Просто уделяй этому час за раз, минуту за раз, если нужно, и звони мне столько, сколько захочешь. Я не возражаю, если ты меня разбудишь, но —”


Я сказал: “Меня чуть не убили полчаса назад. Я избил парня и сломал ему ноги из-за него. Я дрожу так, как никогда в жизни не дрожал. Единственное, что может заставить меня почувствовать себя хорошо, - это выпить, но я боюсь выпить и боюсь, что все равно это сделаю. Я думал, что быть с кем-то и разговаривать с кем-то могло бы помочь мне пройти через это, но, вероятно, это все равно не помогло бы, и прости, мне не следовало звонить. Ты за меня не отвечаешь. Мне жаль.”


“Подожди!”


“Я здесь”.


“На Сент-Маркс-Плейс есть клуб, где по выходным они проводят встречи всю ночь напролет. Это есть в книге, я могу посмотреть это для вас ”.


“Конечно”.


“Ты ведь не уйдешь, правда?”


“Я не могу громко говорить на собраниях. Забудь об этом, Джен. Со мной все будет в порядке ”.


“Где ты?”


“Пятьдесят восьмой и девятый”.


“Сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться сюда?”


Я взглянул на "У Армстронга". Мое цыганское такси все еще было припарковано там. “Меня ждет такси”, - сказал я.


“Ты помнишь, как сюда добраться?”


“Я помню”.


Такси высадило меня перед шестиэтажным мансардным зданием Джен на Лиспенард. Счетчик съел большую часть первоначальных двадцати долларов. Я дал ей еще двадцать в придачу. Это было слишком, но я чувствовал благодарность и мог позволить себе быть щедрым.


Я позвонил в колокольчик Джен, два длинных и три коротких, и вышел вперед, чтобы она могла бросить мне ключ. Я поднялся на промышленном лифте на пятый этаж и вышел на ее чердак.


“Это было быстро”, - сказала она. “Тебя действительно ждало такси”.


У нее было время одеться. На ней были старые джинсы Lee и фланелевая рубашка с красно-черным рисунком в шахматном порядке. Она привлекательная женщина, среднего роста, хорошо сложенная, сложена скорее для комфорта, чем для скорости. Лицо в форме сердечка, темно-каштановые волосы с проседью, свисающие до плеч. Большие, широко расставленные серые глаза. Никакой косметики.


Она сказала: “Я сварила кофе. Ты ничего в этом не принимаешь, не так ли?”


“Просто бурбон”.


“Мы новички. Иди, присаживайся, я принесу кофе.”


Когда она вернулась с этим, я стоял рядом с ее Медузой, проводя кончиком пальца по волосяной змейке. “Ее волосы напомнили мне о твоей девушке”, - сказал я. “У нее были светлые косы, но она обернула их вокруг головы таким образом, что я подумал о твоей Медузе”.


“Кто?”


“Женщина, которую убили. Я не знаю, с чего начать.”


“Где угодно”, - сказала она.


Я говорил долго и перескакивал через все, начиная с начала и заканчивая событиями той ночи и снова и снова. Она время от времени вставала, чтобы принести нам еще кофе, и когда она возвращалась, я начинал с того, на чем остановился. Или я бы начал с чего-нибудь другого. Казалось, это не имело значения.


Я сказал: “Я не знал, что, черт возьми, с ним делать. После того, как я вырубил его, после того, как я обыскал его. Я не мог допустить, чтобы его арестовали, и мне была невыносима мысль о том, чтобы отпустить его. Я собирался застрелить его, но не смог этого сделать. Я не знаю почему. Если бы я просто ударил его головой о стену еще пару раз, это могло бы убить его, и я скажу вам, я был бы рад этому. Но я не мог застрелить его, пока он лежал там без сознания ”.


“Конечно, нет”.


“Но я не мог оставить его там, я не хотел, чтобы он разгуливал по улицам. Он просто брал другой пистолет и делал это снова. Поэтому я сломал ему ноги. В конце концов кости срастутся, и он сможет возобновить свою карьеру, но пока он не на улицах ”. Я пожал плечами. “В этом нет никакого смысла. Но я не мог придумать ничего другого, что можно было бы сделать ”.


“Важно то, что ты не пил”.


“Это так важно?”


“Я так думаю”.


“Я почти выпил. Если бы я был в своем районе, или если бы я не дозвонился до тебя. Видит Бог, я хотел выпить. Я все еще хочу выпить ”.


“Но ты не собираешься”.


“Нет”.


“У тебя есть спонсор, Мэтью?”


“Нет”.


“Ты должен. Это большая помощь ”.


“Как?”


“Ну, спонсор - это тот, кому ты можешь позвонить в любое время, кому ты можешь рассказать все, что угодно”.


“У тебя есть один?”


Она кивнула. “Я позвонил ей после того, как поговорил с тобой”.


“Почему?”


“Потому что я нервничал. Потому что разговор с ней успокаивает меня. Потому что я хотел посмотреть, что она скажет ”.


“Что она сказала?”


“Что я не должен был говорить тебе приходить”. Она рассмеялась. “К счастью, ты уже был в пути”.


“Что еще она сказала?”


Большие серые глаза избегали моих. “Что я не должен спать с тобой”.


“Почему она это сказала?”


“Потому что это не очень хорошая идея заводить отношения в течение первого года. И потому, что это ужасная идея связываться с кем-то, кто недавно протрезвел ”.


“Господи”, - сказал я. “Я пришел, потому что я выпрыгивал из своей кожи, а не потому, что я был возбужден”.


“Я знаю это”.


“Ты делаешь все, что говорит твой спонсор?”


“Я пытаюсь”.


“Кто эта женщина, что она глас Божий на земле?”


“Просто женщина. Она моего возраста, на самом деле она на полтора года младше. Но она была трезвой почти шесть лет.”


“Давно”.


“Мне кажется, что прошло много времени”. Она взяла свою чашку, увидела, что она пуста, снова поставила ее. “Есть ли кто-нибудь, кого ты мог бы попросить стать твоим спонсором?”


“Так вот как это работает? Ты должен спросить кого-нибудь?”


“Это верно”.


“Предположим, я спрошу тебя?”


Она покачала головой. “Во-первых, тебе следует найти спонсора-мужчину. Во-вторых, я недостаточно долго был трезв. В-третьих, мы друзья ”.


“Спонсор не должен быть другом?”


“Не такой друг. Друг анонимных алкоголиков. В-четвертых, это должен быть кто-то из вашей домашней группы, чтобы у вас был частый контакт ”.


Я невольно подумал о Джиме. “Есть парень, с которым я иногда разговариваю”.


“Важно выбрать кого-то, с кем ты можешь поговорить”.


“Я не знаю, смогу ли я поговорить с ним. Полагаю, я мог бы.”


“Вы уважаете его трезвость?”


“Я не знаю, что это значит”.


“Ну, ты —”


“Этим вечером я сказал ему, что меня расстроили статьи в газетах. Все преступления на улицах, то, что люди продолжают делать друг с другом. Это достает меня, Джен.”


“Я знаю, что это так”.


“Он сказал мне бросить читать газеты. Почему ты смеешься?”


“Это просто такая программная фраза”.


“Люди несут самую ужасную чушь. ‘Я потерял работу, моя мать умирает от рака, и мне собираются ампутировать нос, но сегодня я не пил, так что это делает меня победителем “.


“Они действительно так звучат, не так ли?”


“Иногда. Что тут смешного?”


“Мне собираются ампутировать нос’. Ампутированный нос?”


“Не смейся”, - сказал я. “Это серьезная проблема”.


Немного позже она рассказывала мне о члене ее родной группы, чей сын был убит водителем, совершившим наезд и скрывшимся с места происшествия. Мужчина пошел на собрание и рассказал об этом, черпая силы в группе, и, очевидно, это был вдохновляющий опыт для всех вокруг. Он оставался трезвым, и его трезвость позволила ему справиться с ситуацией и поддержать других членов своей семьи, полностью переживая собственное горе.


Я задавался вопросом, что такого замечательного в возможности пережить твое горе. Затем я поймал себя на том, что размышляю о том, что произошло бы несколько лет назад, останься я трезвым после того, как моя случайная пуля срикошетила и смертельно ранила шестилетнюю девочку по имени Эстреллита Ривера. Я справился с возникающими чувствами, залив их бурбоном. В то время это, безусловно, казалось хорошей идеей.


Может быть, этого и не было. Может быть, не было ни коротких путей, ни обходных. Возможно, тебе пришлось пройти через многое.


Я сказал: “Ты не волнуйся о том, что тебя собьет машина в Нью-Йорке. Но здесь это происходит так же, как и в любом другом месте. Они когда-нибудь поймали водителя?”


“Нет”.


“Вероятно, он был пьян. Обычно так и есть.”


“Может быть, у него было затемнение. Может быть, он пришел в себя на следующий день и так и не понял, что натворил ”.


“Господи”, - сказал я и подумал о том, кто говорил той ночью, о человеке, который зарезал свою возлюбленную. “Восемь миллионов историй в Изумрудном городе. И восемь миллионов способов умереть”.


“Голый город”.


“Разве это не то, что я сказал?”


“Ты сказал Изумрудный город”.


“Я сделал? Откуда я это взял?”


“Волшебник страны Оз. Помнишь? Дороти и Тотошка в Канзасе? Джуди Гарленд идет по радуге?”


“Конечно, я помню”.


“Следуйте по дороге из желтого кирпича’. Он привел в Изумрудный город, где жил замечательный волшебник.”


“Я помню. Страшила, Железный Дровосек, Трусливый Лев, я помню все это. Но откуда у меня изумруды?”


“Ты алкоголик”, - предположила она. “Тебе не хватает пары клеток мозга, вот и все”.


Я кивнул. “Должно быть, так”, - сказал я.


Небо светлело, когда мы ложились спать. Я спал на диване, завернувшись в пару запасных одеял. Сначала я думал, что не смогу уснуть, но усталость накрыла меня огромной волной. Я сдался и позволил этому увести меня туда, куда оно хотело.


Я не могу сказать, куда это меня привело, потому что я спал как убитый. Если мне вообще что-то снилось, я никогда об этом не знал. Я проснулся от запахов остывшего кофе и жарящегося бекона, принял душ, побрился одноразовой бритвой, которую она выложила для меня, затем оделся и присоединился к ней за сосновым столом на кухне. Я пил апельсиновый сок и кофе, ел яичницу-болтунью с беконом и цельнозерновые кексы с персиковым джемом и не мог вспомнить, когда у меня был такой острый аппетит.


Она сообщила мне, что в воскресенье днем в нескольких кварталах к востоку от нас собиралась группа. Она сделала это одной из своих регулярных встреч. Хотелось ли мне присоединиться к ней?


“Я должен немного поработать”, - сказал я.


“В воскресенье?”


“В чем разница?”


“Ты действительно собираешься что-нибудь сделать в воскресенье днем?”


Я действительно ничего не добился с тех пор, как начал. Мог ли я что-нибудь сделать сегодня?


Я достал свой блокнот, набрал номер Санни. Ответа нет. Я позвонил в свой отель. Ничего от Санни. Ничего от Дэнни Боя Белла или кого-либо еще, кого я видел прошлой ночью. Что ж, бой Дэнни в этот час все еще спал бы, как и большинство других.


Было сообщение с просьбой позвонить Шансу. Я начал набирать его номер, затем остановил себя. Если Джен собиралась на встречу, я не хотел сидеть у нее на чердаке, ожидая, пока он перезвонит. Ее спонсор может не одобрить.


Собрание проходило на втором этаже синагоги на Форсайт-стрит. Там нельзя было курить. Это был необычный опыт пребывания на собрании анонимных алкоголиков, на котором не было густого сигаретного дыма.


Там было около пятидесяти человек, и она, казалось, знала большинство из них. Она познакомила меня с несколькими людьми, имена всех которых я быстро забыл. Я чувствовал себя неловко из-за того внимания, которое мне уделяли. Мой внешний вид тоже не помог. Хотя я и не спал в одежде, она выглядела так, как будто я спал, демонстрируя последствия вчерашней драки в переулке.


И я тоже почувствовал последствия боя. Только когда мы покинули ее лофт, я понял, как сильно мне было больно. У меня болела голова в том месте, куда я его боднул, и на предплечье был синяк, а одно плечо было черно-синим и ныло. Другие мышцы болели, когда я двигался. Я ничего не чувствовал после инцидента, но все эти боли появились на следующий день.


Я взял кофе с печеньем и просидел всю встречу. Все было в порядке. Докладчик сделал очень краткое уточнение, оставив остальную часть собрания для обсуждения. Тебе пришлось поднять руку, чтобы тебя вызвали.


За пятнадцать минут до конца Джен подняла руку и сказала, как она благодарна за то, что была трезвой, и какую важную роль в ее трезвости сыграл ее спонсор, как помогала женщина, когда ее что-то беспокоило или она не знала, что делать. Она не стала уточнять, что именно. У меня было чувство, что она посылает мне сообщение, и я не был слишком без ума от этого.


Я не поднимал руку.


После этого она собиралась с несколькими людьми выпить кофе и спросила меня, не хочу ли я присоединиться. Я больше не хотел кофе, и мне тоже не нужна была компания. Я придумал оправдание.


На улице, прежде чем мы разошлись, она спросила меня, как я себя чувствую. Я сказал, что чувствую себя хорошо.


“Тебе все еще хочется выпить?”


“Нет”, - сказал я.


“Я рад, что ты позвонил прошлой ночью”.


“Я тоже”.


“Звони в любое время, Мэтью. Даже посреди ночи, если придется.”


“Будем надеяться, что мне не придется”.


“Но если ты это сделаешь, позвони. Все в порядке?”


“Конечно”.


“Мэтью? Пообещай мне одну вещь?”


“Что?”


“Не пей, не позвонив мне сначала”.


“Я не собираюсь пить сегодня”.


“Я знаю. Но если ты когда-нибудь решишь, если ты собираешься, сначала позвони мне. Обещаешь?”


“Хорошо”.


В метро, направляясь в центр города, я думал об этом разговоре и чувствовал себя глупо из-за того, что дал обещание. Что ж, это сделало ее счастливой. Какой в этом был вред, если это делало ее счастливой?


Было еще одно сообщение от Ченса. Я позвонил из вестибюля, сказал его службе, что вернулся в свой отель. Я купил газету и взял ее с собой наверх, чтобы убить время, которое потребовалось ему, чтобы перезвонить.


Главной темой была милая. Семья в Квинсе — отец, мать, двое детей младше пяти лет — отправилась прокатиться на своем новеньком сверкающем Мерседесе. Кто-то остановился рядом с ними и разрядил оба ствола дробовика в машину, убив всех четверых. При полицейском обыске в их квартире в Ямайка Эстейтс была обнаружена крупная сумма наличных денег и некоторое количество неразрезанного кокаина. Полиция предположила, что резня была связана с наркотиками.


Без шуток.


Там ничего не было о ребенке, которого я оставил в переулке. Ну, этого бы не было. Воскресные газеты уже были на улицах, когда мы с ним столкнулись друг с другом. Не то чтобы у него было больше шансов попасть в завтрашнюю газету или в послезавтрашнюю. Если бы я убил его, он, возможно, заслужил бы где-нибудь абзац, но какие были новости о чернокожем юноше с парой сломанных ног?


Я размышлял над этим моментом, когда кто-то постучал в мою дверь.


Смешное. У горничных выходной в воскресенье, и те немногие посетители, которые приходят ко мне, звонят снизу. Я взял со стула свое пальто, достал из кармана 32-й. Я еще не избавился от него, как и от двух ножей, которые я забрал у своего друга со сломанными ногами. Я отнес пистолет к двери и спросил, кто это был.


“Шанс”.


Я опустил пистолет в карман, открыл дверь. “Большинство людей звонят”, - сказал я.


“Парень там внизу читал. Я не хотел его беспокоить ”.


“Это было тактично”.


“Это мой фирменный знак”. Его глаза изучали меня, оценивая. Они оставили меня сканировать мою комнату. “Милое местечко”, - сказал он.


Слова были ироничными, но тон голоса - нет. Я закрыл дверь, указал на стул. Он остался стоять. “Мне кажется, это подходит”, - сказал я.


“Я могу это видеть. Спартанский, лаконичный.”


На нем был темно-синий блейзер и серые фланелевые брюки. Без верхнего слоя. Ну, сегодня было немного теплее, и у него была машина, чтобы передвигаться.


Он подошел к моему окну, выглянул из него. “Пытался тебя прошлой ночью”, - сказал он.


“Я знаю”.


“Ты не перезвонил”.


“Я получил сообщение совсем недавно, и меня не было там, где со мной можно было связаться”.


“Не ночевал здесь прошлой ночью?”


“Нет”.


Он кивнул. Он повернулся ко мне лицом, и выражение его лица было настороженным, и его трудно было прочесть. Я не видел такого выражения на его лице раньше.


Он сказал: “Ты разговариваешь со всеми моими девочками?”


“Все, кроме Санни”.


“Да. Ты ее еще не видел, да?”


“Нет. Я звонил ей несколько раз прошлой ночью и еще раз сегодня около полудня. Я не получил никакого ответа.”


“Ты этого не сделал.”


“Нет. Прошлой ночью я получил от нее сообщение, но когда я перезвонил, ее там не было.”


“Она звонила тебе прошлой ночью”.


“Это верно”.


“Во сколько?”


Я пытался вспомнить. “Я вышел из отеля около восьми и вернулся чуть позже десяти. Сообщение ждало меня. Я не знаю, во сколько это пришло. Предполагается, что они указывают время на бланке сообщения, но они не всегда утруждают себя. В любом случае, я, вероятно, выбросил листок.”


“Нет причин цепляться за это”.


“Нет. Какая разница, когда она позвонила?”


Он долго смотрел на меня. Я увидел золотые искорки в глубоких карих глазах. Он сказал: “Черт, я не знаю, что делать. Я к этому не привык. Большую часть времени я, по крайней мере, думаю, что знаю, что делать ”.


Я ничего не сказал.


“Ты мой мужчина, как будто работаешь на меня. Но я не знаю, поскольку уверен, что это значит ”.


“Я не понимаю, к чему ты клонишь, Шанс”.


“Черт”, - сказал он. “Вопрос в том, насколько я могу тебе доверять? К чему я продолжаю возвращаться, так это к тому, могу я или нет. Я действительно тебе доверяю. Я имею в виду, я привел тебя в свой дом, чувак. Я никогда никого другого не приводил к себе домой. Зачем я это сделал?”


“Я не знаю”.


“Я имею в виду, я выпендривался? Я говорил что-то вроде: "Посмотрите, какого класса этот ниггер"? Или я приглашал тебя внутрь, чтобы ты заглянул в мою душу? В любом случае, черт возьми, я должен верить, что доверяю тебе. Но правильно ли я поступаю, делая это?”


“Я не могу решать это за тебя”.


“Нет, - сказал он, - ты не можешь”. Он сжал подбородок между большим и указательным пальцами. “Я звонил ей прошлой ночью. Солнечно. Пару раз, как и ты, не получал ответа. Ну, ладно, это круто. Машинки нет, но это тоже круто, потому что иногда она забывает ее включить. Затем я позвонил снова, в половине второго, может быть, в два часа, и снова никто не ответил, так что что я сделал, так это поехал туда. Естественно, у меня есть ключ. Это моя квартира. Почему у меня не должно быть ключа?”


К этому моменту я уже знал, к чему это приведет. Но я позволил ему рассказать это самому.


“Ну, она была там”, - сказал он. “Она все еще там. Видишь, кто она такая, она мертва ”.


## Глава 22


Sон был мертв, все верно. Она лежала на спине, обнаженная, одна рука закинута за голову, лицо повернуто в ту сторону, другая рука согнута в локте, ладонь покоится на грудной клетке чуть ниже груди. Она лежала на полу в нескольких футах от своей неубранной кровати, ее каштановые волосы разметались над головой и за ней, а рядом с накрашенным ртом на ковре цвета слоновой кости плавал эллипс рвоты, похожий на пену в пруду. Ковер между ее мускулистыми белыми бедрами был темным от мочи.


У нее были синяки на лице и лбу, еще один - на плече. Я автоматически коснулся ее запястья, нащупывая пульс, но ее плоть была слишком холодной, чтобы в ней оставалась жизнь.


Ее глаз был открыт, закатившись в голову. Я хотел заставить веко закрыться кончиком пальца. Я оставил это в покое.


Я спросил: “Ты ее перевезешь?”


“Ни за что. Я ни к чему не прикасался”.


“Не лги мне. Ты разгромил квартиру Ким после того, как она была мертва. Ты, должно быть, огляделся вокруг.”


“Я открыл пару ящиков. Я ничего не принимал.”


“Что ты искал?”


“Я не знаю, чувак. Просто все, о чем я должен знать. Я нашел немного денег, пару сотен долларов. Я оставил это там. Я нашел банковскую книжку. Я тоже оставил это.”


“Что у нее было в банке?”


“Меньше тысячи. Ничего особенного. То, что я обнаружил, у нее была тонна таблеток. Вот как она сделала это здесь ”.


Он указал на зеркальный туалетный столик в другом конце комнаты от трупа. Там, среди бесчисленных баночек и флакончиков с косметикой и духами, были два пустых пластиковых флакона с этикетками рецепта. Имя пациента на обоих было С. Хендрикс, хотя рецепты были выписаны разными врачами и заполнены в разных аптеках, расположенных поблизости. Один рецепт был выписан на Валиум, другой - на Секонал.


“Я всегда заглядывал в ее аптечку”, - говорил он. “Просто автоматически, понимаешь? И все, что она когда-либо принимала, это антигистаминные препараты от сенной лихорадки. Затем я открываю этот ящик прошлой ночью, и там обычная аптека. Все по рецепту.”


“Что за материал?”


“Я не читал каждую этикетку. Не хотел оставлять отпечатки там, где их быть не должно. Из того, что я видел, в основном это дауны. Много транков. Валиум, Либриум, Элавил. Снотворные, как Секонал здесь. Пара приемов, вроде как там, риталина. Но в основном падения.” Он покачал головой. “Есть вещи, о которых я никогда не слышал. Тебе понадобился бы врач, который рассказал бы тебе, что это было ”.


“Ты не знал, что она принимала таблетки?”


“Понятия не имел. Иди сюда, посмотри на это.” Он осторожно открыл ящик комода, чтобы не оставить отпечатков. “Смотри”, - сказал он, указывая. С одной стороны ящика, рядом со стопкой сложенных свитеров, стояло около двух дюжин баночек с таблетками.


“Это тот, кто по уши в этом дерьме”, - сказал он. “Кто-то, кто боится выбежать из игры. И я не знал об этом. Это трогает меня, Мэтт. Ты читал ту записку?”


Записка лежала на туалетном столике, прикрепленная к флакону одеколона "Норелл". Я отодвинул бутылку в сторону тыльной стороной ладони и отнес записку к окну. Она написала это коричневыми чернилами на бежевой бумаге для заметок, и я хотел прочитать это при приличном освещении.


Я читаю:


Ким, тебе повезло. Ты нашел кого-то, кто сделает это за тебя, я должен сделать это сам.


Если бы у меня хватило смелости, я бы воспользовался окном. Я мог бы передумать на полпути и смеяться до конца. Но у меня не хватило мужества, и лезвие бритвы не сработало.


Надеюсь, на этот раз я принял достаточно.


Это бесполезно. Все хорошие времена прошли. Ченс, мне жаль. Ты показал мне хорошие времена, но они прошли. В восьмом иннинге толпы разошлись по домам. Все приветствия прекратились. Никто больше даже не ведет счет.


С карусели не сойти. Она схватилась за латунное кольцо, и оно окрасило ее палец в зеленый цвет.


Никто не собирается покупать мне изумруды. Никто не собирается рожать мне детей. Никто не собирается спасать мою жизнь.


Мне надоело улыбаться. Я устал пытаться догнать и зацепиться. Все хорошие времена прошли.


Я посмотрел в окно через Гудзон на горизонт Джерси. Санни жила и умерла на тридцать втором этаже высотного жилого комплекса под названием Lincoln View Gardens, хотя я не видел никаких следов сада, кроме пальм в кадках в вестибюле.


“Там, внизу, Линкольн-центр”, - сказал Шанс.


Я кивнул.


“Мне следовало поместить сюда Мэри Лу. Она любит концерты, она могла бы просто подойти. Дело в том, что раньше она жила в Вест-Сайде. Итак, я хотел перевезти ее в Ист-Сайд. Ты хочешь это сделать, ты знаешь. Внесите большие изменения в их жизни прямо сейчас ”.


Меня не очень заботила философия сутенерства. Я спросил: “Она делала это раньше?”


“Покончить с собой?”


“Попытайся. Она написала: "Надеюсь, на этот раз я приняла достаточно’. Было ли время, когда она приняла недостаточно?”


“Нет, с тех пор как я ее знаю. И это через пару лет ”.


“Что она имеет в виду, когда говорит, что лезвие бритвы не сработало?”


“Я не знаю”.


Я подошел к ней, осмотрел запястье руки, вытянутой над ее головой. Там был четко заметный горизонтальный шрам. Я нашел идентичный шрам на другом ее запястье. Я встал, перечитал записку еще раз.


“Что теперь происходит, чувак?”


Я достал свой блокнот и слово в слово скопировал то, что она написала. Я использовала салфетку, чтобы стереть отпечатки, которые оставила на ней, затем положила ее туда, где нашла, и снова закрепила флаконом из-под одеколона.


Я сказал: “Расскажи мне еще раз, что ты делал прошлой ночью”.


“Только то, что я уже говорил тебе. Я позвонил ей, и у меня появилось предчувствие, не знаю почему, и я пришел сюда ”.


“Во сколько?”


“После двух. Я не заметил точного времени.”


“Ты сразу поднялся наверх?”


“Это верно”.


“Швейцар тебя видит?”


“Мы вроде как кивнули друг другу. Он знает меня, думает, что я здесь живу ”.


“Будет ли он помнить тебя?”


“Чувак, я не знаю, что он помнит, а что забывает”.


“Он просто работал по выходным или был и в пятницу тоже?”


“Я не знаю. В чем разница?”


“Если он выступал каждую ночь, он мог помнить, что видел тебя, но не помнить когда. Если он работает только по субботам ...


“Я понимаю тебя”.


На маленькой кухне на раковине стояла бутылка водки Georgi, в которой на дюйм оставалось ликера. Рядом с ним стояла пустая картонная банка из-под апельсинового сока. В стакане в раковине были остатки чего-то похожего на смесь того и другого, и в запахе ее рвоты был слабый след оранжевого. Не нужно было быть большим детективом, чтобы сложить эти кусочки воедино. Таблетки, запиваемые крепкими отвертками, их седативный эффект усиливается алкоголем.


Надеюсь, на этот раз я принял достаточно.


Мне пришлось побороть желание вылить остатки водки в канализацию.


“Как долго ты был здесь, Шанс?”


“Я не знаю. Не обращал внимания на время.”


“Поговорить со швейцаром на выходе?”


Он покачал головой. “Я спустился в подвал и вышел через гараж”.


“Чтобы он тебя не увидел”.


“Меня никто не видел”.


“И пока ты был здесь —”


“Как я уже сказал. Я заглянул в ящики и шкафы. Я мало к чему прикасался и ничего не двигал ”.


“Ты прочел записку?”


“Да. Но я взял это в руки не для того, чтобы сделать это ”.


“Делал какие-нибудь телефонные звонки?”


“Моя услуга - зарегистрироваться. И я позвонил тебе. Но тебя там не было ”.


Нет, я там не был. Я ломал ноги парню в переулке в трех милях к северу.


Я сказал: “Никаких междугородних звонков”.


“Только эти два звонка, чувак. Это не большое расстояние. Ты можешь просто бросить камень отсюда в свой отель”.


И я мог бы подойти вчера вечером, после моей встречи, когда ее номер не отвечал. Была бы она все еще жива к тому времени? Я представил ее, лежащую на кровати, ожидающую, когда таблетки и водка сделают свое дело, позволяя телефону звонить, и звонить, и звонить. Проигнорировала бы она звонок в дверь таким же образом?


Возможно. Или, может быть, к тому времени она была бы без сознания. Но я мог бы почувствовать, что что-то не так, мог бы вызвать управляющего или вышибить дверь, мог бы добраться до нее вовремя—


О, конечно. И я тоже мог бы спасти Клеопатру от гребаного аспида, если бы не родился слишком поздно.


Я спросил: “У тебя был ключ от этого места?”


“У меня есть ключи от всех их мест”.


“Так что ты просто впусти себя”.


Он покачал головой. “На ней был цепной замок. Вот тогда я понял, что что-то не так. Я воспользовался ключом, и дверь открылась на два-три дюйма и остановилась из-за цепочки, и я понял, что возникли проблемы. Я сорвался с цепи, вошел и просто знал, что найду то, чего не хотел видеть ”.


“Ты мог бы сразу уйти. Оставил цепочку включенной, ушел домой”.


“Я думал об этом”. Он посмотрел прямо на меня, и я увидел, что его лицо менее защищено, чем я видел его раньше. “Знаешь что? Когда эта цепочка была надета, мне сразу пришла в голову мысль, что она покончила с собой. Первое, о чем я подумал, единственное, о чем я подумал. Причина, по которой я разорвал ту цепь, я подумал, что, может быть, она все еще жива, может быть, я мог бы спасти ее. Но было слишком поздно ”.


Я подошел к двери, осмотрел цепной замок. Сама цепь не порвалась; скорее, сборка оторвалась от своих креплений на дверном косяке и свисала с самой двери. Я не заметил этого, когда мы вошли в квартиру.


“Ты сломал это, когда вошел?”


“Как я и сказал”.


“Цепочка могла отстегнуться, когда ты входил в дом. Тогда ты мог бы запереть ее и сломать изнутри.


“Зачем мне это делать?”


“Чтобы все выглядело так, как будто квартира была заперта изнутри, когда вы пришли сюда”.


“Ну, это было. Мне не нужно было. Я не понимаю, к чему ты клонишь, чувак.”


“Я просто удостоверяюсь, что она была заперта, когда ты пришел сюда”.


“Разве я не говорил, что она была?”


“И вы проверили квартиру? Здесь больше никого не было?”


“Нет, если только они не прятались в тостере”.


Это было довольно очевидное самоубийство. Единственной проблемой был его предыдущий визит. Он размышлял о ее смерти более двенадцати часов, не сообщая об этом.


Я на мгновение задумался. Мы находились к северу от Шестидесятой улицы, так что это вывело нас в Двадцатый участок и за пределы юрисдикции Даркина. Они бы закрыли дело как самоубийство, если бы медицинские показания не совпадали, и в этом случае его предыдущий визит стал бы известен позже.


Я сказал: “Есть несколько способов, которыми мы могли бы это сделать. Мы могли бы сказать, что ты не мог дозвониться до нее всю ночь и забеспокоился. Ты говорил со мной сегодня днем, и мы пришли сюда вместе. У тебя был ключ. Ты открыла дверь, и мы нашли ее и позвонили ”.


“Хорошо”.


“Но мешает цепной замок. Если тебя здесь раньше не было, как она сломалась? Если кто-то другой нарушил это, кто он был и что он здесь делал?”


“Что, если мы скажем, что сломали его, когда входили?”


Я покачал головой. “Это не работает. Предположим, у них появятся веские доказательства того, что вы были здесь прошлой ночью. Затем меня поймали на лжи. Я мог бы солгать ради тебя до такой степени, чтобы считать то, что ты мне сказал, конфиденциальным, но я не собираюсь попадаться на удочку лжи, которая противоречит сути дела. Нет, я должен сказать, что замок на цепочке был сломан, когда мы добрались сюда.”


“Значит, это было сломано несколько недель назад”.


“За исключением того, что перерыв свежий. Вы можете видеть, где шурупы вышли из дерева. Единственное, чего вы не хотите делать, это попасться на такого рода лжи, когда ваша история и доказательства в конечном итоге указывают в разные стороны. Я скажу тебе, что, по моему мнению, ты должен сделать ”.


“Что это?”


“Скажи правду. Ты пришел сюда, вышиб дверь, она была мертва, и вы сбежали. Ты ездил по округе, пытаясь разобраться во всем в своем уме. И ты хотел связаться со мной, прежде чем что-либо предпринять, а со мной было трудно связаться. Затем ты позвонил мне, и мы пришли сюда и объявили об этом ”.


“Это лучший способ?”


“Мне так кажется”.


“И все из-за этой штуки с цепью?”


“Это самый очевидный пробел. Но даже без цепного замка вам лучше говорить правду. Послушай, Ченс, ты ее не убивал. Она покончила с собой.”


“И что?”


“Если ты не убивал ее, лучшее, что ты можешь сделать, это сказать правду. Если ты виновен, лучшее, что ты можешь сделать, это ничего не говорить, ни слова. Позвони адвокату и держи рот на замке. Но в любое время, когда вы невиновны, просто говорите правду. Это легче, это проще, и это избавляет от попыток вспомнить, что ты говорил раньше. Потому что я скажу тебе одну вещь. Мошенники все время лгут, и копы знают это и ненавидят. И как только они ухватятся за ложь, они будут тянуть за нее, пока что-нибудь не вырвется наружу. Ты хочешь солгать, чтобы избавить себя от лишних хлопот, и это может сработать, это очевидное самоубийство, ты мог бы справиться с этим, но если это не сработает, ты получишь в десять раз больше хлопот, которых пытаешься избежать ”.


Он подумал об этом, затем вздохнул. “Они спросят, почему я не позвонил сразу”.


“Почему ты этого не сделал?”


“Потому что я не знал, что делать, чувак. Я не знал, срать мне или ослепнуть”.


“Скажи им это”.


“Да, я думаю”.


“Что ты делал после того, как выбрался отсюда?”


“Прошлой ночью? Как ты и сказал, я немного поездил. Несколько раз объехал парк. Проехал по мосту Джорджа Вашингтона, вверх по Палисейдс-Паркуэй. Похоже на воскресную прогулку, только немного пораньше”. Он покачал головой при воспоминании. “Вернулся, поехал повидаться с Мэри Лу. Я сам вошел, мне не пришлось ломать цепочку замка. Она спала. Я лег с ней в постель, разбудил ее, немного побыл с ней. Затем я пошел домой ”.


“К тебе домой?”


“Ко мне домой. Я не собираюсь рассказывать им о своем доме ”.


“Не нужно. Ты немного поспал у Мэри Лу.”


“Я никогда не сплю, когда кто-то еще рядом. Я не могу. Но им не обязательно это знать ”.


“Нет”.


“Я был у себя дома некоторое время. Затем я приехал в город, разыскивая тебя ”.


“Что ты делал у себя дома?”


“Немного поспал. Пара часов. Мне не нужно много спать, но я получил то, что мне было нужно ”.


“Ага”.


“И я только что был там, понимаешь?” Он подошел к стене, снял маску для пристального взгляда с гвоздя, на котором она висела. Он начал рассказывать мне об этом, о племени, об их географическом положении, о назначении маски. Я не обратил особого внимания. “Теперь у меня на нем есть отпечатки пальцев”, - сказал он. “Ну, это нормально. Ты можешь сказать им, что пока мы их ждали, я снял маску со стены и рассказал тебе ее историю. С таким же успехом я мог бы сказать правду. Не хотел бы попасться на какой-нибудь старой мерзкой маленькой невинной лжи ”. Он улыбнулся последней фразе. “Маленькая черная ложь”, - сказал он. “Почему бы тебе не позвонить?”


## Глава 23


Яэто не было и половиной тех хлопот, которые могли бы быть. Я не знал никого из полицейских, которые вышли из Двадцатого, но все не могло пройти намного гладче, даже если бы я знал. Мы ответили на вопросы на месте происшествия и вернулись в участок на Западной Восемьдесят второй, чтобы дать показания. Все медицинские показания на месте происшествия, казалось, соответствовали тому, что мы сообщили. Копы поспешили указать, что Ченсу следовало позвонить, как только он нашел мертвую девушку, но они на самом деле не набросились на него за то, что он не торопился. Неожиданное появление трупа - это шок, даже если ты сутенер, а она шлюха, и это, в конце концов, был Нью-Йорк, город непричастных, и примечательным было не то, что он позвонил с опозданием, а то, что он позвонил вообще.


К тому времени, как мы добрались до участка, я был спокоен. Я забеспокоился только в самом начале, когда мне пришло в голову, что им может прийти в голову обыскать нас. Мое пальто было небольшим арсеналом, в котором все еще хранились пистолет и два ножа, которые я отобрал у парня в переулке. Оба ножа были незаконным оружием. Пистолет был таким, а возможно, и больше; одному Богу известно, какого рода происхождение он имел. Но мы ничего не сделали, чтобы оценить обыск, и, к счастью, мы его не получили.


* * *


“Шлюхи покончат с собой”, - сказал Джо Даркин. “Это то, чем они занимаются, и у этого была история. Ты видел шрамы на запястьях? Согласно отчету, им было несколько лет. Чего вы, возможно, не знаете, так это того, что она попробовала таблетки чуть меньше года назад. Подруга отвезла ее в больницу Сент-Клэр, чтобы ей промыли желудок.”


“В записке что-то было. Она надеялась, что на этот раз ей хватит, что-то в этом роде ”.


“Что ж, она исполнила свое желание”.


Мы были в the Slate, стейк-хаусе на Десятой авеню, который привлекает множество копов из колледжа Джона Джея и Мидтаун-Норт. Я вернулся в свой отель, переоделся, нашел, куда спрятать оружие и часть денег, которые у меня были с собой, когда он позвонил, чтобы предложить мне угостить его ужином. “Я подумал, что стоит пригласить тебя на ужин прямо сейчас, - сказал он, - пока все девушки твоего клиента не погибли, а твой расходный счет не сократился”.


Он заказал гриль-коктейль и запил его парой "Карлсбергс". Я заказал нарезанную вырезку и запил ее черным кофе. Мы немного поговорили о самоубийстве Санни, но это не завело нас далеко. Он сказал: “Если бы не другая, блондинка, тебе бы и в голову не пришло посмотреть на это дважды. Все медицинские свидетельства указывают на самоубийство. Синяки, это просто. Она была в замешательстве, она не понимала, что делает, она падала и натыкалась на предметы. По той же причине она оказалась на полу вместо кровати. В синяках не было ничего особенного . Ее отпечатки были там, где им и положено быть — на бутылочке, стакане, пузырьках с таблетками. Записка соответствует другим образцам ее почерка. Если мы поверим рассказу вашего парня, она даже была в запертой комнате, когда он нашел ее. Заперт изнутри, на цепочке. Ты принимаешь это за правду?”


“Вся его история показалась мне правдивой”.


“Итак, она покончила с собой. Это даже согласуется со смертью Даккинена две недели назад. Они были друзьями, и она была подавлена тем, что случилось с ее другом. Ты видишь какой-нибудь способ, чтобы это было что угодно, кроме самоубийства?”


Я покачал головой. “Это самый сложный вид самоубийства для инсценировки. Что ты делаешь, запихиваешь таблетки ей в горло с помощью воронки? Заставить ее принять их под дулом пистолета?”


“Вы можете растворить содержимое, позволить ей принять их, не зная об этом. Но они обнаружили следы капсул Секонала в содержимом желудка. Так что забудь об этом. Это самоубийство”.


Я попытался вспомнить ежегодный уровень самоубийств в городе. Я не мог даже выдвинуть обоснованное предположение, а Даркин ничем не помог. Я задавался вопросом, какова была скорость, и росла ли она, как и все остальное.


За кофе он сказал: “Я попросил пару служащих просмотреть регистрационные карточки в "Гэлакси Даунтаунер" с первого числа этого года. Вытаскиваю те, что напечатаны блочным шрифтом. Ничто не связано с регистрацией Джонса.”


“А в других отелях?”


“Ничего подходящего. Группа людей по имени Джонс, это достаточно распространенное имя, но у всех есть подписи и кредитные карточки, и они выглядят добросовестно. Пустая трата времени ”.


“Извини”.


“Почему? Девяносто процентов того, что я делаю, - пустая трата времени. Ты был прав, это стоило проверить. Если бы это было серьезное дело, о котором писали на первых полосах, на которое оказывало давление высшее начальство, можете поверить, я бы сам об этом подумал, и мы бы проверили каждый отель в пяти районах. Как насчет тебя?”


“А как насчет меня?”


“У тебя что-нибудь получается с Даккиненом?”


Мне пришлось подумать. “Нет”, - сказал я, наконец.


“Это раздражает. Я снова просмотрел файл, и знаете, что застряло у меня в горле? Тот портье.”


“Тот, с кем я разговаривал?”


“Это был менеджер, помощник менеджера, что-то в этом роде. Нет, тот, кто зарегистрировал убийцу. И вот приходит парень, печатает свое имя вместо того, чтобы писать его, и платит наличными. Это две необычные вещи для человека, не так ли? Я имею в виду, кто в наши дни платит наличными вперед за отель? Я не имею в виду заведение с горячими подушками, я имею в виду приличный отель, где вы собираетесь потратить шестьдесят или восемьдесят долларов за номер. В наши дни все пластиковое, кредитные карточки, вот и весь бизнес. Но этот парень заплатил наличными, и портье ни хрена о нем не помнит ”.


“Ты проверил его?”


Он кивнул. “Я пошел и поговорил с ним прошлой ночью. Ну, он парень из Южной Америки, родом из одной из этих стран. Он был как в тумане, когда я с ним разговаривал. Вероятно, он был в тумане, когда убийца зарегистрировался. Вероятно, он проживает свою жизнь в тумане. Я не знаю, откуда берется его дурман, курит он это или нюхает, или что он делает, но я думаю, что он, вероятно, добивается этого честно. Ты знаешь, какой процент жителей этого города постоянно под кайфом?”


“Я знаю, что ты имеешь в виду”.


“Ты видишь их в обеденный перерыв. Офисные работники, Мидтаун, Уолл-стрит, мне все равно, о каком районе вы говорите. Они покупают эти чертовы косяки на улице и проводят обеденный перерыв, покуривая их в парке. Как вообще кто-нибудь выполняет какую-нибудь работу?”


“Я не знаю”.


“И там все эти придурки. Как эта женщина, которая покончила с собой. Постоянно принимала все эти таблетки, и она даже не нарушала закон. Наркотики.” Он вздохнул, покачал головой, пригладил свои темные волосы. “Ну, что я буду пить, так это бренди, - сказал он, - если вы думаете, что ваш клиент может себе это позволить”.


Я добрался до собора Святого Павла как раз к последним десяти минутам собрания. Я пил кофе с печеньем и почти не слушал, о чем говорили. Мне даже не пришлось произносить свое имя, и я выскользнул во время молитвы.


Я вернулся в отель. Сообщений не было. Мне позвонили пару раз, сказал мне портье, но никто не назвал своего имени. Я поднялся наверх и попытался разобраться в своих чувствах по поводу самоубийства Санни, но все, что я, казалось, чувствовал до сих пор, было оцепенением. Было заманчиво наказать себя мыслью, что я мог бы что-то узнать, если бы не приберег ее допрос напоследок, возможно, даже сказал или сделал что-то, чтобы предотвратить ее самоубийство, но я не мог извлечь из этого большой пользы. Я разговаривал с ней по телефону. Она могла бы что-нибудь сказать, но не сказала. И самоубийство, в конце концов, было тем, что она пыталась совершить по крайней мере дважды в прошлом, и, скорее всего, раз или два, о которых не было никаких записей.


Пробуй что-нибудь достаточно долго, рано или поздно у тебя все получится.


Утром я слегка позавтракал и отправился в банк, где внес немного наличных и оформил денежный перевод. Я пошел на почту и отправил это Аните. Я не придавал особого значения ортодонтии моего сына, а теперь я мог вообще забыть об этом.


Я пошел в собор Святого Павла и зажег свечу за Соню Хендрикс. Я сел на скамью, давая себе несколько минут, чтобы вспомнить Санни. Вспоминать было особо нечего. Мы едва познакомились. Я даже не мог очень четко вспомнить, как она выглядела, потому что ее образ в смерти отодвинул мои смутные воспоминания о живой Санни в сторону.


Мне пришло в голову, что я задолжал церкви деньги. Десять процентов гонорара Chance составили 250 долларов, и они также имели право на десятую часть от трехсот долларов с мелочью, которые я снял с парня, пытавшегося меня ограбить. У меня не было точного подсчета, но 350 долларов показались мне справедливой оценкой, так что я мог бы отдать им 285 долларов и считать, что все в расчете.


Но я бы положил большую часть своих денег в банк. У меня в кошельке было несколько сотен долларов, но если бы я отдал церкви 285 долларов, у меня не хватило бы денег на карманные расходы. Я взвесил неприятности очередного похода в банк, а затем фундаментальное безумие моей маленькой игры поразило меня, как удар по почкам.


Что я вообще делал? Почему я решил, что должен кому-то деньги? И кому я был этим обязан? Не церковь, я не принадлежал ни к какой церкви. Я отдавал десятину любому дому поклонения, который появлялся в нужное время.


Кому же тогда я был должен? Богу?


Какой в этом был смысл? И какова была природа этого долга? Чем я был обязан этому? Возвращал ли я заемные средства? Или я изобрел какую-то схему подкупа, какой-то рэкет небесной защиты?


Раньше у меня никогда не было проблем с рационализацией этого. Это был просто обычай, небольшая эксцентричность. Я не подал налоговую декларацию, поэтому вместо этого заплатил десятину.


Я никогда по-настоящему не позволял себе спрашивать себя, почему.


Я не был уверен, что мне понравился ответ. Я вспомнил также мысль, которая на мгновение пришла мне в голову в том переулке на Сент-Николас-авеню - что этот парень убьет меня, потому что я не заплатил свою десятину. Не то чтобы я действительно верил в это, не то чтобы я думал, что мир устроен таким образом, но как замечательно, что у меня вообще возникла такая мысль.


Через некоторое время я достал бумажник, отсчитал 285 долларов. Я сидел там с деньгами в руке. Затем я положил все это обратно в бумажник, все, кроме доллара.


По крайней мере, я мог заплатить за свечу.


В тот день я прошел весь путь до дома Ким пешком. Погода была неплохой, и мне нечем было заняться. Я прошел мимо швейцара и вошел в ее квартиру.


Первое, что я сделал, это вылил бутылку Wild Turkey в раковину.


Я не знаю, сколько в этом было смысла. Там было много другой выпивки, и мне не хотелось подражать Кэрри Нэйшн. Но Дикая индейка приобрела статус символа. Я представлял бутылку каждый раз, когда думал о том, чтобы пойти в ту квартиру, и картина чаще всего сопровождалась ярким воспоминанием о вкусе и запахе. Когда остатки ушли в раковину, я смог расслабиться.


Затем я вернулся к шкафу в прихожей и проверил висящую там меховую шубу. Этикетка, пришитая к подкладке, идентифицировала предмет одежды как состоящий из крашеного лапина. Я воспользовался “Желтыми страницами”, наугад позвонил скорняку и узнал, что lapin - это французское слово, означающее "кролик". “Вы могли бы найти это в словаре”, - сказали мне. “Обычный американский словарь. Теперь это английское слово, оно пришло в язык из мехового бизнеса. Старый добрый кролик.”


Как и сказал Шанс.


По дороге домой что-то натолкнуло меня на мысль выпить пива. Я даже не помню, что послужило стимулом, но реакцией была моя фотография, на которой я прижимаюсь плечом к стойке бара и одной ногой стою на латунных перилах, в руке стакан в форме колокола, на полу опилки, мои ноздри наполнены запахом затхлой старой таверны.


Это не было сильное желание выпить, и я никогда не думал поддаваться ему, но это напомнило мне о том, что я обещал Яну. Поскольку я не собирался пить, я не чувствовал принуждения звонить ей, но все равно решил. Я потратил десять центов и набрал ее номер из будки за углом от главной публичной библиотеки.


В нашем разговоре были шумы уличного движения для соревнования, и поэтому мы держались коротко и непринужденно. У меня не нашлось времени рассказать ей о самоубийстве Санни. Я также не упомянул бутылку Wild Turkey.


Я прочитал Пост, пока ужинал. Солнечный самоубийство было пару абзацев в новостях , что утро, которое так много, как он заслуживает, но пост будет ажиотаж ничего, что могло бы продавать газеты, и крюк был солнечный была такая же тачка, как Ким, который был разрезан на части в отеле всего две недели назад. Никто не смог найти фотографию Санни, поэтому они снова запустили снимок Ким.


История, однако, не смогла выполнить обещание заголовков. Все, что у них было, - это самоубийство и какие-то туманные предположения о том, что Санни покончила с собой из-за того, что знала об убийстве Ким.


Я не смог найти ничего о мальчике, которому я сломал ноги. Но там было обычное дополнение к преступлениям и смертям, разбросанным по всей газете. Я подумал о том, что сказал Джим Фабер об отказе от газет. Не казалось, что я откажусь от всего этого так уж сильно.


После ужина я забрал свою почту на столе. Почта была обычным мусором, вместе с телефонным сообщением с просьбой позвонить Ченсу. Я позвонил в его службу, и он перезвонил, чтобы спросить, как идут дела. Я сказал, что на самом деле это не так. Он спросил, собираюсь ли я продолжать в том же духе.


“На некоторое время”, - сказал я. “Просто чтобы посмотреть, получится ли из этого что-нибудь”.


Копы, по его словам, к нему не приставали. Он потратил свой день на организацию похорон Санни. В отличие от Ким, чье тело было отправлено обратно в Висконсин, у Санни не было родителей или родственников, которые могли бы предъявить на нее права. Был вопрос о том, когда тело Санни заберут из морга, поэтому он договорился о проведении поминальной службы в доме Уолтера Б. Кука на Западной Семьдесят второй улице. Это должно было произойти в четверг, как он сказал мне, в два часа дня.


“Я должен был сделать то же самое для Ким, ” сказал он, “ но я никогда об этом не думал. Это в основном для девочек. Они в таком состоянии, ты знаешь.”


“Я могу себе представить”.


“Они все думают об одном и том же. Эта история со смертью бывает по три раза. Они все беспокоятся о том, кто следующий ”.


В тот вечер я пошел на свою встречу. Во время квалификации меня осенило, что неделю назад я был в отключке, бродил вокруг и делал Бог знает что.


“Меня зовут Мэтт”, - сказал я, когда подошла моя очередь. “Я просто послушаю сегодня вечером. Спасибо.”


Когда собрание закончилось, парень последовал за мной вверх по лестнице на улицу, а затем пошел в ногу со мной. Ему было около тридцати, он был одет в клетчатую куртку для пиломатериалов и кепку с козырьком. Я не мог припомнить, чтобы видел его раньше.


Он сказал: “Тебя зовут Мэтт, верно?” Я допускал, что это было. “Тебе нравится эта история сегодня вечером?”


“Это было интересно”, - сказал я.


“Хочешь услышать интересную историю? Я слышал историю о человеке в пригороде с разбитым лицом и двумя сломанными ногами. Это отличная история, чувак ”.


Я почувствовал озноб. Пистолет был в ящике моего комода, завернутый в пару носков. Ножи были в том же ящике.


Он сказал: “У тебя есть пара яиц, чувак. У тебя есть задница, понимаешь, что я имею в виду?” Он обхватил свой пах одной рукой, как бейсболист, поправляющий свой джок. “Все равно, - сказал он, - ты не хочешь нарываться на неприятности”.


“О чем ты говоришь?”


Он развел руками. “Что я знаю? Я из Western Union, чувак. Я несу послание, это все, что я делаю. Чувак, какая-то цыпочка обкалывается льдом в отеле - это одно, но кто ее друзья - совсем другое. Это не важно, понимаешь?”


“От кого это сообщение?”


Он просто посмотрел на меня.


“Как ты узнал, что найдешь меня на собрании?”


“Последовал за тобой, последовал за тобой”. Он усмехнулся. “Тот марикон со сломанными ногами, это было слишком, чувак. Это было слишком ”.


## Глава 24


TВторник был в основном посвящен игре "Следуй за мехом".


Это началось в том состоянии, которое лежит где-то между сновидением и полным сознанием. Я очнулся ото сна и снова задремал, и обнаружил, что прокручиваю в уме видеозапись моей встречи с Ким у Армстронга. Я начал с ложного воспоминания, увидев ее такой, какой она, должно быть, была, когда приехала на автобусе из Чикаго, с дешевым чемоданом в одной руке, джинсовой курткой, плотно облегающей плечи. Затем она сидела за моим столом, прижав руку к горлу, свет отражался от ее кольца, пока она играла с застежкой у горла своей меховой куртки. Она говорила мне, что это норка с ранчо, но она обменяла бы ее на джинсовую куртку, в которой приехала в город.


Вся последовательность проигрывалась сама собой, и мои мысли переключились на что-то другое. Я снова был в том переулке в Гарлеме, только теперь у моего нападавшего была помощь. Ройял Уолдрон и посланник из предыдущей ночи окружали его с обеих сторон. Сознательная часть моего разума пыталась вытащить их оттуда к чертовой матери, возможно, чтобы немного уравнять шансы, а затем осознание накрыло меня, и я перекинул ноги через край кровати и сел, все образы из сна разбежались по уголкам разума, где они живут.


Это была другая куртка.


Я принял душ, побрился и вышел оттуда. Сначала я заехал на такси к дому Ким, чтобы еще раз проверить ее гардероб. Пальто от lapin, крашеного кролика, которое купил ей Шанс, было не тем, что я видел у Армстронга. Оно было длиннее, оно было полнее, оно не застегивалось на застежку у горла. Это было не то, что на ней было надето, не то, что она назвала норкой с ранчо и предложила обменять на свою старую джинсовую куртку.


И куртки, которую, как я помнил, больше нигде в квартире не было.


Я взял другое такси до северного центра города. Даркин не был на дежурстве. Я попросил другого полицейского позвонить ему домой и, наконец, получил неофициальный доступ к файлу, и да, в описи конфискованных вещей, найденных в комнате в "Гэлакси Даунтаунер", была меховая куртка. Я проверил фотографии в файле и не смог найти куртку ни на одной из них.


Метро доставило меня в центр города на One Police Plaza, где я поговорил еще с несколькими людьми и подождал, пока мой запрос пройдет по одним каналам и вокруг других. Я пришел в один офис сразу после того, как парень, с которым я должен был встретиться, ушел на обед. У меня была с собой книга собраний, и оказалось, что менее чем в квартале отсюда было собрание в церкви Святого Андрея, так что я убил там час. Потом я купил сэндвич в гастрономе и съел его стоя.


Я вернулся в One Police Plaza и, наконец, смог осмотреть меховую куртку, которая была с Ким, когда она умерла. Я не мог бы поклясться, что это был тот, который я видел у Армстронга, но, похоже, он соответствовал моей памяти. Я провела рукой по роскошному меху и попыталась воспроизвести запись, прокручивавшуюся в моей голове тем утром. Казалось, все сходится. Этот мех был подходящей длины, подходящего цвета, а у горловины была застежка, с которой, возможно, поиграли бы ее пальцы с загнутыми кончиками пальцев.


Этикетка, пришитая к подкладке, сообщила мне, что это натуральная норка с ранчо и что ее изготовил скорняк по имени Арвин Танненбаум.


Фирма Танненбаума находилась на третьем этаже многоэтажного здания на Двадцать девятой западной улице, в самом сердце мехового квартала. Все упростилось бы, если бы я мог взять с собой мех Ким, но сотрудничество с полицией Нью-Йорка, официальное или иное, зашло так далеко. Я описал куртку, которая не очень помогла, и я описал Ким. Проверка их записей о продажах выявила покупку Кимом Даккиненом норковой куртки шестью неделями ранее, и товарный чек привел нас к нужному продавцу, и он запомнил продажу.


Продавец был круглолицым и лысеющим, с водянисто-голубыми глазами за толстыми линзами. Он сказал: “Высокая девушка, очень красивая девушка. Знаешь, я прочитал это имя в газете, и оно меня задело, но я не мог понять почему. Ужасная вещь, такая красивая девушка ”.


Она была с джентльменом, вспомнил он, и это был джентльмен, который заплатил за пальто. Заплатил за это наличными, вспомнил он. И нет, в меховом бизнесе это было не так уж необычно. Они осуществляли лишь небольшой объем розничных продаж, и в основном это были люди, торгующие одеждой, или люди, знавшие кого-то из этих людей, хотя, конечно, любой мог зайти с улицы и купить любую одежду в этом заведении. Но в основном это были наличные, потому что клиент обычно не хотел ждать, пока его чек очистится, и, кроме того, мех часто был роскошным подарком для роскошного друга, так сказать, и клиент был счастливее, если не существовало записи о транзакции. Таким образом, оплата наличными, следовательно, товарный чек выписан не на имя покупателя, а на мисс Даккинен.


Сумма продажи составила чуть меньше двух с половиной тысяч долларов с учетом налогов. При себе иметь много наличных, но это не неслыханно. Не так давно я сам носил почти то же самое.


Мог бы он описать джентльмена? Продавец вздохнул. Он объяснил, что описать леди было намного проще. Он мог представить ее сейчас, эти золотые косы, обернутые вокруг ее головы, пронзительную синеву ее глаз. Она примерила несколько курток, в меху она выглядела довольно элегантно, но мужчина—


Лет тридцати восьми-сорока, предположил он. Скорее высокий, чем низкорослый, каким он его помнил, но не такой высокий, какой была девушка.


“Мне жаль”, - сказал он. “У меня есть представление о нем, но я не могу его представить. Если бы он был одет в мех, я мог бы рассказать вам об этом больше, чем вы хотели бы знать, но поскольку это было —”


“Во что он был одет?”


“Кажется, костюм, но я его не помню. Он был из тех мужчин, которые носят костюм. Хотя я не могу вспомнить, во что он был одет.”


“Узнали бы вы его, если бы увидели снова?”


“Я мог бы пройти мимо него на улице и не думать дважды”.


“Предположим, вам указали на него”.


“Тогда я, вероятно, узнал бы его, да. Ты имеешь в виду состав? Да, я полагаю, что так.”


Я сказал ему, что он, вероятно, помнит больше, чем думает. Я спросил его о профессии этого человека.


“Я даже не знаю его имени. Откуда мне знать, чем он зарабатывал на жизнь?”


“Ваше впечатление”, - сказал я. “Он был автомехаником? Биржевой маклер? Исполнитель на родео?”


“О”, - сказал он и обдумал это. “Может быть, бухгалтером”, - сказал он.


“Бухгалтер?”


“Что-то вроде этого. Налоговый юрист, бухгалтер. Это игра, я просто предполагаю, ты понимаешь, что —”


“Я понимаю. Какой национальности?”


“Американец. Что ты имеешь в виду?”


“Английский, ирландский, итальянский—”


“О”, - сказал он. “Я понимаю, это еще не все игры. Я бы сказал, еврейский, я бы сказал, итальянский, я бы сказал, темный, средиземноморский. Потому что она была такой блондинкой, понимаешь? Контраст. Я не знаю, был ли он темноволосым, но был контраст. Может быть греческим, может быть испанским.”


“Он учился в колледже?”


“Он не показал мне диплом”.


“Нет, но он, должно быть, говорил, с тобой или с ней. Он звучал как колледж или как улицы?”


“Его голос звучал не так, как на улицах. Он был джентльменом, образованным человеком”.


“Женат?”


“Не для нее”.


“Кому-нибудь?”


“Разве они не всегда такие? Ты не женат, тебе не обязательно покупать норку для своей девушки. Вероятно, он купил еще один для своей жены, чтобы она была счастлива ”.


“Он носил обручальное кольцо?”


“Я не помню никакого кольца”. Он коснулся своего собственного золотого браслета. “Может быть, да, может быть, нет. Я не помню кольца.”


Он мало что помнил, и впечатления, которые я вытянул из него, были подозрительными. Они могли бы быть действительными, могли бы с такой же легкостью вырасти из бессознательного желания снабдить меня ответами, которые, как он думал, я хотел. Я мог бы продолжать —”Хорошо, ты не помнишь его обувь, но какую обувь мог бы носить такой парень, как он? Ботинки Чукка? Мокасины за пенни? Кордовцы? Adidas? Что?” Но я достиг и миновал точку убывающей отдачи. Я поблагодарил его и ушел оттуда.


На первом этаже здания была кофейня, просто длинная стойка со стульями и окошко для еды на вынос. Я сидел за чашкой кофе и пытался оценить, что у меня есть.


У нее был парень. Без вопросов. Кто-то купил ей эту куртку, отсчитал стодолларовые банкноты, не упомянул свое имя в сделке.


У парня было мачете? Был вопрос, который я не задал продавцу мехов. “Хорошо, используй свое воображение. Представь этого парня в гостиничном номере с блондинкой. Допустим, он хочет ее порубить. Что он использует? Топор? Кавалерийская сабля? Мачете? Просто поделись со мной своим впечатлением ”.


Конечно. Он был бухгалтером, верно? Он, вероятно, воспользовался бы ручкой. Острый, как бритва, смертоносный, как меч в руках самурая. Зип-зип, возьми это, ты, сука.


Кофе был не очень хорошим. Все равно я заказал вторую чашку. Я переплел пальцы и посмотрел вниз на свои руки. В этом и была проблема, мои пальцы сцеплялись достаточно хорошо, но больше ничего не помогало. Что за бухгалтер свихнулся с мачете? Конечно, любой мог взорваться таким образом, но это был тщательно спланированный взрыв, гостиничный номер, снятый под вымышленным именем, убийство, совершенное без каких-либо следов, указывающих на личность убийцы.


Похоже ли это на того же человека, который купил мех?


Я отхлебнул кофе и решил, что это не так. Фотография моего парня, которую я получила, также не соответствовала сообщению, которое я получила после вчерашней встречи. Парень в куртке пиломатериала был мускулистым, чистым и незамысловатым, даже если от него не требовалось ничего большего, чем напрягать эти мышцы. Стал бы бухгалтер с мягкими манерами командовать такими мускулами?


Вряд ли.


Были ли бойфренд и Чарльз Оуэн Джонс одним и тем же человеком? И зачем такой сложный псевдоним, второе имя и все такое? Люди, которые использовали фамилию вроде Смит или Джонс в качестве псевдонима, обычно выбирали Джо или Джона. Чарльз Оуэн Джонс?


Возможно, его звали Чарльз Оуэнс. Возможно, он начал писать это, затем в последний момент передумал и опустил последнюю букву Оуэнса, превратив ее в второе имя. Был ли в этом смысл?


Я решил, что это не так.


Чертов портье в номере. Меня поразило, что его не допросили должным образом. Даркин сказал, что он был в тумане, и, очевидно, он был южноамериканцем, возможно, несколько растерянным по-английски. Но ему пришлось бы достаточно свободно владеть языком, чтобы наняться в приличный отель на должность, которая позволила бы ему установить контакт с общественностью. Нет, проблема была в том, что никто его не подталкивал. Если бы его допросили так, как я допрашивал, скажем, продавца мехов, он бы что-нибудь проговорился. Свидетели всегда помнят больше, чем им кажется, что они помнят.


Клерка, который зарегистрировал Чарльза Оуэна Джонса, звали Октавио Кальдерон, и последний раз он работал в субботу, когда дежурил с четырех до полуночи. В воскресенье днем он сказал, что заболел. Вчера был еще один звонок и третий примерно за час до того, как я добрался до отеля и связался с помощником менеджера. Кальдерон все еще был болен. Он бы отсутствовал еще день, может, дольше.


Я спросил, что с ним случилось. Помощник менеджера вздохнул и покачал головой. “Я не знаю”, - сказал он. “От этих людей трудно добиться прямого ответа. Когда они хотят уклониться, их понимание английского языка значительно ослабевает. Они ускользают в удобный маленький мир Без понимания ”.


“Вы имеете в виду, что нанимаете администраторов, которые не говорят по-английски?”


“Нет, нет. Кальдерон говорит свободно. Кто-то еще звонил за ним.” Он снова покачал головой. “Он очень неуверенный в себе молодой человек, - говорит Тавио. Я подозреваю, что он рассудил, что если бы ему позвонил друг, я не смог бы запугать его по телефону. Подразумевается, конечно, что он недостаточно здоров, чтобы подняться с постели и подойти к телефону. Я так понимаю, он живет в чем-то вроде меблированных комнат с телефоном в коридоре. Звонил кто-то с гораздо более сильным латинским акцентом, чем у Тавио ”.


“Он звонил вчера?”


“Кто-то позвал его”.


“Тот же человек, который звонил сегодня?”


“Я уверен, что не знаю. Один испаноязычный голос по телефону очень похож на другой. Оба раза это был мужской голос. Я думаю, это был тот же голос, но я не могу поклясться в этом. Какая разница?”


Ни один, о котором я мог бы подумать. Как насчет воскресенья? Кальдерон тогда сам звонил по телефону?


“Меня не было здесь в воскресенье”.


“У тебя есть для него номер телефона?”


“Это звучит в зале. Я сомневаюсь, что он подойдет к телефону ”.


“Я бы все равно хотел узнать номер”.


Он дал это мне вместе с адресом на Барнетт-авеню в Квинсе. Я никогда не слышал о Барнетт-авеню и спросил помощника менеджера, знает ли он, в какой части Куинса живет Кальдерон.


“Я ничего не знаю о Квинсе”, - сказал он. “Ты ведь не собираешься туда выходить, не так ли?” Он произнес это так, как будто мне понадобится паспорт и запасы еды и воды. “Потому что я уверен, что Тавио вернется к работе через день или два”.


“Почему ты так уверен?”


“Это хорошая работа”, - сказал он. “Он сойдет с ума, если не вернется в ближайшее время. И он должен это знать ”.


“Как его послужной список по невыходам на работу?”


“Превосходно. И я уверен, что его болезнь вполне законна. Вероятно, один из тех вирусов, которые проходят свой курс за три дня. Вокруг много чего подобного ”.


Я набрал номер Октавио Кальдерона из телефона-автомата прямо здесь, в вестибюле "Гэлакси". Телефон звонил долго, девять или десять гудков, прежде чем женщина ответила на испанском. Я попросил Октавио Кальдерона.


“Нет эста акви”, - сказала она мне.


Я попытался сформулировать вопросы на испанском. Es enfermo? Он болен? Я не мог сказать, правильно ли я выражаюсь. Ее ответы были произнесены на испанском, который сильно отличался по интонации от пуэрториканской идиомы, которую я привык слышать в Нью-Йорке, а когда она попыталась перевести меня на английский, у нее был сильный акцент и недостаточный словарный запас. Нет эста акви, она продолжала говорить, и это была единственная вещь, которую она сказала, которую я понял без труда. No está aquí. Его здесь нет.


Я вернулся в свой отель. У меня в комнате был карманный атлас пяти районов, и я посмотрел на Барнетт-авеню в справочнике Квинса, открыл соответствующую страницу и искал, пока не нашел ее. Это было в Вудсайде. Я изучал карту и задавался вопросом, что делает латиноамериканский пансион в ирландском районе.


Барнетт-авеню простиралась всего на десять или двенадцать кварталов, отходя на восток от Сорок третьей улицы и заканчиваясь на Вудсайд-авеню. У меня был выбор поездов. Я мог бы выбрать либо E, либо F на независимой линии, либо линию промывки IRT.


Если предположить, что я вообще хотел туда попасть.


Я снова позвонил из своей комнаты. Снова долго звонил телефон. На этот раз на него ответил мужчина. I said, “Octavio Calderón, por favor.”


“Мгновение”, сказал он. Затем раздался глухой звук, как будто он позволил трубке повиснуть на шнуре, и она ударилась о стену. Затем не было слышно вообще ничего, кроме звука радио на заднем плане, настроенного на передачу на латинице. Я уже подумывал о том, чтобы повесить трубку, когда он снова взял трубку.


“Нет эста акви”, - сказал он и повесил трубку, прежде чем я успел что-либо сказать на каком-либо языке.


Я снова заглянул в карманный атлас и попытался придумать способ избежать поездки в Вудсайд. Уже был час пик. Если бы я ушел сейчас, мне пришлось бы стоять до конца. И чего я собирался достичь? Я бы долго ехал, втиснутый в вагон метро, как сардина в консервную банку, чтобы кто-нибудь мог сказать мне "Нет эста акви" в лицо. В чем был смысл? Либо он брал отпуск из-за лекарств, либо был действительно болен, и в любом случае у меня было мало шансов что-либо из него вытянуть. Если бы мне действительно удалось сбить его, я был бы вознагражден No lo se вместо No está aquí. Я не знаю, его здесь нет, я не знаю, его здесь нет—


Черт.


Джо Даркин провел повторный допрос Кальдерона в субботу вечером, примерно в то время, когда я передавал информацию каждому стукачу и прихлебателю, которого мог найти. В ту же ночь я отобрал пистолет у грабителя, а Санни Хендрикс запила кучу таблеток водкой и апельсиновым соком.


Уже на следующий день Кальдерон сказал, что заболел. И на следующий день после этого мужчина в куртке лесоруба последовал за мной на собрание анонимных алкоголиков и предупредил, чтобы я не шел по следу Кима Даккинена.


Зазвонил телефон. Это был шанс. Было сообщение, что он звонил, но, очевидно, он решил не ждать, пока я перезвоню ему.


“Просто проверяю”, - сказал он. “Ты чего-нибудь добиваешься?”


“Я должен быть. Прошлой ночью я получил предупреждение.”


“Какого рода предупреждение?”


“Один парень сказал мне не нарываться на неприятности”.


“Ты уверен, что это было из-за Ким?”


“Я уверен”.


“Ты знаешь этого парня?”


“Нет”.


“Что ты собираешься делать?”


Я рассмеялся. “Я собираюсь отправиться на поиски неприятностей”, - сказал я. “В Вудсайде”.


“Вудсайд?”


“Это в Квинсе”.


“Я знаю, где Вудсайд, чувак. Что происходит в Вудсайде?”


Я решил, что не хочу вдаваться в подробности. “Наверное, ничего, - сказал я, - и я хотел бы сэкономить на поездке, но не могу. У Ким был парень.”


“В Вудсайде?”


“Нет, Вудсайд - это что-то другое. Но у нее определенно был парень. Он купил ей норковую куртку.”


Он вздохнул. “Я говорил тебе об этом. Крашеный кролик.”


“Я знаю о крашеном кролике. Это у нее в шкафу ”.


“И что?”


“На ней также была короткая куртка из норки ранчо. Она была в нем, когда я впервые встретил ее. Она также была в нем, когда отправилась к Даунтауну Гэлакси и была убита. Это в сейфе на полицейской площади ”.


“Что это там делает?”


“Это улика”.


“От чего?”


“Никто не знает. Я добрался до этого, отследил и поговорил с человеком, который продал это ей. Она покупала пластинки, ее имя указано в товарном чеке, но с ней был мужчина, и он отсчитал деньги и заплатил за них ”.


“Сколько?”


“Две тысячи пятьсот”.


Он обдумал это. “Возможно, она выстояла”, - сказал он. “Будь проще в исполнении, пару сотен в неделю, ты же знаешь, что время от времени они выдерживают. Я бы не пропустил это ”.


“Человек заплатил деньги, Шанс”.


“Может быть, она дала это ему, чтобы расплатиться. Например, женщина подсунет мужчине деньги для оплаты ресторанного чека, чтобы это не выглядело плохо ”.


“Почему ты не хочешь, чтобы у нее был парень?”


“Черт”, - сказал он. “Меня это не волнует. Я хочу, чтобы все было так, как было раньше. Я просто не могу в это поверить, вот и все ”.


Я отпустил это.


“Мог бы быть трюк вместо парня. Иногда джон хочет притвориться, что он особенный друг, ему не нужно платить, поэтому он хочет дарить подарки вместо наличных. Может быть, он был просто джоном, а она как бы дергала его за шкирку ”.


“Может быть”.


“Ты думаешь, он был парнем?”


“Да, это то, что я думаю”.


“И он убил ее?”


“Я не знаю, кто ее убил”.


“И тот, кто ее убил, хочет, чтобы ты бросил все это дело”.


“Я не знаю”, - сказал я. “Возможно, убийство не имело никакого отношения к парню. Может, это был псих, как хотят представить копы, а может, парень просто не хочет быть втянутым ни в какое расследование.”


“Он не участвовал в этом и хочет держаться от этого подальше. Ты это имеешь в виду?”


“Что-то вроде этого”.


“Я не знаю, чувак. Может быть, тебе стоит забыть об этом ”.


“Прекратить расследование?”


“Может быть, тебе стоит. Предупреждаю, черт возьми, ты же не хочешь, чтобы тебя из-за этого убили ”.


“Нет”, - сказал я. “Я не хочу”.


“Что ты собираешься делать тогда?”


“Прямо сейчас я собираюсь сесть на поезд до Квинса”.


“В Вудсайд”.


“Правильно”.


“Я мог бы подогнать машину. Отвезу тебя туда ”.


“Я не против метро”.


“В машине будь быстрее. Я мог бы надеть свою маленькую шоферскую фуражку. Ты мог бы сесть сзади ”.


“Как-нибудь в другой раз”.


“Поступай как знаешь”, - сказал он. “Позвони мне после, ладно?”


“Конечно”.


В итоге я поехал по Флашинг-лайн до остановки на пересечении Рузвельт-авеню и Пятьдесят второй улицы. Поезд поднялся из-под земли после того, как покинул Манхэттен. Я чуть не пропустил свою остановку, потому что было трудно сказать, где я был. Станционные указатели на надземных платформах были настолько изуродованы граффити, что их сообщения были неразборчивы.


Пролет стальных ступеней привел меня обратно на уровень улицы. Я проверил свой карманный атлас, сориентировался и отправился на Барнетт-авеню. Я не успел далеко уйти, как мне удалось выяснить, что делал в Вудсайде дом для латиноамериканцев. Район больше не был ирландским. В тени Эль-бара все еще оставалось несколько заведений с названиями вроде "Изумрудной таверны" и "Трилистника", но большинство вывесок были испанскими, а большинство рынков теперь превратились в винные погребки. Плакаты в окне туристического агентства Tara предлагали чартерные рейсы в Боготу и Каракас.


Меблированные комнаты Октавио Кальдерона представляли собой темный двухэтажный каркасный дом с парадным крыльцом. На крыльце в ряд стояли пять или шесть пластиковых садовых стульев и перевернутый ящик из-под апельсинов с журналами и газетами. Стулья были пусты, что было неудивительно. Было немного холодновато для сидения на веранде.


Я позвонил в дверь. Ничего не произошло. Я слышал разговор внутри и несколько играющих радиоприемников. Я снова позвонил в звонок, и женщина средних лет, невысокая и очень полная, подошла к двери и открыла ее. “И что?” спросила она, выжидая.


“Октавио Кальдерон”, - сказал я.


“No está aquí.”


Возможно, она была той женщиной, с которой я разговаривал, когда позвонил в первый раз. Это было трудно сказать, и мне было все равно. Я стоял там и разговаривал через сетчатую дверь, пытаясь, чтобы меня поняли на смеси испанского и английского. Через некоторое время она ушла и вернулась с высоким мужчиной со впалыми щеками и строго подстриженными усами. Он говорил по-английски, и я сказал ему, что хочу посмотреть комнату Кальдерона.


Но Кальдерона там не было, он сказал мне.


“Не придавай мне значения”, сказал я. Я все равно хотел увидеть его комнату. Но там не на что было смотреть, ответил он, озадаченный. Кальдерона там не было. Что я мог получить, увидев комнату?


Они не отказывались сотрудничать. Они даже не особенно сопротивлялись сотрудничеству. Они просто не могли увидеть смысла. Когда стало ясно, что единственный способ избавиться от меня, или, по крайней мере, самый простой способ, это показать мне комнату Кальдерона, именно это они и сделали. Я последовал за женщиной по коридору и мимо кухни к лестнице. Мы поднялись по лестнице, прошли еще по одному коридору. Она открыла дверь без стука, отступила в сторону и жестом пригласила меня войти.


На полу лежал кусок линолеума, стояла старая железная кровать с ободранным матрасом, комод из светлого клена и маленький письменный стол со складным стулом перед ним. Кресло с подголовником, покрытое чехлом с цветочным рисунком, стояло на противоположной стороне комнаты у окна. На комоде стояла настольная лампа с бумажным абажуром с рисунком, а в центре потолка - верхний светильник с двумя голыми лампочками.


И это все, что там было.


“Entiende usted ahora? No está aquí.”


Я прошел через комнату механически, автоматически. Вряд ли он мог быть более пустым. В маленьком шкафу не было ничего, кроме пары проволочных вешалок. Ящики в комоде блондинки и единственный ящик в письменном столе были совершенно пусты. Их углы были начисто вытерты.


С мужчиной со впалыми щеками в качестве переводчика мне удалось расспросить женщину. Она не была кладезем информации ни на одном языке. Она не знала, когда Кальдерон ушел. Воскресенье или понедельник, как она считала. В понедельник она пришла в его комнату, чтобы прибраться, и обнаружила, что он убрал все свои вещи, ничего не оставив. Вполне понятно, что она восприняла это как означающее, что он покидает комнату. Как и все ее арендаторы, он платил по неделям. У него оставалась пара дней до уплаты арендной платы, но, очевидно, ему нужно было куда-то еще пойти, и нет, ничего удивительного в том, что он уехал, не сказав ей. Арендаторы делали это с определенной частотой, даже когда они не задерживали арендную плату. Она и ее дочь хорошо убрали комнату, и теперь она была готова к сдаче в аренду кому-то другому. Это место не будет пустовать долго. Ее комнаты никогда долго не пустовали.


Был ли Кальдерон хорошим арендатором? Да, отличный арендатор, но у нее никогда не было проблем со своими арендаторами. Она сдавала жилье только колумбийцам, панамцам и эквадорцам, и ни с кем из них у нее никогда не было проблем. Иногда им приходилось внезапно переезжать из-за иммиграционной службы. Возможно, именно поэтому Кальдерон ушел так внезапно. Но это было не ее дело. Ее бизнесом было убирать его комнату и сдавать ее кому-то другому.


Я знал, что у Кальдерона не было бы проблем с иммиграцией. Он не был нелегалом, иначе не работал бы в "Галактическом Даунтауне". Большой отель не стал бы нанимать иностранца без грин-карты.


У него была какая-то другая причина для поспешного ухода.


Я потратил около часа на опрос других жильцов. Появившаяся фотография Кальдерона ничуть не помогла. Он был тихим молодым человеком, который держался особняком. Его рабочее время было таким, что его, скорее всего, не было дома, когда другие жильцы были дома. Насколько кому-либо известно, у него не было девушки. За восемь месяцев, что он жил на Барнетт-авеню, у него не было посетителей ни того, ни другого пола, и он не получал частых телефонных звонков. До переезда на Барнетт-авеню он жил в другом месте в Нью-Йорке, но никто не знал его предыдущего адреса и даже был ли он в Квинсе.


Употреблял ли он наркотики? Все, с кем я говорил, казались весьма шокированными этим предложением. Я понял, что толстая маленькая домовладелица заправляла нелегким кораблем. Все ее жильцы регулярно работали и вели респектабельный образ жизни. Один из них заверил меня, что если Кальдерон курил марихуану, то он определенно не делал этого в своей комнате. Или хозяйка квартиры почувствовала бы запах, и его попросили бы уйти.


“Может быть, он скучает по дому”, - предположил темноглазый молодой человек. “Может быть, он летит обратно в Картахену”.


“Это оттуда, откуда он пришел?”


“Он колумбиец. По-моему, он сказал ”Картахена"."


Вот что я узнал за час: Октавио Кальдерон был родом из Картахены. И в этом тоже никто не был слишком уверен.


## Глава 25


Я его зовут Даркин из закусочной "Данкин Донатс" на Вудсайд-авеню. Там не было будки, только телефон-автомат, установленный на стене. В нескольких футах от меня пара детей играли в одну из этих электронных игр. Кто-то еще слушал музыку в стиле диско из портативного радиоприемника размером с сумку. Я прикрыл ладонью трубку телефона и рассказал Даркину о том, что я узнал.


“Я могу оформить на него заказ на самовывоз. Октавио Кальдерон, латиноамериканец, лет двадцати с небольшим. Кто он, примерно пять семь?”


“Я никогда его не встречал”.


“Верно, ты этого не сделал. Я могу проверить описание отеля. Ты уверен, что он ушел, Скаддер? Я разговаривал с ним всего пару дней назад.”


“Субботний вечер”.


“Я думаю, что это правильно. Да, до самоубийства Хендрикса. Верно.”


“Это все еще самоубийство?”


“Есть причина, по которой этого не должно быть?”


“Насколько я знаю, ни одного. Ты разговаривал с Кальдероном в субботу вечером, и это последний раз, когда кто-либо его видел ”.


“Я оказываю такое влияние на многих людей”.


“Что-то его напугало. Ты думаешь, это был ты?”


Он что-то сказал, но я не расслышал из-за шума. Я попросил его повторить это.


“Я сказал, что он, похоже, не уделял этому особого внимания. Я думал, он был под кайфом ”.


“Соседи описывают его как довольно честного молодого человека”.


“Да, приятный тихий мальчик. Такой, который сходит с ума и уничтожает свою семью. Откуда ты звонишь, там чертовски шумно?”


“Магазин пончиков на Вудсайд-авеню”.


“Не могли бы вы найти милую тихую дорожку для боулинга? Что вы думаете о Кальдероне? Ты думаешь, он мертв?”


“Он собрал все, прежде чем покинуть свою комнату. И кто-то звонил из-за него, сказавшись больным. Звучит так, будто это большая проблема, через которую нужно пройти, если ты собираешься кого-то убить ”.


“Вызов звучит как способ дать ему фору. Дайте ему проехать несколько лишних миль, прежде чем они пустят ищеек ”.


“Это то, о чем я думал”.


“Может быть, он пошел домой”, - сказал Даркин. “Ты же знаешь, они все время возвращаются домой. В наши дни это новый мир. Мои бабушка и дедушка приезжали сюда, они никогда больше не видели Ирландию за пределами ежегодного календаря от Treaty Stone Wines & Liquors. Эти гребаные люди летают на самолете на острова раз в месяц и возвращаются с двумя цыплятами и еще одним гребаным родственником. Конечно, мои бабушка и дедушка работали, может быть, в этом разница. У них не было социального обеспечения, дающего им возможность путешествовать по всему миру ”.


“Кальдерон сработал”.


“Что ж, молодец, маленький засранец. Может быть, я проверю рейсы из Кеннеди за последние три дня. Откуда он?”


“Кто-то сказал Картахена”.


“Что это, город? Или это один из тех островов?”


“Я думаю, что это город. И это либо в Панаме, либо в Колумбии, либо в Эквадоре, иначе она не сняла бы ему комнату. Я думаю, это Колумбия ”.


“Жемчужина океана. Вызов подходит, если он пошел домой. Он попросил кого-то позвонить ему, чтобы работа была там, когда он вернется. Он не может звонить каждый день из Картахены ”.


“Почему он вышел из комнаты?”


“Может быть, ему там не понравилось. Может быть, пришел дезинсектор и уничтожил всех его домашних тараканов. Может быть, он задолжал за аренду и прогуливал ”.


“Она сказала "нет". Ему заплатили в течение недели ”.


Он на мгновение замолчал. Затем, неохотно, он сказал: “Кто-то напугал его, и он убежал”.


“Похоже на то, не так ли?”


“Боюсь, что так и есть. Я тоже не думаю, что он покинул город. Я думаю, он переехал на станцию метро дальше, выбрал себе новое имя и поселился в другой меблированной комнате. В пяти районах насчитывается что-то около полумиллиона нелегалов. Не обязательно быть Гудини, чтобы прятаться там, где мы его не найдем ”.


“Тебе может повезти”.


“Всегда есть шанс. Сначала я проверю морг, а потом авиалинии. У нас будет больше шансов, если он умрет или уедет из страны ”. Он засмеялся, и я спросил, что в этом такого смешного. “Если он мертв или уехал из страны, ” сказал он, “ от него не будет много пользы для нас, не так ли?”


Обратный поезд на Манхэттен был одним из худших, его интерьер был изуродован до неузнаваемости. Я сидел в углу и пытался побороть волну отчаяния. Моя жизнь была льдиной, которая раскололась в море, и разные куски разлетелись в разные стороны. Ничто никогда не собиралось складываться воедино, ни в этом случае, ни из него. Все было бессмысленно и безнадежно.


Никто не собирается покупать мне изумруды. Никто не собирается рожать мне детей. Никто не собирается спасать мою жизнь.


Все хорошие времена прошли.


Восемь миллионов способов умереть, и среди них есть самые разнообразные, подходящие для тех, кто делает это сам. При всем том, что было не так с метро, они все равно делали свое дело, когда ты бросался перед ними. И в городе бесконечно много мостов и высоких витрин, а магазины открыты двадцать четыре часа в сутки, где продаются бритвенные лезвия, бельевые веревки и таблетки.


В ящике моего комода лежал пистолет 32-го калибра, а окно моего гостиничного номера было достаточно далеко от тротуара, чтобы смерть была неизбежной. Но я никогда не пробовал ничего подобного, и я почему-то всегда знал, что никогда не буду. Я либо слишком напуган, либо слишком упрям, или, возможно, мое особое отчаяние никогда не бывает таким однозначным, как я думаю. Кажется, что-то поддерживает меня.


Конечно, если бы я выпил, все ставки были бы отменены. Я слышал человека на собрании, который рассказывал о том, как очнулся после отключения света на Бруклинском мосту. Он перевалился через перила и одной ногой был в космосе, когда пришел в себя. Он подобрал ногу, снова перелез через перила и убрался оттуда ко всем чертям.


Предположим, он пришел бы в себя секундой позже, задрав обе ноги в воздух.


Если бы я выпил, я бы почувствовал себя лучше.


Я не мог выбросить эту мысль из головы. Хуже всего было то, что я знал, что это правда. Я чувствовал себя ужасно, и если бы я выпил, это чувство прошло бы. В конечном итоге я бы пожалел об этом, в конечном итоге мне было бы так же плохо, а иногда и хуже, но что с того? В конечном счете мы все мертвы.


Я вспомнил кое-что, что слышал на собрании. Это сказала Мэри, одна из постоянных посетителей собора Святого Павла. Она была похожей на птичку женщиной с тонким голоском, всегда хорошо одетой, ухоженной и с мягким голосом. Однажды я слышал, как она проходила квалификацию, и, очевидно, она была чем-то вроде леди с сумками для покупок, прежде чем достигла дна.


Однажды вечером, выступая с трибуны, она сказала: “Знаешь, для меня было откровением узнать, что мне не обязательно чувствовать себя комфортно. Нигде не написано, что мне должно быть комфортно. Я всегда думал, что если я нервничаю, беспокоюсь или несчастен, я должен что-то с этим делать. Но я узнал, что это неправда. Плохие чувства меня не убьют. Алкоголь убьет меня, но мои чувства - нет ”.


Поезд нырнул в туннель. Когда он опустился ниже уровня земли, все огни на мгновение погасли. Затем они снова включились. Я слышал, как Мэри очень точно произносит каждое слово. Я мог видеть ее, ее тонкокостные руки, лежащие одна поверх другой на коленях, когда она говорила.


Забавно, что приходит на ум.


Когда я вышел из метро на Коламбус Серкл, мне все еще хотелось выпить. Я прошел мимо пары баров и отправился на свою встречу.


Выступавшим был крупный мускулистый ирландец из Бэй-Риджа. Он выглядел как полицейский, и оказалось, что он был им, вышел на пенсию через двадцать лет и в настоящее время дополняет свою городскую пенсию в качестве охранника. Алкоголь никогда не мешал его работе или браку, но через определенное количество лет он начал сказываться на нем физически. Его работоспособность снизилась, похмелье усилилось, и врач сказал ему, что у него увеличена печень.


“Он сказал мне, что выпивка угрожает моей жизни”, - сказал он. “Ну, я не был каким-то изгоем, я не был каким-то пьяницей-дегенератом, я не был каким-то парнем, которому приходилось пить, чтобы избавиться от хандры. Я был обычным беспечным парнем, который любил пропустить рюмочку пива после работы и упаковку пива из шести банок перед телевизором. Так что, если это убьет меня, черт с ним, верно? Я вышел из кабинета того врача и решил бросить пить. И восемь лет спустя это именно то, что я сделал ”.


Пьяный продолжал прерывать квалификацию. Он был хорошо одетым мужчиной и, казалось, не хотел создавать проблем. Казалось, он просто не способен спокойно слушать, и после его пятой или шестой вспышки гнева пара участников вывела его из зала, и собрание продолжилось.


Я подумал, как бы я сам пришел на собрание в отключке. Боже, неужели я был таким?


Я не мог сосредоточиться на том, что слышал. Я думал об Октавио Кальдероне, и я думал о Санни Хендриксе, и я думал о том, как мало я достиг. Я просто немного не синхронизировался с самого начала. Я мог бы увидеть Санни до того, как она покончила с собой. Она могла бы сделать это в любом случае, я не собирался нести ответственность за ее саморазрушение, но я мог бы сначала кое-чему у нее научиться.


И я мог бы поговорить с Кальдероном до того, как он совершил свое исчезновение. Я попросил о нем во время моего первого визита в отель, а затем забыл о нем, когда он оказался временно недоступен. Может быть, я и не смог бы ничего из него вытянуть, но, по крайней мере, я мог бы почувствовать, что он что-то утаивает. Но мне и в голову не приходило преследовать его, пока он уже не выписался и не направился в лес.


Я выбрал ужасный момент. Я всегда опаздывал на день и у меня не хватало доллара, и меня поразило, что это был не только этот случай. Это была история моей жизни.


Бедный я, бедный я, налей мне выпить.


Во время обсуждения женщине по имени Грейс аплодировали, когда она сказала, что это ее вторая годовщина. Я похлопал ей, а когда аплодисменты стихли, я подсчитал и понял, что сегодня мой седьмой день. Если бы я лег спать трезвым, у меня было бы семь дней.


Как далеко я зашел перед тем, как выпить в последний раз? Восемь дней?


Может быть, я смог бы побить этот рекорд. Или, может быть, я не смог бы, может быть, я бы выпил завтра.


Но не сегодня вечером. Я был в порядке на сегодняшний вечер. Я чувствовал себя ничуть не лучше, чем до встречи. Мое мнение о себе было, конечно, не выше. Все цифры в таблице показателей были одинаковыми, но раньше они добавлялись к выпивке, а теперь нет.


Я не знал, почему это было. Но я знал, что я в безопасности.


## Глава 26


Tна стойке регистрации было сообщение с просьбой позвонить Дэнни Бо Беллу. Я набрал номер, указанный на бумажке, и человек, который ответил, сказал: “Паб Пугана”. Я попросил Дэнни Боя и подождал, пока он подойдет к линии.


Он сказал: “Мэтт, я думаю, ты должен подойти и позволить мне угостить тебя имбирным элем. Это то, что, я думаю, ты должен сделать ”.


“Сейчас?”


“Может ли быть лучшее время?”


Я был почти за дверью, когда повернулся, поднялся наверх и достал пистолет 32-го калибра из своего комода. Я действительно не думал, что Дэнни Бой подставит меня, но я не хотел ставить свою жизнь на то, что он этого не сделает. В любом случае, вы никогда не знали, кто может пить в Pugan's.


Прошлой ночью я получил предупреждение, но все последующие часы игнорировал его. И клерк, который передал мне сообщение Дэнни Боя, добровольно сообщил, что у меня была пара других звонков от людей, которые отказались оставить свои имена. Возможно, они были друзьями парня в куртке пиломатериала, который позвонил, чтобы замолвить словечко перед мудрыми.


Я опустил пистолет в карман, вышел и поймал такси.


* * *


Дэнни Бой настоял на том, чтобы купить напитки, водку для себя, имбирный эль для меня. Он выглядел таким же опрятным, как всегда, и он был у парикмахера с тех пор, как я видел его в последний раз. Шапка его тугих белых кудрей была ближе к голове, а на ухоженных ногтях виднелся слой прозрачного лака.


Он сказал: “У меня есть для тебя две вещи. Послание и мнение.”


“О?”


“Сообщение первое. Это предупреждение ”.


“Я думал, что это может быть”.


“Тебе следует забыть о девушке Даккинен”.


“Или что?”


“Или что? Или еще, я полагаю. Или ты получишь то, что получила она, что-то в этомроде. Вам нужно конкретное предупреждение, чтобы вы могли решить, стоит оно того или нет?”


“От кого пришло предупреждение, Дэнни?”


“Я не знаю”.


“Что говорило с тобой? Неопалимая купина?”


Он допил немного своей водки. “Кто-то говорил с кем-то, кто говорил с кем-то, кто говорил со мной”.


“Это довольно окольный путь”.


“Не так ли? Я мог бы назвать вам человека, который говорил со мной, но я не буду, потому что я этого не делаю. И даже если бы я это сделал, это не принесло бы тебе никакой пользы, потому что ты, вероятно, не смог бы его найти, а если бы и нашел, он все равно не стал бы с тобой разговаривать, а тем временем кто-нибудь, вероятно, собирается тебя прикончить. Хочешь еще имбирного эля?”


“У меня все еще есть большая часть этого”.


“Так и есть. Я не знаю, от кого предупреждение, Мэтт, но, судя по мессенджеру, который они использовали, я бы предположил, что это какие-то очень крутые типы. И что интересно, я абсолютно ничего не добился, пытаясь найти кого-нибудь, кто видел Даккинена в городе с кем-либо, кроме нашего друга Ченса. Теперь, если она встречается с кем-то, обладающим такой огневой мощью, можно подумать, что он покажет ей все вокруг, не так ли? Почему бы и нет?”


Я кивнул. Если уж на то пошло, зачем ей понадобилось, чтобы я помог ей выбраться из-под контроля Ченса?


“В любом случае, - говорил он, - это послание. Хочешь услышать мое мнение?”


“Конечно”.


“Мое мнение таково, что я думаю, вам следует прислушаться к этому сообщению. Либо я старею в спешке, либо этот город стал еще противнее за последние пару лет. Кажется, что люди нажимают на курок намного быстрее, чем раньше. Раньше им нужно было больше причин, чтобы убивать. Ты понимаешь, что я имею в виду?”


“Да”.


“Теперь они сделают это, если только у них не будет причины не делать этого. Они скорее убьют, чем нет. Это автоматический ответ. Я скажу тебе, это пугает меня ”.


“Это пугает всех”.


“У вас была небольшая сцена в центре города несколько ночей назад, не так ли? Или кто-то придумывал истории?”


“Что ты слышал?” - спросил я.


“Только то, что брат набросился на тебя в переулке и получил множественные переломы”.


“Новости распространяются”.


“Это факт. Конечно, в этом городе есть вещи поопаснее, чем молодой панк на ”ангельской пыли"."


“Это то, под чем он был?”


“Разве это не все? Я не знаю. Сам я придерживаюсь основ.” Он подчеркнул фразу глотком своей водки. “Насчет Даккинена”, - сказал он. “Я мог бы передать сообщение обратно по линии”.


“Какого рода сообщение?”


“Что ты оставляешь это без внимания”.


“Это может быть неправдой, малыш Дэнни”.


“Мэтт—”


“Ты помнишь Джека Бенни?”


“Помню ли я Джека Бенни? Конечно, я помню Джека Бенни ”.


“Помнишь тот эпизод с грабителем? Парень говорит: ‘Ваши деньги или ваша жизнь’, и наступает долгая пауза, действительно долгая пауза, и Бенни говорит: ‘Я обдумываю это “.


“Это и есть ответ? Ты обдумываешь это?”


“Это ответ”.


Снаружи, на Семьдесят второй улице, я стоял в тени в дверях магазина канцелярских товаров, ожидая, последует ли кто-нибудь за мной из магазина Пугана. Я стоял там целых пять минут и думал о том, что сказал Дэнни Бой. Пара человек вышла из Pugan's, пока я там стоял, но они не выглядели так, чтобы о них стоило беспокоиться.


Я подошел к обочине, чтобы поймать такси, затем решил, что с таким же успехом могу пройти полквартала до Коламбуса и поймать такси, идущее в нужном направлении. К тому времени, как я добрался до угла, я решил, что ночь хорошая, и я никуда не спешу, и легкая прогулка в пятнадцати кварталах по Коламбус-авеню, вероятно, пойдет мне на пользу, так как заснуть будет намного легче. Я пересек улицу и направился в центр города, и не успел я пройти и квартала, как заметил, что моя рука была в кармане пальто, и я сжимал маленький пистолет.


Смешное. Никто не следил за мной. Чего, черт возьми, я боялся?


Просто что-то витает в воздухе.


Я продолжал идти, демонстрируя всю уличную смекалку, которую не продемонстрировал субботним вечером. Я держался на краю тротуара у бордюра, держась подальше от зданий и дверных проемов. Я смотрел налево и направо, и время от времени оборачивался, чтобы посмотреть, не приближается ли кто-нибудь ко мне сзади. И я продолжал сжимать пистолет, мой палец слегка покоился на спусковом крючке.


Я пересек Бродвей, прошел мимо Линкольн-центра и О'Нила. Я был в темном квартале между Шестидесятой и Шестьдесят первой улицами, через дорогу от Фордхэма, когда услышал шум машины позади меня и резко обернулся. Он двигался наискось по широкому проспекту в мою сторону и подрезал такси. Может быть, я услышал его тормоза, может быть, это то, что заставило меня обернуться.


Я бросился на тротуар, откатился с улицы в сторону зданий, поднялся с пистолетом 32-го калибра в руке. Теперь машина была на равных со мной, ее колеса выпрямились. Я думал, что он собирается перепрыгнуть через бордюр, но это было не так. Окна были открыты, и кто-то высунулся из заднего окна, глядя в мою сторону, и у него что-то было в руке—


Я направил на него пистолет. Я лежал ничком, выставив локти перед собой, держа пистолет обеими руками. Я держал палец на спусковом крючке.


Мужчина, высунувшийся из окна, что-то бросил, незаметно. Я подумал, Господи, бомба, и я прицелился в него и почувствовал спусковой крючок под своим пальцем, почувствовал, как он дрожит, как какое-то маленькое живое существо, и я замер, я замер, я не мог нажать на гребаный курок.


Время тоже застыло, как стоп-кадр в фильме. В восьми или десяти ярдах от меня бутылка ударилась о кирпичную стену здания и разбилась. Не было никакого взрыва, кроме разбитого стекла. Это была просто пустая бутылка.


И машина была просто машиной. Сейчас я наблюдал, как машина продолжала катиться на юг по Девятой авеню, в ней было шестеро детей, шестеро пьяных детей, и они вполне могли кого-нибудь убить, они были достаточно пьяны, чтобы сделать это, но когда они это сделают, это будет несчастный случай. Они не были профессиональными убийцами, наемными убийцами, посланными убить меня. Они были просто кучкой детей, которые выпили больше, чем могли выдержать. Может быть, они бы покалечили кого-нибудь, может быть, они разбили бы свою машину, может быть, они добрались бы домой, не погнув крыло.


Я медленно встал, посмотрел на пистолет в своей руке. Слава Богу, я не выстрелил из него. Я мог бы застрелить их, я мог бы убить их.


Бог свидетель, я хотел. Я пытался это сделать, достаточно логично рассуждая о том, что они пытались убить меня.


Но я не смог этого сделать. И если бы это были профессионалы, если бы предмет, который я видел, был не бутылкой виски, а пистолетом или бомбой, как я думал, я бы больше не смог нажать на курок. Они бы убили меня, и я бы умер с незаряженным револьвером в руках.


Иисус.


Я опустил бесполезный пистолет в карман. Я протянул руку, удивленный, что она не дрожит. Я даже не чувствовал особой дрожи внутри, и будь я проклят, если мог понять, почему нет.


Я подошел осмотреть разбитую бутылку, хотя бы для того, чтобы убедиться, что это была именно она, а не коктейль Молотова, который по счастливой случайности не воспламенился. Но там не было ни лужи, ни запаха бензина. Был легкий запах виски, если только мне это не почудилось, а этикетка, прикрепленная к одному куску стекла, указывала на то, что в бутылке был скотч J & B. Другие осколки зеленого стекла сверкали, как драгоценные камни, в свете уличного фонаря.


Я наклонился и поднял маленький стеклянный кубик. Я положил его на ладонь и уставился на него, как цыган на кристалл. Я подумал о стихотворении Донны, записке Санни и моей собственной оговорке.


Я начал ходить. Это было все, что я мог сделать, чтобы не убежать.


## Глава 27


“Jесус, мне нужно побриться”, - сказал Дуркин. Он только что бросил то, что осталось от его сигареты, в то, что осталось от его кофе, и он провел рукой по щеке, чувствуя щетину. “Мне нужно побриться, мне нужно принять душ, мне нужно выпить. Не обязательно в таком порядке. Я разослал ориентировку на твоего маленького колумбийского друга. Octavio Ignacio Calderón y La Barra. Имя длиннее, чем он сам. Я проверил морг. Они не держат его там, в ящике стола. Во всяком случае, пока нет.”


Он открыл верхний ящик стола, достал металлическое зеркальце для бритья и беспроводную электробритву. Он прислонил зеркало к своей пустой кофейной чашке, расположил перед ним лицо и начал бриться. Сквозь жужжание бритвы он сказал: “Я не вижу в ее досье ничего о кольце”.


“Не возражаешь, если я посмотрю?”


“Будь моим гостем”.


Я изучил инвентарный список, зная, что кольца в нем не будет. Затем я просмотрел фотографии места смерти. Я старался смотреть только на ее руки. Я просмотрел каждую фотографию, и ни на одной из них не смог заметить ничего, что указывало бы на то, что она носила кольцо.


Я так и сказал Даркину. Он выключил бритву, потянулся за фотографиями, просмотрел их тщательно и обдуманно. “В некоторых из них трудно разглядеть ее руки”, - пожаловался он. “Ладно, на этой руке определенно нет кольца. Что это, левая рука? На левой руке нет кольца. На этом снимке кольца на этой руке определенно нет. Подожди минутку. Черт, опять левая рука. В этом нет ясности. Ладно, поехали. Это определенно ее правая рука, и на ней нет кольца ”. Он собрал фотографии вместе, как карты, которые нужно перетасовать и сдать. “Кольца нет”, - сказал он. “Что это доказывает?”


“Когда я увидел ее, у нее было кольцо. Оба раза я видел ее ”.


“И?”


“И это исчезло. Это не в ее квартире. В ее шкатулке для драгоценностей есть кольцо, кольцо из класса средней школы, но это не то, что я помню, что видел у нее на руке ”.


“Может быть, твоя память обманчива”.


Я покачал головой. “На кольце класса даже нет камня. Я заходил туда перед тем, как прийти сюда, просто чтобы проверить свою память. Это одно из тех неуклюжих школьных колец со слишком большим количеством надписей на нем. Дело не в том, что на ней было надето. Она бы не надела это, не с этой норкой и ногтями винного цвета ”.


Я был не единственным, кто так сказал. После моего маленького прозрения с осколком разбитого стекла я отправился прямиком в квартиру Ким, а затем воспользовался ее телефоном, чтобы позвонить Донне Кэмпион. “Это Мэтт Скаддер”, - сказал я. “Я знаю, что уже поздно, но я хотел спросить тебя об одной строке в твоем стихотворении”.


Она спросила: “Какая реплика? Какое стихотворение?”


“Твое стихотворение о Ким. Ты дал мне копию ”.


“О, да. Просто дай мне минутку, ладно? Я не совсем проснулся.”


“Прости, что звоню так поздно, но —”


“Все в порядке. Какая была реплика?”


“Разбей / Винные бутылки у ее ног, пусть зеленое стекло / Заискрится на ее руке”.


“Спаркл - это неправильно”.


“У меня есть стихотворение прямо здесь, в нем говорится —”


“О, я знаю, что это то, что я написала, ” сказала она, “ но это неправильно. Мне придется это изменить. Я думаю. А как насчет очереди?”


“Откуда у тебя зеленое стекло?”


“Из разбитых винных бутылок”.


“Почему у нее на руке зеленое стекло? На что это отсылка?”


“О”, - сказала она. “О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ее кольцо.”


“У нее было кольцо с зеленым камнем, не так ли?”


“Это верно”.


“Как долго это у нее было?”


“Я не знаю”. Она обдумала это. “Впервые я увидел это как раз перед тем, как написал стихотворение”.


“Ты уверен в этом?”


“По крайней мере, тогда я впервые это заметил. На самом деле, это дало мне представление о стихотворении. Контраст голубизны ее глаз и зелени кольца, но потом я потерял голубизну, когда начал работать над стихотворением ”.


Она сказала мне что-то в этом роде, когда впервые показала мне стихотворение. Тогда я не знал, о чем она говорила.


Она не была уверена, когда это могло быть. Как долго она работала над той или иной версией стихотворения? С тех пор, как за месяц до убийства Ким? Два месяца?


“Я не знаю”, - сказала она. “У меня проблемы с распределением событий во времени. Я не склонен следить.”


“Но это было кольцо с зеленым камнем”.


“О, да. Я могу представить это сейчас ”.


“Ты знаешь, где она это взяла? Кто дал это ей?”


“Я ничего об этом не знаю”, - сказала она. “Может быть—”


“Да?”


“Может быть, она разбила бутылку вина”.


Даркину я сказал: “Друг Ким написал стихотворение и упомянул кольцо. А вот и предсмертная записка Санни Хендрикс ”. Я достал свой блокнот, открыл его. Я прочитал: “‘С карусели не сойти. Она схватилась за латунное кольцо, и оно окрасило ее палец в зеленый цвет. Никто не собирается покупать мне изумруды “.


Он забрал у меня книгу. “Она имеет в виду Даккинена, я полагаю”, - сказал он. “Здесь есть еще кое-что. ‘Никто не собирается рожать мне детей. Никто не собирается спасать мою жизнь.’ Даккинен не была беременна, как и Хендрикс, так что это за дерьмо насчет детей? И ни одному из них не удалось спасти свою жизнь ”. Он со щелчком закрыл книгу и протянул ее мне через стол. “Я не знаю, к чему ты можешь привести с этим”, - сказал он. “Мне кажется, это не то, что можно отнести в банк. Кто знает, когда Хендрикс написал это? Может быть, после того, как выпивка и таблетки начали действовать, и кто может сказать, откуда она взялась?”


Позади нас двое мужчин в штатском сажали молодого белого парня в камеру предварительного заключения. За соседним столом угрюмая чернокожая женщина отвечала на вопросы. Я взял верхнюю фотографию в стопке и посмотрел на изуродованное тело Ким Даккинен. Даркин включил бритву и закончил бриться.


“Чего я не понимаю, - сказал он, - так это того, что, как ты думаешь, у тебя есть. Вы думаете, что у нее был парень, и парень подарил ей кольцо. Ладно. Вы также предположили, что у нее был парень, и он подарил ей меховую куртку, и вы проследили это, и, похоже, вы были правы, но куртка не приведет к бойфренду, потому что он скрыл свое имя от этого. Если вы не можете найти его по куртке, которая у нас есть, как вы можете найти его по кольцу, о котором мы знаем только то, что оно пропало? Вы понимаете, что я имею в виду?”


“Я понимаю, что ты имеешь в виду”.


“Эта история с Шерлоком Холмсом, собакой, которая не лаяла, ну, а у тебя есть кольцо, которого там нет, и что это доказывает?”


“Это ушло”.


“Правильно”.


“Куда это делось?”


“Там же, где и кольцо для ванны. Коту под хвост. Откуда я знаю, куда это делось?”


“Оно исчезло”.


“И что? Либо оно ушло, либо кто-то его забрал ”.


“Кто?”


“Откуда я знаю, кто?”


“Допустим, она надела его в отель, где ее убили”.


“Ты не можешь этого знать”.


“Давай просто скажем так, хорошо?”


“Ладно, смирись с этим”.


“Кто это взял? Какой-то коп сорвал это с ее пальца?”


“Нет”, - сказал он. “Никто бы так не поступил. Есть люди, которые возьмут наличные, если они окажутся на свободе, мы оба это знаем, но кольцо с пальца жертвы убийства?” Он покачал головой. “Кроме того, никто не был с ней наедине. Это то, чего никто бы не стал делать, если бы кто-то другой смотрел ”.


“Как насчет горничной? Тот, кто обнаружил тело?”


“Господи, ни за что. Я расспросил бедную женщину. Она бросила один взгляд на тело и начала кричать, и она все еще кричала бы сейчас, если бы у нее осталось дыхание. Ты не смог подвести ее достаточно близко к Даккинен, чтобы дотронуться до нее ручкой швабры ”.


“Кто взял кольцо?”


“Предполагая, что она носила его там —”


“Правильно”.


“Значит, убийца забрал это”.


“Почему?”


“Может, он помешан на украшениях. Может быть, зеленый - его любимый цвет ”.


“Продолжай”.


“Может быть, это ценно. У вас есть парень, который убивает людей, его мораль не из лучших. Он может не подвести черту под воровством ”.


“Он оставил несколько сотен долларов в ее сумочке, Джо”.


“Может быть, у него не было времени порыться в ее сумке”.


“У него было время принять душ, ради всего святого. У него было время порыться в ее сумке. На самом деле, мы не знаем, не рылся ли он в ее сумке. Мы просто знаем, что он не брал деньги ”.


“И что?”


“Но он взял кольцо. У него было время взять ее за окровавленную руку и оторвать ее от пальца.”


“Возможно, все прошло легко. Может быть, это было не совсем удобно ”.


“Почему он это принял?”


“Он хотел этого для своей сестры”.


“Есть причины получше?”


“Нет”, - сказал он. “Нет, черт возьми, у меня нет причин получше. К чему ты клонишь? Он взял это, потому что это могло привести к нему?”


“Почему бы и нет?”


“Тогда почему он не забрал мех? Мы, блядь, знаем, что парень купил ей мех. Возможно, он не использовал свое имя, но как он может быть уверен в том, что он проговорился и что продавец помнит? Ради Бога, он взял полотенца, чтобы не оставить гребаных волос на лобке, но он оставил мех. И теперь ты говоришь, что он взял кольцо. Откуда взялось это кольцо, кроме левого поля? Почему я должен услышать об этом кольце сегодня вечером, когда я ни разу не слышал о нем за последние две с половиной недели?”


Я ничего не сказал. Он взял свои сигареты, предложил мне одну. Я покачал головой. Он взял одну для себя и закурил. Он затянулся, выпустил столб дыма, затем провел рукой по голове, приглаживая темные волосы, которые и без того плотно прилегали к голове.


Он сказал: “Возможно, там была какая-то гравировка. Люди делают это с кольцами, гравируя их на внутренней стороне. Киму от Фредди, что-то вроде этого дерьма. Ты думаешь, это все?”


“Я не знаю”.


“У тебя есть теория?”


Я вспомнил, что сказал Дэнни Бой Белл. Если парень обладал такой мускулатурой, имел такие хорошие связи, почему он не показал ее? И если это был кто-то другой, с мускулами, связями и недостатком мудрых слов, как этот кто-то еще вписался в компанию бойфренда? Кто был этот бухгалтер, который заплатил за ее норку, и почему я нигде больше не почувствовал его запаха?


И почему убийца забрал кольцо?


Я полез в карман. Мои пальцы коснулись пистолета, ощутили его холодный металл, скользнули под него, чтобы найти маленький кубик битого зеленого стекла, с которого все это началось. Я достал это из кармана и посмотрел на это, и Даркин спросил меня, что это такое.


“Зеленое стекло”, - сказал я.


“Как кольцо”.


Я кивнул. Он взял у меня кусочек стекла, поднес его к свету, опустил обратно в мою ладонь. “Мы не знаем, носила ли она кольцо в отеле”, - напомнил он мне. “Мы просто сказали так ради спора”.


“Я знаю”.


“Может быть, она оставила это в квартире. Может быть, кто-то взял это оттуда ”.


“Кто?”


“Парень. Допустим, он ее не убивал, допустим, это был EDP, как я и говорил с самого начала — ”


“Ты действительно используешь это выражение?”


“Ты становишься таким, что используешь выражения, которые они хотят, чтобы ты использовал, ты знаешь, как это работает. Допустим, псих убил ее, и парень беспокоится, что его могут связать с этим. Итак, он идет в квартиру, у него есть ключ, и он берет кольцо. Может быть, он купил ей другие подарки и забрал их тоже. Он бы забрал и мех тоже, но он был в отеле. Почему эта теория не так хороша, как то, что убийца сдернул кольцо с ее пальца?”


Потому что это был не псих, подумал я. Потому что псих-убийца не стал бы посылать людей в деревянных куртках, чтобы предупредить меня, не стал бы передавать мне сообщения через Дэнни Боя Белла. Потому что псих не стал бы беспокоиться о почерке, отпечатках пальцев или полотенцах.


Если только он не был кем-то вроде Джека Потрошителя, психом, который планировал и принимал меры предосторожности. Но это было не то, этого не могло быть, и кольцо должно было быть значительным. Я опустил осколок стекла обратно в карман. Это что-то значило, это должно было что-то значить.


У Дуркина зазвонил телефон. Он поднял ее, сказал “Джо Даркин” и “Да, точно, точно”. Он слушал, время от времени бурча подтверждение, бросая острый взгляд в мою сторону, делая пометки в блокноте.


Я подошел к кофеварке и налил нам обоим кофе. Я не мог вспомнить, что он добавлял в свой кофе, потом вспомнил, какой плохой кофе был из того автомата, и добавил сливок и сахара в обе чашки.


Он все еще разговаривал по телефону, когда я вернулся к столу. Он взял кофе, кивком поблагодарил, отпил глоток и закурил новую сигарету в придачу. Я выпил немного собственного кофе и просмотрел досье Ким, надеясь, что что-нибудь, что я увижу, поможет мне преодолеть пробел. Я вспомнил свой разговор с Донной. Что было не так со словом sparkle? Разве кольцо не сверкало на пальце Ким? Я вспомнил, как это выглядело, когда на него падал свет. Или я просто выдумал воспоминание, чтобы подкрепить свою собственную теорию? И была ли у меня вообще теория? У меня было пропавшее кольцо и никаких веских доказательств того, что кольцо вообще существовало. Стихотворение, предсмертная записка и мое собственное замечание о восьми миллионах историй в Изумрудном городе. Сработало ли кольцо подсознательно? Или я просто отождествлял себя с командой на дороге из желтого кирпича, желая, чтобы у меня были мозги, сердце и немного мужества?


Даркин сказал: “Да, это дерьмо, все верно. Не уходи далеко, ладно? Я сейчас выйду ”.


Он повесил трубку, посмотрел на меня. Выражение его лица было странным, самодовольство смешивалось с чем-то, что могло быть жалостью.


Он сказал: “Мотель "Паухэттан", вы знаете, где Куинс-бульвар пересекает скоростную автомагистраль Лонг-Айленда? Это сразу за перекрестком. Я не знаю точно, где, в Элмхерсте или в Рего-Парке. Примерно там, где они сталкиваются друг с другом ”.


“И что?”


“Один из тех мотелей для взрослых, в некоторых номерах водяные кровати, по телевизору показывают порнофильмы. Они нанимают мошенников, торгуют по горячим следам, снимают комнату на два часа. Они будут переворачивать комнату пять-шесть раз за ночь, если у них будет достаточный объем, и большая часть из них будет наличными, они смогут их снять. Такие мотели очень прибыльны”.


“Какой в этом смысл?”


“Пару часов назад подъехал парень, снявший комнату. Ну, в этом бизнесе ты убираешь комнату, как только клиент покидает ее. Менеджер заметил, что машины нет, и пошел в комнату. На двери висит табличка "Не беспокоить". Он стучит, ответа нет, он стучит снова, по-прежнему никакого ответа. Он открывает дверь и угадайте, что он находит?”


Я ждал.


“Полицейский по имени Ленни Гарфейн откликнулся на звонок, первое, что его поразило, было сходство с тем, что было у нас в "Гэлакси Даунтаунер". Это был он по телефону. Мы не узнаем, пока не получим медицинские показания, направление удара, характер ран и все такое, но, черт возьми, звучит идентично. Убийца даже принял душ, забрав полотенца с собой, когда уходил.”


“Это было—”


“Это было что?”


Это была не Донна. Я только что говорил с ней. Фрэн, Руби, Мэри Лу—


“Это была одна из женщин Ченса?”


“Черт возьми, ” сказал он, - откуда мне знать, кто такие женщины Ченса? Ты думаешь, я только и делаю, что слежу за сутенерами?”


“Кто это был?”


“Ни одна из чьих-либо женщин”, - сказал он. Он раздавил сигарету, хотел было взять новую, но передумал и сунул ее обратно в пачку. “Не женщина”, - сказал он.


“Не—”


“Не кто?”


“Не Кальдерон. Октавио Кальдерон, портье в номере.”


Он разразился лающим смехом. “Господи, что у тебя за разум”, - сказал он. “Ты действительно хочешь, чтобы все имело смысл. Нет, не женщина, и не твой мальчик Кальдерон тоже. Это была проститутка-транссексуал с прогулки по Лонг-Айленд-Сити. Предоперационная, судя по словам Гарфейна. Значит, сиськи на месте, силиконовые имплантаты, но у нее все еще есть мужские гениталии. Ты слышишь меня? Ее мужские гениталии. Господи, что за мир. Конечно, может быть, ей сделали операцию сегодня вечером. Может быть, это была операция там, с мачете.”


Я не мог отреагировать. Я сидел там, оцепенев. Дуркин поднялся на ноги, положил руку мне на плечо. “У меня внизу машина. Я собираюсь сбегать туда, взглянуть на то, что у них есть. Хочешь присоединиться?”


## Глава 28


Tего тело все еще было там, распростертое во весь рост на кровати королевских размеров. Из раны вытекла белая кровь, отчего кожа приобрела прозрачность старого фарфора. Только гениталии, изрубленные почти до неузнаваемости, идентифицировали жертву как мужчину. Лицо принадлежало женщине. Такой же была гладкая и безволосая кожа, стройное, но полногрудое тело.


“Она бы тебя одурачила”, - сказал Гарфейн. “Видишь ли, у нее была предварительная операция. Грудные имплантаты, адамово яблоко, скулы. И, конечно, гормональные уколы все это время. Это уменьшает бороду и волосы на теле, делает кожу красивой и женственной. Посмотри на рану в левой части груди, там. Вы можете увидеть силиконовый мешок. Видишь?”


Повсюду кровь, и в воздухе витает запах свежей смерти. Не затхлый запах поздно найденного трупа, не вонь разложения, а ужасный запах скотобойни, резкий, перехватывающий горло запах свежей крови. Я чувствовал не столько тошноту, сколько подавленность, угнетенный теплом и плотностью воздуха.


“Что было удачно, так это то, что я узнал ее”, - говорил Гарфейн. “Таким образом, я сразу понял, что она профи, и это установило связь в моем сознании с твоим случаем, Джо. Был ли тот, кого ты поймал, таким же окровавленным, как этот?”


“То же самое”, - сказал Даркин.


Я спросил: “Вы узнали ее?”


“О, прямо сейчас. Не так давно у меня была заминка с the Pussy Posse в Лонг-Айленд-Сити. Они все еще гуляют там, у них была уличная проституция в том же самом месте в течение сорока или пятидесяти лет, но теперь туда переезжает много людей из среднего класса, которые перестраивают лофты под жилое использование, скупают старые особняки и превращают их из меблированных комнат в хорошие дома. Они подписывают договор аренды днем, а потом въезжают, смотрят на то, что их окружает, и им это не нравится, и возникает необходимость навести порядок на улице. Он указал на фигуру на кровати. “Я, должно быть, арестовывал ее, о, скажем, три раза”.


“Ты знаешь ее имя?”


“Какое имя ты хочешь? У всех их больше одного. Ее уличное имя было Куки. Это имя пришло мне в голову, когда я увидел ее. Затем я позвонил в участок на углу Пятидесятой и Вернон и попросил кого-нибудь достать ее досье. Она называла себя Сарой, но когда она совершала свою бар-мицву, они записали имя Марк Блаустейн ”.


“У нее была бар-мицва?”


“Кто знает? Меня не пригласили. Но я хочу сказать, что она милая еврейская девушка из Флористического парка. Милая еврейская девочка, которая раньше была милым еврейским мальчиком ”.


“Sara Blaustein?”


“Сара Блюстоун, она же Сара Блу. Он же печенье. Обратите внимание на руки и ноги? Для девушки они слишком велики. Это один из способов отличить транссексуала. Конечно, это не надежно, бывают девочки с большими руками и мальчики с маленькими. Она бы тебя одурачила, не так ли?”


Я кивнул.


“Вскоре ей бы сделали остальную часть операции. Вероятно, она уже запланировала себе операцию. Закон гласит, что они должны прожить как женщины в течение года, прежде чем Medicaid оплатит счет. Конечно, все они получили медицинскую помощь, все они получили социальное обеспечение. Они выкидывают по десять-двадцать трюков за ночь, все делают минет на скорую руку в машинах клиентов за десять-двадцать баксов за штуку, они приносят пару сотен долларов за ночь семь ночей в неделю, и все это не облагается налогом, и у них есть Medicaid и социальное обеспечение, а те, у кого есть дети, получают ADC, и половина сутенеров на SSI ”.


Они с Даркином немного поболтали этим мячом. Тем временем технический персонал был занят вокруг нас, измеряя вещи, фотографируя, снимая пыль для отпечатков. Мы отошли с их пути и встали вместе на парковке мотеля.


Даркин сказал: “Ты знаешь, что у нас есть, не так ли? У нас есть Джек, блядь, Потрошитель”.


“Я знаю это”, - сказал Гарфейн.


“У тебя получилось что-нибудь с другими гостями? Должно быть, она произвела какой-то шум.”


“Ты шутишь? Мошенники? ‘Я ничего не видел, я ничего не слышал, мне пора идти’. Даже если бы она немного поорала, на такой работе, как эта, все бы решили, что это новый способ повеселиться. Предполагая, что они не были слишком заняты собственным весельем, чтобы заметить.”


“Сначала он регистрируется в приличном отеле в центре города и звонит модной девушке по вызову. Затем он подбирает уличную проститутку с телевидения и тащит ее в мотель для мошенников. Ты думаешь, член и яйца стали для него шоком?”


Гарфейн пожал плечами. “Может быть. Знаешь, половина твоих уличных проституток - парни в трансвеститах. В некоторых разделах это больше половины.”


“В доках Вест-Сайда это намного больше половины”.


“Я это слышал”, - сказал Гарфейн. “Поговори с джонами, некоторые из них признаются, что предпочитают, чтобы это был парень. Говорят, парень лучше соображает. Конечно, в них нет ничего странного, понимаете, потому что они просто принимают это ”.


“Ну, пойдите, выясните, кто такой джон”, - сказал Даркин.


“Знал он или нет, я не думаю, что это его сильно оттолкнуло. Он все равно пошел и выполнил свой номер ”.


“Полагаю, у него был с ней секс?”


“Трудно сказать, если на простынях нет следов. Он не фигурирует в качестве ее первого трюка за вечер ”.


“Он принимал душ?”


Гарфейн пожал плечами, показал свои руки ладонями вверх. “Иди узнай”, - сказал он. “Менеджер говорит, что не хватает полотенец. Когда они убирают комнату, они кладут два банных полотенца и два полотенца для рук, и обоих банных полотенец не хватает.”


“Он забрал полотенца из Галактики”.


“Тогда он, вероятно, забрал их сюда, но кто знает в такой дыре, как эта? Я имею в виду, кто знает, всегда ли они помнят о том, чтобы правильно обставить комнату. То же самое с душем. Я не думаю, что они почистили его после того, как ушла последняя группа ”.


“Может быть, ты что-нибудь найдешь”.


“Может быть”.


“Отпечатки пальцев, что-то такое. Ты видишь кожу у нее под ногтями?”


“Нет. Но это не значит, что ребята из лаборатории не захотят ”. Мускул на его челюсти дернулся. “Я скажу одну вещь. Слава Богу, я не судебно-медицинский эксперт или техник. Достаточно плохо быть полицейским ”.


“Аминь этому”, - сказал Даркин.


Я сказал: “Если он подобрал ее на улице, кто-нибудь мог видеть, как она садилась в машину”.


“Пара парней сейчас там, пытаются снять показания. Возможно, у нас что-нибудь получится. Если кто-нибудь что-нибудь видел, и если они помнят, и если им захочется поговорить.”


“Много ”если", - сказал Даркин.


“Здешний менеджер, должно быть, видел его”, - сказал я. “Что он помнит?”


“Не так уж много. Пойдем, поговорим с ним еще немного ”.


* * *


У менеджера был землистый цвет лица ночного работника и пара покрасневших глаз. От него пахло алкоголем, но он не был похож на пьяницу, и я предположил, что он пытался подкрепиться спиртным после обнаружения тела. Это только сделало его расплывчатым и неэффективным. “Это приличное место”, - настаивал он, и заявление было настолько явно абсурдным, что никто на него не отреагировал. Полагаю, он имел в виду, что убийства не были повседневным явлением.


Он никогда не видел Куки. Мужчина, который предположительно убил ее, пришел один, заполнил карточку, заплатил наличными. В этом не было ничего необычного. Для женщины было обычной практикой ждать в машине, пока мужчина зарегистрируется. Машина не остановилась прямо перед офисом, поэтому он не видел ее, пока мужчина регистрировался. На самом деле он вообще не видел машину.


“Ты видел, что этого не было”, - напомнил ему Гарфейн. “Так ты узнал, что комната пуста”.


“За исключением того, что это было не так. Я открыл дверь и—”


“Ты думал, что там пусто, потому что машины не было. Как ты узнал, что она пропала, если ты никогда ее не видел?”


“Парковочное место было пустым. Перед каждым юнитом есть пробел, пробелы пронумерованы так же, как и сами юниты. Я выглянул, это место было пустым, это означало, что его машины не было ”.


“Они всегда паркуются в надлежащих местах?”


“Они должны”.


“Предполагается, что люди должны делать много вещей. Плати налоги, не плюй на тротуар, переходи дорогу только на поворотах. Парень спешит окунуть свой фитиль, какое ему дело до номера на парковочном месте? Вы только взгляните на машину.”


“Я—”


“Вы посмотрели один, может быть, два раза, и машина была припаркована на пустом месте. Потом ты посмотрел позже, и этого не было, и тогда ты решил, что они исчезли. Разве не это произошло?”


“Думаю, да”.


“Опиши машину”.


“Я на самом деле не смотрел на это. Я посмотрел, чтобы увидеть, что это было там, вот и все ”.


“Какого цвета оно было?”


“Темный”.


“Потрясающе. Две двери? Четыре двери?”


“Я не заметил”.


“Новый? Старый? Какой марки?”


“Это была машина последней модели”, - сказал он. “Американец. Не иномарка. Что касается марки, когда я был ребенком, все они выглядели по-другому. Теперь все машины одинаковы ”.


“Он прав”, - сказал Даркин.


“Кроме American Motors”, - сказал он. “Гремлин, Иноходец, те, кого ты можешь отличить. Все остальное выглядит одинаково ”.


“И это был не гремлин и не Пэйсер”.


“Нет”.


“Это был седан? Хэтчбек?”


“Я скажу тебе правду”, - сказал мужчина. “Все, что я заметил, это то, что это была машина. На карточке указано марка и модель, номерной знак.”


“Ты говоришь о регистрационной карточке?”


“Да. Они должны заполнить все это ”.


Карточка лежала на столе, поверх нее был лист прозрачного ацетата, чтобы сохранить отпечатки, пока ребята из лаборатории не попробуют с ней разобраться. Имя: Мартин Альберт Риконе. Адрес: Гилфорд-Уэй, 211. Город: Форт-Смит, Арканзас. Марка автомобиля: Chevrolet. Год выпуска: 1980. Модель: Седан. Цвет: черный. Номер лицензии: LJK-914. Подпись: М. А. РИКОНЕ.


“Похоже, та же рука”, - сказал я Даркину. “Но кто может сказать с печатью?”


“Эксперты могут сказать. Так же, как они могут сказать вам, было ли у него такое же легкое прикосновение к мачете. Парню нравятся крепости, ты заметил? Форт-Уэйн, Индиана и Форт-Смит, Арканзас.”


“Начинает вырисовываться тонкая закономерность”, - сказал Гарфейн.


“Риконе”, - сказал Даркин. “Должно быть, итальянец”.


“М. А. Риконе звучит как парень, который изобрел радио”.


“Это Маркони”, - сказал Даркин.


“Что ж, это близко. Этот парень - макароны. Воткнул перо в свою шляпу и назвал это макаронами ”.


“Воткнул перо ему в задницу”, - сказал Даркин.


“Может быть, он засунул это в задницу Куки, и, может быть, это было не перо. Мартин Альберт Риконе, это причудливый псевдоним. Что он использовал в прошлый раз?”


“Чарльз Оуэн Джонс”, - сказал я.


“О, ему нравятся вторые имена. Он симпатичный ублюдок, не так ли?”


“Очень мило”, - сказал Даркин.


“У милых, по-настоящему милых, обычно все что-то значит. Как и у Джонса, на сленге это означает привычку. Знаешь, как героиновый Джонс. Как наркоман говорит, что у него стодолларовая доза ”Джонс", это то, во что ему обходится его привычка в день ".


“Я действительно рад, что вы объяснили это для меня”, - сказал Даркин.


“Просто пытаюсь быть полезным”.


“Поскольку я проработал всего четырнадцать лет, у меня еще никогда не было контакта с наркоманами, употребляющими наркотики”.


“Так что будь умным, черт возьми”, - сказал Гарфейн.


“Номерной знак куда-нибудь девается?”


“Это отправится в то же место, что и имя и адрес. Мне позвонили в Arkansas Motor Vehicles, но это пустая трата времени. В таком месте, как это, даже законные постояльцы придумывают номерной знак. Они не паркуются перед окном, когда регистрируются, поэтому наш парень здесь не может проверить. Не то чтобы он бы так или иначе умер, не так ли?”


“Ни один закон не запрещает мне проверять”, - сказал мужчина.


“Они тоже используют вымышленные имена. Забавно, что наш парень использовал Джонса в "Гэлакси" и Риконе здесь. Должно быть, здесь полно Джонсов, наряду с обычным сборищем Смитов и Браунов. У тебя много смитов?”


“Нет закона, согласно которому я должен проверять удостоверение личности”, - сказал мужчина.


“Или обручальные кольца, да?”


“Или обручальные кольца, или свидетельства о браке, или что угодно. Взрослые по обоюдному согласию, черт возьми, это не мое дело.”


“Может быть, Ricone означает что-то по-итальянски”, - предположил Гарфейн.


“Теперь ты думаешь”, - сказал Даркин. Он спросил менеджера, есть ли у него итальянский словарь. Мужчина уставился на него, сбитый с толку. “И они называют это место мотелем”, - сказал он, качая головой. “Библии Гидеона, вероятно, тоже нет”.


“Они есть в большинстве комнат”.


“Господи, неужели? Прямо рядом с телевизором с фильмами с Х-рейтингом, верно? Удобно расположен рядом с водяной кроватью.”


“Только в двух квартирах есть водяные кровати”, - сказал бедняга. “За водяную кровать взимается дополнительная плата”.


“Хорошо, что наш мистер Риконе - дешевый придурок”, - сказал Гарфейн. “Куки оказался под водой”.


“Расскажи мне об этом парне”, - попросил Даркин. “Опиши его еще раз”.


“Я говорил тебе —”


“Ты будешь рассказывать это снова и снова. Какого он был роста?”


“Высокий”.


“Мой рост? Короче? Выше?”


“Я—”


“Во что он был одет? На нем шляпа? Он в галстуке?”


“Это трудно запомнить”.


“Он входит в дверь, просит у тебя комнату. Теперь он заполняет карточку. Платит вам наличными. Кстати, сколько ты получаешь за такую комнату?”


“Двадцать восемь долларов”.


“Это не такая уж плохая сделка. Я полагаю, что порнофильмы - это лишнее.”


“Это монетоприемник”.


“Удобно. Двадцать восемь - это справедливо, и для тебя это хорошая сделка, если ты можешь менять комнату несколько раз за ночь. Чем он тебе заплатил?”


“Я же говорил тебе. Наличными.”


“Я имею в виду, какие счета? Что он тебе дал, пару пятнадцатых?”


“Пара—”


“Он дал тебе двадцатку и десятку?”


“Я думаю, это было две двадцатки”.


“И ты вернул ему двенадцать баксов? Подожди, должен же был быть налог, верно?”


“Это двадцать девять сорок с налогом”.


“И он дал тебе сорок баксов, а ты дал ему сдачу”.


Что-то зарегистрировалось. “Он дал мне две двадцатки и сорок центов мелочью”, - сказал мужчина. “И я дал ему десять и один”.


“Видишь? Ты помнишь сделку.”


“Да, хочу. Вроде того.”


“Теперь скажи мне, как он выглядел. Он белый?”


“Да, конечно. Белый.”


“Тяжелый? Худой?”


“Тонкий, но не слишком. С другой стороны.”


“Борода?”


“Нет”.


“Усы?”


“Может быть. Я не знаю.”


“Однако в нем было что-то такое, что врезалось тебе в память”.


“Что?”


“Это то, чего мы пытаемся добиться, Джон. Так они тебя называют? Джон?”


“В основном это Джек”.


“Ладно, Джек. Сейчас у тебя все в порядке. Что насчет его волос?”


“Я не обратил внимания на его волосы”.


“Конечно, ты это сделал. Он наклонился, чтобы зарегистрироваться, и вы увидели его макушку, помните?”


“Я не—”


“Полная шевелюра?”


“Я не—”


“Они усадят его с одним из наших артистов, - сказал Даркин, - и он что-нибудь придумает. И когда этот гребаный псих-потрошитель наступит на свой член в один прекрасный день, когда мы поймаем его с поличным или когда он будет выходить за дверь, он будет так же похож на эскиз полицейского художника, как я похожа на Сару, блядь, Блауштейн. Она выглядела как женщина, не так ли?”


“В основном она выглядела мертвой”.


“Я знаю. Мясо в витрине мясной лавки.” Мы были в его машине, ехали по ухабистой поверхности моста Квинсборо. Небо уже начинало светлеть. К этому моменту я уже был за гранью усталости, и рваные грани моих эмоций были опасно близки к поверхности. Я мог чувствовать собственную уязвимость; малейшая мелочь могла подтолкнуть меня к слезам или смеху.


“Вы должны задаться вопросом, на что это было бы похоже”, - сказал он.


“Что?”


“Подобрал кого-то, кто выглядел вот так. На улице или в баре, неважно. Потом ты ведешь ее куда-нибудь, и она раздевается и преподносит сюрприз. Я имею в виду, как ты реагируешь?”


“Я не знаю”.


“Конечно, если бы ей уже сделали операцию, ты мог бы поехать с ней и никогда не узнать. Ее руки не показались мне такими большими. Есть женщины с большими руками и мужчины с маленькими руками, если уж на то пошло ”.


“Ага”.


“На ней была пара колец, говоря о ее руках. Ты случайно не заметил?”


“Я заметил”.


“У нее было по одному на каждой руке”.


“И что?”


“Значит, он их не забрал”.


“Зачем ему брать ее кольца?”


“Ты говорил, что он забрал у Даккинена”.


Я ничего не сказал.


Он мягко сказал: “Мэтт, ты все еще думаешь, что Даккинена убили не просто так?”


Я чувствовал, как во мне нарастает ярость, раздуваясь, как аневризма в кровеносном сосуде. Я сидел там, пытаясь прогнать это усилием воли.


“И не говори мне о полотенцах. Он потрошитель, он милый гребаный псих, который строит планы и играет по своим личным правилам. Это не первый подобный случай, который произошел ”.


“Меня отстранили от дела, Джо. Меня очень профессионально отстранили от этого дела”.


“И что? Ее убил псих, и в ее жизни все еще может быть что-то такое, о чем некоторые ее друзья не хотят говорить открыто. Может быть, у нее был парень, и он женатый парень, как ты и предполагал, и даже если бы она умерла от скарлатины, он бы не хотел, чтобы ты копался в пепле.”


Я предупредил себя о Миранде. У тебя есть право хранить молчание, сказал я себе и воспользовался этим правом.


“Если только вы не считаете, что Даккинен и Блауштейн связаны друг с другом. Скажем, давно потерянные сестры. Простите меня, брат и сестра. Или, может быть, они были братьями, может быть, Даккинен сделала операцию несколько лет назад. Высокая для девушки, не так ли?”


“Возможно, Куки был дымовой завесой”, - сказал я.


“Как тебе это?”


Я продолжал говорить вопреки самому себе. “Может быть, он убил ее, чтобы снять напряжение”, - сказал я. “Сделай так, чтобы это выглядело как череда случайных убийств. Чтобы скрыть свой мотив для убийства Даккинена ”.


“Чтобы снять напряжение. Какая жара, ради всего святого?”


“Я не знаю”.


“Не было никакой гребаной жары. Это будет сейчас. Ничто так не возбуждает гребаную прессу, как серия случайных убийств. Читатели съедают это, они поливают им свои кукурузные хлопья. Все, что дает им шанс запустить боковую панель к оригинальному "Джеку Потрошителю", эти редакторы сходят с ума от этого. Ты говоришь о жаре, сейчас будет достаточно жара, чтобы подпалить ему задницу ”.


“Я полагаю”.


“Ты знаешь, кто ты, Скаддер? Ты упрямый.”


“Может быть”.


“Твоя проблема в том, что ты работаешь частным образом и носишь с собой только один чемодан за раз. У меня на столе столько дерьма, что мне приятно, когда я могу от чего-то отказаться, но с тобой все как раз наоборот. Ты хочешь держаться за это как можно дольше ”.


“Это то, что это такое?”


“Я не знаю. Похоже на то.” Он убрал одну руку с руля, похлопал меня по предплечью. “Я не имею в виду срываться”, - сказал он. “Я вижу что-то подобное, кто-то вот так нарезан, я пытаюсь прикрыть это, и это выходит в других направлениях. Ты проделал много хорошей работы ”.


“Неужели я?”


“Без вопросов. Были вещи, которые мы упустили. Это могло бы дать нам небольшое представление о психотипе, о некоторых вещах, которые вы придумали. Кто знает?”


Не я. Все, что я знал, это то, как я устал.


Он замолчал, пока мы ехали через город. Перед моим отелем он затормозил и сказал: “То, что Гарфейн там сказал. Может быть, ”Риконе" что-то значит по-итальянски."


“Это будет нетрудно проверить”.


“О, конечно, нет. Все должно быть так просто изложено. Нет, мы проверим, и знаешь, что мы найдем? Выяснится, что это означает Джонс ”.


Я поднялся наверх, разделся и лег в постель. Десять минут спустя я снова встал. Я чувствовал себя нечистым, и у меня зачесалась кожа головы. Я встал под слишком горячий душ и тщательно вымылся. Я вышел из душа, сказал себе, что нет никакого смысла бриться перед сном, затем намылился и все равно побрился. Когда я закончил, я надел халат и сел на край своей кровати, затем пересел на стул.


Они говорят вам не позволять себе быть слишком голодным, слишком злым, слишком одиноким или слишком уставшим. Любой из четырех может вывести вас из равновесия и направить в сторону выпивки. Мне казалось, что я затронул все четыре основы, я использовал этот конкретный компас в течение дня и ночи. Как ни странно, я не чувствовал желания выпить.


Я достал пистолет из кармана пальто, начал возвращать его в ящик комода, затем передумал и снова сел в кресло, вертя пистолет в руках.


Когда я в последний раз стрелял из пистолета?


На самом деле мне не пришлось особо думать. Это было той ночью в Вашингтон-Хайтс, когда я погнался за двумя грабителями на улице, застрелил их и в процессе убил ту маленькую девочку. За то время, что я оставался в полиции после этого инцидента, у меня ни разу не было случая вытащить свой служебный револьвер, не говоря уже о том, чтобы разрядить его. И я, конечно, не стрелял из пистолета с тех пор, как ушел из полиции.


И сегодня вечером я не смог этого сделать. Потому что что-то подсказало мне, что в машине, в которую я целился, были пьяные дети, а не убийцы? Потому что какое-то тонкое интуитивное восприятие заставило меня подождать, пока я не буду уверен, во что я стреляю?


Нет. Я не мог заставить себя поверить в это.


Я был заморожен. Если бы вместо мальчишки с бутылкой виски я увидел головореза с автоматом, я бы не был более способен нажать на спусковой крючок. Мой палец был парализован.


Я сломал пистолет, вытряхнул пули из цилиндра, снова закрыл его. Я направил разряженное оружие на мусорную корзину в другом конце комнаты и пару раз нажал на спусковой крючок. Щелчок курка, упавшего на пустой патронник, был удивительно громким и резким в моей маленькой комнате.


Я прицелился в зеркало над комодом. Щелчок!


Ничего не доказал. Он был пуст, я знал, что он был пуст. Я мог бы отнести эту штуку на стрельбище, зарядить ее и стрелять по целям, и это тоже ничего бы не доказывало.


Меня беспокоило, что я не смог выстрелить из пистолета. И все же я был благодарен, что все произошло именно так, потому что иначе я разрядил бы пистолет в ту машину с детьми, возможно, убил бы нескольких из них, и что бы это сделало с моим душевным спокойствием? Несмотря на усталость, я прошел несколько трудных раундов с этой конкретной головоломкой. Я был рад, что ни в кого не выстрелил, и напуган последствиями отказа от стрельбы, и мой разум ходил кругами, преследуя свой хвост.


Я снял халат, лег в постель и не мог даже начать расслабляться. Я снова переоделся в уличную одежду, использовал задний конец пилочки для ногтей в качестве отвертки и разобрал револьвер для чистки. Я положил его части в один карман, а в другой положил четыре боевых патрона вместе с двумя ножами, которые забрал у грабителя.


Было утро, и небо было ясным. Я прошел до Девятой авеню и до Пятьдесят восьмой улицы, где бросил оба ножа в канализационную решетку. Я пересек улицу, подошел к другой решетке и встал возле нее, засунув руки в карманы, в одной держа четыре патрона, другой трогая детали разобранного револьвера.


Зачем носить с собой пистолет, из которого ты не собираешься стрелять? Зачем владеть оружием, которое нельзя носить с собой?


На обратном пути в отель я зашел в гастроном. Покупатель, опередивший меня, купил две упаковки солодового ликера Old English 800. Я выбрал четыре шоколадных батончика и заплатил за них, съел один на ходу, а остальные три у себя в комнате. Затем я достал из кармана детали револьвера и снова собрал их вместе. Я зарядил четыре из шести патронников и положил пистолет в ящик комода.


Я лег в постель, сказал себе, что останусь там, смогу заснуть или нет, и улыбнулся этой мысли, почувствовав, что засыпаю.


## Глава 29


Tменя разбудил телефон. Я боролся со сном, как подводный пловец, выныривающий на поверхность за воздухом. Я сел, моргая и пытаясь отдышаться. Телефон все еще звонил, и я не мог понять, что издает этот проклятый звук. Затем я понял и ответил на это.


Это был шанс. “Только что видел газету”, - сказал он. “Что ты думаешь? Это тот же парень, что и Готт Ким?”


“Дай мне минуту”, - сказал я.


“Ты спишь?”


“Теперь я проснулся”.


“Тогда ты не знаешь, о чем я говорю. Произошло еще одно убийство, на этот раз в Квинсе, какая-то уличная проститутка, сменившая пол, была разрезана на ленточки.”


“Я знаю”.


“Откуда ты знаешь, спал ли ты?”


“Я был там прошлой ночью”.


“Там, в Квинсе?”


Он казался впечатленным. “Там, на бульваре Квинс”, - сказал я ему. “С парой копов. Это был тот же убийца ”.


“Ты уверен в этом?”


“Когда я был там, у них не было научных доказательств, с которыми можно было бы разобраться. Но да, я уверен в этом ”.


Он думал об этом. “Тогда Киму просто не повезло”, - сказал он. “Просто не в том месте и не в то время”.


“Может быть”.


“Просто может быть?”


Я взял свои часы с тумбочки. Был почти полдень.


“Есть элементы, которые не подходят”, - сказал я. “По крайней мере, мне так кажется. Прошлой ночью полицейский сказал мне, что моя проблема в том, что я слишком упрям. У меня только одно дело, и я не хочу его упускать ”.


“И что?”


“Возможно, он прав, но все еще есть некоторые вещи, которые не сходятся. Что случилось с кольцом Ким?”


“Какое кольцо?”


“У нее было кольцо с зеленым камнем”.


“Кольцо”, - сказал он и задумался об этом. “Это кольцо было у Ким? Думаю, так оно и было.”


“Что с этим случилось?”


“Разве это не было в ее шкатулке с драгоценностями?”


“Это было кольцо ее класса. После окончания средней школы вернулся домой.”


“Да, точно. Я вспоминаю кольцо, которое ты имеешь в виду. Большой зеленый камень. Это было кольцо с родимым камнем, что-то в этом роде ”.


“Где она это взяла?”


“Скорее всего, из коробки с крекерами. Кажется, она сказала, что купила это для себя. Это был просто кусок хлама, чувак. Кусок зеленого стекла - это все ”.


Разбейте винные бутылки у ее ног.


“Это был не изумруд?”


“Ты охренел, чувак? Ты знаешь, сколько стоят изумруды?”


“Нет”.


“Больше, чем бриллианты. Почему кольцо так важно?”


“Может быть, это не так”.


“Что ты делаешь дальше?”


“Я не знаю”, - сказал я. “Если Ким убил псих, нанесший случайный удар, я не знаю, что я могу сделать такого, с чем копы не справились бы лучше. Но есть кое-кто, кто хочет отстранить меня от дела, и есть служащий отеля, который испугался и уехал из города, и есть пропавшее кольцо ”.


“Возможно, это ничего не значит”.


“Может быть”.


“Разве в записке Санни не было чего-то о кольце, окрашивающем чей-то палец в зеленый цвет?" Может быть, это было дешевое кольцо, оно позеленело на пальце Ким, и она избавилась от него ”.


“Я не думаю, что Санни имела в виду именно это”.


“Тогда что она имела в виду?”


“Этого я тоже не знаю”. Я перевел дыхание. “Я бы хотел соединить Куки Блу и Ким Даккинен”, - сказал я. “Это то, что я хотел бы сделать. Если мне это удастся, я, вероятно, смогу найти человека, который убил их обоих ”.


“Может быть. Ты будешь завтра на службе у Санни?”


“Я буду там”.


“Тогда увидимся. Может быть, мы сможем поговорить немного позже ”.


“Прекрасно”.


“Да”, - сказал он. “Ким и Куки. Что у них может быть общего?”


“Разве Ким не работала какое-то время на улицах? Разве она не потерпела неудачу на той прогулке по Лонг-Айленд-Сити?”


“Много лет назад”.


“У нее был сутенер по имени Даффи, не так ли? У Куки был сутенер?”


“Могло быть. Некоторые телевизоры так и делают. Насколько я знаю, большинство из них этого не делают. Может быть, я мог бы поспрашивать вокруг.”


“Может быть, ты мог бы”.


“Я не видел Даффи несколько месяцев. Кажется, я слышал, что он умер. Но я поспрашиваю вокруг. Однако трудно представить, что у такой девушки, как Ким, было что-то общее с маленькой еврейской королевой с острова ”.


Еврейская королева и Молочная королева, подумал я, и подумал о Донне.


“Может быть, они были сестрами”, - предположил я.


“Сестры?”


“Под кожей”.


Я хотел позавтракать, но, выйдя на улицу, я купил газету, прежде чем сделать что-нибудь еще, и сразу понял, что она не подойдет к бекону и яйцам. Потрошитель отеля заявил о своей второй жертве, объявлен главный заголовок тизера. А затем, крупными буквами, в Квинсе зарезали проститутку, сменившую пол.


Я сложил его, сунул под мышку. Не знаю, что я собирался сделать в первую очередь, почитать газету или поесть, но мои ноги решили за меня и не выбрали ни того, ни другого. Я прошел два квартала, прежде чем понял, что направляюсь к Y на Западной шестьдесят третьей улице, и что я собираюсь добраться туда как раз к собранию в двенадцать тридцать.


Какого черта, подумал я. Их кофе был не хуже любого другого.


Я вышел оттуда час спустя и позавтракал в греческой забегаловке за углом на Бродвее. Я читал газету, пока ел. Казалось, сейчас это меня не беспокоит.


В этой истории было не так уж много такого, чего я уже не знал. По описанию жертвы, она жила в Ист-Виллидж; я почему-то предположил, что она жила за рекой, в Квинсе. Гарфейн упомянула Цветочный парк, расположенный по другую сторону границы в округе Нассау, и, очевидно, именно там она выросла. Ее родители, согласно Post, оба погибли несколькими годами ранее в авиакатастрофе. Единственным оставшимся в живых родственником Марка / Сары / Куки был брат, Адриан Блаустейн, ювелир-оптовик, проживающий в Форест-Хиллз с офисами на Западной Сорок седьмой улице. Он находился за пределами страны и еще не был уведомлен о смерти своего брата.


Смерть его брата? Или его сестры? Как родственник относился к тому, кто сменил пол? Как респектабельный бизнесмен отнесся к брату, ставшему сестрой, который проделывал быстрые трюки в припаркованных машинах незнакомцев? Что значила бы смерть Куки Блу для Адриана Блаустейна?


Что это значило для меня?


Смерть любого человека унижает меня, потому что я причастен к человечеству. Смерть любого мужчины, смерть любой женщины, любая промежуточная смерть. Но уменьшило ли это меня? И был ли я действительно вовлечен?


Я все еще чувствовал, как дрожит под моим пальцем спусковой крючок 32-го калибра.


Я заказал еще одну чашку кофе и перешел к истории о молодом солдате, вернувшемся домой в отпуск и игравшем в баскетбол на "сандлоте" в Бронксе. Очевидно, пистолет выпал из кармана какого-то случайного прохожего, разрядившись при ударе, и пуля попала в этого молодого военнослужащего и убила его мгновенно. Я перечитал рассказ во второй раз и сидел, качая головой.


Еще один способ умереть. Господи, их действительно было восемь миллионов, не так ли?


В тот вечер без двадцати девять я проскользнул в подвал церкви на Принс-стрит в Сохо. Я взял себе чашку кофе и, пока искал свободное место, оглядел зал в поисках Джен. Она была впереди, с правой стороны. Я сел еще дальше, рядом с кофе.


Выступавшей была женщина лет тридцати, которая пила в течение десяти лет и провела последние три из них на Бауэри, попрошайничая и протирая ветровые стекла, чтобы раздобыть денег на вино. “Даже на Бауэри, - сказала она, - есть люди, которые знают, как позаботиться о себе. Некоторые мужчины там, внизу, всегда носят с собой бритву и кусок мыла. Меня сразу потянуло к другому типу людей, к тем, кто не бреется, не моется и не меняет одежду. Тихий голос в моей голове сказал: ‘Рита, ты там, где тебе место “. "


Во время перерыва я столкнулся с Джен, когда она направлялась к кофейнику. Казалось, она была рада меня видеть. “Я был по соседству, - объяснил я, - и как раз подошло время встречи. Мне пришло в голову, что я мог бы увидеть тебя здесь ”.


“О, это одна из моих регулярных встреч”, - сказала она. “После пойдем пить кофе, хорошо?”


“Конечно”.


Дюжина из нас собралась вокруг пары столиков в кафе на Западном Бродвее. Я не принимал очень активного участия в разговоре или уделял ему слишком много внимания. В конце концов официант раздал отдельные чеки. Джен заплатила за свою, а я за свою, и мы вдвоем направились в центр города к ее дому.


Я сказал: “Я не случайно оказался по соседству”.


“Это большой сюрприз”.


“Я хотел поговорить с тобой. Не знаю, читали ли вы сегодняшнюю газету —”


“Об убийстве в Квинсе? Да, я это сделал.”


“Я был там. Я весь на взводе и чувствую необходимость поговорить об этом ”.


Мы поднялись к ней на чердак, и она сварила кофе. Я сидел с чашкой кофе передо мной, и к тому времени, как я перестал говорить и сделал глоток, он был холодным. Я ввел ее в курс дела, рассказал о меховой куртке Ким, о пьяных детях и разбитой винной бутылке, о поездке в Квинс и о том, что мы там нашли. И я также рассказал ей, как провел этот день, переправляясь на метро через реку и гуляя по Лонг-Айленд-Сити, возвращаясь, чтобы постучать в двери многоквартирного дома Cookie Blue в Ист-Виллидж, затем пересек остров, чтобы поработать в гей-барах на Кристофер-стрит и вверх и вниз по Уэст-стрит.


К тому времени было уже достаточно поздно, чтобы связаться с Джо Даркином и узнать, к чему пришла лаборатория.


“Это был тот же убийца”, - сказал я Яну. “И он использовал то же самое оружие. Он высокий, правша и довольно сильный, и он держит острие своего мачете, или чем там еще он, черт возьми, пользуется ”.


Телефонные проверки в Арканзасе ничего не дали. Адрес на Форт-Смит-стрит был поддельным, что вполне предсказуемо, а автомобильный номерной знак принадлежал оранжевому "Фольксвагену", принадлежавшему воспитательнице детского сада в Фейетвилле.


“И она ездила на нем только по воскресеньям”, - сказала Джен.


“Что-то вроде этого. Он придумал весь бизнес в Арканзасе так же, как он придумал Форт-Уэйн, штат Индиана. Но номерной знак был настоящим, или почти настоящим. Кто-то догадался проверить список неисправных автомобилей, и там была темно-синяя "Импала", угнанная с улицы в Джексон-Хайтс всего за пару часов до убийства Куки. Номерной знак тот же, что и при регистрации, за исключением пары цифр наоборот, и, конечно, это нью-йоркский номер, а не Арканзасский.


“Машина соответствует описанию служащего мотеля, такой, какой она была. Это также соответствует тому, что они получили от некоторых других проституток, которые были на прогулке, когда Куки подобрали. Говорят, что такая машина некоторое время колесила по округе, прежде чем чувак в ней решился и подобрал Куки.


“Машина еще не появилась, но это не значит, что он все еще за рулем. Может пройти много времени, прежде чем обнаружится брошенная угнанная машина. Иногда воры оставляют их в зоне, где парковка запрещена, и полицейский эвакуатор отвозит их в приют. Этого не должно было случиться, кто-то должен был проверять буксируемые автомобили на соответствие правилам, но не всегда все идет так, как должно. Это не имеет значения. Выяснится, что убийца бросил машину через двадцать минут после того, как покончил с Куки, и что он стер с нее отпечатки пальцев.”


“Мэтт, ты не можешь забыть об этом?”


“Из всего бизнеса?”


Она кивнула. “С этого момента это полицейская процедура, не так ли? Анализируем улики, уточняем все детали.”


“Полагаю, да”.


“И это не значит, что они, скорее всего, положат это на полку и забудут об этом, как вы думали, что они могли бы, когда была мертва только Ким. Газеты не позволили бы им отложить это в долгий ящик, даже если бы захотели.”


“Это правда”.


“Так есть ли причина, по которой ты должен подталкивать себя к этому? Вы уже отдали своему клиенту то, что стоило его денег.”


“Неужели я?”


“Не так ли? Я думаю, ты работал ради денег усерднее, чем он ”.


“Наверное, ты прав”.


“Так зачем оставаться с этим? Что ты можешь сделать такого, чего не может вся полиция?”


Я боролся с этим. Через мгновение я сказал: “Здесь должна быть связь”.


“Какого рода связь?”


“Между Ким и Куки. Потому что, черт возьми, иначе они не имеют смысла. У психопата-убийцы всегда есть схема того, что он делает, даже если она существует только в его собственном сознании. Ким и Куки не были похожи друг на друга, и у них не было похожих жизней. Ради Бога, они даже не были одного пола с самого начала. Ким работала по телефону в своей собственной квартире и имела сутенера. Куки была уличной проституткой-транссексуалом, делающей минет в их машинах. Она была вне закона. Ченс перепроверяет, не было ли у нее сутенера, о котором никто не знал, но это не выглядит вероятным.”


Я выпил немного холодного кофе. “И он выбрал печенье”, - продолжил я. “Он не торопился, он ездил туда-сюда по этим улицам, он убедился, что поймал ее, а не кого-то другого. Где связь? Это не вопрос типа. Она была совершенно другого физического типа, чем Ким ”.


“Что-то в ее личной жизни?”


“Может быть. Ее личную жизнь трудно отследить. Она жила в Ист-Виллидж и обманывала в Лонг-Айленд-Сити. Я не смог найти никого в гей-барах Вест-Сайда, кто знал ее. У нее не было сутенера, и у нее не было любовника. Ее соседи на Пятой Восточной улице никогда не знали, что она проститутка, и лишь немногие из них подозревали, что она не женщина. Ее единственная семья - это ее брат, а он даже не знает, что она мертва ”.


Я еще немного поговорил. Ricone не было итальянским словом, и если это было название, то оно было необычным. Я проверил телефонные справочники Манхэттена и Квинса, но не нашел в списке ни одного Риконе.


Когда у меня все закончилось, она налила еще кофе для нас обоих, и мы посидели несколько минут, не разговаривая. Затем я сказал: “Спасибо”.


“Хочешь кофе?”


“За то, что выслушал. Теперь я чувствую себя лучше. Я должен был проговорить свой путь через это ”.


“Разговор всегда помогает”.


“Полагаю, да”.


“Ты не разговариваешь на собраниях, не так ли?”


“Господи, я не мог говорить об этом”.


“Возможно, не конкретно, но ты мог бы рассказать о том, через что ты проходишь, и о том, что это заставляет тебя чувствовать. Это может помочь больше, чем ты думаешь, Мэтт.”


“Я не думаю, что смог бы это сделать. Черт возьми, я даже не могу сказать, что я алкоголик. ‘Меня зовут Мэтт, и я пасую’. Я мог бы сообщить об этом по телефону ”.


“Может быть, это изменится”.


“Может быть”.


“Как долго ты был трезв, Мэтт?”


Мне пришлось подумать. “Восемь дней”.


“Боже, это потрясающе. Что тут смешного?”


“Я кое-что заметил. Один человек спрашивает другого, как долго он был трезв, и каким бы ни был ответ, ответ будет: ‘Боже, это потрясающе, это замечательно’. Если бы я сказал "восемь дней" или "восемь лет", реакция была бы такой же. ‘Боже, разве это не здорово, разве это не потрясающе’. “


“Ну, это так”.


“Наверное”.


“Что потрясающе, так это то, что ты трезв. Восемь лет - это потрясающе, как и восемь дней ”.


“Ага”.


“В чем дело?”


“Ничего. Похороны Санни завтра днем ”.


“Ты идешь?”


“Я сказал, что умру”.


“Тебя это беспокоит?”


“Беспокоишься?”


“Нервничаю, беспокоюсь”.


“Я не знаю об этом. Я не с нетерпением жду этого ”. Я посмотрел в ее большие серые глаза, затем отвел взгляд. “Восемь дней - это столько, сколько я ушел”, - сказал я небрежно. “В прошлый раз у меня было восемь дней, а потом я выпил”.


“Это не значит, что ты должен пить завтра”.


“О, черт, я это знаю. Я не собираюсь пить завтра ”.


“Возьми кого-нибудь с собой”.


“Что ты имеешь в виду?”


“На похороны. Попросите кого-нибудь из программы пойти с вами ”.


“Я не мог никого просить об этом”.


“Конечно, ты мог”.


“Кто? Я никого не знаю достаточно хорошо, чтобы спросить ”.


“Насколько хорошо нужно знать кого-то, чтобы сидеть рядом с ним на похоронах?”


“Ну?”


“Ну и что?”


“Ты бы поехала со мной? Не бери в голову, я не хочу ставить тебя в неловкое положение.”


“Я пойду”.


“Неужели?”


“Почему бы и нет? Конечно, я могу выглядеть довольно неряшливо. Рядом со всеми этими роскошными проститутками”.


“О, я так не думаю”.


“Нет?”


“Нет, я совсем так не думаю”.


Я приподнял ее подбородок и прикоснулся губами к ее губам. Я коснулся ее волос. Темные волосы, слегка тронутые сединой. Серый в тон ее глазам.


Она сказала: “Я боялась, что это произойдет. А потом я испугался, что этого не произойдет”.


“А теперь?”


“Теперь я просто боюсь”.


“Ты хочешь, чтобы я ушел?”


“Хочу ли я, чтобы ты ушел? Нет, я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня снова ”.


Я поцеловал ее. Она обняла меня и притянула ближе, и я почувствовал тепло ее тела через нашу одежду.


“Ах, дорогой”, - сказала она.


Позже, лежа в ее постели и слушая биение собственного сердца, я пережил момент полного одиночества и опустошения. Я чувствовал себя так, словно снял крышку с бездонного колодца. Я протянул руку и положил ее на бок, и физический контакт прервал нить моего настроения.


“Привет”, - сказал я.


“Привет”.


“О чем ты думаешь?”


Она рассмеялась. “Ничего особо романтичного. Я пытался угадать, что скажет мой спонсор ”.


“Тебе обязательно говорить ей?”


“Я не обязан ничего делать, но я скажу ей. ‘О, кстати, я прыгнула в постель к парню, который восемь дней не пьет“.


“Это смертный грех, да?”


“Давайте просто скажем, что это ни-ни”.


“Что она тебе даст? Шесть наших отцов?”


Она снова рассмеялась. У нее был хороший смех, полный и сердечный. Мне это всегда нравилось.


“Она скажет: ‘Ну, по крайней мере, ты не пил. Это важная вещь.’ И она скажет: "Надеюсь, тебе понравилось ’. “


“А ты?”


“Нравится это?”


“Да”.


“Черт возьми, нет. Я симулировал оргазм”.


“Оба раза, да?”


“Еще бы”. Она приблизилась ко мне, положила руку мне на грудь. “Ты останешься на ночь, не так ли?”


“Что бы сказал твой спонсор?”


“Вероятно, я мог бы с таким же успехом повеситься за овцу, как и за ягненка. О, черт, чуть не забыл.”


“Куда ты идешь?”


“Нужно сделать телефонный звонок”.


“Ты на самом деле звонишь своему спонсору?”


Она покачала головой. Она надела халат и теперь листала маленькую записную книжку с адресами. Она набрала номер и сказала: “Привет, это Джен. Ты не спал, не так ли? Послушай, это не в поле зрения слева, но слово Ricone тебе что-нибудь говорит?” Она произнесла это по буквам. “Я подумал, что это может быть ругательное слово или что-то в этом роде. Ага”. Затем она послушала мгновение и сказала: “Нет, ничего подобного. Я разгадываю кроссворды на сицилийском, вот и все. По ночам, когда я не могу уснуть. Послушай, ты можешь потратить так много времени только на чтение Большой книги ”.


Она закончила разговор, повесила трубку и сказала: “Ну, это была мысль. Я подумал, что если это диалект или непристойность, то их может и не быть в словаре.”


“О какой непристойности ты думал, что это может быть? И когда эта мысль случайно пришла тебе в голову?”


“Не твое дело, умник”.


“Ты краснеешь”.


“Я знаю, я чувствую это. Это научит меня пытаться помочь другу раскрыть убийство ”.


“Ни одно доброе дело не остается безнаказанным”.


“Это то, что они говорят. Мартин Альберт Риконе и Чарльз Отис Джонс? Это те имена, которые он использовал?”


“Оуэн. Чарльз Оуэн Джонс.”


“И ты думаешь, что это что-то значит”.


“Это должно что-то значить. Даже если он сумасшедший, все столь изощренное должно было бы что-то значить.”


“Как Форт-Уэйн и Форт-Смит?”


“Может быть, и так, но я думаю, что имена, которые он использовал, более значимы, чем это. Риконе - такое необычное имя ”.


“Может быть, он начал с того, что написал ”Рико".


“Я думал об этом. В телефонной книге полно Рико. Или, может быть, он из Пуэрто-Рико.”


“Почему бы и нет? Все остальные такие. Может быть, он фанат Кэгни ”.


“Кэгни?”


“В сцене смерти. ‘Мать милосердия, это конец Рико?’ Помнишь?”


“Я думал, это Эдвард Г. Робинсон”.


“Может быть, так оно и было. Я всегда был пьян, когда смотрел ‘Позднее шоу", и все эти гангстеры Warner Brothers имеют тенденцию сливаться в моем сознании. Это был один из тех напористых парней. ‘Мать милосердия, это тот самый—”


“Какая-нибудь пара яиц”, - сказал я.


“А?”


“Иисус Христос”.


“В чем дело?”


“Он комик. Гребаный комик”.


“О чем ты говоришь?”


“Убийца. К. О. Джонс и М. А. Риконе. Я думал, это имена.”


“Это не так?”


“Глупости. Maricón.”


“Это по-испански”.


“Правильно”.


“Cojones означает ‘яйца’, не так ли?”


“А марикон означает ‘педик’. Я не думаю, что в конце этого есть буква ”Е"."


“Может быть, это особенно противно с буквой "Е” на конце".


“Или, может быть, он просто плохо пишет”.


“Ну и черт”, - сказала она. “Никто не совершенен”.


## Глава 30


Aпримерно в середине утра я пошел домой, чтобы принять душ, побриться и надеть свой лучший костюм. Я попал на встречу в полдень, съел хот-дог Sabrett на улице и встретился с Джен, как и договаривались, в киоске с папайей на углу Семьдесят второй и Бродвея. На ней было вязаное платье голубовато-серого цвета с черными вкраплениями. Я никогда не видел ее в чем-то настолько нарядном.


Мы завернули за угол к "Cooke's", где профессионально сочувствующий молодой человек в черном определил, к какой группе скорбящих мы принадлежим, и провел нас по коридору к третьему номеру, где в прорези на открытой двери была карточка с надписью "хендрикс". Внутри было примерно шесть рядов по четыре стула в каждом по обе стороны от центрального прохода. Впереди, слева от кафедры, на приподнятой платформе, среди множества цветочных брызг стоял открытый гроб. В то утро я отправил цветы, но мне не нужно было беспокоиться. У Санни их было достаточно, чтобы увидеть бандита времен сухого закона на пути к Земле Обетованной.


Ченсу досталось место у прохода в первом ряду справа. Донна Кэмпион сидела рядом с ним, а Фрэн Шектер и Мэри Лу Баркер заполняли ряд. Ченс был одет в черный костюм, белую рубашку и узкий черный шелковый галстук. Все женщины были одеты в черное, и я подумала, водил ли он их по магазинам накануне днем.


Он повернулся при нашем входе, поднялся на ноги. Мы с Джен подошли туда, и я организовал представление. Мы неловко постояли мгновение, а затем Шанс сказал: “Вы захотите осмотреть тело”, - и кивнул в сторону гроба.


Кто-нибудь когда-нибудь хотел посмотреть на тело? Я подошел туда, и Ян шел рядом со мной. Санни положили в яркое платье на подкладку гроба из кремового атласа. В ее руках, сложенных на груди, была единственная красная роза. Ее лицо могло быть вырезано из куска воска, и все же она определенно выглядела не хуже, чем когда я видел ее в последний раз.


Шанс стоял рядом со мной. Он сказал: “Можно тебя на минутку?”


“Конечно”.


Джен быстро сжала мою руку и ускользнула. Мы с Ченсом стояли бок о бок, глядя на Санни сверху вниз.


Я сказал: “Я думал, тело все еще в морге”.


“Они позвонили вчера, сказали, что готовы выпустить его. Люди здесь работали допоздна, готовя ее. Проделал довольно хорошую работу”.


“Ага”.


“Не очень-то на нее похожа. Она тоже была не похожа на нее, когда мы ее нашли, не так ли?”


“Нет”.


“Они кремируют тело после. Так проще. Девушки выглядят правильно, не так ли? То, как они одеты и все такое?”


“Они выглядят прекрасно”.


“Достойно”, - сказал он. После паузы он сказал: “Руби не пришла”.


“Я заметил”.


“Она не верит в похороны. Разные культуры, разные обычаи, понимаешь? И она всегда держалась особняком, едва знала Санни ”.


Я ничего не сказал.


“После того, как все это закончится, ” сказал он, - ты знаешь, я отвезу девочек по домам. Тогда нам следует поговорить ”.


“Хорошо”.


“Ты знаешь Парка Бернета? Аукционная галерея, главное место на Мэдисон-авеню. Завтра распродажа, и я хотел взглянуть на пару лотов, на которые я мог бы сделать ставку. Хочешь встретиться со мной там?”


“Во сколько?”


“Я не знаю. Это здесь ненадолго. Убирайся отсюда к трем. Скажем, в четыре пятнадцать, в четыре тридцать?”


“Прекрасно”.


“Скажи, Мэтт?” Я повернулся. “Цени свой приход”.


К началу службы на похоронах присутствовало, возможно, на десять человек больше. Группа из четырех чернокожих сидела в середине с левой стороны, и среди них, как мне показалось, я узнал Кида Баскомба, бойца, которого я наблюдал, когда однажды встретил Санни. Две пожилые женщины сидели вместе сзади, а еще один пожилой мужчина сидел в одиночестве впереди. Есть одинокие люди, которые заглядывают на похороны незнакомых людей, чтобы скоротать время, и я подозревал, что эти трое были из их числа.


Как только началась служба, Джо Даркин и еще один детектив в штатском проскользнули на пару мест в последнем ряду.


Министр выглядел как ребенок. Я не знаю, насколько подробно его проинструктировали, но он говорил об особой трагедии жизни, оборвавшейся в самом расцвете сил, и о неисповедимых путях Божьих, и о том, что выжившие являются настоящими жертвами такой, казалось бы, бессмысленной трагедии. Он читал отрывки из Эмерсона, Тейяра де Шардена, Мартина Бубера и Книги Екклезиаста. Затем он предложил, чтобы любой из друзей Санни, кто пожелает, мог подойти и сказать несколько слов.


Донна Кэмпион прочитала два коротких стихотворения, которые, как я предположил, она написала сама. Позже я узнал, что они были написаны Сильвией Плат и Энн Секстон, двумя поэтессами, которые сами покончили с собой. Фрэн Шектер последовала за ней и сказала: “Санни, я не знаю, слышишь ли ты меня, но я все равно хочу тебе это сказать”, и продолжила рассказывать, как она ценила дружбу погибшей девушки, ее жизнерадостность и интерес к жизни. Она сама начала легко и игриво, а закончила тем, что расплакалась, и священнику пришлось помочь ей уйти со сцены. Мэри Лу Баркер произнесла всего два или три предложения, да и те низким монотонным голосом, сказав, что хотела бы узнать Санни получше и надеется, что сейчас она успокоилась.


Больше никто не выступил. У меня была короткая фантазия о Джо Даркине, поднимающемся на трибуну и рассказывающем толпе, как полиция Нью-Йорка собирается собраться и выиграть это дело для Джиппера, но он остался там, где был. Священник сказал еще несколько слов — я не обратил внимания, — а затем один из сопровождающих включил запись, Джуди Коллинз поет “Amazing Grace”.


Выйдя на улицу, мы с Джен прошли пару кварталов, ничего не сказав. Затем я сказал: “Спасибо, что пришли”.


“Спасибо, что спросили меня. Боже, это звучит глупо. Как разговор после выпускного бала. ‘Спасибо, что спросили меня. Я прекрасно провела время ’. Она достала из сумочки носовой платок, промокнула глаза, высморкалась. “Я рада, что ты не пошел на это один”, - сказала она.


“Я тоже”.


“И я рад, что пошел. Это было так грустно и так прекрасно. Кто был тот мужчина, который заговорил с тобой на выходе?”


“Это был Даркин”.


“О, это было? Что он там делал?”


“Надеюсь, что повезет, я полагаю. Никогда не знаешь, кто придет на похороны.”


“На этот раз пришло не так много людей”.


“Всего несколько”.


“Я рад, что мы были там”.


“Ага”.


Я купил ей чашку кофе, затем посадил ее в такси. Она настаивала, что может поехать на метро, но я посадил ее в такси и заставил взять десять баксов за проезд.


Служащий вестибюля "Парка Бернет" направил меня в галерею на втором этаже, где в пятницу было выставлено искусство Африки и Океана. Я нашел Чанса перед застекленными полками, на которых стояла коллекция из восемнадцати или двадцати маленьких золотых статуэток. Некоторые изображали животных, в то время как другие изображали людей и различные предметы домашнего обихода. На одном, который я помню, был изображен мужчина, сидящий на корточках и доящий козу. Самые большие из них легко поместились бы в детскую ладонь, и многие из них обладали забавным качеством.


“Ашанти на вес золота”, - объяснил Шанс. “С земли, которую британцы называют Золотым Берегом. Теперь это Гана. В магазинах можно увидеть репродукции с гальваническим покрытием. Подделки. Это настоящие вещи ”.


“Ты планируешь их купить?”


Он покачал головой. “Они не разговаривают со мной. Я стараюсь покупать вещи, которые делают. Я тебе кое-что покажу.”


Мы пересекли комнату. Бронзовая голова женщины стояла на четырехфутовом пьедестале. У нее был широкий и приплюснутый нос, ярко выраженные скулы. Ее горло было так плотно обвито бронзовыми ожерельями, что общий вид головы был коническим.


“Бронзовая скульптура потерянного королевства Бенин”, - объявил он. “Голова королевы. Вы можете определить ее ранг по количеству ожерелий, которые она носит. Она разговаривает с тобой, Мэтт? Она делает это со мной”.


Я читаю силу в бронзовых чертах лица, холодную силу и безжалостную волю.


“Знаешь, что она говорит? Она говорит: ‘Ниггер, почему ты так на меня смотришь? Ты же знаешь, у тебя нет денег, чтобы отвезти меня домой’. Он засмеялся. “Предварительная оценка составляет от сорока до шестидесяти тысяч долларов”.


“Вы не будете участвовать в торгах?”


“Я не знаю, что я буду делать. Есть несколько произведений, которые я был бы не прочь приобрести. Но иногда я прихожу на аукционы так, как некоторые люди идут на ипподром, даже когда им не хочется делать ставки. Просто сидеть на солнце и смотреть, как бегут лошади. Мне нравится, как выглядит аукционный зал. Мне нравится слушать, как падает молоток. Ты насмотрелся? Поехали.”


Его машина была припаркована в гараже на Семьдесят восьмой улице. Мы проехали по мосту Пятьдесят девятой улицы и через Лонг-Айленд-Сити. Тут и там вдоль тротуара поодиночке или парами стояли уличные проститутки.


“Не так много выходило прошлой ночью”, - сказал он. “Я думаю, они чувствуют себя в большей безопасности при дневном свете”.


“Ты был здесь прошлой ночью?”


“Просто катаюсь по окрестностям. Он подобрал Куки где-то здесь, затем выехал с бульвара Квинс. Или он поехал по скоростной автостраде? Не думаю, что это имеет значение.”


“Нет”.


Мы вышли на бульвар Квинс. “Хочу поблагодарить вас за то, что пришли на похороны”, - сказал он.


“Я хотел кончить”.


“С тобой красивая женщина”.


“Спасибо тебе”.


“Джен, ты говоришь, ее звали?”


“Это верно”.


“Ты идешь с ней или—”


“Мы друзья”.


“Ага”. Он притормозил на светофор. “Руби не пришла”.


“Я знаю”.


“То, что я тебе сказал, было кучей дерьма. Я не хотел противоречить тому, что я сказал другим. Руби сбежала, она собрала вещи и уехала.”


“Когда это случилось?”


“Где-то вчера, я думаю. Прошлой ночью я получил сообщение на своей службе. Я бегал весь вчерашний день, пытаясь организовать эти похороны. Я думал, все прошло нормально, а ты?”


“Это была хорошая служба”.


“Именно так я и думал. В любом случае, есть сообщение для вызова Ruby и код города 415. Это Сан-Франциско. Я подумал, да? И я позвонил, и она сказала, что решила двигаться дальше. Я думал, это какая-то шутка, понимаешь? Затем я пошел туда и проверил ее квартиру, и все ее вещи исчезли. Ее одежда. Она оставила мебель. Итого у меня три пустые квартиры, чувак. Большая нехватка жилья, никто не может найти, где жить, и я сижу в трех пустых квартирах. Что-нибудь, да?”


“Ты уверен, что говорил с ней?”


“Положительно”.


“И она была в Сан-Франциско?”


“Должно было быть. Или в Беркли, или в Окленде, или в каком-нибудь подобном месте. Я набрал номер, код города и все такое. Она должна была быть где-то там, чтобы иметь такой номер, не так ли?”


“Она сказала, почему ушла?”


“Сказал, что пришло время двигаться дальше. Исполняет свой непостижимый восточный номер”.


“Ты думаешь, она боялась, что ее убьют?”


“Мотель Паухэттан”, - сказал он, указывая. “Это то самое место, не так ли?”


“Это то самое место”.


“И ты был здесь, чтобы найти тело”.


“Это уже было найдено. Но я был здесь до того, как они это перенесли ”.


“Должно быть, это было потрясающее зрелище”.


“Это было некрасиво”.


“Это печенье сработало само по себе. Никакого сутенера.”


“Это то, что сказала полиция”.


“Ну, у нее мог быть сутенер, о котором они не знали. Но я поговорил с некоторыми людьми. Она работала одна, и если она когда-либо знала Даффи Грина, никто никогда не слышал об этом ”. Он повернул направо за угол. “Мы вернемся ко мне домой, хорошо?”


“Хорошо”.


“Я приготовлю нам кофе. Тебе понравился кофе, который я приготовила в прошлый раз, не так ли?”


“Это было хорошо”.


“Что ж, я приготовлю нам еще кое-что”.


В его квартале в Гринпойнте днем было почти так же тихо, как и ночью. Дверь гаража поднялась одним нажатием кнопки. Он опустил его вторым нажатием кнопки, и мы вышли из машины и пошли в дом. “Я хочу немного потренироваться”, - сказал он. “Сделай небольшой подъем. Тебе нравится тренироваться с отягощениями?”


“Я не делал этого уже много лет”.


“Хочешь пройти через все процедуры?”


“Думаю, я пас”.


Меня зовут Мэтт, и я пасую.


“Подожди минутку”, - сказал он.


Он зашел в комнату, вышел оттуда в алых спортивных шортах и махровом халате с капюшоном. Мы пошли в комнату, которую он оборудовал под тренажерный зал, и в течение пятнадцати или двадцати минут он тренировался с отягощениями и на универсальном тренажере. Его кожа лоснилась от пота, когда он работал, и под ней перекатывались тяжелые мышцы.


“Теперь я хочу десять минут в сауне”, - сказал он. “Вы не заработали сауну, качая утюг, но мы могли бы предоставить специальное разрешение в вашем случае”.


“Нет, спасибо”.


“Тогда хочешь подождать внизу? Чувствуйте себя более комфортно”.


Я подождал, пока он примет сауну и душ. Я изучил некоторые его африканские скульптуры, пролистал пару журналов. Он появился в должное время, одетый в светло-голубые джинсы, темно-синий пуловер и веревочные сандалии. Он спросил, готов ли я выпить кофе. Я сказал ему, что был готов в течение получаса.


“Это ненадолго”, - сказал он. Он заварил кофе, затем вернулся и уселся на кожаный пуфик. Он сказал: “Ты хочешь кое-что знать? Из меня получился паршивый сутенер ”.


“Я думал, ты классный актер. Сдержанность, достоинство, все такое.”


“У меня было шесть девушек, и я получил трех. И Мэри Лу скоро уедет ”.


“Ты так думаешь?”


“Я знаю это. Она туристка, чувак. Ты когда-нибудь слышал, как я ее выгнал?”


“Она сказала мне”.


“Первые трюки, которые она проделала, она заставила себя сказать, что она репортер, журналистка, все это было исследованием. Затем она решила, что ей это действительно нравится. Теперь она выясняет пару вещей ”.


“Например, что?”


“Как будто тебя могут убить или покончить с собой. Например, когда ты умираешь, на твоих похоронах двенадцать человек. Не слишком большая явка была для Санни, не так ли?”


“Это было по мелочи”.


“Можно сказать и так. Знаешь что? Я мог бы заполнить эту гребаную комнату три раза ”.


“Возможно”.


“Не просто вероятно. Определенно.” Он встал, сцепил руки за спиной, прошелся по комнате. “Я думал об этом. Я мог бы занять их самый большой номер и заполнить его. Жители верхнего города, сутенеры и шлюхи, а также толпа у ринга. Могла бы рассказать об этом людям в ее доме. Возможно, у нее были соседи, которые захотели бы прийти. Но, видишь ли, я не хотел, чтобы слишком много людей ”.


“Я понимаю”.


“Это было действительно для девочек. Их четыре. Я не знал, что их будет всего три, когда я это организовывал. Тогда я подумал, черт, это может быть довольно мрачно, только я и четыре девушки. Так я рассказал паре других людей. Со стороны Кида Баскомба было мило прийти, не так ли?”


“Да”.


“Я возьму тот кофе”.


Он вернулся с двумя чашками. Я сделал глоток, одобрительно кивнул.


“Ты заберешь с собой домой пару фунтов”.


“Я говорил тебе в прошлый раз. Мне это не подходит в гостиничном номере ”.


“Итак, ты отдаешь это своей подруге. Позволь ей приготовить тебе чашечку самого лучшего.”


“Спасибо”.


“Ты просто пьешь кофе, верно? Ты не пьешь выпивку?”


“Не в эти дни”.


“Но ты привык”.


И, вероятно, будет снова, подумал я. Но не сегодня.


“То же, что и я”, - сказал он. “Я не пью, не курю травку, не занимаюсь ничем из этого дерьма. Привык.”


“Почему ты остановился?”


“Не соответствовало образу”.


“Какой образ? Образ сутенера?”


“Знаток”, - сказал он. “Коллекционер произведений искусства”.


“Откуда ты так много узнал об африканском искусстве?”


“Самоучка”, - сказал он. “Я прочитал все, что смог найти, обошел дилеров и поговорил с ними. И я почувствовал это ”. Он чему-то улыбнулся. “Давным-давно я поступил в колледж”.


“Где это было?”


“Хофстра. Я вырос в Хемпстеде. Родился в Бедфорде-Стайвесанте, но мои родители купили дом, когда мне было два-три года. Я даже не помню Bed-Stui.” Он вернулся к пуфику и откинулся назад, обхватив руками колени для равновесия. “Дом среднего класса, газон, который нужно подстричь, и листья, которые нужно сгребать, и подъездную дорожку, которую нужно разгребать. Я могу то входить, то выходить из разговоров о гетто, но по большей части это чушь собачья. Мы не были богаты, но жили достойно. И там было достаточно денег, чтобы отправить меня в Хофстру ”.


“Что ты изучал?”


“Специализировался на истории искусств. И, кстати, ни хрена не узнал там об африканском искусстве. Просто такие чуваки, как Брак и Пикассо, черпали вдохновение в африканских масках, так же как импрессионистов заводили японские гравюры. Но я никогда не смотрел на африканскую резьбу, пока не вернулся из Вьетнама ”.


“Когда ты был там?”


“После моего третьего курса колледжа. Мой отец умер, понимаете. Я все равно мог бы закончить, но, я не знаю, я был достаточно безумен, чтобы бросить школу и записаться в армию ”. Его голова была откинута назад, а глаза закрыты. “Принял там тонну наркотиков. У нас было все. Марихуана, гашиш, кислота. Что мне нравилось, так это героин. Там все было по-другому. Раньше ты получал это в сигаретах, раньше курил это ”.


“Я никогда не слышал об этом”.


“Ну, это расточительно”, - сказал он. “Но там все было так дешево. В этих странах выращивали опиум, и он был дешевым. Таким образом, ты получаешь настоящий головокружительный кайф, вдыхая дрянь в сигарету. Я был точно так же под кайфом, когда получил известие о смерти моей матери. У нее всегда было высокое давление, вы знаете, и у нее случился инсульт, и она умерла. Я не клевал носом или что-то в этом роде, но я был под кайфом от косяка, и я узнал новости, и я ничего не почувствовал, понимаешь? И когда это прошло, и я снова стал натуралом, я все еще ничего не чувствовал. Впервые я почувствовал это сегодня днем, сидя там и слушая, как какой-то нанятый проповедник читает Ральфа Уолдо Эмерсона над мертвой шлюхой ”. Он выпрямился и посмотрел на меня. “Я сидел там и хотел заплакать о своей маме, ” сказал он, “ но я этого не сделал. Не думаю, что я когда-нибудь буду плакать по ней ”.


Он испортил настроение, налив нам обоим еще кофе. Когда он вернулся, он сказал: “Я не знаю, почему я выбрал тебя, чтобы рассказать кое-что. Как у психиатра, я полагаю. Ты взял мои деньги и теперь должен слушать ”.


“Все это часть службы. Как ты решил стать сутенером?”


“Как такой славный парень, как я, попал в подобный бизнес?” Он усмехнулся, затем остановился и на мгновение задумался. “У меня был один друг”, - сказал он. “Белый мальчик из Оук-Парка, Иллинойс. Это за пределами Чикаго ”.


“Я слышал об этом”.


“Я устроил для него этот спектакль, что я из гетто, что я сделал все это, понимаешь? Потом его убили. Это было глупо, мы не были рядом с линией, он напился, и его переехал джип. Но он был мертв, и я больше не рассказывал те истории, и моя мама была мертва, и я знал, когда вернулся домой, что не вернусь в колледж ”.


Он подошел к окну. “И там у меня была эта девушка”, - сказал он, стоя ко мне спиной. “Еще немного, и я бы пошел к ней домой, покурил skag и повалялся без дела. Я давал ей денег, и, вы знаете, я узнал, что она брала мои деньги и отдавала их своему парню, и вот у меня появились фантазии о том, как я женюсь на этой женщине, увезу ее обратно в Штаты. Я бы не стал этого делать, но я думал об этом, а потом я узнал, что она была не чем иным, как шлюхой. Я не знаю, почему я когда-либо думал, что она была кем-то другим, но мужчина сделает это, ты знаешь.


“Я думал о том, чтобы убить ее, но, черт возьми, я не хотел этого делать. Я даже не был настолько зол. Что я сделал, я бросил курить, я бросил пить, я прекратил все виды получения кайфа ”.


“Просто так?”


“Вот так просто. И я спросил себя, хорошо, кем ты хочешь быть? И картинка заполнила, знаете, несколько строк здесь и несколько строк там. Я был хорошим маленьким солдатом до конца моей службы. Затем я вернулся и занялся бизнесом ”.


“Ты только что научился сам?”


“Черт, я изобрел себя. Дал себе имя Шанс. Я начинал жизнь с именем, отчеством и фамилией, и ни один из них не был Случайным. Я дал себе имя и создал стиль, а остальное просто встало на свои места. Сутенерству легко научиться. Все дело в силе. Ты просто ведешь себя так, будто у тебя это уже есть, а женщины приходят и дают тебе это. Это все, что есть на самом деле ”.


“Разве тебе не обязательно носить фиолетовую шляпу?”


“Наверное, проще всего, если ты выглядишь и одеваешься соответственно роли. Но если ты идешь и играешь против стереотипа, они думают, что ты что-то особенное ”.


“А ты был?”


“Я всегда был честен с ними. Никогда не стучал по ним, никогда не угрожал им. Ким хотела бросить меня, и что я сделал? Сказал ей идти вперед, и да благословит ее Бог ”.


“Сутенер с золотым сердцем”.


“Ты думаешь, что шутишь. Но я заботился о них. И у меня была райская мечта на всю жизнь, чувак. Я действительно умер ”.


“Ты все еще умираешь”.


Он покачал головой. “Нет”, - сказал он. “Это ускользает. Все ускользает, и я не могу за это держаться ”.


## Глава 31


Wон покинул переоборудованную пожарную часть со мной на заднем сиденье и Ченсом в шоферской фуражке. Через несколько кварталов он притормозил и вернул кепку в отделение для перчаток, в то время как я присоединился к нему спереди. К тому времени движение на пригородном транспорте почти поредело, и мы быстро и в относительной тишине добрались до Манхэттена. Мы были немного отчуждены друг от друга, как будто мы уже поделились большим, чем кто-либо из нас ожидал.


На столе нет сообщений. Я поднялся наверх, переоделся, задержался на пути к двери и достал из ящика комода пистолет 32-го калибра. Был ли какой-то смысл в ношении оружия, из которого я, казалось, не мог стрелять? Я не смог увидеть ни одного, но все равно положил его в карман.


Я спустился вниз и купил газету, и, не слишком задумываясь об этом, зашел за угол и занял столик в Armstrong's. Мой обычный угловой столик. Подошла Трина, сказала, что давно не виделись, и приняла мой заказ на чизбургер, небольшой салат и кофе.


После того, как она направилась на кухню, я внезапно вспомнил о мартини, чистом, сухом и ледяном, в бокале на ножке. Я мог видеть это, я мог чувствовать запах можжевельника и терпкий привкус лимонного сока. Я почувствовал укус, когда он достиг дна.


Господи, подумал я.


Желание выпить прошло так же внезапно, как и появилось у меня. Я решил, что это был рефлекс, реакция на атмосферу Armstrong's. Я так долго пил здесь, что после моей последней пьянки мне исполнилось восемьдесят шесть, и с тех пор я не переступал порога. Было вполне естественно, что я подумал о выпивке. Это не означало, что у меня должен был быть один.


Я поел, после чего выпил вторую чашку кофе. Я прочитал свою газету, оплатил чек, оставил чаевые. Затем пришло время отправиться в собор Святого Павла.


Квалификация была алкогольной версией американской мечты. Выступавшим был бедный мальчик из Вустера, штат Массачусетс. который прошел свой путь в колледже, поднялся до вице-президента в одной из телевизионных сетей, а затем потерял все это из-за пьянства. Он дошел до самого низа, оказался в Лос-Анджелесе, пил "Стерно" на Першинг-сквер, затем нашел анонимных алкоголиков и вернул все обратно.


Это было бы вдохновляюще, если бы я мог сосредоточиться на этом. Но мое внимание продолжало отвлекаться. Я думал о похоронах Санни, я думал о том, что сказал мне Шанс, и я обнаружил, что мои мысли блуждают по всему делу, пытаясь найти в нем смысл.


Черт возьми, все это было там. Я просто неправильно на это смотрел.


Я ушел во время обсуждения, прежде чем подошла моя очередь говорить. Мне даже не хотелось произносить свое имя сегодня вечером. Я вернулся к себе в отель, борясь с желанием заскочить к Армстронгу на минуту или две.


Я позвонил Даркину. Он был вне игры. Я повесил трубку, не оставив сообщения, и позвонил Джен.


Ответа нет. Ну, она, вероятно, все еще была на своей встрече. А потом она пошла бы выпить кофе и, вероятно, вернулась бы домой только после одиннадцати.


Я мог бы остаться на своем собрании до его окончания, а затем пойти выпить кофе с кем-нибудь еще. Я мог бы присоединиться к ним сейчас, если уж на то пошло. Угол Кобба, где они тусовались, был не так уж далеко.


Я думал об этом. И решил, что на самом деле не хочу туда идти.


Я взял книгу, но не смог уловить в ней смысла. Я бросил это на пол, разделся, зашел в ванную и включил душ. Но мне не нужен был душ, ради всего Святого, я только что принял душ тем утром, и самым напряженным занятием, которым я занимался весь день, было наблюдение за тем, как Ченс тренируется с отягощениями. На кой черт мне понадобился душ?


Я выключил воду и снова оделся.


Господи, я чувствовал себя львом в клетке. Я поднял трубку. Я мог бы позвонить Шансу, но ты не мог просто позвонить этому сукиному сыну, ты должен был позвонить в его службу и ждать, пока он перезвонит, а мне не хотелось этого делать. Я позвонил Джен, которая все еще была в отключке, и я позвонил Даркину. Его там тоже не было, и я снова решил не оставлять сообщения.


Может быть, он был в том месте на Десятой авеню, разматывал пару ремней. Я подумал о том, чтобы пойти туда и поискать его, и меня осенило, что я бы искал не Даркина, что все, чего я хотел, это предлог войти в дверь того ведра с кровью и поставить ногу на латунный поручень.


У них вообще была латунная рейка? Я закрыл глаза и попытался представить это место, и в одно мгновение я вспомнил все, что было в нем, запахи пролитой выпивки, несвежего пива и мочи, этот промозглый запах таверны, который приветствует тебя дома.


Я подумал, у тебя есть девять дней, и ты сегодня ходил на две встречи, дневную и вечернюю, и ты никогда не был так близок к выпивке. Что, черт возьми, с тобой происходит?


Если бы я пошел в пивную Даркина, я бы выпил. Если бы я пошел к Фарреллу, или Полли, или Армстронгу, я бы выпил. Если бы я остался в своей комнате, я бы сошел с ума, а когда я сойду с ума достаточно, я уберусь из этих четырех стен и что бы я сделал? Я бы пошел куда-нибудь, в тот или иной бар, и я бы выпил.


Я заставил себя остаться там. Я пережил восьмой день, и не было причин, по которым я не мог бы пережить девятый. Я сидел там и время от времени поглядывал на часы, и иногда между взглядами проходила целая минута. Наконец пробило одиннадцать часов, я спустился вниз и поймал такси.


Семь вечеров в неделю в Моравской церкви на углу Тридцатой и Лексингтонской проходят полуночные собрания. Двери открываются примерно за час до начала собрания. Я пришел туда и сел, и когда кофе был готов, я взял себе чашку.


Я не обратил внимания на квалификацию или обсуждение. Я просто сидел там и позволял себе чувствовать себя в безопасности. В комнате было много недавно протрезвевших людей, много людей, которым было нелегко. Иначе зачем бы им быть там в такой час?


Были некоторые люди, которые тоже еще не бросили пить. Им пришлось убрать одного из них, но остальные не доставили никаких хлопот. Просто комната, полная людей, переживает еще один час.


Когда время истекло, я помог сложить стулья и вытряхнуть пепельницы. Другой председатель представился Кевином и спросил меня, как долго я был трезв. Я сказал ему, что это был мой девятый день.


“Это здорово”, - сказал он. “Продолжай возвращаться”.


Они всегда так говорят.


Я вышел на улицу и посигналил проезжающему такси, но когда он подрезал и начал тормозить, я передумал и помахал ему рукой. Отъезжая, он завел двигатель.


Я не хотел возвращаться в комнату.


Поэтому вместо этого я прошел семь кварталов на север к дому Ким, обманным путем прошел мимо ее швейцара и вошел в ее квартиру. Я знал, что там был полный шкаф выпивки, но меня это не беспокоило. Я даже не почувствовал необходимости выливать это в раковину, как я сделал с бутылкой Wild Turkey ранее.


В ее спальне я перебирал ее украшения. На самом деле я не искал зеленое кольцо. Я взял браслет из слоновой кости, расстегнул застежку, примерил его по размеру на собственное запястье. Это было слишком мало. Я взял на кухне несколько бумажных полотенец, аккуратно завернул браслет и положил его в карман.


Может быть, Джен это понравилось бы. Я несколько раз представлял это у нее на запястье — у нее на чердаке, во время похоронной службы.


Если ей это не нравилось, она не обязана была это надевать.


Я подошел, поднял трубку. Служба еще не была отключена. Я предполагал, что рано или поздно это произойдет, так же как рано или поздно в квартире уберут и вынесут оттуда вещи Ким. Но сейчас все было так, как будто она просто вышла на мгновение.


Я повесил трубку, никому не позвонив. Где-то около трех часов я разделся и лег спать в ее кровать. Я не менял постельное белье, и мне показалось, что ее запах, все еще едва различимый, создавал ощущение присутствия в комнате.


Если так, то это не помешало мне уснуть. Я сразу отправился спать.


Я проснулся весь в поту, убежденный, что раскрыл дело во сне, а потом забыл решение. Я принял душ, оделся и вышел оттуда.


В моем отеле было несколько сообщений, все они от Мэри Лу Баркер. Она звонила сразу после того, как я ушел накануне вечером, и еще пару раз этим утром.


Когда я позвонил ей, она сказала: “Я пыталась до тебя дозвониться. Я бы позвонил тебе к твоей девушке, но не смог вспомнить ее фамилию ”.


“Ее номера нет в списке”. И меня там не было, подумал я, но оставил это недосказанным.


“Я пытаюсь найти Шанс”, - продолжила она. “Я думал, ты, возможно, говорил с ним”.


“Нет, примерно с семи вчерашнего вечера. Почему?”


“Я не могу до него дозвониться. Единственный способ, который я знаю, это позвонить в его службу —”


“Это единственный способ, который я знаю”.


“Ох. Я подумал, что у тебя может быть особый номер.”


“Только служба”.


“Я звонил туда. Он всегда отвечает на его звонки. Я оставила, Боже, я не знаю, сколько сообщений, а он мне не перезвонил ”.


“Такое когда-нибудь случалось раньше?”


“Не на такой долгий срок. Я начал пробовать его вчера поздно вечером. Который час, одиннадцать часов? Прошло более семнадцати часов. Он бы не протянул так долго, не посоветовавшись со своей службой.”


Я вспомнил наш разговор у него дома. Проверял ли он свою службу за все то время, что мы были вместе? Я не думал, что он умер.


В другие разы, когда мы были вместе, он звонил каждые полчаса или около того.


“И дело не только во мне”, - говорила она. “Он тоже не позвонил Фрэн. Я связался с ней, и она позвонила ему, но он никогда не отвечал на ее звонки ”.


“А как насчет Донны?”


“Она здесь, со мной. Никто из нас не хотел быть один. И Руби, я не знаю, где Руби. Ее номер не отвечает.”


“Она в Сан-Франциско”.


“Она где?” - спросил я.


Я дал ей краткое объяснение, затем слушал, как она передавала информацию Донне. “Донна цитирует Йейтса”, - сказала она мне. “Все разваливается, центр не может удержаться’. Даже я могу это признать. Удачно, однако. Все разваливается повсюду”.


“Я собираюсь попытаться ухватиться за шанс”.


“Позвони мне, когда закончишь?”


“Я умру”.


“Тем временем Донна остается здесь, и мы не заказываем никаких трюков и не открываем дверь. Я уже сказал швейцару, чтобы он никого не пускал наверх ”.


“Хорошо”.


“Я пригласил Фрэн прийти сюда, но она сказала, что не хочет. Она казалась очень обкуренной. Я собираюсь позвонить ей снова и вместо того, чтобы пригласить ее прийти, я собираюсь сказать ей, чтобы она приходила ”.


“Хорошая идея”.


“Донна говорит, что все три поросенка будут прятаться в кирпичном доме. Ждем, когда волк спустится по трубе. Я бы хотел, чтобы она придерживалась Йитса ”.


Я ничего не мог добиться с его автоответчиком. Они были рады принять мое сообщение, но не сообщили, звонил ли Ченс им в последнее время. “Я ожидаю получить от него известие в ближайшее время, - сказала мне женщина, - и я прослежу, чтобы он получил ваше сообщение”.


Я позвонил в справочную Бруклина и узнал номер дома в Гринпойнте. Я набрал его и позволил ему звонить дюжину раз. Я вспомнил, что он говорил мне об удалении защелок из раструбов его телефонов, но подумал, что это стоит проверить.


Я позвонил Парку Бернету. Продажа произведений искусства и артефактов из Африки и Океана была запланирована на два часа.


Я принял душ и побрился, съел булочку с кофе и почитал газету. Post удалось сохранить "Потрошителя из мотеля" на первой полосе, но для этого потребовалось некоторое напряжение. Мужчина в районе Бедфорд-парк в Бронксе трижды ударил свою жену кухонным ножом, а затем позвонил в полицию, чтобы рассказать им, что он сделал. Обычно этому хватило бы максимум двух абзацев на последней странице, но "Post" поместила это на первую страницу и увенчала тизерным заголовком, в котором спрашивалось, вдохновил ли его потрошитель из мотеля?


Я отправился на встречу в половине двенадцатого и добрался до парка Бернет через несколько минут после двух. Аукцион проводился в зале, отличном от того, где были выставлены лоты для продажи. Чтобы получить место, нужно было иметь каталог распродажи, а каталоги стоили пять долларов. Я объяснил, что просто ищу кое-кого, и оглядел комнату. Шанса не было.


Дежурный не хотел, чтобы я слонялся без дела, пока не куплю каталог, и это было легче сделать, чем спорить с ним. Я дал ему пять долларов и закончил тем, что зарегистрировался и получил номер участника торгов, пока занимался этим. Я не хотел регистрироваться, мне не нужен был номер участника торгов, мне не нужен был этот чертов каталог.


Я просидел там почти два часа, пока один лот за другим уходил с молотка. К половине третьего я был почти уверен, что он не появится, но я остался на своем месте, потому что не мог придумать ничего лучшего. Я уделял минимум внимания аукциону и каждые пару минут оглядывался в поисках шанса. Без двадцати четыре бенинская бронза была выставлена на торги и продана за 65 000 долларов, что было лишь немного выше эстимейта. Это была звезда распродажи, и довольно много участников ушли, как только она была продана. Я продержался еще несколько минут, зная, что он не придет, просто пытаясь справиться с тем же, с чем я боролся несколько дней.


Мне казалось, что у меня уже были все части. Это был просто вопрос того, чтобы соединить их вместе.


Ким. Кольцо Ким и норковая куртка Ким. Глупости. Maricón. Полотенца. Предупреждение. Calderón. Печенье синего цвета.


Я встал и ушел. Я пересекал вестибюль, когда мое внимание привлек стол, заваленный каталогами прошлых распродаж. Я взял каталог ювелирного аукциона, состоявшегося той весной, и пролистал его. Это мне ни о чем не сказало. Я положил его обратно и спросил у дежурного в вестибюле, есть ли в галерее постоянный эксперт по драгоценным камням и ювелирным изделиям. “Вам нужен мистер Хиллквист”, - сказал он и сказал мне, в какую комнату идти, и указал мне правильное направление.


Мистер Хиллквист сидел за незагроможденным столом, как будто весь день ждал, когда я с ним посоветуюсь. Я назвал ему свое имя и сказал, что хочу получить некоторое приблизительное представление о стоимости изумруда. Он спросил, может ли он увидеть камень, и я объяснил, что у меня его с собой нет.


“Тебе пришлось бы принести это”, - объяснил он. “Ценность драгоценного камня зависит от очень многих переменных. Размер, огранка, цвет, блеск—”


Я сунул руку в карман, нащупал револьвер 32-го калибра, нащупал кусочек зеленого стекла. “Это примерно такого размера”, - сказал я, и он вставил ювелирную лупу в один глаз и забрал у меня стеклышко. Он посмотрел на это, на мгновение абсолютно застыл, затем настороженно уставился другим глазом на меня.


“Это не изумруд”, - осторожно сказал он. Возможно, он разговаривал с маленьким ребенком или с сумасшедшим.


“Я знаю это. Это кусок стекла ”.


“Да”.


“Это приблизительный размер камня, о котором я говорю. Я детектив, я пытаюсь получить некоторое представление о ценности кольца, которое исчезло с тех пор, как я его увидел, я ...


“О”, - сказал он и вздохнул. “На мгновение я подумал —”


“Я знаю, о чем ты подумал”.


Он снял лупу со своего глаза, положил ее на стол перед собой. “Когда вы сидите здесь, ” сказал он, “ вы находитесь в абсолютной власти публики. Вы не поверите, какие люди приходят сюда, что они мне показывают, какие вопросы они задают ”.


“Я могу себе представить”.


“Нет, ты не можешь”. Он взял кусочек зеленого стекла и покачал головой, глядя на него. “Я все еще не могу назвать вам ценность. Размер - это только одно из нескольких соображений. Есть также цвет, есть четкость, есть блеск. Ты вообще знаешь, что камень - изумруд? Ты проверил его на твердость?”


“Нет”.


“Так что это могло быть даже цветное стекло. Например, сокровище, которое ты подарил мне здесь ”.


“Насколько я знаю, это стекло. Но я хочу знать, сколько бы это могло стоить, если бы это действительно был изумруд ”.


“Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду”. Он нахмурился, глядя на осколок стекла. “Вы должны понимать, что все мои намерения заключаются в том, чтобы не называть какую-либо цифру. Видите ли, даже если предположить, что камень - настоящий изумруд, диапазон его стоимости может быть значительным. Это может быть чрезвычайно ценным или почти бесполезным. Например, в нем могут быть серьезные недостатки. Или это мог быть просто камень очень низкого качества. Есть фирмы по почтовым заказам, которые на самом деле предлагают изумруды по каратам за какую-то смехотворную сумму, сорок или пятьдесят долларов за карат, и то, что они продают, тоже не является выгодной сделкой. И все же это настоящие изумруды, какими бы бесполезными они ни были как драгоценные камни ”.


“Я понимаю”.


“Даже изумруд ювелирного качества может сильно отличаться по стоимости. Вы могли бы купить камень такого размера, — он взвесил осколок стекла в руке, — за пару тысяч долларов. И это был бы хороший камень, а не промышленный корунд из западной части Северной Каролины. С другой стороны, камень высочайшего качества, наилучшего цвета, безупречного блеска, без изъянов, даже не перуанский, а самый лучший колумбийский изумруд, может принести сорок, пятьдесят или шестьдесят тысяч долларов. И даже это приблизительно и неточно.”


Он хотел сказать еще что-то, но я не обращал внимания. На самом деле он ничего мне не сказал, не добавил новый кусочек к головоломке, но он хорошенько встряхнул коробку. Теперь я мог видеть, к чему все шло.


Я взял куб из зеленого стекла с собой, когда уходил.


## Глава 32


Aв тот вечер около половины одиннадцатого я входил и выходил из паба Pugan's на Западной Семьдесят второй улице. Примерно часом ранее начался небольшой дождь. Большинство людей на улице были с зонтиками. Я не был, но у меня была шляпа, и я остановился на тротуаре, чтобы поправить ее и подогнать поля.


Через дорогу я увидел седан Mercury с работающим мотором.


Я повернул налево и подошел к Верхнему узлу. Я заметил Дэнни Боя за столиком в глубине зала, но все равно пошел в бар и спросил его. Должно быть, я говорил громко, потому что люди смотрели на меня. Бармен махнул рукой в сторону задней части зала, и я вернулся туда и присоединился к нему.


У него уже была компания. Он сидел за одним столиком со стройной девушкой с лисьим личиком, чьи волосы были такими же белыми, как у него, но в ее случае природа не могла взять на себя ответственность. Ее брови были строго выщипаны, а лоб сиял. Дэнни Бой представил ее как Брайну. “Рифмуется со стенокардией, - сказал он, - помимо всего прочего”. Она улыбнулась, показав маленькие острые клыки.


Я выдвинул стул и тяжело сел. Я сказал: “Дэнни, мальчик, ты можешь передать слово. Я знаю все о парне Ким Даккинен. Я знаю, кто ее убил, и я знаю, почему она была убита ”.


“Мэтт, с тобой все в порядке?”


“Я в порядке”, - сказал я. “Знаешь, почему у меня было столько проблем с тем, чтобы дозвониться до парня Ким? Потому что он не был любителем экшена, вот почему. Не ходил в клубы, не играл в азартные игры, не тусовался. Не было связи.”


“Ты пил, Мэтт?”


“Ты что, испанская инквизиция? Какая тебе разница, пил я или нет?”


“Я просто поинтересовался. Ты слишком громко разговариваешь, вот и все ”.


“Ну, я пытаюсь рассказать тебе о Ким”, - сказал я. “О ее парне. Видите ли, он был в ювелирном бизнесе. Он не разбогател, он не голодал. Он зарабатывал на жизнь ”.


“Брайна, ” сказал он, - предположим, ты припудришь носик на несколько минут”.


“О, пусть она останется”, - сказал я ему. “Мне ее нос не кажется блестящим”.


“Мэтт—”


“То, что я тебе говорю, не секрет, мальчик Дэнни”.


“Поступай как знаешь”.


“Этот ювелир”, - продолжил я. “Судя по всему, он начал видеть в Ким Джона. Но кое-что произошло. Так или иначе, он влюбился в нее ”.


“Такие вещи случаются”.


“Они действительно умирают. В любом случае, он влюбился. Тем временем с ним связались несколько человек. У них было несколько драгоценных камней, которые никогда не проходили таможню и на которые у них не было купчей. Изумруды. Колумбийские изумруды. Материал по-настоящему качественный”.


“Мэтт, не мог бы ты, пожалуйста, сказать мне, какого черта ты мне все это рассказываешь?”


“Из этого получается интересная история”.


“Ты рассказываешь не только мне, ты рассказываешь всей комнате. Ты понимаешь, что делаешь?”


Я посмотрел на него.


“Хорошо”, - сказал он через мгновение. “Брайна, обрати внимание, дорогая. Сумасшедший хочет поговорить об изумрудах.”


“Парень Ким собирался быть посредником, занимаясь продажей изумрудов для мужчин, которые привезли их в страну. Он делал что-то подобное раньше, зарабатывал несколько долларов для себя. Но теперь он был влюблен в дорогую даму, и у него была причина хотеть немного настоящих денег. Поэтому он попробовал крест.”


“Как?”


“Я не знаю. Может быть, он подменил несколько камней. Может быть, он выстоял. Может быть, он решил схватить всю связку и сбежать с ней. Должно быть, он что-то сказал Ким, потому что на основании этого она сказала Шансу, что хочет уйти. Она больше не собиралась выкидывать фокусы. Если бы я хотел угадать, я бы сказал, что он поменялся местами и уехал из страны, чтобы продать хороший товар. Ким избавилась от Шанса, пока его не было, и когда он вернулся, это должно было быть время "Долго и счастливо". Но он так и не вернулся.”


“Если он так и не вернулся, кто убил ее?”


“Люди, которым он перешел дорогу. Они заманили ее в ту комнату в "Гэлакси Даунтаунер". Она, вероятно, думала, что встретится с ним там. Она больше не трахалась, она бы не пошла в гостиничный номер встречаться с Джоном. На самом деле она никогда особо не разбиралась в гостиничных хитростях. Но предположим, что ей звонит кто-то, кто говорит, что он друг, а парень боится прийти к ней домой, потому что думает, что за ним следят, так что не могла бы она, пожалуйста, встретиться с ним в отеле?”


“И она ушла”.


“Конечно, она пошла. Она принарядилась, на ней были подарки, которые он ей подарил, норковая куртка и кольцо с изумрудом. Куртка не стоила целого состояния, потому что парень не был богат, у него не было денег, которые можно было бы потратить, но он мог подарить ей потрясающий изумруд, потому что изумруды ему ничего не стоили. Он был в деле, он мог взять один из тех контрабандных камней и вставить его в кольцо для нее ”.


“Итак, она перешла границу и была убита”.


“Правильно”.


Дэнни Бой выпил немного водки. “Почему? Ты думаешь, они убили ее, чтобы вернуть кольцо?”


“Нет. Они убили ее, чтобы убить ее.”


“Почему?”


“Потому что они были колумбийцами, - сказал я, - и вот как они это делают. Когда у них есть причина кого-то ударить, они нападают на всю семью ”.


“Иисус”.


“Может быть, они считают, что это сдерживающий фактор”, - сказал я. “Я мог видеть, где это может быть. Эти случаи довольно регулярно попадают в газеты, особенно в Майами. Целая семья получает по заслугам, потому что кто-то сжег кого-то другого на сделке с кокаином. Колумбия - богатая маленькая страна. У них лучший кофе, лучшая марихуана, лучший кокаин ”.


“А лучшие изумруды?”


“Это верно. Ювелир Ким не был женатым парнем. Я полагал, что он был, вот почему к нему было так трудно подобраться, но он никогда не был женат. Возможно, он никогда не влюблялся, пока не влюбился в Ким, и, возможно, именно поэтому он был готов перевернуть свою жизнь. В любом случае, он был холостяком. Ни жены, ни детей, ни живых родителей. Ты хочешь уничтожить его семью, что ты делаешь? Ты убиваешь его девушку ”.


Лицо Брайны было таким же белым, как и ее волосы сейчас. Ей не нравились истории, в которых они убивали подружку.


“Убийство было довольно профессиональным, ” продолжил я, - в том смысле, что убийца был осторожен с уликами. Он довольно хорошо замел свои следы. Но что-то заставило его заняться мясницкой работой вместо пары быстрых пуль из пистолета с глушителем. Может быть, у него был пунктик по поводу проституток, или, может быть, это были женщины в целом. Так или иначе, он пошел и проделал с Ким кое-что.


“Затем он прибрался, собрал грязные полотенца вместе с мачете и вышел оттуда. Он оставил меховую куртку и деньги в сумочке, но забрал ее кольцо ”.


“Потому что это стоило таких больших денег?”


“Возможно. На кольце нет веских доказательств, и, насколько я знаю, это было граненое стекло, и она купила его для себя. Но это мог быть изумруд, и даже если бы это был не он, убийца мог подумать, что это он. Одно дело оставить несколько сотен долларов на мертвом теле, чтобы показать, что ты не грабишь мертвых. Совсем другое дело оставить изумруд, который может стоить пятьдесят тысяч долларов, особенно если это твой изумруд в первую очередь.”


“Я следую за тобой”.


“Клерком в "Гэлакси Даунтаунер" был колумбиец, молодой парень по имени Октавио Кальдерон. Возможно, это было совпадением. В городе сейчас много колумбийцев. Возможно, убийца выбрал Галактику, потому что знал кого-то, кто там работал. Это не имеет значения. Кальдерон, вероятно, узнал убийцу или, по крайней мере, знал о нем достаточно, чтобы держать рот на замке. Когда полицейский вернулся, чтобы еще раз поговорить с ним, Кальдерон исчез. Либо друзья убийцы сказали ему исчезнуть, либо Кальдерон решил, что в другом месте ему будет безопаснее. Вернуться домой, скажем, в Картахену, или в другой меблированных комнатах в другой части Квинса.”


Или, может быть, его убили, подумал я. Это тоже было возможно. Но я так не думал. Когда эти люди убивали, им нравилось оставлять трупы на виду.


“Была еще одна шлюха, которую убили”.


“Санни Хендрикс”, - сказал я. “Это было самоубийство. Возможно, смерть Ким спровоцировала это, так что, возможно, человек, убивший Ким, несет некоторую моральную ответственность за смерть Санни. Но она покончила с собой ”.


“Я говорю об уличном жулике. Телевизор.”


“Голубое печенье”.


“Это тот самый. Почему ее убили? Чтобы сбить тебя с пути? За исключением того, что ты не был на трассе с самого начала ”.


“Нет”.


“Тогда почему? Думаешь, первое убийство свело убийцу с ума? Что-то в нем пробудило, что заставило его захотеть сделать это снова?”


“Я думаю, что это часть всего”, - сказал я. “Никто не взялся бы за вторую подобную мясницкую работу, если бы ему не понравилась первая. Я не знаю, занимался ли он сексом с кем-либо из своих жертв, но удовольствие, которое он получил от убийств, должно было быть сексуальным ”.


“Значит, он взял Куки просто так, черт возьми?”


Брайна снова побледнела. Было достаточно неприятно слышать о ком-то, кого убили за то, что он был подружкой не того человека. Еще хуже было слышать о девушке, которую случайно убили.


“Нет, - сказал я, - Куки был убит по определенной причине. Убийца отправился на ее поиски и обошел стороной группу других уличных проституток, пока не нашел ее. Куки была семьей”.


“Семья? Чья семья?”


“У парня”.


“У него было две конфетки, у этого ювелира? Девушка по вызову и ловелас-трансвестит?”


“Куки не была его возлюбленной. Куки был его братом.”


“Печенье”—


“Куки Блу начал жизнь как Марк Блаустейн. У Марка был старший брат по имени Адриан, который занялся ювелирным бизнесом. У Адриана Блауштейна была девушка по имени Ким и несколько деловых партнеров из Колумбии.”


“Итак, Куки и Ким были связаны”.


“Они должны были быть связаны. Я уверен, что они никогда не встречались друг с другом. Я не думаю, что Марк и Эдриан общались в последние годы. Это может объяснить, почему убийце потребовалось так много времени, чтобы найти Куки. Но я знал, что должна была быть какая-то связь. Ранее я сказал кое-кому, что они были сестрами по натуре. Это было не за горами. Они были почти свояченицами”.


Он подумал об этом, затем сказал Брайне оставить нас на несколько минут наедине. На этот раз я не вмешивался. Она вышла из-за стола, и Дэнни Бой сделал знак официантке. Он заказал водку для себя и спросил меня, что я хочу.


“Прямо сейчас ничего”, - сказал я.


Когда она принесла водку, он сделал осторожный маленький глоток и поставил стакан. “Ты был в полиции”, - сказал он.


“Никаких копов”.


“Почему бы и нет?”


“Просто до этого еще не дошло”.


“Вместо этого ты должен был прийти сюда”.


“Это верно”.


“Я могу держать рот на замке, Мэтт, но Брайна Вагина не знала бы как. Она думает, что невысказанные мысли накапливаются в твоей голове и взрывают твой череп, и она не хочет рисковать. В любом случае, ты говорил достаточно громко, чтобы половина зала услышала, что ты говоришь ”.


“Я знаю это”.


“Я так и думал, что ты это сделал. Чего ты хочешь?”


“Я хочу, чтобы убийца знал то, что знаю я”.


“Это не должно занять много времени”.


“Я хочу, чтобы ты передал это дальше, мальчик Дэнни. Я ухожу отсюда, я возвращаюсь в свой район. Я, вероятно, проведу пару часов у Армстронга. Затем я заверну за угол в свою комнату ”.


“Тебя убьют, Мэтт”.


“Этот ублюдок убивает только девушек”, - сказал я.


“Куки была девочкой только наполовину. Может быть, он прокладывает себе путь к мужчинам ”.


“Может быть”.


“Ты хочешь, чтобы он сделал шаг к тебе”.


“Похоже на то, не так ли?”


“Мне кажется, ты сумасшедший, Мэтт. Я пытался отговорить тебя в ту минуту, когда ты пришел сюда. Пытался тебя немного охладить.”


“Я знаю”.


“Наверное, уже слишком поздно. Независимо от того, передам я это дальше или нет.”


“До этого было слишком поздно. Я жил на окраине, прежде чем приехал сюда. Вы знаете человека по имени Роял Уолдрон?”


“Конечно, я знаю Роял”.


“Мы с ним немного поговорили. Известно, что у Ройала был небольшой бизнес с некоторыми парнями из Колумбии.”


“Он бы умер”, - сказал Дэнни Бой. “Бизнес, которым он занимается”.


“Так что они, вероятно, уже знают. Но ты все равно мог бы передать это дальше, просто для страховки.”


“Страховка”, - сказал он. “Что противоположно страхованию жизни?”


“Я не знаю”.


“Страховка на случай смерти. Возможно, они прямо сейчас ждут тебя снаружи, Мэтт.”


“Это возможно”.


“Почему бы тебе не пойти и не снять трубку и не позвонить в полицию? Они могли бы прислать машину, и ты поехал бы куда-нибудь и сделал заявление. Пусть ублюдки зарабатывают свои деньги ”.


“Мне нужен убийца”, - сказал я. “Я хочу встретиться с ним один на один”.


“Ты не латиноамериканец. Откуда у тебя эта зацикленность на мачо?”


“Просто передай слово, малыш Дэнни”.


“Присядь на минутку”. Он наклонился вперед, понизив голос. “Ты же не хочешь уйти отсюда без куска. Просто посиди здесь минутку, и я тебе что-нибудь принесу ”.


“Мне не нужен пистолет”.


“Нет, конечно, нет. Кому нужен один? Ты можешь отобрать у него мачете и заставить его съесть его. Затем сломай ему обе ноги и брось его в переулке ”.


“Что-то вроде этого”.


“Ты позволишь мне достать тебе пистолет?” Его глаза искали мои. “У тебя уже есть один”, - сказал он. “На тебе, прямо сейчас. Не так ли?”


“Мне не нужен пистолет”, - сказал я.


И я этого не сделал. На выходе из Верхнего узла я сунул руку в карман и нащупал приклад и дуло маленького .32. Кому это было нужно? В любом случае, такой маленький пистолет, как этот, не обладает большой убойной силой.


Особенно когда ты не можешь заставить себя нажать на спусковой крючок.


Я вышел на улицу. Дождь все еще лил, но не сильнее, чем раньше. Я сдвинул поля своей шляпы и хорошенько огляделся.


Седан Mercury был припаркован на другой стороне улицы. Я узнал его по изогнутым крыльям. Пока я там стоял, водитель завел двигатель.


Я направился к Коламбус-авеню. Пока я ждал, когда сменится светофор, я увидел, что "Меркурий" совершил разворот и приближается. Загорелся светофор, и я перешел улицу.


Пистолет был у меня в руке, а рука - в кармане. Мой указательный палец был на спусковом крючке. Я вспомнил, как не так давно спусковой крючок дрожал под моим пальцем.


Тогда я был на этой же улице.


Я шел по центру города. Пару раз я оглядывался через плечо. "Меркурий" всю дорогу держался чуть меньше чем в квартале позади меня.


Я никогда не расслаблялся, но я был особенно напряжен, когда добрался до квартала, где однажды уже доставал пистолет. Я невольно оглянулся назад, ожидая увидеть несущуюся ко мне машину. Один раз я непроизвольно обернулся на звук визга тормозов, затем понял, что звук был в добрых двух кварталах отсюда.


Нервы.


Я миновал то место, где упал на тротуар и покатился. Я проверил место, где разбилась бутылка. Там все еще было немного битого стекла, хотя я не был уверен, что это то же самое битое стекло. Каждый день разбивается множество бутылок.


Я продолжал идти всю дорогу до "Армстронга". Когда я добрался туда, я зашел и заказал кусок пирога с орехами пекан и чашку кофе. Я держал правую руку в кармане, пока мои глаза сканировали комнату, проверяя каждого. Покончив с пирогом, я сунул руку обратно в карман и выпил кофе левой рукой.


Через некоторое время я заказал еще кофе.


Зазвонил телефон. Трина сняла трубку и подошла к бару. Там был коренастый парень с темно-русыми волосами. Она что-то сказала ему, и он подошел к телефону. Он говорил несколько минут, оглядел зал, подошел к моему столу. Обе его руки были там, где я мог их видеть.


Он сказал: “Скаддер? Меня зовут Джордж Лайтнер, не думаю, что мы встречались ”. Он выдвинул стул и сел на него. “Только что это был Джо”, - сказал он. “Там нет никакой активности, вообще ничего. Они закладывают догго в "Меркурий", плюс у него два снайпера в окнах второго этажа через улицу ”.


“Хорошо”.


“Я здесь, а за первым столом двое парней. Я понял, что ты создал нас, когда вошел.”


“Я их создал”, - сказал я. “Я полагал, что ты либо коп, либо убийца”.


“Господи, что за мысль. Это милое местечко. Ты более или менее зависаешь здесь, да?”


“Не так часто, как раньше”.


“Здесь приятно. Я хотел бы вернуться как-нибудь, когда смогу выпить что-нибудь вместо кофе. Сегодня вечером они продают много кофе, в том числе с тобой, мной и двумя парнями у входа ”.


“Это довольно хороший кофе”.


“Да, это неплохо. Лучше, чем дерьмо в участке ”. Он прикурил сигарету зажигалкой "Зиппо". “Джо сказал, что в других местах тоже никакой активности. Двое мужчин следят за твоей девушкой в центре города. Есть еще пара с тремя проститутками в Ист-Сайде.” Он ухмыльнулся. “Это деталь, которую я должен был нарисовать. Не можешь победить во всех, да?”


“Думаю, что нет”.


“Как долго ты хочешь здесь оставаться? Джо предполагает, что парень либо уже все устроил, либо не собирается двигаться сегодня вечером. Мы можем рассказать вам о каждом шаге отсюда до отеля. Конечно, мы не можем застраховаться от возможности снайперской стрельбы с крыши или высокого окна. Ранее мы проверили крышу, но гарантии нет.”


“Я не думаю, что он сделает это на расстоянии”.


“Тогда мы в довольно хорошей форме. И ты носишь пуленепробиваемый жилет ”.


“Да”.


“Это помощь. Конечно, это сетка, она не всегда останавливает блейда, но никто не собирается позволять ему подобраться к тебе так близко. Мы полагаем, что если он там, он сделает шаг отсюда до дверей вашего отеля ”.


“Я тоже так думаю”.


“Когда ты хочешь бросить вызов?”


“Несколько минут”, - сказал я. “Я, пожалуй, с таким же успехом допью этот кофе”.


“Послушай, ” сказал он, вставая, “ что за черт. Наслаждайся этим ”.


Он вернулся на свое место в баре. Я допил свой кофе, встал, пошел в туалет. Там я проверил свой .32 и убедился, что у меня есть патрон под боекомплектом и еще три патрона в запас. Я мог бы попросить у Даркина еще пару патронов, чтобы заполнить пустые патронники. Если уж на то пошло, он бы дал мне пистолет побольше и с большей отдачей. Но он даже не знал, что у меня был пистолет 32-го калибра, а я не хотел ему говорить. При том, как все было устроено, я не собирался ни в кого стрелять. Предполагалось, что убийца придет прямо к нам в руки.


За исключением того, что это не должно было случиться таким образом.


Я оплатил чек, оставил чаевые. Это не сработало. Я мог это чувствовать. Этого сукина сына там не было.


Я вышел за дверь. Дождь немного утих. Я посмотрел на Mercury и перевел взгляд на здания через улицу, задаваясь вопросом, где засели полицейские снайперы. Это не имело значения. Сегодня вечером у них не было никакой работы. Наша добыча не клюнула на наживку.


Я спустился на Пятьдесят седьмую улицу, держась поближе к бордюру на тот случай, если ему удалось найти место в темном дверном проеме. Я шел медленно и надеялся, что я прав, и он не попытается сделать это на расстоянии, потому что пуленепробиваемый жилет не всегда останавливает пулю и он ничего не делает, чтобы защитить тебя от выстрела в голову.


Но это не имело значения. Его там не было. Черт возьми, я знал, что его там не было.


Тем не менее, я вздохнул с облегчением, когда вошел в свой отель. Возможно, я был разочарован, но я также испытал облегчение.


В вестибюле было трое людей в штатском. Они сразу же идентифицировали себя. Я постоял с ними несколько минут, а затем Даркин вошел один. Он сцепился с одним из них, затем подошел ко мне.


“Мы вышли из игры”, - сказал он.


“Похоже на то”.


“Черт”, - сказал он. “Мы не оставили много лазеек. Может быть, он что-то учуял, но я не понимаю, как. Или, может быть, он вчера улетел домой в гребаную Боготу, а мы готовим ловушку для кого-то, кто находится на другом континенте ”.


“Это возможно”.


“В любом случае, ты можешь пойти немного поспать. Если вы не слишком взвинчены, чтобы расслабиться. Выпей пару стаканчиков, отключись на восемь часов ”.


“Хорошая идея”.


“Ребята всю ночь дежурили в вестибюле. Не было ни посетителей, ни регистрации. Я собираюсь держать здесь охрану всю ночь ”.


“Ты думаешь, это необходимо?”


“Я думаю, это не повредит”.


“Как скажешь”.


“Мы сделали все, что могли, Мэтт. Оно того стоит, если мы сможем выкурить этого ублюдка, потому что Бог знает, как мы могли бы добраться куда угодно, прочесывая город в поисках контрабандистов изумрудов. Иногда тебе везет, а иногда нет.”


“Я знаю”.


“Рано или поздно мы поймаем хуесоса. Ты это знаешь.”


“Конечно”.


“Что ж”, - сказал он и неловко переступил с ноги на ногу. “Ну, послушай. Поспи немного, а?”


“Конечно”.


Я поднялся на лифте. Я думал, он был не в Южной Америке. Я чертовски хорошо знал, что он не в Южной Америке. Он был здесь, в Нью-Йорке, и он собирался убивать снова, потому что ему это нравилось.


Возможно, он делал это раньше. Возможно, Ким была первым разом, когда он узнал, что ему было приятно. Но ему это понравилось настолько, что он сделал это снова таким же образом, и в следующий раз ему не понадобилось бы оправдание. Просто жертва, гостиничный номер и его верное мачете.


Выпейте пару стаканчиков, предложил Даркин.


Мне даже не хотелось пить.


Десять дней, я думал. Просто ложись спать трезвым, и у тебя есть десять дней.


Я достал пистолет из кармана и положил его на комод. Я все еще носил браслет из слоновой кости в другом кармане, я достал его и положил рядом с пистолетом, все еще завернутый в бумажные полотенца с кухни Ким. Я снял брюки и пиджак, повесил их в шкаф и снял рубашку. Пуленепробиваемый жилет было непросто снять и неудобно носить, и большинство копов, которых я знал, ненавидели его носить. С другой стороны, никому не нравится, когда в него стреляют.


Я снял эту штуку и повесил ее на комод рядом с пистолетом и браслетом. Пуленепробиваемые жилеты не просто громоздкие, они еще и теплые, и в этом я вспотел, а у меня под майкой были темные круги под мышками. Я снял майку, шорты и носки, и что-то щелкнуло, сработал какой-то маленький будильник, и я повернулся к двери ванной, когда она распахнулась.


Он проплыл через это, крупный мужчина с оливковой кожей и дикими глазами. Он был так же обнажен, как и я, и в его руке было мачете с блестящим лезвием длиной в фут.


Я бросил в него сеткой. Он взмахнул мачете и отбил его в сторону. Я схватил пистолет с комода и отскочил с его пути. Лезвие опустилось по дуге, не задев меня, его рука снова поднялась, и я выстрелил ему четыре раза в грудь.


## Глава 33


Tпоезд отправляется с Восьмой авеню, пересекает Манхэттен по Четырнадцатой улице и заканчивается, черт возьми, в Канарси. Его первая остановка за рекой в Бруклине - на Бедфорд-авеню и Северной Седьмой улице. Я оставил это там и бродил вокруг, пока не нашел его дом. Это заняло у меня некоторое время, и я пару раз свернул не туда, но это был хороший день для прогулки: выглянуло солнце, небо прояснилось, и в воздухе для разнообразия немного потеплело.


Справа от гаража была тяжелая дверь без окон. Я нажал на дверной звонок, но никто не ответил, и я не мог слышать звон колокольчика внутри. Разве он не говорил что-то об отключении звонка? Я ткнул в нее еще раз, ничего не услышал.


В дверь был вмонтирован медный молоток, и я воспользовался им. Ничего не произошло. Я сложил руки рупором и крикнул: “Шанс, откройся! Это Скаддер”. Затем я постучал в дверь еще немного, молотком и своими руками.


Дверь выглядела и ощущалась ужасно прочной. Я осторожно подтолкнул его плечом и решил, что вряд ли смогу его пнуть. Я мог бы разбить окно и таким образом проникнуть внутрь, но в Гринпойнте какой-нибудь сосед вызвал бы полицию или взял пистолет и пришел бы сам.


Я еще немного постучал в дверь. Заработал мотор, и лебедка начала поднимать гаражные ворота с электрическим приводом.


“Сюда”, - сказал он. “Прежде чем ты выбьешь мою чертову дверь”.


Я вошел через гараж, и он нажал кнопку, чтобы снова опустить дверь. “Моя входная дверь не открывается”, - сказал он. “Разве я не показывал тебе это раньше? Все это наглухо закрыто решетками и прочим дерьмом ”.


“Это здорово, если у тебя есть огонь”.


“Затем я выхожу из окна. Но когда ты когда-нибудь слышал о сгоревшей пожарной части?”


Он был одет так, как я видел его в последний раз, в светло-голубые джинсовые брюки и темно-синий пуловер. “Ты забыла свой кофе”, - сказал он. “Или я забыл отдать это тебе. Позавчера, помнишь? Ты собирался взять с собой домой пару фунтов ”.


“Ты прав, я забыл”.


“Для твоей девушки. Красивая женщина. Я приготовила немного кофе. Ты выпьешь чашечку, не так ли?”


“Спасибо”.


Я пошла с ним на кухню. Я сказал: “Тебя трудно заполучить”.


“Ну, я вроде как перестал проверять свою службу”.


“Я знаю. Вы слышали в последнее время выпуск новостей? Или почитать газету?”


“В последнее время нет. Ты пьешь его черным, верно?”


“Верно. Все кончено, Ченс.” Он посмотрел на меня. “Мы поймали этого парня”.


“Тот парень. Убийца.”


“Это верно. Я подумал, что стоит выйти и рассказать вам об этом ”.


“Ну что ж”, - сказал он. “Думаю, я хотел бы это услышать”.


* * *


Я прошел через все это с изрядным количеством деталей. Я к этому уже привык. Была середина дня, и я рассказывал эту историю тому или иному человеку с тех пор, как всадил четыре пули в Педро Антонио Маркеса вскоре после двух часов ночи.


“Итак, ты убил его”, - сказал Шанс. “Что ты чувствуешь по этому поводу?”


“Еще слишком рано говорить”.


Я знал, что Даркин чувствовал по этому поводу. Он не мог быть счастливее. “Когда они умрут, ” сказал он, - ты знаешь, что они не вернутся на улицу через три года, чтобы делать это снова. И этот был гребаным животным. У него был вкус крови, и ему это нравилось ”.


“Это тот же самый парень?” Шанс хотел знать. “Нет никаких вопросов?”


“Без вопросов. Они получили подтверждение от менеджера мотеля в Паухэттане. Они также совпали с парой скрытых отпечатков, один из Поухэттана и один из Гэлакси, так что это связывает его с обоими убийствами. И мачете - это оружие, использованное в обоих убийствах. Они даже нашли крошечные следы крови там, где рукоять соприкасается с рукоятью, и тип совпадает либо с Ким, либо с Куки, я забыл, с кем именно ”.


“Как он попал в ваш отель?”


“Он прошел прямо через вестибюль и поднялся на лифте”.


“Я думал, они застолбили это место”.


“Они это сделали. Он прошел прямо мимо них, взял свой ключ на стойке регистрации и пошел в свою комнату ”.


“Как он мог это сделать?”


“Самая простая вещь в мире”, - сказал я. “Он зарегистрировался накануне, на всякий случай. Он все подстраивал. Когда он получил известие, что я его ищу, он вернулся в мой отель, поднялся в свой номер, затем зашел в мой номер и вошел сам. Замки в моем отеле - не такая уж сложная задача. Он снял одежду, наточил свое мачете и стал ждать, когда я вернусь домой ”.


“И это почти сработало”.


“Это должно было сработать. Он мог подождать за дверью и убить меня, прежде чем я понял, что происходит. Или он мог бы остаться в ванной еще на несколько минут и дать мне время лечь в постель. Но он получал слишком большое удовольствие от убийства, и это его и подвело. Он хотел, чтобы мы оба были голыми, когда он выводил меня на улицу, поэтому он ждал в ванной, и он не мог дождаться, когда я лягу в постель, потому что он был слишком взвинчен, слишком возбужден. Конечно, если бы у меня не было под рукой пистолета, он бы все равно убил меня ”.


“Он не мог быть совсем один”.


“Он был одинок в том, что касалось убийств. Вероятно, у него были партнеры по операции "Изумруд". Копы могут добраться куда-нибудь, разыскивая их, а могут и нет. Даже если они это сделают, нет реального способа возбудить дело против кого-либо ”.


Он кивнул. “Что случилось с братом? Парень Ким, тот, кто все начал.”


“Он не появился. Он, вероятно, мертв. Или он все еще бежит, и он будет жить, пока его колумбийские друзья не догонят его ”.


“Они сделают это?”


“Возможно. Они должны быть безжалостными ”.


“А тот портье в номере? Как его зовут, Кальдерон?”


“Это верно. Что ж, если он отсиживается где-нибудь в Квинсе, он может прочитать об этом в газете и попросить вернуть его на прежнюю работу ”.


Он начал что-то говорить, затем передумал и отнес обе наши чашки обратно на кухню, чтобы наполнить их. Он вернулся с ними и отдал мне мои.


“Ты поздно лег”, - сказал он.


“Всю ночь”.


“Ты вообще спал?”


“Пока нет”.


“Сам я время от времени задремываю в кресле. Но когда я ложусь в постель, я не могу уснуть, я даже лежать там не могу. Я иду тренироваться, хожу в сауну и душ, пью еще кофе и еще немного посиживаю без дела. Снова и снова.”


“Вы перестали звонить в свою службу”.


“Я перестал звонить в свою службу. Я перестал выходить из дома. Наверное, я переел. Я беру что-нибудь из холодильника и ем, не обращая внимания. Ким мертва, и Санни мертва, и этот Куки мертв, и, возможно, брат мертв, парень и как-там-его-зовут мертвы. Тот, кого ты застрелил, я не помню его имени ”.


“Маркес”.


“Маркес мертв, Кальдерон исчез, а Руби в Сан-Франциско. И вопрос в том, где шанс, и ответ - я не знаю. Я думаю, что я не у дел ”.


“С девочками все в порядке”.


“Так ты сказал”.


“Мэри Лу больше не собирается выкидывать фокусы. Она рада, что сделала это, она многому научилась у этого, но она готова к новому этапу в своей жизни ”.


“Да, ну, я назвал этот. Разве я не сказал тебе после похорон?”


Я кивнул. “И Донна думает, что она может получить грант фонда, и она может зарабатывать деньги на чтениях и семинарах. Она говорит, что достигла точки, когда продажа себя начинает подрывать ее поэзию ”.


“Она довольно талантлива, Донна. Было бы хорошо, если бы она смогла добиться успеха своими стихами. Вы говорите, она получает грант?”


“Она думает, что у нее есть шанс”.


Он ухмыльнулся. “Ты не собираешься рассказать мне остальное? Малышка Фрэн только что получила голливудский контракт, и она собирается стать следующей Голди Хоун ”.


“Может быть, завтра”, - сказал я. “Сейчас она просто хочет жить в Виллидж, оставаться под кайфом и развлекать милых мужчин с Уолл-стрит”.


“Итак, у меня все еще есть Фрэн”.


“Это верно”.


Он мерил шагами пол. Теперь он снова опустился на подушку. “Будьте уверены, получите еще пять, шесть таких”, - сказал он. “Ты не представляешь, как это просто. Самая легкая вещь в мире”.


“Ты уже говорил мне это однажды”.


“Это правда, чувак. Так много женщин просто ждут, когда им скажут, что делать с их проклятыми жизнями. Я мог бы выйти отсюда и купить себе полную ленту не более чем за неделю ”. Он печально покачал головой. “За исключением одной вещи”.


“Что это?”


“Я не думаю, что я могу так больше”. Он снова встал. “Черт возьми, я был хорошим сутенером! И мне это понравилось. Я подстроил жизнь под себя, и она подходит мне, как моя собственная кожа. И знаешь, что я пошел и сделал?”


“Что?”


“Я это перерос”.


“Это случается”.


“Какой-то остряк взбесился с ножом, и я выхожу из бизнеса. Знаешь что? Это случилось бы в любом случае, не так ли?”


“Рано или поздно”. Точно так же, как я бы ушел из полиции, даже если бы моя пуля не убила Эстреллиту Риверу. “Жизни меняются”, - сказал я. “Кажется, что от борьбы с этим мало толку”.


“Что мне делать?”


“Все, что ты захочешь”.


“Например, что?”


“Ты мог бы вернуться в школу”.


Он рассмеялся. “И изучать историю искусств? Черт, я не хочу этого делать. Снова сидеть в классах? Тогда это была чушь собачья, я пошел в гребаную армию, чтобы сбежать от этого. Знаешь, о чем я подумал прошлой ночью?”


“Что?”


“Я собирался развести костер. Сложите все маски в кучу посреди пола, плесните на них немного бензина, поднесите к ним спичку. Выйду, как один из тех викингов, и заберу с собой все мои сокровища. Не могу сказать, что долго думал об этом. Что бы я мог сделать, я мог бы продать все это дерьмо. Дом, искусство, машина. Думаю, этих денег мне хватит на какое-то время ”.


“Возможно”.


“Но что я тогда сделал?”


“Предположим, вы выступаете в качестве дилера?”


“Ты с ума сошел, чувак? Я занимаюсь наркотиками? Я даже сутенером больше быть не могу, а сутенерство чище, чем торговля”.


“Только не наркотики”.


“Что тогда?”


“Африканские штучки. Похоже, тебе принадлежит многое из этого, и я полагаю, качество высокое.”


“У меня нет никакого мусора”.


“Так ты мне сказал. Не могли бы вы использовать это в качестве материала для начала? И достаточно ли вы знаете об этой области, чтобы заняться бизнесом?”


Он нахмурился, размышляя. “Я думал об этом ранее”, - сказал он.


“И?”


“Я многого не знаю. Но я многое знаю, плюс у меня есть к этому чувство, и это то, чего вы не сможете получить в классе или из книги. Но, черт возьми, чтобы быть дилером, нужно нечто большее. Тебе нужна целостная манера, индивидуальность, чтобы соответствовать этому ”.


“Ты изобрел Шанс, не так ли?”


“И что? О, я копаю. Я мог бы изобрести какого-нибудь черномазого арт-дилера так же, как я изобрел себя в качестве сутенера ”.


“А ты не мог?”


“Конечно, я мог бы”. Он подумал еще раз. “Это может сработать”, - сказал он. “Мне придется изучить это”.


“У тебя есть время”.


“Еще много времени”. Он пристально посмотрел на меня, золотые искорки блеснули в его карих глазах. “Я не знаю, что заставило меня нанять вас”, - сказал он. “Клянусь Богом, я не. Если бы я хотел хорошо выглядеть или что, суперпимпанзе, мстящий за свою мертвую шлюху. Если бы я знал, к чему это приведет —”


“Возможно, это спасло несколько жизней”, - сказал я. “Если это тебя хоть немного утешит”.


“Не спас ни Ким, ни Санни, ни Куки”.


“Ким была уже мертва. И Санни покончила с собой, и это был ее выбор, а Куки собирались убить, как только Маркес выследит ее. Но он бы продолжал убивать, если бы я его не остановил. Копы рано или поздно вышли бы на него, но к тому времени было бы больше мертвых женщин. Он бы никогда не остановился. Для него это было слишком сильно возбуждающим. Когда он вышел из ванной с мачете, у него была эрекция ”.


“Ты серьезно?”


“Абсолютно”.


“Он набросился на тебя со стояком?”


“Ну, я больше боялся мачете”.


“Ну, да”, - сказал он. “Я мог бы представить, где бы ты был”.


Он хотел дать мне премию. Я сказал ему, что в этом нет необходимости, что мне достаточно заплатили за мое время, но он настаивал, а когда люди настаивают на том, чтобы дать мне денег, я обычно не спорю. Я сказал ему, что забрал браслет из слоновой кости из квартиры Ким. Он засмеялся и сказал, что совсем забыл об этом, что я был желанным гостем и он надеется, что миледи это понравится. Это будет частью моего бонуса, сказал он, вместе с наличными и двумя фунтами его специально приготовленного кофе.


“И если тебе нравится кофе, - сказал он, - я могу сказать тебе, где взять еще”.


Он отвез меня обратно в город. Я бы поехал на метро, но он настоял, что ему все равно нужно ехать на Манхэттен, чтобы поговорить с Мэри Лу, Донной и Фрэн и уладить все дела. “С таким же успехом я мог бы наслаждаться Севильей, пока могу”, - сказал он. “Может закончиться продажей, чтобы собрать наличные на операционные расходы. Может, и дом продам.” Он покачал головой. “Хотя, клянусь, мне это подходит. Жить здесь.”


“Начните бизнес с государственного займа”.


“Ты шутишь?”


“Ты член группы меньшинств. Агентства только и ждут, чтобы одолжить вам денег ”.


“Что за идея”, - сказал он.


Перед моим отелем он сказал: “Этот колумбийский мудак, я до сих пор не могу вспомнить его имя”.


“Педро Маркес”.


“Это он. Когда он регистрировался в вашем отеле, он использовал это имя?”


“Нет, это было в его удостоверении личности”.


“Именно так я и думал. Как будто он был К. О. Джонсом и М. А. Риконе, и мне было интересно, какое грязное слово он использовал для тебя ”.


“Он был мистером Старудо”, - сказал я. “Томас Эдвард Старудо”.


“Т. Е. Старудо? Testarudo?Это ругательство на испанском?”


“Не проклятие. Но это всего лишь слово.”


“Что это значит?”


“Упрямый”, - сказал я. “Упрямый или упрямоумный”.


“Что ж”, - сказал он, смеясь. “Ну, черт возьми, ты не можешь винить его за это, не так ли?”


## Глава 34


Яв своей комнате я поставил два фунта кофе на комод, затем пошел и убедился, что в ванной никого нет. Я чувствовала себя глупо, как старая дева, заглядывающая под кровать, но я подумала, что пройдет какое-то время, прежде чем я приду в себя. И у меня больше не было оружия. Пистолет 32-го калибра, конечно, был конфискован, и официальная версия заключалась в том, что Даркин выдал его мне для моей защиты. Он даже не спросил, как я на самом деле к этому пришел. Не думаю, что его это волновало.


Я сидел в своем кресле и смотрел на то место на полу, где упал Маркес. На ковре остались пятна его крови, а также следы меловых пометок, которые они делают вокруг мертвых тел.


Я подумал, смогу ли я спать в комнате. Я всегда мог заставить их изменить это, но я был здесь уже несколько лет и привык к этому. Шанс сказал, что это мне подходит, и я полагаю, так оно и было.


Что я чувствовал, убив его?


Я обдумал это и решил, что чувствую себя прекрасно. Я действительно ничего не знал об этом сукином сыне. Говорят, что все понять - значит все простить, и, возможно, если бы я знал всю его историю, я бы понял, откуда взялась жажда крови. Но я не должен был прощать его. Это была Божья работа, не моя.


И я смог нажать на спусковой крючок. И не было ни рикошетов, ни сильных отскоков, ни пуль, которые пролетали мимо. Четыре выстрела, все в грудь. Хорошая работа детектива, хорошая работа приманки и хороший выстрел в конце.


Неплохо.


Я спустился вниз и завернул за угол. Я подошел к "Армстронгу", заглянул в витрину, но пошел дальше, дошел до Пятьдесят восьмой, завернул за угол и прошел половину квартала. Я зашел в заведение Джоуи Фаррелла и встал у стойки.


Не так уж много народу. Музыка в музыкальном автомате, какой-то певец-баритон, подкрепленный множеством струнных.


“Дважды пораньше”, - сказал я. “С водой обратно”.


Я стоял там, на самом деле ни о чем не думая, пока бородатый бармен наливал напиток, вытаскивал бокал и ставил их передо мной. Я положил на прилавок десятидолларовую купюру. Он взломал его, принес мне сдачу.


Я посмотрел на напиток. Свет танцевал в насыщенной янтарной жидкости. Я потянулся за ним, и мягкий внутренний голос пробормотал Добро пожаловать домой.


Я убрал руку. Я оставил выпивку на стойке и взял десятицентовик из своей кучи мелочи. Я подошел к телефону, опустил десятицентовик и набрал номер Джен.


Ответа нет.


Отлично, подумал я. Я сдержал свое обещание. Конечно, я мог неправильно набрать номер, или телефонная компания могла облажаться. Известно, что такие вещи случаются.


Я опустил десятицентовик обратно в щель и снова набрал номер. Я позволил ему прозвенеть дюжину раз.


Ответа нет.


Справедливо. Я вернул свои десять центов и вернулся в бар. Моя сдача была там же, где я ее оставил, как и два стакана передо мной, бурбон и вода.


Я подумал, почему?


Дело было закончено, раскрыто, доведено до конца. Убийца никогда бы больше никого не убил. Я многое сделал правильно и чувствовал себя очень хорошо по поводу своей роли в процессе. Я не нервничал, я не был встревожен, у меня не было депрессии. Я был в порядке, ради всего святого.


И на стойке передо мной стояла двойная порция бурбона. Я не хотел пить, я даже не думал о выпивке, и вот я здесь, передо мной стоит напиток, и я собираюсь его проглотить.


Почему? Что, черт возьми, со мной было не так?


Если бы я выпил этот гребаный напиток, я бы в конечном итоге умер или попал в больницу. Это могло занять день, неделю или месяц, но именно так все и будет происходить. Я знал это. И я не хотел быть мертвым, и я не хотел идти в больницу, но вот я был в забегаловке с выпивкой передо мной.


Потому что—


Потому что что?


Потому что—


Я оставил выпивку на стойке. Я оставил сдачу на стойке. Я выбрался оттуда.


В половине девятого я спустился по лестнице в подвал и вошел в зал собраний в соборе Святого Павла. Я взял чашку кофе и немного печенья и сел.


Я думал, ты почти выпил. Ты одиннадцать дней трезв, и ты зашел в бар, в котором у тебя не было причин находиться, и заказал выпивку без всякой причины вообще. Ты почти взялся за выпивку, ты был так близок к этому, ты чуть не продул одиннадцать дней после того, как потел, чтобы достать их. Что, черт возьми, с тобой происходит?


Председатель зачитал преамбулу и представил выступающего. Я сидел там и пытался выслушать его историю, но не смог. Мой разум продолжал возвращаться к плоской реальности того стакана бурбона. Я не хотел этого, я даже не думал об этом, и все же меня тянуло к этому, как железные опилки к магниту.


Я подумал, что меня зовут Мэтт, и я думаю, что схожу с ума.


Оратор закончил то, что он говорил. Я присоединился к аплодисментам. Я пошел в туалет во время перерыва, не столько по нужде, сколько чтобы избежать необходимости с кем-либо разговаривать. Я вернулся в комнату и взял еще одну чашку кофе, в котором я не нуждался и которого не хотел. Я подумал о том, чтобы оставить кофе и вернуться в свой отель. Черт возьми, я не спал два дня и ночь без перерыва. Немного сна пошло бы мне на пользу больше, чем встреча, на которую я вообще не мог обратить внимания.


Я оставил свою чашку с кофе, отнес ее на свое место и сел.


Я сидел там во время обсуждения. Слова, которые говорили люди, накатывали на меня, как волны. Я просто сидел там, не в силах ничего слышать.


Затем настала моя очередь.


“Меня зовут Мэтт”, - сказал я, сделал паузу и начал сначала. “Меня зовут Мэтт, ” сказал я, “ и я алкоголик”.


И случилось самое ужасное. Я начал плакать.


Об авторе


Плодовитый автор более пятидесяти книг и многочисленных рассказов, Лоуренс Блок - американский гроссмейстер по написанию детективов, четырехкратный лауреат премий Эдгара Аллана По и Шеймуса, а также лауреат литературных премий Франции, Германии и Японии. Блок - набожный житель Нью-Йорка, который большую часть своего времени проводит в путешествиях.


Посетите www.AuthorTracker.com для получения эксклюзивной информации о вашем любимом авторе HarperCollins.


Книги Лоуренса Блока


Романы Мэтью Скаддера


Грехи отцов • Время убивать и созидать • Посреди смерти • Удар в темноте • Восемь миллионов способов умереть • Когда закроется Священная мельница • На переднем крае • Билет на кладбище • Танец на бойне • Прогулка среди надгробий • Дьявол знает, что ты мертв • Длинная очередь мертвецов • Даже нечестивые • Все умирают • Надеются умереть


Тайны Берни Роденбарра


Грабителям выбирать не приходится • Взломщик в шкафу • Взломщик, который любил цитировать Киплинга • Грабитель, который изучал Спинозу • Грабитель, который рисовал как Мондрайн • Грабитель, который обменял Теда Уильямса • Грабитель, который думал, что он Богарт • Грабитель в библиотеке • Грабитель во ржи


Приключения Эвана Таннера


Вор, который не мог уснуть • Отмененный чешский • Двенадцать свингеров Таннера • Двое за Таннера • Тигр Таннера • Вот идет герой • Я, Таннер, Ты, Джейн • Таннер на льду


Дела Чипа Харрисона


Без очков • Чип Харрисон снова забивает • Поцелуй с убийством • Каперсы с тюльпанами Топлесс


Другие Романы


После первой смерти • Ариэль • Поцелуй труса • Смертельный медовый месяц • Девушка с длинным зеленым сердцем • Список жертв • Наемный убийца • Мона • Не вернусь к тебе домой • Случайное блуждание • Рэббит Рональд - грязный старик • Специалисты • Такие люди опасны • Триумф зла • Вы могли бы назвать это убийством


Сборник коротких рассказов


Иногда они кусаются • Как ягненок на заклание • Иногда на тебя нападает медведь • Эренграф для защиты • На одну ночь • Потерянные дела Эда Лондона


Сборники


Смертельный круиз • Выбор мастера • Вступительные броски • Выбор мастера 2 • Говоря о похоти • Говоря о жадности • Вступительные броски 2


Книги для писателей


Пишу роман от сюжета до печати • Лгу ради удовольствия и выгоды • Пиши ради своей жизни • Паук, сплети мне паутину


Войдите в мир Мэтью Скаддера Лоуренса Блока


Лоуренс Блок широко признан как фанатами, так и рецензентами как один из лучших авторов детективов, работающих сегодня. Он также один из самых плодовитых, и его разнообразные серии — от беззаботных выходок Берни-взломщика до крутых размышлений Келлера—наемного убийцы - впечатлили читателей своей универсальностью. Он является гроссмейстером "Писателей детективов Америки" и многократным лауреатом премий Эдгара, Шеймуса и Мальтийского сокола.


Возможно, самым интригующим героем Блока является глубоко ущербный и высоконравственный бывший полицейский, выздоравливающий алкоголик и нелицензированный частный детектив Мэтью Скаддер. Скаддер ходит по грязным улицам Нью-Йорка почти тридцать лет, и за это время многое изменилось как с этим мрачным героем, так и с городом, который он называет домом. Но он по-прежнему сложный детектив, который заставил The Wall Street Journal сказать: “Блок сделал что-то новое и замечательное с романом о частном детективе”, а Джонатана Келлермана воскликнуть: “Романы Мэтью Скаддера - одни из лучших детективных книг, написанных в этом столетии”.


Читайте дальше и окунитесь в мир Скаддера . . .


Грехи отцов


Tпроститутка была молодой, симпатичной ... и мертвой, зарезанной в квартире в Гринвич-Виллидж. Убийца, сын священника, уже пойман и стал самоубийцей в тюрьме. Дело закрыто, насколько это касается полиции Нью-Йорка. Но отец жертвы хочет, чтобы дело было открыто заново — он хочет понять, как его умная маленькая девочка пошла не так и что привело к ее ужасной смерти. Вот тут-то и вступает в игру Мэтью Скаддер. На самом деле он не детектив, у него нет лицензии, но он будет расследовать проблемы в качестве одолжения другу, и иногда друзья компенсируют ему это. Сильно пьющий и меланхоличный человек, бывший полицейский верит в проведение углубленного расследования, когда ему за это платят, но он не видит здесь никакой надежды — дело закрыто, и он не собирается узнавать о жертве ничего такого, что не разобьет сердце ее отца.


Но дело "открыто и закрыто" оказывается сложнее, чем кто-либо предполагал. Задание несет в себе безошибочный запах подлости и извращений, и оно заманивает Скаддера в грязный мир фальшивой религии и кровожадной похоти, где дети должны умирать за самые тайные, невыразимые грехи своих родителей.


Время убивать и созидать


SРаботавший в торговом центре табурет Джейк “Прядильщик” Яблон нажил много новых врагов, когда сменил карьеру с информатора на шантажиста. И чем больше “клиентов”, как он полагал, тем больше денег — и тем больше людей жаждут увидеть его мертвым. Итак, он жаден, но напуган, и он обращается к своему старому знакомому Мэтью Скаддеру, который платил ему за информацию еще во времена, когда Скаддер был полицейским. Скаддер - это его страховой полис — если что-нибудь случится с “Прядильщиком”, Скаддер может проверить людей, которые хотели его смерти.


Никто не слишком удивляется, когда голубя находят плавающим в Ист-Ривер с проломленным черепом. Шантаж - опасное занятие. Что еще хуже, никого это не волнует — кроме Мэтью Скаддера. Неофициальный частный детектив - это не добросовестный ангел-мститель. Но он готов рискнуть собственной жизнью и конечностями, чтобы противостоять самым убийственно агрессивным меткам Спиннера. Работа есть работа, в конце концов, и Скаддеру заплатили за поиск убийцы — жертвой ... авансом.


Посреди смерти


JЭрри Бродфилд думает, что он хороший полицейский. Но теперь его обвинили в вымогательстве - и его бывшие приятели из полиции Нью-Йорка хотели бы видеть его лежащим на плите морга за то, что он пожаловался комитету по борьбе с коррупцией в полиции. Внезапно у него появляется куча врагов, а когда в его квартире обнаруживается мертвая девушка по вызову, его проблем становится еще больше.


Бродфилд кричит “подстава”, но ему никто не верит — кроме бывшего полицейского, а ныне рядового без лицензии Мэтью Скаддера. Поскольку Бродфилд стал предателем, ни один коп не собирается помогать Скаддеру в этом расследовании, так что Скаддер предоставлен сам себе. Но найти убийцу среди подлых связей стукача-копа будет так же сложно, как налить холодного пива в ад — где некоторые враги Бродфилда хотели бы видеть Скаддера, если он вляпается слишком глубоко.


Удар в темноте


Nпрошло много лет с тех пор, как убийца нанес последний удар — девять лет с тех пор, как маньяк, вооруженный ледорубом, жестоко зарезал восемь беспомощных молодых женщин. След остыл, и книга была неофициально закрыта из-за серийного убийцы, который перестал убивать. Но теперь “Ледоруб” признался - но только в семи убийствах. Он не только отрицает восьмой, у него неопровержимое алиби.


Семья Барбары Эттингер почти смирилась с тем, что молодая женщина стала жертвой случайного убийства. Теперь они должны смириться с шокирующим открытием, что не только ее смерть была замаскирована под дело рук серийного убийцы, но и ее убийцей, возможно, был кто-то, кого она знала и кому доверяла. Мэтью Скаддера наняли, чтобы он наконец-то отдал ее убийцу в руки правосудия, направив безжалостного детектива по следу смерти, которая почти десять лет не раскрыта, в поисках злобного убийцы, который либо давно ушел, давно мертв ... , либо терпеливо ждет, чтобы убить снова.


Восемь миллионов способов умереть


NОбоди лучше Мэтью Скаддера знает, как низко может пасть человек в грязном городе Нью-Йорке. Молодая проститутка по имени Ким тоже это знала — и она хотела уйти. Возможно, Ким не заслуживала той жизни, которую ей уготовила судьба. Она, конечно, не заслуживала своей смерти.


Бывший полицейский-алкоголик, ставший рядовым, должен был защитить ее, но кто-то изрезал ее в клочья на разрушающемся прибрежном пирсе. Теперь поиск убийцы Ким станет наказанием Скаддера. Но в прошлом убитой проститутки скрываются смертельные секреты, которые гораздо грязнее, чем ее профессия. И в этом жестоком и опасном городе есть много способов умереть — некоторые быстрые и жестокие ... а некоторые мучительно медленные.


Когда закроется Священная мельница


T1970-е годы были мрачными днями для Мэтью Скаддера. Бывший полицейский из Нью-Йорка, он утопил свою карьеру в выпивке. Теперь он пропивал свою жизнь в череде захудалых заведений, которые открывались рано и закрывались поздно, сводясь к оказанию платных “услуг” дружкам, которые собирались выпить с ним.


Однако в уединенном месте, как и во многих других, появляется возможность: шанс помочь владельцу ginmill вернуть украденные, подделанные финансовые отчеты и оправдать собутыльника, обвиняемого в убийстве своей жены. Но когда случаи переплетаются опасным и тревожным образом — подобно кошмарным образам пьяного бреда — Скаддеру пора сменить приоритеты на трезвость ... и остаться в живых.


На переднем крае


Pаула Хельдтке была милой девушкой из Индианы, которая приехала в Нью-Йорк, чтобы стать актрисой, и исчезла. Ее отец хотел, чтобы Скаддер нашел ее. Эдди Данфи был мелким хулиганом, пытавшимся бросить пить, который хотел, чтобы Скаддер спонсировал его в AA. Бывший полицейский, бывший пьяница, бывший невиновный Мэтью Скаддер пытается оставаться трезвым в городе, сошедшем с ума, но он попытается дать отцу Полы и Эдди то, что им нужно.


Но Эдди оказывается мертвым, очевидно, в результате ужасного несчастного случая. И Паула, возможно, тоже мертва — ее холодный след приводит Скаддера в обжигающую жару темной части города под названием Адская кухня. Все, чего хочет Скаддер, - это найти прямой выход из беды, но на дороге, по которой он идет, все, что он может легко найти, - это смерть.


Билет на кладбище


Mпо крайней мере, Скаддер знал, что Джеймс Лео Мотли был самым опасным типом человека: тем, кто причиняет людям боль ради удовольствия. Итак, двенадцать лет назад Скаддер, тогда полицейский, солгал присяжным, чтобы отправить Мотли за решетку.


Но теперь гениальный психопат на свободе — и Скаддер должен заплатить. Друзья и бывшие любовники, даже незнакомцы, которым посчастливилось носить фамилию Скаддер, оказываются мертвыми, потому что мстительный маньяк не успокоится, пока не загонит своего врага обратно в бутылку ... а затем в могилу.


Танцы на бойне


Япо мнению Мэтта Скаддера, деньги, власть и положение никого не ставят выше морали и закона. Теперь, в этом романе, удостоенном премии Эдгара, бывшего полицейского и нелицензированного частного детектива наняли, чтобы доказать, что светский человек Ричард Турман организовал убийство своей красивой беременной жены.


В годы запоя Скаддер оставлял частичку своей души в каждом захудалом уголке Большого яблока. Но этот случай более порочный и потенциально более разрушительный, чем все, что он испытал, барахтаясь в городских глубинах. Потому что это расследование ведет Скаддера в пугающий грандиозный тур по преступному миру секс-индустрии Нью-Йорка, где невинная молодая жизнь - просто товар, который можно купить и извратить ... а затем уничтожить.


Прогулка среди надгробий


A Новое поколение предпринимательских монстров открыло магазин в большом городе. Безжалостные, изобретательные убийцы, они охотятся на близких тех, кто живет вне закона, зная, что преступники никогда не обратятся в полицию, какой бы жестокой ни была угроза. Таким образом, необходимо изучить другие пути достижения справедливости, и именно здесь на помощь приходит бывший полицейский, ставший p.i. Мэтью Скаддер.


Скаддер не испытывает любви к наркоторговцам и разносчикам ядов, которые сейчас нуждаются в его помощи. Тем не менее, он полон решимости сделать все возможное, чтобы вывести из бизнеса неуловимую пару вымогателей-убийц, ибо они используют невинных для подпитки своего ужасного предприятия.


Дьявол знает, что ты мертв


Яв этом городе мало смысла и нет правил. Те, кто летает выше всех, часто терпят крушение сильнее всех — как успешный молодой Гленн Хольцманн, случайно сбитый с ног невменяемым бродягой в угловой телефонной будке на Одиннадцатой авеню. Нелицензионный редактор Мэтт Скаддер считает, что Хольцман просто оказался не в том месте не в то время. Другие думают иначе — например, Томас Садеки, брат сумасшедшего ветерана Вьетнама, обвиняемого в убийстве, который хочет, чтобы Скаддер доказал невиновность его брата.


Но никто по-настоящему не виноват в этом безжалостном мегаполисе, включая Мэтью Скаддера, чье любопытство и самоотверженность приводят его в темные, неизведанные уголки собственного сердца ... и к страстям и откровениям, которые могут разрушить все, что он любит.


Длинная череда мертвецов


Aв задней комнате шикарного ресторана на Манхэттене ежегодно собирается древнее братство, братство, созданное тайно, чтобы праздновать жизнь, чествуя своих умерших. Но последние три десятилетия не были добры к Клубу 31. Мэтью Скаддер — бывший полицейский, бывший выпивоха — познал смерть во всех ее ипостасях, вот почему его попросили расследовать сбивающую с толку тридцатилетнюю череду самоубийств и подозрительно случайных несчастных случаев, которые поредели в этой очень избранной группе джентльменов.


Но у Скаддера свои проблемы со смертностью, потому что это город, который безжалостно питается ничего не подозревающими - и даже могущественные и те, кто им служит, являются легкой добычей. Здесь слишком много секретов и слишком много мест, где невыносимо терпеливый серийный убийца может спрятаться ... и ждать ... и нанести удар.


Известная книга "Нью-Йорк Таймс"


Даже злые


Mпо крайней мере, Скаддер знает, что правосудие - неуловимый товар в большом городе, где безобидный человек может быть застрелен в общественном месте, в то время как преступники свободно разгуливают через дыры в потрепанной правовой системе. Но теперь линчеватель бродит среди миллионов, казня тех, кто, по его мнению, заслуживает смерти. Он называет себя “Воля народа”, гениальный серийный убийца, который объявляет о своих конкретных убийственных намерениях средствам массовой информации, прежде чем осуществить свои угрозы. Растлитель малолетних, дон мафии, яростный противник абортов, даже защищенные и неприкасаемые безжалостно уничтожаются последним знаменитым мстителем Нью-Йорка.


Скаддер знает, что никто не невиновен - но кто из нас имеет право играть в Бога? Этот вопрос будет преследовать новоиспеченного полицейского в его путешествии по унылым серым городам в поисках здравомыслия в городском безумии ... и пугающе эффективного убийцы, способного совершить невозможное.


Все умирают


Matt Scudder наконец-то ведет комфортную жизнь. Уровень преступности падает, а фондовый рынок растет. Джентрификация приукрашивает старый район. Улицы Нью-Йорка больше не выглядят такими убогими.


Затем начинается настоящий ад.


Скаддер быстро обнаруживает, что ухоженные тротуары такие же убогие, как всегда, — темные, покрытые песком и запятнанные кровью. Он живет в мире, где прошлое - это минное поле, настоящее - зона военных действий, а будущее - открытый вопрос. Это мир, где нет ничего определенного и никто не в безопасности, случайная вселенная, где ничье выживание нельзя считать само собой разумеющимся — даже его собственное. Мир, где умирают все.


Известная книга New York Times и Publishers Weekly


НАДЕЮСЬ УМЕРЕТЬ


Криминальный роман Мэтью Скаддера


Когда в результате жестокого вторжения в дом погибает известная семейная пара Манхэттена, у всего города перехватывает дыхание. Несколько дней спустя их убийцы оказываются мертвыми за запертой дверью в Бруклине. Один убил своего партнера, затем себя.


Город вздыхает с облегчением. Копы закрывают дело.


Частный детектив Мэтт Скаддер и его жена находились в одной комнате с этой парой всего за несколько часов до их смерти, и, несмотря на это, Скаддер втянут в это дело. Чем пристальнее он смотрит, тем больше он чувствует присутствие третьего человека, кукловода, который манипулировал двумя своими сообщниками, а затем перерезал их нити, когда покончил с ними.


Злодей, который маячит в тени, хладнокровен и дьявольски коварен, убивая ради удовольствия и прибыли. Никто, кроме Скаддера, даже не подозревает о его существовании - и он еще не закончил убивать.


Он только начинает . . .


Испуганная проститутка по имени Ким попросила частного детектива Мэтью Скаддера помочь ей уйти из "той жизни”. Теперь она мертва, изрезана на куски в высотном отеле. Найти ее убийцу будет наказанием Скаддера. Но в прошлом Ким скрываются смертельные секреты, которые гораздо грязнее, чем ее ремесло, — и много способов умереть в этом жестоком и опасном городе.


ДАЖЕ ЗЛО

ЛОУРЕНС БЛОК


1


Во вторник вечером в августе я сидел в гостиной с Ти Джеем, смотрел, как двое парней бьют друг друга по одному из испаноязычных кабельных каналов, и наслаждался свежим воздухом больше, чем дракой. Волна жары мучила город две недели и, наконец, закончилась на выходных. С тех пор у нас было три прекрасных дня с ярко-голубым небом, низкой влажностью и температурой за семьдесят градусов. Вы бы назвали это идеальной погодой в любом месте; посреди нью-йоркского лета это можно было назвать только чудом.


Я провел день, пользуясь погодой, гуляя по городу. Я вернулся домой и принял душ как раз вовремя, чтобы упасть в кресло и позволить Питеру Дженнингсу объяснить мне мир. Элейн присоединилась ко мне на первые пятнадцать минут, а затем пошла на кухню, чтобы приступить к ужину. TJ зашел как раз в то время, когда она добавляла макароны в кипящую воду, настаивая на том, что он не голоден и все равно не может долго оставаться. Элейн, которая уже слышала эту песню раньше, тут же удвоила рецепт, и Ти Джей поддался на уговоры взять тарелку и несколько раз почистить ее.


«Беда в том, — сказал он ей, — что ты слишком хорошо готовишь. Теперь я жду, чтобы прийти, пока время приема пищи не придет и не уйдет. Я не остерегусь, я буду толстой».


У него есть пути. Он беспризорник, худощавый и гибкий, на первый взгляд неотличимый от любого из молодых чернокожих, которых вы увидите слоняющимися по Таймс-сквер, торгующими шиллингами у торговцев монте, проворачивающими аферы, ищущими способ отмазаться или просто получить по. Он намного больше, чем это, но, насколько я знаю, многие из них могут быть чем-то большим, чем кажется на первый взгляд. Он тот, кого я знаю; с остальными я вижу только то, что на поверхности.


И собственная поверхность TJ, если на то пошло, склонна меняться, подобно хамелеону, вместе с его окружением. Я видел, как он легко перешел от уличной хип-хоп речи к акценту Brooks Brothers, который был бы уместен в кампусе Лиги плюща. Его прическа тоже менялась за те несколько лет, что я его знаю, начиная от афро в старом стиле и заканчивая различными вариантами фейда с высоким верхом. Год или около того назад он начал помогать Элейн в ее магазине и сам решил, что добрее и мягче будет лучше. С тех пор он держит ее относительно короткой, в то время как его одежда варьируется от опрятных нарядов, которые он носит на работу, до откровенных нарядов, которые они предпочитают на Deuce. В этот вечер он был одет для успеха в брюки цвета хаки и рубашку на пуговицах. Днем или двумя назад, когда я видел его в последний раз, он представлял собой видение в мешковатых камуфляжных брюках и расшитой блестками куртке.


«Хотелось бы, чтобы они говорили по-английски», — пожаловался он. «Почему они должны говорить по-испански?»


— Так лучше, — сказал я.


— Ты говоришь мне, что знаешь, о чем они говорят?


«По слову тут и там. В основном это просто шум».


— И вот как тебе это нравится?


— Англоговорящие дикторы слишком много говорят, — сказал я. «Они боятся, что зрители не смогут понять, что происходит, если они не будут болтать все время. И они говорят одно и то же снова и снова. «Он недостаточно усердно работает, чтобы установить левый джеб». Я не думаю, что видел пять боев за последние десять лет, когда бы диктор не заметил, что боец должен больше использовать джеб. Должно быть, это первое, чему их учат в радиошколе».


«Может быть, этот чувак говорит то же самое по-испански».


«Возможно, так оно и есть, — согласился я, — но поскольку я понятия не имею, что он говорит, это не может действовать мне на нервы».


— Ты когда-нибудь слышал о немых, Ньют?


"Не то же самое. Тебе нужен шум толпы, нужно слышать удары».


«Эти двое приземлились не так уж и много».


— Во всем виноват тот, что в синих шортах, — сказал я. «Он недостаточно усердно работает, чтобы установить левый джеб».


Тем не менее, он сделал достаточно, чтобы выиграть предварительный раунд из четырех, получив решение и серию небрежных аплодисментов толпы. Следующим на карте был десятираундовый бой в полусреднем весе, классический поединок быстрых и легких ударов молодежи против сильного панчера, который на пару лет старше своего расцвета. Старик — кажется, ему было всего тридцать четыре года — смог оглушить парня, когда тот попал точно, но годы несколько замедлили его, и он чаще промахивался, чем попадал. В свою очередь, парень обрушил на него шквал ударов, от которых не было толку.


«Он довольно ловкий», — сказал TJ после пары раундов.


— Жаль, что у него нет удара.


«Он просто держится за тебя, изматывает тебя. Тем временем он накапливает очки. Другой чувак, он с каждым раундом устает все больше.


«Если бы мы понимали по-испански, — сказал я, — мы могли бы слушать диктора, говорящего примерно то же самое. Если бы я ставил на этот бой, я бы поставил на старика».


«Нет ничего удивительного. Вы, древние чуваки, должны держаться вместе. Думаешь, нам нужно что-то из этого здесь?


«Вот это» — так называлась линейка товаров в каталоге Gehlen. Компания Gehlen — это подразделение в Элирии, штат Огайо, предлагающее электронное шпионское оборудование, оборудование для прослушивания чужих телефонов и офисов, оборудование для защиты собственных телефонов и офисов от прослушивания. Любопытно, что все предприятие имеет биполярное качество; они, в конце концов, продвигают половину своей линии как защиту от другой половины, а копия каталога продолжает менять философских лошадей на полпути. «Знание — сила», — уверяют они вас на одной странице, а двумя страницами позже отстаивают «ваше основное право — право на личную и корпоративную неприкосновенность частной жизни». Взад и вперед бушует спор, от «Вы имеете право знать!» до «Держите их носы подальше от ваших дел!»


Где, вы должны задаться вопросом, лежат симпатии компании? Учитывая, что их тезка была легендарным главой немецкой разведки, я полагал, что они с радостью продадут что угодно кому угодно, стремясь только увеличить свои продажи и максимизировать свою прибыль. Но увеличит ли какой-либо из их товаров мои продажи или прибыль?


«Я думаю, что мы, вероятно, сможем обойтись без него», — сказал я TJ.


«Как мы собираемся поймать Уилла без всех новейших технологий?»


"Не были."


— Потому что он не наша проблема?


— Насколько я могу судить, нет.


«Чувак, это проблема всего города. Все, о чем они говорят, куда бы вы ни пошли. Будет то и будет то».


«Сегодня он снова попал в заголовки «Пост», — сказал я, — и у них не было никаких новостей, подтверждающих это, потому что с прошлой недели он ничего не делал. Но они хотят, чтобы он оставался на первой полосе, чтобы продавать газеты, поэтому история была о том, как нервничает город, ожидая, что что-то произойдет».


— Это все, что они написали?


«Они попытались поместить это в исторический контекст. Другие безликие убийцы, поразившие общественное воображение, такие как «Сын Сэма».


«Измени», — сказал он. «Разве никто не болел за Сына Сэма». Он щелкнул пальцем по иллюстрации в каталоге Гелена. «Мне нравится этот телефон с изменяемым голосом, но теперь вы видите их повсюду. Они даже получили их в Radio Shack. Это может быть лучше, цена, которую они берут за это. Те, что в Radio Shack, дешевле».


"Я не удивлен."


— Уиллу это могло бы пригодиться, если бы он начал звонить по телефону вместо того, чтобы посылать письма.


«В следующий раз, когда я увижу его, я передам это предложение».


— Я чуть не купил себе его на днях.


"Зачем? Тебе не хватает репертуара голосов?


«Все, что у меня есть, — это акценты, — сказал он. «Что это делает, так это меняет высоту тона».


«Я знаю, что он делает».


«Так что ты можешь звучать как девочка или как маленький ребенок. Или, если вы были девушкой с самого начала, вы можете говорить как мужчина, чтобы извращенцы не говорили с вами грязно. Будет весело дурачиться с чем-то подобным, только будь как ребенок с игрушкой, не так ли? Одна-две недели, и ты израсходуешь всю новинку, выбросишь ее в шкаф и попросишь маму купить тебе что-нибудь еще.


— Думаю, нам это не нужно.


Он закрыл каталог и отложил его в сторону. — Не нужно ничего из этого, — сказал он. «Насколько я вижу. Ты хочешь знать, что нам нужно, Рид, я уже говорил тебе об этом.


"Больше чем единожды."


— Компьютер, — сказал он. — Но ты не хочешь его получить.


"Один из этих дней."


"Да правильно. Ты просто боишься, что не будешь знать, как им пользоваться.


«Это тот же самый страх, — сказал я, — который удерживает людей от прыжков с самолетов без парашютов».


«Во-первых, — сказал он, — ты можешь научиться. Ты не такой старый.


"Спасибо."


— Во-вторых, я мог бы сделать это для тебя.


«Умение проходить видеоигры, — сказал я, — это не то же самое, что компьютерная грамотность».


«Они не обязательно так далеко друг от друга. Ты член Конгов? Видеоигры — это то, с чего они начинали, и где они сейчас?»


— Гарвард, — признался я. Конги, их настоящие имена Дэвид Кинг и Джимми Хонг, были парой хакеров, посвятивших себя исследованию внутренностей компьютерной системы телефонной компании. Они были старшеклассниками, когда TJ представил их мне, а теперь они были в Кембридже и занимались бог знает чем.


— Вы помните, какую помощь они нам оказали?


«Ярко».


— Сколько раз ты говорил, что хотел бы, чтобы они все еще были в городе?


«Раз или два».


— Не раз и не два, Брайс. Много раз».


"Так?"


«У нас был компьютер, — сказал он, — я мог достать его, чтобы делать то же самое, что и они. Кроме того, я мог бы делать все законные вещи, выкапывая мусор за пятнадцать минут, который вы тратите на поиски в библиотеке целый день.


— Откуда ты знаешь, как это сделать?


«У них есть курсы, которые вы можете пройти. Не для того, чтобы научить вас делать то, что умеют Конги, а всему остальному. Они сажают тебя за станок и учат».


«Ну, на днях, — сказал я, — может быть, я пройду курс».


«Нет, я возьму курс, — сказал он, — и после того, как я научусь, я смогу научить вас, если вы хотите учиться. Или я могу заняться компьютерной частью, как скажешь».


«Я решаю, — сказал я, — потому что я босс».


"Верно."


Я хотел было сказать что-то еще, но боец-ветеран выбрал именно этот момент, чтобы нанести удар справа сверху, который поймал парня на баттоне и оторвал от него ноги. Парень все еще шатался на кегли после счета до восьми, но до конца раунда оставалось всего полминуты. Старший боец гонялся за ним по всему рингу и несколько раз догнал его, но парню удалось устоять на ногах и выдержать раунд.


Они не стали прерываться на рекламу у звонка, вместо этого предпочитая держать камеру в углу молодого бойца, пока его секунданты работали над ним. Дикторы могли многое сказать о том, что нам показывали, но говорили они это по-испански, так что нам не приходилось обращать на это внимания.


— Насчет того компьютера, — сказал ТиДжей.


"Я подумаю об этом."


— Черт, — сказал он. «Если бы вы продали это следующим, и старик должен был нанести удачный удар и прервать поток. Почему он не мог подождать раунд?


«Он был просто одним стариком, заботящимся об интересах другого», — сказал я. — Мы, старики, такие.


— Этот каталог, — сказал он, размахивая им. «Вы случайно не видели вот этот прицел ночного видения? Приехал из России или откуда-то еще».


Я кивнул. По словам людей Гелена, это было издание Советской Армии, и, по-видимому, оно позволяло мне читать мелкий шрифт на дне заброшенной угольной шахты.


«Не понимаю, для чего это нам нужно, — сказал он, — но вы могли бы повеселиться с чем-то вроде этого». Он отбросил каталог в сторону. «Развлекайся с большей частью этого дерьма. Это игрушки, вот и все».


«А что за компьютер? Игрушка побольше, чем другие?


Он покачал головой. — Это инструмент, Бьюэлл. Но почему я теряю дыхание, пытаясь достучаться до тебя?


— Почему?


Я думал, что мы можем увидеть нокаут в следующем раунде, но на полпути стало ясно, что этого не произойдет. Парень избавился от последствий нокдауна, а мой парень был медленнее, с трудом добиваясь того, чтобы его удары попадали туда, куда он хотел. Я знал, что он чувствует.


Зазвонил телефон, и Элейн подняла трубку в другой комнате. На экране телевизора мой парень отразил удар и вошел в бой.


Вошла Элейн с непроницаемым выражением лица. — Это для тебя, — сказала она. — Это Адриан Уитфилд. Хочешь перезвонить ему?»


— Нет, я поговорю с ним, — сказал я, вставая. «Интересно, чего он хочет».


Адриан Уитфилд был восходящей звездой, адвокатом по уголовным делам, у которого за последние пару лет появилось все больше высокопоставленных клиентов, и, соответственно, возросло внимание средств массовой информации. В течение лета я трижды видел его на экране телевизора. Роджер Эйлс предложил ему обсудить идею о том, что система присяжных устарела и подлежит замене. (В гражданских судах его позиция была условной, а в уголовных — категорической.) Затем он дважды встречался с Ларри Кингом, сначала чтобы рассказать о последнем звездном деле об убийстве в Лос-Анджелесе, а затем оспорить достоинства дела. смертная казнь. (Он был категорически против.) Совсем недавно я видел его вместе с Рэймондом Грулиоу в сериале «Чарли Роуз», все трое были увлечены серьезным обсуждением вопроса об адвокате как о популярной знаменитости. Hard-Way Ray поместил проблему в исторический контекст, рассказав несколько замечательных историй об Эрле Роджерсе, Билле Фаллене и Кларенсе Дэрроу.


Я выполнял некоторую работу для Уитфилда по рекомендации Рэя Грулиова, проверяя свидетелей и потенциальных присяжных, и он мне нравился достаточно, чтобы надеяться сделать больше. Он звонил мне по делу немного поздновато, но характер бизнеса таков, что звонят в любое время. Я не возражал против прерывания, особенно если это означало работу. До сих пор это было медленное лето. Это было не так уж и плохо, мы с Элейн смогли уехать на несколько длинных выходных за город, но я уже начал приставать. Знаки были видны в том, как я читал утренние газеты, одержимо интересуясь местными криминальными новостями и жаждая в них запутаться.


Я взял телефон на кухне и сказал: «Мэттью Скаддер», представившись тому, кто звонил от его имени.


Но он сделал это сам. — Мэтт, — сказал он. «Эдриан Уитфилд. Надеюсь, я не попал к вам в неудачное время.


«Я смотрел, как двое парней бьют друг друга», — сказал я. «Без особого энтузиазма ни с моей, ни с их стороны. Что я могу сделать для вас?"


"Это хороший вопрос. Скажи мне что-нибудь, а? Как я звучу?»


— Как ты говоришь?


— Мой голос не дрожит, не так ли?


"Нет."


— Я так не думал, — сказал он, — но так и должно быть. Недавно мне позвонили».


"Ой?"


— От того идиота из «Новостей», но, пожалуй, мне не следует его так называть. Насколько я знаю, он твой друг.


Я знал нескольких человек из Daily News. "Кто?"


«Марти Макгроу».


— Вряд ли друг, — сказал я. «Я встречался с ним один или два раза, но ни у одного из нас не было особого шанса произвести впечатление на другого. Сомневаюсь, что он помнил, и единственная причина, по которой я помню, это то, что я читал его колонку два раза в неделю уже не знаю, сколько лет».


— Разве он не бывает там три раза в неделю?


— Ну, обычно я не читаю новости по воскресеньям.


– Полагаю, у тебя слишком много дел с «Таймс».


— В общем, полный чернил.


«Разве это не что-то? Можно подумать, они могут напечатать эту проклятую газету, чтобы она не попала тебе в руки.


«Если они смогут отправить человека на Луну…»


"Ты сказал это. Вы можете поверить, что на Центральном вокзале есть газетный киоск, где продаются одноразовые белые перчатки из плиофильма, которые можно надевать, пока вы читаете эту чертову статью? Он перевел дыхание. «Мэтт, я избегаю сути, и я думаю, ты уже знаешь, в чем суть».


У меня была неплохая идея. — Полагаю, он получил еще одно из этих писем. От Уилла.


— От Уилла, да. И тема этого письма?


«Это должен быть один из ваших клиентов, — сказал я, — но я бы не хотел пытаться угадать, кто именно».


— Потому что они все такие уважаемые люди?


— Я бы просто понятия не имел, — сказал я. «Я не следил так внимательно за вашими делами, за исключением пары, над которой я работал. И я все равно не знаю, как работает разум Уилла.


«О, это интересный ум. Я бы сказал, что это работает очень хорошо, определенно достаточно хорошо для данной цели». Он сделал паузу, и я знал, что он собирался сказать, за мгновение до того, как он это сказал. «Он писал не об одном из моих клиентов. Он писал обо мне».


"Что он сказал?"


— О, много всего, — сказал он. — Я мог бы прочитать это тебе.


— У тебя есть письмо?


«Копия этого. Макгроу отправил мне это по факсу. Сначала он позвонил мне, прежде чем вызвать полицию, и отправил мне по факсу копию письма. На самом деле это было чертовски тактично с его стороны. Я не должен был называть его придурком».


— Ты этого не сделал.


— Когда я впервые упомянул его имя, я сказал…


— Ты назвал его идиотом.


— Ты прав. Ну, я не думаю, что он один из них, а если и является, то достойным представителем породы. Вы спросили, что сказал Уилл. «Открытое письмо Адриану Уитфилду». Посмотрим. — Вы посвятили свою жизнь тому, чтобы не дать преступникам попасть в тюрьму. Что ж, в этом он ошибается. Все они невиновны, пока их вина не доказана, и всякий раз, когда вина была доказана к удовлетворению присяжных, они попадали в тюрьму. И оставался там, если только я не мог добиться отмены по апелляции. В другом смысле, конечно, он совершенно прав. Большинство мужчин и женщин, которых я представлял, делали то, в чем их обвиняли, и я думаю, этого достаточно, чтобы сделать их виновными в глазах Уилла.


«Какие именно у него претензии к тебе? Разве он не считает, что обвиняемые имеют право на защиту?


«Ну, я не хочу читать вам все это, — сказал он, — и его позицию трудно точно выразить, но вы можете сказать, что он возражает против того факта, что я хорош в том, что делаю».


"Это все?"


— Это забавно, — сказал он. «Он даже не упоминает Ричи Воллмера, и это то, что заставило его начать».


— Верно, вы были адвокатом Фоллмера.


— Да, действительно, и я получил свою долю писем с ненавистью, когда ему удалось увернуться от правосудия, но здесь ничего не говорится о моей роли в том, чтобы его вытащить. Давайте, что он говорит. Он говорит, что я привлек полицию к суду, что вряд ли уникально с моей стороны. Наш общий друг Грулев всегда так делает. Часто это лучшая стратегия, когда подсудимый меньшинство. Он также говорит, что я предал жертву суду. Я думаю, он говорит о Наоми Тарлофф.


"Вероятно.'


— Возможно, вас удивит, что я кое-что передумал по поводу этого дела. Но это ни здесь, ни там. Я защищал мальчика из Элсворта, как умел, и даже в этом случае мне не удалось его отделать. Присяжные осудили маленького сукина сына. Он отбывает срок от пятнадцати до двадцати пяти на севере штата, но это не имеет отношения к приговору, вынесенному нашим другом Уиллом. Он говорит, что собирается убить меня».


Я сказал: «Я предполагаю, что Макгроу пошел прямо к копам».


«С самой короткой паузой, чтобы позвонить мне, а затем отправить мне это по факсу. На самом деле он сделал ксерокопию и отправил ее по факсу. Он не хотел испортить какие-либо вещественные доказательства, пропустив оригинал через свой факсимильный аппарат. Потом он позвонил в полицию, а потом я получил от них известие. У меня здесь было два детектива на час, и я могу назвать их идиотами, даже не принимая во внимание возможность того, что они ваши друзья. Были ли у меня враги? Были ли клиенты, которые были огорчены моими усилиями в их интересах? Ради всего святого, единственные озлобленные клиенты, которые у меня есть, — это те, кто за решеткой, где никто не должен о них беспокоиться, и менее всего я сам».


«Они должны спросить».


— Наверное, да, — сказал он, — но разве не очевидно, что у этого парня нет личных мотивов? Он уже убил четырех человек, а первого убил, потому что ему так сказал Марти МакГроу. Я не знаю, что принесло мне место в его дерьмовом списке, но не потому, что он думал, что я взял с него слишком много денег за то, что он не попал в тюрьму».


— Они предложили вам защиту?


«Они говорили о размещении охранника в моем приемном отделении. Я не вижу, к чему это приведет».


«Это не повредит».


— Нет, но и это не могло сильно помочь. Мне нужно знать, что делать, Мэтт. У меня нет опыта в этой области. Никто никогда не пытался меня убить. Ближе всего к этому я подошел пять или шесть лет назад, когда человек по имени Пол Масланд предложил дать мне по носу».


— Недовольный клиент?


«Угу. Биржевой маклер с высокомерием. Он обвинил меня в том, что я трахнул его жену. Господи, я был одним из немногих мужчин в западном Коннектикуте, кто не выстрелил в нее.


"Что случилось?"


«Он замахнулся и промахнулся, и пара парней схватила его за руки, и я сказал, черт с ним, и пошел домой. В следующий раз, когда я столкнулась с ним, мы оба вели себя так, как будто ничего и не было. Или, может быть, он не играл, потому что был изрядно пьян в ту ночь. Возможно, он ничего не помнил. Думаешь, мне следовало рассказать двум детективам о Поле?


— Если ты считаешь, что это письмо мог написать он.


— Это был бы ловкий трюк, — сказал он, — потому что бедняга мертв уже полтора года. Инсульт или сердечный приступ, не помню что, но он ушел через минуту, что бы это ни было. Сукин сын так и не понял, что его поразило. Не то что наш друг Уилл. Он гребаная гремучая змея, не так ли? Предупреждаю вас сначала, давая вам знать, что грядет. Мэтт, скажи мне, что мне делать.


"Что ты должен делать? Вам следует покинуть страну».


— Ты не серьезно, да? Даже если это так, это исключено.


Это меня не удивило. Я сказал: «Где ты? В вашем офисе?


«Нет, я выбрался оттуда, как только избавился от копов. Я в своей квартире. Вы никогда не были здесь, не так ли? Мы всегда встречались в центре. Я живу в… Боже, я подумал, не сказать ли мне об этом по телефону. Но если его телефон прослушивается, он должен знать, где он установлен, не так ли?


Вначале он спросил, дрожит ли его голос. Этого не было и до сих пор не было, но его тревога была очевидна по тому, как его разговор становился все более бессвязным.


Он сказал мне адрес, и я записал его. — Никуда не уходи, — сказал я. — Позвони своему швейцару и скажи, что ждешь посетителя по имени Мэтью Скаддер, и не отпускай меня до тех пор, пока я не покажу ему удостоверение личности с фотографией. И скажи ему, что я единственный гость, которого ты ждешь, и никого больше не пускай. И скажи ему, что это включает полицию.


"Хорошо."


«Пусть ваша машина проверяет ваши телефонные звонки. Не берите трубку, если не узнаете звонящего. Я сейчас приду.


К тому времени, как я закончил разговор по телефону, на ринге уже было два разных бойца, пара медлительных тяжеловесов. Я спросил, как прошел другой бой.


«Прошел дистанцию», сказал TJ. «Посмотрите — на минуту или две мне показалось, что я знаю, как говорить по-испански».


— Как это?


«Диктор на ринге. Он болтает, а я понимаю каждое слово, и я думаю, что это чудо, и в следующий раз ты увидишь меня в «Неразгаданных тайнах».


— Бой состоится в Миссисипи, — сказал я. «Диктор на ринге говорил по-английски».


— Да, ну, я это знаю. У меня вылетело из головы, когда я услышал весь этот испанский от дикторов. А потом, когда я услышал английский, я просто подумал, что это испанский, и я его понял. Он пожал плечами. «Молодой чувак принял решение».


«Это понятно».


«Эти двое, похоже, никуда не торопятся. Они просто не торопятся.


— Им придется сделать это без меня, — сказал я. — Мне нужно выйти ненадолго.


— Какое-то дело?


"Какой-то."


«Хочешь, я пойду за тобой, может, прикроешь спину?»


"Не этой ночью."


Он пожал плечами. — Но ты думаешь об этом компьютере.


— Я подумаю.


«У нас мало времени, если мы собираемся присоединиться к двадцатому веку».


«Я бы не хотел пропустить это».


— Вот как они поймают Уилла, знаешь ли. Компьютеры».


— Это факт?


— Введи все буквы, которые пишет дурак, в компьютер, нажми нужные клавиши, и он проанализирует слова, которые он использует, и скажет тебе, что этот лох — сорокадвухлетний белый мужчина скандинавского происхождения. У него не хватает двух пальцев на правой ноге, и он большой фанат «Джетс» и «Рейнджерс», а когда он был ребенком, мама отхлестала его за то, что он намочил постель.


— И все это они получат от компьютера.


— Все это и многое другое, — сказал он, ухмыляясь. — Как ты думаешь, они его поймают?


— Судебно-медицинская экспертиза, — сказал я. «Лабораторная работа на месте преступления и над письмами, которые он пишет. Я уверен, что они будут использовать компьютеры для обработки данных. В наши дни они используют их для всего».


"Все так делают. Все, кроме нас».


«И они отработают массу зацепок, — сказал я, — постучат во множество дверей и зададут множество вопросов, большинство из которых бессмысленны. И в конце концов он совершит ошибку, или им повезет, или и то, и другое. И они приземлятся на него.


"Наверное."


«Единственное, — сказал я, — надеюсь, они не задержат это слишком долго. Я бы хотел, чтобы они поторопились и схватили этого парня».


2


Все началось с одной газетной колонки. Конечно же, это был номер Марти Макгроу, и он был опубликован в «Дейли ньюс» в четверг в начале июня. Колонка Макгроу «С тех пор, как вы спросили» появлялась в этой газете каждый вторник, четверг и воскресенье. Это было неотъемлемой частью нью-йоркской бульварной журналистики в течение десяти или более лет, всегда с одним и тем же названием, хотя и не всегда в одни и те же дни или даже в одной и той же газете. За эти годы Макгроу несколько раз прыгал с корабля, переходя из News в Post и обратно, с промежуточной остановкой в Newsday.


«Открытое письмо Ричарду Воллмеру» — так Макгроу назвал эту конкретную колонку, и так оно и было. Воллмер был уроженцем Олбани, ему было немного за сорок, и у него был длинный список арестов за мелкие сексуальные преступления. А несколько лет назад его выслали за растление малолетних. Он преуспел в терапии, и его советник написал положительный отчет для его комиссии по условно-досрочному освобождению, и Воллмер вернулся в общество, поклявшись вести себя прилично и посвятить свою жизнь помощи другим.


Он переписывался с женщиной со стороны. Она ответила на его личное объявление. Я не знаю, что за женщина считает хорошей идеей обменяться письмами с каторжником, но Бог, кажется, сделал их много. Элейн говорит, что они сочетают низкую самооценку с комплексом мессии; Кроме того, по ее словам, это способ для них чувствовать себя сексуальными, даже не выходя из дома, потому что парень заперт там, где он не может к ним добраться.


Однако подруга по переписке Фрэнсис Нигли сбежала, и в Олбани не было ничего, к чему он хотел бы возвращаться, поэтому он приехал в Нью-Йорк и разыскал ее. Фрэнни была тридцатилетней помощницей медсестры, которая жила одна на Хейвен-авеню в Вашингтон-Хайтс с тех пор, как умерла ее мать. Она ходила на работу в Колумбийскую пресвитерианскую церковь, предлагала свои услуги в церкви и на благотворительных мероприятиях, кормила и заботилась о трех кошках и писала любовные письма добропорядочным гражданам, таким как Ричи Воллмер.


Она отказалась от переписки, когда к ней переехал Фоллмер. Он настаивал на том, чтобы быть единственным уголовником в ее жизни. Вскоре у нее не осталось времени ни на церковь, ни на общественную ассоциацию. Она по-прежнему хорошо заботилась о кошках. Ричи нравились коты, и все трое были от него без ума. Фрэнни сказала то же самое коллеге, который был встревожен ее дружбой с бывшим заключенным. «Ты знаешь кошек, — воскликнула она, — и как хорошо они разбираются в характерах. И они его очень любят».


Как и Фрэнни, которая так же хорошо разбиралась в характерах, как и ее кошки. Примечательно, что тюремная терапия не изменила сексуальную ориентацию ее мужчины, и он вернулся к соблазнению невинных. Он начал с того, что заманил мальчиков-подростков в квартиру на Хейвен-авеню обещанием секса с Фрэнни, показав им ее обнаженные полароидные снимки в качестве соблазна. (В ее плечах была сутулость, а черты лица казались бычьими, но в остальном она была вполне привлекательной женщиной с большой грудью и широкими бедрами.)


Она дала мальчикам то, что обещал им Ричи, неохотно или с энтузиазмом. Некоторые из ее гостей, вероятно, сами были в восторге, когда Ричи присоединился к вечеринке и изнасиловал их. Других не было, но какой у них был выход? Ричи был неуклюжим, сильным мужчиной, физически способным брать то, что он хотел, и впоследствии мальчики были скомпрометированы тем, что активно участвовали в первом этапе процесса.


Дела обострились. Фрэнни опустошила свой сберегательный счет и купила фургон. Соседи привыкли к тому, что Ричи моет и полирует ее на улице перед многоквартирным домом, явно гордясь своей новой игрушкой. Они не видели, как он устроил это внутри, с матрасом на полу и ремнями безопасности, прикрепленными к боковым панелям. Они ездили по городу, и когда добирались до подходящего места, Фрэнни ехала, а Ричи прятался сзади. Затем Фрэнни находила ребенка и уговаривала его (или ее, неважно) сесть в фургон.


Они отпустили детей, когда они закончили. Пока однажды не появилась маленькая девочка, которая не переставала плакать. Ричи нашел способ остановить ее, и они оставили тело в густом лесу в парке Инвуд-Хилл.


«Это было лучшее из всего, — сказал он ей. «На этом все, это как десерт после еды. Мы должны были прикончить их все это время».


— Ну, с этого момента, — сказала она.


«Выражение ее глаз в самом конце», — сказал он. "Иисус."


«Бедный малыш».


— Да, бедный малыш. Знаешь, чего я желаю? Я хочу, чтобы она была жива, чтобы мы могли повторить ее снова».


Достаточно. Они были животными — ярлык, который мы, как ни странно, навешиваем на тех членов нашего собственного вида, которые ведут себя невообразимо для любого из низших животных. Они нашли вторую жертву, на этот раз мальчика, и бросили его труп в полумиле от первой, и их поймали.


Об их вине не могло быть и речи, и дело должно было быть солидным, но по частям оно развалилось. Было множество доказательств, которые присяжные не увидели, показаний, которые они не могли услышать, потому что судья отбросил их по той или иной причине. Возможно, это не имело значения, потому что Фрэнни должна была признаться и дать показания против Ричи — они не были женаты, и не было никакой привилегии, которая помешала бы ей это сделать.


Когда она покончила с собой, это закончилось.


Дело против Ричи действительно было передано присяжным, но в нем было немного, и его адвокат, Адриан Уитфилд, был достаточно хорош, чтобы пробить в нем достаточно большие дыры, чтобы он мог пройти через них. Обвинение судьи было ближе всего к приказу об увольнении, и присяжным потребовалось всего полтора часа, чтобы вернуться с оправдательным приговором.


«Это было ужасно, — сказал репортеру один из присяжных, — потому что мы все были абсолютно уверены, что это сделал он, но обвинение этого не доказало. Мы должны были признать его невиновным, но в любом случае должен был быть способ запереть его. Как такого человека можно вернуть обратно в общество?»


Это то, что хотел знать Марти МакГроу. «Возможно, вы невиновны в глазах закона, — громогласно произнес он, — но вы так же виновны, как грех, в моих глазах и в глазах всех, кого я знаю, за исключением двенадцати мужчин и женщин, которых система вынуждает быть слеп, как сама Джастис…


«Таких, как ты, слишком много, — продолжал он, — которые проваливаются сквозь щели системы и делают мир плохим местом для жизни. И я должен сказать тебе, я хочу, чтобы Бог нашел способ избавиться от тебя. Закон Линча был адским способом управлять делами, и только дурак захочет вернуться к временам самосуда. Но вы весомый аргумент в пользу этого. Мы не можем вас тронуть, и мы должны позволить вам жить среди нас, как неистребимому вирусу. Ты не собираешься меняться. Тебе не помогут, да и такие парни, как ты, в любом случае ничем не помогут. Вы киваете и перетасовываете мошенников, советников и комиссии по условно-досрочному освобождению, и вы выскальзываете на улицы наших городов и снова охотитесь на наших детей.


— Я бы и сам тебя убил, но это не мой стиль, а у меня духу не хватает. Может быть, вы сойдете с тротуара и попадете под автобус. Если вы это сделаете, я с радостью вступлюсь в фонд защиты водителя автобуса, если они достаточно сумасшедшие, чтобы обвинить его в чем-либо. Надо бы ему медальку дать, а я бы и за это с удовольствием поучаствовал.


— А может, хоть раз в своей ужасной жизни ты станешь мужчиной и поступишь правильно. Ты мог бы взять реплику у Фрэнни и избавить себя от всех страданий. Я не думаю, что у тебя тоже хватит мужества, но, может быть, ты соберешься с духом, или, может быть, кто-нибудь протянет тебе руку помощи. Потому что, чему бы меня ни учили монахини в святом Игнатии, я ничего не могу поделать: я бы многое отдала, чтобы увидеть тебя с веревкой на шее, свисающей с ветки дерева, медленно-медленно извивающейся на ветру. ”


Это был классический Макгроу, и очень похоже на то, что удерживало таблоиды от найма его друг у друга за все более высокие зарплаты. Его колонка была, как кто-то сказал, одной из вещей, которые сделали Нью-Йорк Нью-Йорком.


Он пробовал свои силы в других задачах на протяжении многих лет, и не без успеха. За эти годы он опубликовал несколько научно-популярных книг, и, хотя ни одна из них не пользовалась большим успехом, все они были приняты с уважением. Пару лет назад он вел ток-программу на местном кабельном канале, но бросил ее после шестимесячного перерыва и ряда споров с руководством станции. Незадолго до этого он написал пьесу и фактически поставил ее на Бродвее.


Но именно своей колонной он оставил свой след в городе. У него был способ сформулировать гнев и нетерпение своих читателей, облекая их в лучшие слова, чем они могли бы выбрать, но ничем не жертвуя на пути прямолинейной ярости рабочих. Я помню, как читал колонку, которую он написал о Ричи Воллмере, и помню, что более или менее согласился с ней. Меня не слишком заботила пограничная справедливость, но временами она казалась лучше, чем отсутствие правосудия вообще. Я бы не хотел видеть толпу линчевателей, марширующих по улице, но если бы они остановились перед домом Ричи Воллмера, я бы не стал выбегать туда и пытаться их отговорить.


Не то чтобы я много думал о колонке. Как и все, я время от времени кивал в знак согласия, то и дело хмурился над этим упрощением или неудачным оборотом речи, думая про себя, что было бы совсем неплохо, если бы Ричи нашли свисающим с ветки или фонарный столб. И, как и все остальные, я перевернул страницу.


Почти все остальные.


Колонка вышла в четверг, а бульдогское издание газеты появилось на улице поздно вечером в среду. Вдобавок к восьми или десяти письмам в редакцию, два из которых позднее были взяты в «Голосе народа», в пятницу и субботу пришло еще пять писем, адресованных лично Макгроу. Один, от католика-мирянина из Ривердейла, напомнил Макгроу, что самоубийство является смертным грехом, и побуждать другого совершить такой поступок также греховно. Все остальные выразили согласие с колонкой в той или иной степени.


У Макгроу была стопка распечатанных открыток: «Дорогой _________, спасибо, что нашли время написать. Независимо от того, заботились ли вы о том, что я должен был сказать, я благодарен вам за то, что вы написали, и рад и горжусь тем, что вы являетесь читателем. Надеюсь, вы продолжите читать мои материалы по вторникам, четвергам и воскресеньям в Daily News». Не все, кто писал, указывали обратный адрес — некоторые даже не подписывались, — но те, кто писал, получали в ответ открытки с именами, написанными после «Дорогой», и написанным от руки комментарием в конце: «Спасибо!» или «Ты сказал это!» или «Хорошее замечание!» Он подписывал открытки, отправлял их по почте и забывал обо всем этом.


Одно из пяти писем заставило его задуматься. «Ваше открытое письмо Ричарду Фоллмеру носит резко провокационный характер, — начиналось оно. «Что делать, если система дает сбой? Недостаточно уйти, поздравляя себя с нашей приверженностью надлежащей правовой процедуре, даже когда мы заламываем руки из-за неудачного исхода инцидента. Наша система уголовного правосудия требует резервного копирования, отказоустойчивого устройства для исправления тех ошибок, которые являются неизбежным следствием несовершенной системы.


«Когда мы отправляем ракету в космос, мы строим ее из компонентов, предназначенных для поддержки других компонентов, которые могут выйти из строя. Мы допускаем возможность того, что какой-то непредвиденный фактор сдвинет его с курса, и встраиваем устройства для исправления любых подобных отклонений. Если мы регулярно принимаем такие меры предосторожности в космосе, можем ли мы делать меньше на улицах наших городов?


«Я утверждаю, что резервная система для нашей системы уголовного правосудия уже существует в сердцах и душах наших граждан, если у нас будет желание активировать ее. И я верю, что да. Вы являетесь проявлением этой коллективной воли, пишете колонку, которую написали. И я тоже во многом являюсь проявлением этой воли, воли народа.


«Ричард Воллмер скоро будет висеть на этом дереве. Это воля народа».


Письмо было грамотнее большинства, и оно было напечатано на машинке. Не все читатели Макгроу были клоунами и придурками, нацарапывающими свое одобрение мелом на коричневых бумажных пакетах, и он и раньше получал напечатанные и хорошо сформулированные письма, но они неизменно были подписаны и почти всегда имели обратный адрес. Это письмо было без подписи, и обратного адреса не было ни на самом письме, ни на конверте, в котором оно пришло. Он решил проверить, и на конверте было написано его имя и адрес газеты.


Подал и забыл.


В следующие выходные двое доминиканских детей на горных велосипедах промчались по крутой тропинке в парке Инвуд-Хилл. Один из них закричал своему другу, и они оба затормозили, как только оказались на достаточно ровном месте. — Джу видишь это? "Смотри что?" «На том дереве». — Какое дерево? «Это был парень, который висел на том дереве». «Ты сумасшедший, чувак. Ты что-то видишь, ты сумасшедший. — Нам нужно вернуться. «В гору? Значит, мы можем увидеть, как висит какой-то парень? "Ну давай же!"


Они вернулись, а мальчик ничего не видел. На толстом стволе дуба в десяти-пятнадцати ярдах от велосипедной дорожки действительно висел человек. Они остановили свои велосипеды и внимательно посмотрели на него, и одного из детей тут же вырвало. Повешенный был не очень красивым зрелищем. Его голова была размером с баскетбольный мяч, а шея длиной в фут вытянулась под его весом. Он не крутился медленно на ветру. Не было никакого ветра.


Это был, конечно же, Ричард Воллмер, и его нашли повешенным недалеко от того места, где были найдены обе его жертвы, и первой мыслью Макгроу было, что этот незаконнорожденный сукин сын действительно сделал то, что он велел ему сделать. . Он ощутил странное ощущение непрошеной силы, одновременно тревожащей и волнующей.


Но у Ричи была помощь. Его смерть наступила от удушья, так что он был жив, когда веревка обвилась вокруг его шеи, но, вероятно, был без сознания. Вскрытие показало, что его сильно били по голове и что на самом деле у него были черепно-мозговые травмы, которые могли бы оказаться смертельными, если бы кто-то не потрудился повесить его.


Макгроу не знал, что он чувствовал по этому поводу. Создавалось впечатление, будто его колонка подтолкнула какого-то впечатлительного еху к убийству; по крайней мере, убийца обратился к Макгроу за методом убийства. Это вызывало у него отвращение, и все же он едва ли мог заставить себя оплакивать смерть Ричи Воллмера. Поэтому он сделал то, к чему привык с годами. Он высказал свои мысли и чувства в колонке.


«Не могу сказать, что мне жаль, что Ричи Воллмера больше нет с нами», — написал он. — В конце концов, многие из нас остались сражаться, восемь миллионов и больше, и мне трудно утверждать, что качество жизни будет намного хуже, когда Ричи окажется в холодной холодной земле. Но мне не хотелось бы думать, что я или любой читатель этой колонки приложил руку к тому, чтобы поместить его туда.


«В каком-то смысле тот, кто убил Ричи Воллмера, оказал всем нам услугу. Фоллмер был монстром. Есть ли кто-нибудь, кто серьезно сомневается, что он снова убил бы? И разве теперь мы все не имеем права чувствовать облегчение, что он этого не сделает?


— И все же его убийца в то же время оказал нам медвежью услугу. Когда мы берем закон в свои руки, когда мы берем в свои руки власть над жизнью и смертью, мы ничем не отличаемся от Ричи. О, мы стали более добрыми и нежными Ричи Воллмерами. Наши жертвы заслуживают того, что получают, и мы можем сказать себе, что Бог на нашей стороне.


«Но насколько мы разные?


«За то, что публично желал его смерти, я должен извиниться перед миром. Я не извиняюсь перед Ричи, я ни на секунду не сожалею, что он ушел. Мои извинения всем остальным.


«Возможно, конечно, что человек или люди, выведшие Ричи, никогда не читали эту колонку, что они делали то, что делали, по своим собственным причинам, что они были его давними врагами со времен его заключения. Вот во что я хотел бы верить.


Макгроу навестили копы, что вполне предсказуемо. Он сказал им, что получил кучу писем с согласием и несогласием с его колонкой, но никто конкретно не предложил проследить за тем, чтобы его пожелания были выполнены. Полицейские не просили показать письма. Его колонка вышла, и на следующий день почта принесла второе письмо.


«Не вини себя, — прочитал Макгроу. «Может быть интересно обсудить, в какой степени ваша колонка побудила меня действовать, но поиск конечной причины любого явления в конечном счете бесплоден. Можем ли мы с большей уверенностью сказать, что Ричард Фоллмер своими чудовищными действиями заставил вас написать то, что вы написали, точно так же, как это заставило меня сделать то, что я сделал? Каждый из нас отреагировал — быстро, прямо, должным образом — на невыносимое положение дел, т. е. на сохраняющуюся способность детоубийцы свободно ходить среди нас.


«Или, говоря иначе, каждый из нас на мгновение воплощал коллективную волю жителей Нью-Йорка. Именно способность общества исполнять свою волю и есть, когда все сказано и сделано, подлинная сущность демократии. Это не право голоса или несколько свобод, предусмотренных Биллем о правах, а то, что нами управляют — или управляют собой — в соответствии с нашей коллективной волей. Так что не берите на себя ответственность за своевременную казнь Ричарда Воллмера. Если хотите, вините в этом самого Фоллмера. Или вините или хвалите меня, но когда вы это делаете, вы только вините или хвалите

«ВОЛЯ НАРОДА».


Один из копов оставил свою карточку, и Макгроу вытащил ее и потянулся за телефоном. Он набрал половину номера, когда прервал соединение и начал сначала.


Сначала он позвонил в городской отдел. Потом вызвал полицию.


«УБИЙЦА РИЧИ ОБНАРУЖАЕТСЯ» на следующий день кричал заголовок. Заглавная история под подписью Макгроу полностью воспроизводила письмо Уилла вместе с выдержками из первого письма и отчетом о ходе полицейского расследования. Истории на боковой панели включали интервью с психологами и криминалистами. Колонка Макгроу располагалась на четвертой странице под заголовком «Открытое письмо Уиллу». Суть в том, что Уилл, возможно, был оправдан в том, что он сделал, но все же он должен был сдаться.


Но этого не произошло. Вместо этого Уилл молчал, а полицейское расследование продолжалось и ни к чему не привело. Затем, примерно через неделю, в почте Макгроу появилось еще одно письмо от Уилла.


Он ожидал от Уилла большего и высматривал длинный конверт с напечатанным адресом и без обратного адреса, но на этот раз конверт был маленьким, а адрес был отпечатан шариковой ручкой, а обратный адрес был как Что ж. Так что он пошел вперед и открыл его. Он развернул единственный лист бумаги, увидел шрифт и подпись рукописным шрифтом и бросил письмо, как раскаленный камень.


«Открытое письмо Патрицио Салерно», — начиналось оно, и Макгроу продолжал читать виртуальную пародию на собственное открытое письмо Ричи Воллмеру. Пэтси Салерно был местным мафиози, главой одной из пяти семей и неуловимой целью расследования РИКО, который пережил бесчисленные попытки посадить его за решетку. Уилл подробно описал различные преступления Пэтси против общества. «Ваши собственные соратники неоднократно пытались избавить нас от вас», — написал он, имея в виду несколько покушений на жизнь Пэтси за эти годы. Далее он предложил Пэтси совершить первый общественный поступок в своей жизни, покончив с собой; в противном случае автор письма будет вынужден действовать.


«В некотором смысле, — заключил он, — у меня нет выбора в этом вопросе. Я, в конце концов, только

«ВОЛЯ ОБЩЕСТВЕННОСТИ»


История продала много газет. Никому не удалось взять интервью у Салерно, но его адвокат сделал хорошую копию, описав своего клиента как невиновного бизнесмена, которого правительство годами преследовало. Он увидел в этом последнем возмущении дальнейшее преследование; Либо Уилл был запущен в свой безумный крестовый поход ложью, которую правительство распространяло о Патрицио Салерно, либо на самом деле Уилла не было, и это была тщательно продуманная федеральная попытка раскрыть или сфабриковать новые доказательства против Пэтси. Он выдвинул последнюю возможность, отклонив от имени своего клиента предложение полиции Нью-Йорка о защите со стороны полиции.


«Представьте, что полицейские защищают Пэтси», — цитирует Post анонимного мудреца. — Было бы разумнее, если бы Пэтси защищала копов.


Эта история получила широкое распространение в местных газетах и на телевидении, но через несколько дней она начала стихать, потому что не было ничего, что могло бы ее поддерживать. Затем в воскресенье Пэтси ужинала в ресторане на Артур-авеню в Бронксе. Я не помню, что он ел, хотя таблоиды сообщали о еде курс за курсом. В конце концов он пошел в мужской туалет, и в конце концов кто-то пошел за ним, чтобы узнать, почему он так долго.


Пэтси растянулся на полу с парой футов рояльной проволоки на шее. Его язык свисал изо рта вдвое больше обычного, а глаза были выпучены.


Конечно, СМИ сошли с ума. На общенациональных ток-шоу выступали эксперты, которые обсуждали этику бдительности и особую психологию Уилла. Кто-то вспомнил номер из «Микадо» «У меня есть маленький список», и оказалось, что у каждого есть свой список «общественных преступников, которые вполне могут быть под землей», как было в песне Гилберта и Салливана. Дэвид Леттерман представил на рассмотрение Уилла список десяти лучших, в большинстве из которых фигурировали деятели шоу-бизнеса. (Ходили слухи, что было много закулисных дебатов о том, уместно ли ставить Джея Лено на первое место в списке; в любом случае, ночной соперник Леттермана не упоминался.)


Было немало людей, которые утверждали, что они Уилл, и пытались взять на себя ответственность за его действия. Полиция завела специальный телефонный номер для звонков по делу и получила предсказуемый избыток ложных заявителей и исповедников. Открытые письма различным гражданам, якобы написанные Уиллом, хлынули в редакцию новостей огромным потоком. Макгроу получил пару угроз расправой: «Открытое письмо Марти Макгроу… Это ты начал, сукин сын, а теперь твоя очередь…» цель может быть, и предложили своих рекомендуемых кандидатов.


Все были уверены в одном. Был бы третий. На двух никто не останавливался. Может один, может три. Но никто не остановился на двух.


Уилл не разочаровал, хотя его следующий выбор, возможно, многих удивил. Он озаглавил «Открытое письмо Розуэллу Берри», и далее он назвал ведущего городского активиста против абортов убийцей, которому не было предъявлено обвинение. «Ваша риторика снова и снова провоцировала насильственные действия со стороны ваших последователей, — заявил Уилл, — и по крайней мере в двух случаях прямым результатом была смерть. Взрыв в клинике на 137-й улице, убийство медсестры и врача на Ральф-авеню были бессмысленными убийствами. Оба раза вы говорили с обеих сторон рта, отмежевывались от действия, но почти аплодировали ему как средству для достижения цели и гораздо меньшему злу, чем аборт… Вы защищаете нерожденного, но ваш интерес к плоду заканчивается при рождении. Вы выступаете против контроля над рождаемостью, против полового воспитания, против любой социальной программы, которая может снизить спрос на аборты. Вы презренный человек и, по-видимому, безнаказанны. Но никто не может долго устоять против

«ВОЛЯ НАРОДА»


Берри не было в городе, когда письмо попало на стол Марти Макгроу. Он был в Омахе, возглавил массовую акцию протеста против клиники для абортов. «Я делаю работу Бога», — сказал он телекамерам. «Это Его воля, чтобы я продолжал, и я соберу это против так называемой воли людей в любой день». Другому интервьюеру он сказал, что какое бы дело Уилл ни имел с ним, придется подождать, пока он не вернется в Нью-Йорк, и он рассчитывал, что какое-то время пробудет в Омахе.


Божья воля. В АА нам советуют молиться только о познании Его воли и силе исполнить ее. Мой спонсор, Джим Фабер, сказал, что легче всего в мире узнать волю Божью. Вы просто ждете и смотрите, что происходит, и все.


Возможно, то, что делал Розуэлл Берри, действительно было Божьей работой, но, очевидно, не было Божьей воли, чтобы он продолжал. Он остался в Омахе, как и обещал, но когда вернулся в Нью-Йорк, он был в коробке.


Горничная нашла его в номере отеля «Омаха Хилтон». Его убийца, не лишенный чувства юмора, оставил его с вешалкой на шее.


Это, конечно, дело полицейского управления Омахи, но они приветствовали двух детективов полиции Нью-Йорка, которые вылетели, чтобы проконсультироваться с ними и обменяться информацией. Не было никаких доказательств, связывающих убийство Берри с убийствами Фоллмера и Салерно, кроме того, что Уилл упомянул его в своем открытом письме, и это оставляло место для предположения, что какой-то уроженец Омахана, возможно, подстрекаемый предложением Уилла, занимался этим вопросом. на местном уровне.


Следующее сообщение Уилла, отправленное, как и все остальные, Марти МакГроу, касалось этой идеи. — Я отправился в Омаху, чтобы свести счеты с мистером Берри? Или какой-то гражданин Омахи, возмущенный тем, что ему приходится мириться с нарушением городского равновесия Розуэллом Берри, взял дело в свои руки?


«Друг мой, какое это имеет значение? Какая может быть разница? Я сам ничто, как кто-то якобы сказал в несколько ином контексте. Через меня действует воля народа. Если действительно другая пара рук, кроме моей, вонзила нож в безжалостное сердце Розуэлла Берри, прежде чем опоясать его шею вешалкой, то размышлять о своей ответственности в этом вопросе так же бессмысленно, как и задумываться о том, насколько ваши собственные письма породили мои действия. Каждый из нас, в одиночку или вместе, помогает выразить

«НАРОДНАЯ ВОЛЯ»


Это было сделано ловко. Уилл не сказал, уехал ли он в Омаху, утверждая, что это не имеет значения так или иначе. При этом он в значительной степени уладил дело, намекнув на то, что Берри был зарезан. Власти Омахи подавили это. (Они хотели бы также спрятать вешалку для одежды, но она протекла, и символизм был слишком хорош, чтобы ожидать, что пресса будет держать это в тайне. Было легче сдержать работу ножа, потому что она не показывалась. до тех пор, пока Розуэлл Берри не оказался на столе для вскрытия. Он был убит единственной колотой раной в сердце, нанесенной одним ударом узколезвийного ножа или кинжала. Смерть наступила практически мгновенно, и о кровотечении не могло быть и речи. , вот почему поножовщина сначала не была замечена, и почему она не попала в газеты.)


Розуэлл Берри выглядел сложной мишенью. Он объехал полстраны, остановился в отеле с хорошей охраной, и его постоянно сопровождал отряд верных телохранителей, широкоплечих молодых людей в брюках чинос и белых рубашках с короткими рукавами, с короткой стрижкой. и неулыбчивые лица. («Головорезы для Иисуса», — назвал их один комментатор.) Было много предположений о том, как Уиллу удалось проскользнуть сквозь их ряды и войти и выйти из гостиничного номера их лидера.


— БУДЕТ-О-БЕГ? Пост задавался вопросом на своей первой полосе.


Но если Берри было трудно убить, следующий выбор Уилла был явно невозможен.


«Открытое письмо Джулиану Рашиду» было заголовком его следующего письма Макгроу, отправленного примерно через десять дней после его двусмысленной реакции на смерть Берри. В нем он обвинил сторонника превосходства чернокожих в разжигании расовой ненависти в целях самовозвеличивания. «Вы создали вотчину народного недовольства, — писал он. «Ваша сила питается ненавистью и горечью, которые вы создаете. Вы призвали к насилию, и общество, которое вы поносите, наконец готово обратить это насилие против вас».


Рашид впервые попал в центр внимания как штатный профессор экономики в Квинс-колледже. Тогда его звали Уилбур Джулиан, но он отказался от Уилбура и выбрал Рашида примерно в то время, когда начал формулировать свои теории. Смена имени не была частью обращения в ислам, а просто выражала его восхищение легендарным Харун-ар-Рашидом.


Его теории, которые он излагал в классе, несмотря на то, что они не имели явной связи с экономикой, утверждали, что черная раса была первоначальной человеческой расой, что черные основали потерянные цивилизации Атлантиды и Лемурии, что это была раса чернокожих мужчин, которые были старейшинами, почитаемыми в предыстории обществ во всем мире. Они были строителями Стоунхенджа, головами на острове Пасхи.


Затем появились белые люди как своего рода генетический спорт, мутация чисто черной расы. Как в их коже не было меланина, так и в их духе не хватало истинной человечности. Их тела были такими же чахлыми; они не могли бегать так быстро или далеко, не могли прыгать так высоко, и им не хватало той первичной связи с самим пульсом земли, то есть у них не было ритма. Однако, как ни странно, они смогли победить из-за своей бесчеловечной природы, которая заставляла их подавлять, предавать и ниспровергать черного человека всякий раз, когда встречались две расы. В частности, это было позднее ответвление белой подрасы, чья особая роль заключалась в том, чтобы служить архитекторами подчинения белой расы черной. Эти дворняги в основе всего этого, как это ни удивительно, были евреями.


— Если выяснится, что на Сатурне есть жизнь, — сказала Элейн, — и мы отправимся туда, то обнаружим, что у них три пары глаз, пять полов и кое-что против евреев.


Всякий раз, когда ему предоставлялась возможность, по словам Рашида, чернокожий демонстрировал свое естественное превосходство — в легкой атлетике, в бейсболе, футболе и баскетболе и даже в том, что он называл «еврейскими» видами спорта — гольфом, теннисом и боулингом. (Великих чернокожих наездников было немного, объяснил он, потому что это слишком подразумевало подчинение и господство над лошадью со стороны всадника.) Шахматы, к которым он, по-видимому, питал страсть, служили еще одним доказательством превосходства черных; игра интеллекта, она изучалась евреями и их последователями по книгам, в то время как черные дети воспринимали ее естественно и хорошо играли в нее, не изучая ее.


Теперь бременем чернокожего человека — его фраза — было полностью отделить себя от белого общества и установить свое врожденное превосходство во всех областях человеческой деятельности, установив господство над белыми и даже поработив их, если это необходимо, чтобы возвестить новое тысячелетие с черной человеческой цивилизацией, которая была необходима для выживания самой планеты.


Вполне предсказуемо, было предпринято сильное движение, чтобы вытеснить его из синекуры в Куинс-колледже. (Рэй Грулиоу представлял его в его успешной борьбе за сохранение своей академической должности и настаивал на том, что лично ему нравился Рашид. «Я не знаю, сколько из этого бреда он верит, — сказал он мне удержала его от найма адвоката-еврея»). Его сторонникам удалось получить право собственности на целый квадратный квартал в районе Сент-Олбанс в Квинсе, и там они построили обнесенный стеной комплекс для размещения нового университета для чернокожих и большей части его студентов и преподавателей.


Там жил Джулиан Рашид с двумя женами и несколькими детьми. (Хотя ходили неизбежные слухи о страсти к белым женщинам, обе жены были темнокожими, с африканскими чертами лица. На самом деле они были достаточно похожи друг на друга, чтобы породить еще один слух о том, что они сестры или даже близнецы. .) Около жилых помещений Рашида круглосуточно дежурила охрана, и фаланга вооруженных людей в форме цвета хаки сопровождала его всякий раз, когда он покидал комплекс, который, в свою очередь, был укреплен и охранялся двадцать четыре часа в сутки.


На пресс-конференции вскоре после того, как стало известно о последнем открытом письме Уилла, Рашид объявил, что приветствует вызов. «Пусть придет. Это правда, что он воплощает волю своего народа. Они всегда ненавидели нас, и теперь, когда они больше не могут властвовать над нами, они хотят нас уничтожить. Так пусть он придет ко мне, и пусть воля белой расы разобьется о скалу черной воли. Посмотрим, чья воля сильнее».


Неделю ничего не происходило. Затем полицию вызвали в комплекс Сент-Олбанс, куда они никогда раньше не осмеливались проникнуть. Группа его последователей, некоторые из которых были телохранителями в униформе, другие — плачущие юноши и дети, направились в личные покои Рашида и в его спальню. Рашид был в своей постели, точнее, в его теле. Его голова лежала на маленьком религиозном алтаре, который он соорудил в дальнем конце комнаты, и смотрела сквозь группу деревянных резных фигурок и ниток торговых бус. Он был обезглавлен, как установило медицинское обследование, одним ударом церемониального топора, который сам по себе является высоко ценимым артефактом племени сенуфо с Берега Слоновой Кости.


Как Уиллу это удалось? Как он мог проникнуть сквозь герметичную систему безопасности комплекса, проскальзывая туда-сюда, словно призрак? Теорий было предостаточно. Уилл сам был чернокожим, утверждал один контингент, и аспирант факультета сравнительной лингвистики Колумбийского университета быстро подкрепил этот аргумент анализом писем Уилла, якобы доказав африканское происхождение их автора. Кто-то еще предположил, что Уилл замаскировался под чернокожего, затемнив лицо, как игрок в шоу менестрелей. Политическая правота каждой позиции подвергалась тщательной проверке. Было ли расизмом предполагать, что убийца был белым? Было ли более расистским считать, что он черный? Топор Сенуфо был не единственным; у каждого, казалось, был свой собственный топор.


Споры только разгорались, когда полиция объявила об аресте Марион Сципио, доверенного лица Рашида и члена его ближайшего окружения. Сципион (урожденная Марион Симмонс; Рашид предложил это изменение, намекнув на Сципиона Африканского) сломался во время допроса в полиции и признался, что воспользовался открытым письмом Уилла, чтобы исправить давнюю травму. Очевидно, либидо Рашида не утоляли две его официальные жены, сестры или близнецы, или кем бы они ни были, и у него была интрижка с женой Сципиона. У Сципиона была только одна жена, и он воспринял это неправильно. Когда представился шанс, он снял со стены топор Сенуфо и сделал Рашида на голову короче.


Уилл был так доволен, что можно было подумать, что он сделал это сам. В его следующем письме, отправленном через несколько часов после того, как об аресте и признании Сципиона стало известно общественности, вновь была изложена тема его письма о смерти Розуэлла Берри. Воля народа нашла свое выражение. Какая разница, кто взмахнул топором?


И там он оставил это лежать в течение десяти дней или около того с тех пор. Были и другие голоса — письма и телефонные звонки якобы от Уилла, но явно не так, пара анонимных угроз заложить бомбу, одна из которых взорвала офисное здание в центре города. Макгроу получил рукописное письмо «Открытое письмо так называемой жене Макгроу», полуграмотный автор которого обвинил его в терроре Уилла. «Ты заплатишь за это своей кровью, придурок», — заканчивалось письмо, подписанное большим красным крестиком, занимавшим половину страницы. (Лабораторный анализ быстро установил, что X на самом деле не кровь, а красный магический маркер.)


Полицейским потребовалось всего два дня, чтобы забрать мистера Икс, который оказался безработным строителем, который написал письмо на спор, а затем хвастался этим в салуне. «Он считает себя крутым дерьмом», — сказал он о Макгроу, но в остальном он ничего против него не имел и уж точно не планировал ему зла. Бедный сукин сын был обвинен в угрозе и принуждении первой степени, последнее — в уголовном преступлении класса D. Они, вероятно, позволили бы ему сослаться на проступок, и я предполагаю, что он отделался бы условным сроком, но в то же время он был освобожден под залог и не чувствовал себя ужасно гордым за себя.


А город продолжал строить догадки об Уилле. Каждый день про него придумывали новую шутку. (Публикатор клиенту: «У меня есть для вас хорошие новости и плохие новости. Хорошая новость в том, что вы стали темой колонки в завтрашней Daily News. Плохая новость в том, что это пишет Марти Макгроу».) в вашем разговоре, как это случилось по крайней мере один раз в тот же вечер, когда Ти Джей заверил меня, что компьютеры в конечном итоге раскроют истинную личность Уилла. Конечно, не было конца догадкам о том, что он за человек и какую жизнь он, вероятно, будет вести. Были предположения и о том, кто следующим привлечет его внимание. Один шок-спортсмен предложил своим слушателям представить имена на рассмотрение Уилла. «Посмотрим, кто наберет больше всего голосов, — сказал он своей невидимой аудитории во время поездки, — и я объявлю ваш лучший выбор в прямом эфире. Я имею в виду, кто знает? Может быть, он слушатель. Может быть, он большой фанат».


— Если он слушает, — промурлыкала подружка парня, — надейся, что он фанат.


Это было в пятницу. Когда он вернулся в эфир в понедельник утром, он передумал. «Мы получили много писем, — сказал он, — но знаете что? Я не объявляю результаты. На самом деле я даже не табулирую их. Я решил, что все это больно, не только опрос, но и вся лихорадка Уилла, охватившая город. Разговор о базовых инстинктах каждого. Вы не поверите некоторым шуткам, которые ходят вокруг, они действительно отвратительны и отвратительны». И, чтобы доказать это, он рассказал четырем из них, одному сразу за другим.


Полиция, конечно же, была под огромным давлением, чтобы найти парня и закрыть дело. Но чувство безотлагательности сильно отличалось от того, что окружало Сына Сэма или любого другого серийного убийцу, появившегося за эти годы. Ты не боялся ходить по улицам, не из страха, что Уилл будет преследовать тебя и пристрелит. Обычному человеку нечего бояться, потому что Уилл не нацеливался на обычных людей. Наоборот, он целился только в выдающихся, а точнее в заведомых. Посмотрите на его список жертв — Ричи Воллмер, Пэтси Салерно, Розуэлл Берри и, если косвенно, Джулиан Рашид. Где бы вы ни находились в социальном и политическом спектре, ваша реакция на каждую казнь Уилла была такой, что это не могло случиться с более хорошим парнем.


И теперь он нацелился на Адриана Уитфилда.


3


— Я вам скажу, — сказал он, — я просто не знаю, что с этим делать. В одну минуту я смеюсь над последней шуткой Уилла. Следующее, что вы знаете, я узнаю, что я последняя шутка Уилла, и вы хотите кое-что узнать? Внезапно это становится не так уж и смешно».


Мы были в его квартире на двадцать первом этаже довоенного многоквартирного дома на Парк-авеню и Восемьдесят четвертой улице. Это был высокий мужчина лет шести и двух, худощавый и подтянутый, с аристократической внешностью. Его темные волосы почти полностью поседели, и это только усиливало властный вид, который сослужил ему хорошую службу в зале суда. На нем все еще был костюм, но он снял галстук и расстегнул воротник.


Сейчас он стоял у барной стойки и щипцами наполнял высокий стакан кубиками льда. Он добавил содовой и поставил ее на стол, затем бросил пару кубиков льда в более короткий стакан и наполнил его односолодовым виски. Я почувствовал его запах, когда он наливал его, сильный и дымный, как мокрый твид, сушащийся рядом с открытым огнем.


Он отдал мне высокий стакан, а короткий оставил себе. — Ты не пьешь, — сказал он. "И я нет." Должно быть, мое лицо что-то выражало. «Ха!» — сказал он и посмотрел на стакан в своей руке. — Я хочу сказать, — сказал он, — что я больше не пью, как раньше. Когда я жил в Коннектикуте, я пил намного больше, но я думаю, это потому, что все в той толпе привыкли хорошо пить. Один маленький виски перед ужином — это, как правило, столько, сколько я пью в эти дни. Сегодняшняя ночь — исключение.


— Я вижу, где это будет.


«Когда я вышел из офиса, — сказал он, — после того, как я избавился от копов, я остановился у бара в квартале и быстро выпил, прежде чем пойти и поймать такси. Я не могу вспомнить, когда я делал это в последний раз. Я даже никогда не пробовал его. Я бросил его и снова вышел. И у меня был другой, когда я вошел в дверь, я подошел и налил его, не задумываясь об этом». Он посмотрел на стакан, который держал. — А потом я позвонил тебе, — сказал он.


«И вот я здесь».


— И вот ты здесь, и это будет мой последний глоток на ночь, и я даже не уверен, что допью его. «Открытое письмо Адриану Уитфилду». Хочешь узнать самое неприятное в этом?


«Компания, в которой вы находитесь».


«Вот именно. Как, черт возьми, ты узнал, что я это скажу? Это ясность разговоров о клубной газировке».


"Это должно быть."


— Фоллмер, Салерно, Берри и Рашид. Детоубийца, мафиози, террорист из клиники для абортов и черный расист. Я окончил Уильямс-колледж и Гарвардскую юридическую школу. Я член коллегии адвокатов и судебный пристав. Скажите, пожалуйста, как я могу оказаться в одном списке с этими четырьмя изгоями?


— Дело в том, — сказал я, — что Уилл сам решает, кто в его списке. Ему не обязательно быть логичным в этом».


— Ты прав, — сказал он. Он подошел к стулу и опустился на него, поднес стакан к свету и поставил его, не попробовав. «Вы сказали что-то ранее о выезде из страны. Ты преувеличивал, чтобы подчеркнуть, да?


— Я был серьезен.


— Вот этого я и боялся.


— На вашем месте, — сказал я, — я бы убрался из страны к черту и тоже не стал бы ждать. У вас есть паспорт, не так ли? Где ты хранишь это?"


«В моем ящике для носков».


«Положи в карман, — сказал я, — и собери сменную одежду и все остальное, что поместится в сумку, которую ты сможешь взять с собой в самолет. Возьмите все наличные, которые у вас есть в доме, но не беспокойтесь, если их немного. Вы не беглец, так что сможете обналичивать чеки и пользоваться кредитными картами, где бы вы ни оказались. Можно даже получить наличные. У них есть банкоматы по всему миру».


"Куда я иду?"


— Это зависит от тебя, и не говори мне. Некоторый европейский капитал был бы моим предложением. Идите в первоклассный отель и скажите менеджеру, что хотите зарегистрироваться под другим именем».


"И что потом? Запираться в своей комнате?


— Я не думаю, что тебе придется это делать. Он последовал за Розуэллом Берри в Омаху, но ему не нужно было заниматься никакой детективной работой. Берри появлялся в вечерних новостях каждую ночь, поливая коровьей кровью врачей и медсестер. И вам не нужен паспорт, чтобы поехать в Небраску. Я предполагаю, что если вы уедете из страны и не сделаете слишком очевидным, куда вы пошли, ему будет гораздо проще набросать открытое письмо кому-то еще, чем вырубить себя, выслеживая вас. И он всегда может сказать себе, что выиграл игру, выгнав вас из страны.


— И он был бы совершенно прав насчет этого, не так ли?


— Но ты будешь жив.


«И немного потускнело вокруг изображения, не так ли? Бесстрашный защитник, сбежавший из страны, разбуженный анонимным письмом. Знаете, мне и раньше угрожали смертью.


— Я уверен, что да.


«Дело Элсворта привлекло их целое множество. — Сукин ты сын, если он пойдет, ты труп. Ну, Джереми не ходил, так что мы никогда не узнаем.


— Что ты сделал с письмами?


«Что я всегда делал с ними. Сдал их в полицию. Не то чтобы я ожидал большого сочувствия с этой стороны. Не так уж много копов тянуло меня, чтобы оправдать Джереми Элсворта. Тем не менее, это не помешало бы им выполнять свою работу. Они провели расследование, но я сомневаюсь, что они слишком сильно на него надавили».


— Они бы копнули намного глубже, — сказал я, — если бы тебя убили.


Он взглянул на меня. — Я не уеду из города, — сказал он. — Это исключено.


"Это ваш вызов."


«Мэтт, угроз убийством пруд пруди. У каждого адвоката по уголовным делам в этом городе полный ящик стола. Посмотрите на Рэя Грулиова, ради всего святого. Как вы думаете, сколько угроз расправы он получил за эти годы?


— Довольно много.


«Однажды, если я правильно помню, в его передние окна на Коммерс-стрит выстрелили из дробовика. Он сказал, что стреляли полицейские.


— Он не мог знать этого наверняка, — сказал я, — но это было логическое предположение. Что ты хочешь сказать?


«Что у меня есть жизнь, которую нужно прожить, и я не могу позволить чему-то подобному заставить меня бежать, как кролик. Тебе самому угрожали смертью, не так ли? Готов поспорить.


— Не так много, — сказал я. — Но тогда мое имя не так часто фигурировало в газетах.


— Но ты съел немного.


"Да."


— Ты упаковала сумку и прыгнула в самолет?


Я сделал глоток содовой, вспоминая. — Пару лет назад, — сказал я, — человек, которого я посадил в тюрьму, вышел оттуда с намерением убить меня. Он собирался начать с убийства женщин в моей жизни. Женщин в моей жизни в то время не было, но его определение оказалось шире моего».


"Что ты сделал?"


«Я позвонил бывшей девушке, — сказал я, — и сказал ей собрать чемодан и уехать из страны. И она собрала сумку и уехала из страны».


«И жил, чтобы рассказать историю. Но что ты сделал?


"Мне?"


"Ты. Я предполагаю, что ты остался здесь.


— И пошел за ним, — сказал я. «Но это было другое. Я знал, кто он такой. У меня были хорошие шансы заполучить его до того, как он заполучил меня. Я нахмурился при воспоминании. «Даже так, я был ужасно близок к тому, чтобы меня убили. Элейн подошла еще ближе. Она получила ножевое ранение, ей удалили селезенку. Она чуть не умерла».


— Разве ты не говорил, что она уехала из страны?


«Это была другая женщина, бывшая подруга. Элейн — моя жена.


— Я думал, в то время в твоей жизни не было женщин.


«Тогда мы не были женаты. Мы были знакомы много лет назад. Motley снова свел нас вместе».


— Мотли был парнем, который хотел тебя убить.


"Верно."


— А после того, как она выздоровела — Элейн?


«Элейн».


— После того, как она выздоровела, вы снова стали встречаться, и теперь вы женаты. Хороший брак?


«Очень удачный брак».


— Боже мой, — сказал он. «Может быть, если я останусь здесь и доведу дело до конца, то вернусь в Коннектикут с Барбарой. Но трудно представить ее без селезенки. Это ключевой элемент ее характера». Он выпил. — А пока, друг мой, мне нужно заняться юридической практикой и рассмотреть дело. Как ни заманчиво слетать на пару недель в Осло или Брюссель, думаю, я останусь здесь и встречусь с музыкой. Но это не значит, что я хочу, чтобы меня убили, и я не думаю, что имеет смысл возлагать задачу моей защиты на полицию Нью-Йорка. Здесь я в безопасности…


"Здесь?"


«В этой квартире. В здании хорошая охрана.»


— Не думаю, что Уиллу будет сложно попасть сюда.


«Разве парень за столом не заставил тебя предъявить удостоверение личности? Я сказал ему.


— Я показал ему карточку, — сказал я. — Я не дал ему времени посмотреть, и он не настаивал.


— Мне придется поговорить с ним об этом.


«Не беспокойтесь. От строителей многого ожидать не приходится. Самообслуживание лифта. Все, что нужно сделать, это вывести швейцара, и он уже дома.


«Вывести его? Ты имеешь в виду убить его?


— Или просто проскользнуть мимо него, что не то же самое, что попасть в Форт-Нокс. Если вы хотите получить хороший шанс пройти через это живым, и если вы не хотите покидать город, вам нужны телохранители круглосуточно. Это означает три смены в день, и я бы рекомендовал вам нанимать двух человек в смену.


— Вы были бы одним из этих мужчин?


Я покачал головой. «Я не люблю эту работу, и у меня нет на нее рефлексов».


— Вы можете предоставить телохранителей?


«Не напрямую. Я работаю в одиночку. Есть люди, которых я могу позвать на подмогу, но не так много, как вам нужно. Что я могу сделать, так это порекомендовать пару агентств, на которые можно рассчитывать, что они предоставят надежных оперативников».


Я достал свой блокнот, записал названия двух фирм, а также номер телефона каждой и человека, к которому нужно обратиться. Я вырвал страницу и протянул ее Уитфилду. Он прочитал его, сложил и сунул в нагрудный карман.


— Нет смысла звонить сейчас, — сказал он. — Я позвоню утром первым делом. Если Уилл позволит мне прожить так долго.


— У тебя, наверное, есть несколько дней. Он подождет, пока история пойдет, и пока у вас не будет времени побеспокоиться об этом.


— Он настоящий придурок, не так ли?


«Ну, я не думаю, что он в шорт-листе гуманитарной премии Джин Хершолт».


«Не в этом году, но тогда у него много конкурентов. Ах, Иисус, ты думаешь, что твоя жизнь в порядке, а потом что-то подобное приходит к тебе из ниоткуда. Ты сильно волнуешься?»


«Я сильно волнуюсь? Я не знаю. Я так не думаю».


«Мне кажется, что да. Я беспокоюсь об инсульте или сердечном приступе, я беспокоюсь о раке простаты. Иногда я беспокоюсь о том, что у меня есть какой-то плохой ген, из-за которого я заболею одной из этих редких болезней. Я не могу подобрать слово, которое хочу, и начинаю беспокоиться о ранней болезни Альцгеймера. Ты что-то знаешь? Это чертовски большая трата времени».


— Беспокоишься?


"Ты сказал это. Вы никогда не беспокоитесь о том, что нужно. Я никогда не беспокоился об этом сукине сыне, вот что я тебе скажу, и теперь он включил меня в свой список. Скажи мне, что еще я могу сделать. Кроме найма охранников. У вас должно быть несколько идей о том, какой распорядок дня мне следует соблюдать, какие меры предосторожности я должен принимать.


К тому времени, когда я закончил предлагать способы увеличить шансы остаться в живых, он заварил себе кофе, и мы уже работали над второй чашкой. Он рассказал о своем текущем деле, а я рассказал о части работы, которую закончил месяц назад.


«Я хочу, чтобы вы знали, что я ценю все это», — сказал он. — Я бы посоветовал вам прислать мне счет, но человек из списка Уилла должен следить за актуальностью своих счетов. Что я тебе должен? Я выпишу тебе чек.


«Здесь нет платы».


— Не глупи, — сказал он. «Я вытащил тебя из твоего дома посреди ночи и получил целых два часа твоего профессионального мастерства. Давай, назначь цену».


«Я кровно заинтересован в том, чтобы вы выжили, — сказал я ему. — Если ты останешься в живых, есть шанс, что ты подкинешь мне работу.


— Я бы сказал, что ты можешь на это рассчитывать, но за сегодняшний вечер тебе все равно должны заплатить. Он похлопал по карману, куда положил листок, который я ему дал. «Вы будете получать комиссию от этих парней?»


— Это зависит от того, кому вы позвоните.


«Только один из них заплатит вам за реферала?»


«Я выполняю определенную сумму суточных для Reliable, — сказал я, — а Уолли Донн платит мне комиссионные за все, что я делаю по их пути».


«Тогда почему вы записали и другое агентство?»


«Потому что они хорошие».


«Ну, я воспользуюсь Надежным», — сказал он. "Само собой разумеется. И я все еще хотел бы заплатить вам за ваше время сегодня вечером.


"Не нужно."


— В таком случае у меня есть идея получше. Я хотел бы нанять вас.


"Сделать что?"


— Идти за Уиллом.


Я рассказал ему все причины, по которым это не имело смысла. К делу уже была приставлена половина полицейских сил, и у копов был доступ к имеющимся данным и уликам вместе с научным аппаратом, чтобы что-то из них узнать. Вдобавок ко всему, у них была рабочая сила, чтобы стучаться в каждую дверь и собирать все зацепки и телефонные подсказки, которые попадались им на пути. Все, что я мог сделать, это встать у них на пути.


— Я все это знаю, — сказал он.


"Так?"


— Значит, я все еще хочу нанять тебя.


"Почему? Как способ заплатить мне за этот вечер?


Он покачал головой. — Я хочу, чтобы ты занялся этим делом.


"Зачем?"


— Потому что я думаю, что есть шанс, что ты что-то изменишь. Знаешь, я впервые нанял тебя по рекомендации Рэя Грулиоу.


"Да, я знаю."


— Он сказал, что у тебя хороший ум и ты быстро соображаешь. «Дайте ему первое предложение, и он получит всю страницу», — вот что он сказал».


— Он был великодушен, — сказал я. «Иногда я двигаю губами».


«Я так не думаю. Он также хорошо отзывался о твоем характере и личной непорочности. И еще кое-что сказал. Он сказал, что тебя преследуют.


— Это более красивое слово, чем упрямство.


Он закатил глаза. — Тебе трудно делать комплименты, не так ли? Мэтт, нападение - лучшая защита. Это верно в зале суда и верно на улице. Я не знаю, что, черт возьми, ты можешь сделать такого, чего не могут копы, но единственное, о чем мне не нужно беспокоиться в эти дни, это деньги, и если я могу бросить немного их тебе, я могу сказать себе Я делаю кое-что, чтобы убедиться, что Уилла прибьют раньше, чем он прибьет меня. А теперь почему бы тебе просто не сказать, что возьмешь чемодан, чтобы я мог выписать тебе чек?


— Я возьмусь за дело.


"Видеть? Вы упрямы, что может быть частью вашей должностной инструкции. Но я умею убеждать, что определенно является частью моей должностной инструкции». Он подошел к столу, достал свою чековую книжку и выписал мне чек, вырвал его и протянул мне.


— Слуга, — сказал он. "Достаточно хорошо?"


Сумма составила две тысячи долларов. — Все в порядке, — сказал я.


— У тебя есть еще что-нибудь, над чем ты работаешь?


— В данный момент нет, — сказал я. «Я не знаю, что я собираюсь делать, но я начну делать это утром».


— А я позвоню Донну в «Надежный» и позабочусь о том, чтобы мое тело охранялось. Что нужно сделать. Могу я вам кое-что сказать? Не повторяйся, но до сегодняшнего дня Уилл мне вроде как нравился.


"Ты сделал?"


«Допустим, я испытывал к нему невольное восхищение. Он был чем-то вроде городского народного героя, не так ли? Почти как Бэтмен».


«Бэтмен никогда никого не убивал».


«Не в комиксах. Он играет в кино, но Голливуд ничего не испортит, не так ли? Нет, настоящий Бэтмен никогда никого не убивал. Послушай меня, хорошо? «Настоящий Бэтмен». Но когда ты вырос на комиксах, кажется, что так оно и есть».


"Я знаю."


«Ради Христа, — сказал он, — я Эдриан Уитфилд, я гребаный юрист. Это все, что я есть. Я не Джокер, я не Пингвин, я не Загадочник. Что Бэтмен имеет против меня?»


4


Когда я пришел домой, Элейн еще не спала и смотрела документальный фильм о дикой природе по каналу Дискавери. Я присоединился к ней в течение последних десяти минут. Во время сканирования титров она скривилась и выключила телевизор.


— Я должна была сделать это, когда ты вошел, — сказала она.


"Почему? Я был не против посмотреть».


«Я должна научиться, — сказала она, — всегда пропускать последние пять минут этих вещей, потому что это всегда одно и то же. Вы проводите пятьдесят пять минут, наблюдая за каким-то действительно милым животным, а потом они все портят, говоря вам, что оно находится под угрозой исчезновения и не проживет и века. Они настолько полны решимости оставить вас в депрессии, что вы можете подумать, что у них есть Прозак в качестве спонсора. Как поживал Адриан Уитфилд?


Я подвел итоги вечера. «Ну, он не в депрессии», — сказала она. «Озадачен, похоже. 'Почему я?'"


«Естественный вопрос».


— Да, я бы сказал. Сколько, ты сказал, стоил гонорар? Две тысячи долларов? Я удивлен, что ты взял его.


— Полицейская подготовка, я полагаю.


«Когда кто-то дает вам деньги, вы их берете».


"Что-то такое. Он хотел платить мне за мое время, и когда я отказал ему, он решил, что хочет нанять меня. Мы можем использовать деньги».


— И ты можешь использовать эту работу.


«Я могу, и, может быть, я смогу придумать, что делать. Я просто надеюсь, что это не потребует покупки компьютера».


"Хм?"


«ТиДжей. Он занимался моим делом ранее. Когда он ушел?


— Через полчаса после того, как ты это сделал. Я предложил ему диван, но он не захотел оставаться на ночь».


— Он никогда не делает этого.


«Что вы думаете, мне негде спать?» Интересно, где он спит?


"Это тайна."


— Он должен где-то жить.


«Не у всех так».


— Я не думаю, что он бездомный, а вы? Он регулярно меняет свою одежду, и он чистоплотен в своей внешности. Я уверен, что он не ночует в парке.


«Есть много способов стать бездомным, — сказал я, — и не все они связаны с ночевкой в метро и едой из мусорных контейнеров. Я знаю женщину, которая спилась из квартиры с контролируемой арендной платой. Она переместила свои вещи в камеру хранения в Челси. Она платит что-то около восьмидесяти долларов в месяц за кабину площадью восемь футов. Там она хранит свои вещи и там спит.


— Тебе разрешили там спать?


— Нет, но как они тебя остановят? Она ходит туда днем и ловит так по четыре-пять часов».


«Это должно быть ужасно».


«Это безопаснее, чем убежище, и гораздо более уединенное. Наверное, и чище, и тише. Там она переодевается, а по соседству есть прачечная за деньги, когда ей нужно много постирать».


«Как она моется? Только не говори мне, что у нее там душ.


«Она убирает, как может, в общественных туалетах, и у нее есть друзья, которые время от времени разрешают ей принять душ у себя. Это удар или промах. Душ не обязательно является повседневным явлением в ее жизни».


"Бедняга."


— Если она будет оставаться трезвой, — сказал я, — рано или поздно у нее будет приличное жилье.


– С собственным душем.


"Вероятно. Но вы получаете много разных стилей жизни в этом городе. Я знаю одного парня, который развелся шесть или семь лет назад, и у него до сих пор нет своего дома.


— Где он спит?


«На диване в его кабинете. Было бы неплохо, если бы он работал не по найму, но это не так. Он что-то вроде руководителя среднего звена в фирме с офисами во Флэтайрон-билдинг. Думаю, он достаточно важен, чтобы иметь кушетку в своем кабинете.


— А когда кто-нибудь застанет его спящим на нем…


«Он зевает и рассказывает им, как он потянулся на минуту и, должно быть, задремал. Или он работал допоздна и опоздал на последний поезд в Коннектикут. Кто знает? Он принадлежит к модному спортзалу в двух кварталах оттуда, и там он принимает душ каждое утро, сразу после тренировки на «Наутилусе».


«Почему бы ему просто не получить квартиру?»


«Он говорит, что не может себе этого позволить, — сказал я, — но я думаю, что он просто нервничает по этому поводу. И я думаю, что ему, вероятно, нравится идея, что он побеждает всех. Вероятно, он видит себя городским революционером, спящим во чреве зверя».


«На кожаном диване от Henredon».


«Я не знаю, кожа ли это или кто ее сделал, но идея такая. В остальной части страны люди, которым негде жить, спят в своих машинах. У ньюйоркцев нет машин, а парковочное место здесь стоит столько же, сколько квартира в Су-Сити. Но мы находчивы.


Утром я положил на депозит чек Адриана Уитфилда и попытался придумать, чем бы я мог его заработать. Я провел пару часов, изучая освещение этого дела в прессе, затем поговорил с Уолли Донном и проверил меры безопасности, которые они предприняли. Уитфилд позвонил утром первым делом, но не раньше, чем Уолли увидел газету, так что он сразу понял, о чем был звонок.


«Позвольте мне подумать об этом, — сказал он, — поскольку вы знаете этого парня и направили его сюда, что, кстати, я ценю. По сути, мы смотрим на него в трех местах: в зале суда, в его доме и в его офисе. В суде многолюдное общественное место, плюс нужно пройти металлоискатель, чтобы попасть».


— Что не означает, что кто-то не может прикатить гаубицу.


«Я знаю, а это парень, который проходит сквозь стены, верно? Он уже использовал пистолет? Он в основном идет в горло. Он повесил Фоллмера и задушил Пэтси С., а право на жизнь что получил, вешалку на шее?»


«Сначала его зарезали».


— А как-там-его-там отрубили голову, черному парню. За исключением того, что это не считается, потому что это сделал его собственный человек. Скиппи, как бы его ни звали.


«Сципион».


— В любом случае, никакого оружия. Дело в том, что он не боится работать близко, и ему всегда удается достать жертву наедине. Это означает, что вокруг Уитфилда постоянно будут мужчины, но особенно он никуда не ходит один. Например, как джон в здании уголовного суда. Вот где он заполучил Пэтси, не так ли? В туалете?


"Вот так."


«Его МО повсюду, — сказал он, — а это головная боль. Вы правы насчет парня, сделавшего аборт, он получил ножевое ранение первым, а Воллмер почти получил удар по голове, если я правильно помню. Так что дело в том, что он не женат на единственном способе сделать это, а это значит, что нельзя исключать выстрела из винтовки через улицу.


«От этого трудно защититься».


— Это почти невозможно, — согласился он, — но вы все же можете принять меры предосторожности. Я надел на него кевларовый жилет, который ничего не остановит, но все же обеспечивает гораздо большую защиту, чем тот, который он получал от своего Fruit of the Looms. Для перевозки он получает бронированный лимузин с ударопрочным стеклом по периметру. С ним всегда двое мужчин, плюс водитель, который никогда не покидает машину».


Он продолжал сокращать все это для меня. Я не мог придумать, как его улучшить.


«Он никогда не входит в дверь первым, — сказал он. — Не имеет значения, если это комната, которую проверили десять минут назад. Прежде чем он войдет, кто-нибудь еще раз проверит.


"Хороший."


— Этот ублюдок жуткий, Мэтт. «Народная воля». Думает, что он Бэйб Трахает Рут, заказывает свои удары, а затем отбивает мяч. И он тоже бьет тысячу, сукин сын. На этот раз мы его вычеркнем.


"Будем надеяться."


«Ага, давайте. Работа по личной охране должна быть скучной. Если вы делаете это правильно, ничего никогда не происходит. Но, как правило, к нему не прилагаются заголовки на первой полосе. «УИЛЛ НАЦЕЛИВАЕТСЯ НА ЮРИДИЧЕСКОГО WHIZ». И куда бы вы ни пошли с этим парнем, везде репортеры и съемочные группы, шутники, сующие микрофон ему в лицо, другие шутники, направленные на него видеокамерой».


«Теперь вы знаете, через что проходит Секретная служба».


— Да, — сказал он, — и они будут рады этому. В любом случае, я никогда не заботился о Вашингтоне. Улицы разбегаются во все стороны, и гребаного лета там достаточно, чтобы убить тебя».


Я нашел, чем заняться в течение следующих нескольких дней. Я встретился с Джо Даркиным в Северном Мидтауне, и он сделал пару телефонных звонков и подтвердил, что открытое письмо Адриану Уитфилду было написано тем же человеком (или, по крайней мере, оформлено таким же образом и напечатано тем же шрифтом), что и Предыдущая переписка Уилла. Я так и предполагал, просто исходя из литературного стиля, но хотел это подтвердить.


Тем не менее, я потратил немного времени на поиски кого-то, у кого есть личная причина желать смерти Уитфилда. Он дважды разводился и в настоящее время был женат на своей третьей жене, но официально разлучен с ней, которая продолжала жить в Коннектикуте. В каждом из браков рождались дети, и я вспомнил, что один сын (как оказалось, старший) был арестован два года назад за продажу экстази на несколько сотен долларов тайному полицейскому. Обвинения были сняты, очевидно, в обмен на то, что он перевернулся и отказался от своего поставщика. Это выглядело многообещающе, но, похоже, ни к чему не привело.


Мне понравилась идея кого-то с личной обидой. Это будет не первый случай, когда кто-то скрывает личный мотив за дымовой завесой серийного убийства. Иногда оппортунист маскировал свое одиночное убийство, чтобы оно выглядело как часть чьей-то ниточки — у меня был однажды такой случай, убийца использовал ледоруб, и имитатор тоже. И я знал о случаях, когда убийца совершал несколько бесцельных убийств наугад, чтобы установить схему серийных убийств, а затем убивал кого-то, кого у него были причины убить в рамках той же схемы. Это был способ отвести от себя подозрение, когда в противном случае можно было бы оказаться первым и самым очевидным подозреваемым. Но это не сработало, потому что рутинная работа полиции рано или поздно приводила к тому, что кто-то осматривал каждого с индивидуальным мотивом, и, начав искать, всегда что-то находил.


Если это была дымовая завеса, Уилл определенно выпускал много дыма. Писать письма в газеты и убивать кучку общественных деятелей — это далеко не то же самое, что задушить цепочку домохозяек, чтобы можно было незаметно свернуть шею собственной жене.


Но, возможно, он просто попал в это. Что происходит. Человек, убивший домохозяек, убил четырех из них, прежде чем оставить свою жену с ее колготками, завязанными узлом на шее. И он сделал еще три, прежде чем его поймали. Поверить не могу, что он так долго тянул только для того, чтобы все выглядело хорошо. Я предполагаю, что он наслаждался собой.


Хорошая погода продержалась до выходных. В воскресенье должен был пойти дождь, но его не было, и к вечеру было жарко и туманно. Понедельник был хуже, с максимумом девяносто два и воздухом, как мокрая шерсть. Во вторник было то же самое, и в тот же день я получил телефонный звонок, который на время отвлек мое внимание от Уилла.


Звонила знакомая мне женщина по имени Джинни. Она сказала: «Боже, я так расстроена. Вы слышали о Байроне?


— Я знаю, что он болен.


"Он умер."


Я знал Джинни из АА. Она жила на Пятьдесят третьей и Девятой и приезжала на собрания в собор Святого Павла. Байрон был ее другом, и я несколько раз встречал его на собраниях, но он жил в Виллидж и в основном посещал собрания там. Он попал в программу, потому что не мог бросить пить, но за несколько лет до этого он был героиновым наркоманом и пользовался общими иглами, и вскоре после того, как он протрезвел, он прошел тест на антитела и оказался ВИЧ. -положительный. Можно было бы подумать, что люди отреагируют на такие новости, сказав «к черту все это», выйдя на улицу и напившись, и я полагаю, что некоторые из них так и делают, но многие нет.


Байрон этого не сделал. Он оставался трезвым, ходил на собрания и принимал лекарства, которые ему дал врач, а также режим питания, предназначенный для укрепления его иммунной системы. Возможно, это принесло ему пользу, но не уберегло его от заражения СПИДом.


— Мне жаль это слышать, — сказал я. «В последний раз я видел его в марте или апреле. Я столкнулся с ним на встрече в деревне. Думаю, это была Перри-стрит.


— Туда он в основном и ходил.


«Я помню, как заметил, что он не очень хорошо выглядит».


«Мэтт, СПИД убил бы его, но у него не было шанса. Кто-то выстрелил в него».


"Кто-то-"


«Наставил на него пистолет и нажал на курок. Теперь, почему, во имя Бога, кто-то должен делать что-то подобное?»


Я мягко сказал: «Джинни, у него будет веская причина».


"Какая?"


— Может быть, он сделал это сам.


«О Боже», сказала она, нетерпеливая ко мне. — Он был в общественном месте, Мэтт. Вы знаете тот маленький парк через дорогу от его дома?


— Я не знаю, где он жил.


«Улица Горацио. Не Ван Гог, а довоенный жилой дом рядом с ним. Через дорогу небольшой парк. Абингдон-сквер?


«Джексон-сквер».


"Полагаю, что так. Он сидел там этим утром с чашкой кофе и утренней газетой. И к нему подошел человек и застрелил его».


— Стрелявшего поймали?


"Он ушел."


— Но были свидетели.


«В парке были люди. Было рано, так что было еще комфортно. Это печь, но сейчас там.


"Я знаю."


«Слава Богу за кондиционер. Байрону следовало остаться в своей квартире с кондиционером, но он любил солнце. Он сказал, что всю свою жизнь держался подальше от этого, но теперь он, казалось, черпал от этого энергию. Солнечная энергия. Он сказал, что у ВИЧ-позитивных есть одно преимущество: вам не нужно беспокоиться о раке кожи. Ты плохо его знал, не так ли, Мэтт?


«Вряд ли».


«Вы знаете, как он заразился вирусом».


— Совместные иглы, как я понимаю.


"Вот так. Он не был геем».


— Я столько же собрал.


«Живя в деревне и болен СПИДом, было бы естественно предположить, что он был болен. Но он был прямым. Даже очень."


"Ой?"


— Я был в нем как бы влюблен.


"Я понимаю."


«Что вы делаете, когда влюбляетесь в кого-то, а он ВИЧ-инфицирован?» Она не стала ждать ответа, что и к лучшему, потому что у меня его не было. «Геям постоянно приходится с этим сталкиваться, не так ли? Я предполагаю, что они практикуют безопасный секс, иначе они просто не встречаются с ВИЧ-положительными линиями. Если у них нет вирусов, они не позволяют себе связываться с теми, у кого их нет». Она помолчала. «Или они просто идут вперед и рискуют».


— Это ты сделал?


"О, нет. Мне? Что заставляет вас так говорить?"


— Что-то в твоем голосе.


«Наверное, это зависть. Иногда мне жаль, что я не такой человек, который может действовать в соответствии с таким импульсом. Я никогда им не был, даже в старые недобрые времена. Мне очень нравился Байрон, и я тосковал по нему, но его статус делал каждого из нас закрытым для другого. У нас был один разговор об этом, как если бы все было по-другому, мы бы что-то с этим сделали. Но все было по-другому, все было так, как было. Так что мы остались друзьями. Просто друзья, как говорится, но при чем здесь слово «просто»? Дружба — это довольно редкое явление, ты так не думаешь?


"Да."


«Я так многому у него научился. Он дорожил каждым днем. Думаешь, они поймают человека, который его убил?


— Похоже на то, — сказал я. «Его убили в общественном месте при свидетелях. А это Шестой участок, там не криминальный район, так что его не спишут как связанный с наркотиками. Есть вероятность, что к концу недели кого-то задержат.


«Они могут подумать, что это связано с наркотиками».


"Почему?"


«Раньше он был наркоманом. Это будет в его послужном списке, не так ли?


— Если его когда-нибудь арестуют.


"Пару раз. Ему никогда не приходилось сидеть в тюрьме, но он сказал мне, что его несколько раз арестовывали».


— Тогда это будет в его послужном списке, да.


— А в том парке торгуют наркотиками. Здесь не так много дилеров, как на Вашингтон-сквер, но Байрон рассказывал мне, как он сидел у окна, смотрел на улицу и смотрел, как люди копаются».


Через мгновение я сказал: — Он ведь не стал снова употреблять наркотики, не так ли, Джинни?


"Нет."


«Тогда они не будут думать, что убийство было связано с наркотиками, если только они не сочтут это ошибкой, и, возможно, так оно и было. Это не имеет значения. В любом случае они справятся с этим по правилам и раскроют любые зацепки, которые у них есть. Думаю, они найдут стрелка и закроют дело».


"Я надеюсь, что это так. Мэтт? Почему это должно иметь для меня значение? Это не вернет его».


"Нет."


— И не то чтобы у меня была эта жажда мести. Я не ненавижу человека, убившего Байрона. Насколько я знаю, он сделал ему одолжение. Он был спокоен, Мэтт. Он дорожил каждым днем, но я уже говорил это, не так ли?


"Да."


«Он все же смог выбраться из дома. Он все еще мог ходить на собрания. Ему приходилось пользоваться тростью, но он проходил несколько кварталов до Перри-стрит, и всегда находился кто-нибудь, кто уступал ему место. По его словам, это еще одно хорошее свойство СПИДа. Не беспокойтесь о раке кожи, и вам не нужно было приходить на Перри-стрит на час раньше, чтобы занять хорошее место. Он мог бы пошутить над всем этим. Думаю, это плохо, когда ты не можешь».


"Полагаю, что так."


«На работе был мой друг. Когда он больше не мог приходить на работу, я навещал его. Пока я не выдержал. Это разрушило его разум, но не сразу. Он входил и выходил из деменции. Мне было невыносимо находиться рядом с ним. Не то чтобы я его бросала, у него была любовница, которая заботилась о нем, и десятки друзей. Я просто знал его случайно, из офиса. Послушай меня, хорошо? Всегда приходится объясняться». Она остановилась, чтобы перевести дыхание. «Я обнаружил, что ищу признаки слабоумия у Байрона. Но он был избавлен от этого».


Я читал репортажи в газетах и смотрел местный новостной канал New York One, когда Мелисса Микава выступила на Джексон-сквер перед той самой скамейкой, где был застрелен Байрон Леопольд. Оператор снял его многоквартирный дом прямо через дорогу, и Микава указал, когда камера поворачивалась, указывая путь побега убийцы.


Затем она перешла к чему-то другому, а я нажал кнопку «Отключить звук» и ответил на звонок. Это был Адриан с парой новых шуток и задумчивым сообщением о том, что, как только Уилл заприметил вас, все остальные захотели обратить на вас внимание. «Четвертая власть мне нравится», — сказал он. «Если бы у меня хватило смелости на это, я мог бы сидеть в трубке по восемнадцать часов в день, а остальное время проводить в разговорах с журналистами. Конечно, все хотят жениться на девственнице.


— Как это?


«Они хотят эксклюзив. Помнишь, что сказал тот парень после того, как его обмазали дегтем, обмазали перьями и увезли из города на поручнях?


— Что-то о чести, не так ли?


«Но ради чести я предпочел бы покинуть город обычным способом». У меня может не быть этого дословно, но, поскольку это апокрифическая история, как кто-то может дословно передать ее? Приятно быть желанной, но мне все легче и легче говорить нет. Кроме Макгроу.


— Чего он хотел?


«То, что они все хотят. Собеседование."


Он сказал что-то еще, но я не расслышал. Я гнался за заблудшей мыслью, пытаясь отогнать ее. Я сказал: «Никаких личных встреч».


"Приходи еще?"


— Я бы никого не увидел, — сказал я, — если бы в комнате не было ваших телохранителей.


— Даже не толстый старый газетчик, а?


— Даже кардинал.


"Действительно? Есть что-то в этом парне, что внушает доверие. Думаю, это из-за красной шляпы, из-за которой он похож на одного из ангелов-хранителей. Он смеялся, и я смеялся вместе с ним, и он сказал мне расслабиться. — Кардинал не звонил, — сказал он, — и Марти не хотел встречи, просто позвонил. Пять минут моего времени, и не мог бы я передать ему что-нибудь его и только его, из чего он мог бы сделать колонку. Не думаю, что я ему что-то дал, но он всегда может сплести колонку из воздуха. Он делал это достаточно часто в прошлом.


Мы попрощались, и я повесил трубку и выключил телевизор, так и не узнав, о чем болтают безмолвные фигуры. У меня была идея, и я сидел там и позволял себе играть с ней. Это казалось надуманным, и мне показалось, что полиция давно бы исключила это, но кто знает. Если ничего другого, это дало мне что-то сделать.


Как оказалось, несколько часов разговоров по телефону вернули меня на круги своя. Нельзя сказать, что это было бессмысленно, поскольку теперь я мог отпустить случайную мысль, пришедшую мне на ум, но при этом я не мог получить от этого особого чувства выполненного долга.


Тем временем Марти Макгроу удалось создать колонку из того, что дал ему Адриан, размышляющую статью о плюсах и минусах статуса знаменитости. Другой обозреватель той же газеты начал размышлять о судьбе Байрона-Леопольда, но через пару абзацев перешел к чему-то другому, и я тоже. фамилию, а за поимку убийцы отвечали ребята из Шестого участка.


За исключением того, что они этого не сделали, не сразу, и я обнаружил, что меня втягивают без веской причины. В четверг, через два дня после убийства, я понял в своих блужданиях, что нахожусь в пяти минутах ходьбы от места убийства. Я пошел туда и полчаса просидел на скамейке в парке. Я завел пару разговоров, затем подошел и перекинулся парой слов со швейцаром в доме Байрона.


В субботу днем по нему прошла поминальная служба в церкви Святого Луки на Гудзон-стрит. Люди, знавшие его в те годы, когда он был трезв, делились воспоминаниями. Я прислушивался, словно ища подсказки.


После этого я выпил чашку кофе с Джинни. — Это забавно, — сказала она. — У меня все время возникает ощущение, что я должен нанять вас.


— Чтобы найти того, кто стрелял в Байрона? Полицейские справятся с этим лучше, чем я».


"Я знаю. Ощущение сохраняется все равно. Знаешь, что я думаю? Я бы кое-что для него сделал, Мэтт. И я больше ничего не могу для него сделать».


Позже в тот же день мне позвонил Адриан Уитфилд. "Знаешь что?" он сказал. — Я понял, как этот сукин сын меня достанет. Он чинит это, так что я умираю от скуки».


«Вы слышали о людях, умирающих от скуки, — сказал я, — но вы не видите, чтобы это было указано в качестве «причины смерти» во многих отчетах о вскрытии».


«Это сокрытие, как католики делают с самоубийством. Людей, которые умирают от скуки, нельзя хоронить в святой земле. Вы когда-нибудь знали человека по имени Бенедетто Наппи?


«Кажется, я видел пару его картин во Фрике».


— Нет, если только у этого человека нет стороны, о которой я не знаю. Чемоданчик Бенни — так его называли, хотя я не могу сказать, почему. История гласит, что он завел машину Тони Фурильо. Он прогревал двигатель, и тогда, если не было взрыва, это означало, что Тони можно было безопасно кататься».


«Как дегустатор еды».


«Точно как дегустатор еды. Вы повернули ключ в зажигании и, когда ничего не произошло, вы вернулись домой и смотрели мультики. Бенни занимался этим пару месяцев, а потом ушел. Не потому, что он не мог выдержать давления. Я не думаю, что он заметил какое-либо давление. — Никогда ничего не происходит, — пожаловался он. Конечно, если бы что-то случилось, вам пришлось бы брать его губкой, но он знал только одно: скука была для него слишком велика.


— И ты знаешь, что он чувствует.


— Да, и на самом деле у меня меньше прав жаловаться, чем когда-либо было у Бенни. Я мог бы жаловаться на необходимость носить бронежилет во время жары, но правда в том, что я переезжаю из квартиры с кондиционером в лимузин с кондиционером и в офис с кондиционером. На улице жарче, чем в аду, но я не могу проводить там достаточно времени, чтобы это имело значение».


«Вы ничего не упускаете».


— Я поверю тебе на слово. Не знаю, сильно ли кевлар льстит моей фигуре, и это не последнее слово в комфорте, но на власяницу не похоже. Так вот, я живу своей жизнью и жду, когда взорвется бомба, а когда этого не происходит, я начинаю чувствовать себя обманутым. А вы? Ты вообще куда-нибудь идешь?»


«На самом деле, — сказал я, — я думал о том, чтобы вернуть вам ваши деньги».


"Почему это?"


«Потому что я не могу придумать хороший способ заработать его. Я потратил несколько часов, но не думаю, что узнал что-то, чего я уже не знал, и я определенно не в состоянии улучшить официальное расследование».


"А также?"


"Извините?"


— Есть что-то еще, не так ли?


«Ну, есть», — сказал я и рассказал ему о Байроне Леопольде.


Он сказал: «Он что, друг друга?»


«По сути, да. Я знал его, но только для того, чтобы поздороваться».


— Но не так близко, чтобы не спать, пока его убийца ходит по улицам.


— Я удивлен, что до сих пор не было ареста, — сказал я. «Я думал, что потерплю пару дней, но у меня уже есть клиент».


— Вы никогда не работали более чем с одним делом одновременно?


— Иногда, но…


— Но ты думаешь, я буду чувствовать себя обманутой. Я хожу под смертным приговором, и ты должен зарабатывать деньги, которые я тебе заплатил, а не подрабатывать, пока светит солнце. Друг хочет нанять тебя?


«Она упомянула об этом. Я бы не стал брать ее деньги».


«Ты будешь работать на безвозмездной основе».


— Вы юристы и ваши латинские фразы.


«Мужчина сидит на скамейке в карманном парке с чашкой кофе и газетой New York Times. Подходит другой мужчина, стреляет в него, убегает. И это все, верно?»


"Уже."


«У жертвы был СПИД. Что это, гомофобия?»


«Байрон был прямолинеен. Раньше он колол наркотики, у него были общие иглы от СПИДа».


«Так что, возможно, убийца был плохо информированным гомофобом. Или наоборот, какое-то убийство из милосердия. Ты так думаешь?


— Это некоторые из возможностей.


«Вот еще. Вы полагаете, что есть какая-то возможная связь между этим инцидентом и нашим другом Уиллом?


— Иисусе, — сказал я. — Это никогда не приходило мне в голову.


— А теперь, когда это произошло?


— Пересекли и продолжили путь, — сказал я. «Если есть связь, я не могу сказать, что она бросается мне в глаза. Он не объявлял об этом первым и не претендовал на это позже. И жертва была самой далекой вещью от публичной фигуры. Где связь?»


— Это так случайно, — сказал он. «Так бессмысленно».


"Так?"


«В то время как все хиты Уилла очень специфичны. Он обращается к своей цели напрямую и говорит ей, почему он это делает».


"Верно."


— Его официальные хиты.


— Думаешь, он совершает какое-то необъявленное убийство?


"Кто знает?"


— Какой в этом смысл?


«Какой в этом смысл?» он сказал. «Какой смысл убивать меня, ради бога? Может быть, ему нравится убивать, и он не может насытиться этим. Может быть, он планирует меня застрелить и хочет потренироваться на легкой мишени, на ком-то, кто этого не ожидает и не окружен телохранителями. Может быть, маленькое па-де-де на Джексон-сквер было генеральной репетицией».


Это была интересная идея. Это казалось надуманным, но было достаточно провокационным, так что я обнаружил, что предлагаю другие возможности. Мы обсуждали это несколько минут, а затем Уитфилд сказал: «Я не думаю, что здесь есть какая-то связь, и вы тоже. Но я не понимаю, почему ты не можешь потратить пару дней на поиски. Не возвращайте мне мои деньги. Ты найдешь способ заработать его».


"Если ты так говоришь."


"Я так говорю. То, что я плачу тебе, мелочь по сравнению с тем, что Надежный получает от меня за охрану моего тела. Сорок восемь человеко-часов в день, плюс лимузин и водитель, плюс все дополнительные услуги, включенные в счет. Сложение не займет много времени».


— Если это сохранит тебе жизнь…


«Тогда оно того стоит. А если нет, то оплата счета становится чьей-то головной болью. Какая сделка, а? Как я могу проиграть?»


— Я думаю, у тебя все будет хорошо.


— Я тебе кое-что скажу, — сказал он. "Я тоже так думаю."


5


На следующий день было воскресенье, и мне не составило труда уговорить себя взять выходной. Я около часа смотрел предсезонный футбол по телевизору, но души в нем не было, что дало мне что-то общее с игроками.


По воскресеньям у меня есть постоянный ужин с Джимом Фабером, моим спонсором АА, но в августе его не было в городе. Элейн и я посмотрели фильм через дорогу от Карнеги-холла, а затем поужинали в новом тайском ресторане. Мы решили, что нам больше нравится наше обычное тайское заведение.


Я лег спать довольно рано и на следующее утро после завтрака отправился в Виллидж. Моей первой остановкой был участок Шестого участка на Западной Десятой улице, где я представился детективу по имени Харрис Конли. В итоге мы выпили кофе и поужинали за углом на Бликер-стрит, и он рассказал мне все, что знал об убийстве Байрона Леопольда.


Оттуда я отправился в дом Байрона на Горацио, где еще раз поговорил со швейцаром. Он дежурил, когда произошла стрельба, и, таким образом, смог рассказать мне больше, чем человек, с которым я обменялся несколькими словами ранее. Он не мог меня впустить, но позвал управляющего зданием, коренастого парня с восточноевропейским акцентом, испачканными пальцами и сильным запахом заядлого курильщика. Супервайзер выслушал мою историю, посмотрел мое удостоверение личности и отвел меня на пятнадцатый этаж, где открыл дверь Байрона своим ключом.


Квартира представляла собой большую студию с маленькой ванной и кухней. Мебель была скудной и ничем не примечательной, как будто кто-то выбрал ее по каталогу. Там был телевизор, книги в книжном шкафу, постер Хоппера в рамке с шоу годичной давности в Уитни. На круглом журнальном столике лежала книга в твердом переплете, шпионский триллер времен холодной войны, а на его месте лежал клочок бумаги. Он прошел примерно треть пути.


Я поднял маленького латунного слона с его собственной небольшой деревянной подставки на телевизоре. Я взвесил его на руке. Супервайзер был в другом конце комнаты, наблюдая за мной. «Хочешь, — сказал он, — положи в карман».


Я поставил мальчугана обратно на подставку. — Думаю, у него уже есть дом, — сказал я.


"Не долго. Все эти вещи должны уйти отсюда. Кому он сейчас принадлежит, можете ли вы сказать мне это?


Я не мог. Я сказал ему, что уверен, что кто-нибудь свяжется с ним.


«Кооперативное правление захочет выставить это на рынок. Он был арендатором, мистер Леопольд. Он не купил, когда у него была возможность, так что квартира больше не его. Одежда и мебель достались бы его семье, если бы она у него была. Кто-то должен прийти и сказать: «Теперь все это мое». Никто не появляется, все идет к Армии Спасения».


— Я уверен, что они найдут этому достойное применение.


«Если что-то действительно хорошее, у водителей есть дилеры, которым они звонят, сообщают им. Затем дилер расхватывает его и подсовывает им несколько баксов на стороне. Я видел, как ты смотрел на эту книгу. Хочешь, возьми, возьми домой».


— Нет, все в порядке.


Я подошел к окну, посмотрел на парк через дорогу. Я порылся в шкафу.


«Полицейские проходили здесь пару раз, — сказал он. — Один из них взял вещи. Думал не заметил.


— Готов поспорить.


«Таблетки из аптечки, часы со столика рядом с кроватью. Не был полицейским, из него вышел бы хороший вор. Один из других копов, он не хотел ничего трогать. Ходит вот так». Он стоял, скрестив руки и прижавшись к груди. — Думает, что поймает, если к чему-нибудь прикоснется. Поймать его от дыхания воздуха.


В последнее утро своей жизни Байрон Леопольд позавтракал половинкой мускусной дыни и ломтиком тоста. (Они нашли корку дыни в мусоре, вторую половинку дыни, завернутую в полиэтилен, в холодильнике, посуду, которой он пользовался, свалили стопкой в раковине.) взял свой экземпляр «Таймс», доставленный на дом, с коврика перед дверью. С бумагой под мышкой, чашкой кофе в одной руке и тростью с резиновым наконечником в другой, он спустился на лифте вниз и прошел через вестибюль.


Это был его обычный распорядок. В холодное или дождливое утро он оставался в своей квартире и сидел у окна, пока пил кофе и читал газету, но когда погода была хорошая, он выходил на улицу и сидел на солнышке.


Он сидел и читал газету, чашка кофе стояла на скамейке рядом с ним. Потом к нему подошел мужчина. Мужчина был белым, и очевидцы сходились во мнении, что он не был ни старым, ни молодым, ни высоким, ни низким, ни толстым, ни худым. Очевидно, он был одет в светлые брюки, хотя один свидетель помнил его в джинсах. Его рубашка была либо футболка, либо спортивная рубашка с короткими рукавами, в зависимости от того, чьему слову вы поверили. Я чувствовал, что никто не обращал на него никакого внимания, пока не услышали выстрел. В этот момент те немногие, кто не нырнул в укрытие, попытались увидеть, что происходит, но к тому времени стрелок показал им свои пятки, и больше ничего.


Он что-то сказал Байрону. Пара человек услышала его, и один сказал, что назвал Байрона по имени. Если это правда, значит, убийство не было совершенно случайным, но полицейский, с которым я разговаривал на Шестой улице, не особо доверял этому конкретному свидетелю. Он был соседским уличным бродягой, как мне дали понять, его сознание обычно находилось под влиянием того или иного химического вещества, и он был способен видеть и слышать вещи, невидимые ни вам, ни мне.


Два выстрела, почти одновременно. Пистолета на самом деле никто не видел. Один свидетель помнил, что у него был бумажный пакет, и, возможно, так оно и было, и если это так, он мог спрятать в нем пистолет. Обе пули попали в грудь жертвы и, очевидно, были выпущены с расстояния от пяти до десяти футов. Пистолет был револьвером 38-го калибра, более чем достаточно мощным для поставленной задачи, хотя вряд ли можно было назвать высокотехнологичным бронебойным оружием. Если бы на Байроне был кевларовый жилет, о котором сетовал Адриан Уитфилд, он бы дожил до того, чтобы рассказать эту историю.


Но это было не так, и пули вошли рядом, одна попала в его сердце, а другая в дюйме или около того справа от него. Боль и шок, должно быть, были чем-то не поддающимся описанию, но они не могли длиться долго. Смерть была почти мгновенной.


Два выстрела, и стрелок убежал, прежде чем свет померк в глазах Байрона. Ему повезло. Он мог споткнуться и растянуться, мог выбежать из-за угла и прямо на полицейского. Или, в противном случае, он мог промчаться мимо кого-то, кто сумел хорошенько рассмотреть его лицо.


Не случилось. Он ушел чистым.


В тот день я позвонил Ти Джею, и он встретил меня в кофейне в паре кварталов оттуда. «Мы уже были здесь раньше, — сказал он. «С тех пор исправили это место. Выглядит хорошо."


— Как чизбургер?


Он обдумал вопрос. — Выполняется, — сказал он.


«Выполнение?»


— Наполняй меня досыта, — сказал он, отодвигая тарелку. — Какую работу ты нашел для меня?


«Ничего, для чего мы могли бы использовать компьютер», — сказал я и рассказал ему все, что знал о Байроне Леопольде и о том, как он умер.


— Время беготни, — сказал он. «Стучаю по делам и разговариваю со шлюхами».


"Это идея."


— Мы на часах?


— Вы, — сказал я.


— Значит, ты платишь мне, но кто будет платить тебе?


«Питер платит мне, — сказал я, — пока я пытаюсь выяснить, что случилось с Полом».


— Думаю, ты потерял меня на повороте, Верн.


— У меня есть клиент, — сказал я. «Эдриан Уитфилд».


«Юрист, чувак. Он попал в список Уилла.


"Вот так."


— Как он связался с Байроном?


— Нет, — сказал я и объяснил теорию Уитфилда.


— Думаю, Уилл занимается разминкой, — сказал он. — Имеет смысл для тебя?


"Не совсем."


— Я тоже, — сказал он. «Зачем ему тренироваться? Он в порядке.


Предположим, что убийство Байрона Леопольда было уличным преступлением. Может быть, его убили из-за гнева из-за того, что он сказал или сделал. Может быть, он стал свидетелем преступления, может, увидел что-то из своего окна или услышал что-то со своей скамейки в парке. Может быть, его приняли за человека, который сжег стрелка на продаже наркотиков или подставил любовницу стрелка.


Если это было что-то в этом роде, был шанс, что молва разойдется по улице, и я отправил Ти Джея на поиски. Так он мог получить больше, чем я.


Между тем, я мог бы поискать мотив в жизни Байрона.


Я взял телефон и позвонил Джинни. — Расскажите мне о нем, — сказал я.


"Что ты хочешь узнать?"


«Есть вещи, которые не складываются. Он был арендатором со стабильной арендной платой и имел приличную квартиру в хорошем здании, которое было передано в кооператив немногим более двенадцати лет назад. Это был план невыселения, что означало, что арендаторы могли либо купить жилье по внутренней цене, либо остаться в качестве арендаторов. Вот что он сделал, он продолжал платить арендную плату».


«В то время он простреливал полдюжины мешков героина», — сказала она. «Наркоманы обычно не принимают лучших инвестиционных решений. Он сказал, что хотел бы купить квартиру, когда у него была такая возможность, но в то время это даже не казалось вариантом».


«Что удивительно, — сказал я, — так это то, что ему вообще удалось сохранить это место. Если бы он был наркоманом…


— У него была привычка, но не образ жизни, Мэтт. Он был наркоманом с Уолл-Стрит».


«Вы не имеете в виду, что он был зависим от фондового рынка».


«Нет, он пристрастился к героину и алкоголю. Но он работал на Уолл-Стрит. Это была низшая должность, он был чем-то вроде клерка в брокерской конторе, но работал с девяти до пяти и не брал слишком много больничных. Он сохранил свою работу, платил арендную плату и никогда не терял свою квартиру».


«Я знаю, что есть люди, которым это удается».


«Пьяные постоянно так делают. Когда вы слышите слово «героин», вы автоматически думаете о преступниках».


— Ну, покупка — это преступная сделка с самого начала.


«И тяжелая привычка стоит больше, чем большинство наркоманов может заработать законным путем. Но если у тебя приличная работа и твоя привычка не чудовищна, ты можешь продолжать».


«Я знаю, что есть люди из среднего класса, которые используют его», — сказал я. «В прошлом месяце была та женщина, редактор журнала, которая вышла замуж за налогового юриста. Конечно, она не использовала иглу.


«Не в эпоху СПИДа. Байрон тоже не стал бы пользоваться иглой, если бы начал на несколько лет позже. Но это все равно героин, даже если его нюхать. Вы получаете кайф, если употребляете его, и дурманите, если не употребляете. И если вы принимаете слишком много, это убивает вас. Причина, по которой мы знаем о редакторе журнала, заключается в том, что она умерла от передозировки».


Мы говорили об этом, а потом я сказал: «Значит, он все эти годы оставался на одной работе».


«Он хранил его, пока не протрезвел. Затем он потерял его, когда его фирма была поглощена в результате слияния, но я не думаю, что он оставался без работы более двух месяцев, прежде чем нашел что-то очень похожее на другую фирму. И он сохранил эту работу, пока ему не пришлось уволиться по состоянию здоровья».


— И как давно это было?


«Я думаю, шесть месяцев, но, возможно, это было дольше. Да, потому что я помню, что он перестал работать перед праздниками, но вернулся на рождественскую вечеринку в офисе».


«Всегда удобное место для трезвого алкоголика».


«После этого он был в депрессии, и я не думаю, что это было из-за пьянства. Хотя, возможно, это было частью этого. Я думаю, это было из-за того, что он знал, что часть его жизни закончилась. Он никогда не сможет вернуться к работе».


«Некоторые люди назвали бы это одним из положительных качеств СПИДа».


«Например, не нужно беспокоиться о раке кожи? Я уверен, что ты прав. Но Байрон был не таким. Ему нравилось иметь работу, на которую можно было пойти».


— У него были деньги в банке, — сказал я. — Около сорока тысяч долларов.


«Вот сколько это было? Я знал, что ему не нужно беспокоиться о деньгах. Его медицинская страховка действовала, и он сказал, что у него достаточно денег, чтобы прожить. Провести его, вот выражение, которое он использовал. Она помолчала. «Прошлой зимой он сказал, что, по его мнению, ему осталось около года, два года на свободе. За исключением чудодейственного лекарства или какого-либо другого чуда».


— Насколько я понимаю, было завещание, — сказал я. «Простой и прямолинейный, он использовал печатную форму, и двое его соседей были свидетелями этого. Он оставил все паре благотворительных организаций по борьбе со СПИДом».


«Это то, что он сказал мне, что собирается сделать».


— Он когда-нибудь был женат?


«Примерно год, сразу после того, как он закончил школу. Потом они развелись, а может быть, это было расторжение брака. Думаю, так оно и было».


— Детей, я полагаю, нет.


"Нет."


— Какая-нибудь семья?


«Разрушенный дом, и оба родителя были алкоголиками».


— Значит, он пришел к этому честно.


"Ага. Они оба умерли, его отец много лет назад, а мать через некоторое время после того, как он протрезвел. Один брат, но о нем уже много лет ничего не слышно, и Байрон подумал, что он, вероятно, умер. Был еще один брат, и он уже несколько лет как умер. Байрон сказал, что он умер от разрыва пищевода, так что я предполагаю, что он тоже был алкоголиком.


— Все счастливые семьи одинаковы, — сказал я.


"Бог."


«Откуда, по-вашему, взялись эти сорок тысяч? И, должно быть, с самого начала было больше, если он перестал работать перед прошлым Рождеством. Даже если он начал откладывать что-то каждую неделю, когда протрезвел, это очень много денег, чтобы сэкономить за такой короткий промежуток времени».


"Страхование жизни."


— Он был чьим-то бенефициаром?


«Нет, у него была политика в отношении собственной жизни. Он снял его много лет назад, потому что кто-то убедил его, что это хорошая инвестиция».


— И поддерживал покрытие все эти годы?


«Он сказал, что это была самая удачная вещь, которая когда-либо случалась с ним. Были периоды, когда у него не было денег или он забывал послать страховые взносы, но они автоматически выплачивались кредитами против денежной стоимости. Поэтому, когда он протрезвел, это все еще было в силе, и он продолжал платить страховые взносы».


— Кто был его бенефициаром?


«Я думаю, что изначально это была его жена. Затем в течение многих лет его мать была бенефициаром, а потом, когда она умерла…


"Да?"


«Извините, трудно подобрать слова. В то время я этого не знал, но так получилось, что он указал меня в качестве бенефициара. Думаю, ему нужно было кого-то поставить».


— Ты сказал, что был близок.


— Близко, — сказала она. «Знаешь, как я узнал? Меня должны были уведомить, когда он обналичил полис. У компании было требование на этот счет, поэтому была бумага, которую я должен был подписать. Я не должен был соглашаться на это, но он должен был уведомить меня».


— У многих из них есть такое правило, — сказал я. «В случае, если застрахованному необходимо сохранить страховое покрытие, скажем, в рамках условий развода».


— Он почти извинялся, Мэтт. — Боюсь, Джинни, ты все-таки не станешь богатой дамой. Мне самому понадобятся деньги».


«Сколько стоил полис?»


«Это не было состоянием. Семьдесят пять тысяч долларов? Восемьдесят? Во всяком случае, под сотню. Я не знаю, сколько он за это получил».


«Это будет зависеть от выкупной стоимости полиса».


— О, — сказала она. — Ну, я бы ничего об этом не знал. Что бы это ни было, оно должно было длиться до конца его жизни».


«Я сам мало что знаю об этом, — признался я, — кроме того факта, что это основано на том, что вы платили в виде страховых взносов на протяжении многих лет. Вы постепенно накапливаете денежную стоимость полиса, в зависимости от его типа. При прямолинейной жизни вы платите высокие страховые взносы, а денежная стоимость вашего полиса постепенно увеличивается с течением времени. При срочном покрытии ваши страховые взносы ниже, но вы не увеличиваете денежную стоимость. Есть и промежуточные категории».


— Я не знаю, какой у него был.


— Это не могло быть на срок, — сказал я, — потому что вы не можете взять кредит под страховку на срок. Вот как его страховка осталась в силе, когда он перестал платить страховые взносы».


«Были кредиты под наличную стоимость, да».


— Так ты сказал. Конечно, денежная стоимость уменьшается на любые непогашенные кредиты по полису.


«Однако он вернул бы их обратно. Разве не так?»


"Не обязательно. Процентные ставки очень низкие, так как вы, по сути, занимаете свои собственные деньги. Скажем, вы заняли таким образом пару тысяч долларов. Зачем платить из своего кармана? Какой стимул? Если вы просто отложите это, они вычтут все, что осталось, из пособия по смерти, когда вы умрете. Ваш бенефициар получит меньше, чем мог бы в противном случае, но вас не будет рядом, чтобы услышать, как он скулит по этому поводу».


«Ну, я не знаю, сколько составили ссуды Байрона, — сказала она, — и вернул ли он их. Я действительно мало знаю о страховании жизни».


"И я нет."


«Вероятно, у него были какие-то другие инвестиции, которые он продал. Или я ошибся в цифрах. У меня ужасная память на такие вещи. О, и это напоминает мне. Вы сказали, что были в его квартире? Ты случайно не видел маленького латунного слона, не так ли?


Она вернула его ему, когда они оба протрезвели. Его память тогда была ненадежной, как это нередко бывает в ранней трезвости. Он никогда не мог вспомнить номера телефонов или куда положил ключи. «Это слон, который никогда не забывает», — сказала она ему, и между ними это стало затычкой.


— Я бы хотела его, — сказала она. «Это ничего не стоит, и это ничего бы не значило ни для кого, кроме меня».


— Должно быть, это что-то для него значило, — сказал я. «У него не было много безделушек, и он отвел им почетное место наверху телевизора. Я уверен, что именно поэтому я случайно это заметил. Супервайзер сказал мне положить его в карман».


— А ты?


«Нет, черт возьми, я положил его туда, где нашел. Это также забавно, потому что у меня был порыв принять это. Я вернусь и возьму его».


«Я ненавижу просить вас совершить особую поездку».


— Я в двух кварталах от его дома, — сказал я. — Это совсем не проблема.


Самое сложное было найти супер. Он чинил протекающий кран на седьмом этаже, и швейцару потребовалось некоторое время, чтобы выследить его. На этот раз я недолго задерживался в квартире Байрона. Мне показалось, что запах СПИДа стал более ощутим во время моего второго визита. Существует особый мускусный запах, который, по-видимому, связан с болезнью. Раньше я замечала это, когда заглядывала в его шкаф — одежда держит запах, — но на этот раз вся квартира была полна им. Я взял слоненка и ушел.


6


Сорок восемь часов спустя я еще дважды посетил многоквартирный дом на Горацио-стрит. Я стучал во многие двери и разговаривал с огромным количеством людей. Полиция уже поговорила с большинством из них, если не со всеми, но это не помешало им поговорить со мной, даже если им было нечего мне сказать. Байрон был хорошим соседом, в основном держался особняком, и, насколько им было известно, у него не было врагов в мире. Я слышал множество различных теорий об убийстве, большинство из которых уже приходили мне в голову.


В среду днем я встретился с TJ, сравнил записи и не слишком удивился, узнав, что у него дела не лучше, чем у меня. «Элейн хочет, чтобы я завтра поработал, — сказал он, — но я сказал ей, что сначала должен посоветоваться с тобой».


— Иди и присмотри за ней в магазине.


"Что я думал. На улице нам некуда.


Я ехал на автобусе на Восьмой авеню в центре города и вышел, когда он застрял в пробке на Сороковой улице. Остаток пути домой я прошел пешком и находился через улицу в своем офисе, когда позвонил Рэй Грулиоу.


«Почему, сукин ты сын, — сказал он. — Насколько я понимаю, самопровозглашенная Воля Народа знает, что теперь, когда ты занимаешься этим делом, он облажался.


Много лет назад, когда я сдал свой золотой щит и съехал с женой и сыновьями, я снял номер в отеле «Нортвестерн» на Западной Пятьдесят седьмой улице, к востоку от Девятой авеню. С тех пор я прошел долгий путь в некоторых отношениях, но география не входит в их число. Pare Vendome, где мы с Элейн сняли нашу квартиру, находится в центре Пятьдесят седьмой улицы, прямо напротив отеля. Я сохранила свою комнату, когда мы стали жить вместе, сказав себе, что буду использовать ее как офис. Не могу сказать, что много пользы. Это не место для встреч с клиентами, а записи, которые я там храню, легко поместятся в чулане или шкафу через улицу.


— Адриан Уитфилд, — сказал Рэй Грулиоу. «Сегодня я столкнулась с ним в центре города. На самом деле я оказался в затруднительном положении, поэтому сел и стал наблюдать за его работой. Он рассматривает дело, как я уверен, вы знаете.


— Я не разговаривал с ним пару дней, — сказал я. — Как он держится?


— Он не выглядит таким уж крутым, — сказал он, — но, может быть, он просто устал. Я не могу включить телевизор, не увидев его. Если они не втыкают микрофон перед его лицом за пределами здания уголовного суда, значит, он где-то в телестудии. Вчера вечером он был на Ларри Кинге, делал удаленный сеанс из их нью-йоркской студии».


— О чем он говорил?


«Моральные аспекты состязательной системы уголовного судопроизводства. На что может пойти адвокат и в какой степени мы можем привлечь его к ответственности? Это начинало становиться интересным, но потом они стали отвечать на вопросы слушателей, а это всегда сводит все к наименьшему общему знаменателю, который обычно довольно низок».


— И ужасно часто.


— Тем не менее, сегодня утром в суде он был в аду. Вы знаете, что сказал Сэмюэл Джонсон. «Когда человек знает, что через две недели его повесят, это чудесным образом концентрирует его мысли».


“Отличная линия.”


«Не так ли? Я удивлен, что сторонники смертной казни не выставили это в качестве доказательства эффективности их панацеи от мировых бед».


— Надеюсь, ты не собираешься произносить речь.


— Нет, но в следующий раз я могу вызвать доктора Джонсона. Наш мальчик Адриан, казалось, хорошо охранялся телохранителем. Я понимаю, что ты делаешь.


"Не совсем. Я сделал пару стратегических предложений и дал ему номер телефона».


— Он говорит, что носит бронежилет.


— Так и должно быть, — сказал я, — и я бы хотел, чтобы он держал об этом рот на замке. Если стрелок узнает, что вы его носите, вместо этого он выстрелит в голову».


— Ну, Уилл от меня этого не услышит. Конечно, мы не знаем, кто такой Уилл, не так ли?


«Если бы мы это сделали, — сказал я, — он перестал бы быть проблемой».


— Насколько вам известно, — сказал он, — я сам мог бы быть Уиллом.


"Хм. Нет, я так не думаю».


— Почему ты так уверен?


— Его письма, — сказал я. «Они слишком изящно сформулированы».


«Ты сукин сын. Однако у него есть способ обращаться со словами, не так ли?


"Да."


«Почти заставляет мужчину хотеть получить от него письмо. Вот чем я не горжусь. Вы знаете мою немедленную реакцию, когда я увидел открытое письмо Адриану?


— Ты решил, что это должен был быть ты.


— Как, черт возьми, ты это узнал? Или я более прозрачен, чем когда-либо думал?»


— Ну, чего тебе еще стыдиться?


«Я не говорил, что мне стыдно. Я сказал, что не горжусь этим».


«Я исправляюсь».


— Однако это правда. Вы помните, сколько актеров нужно, чтобы поменять лампочку?»


— Я слышал, но забыл.


"Пять. Один, чтобы подняться по лестнице, и четыре, чтобы сказать: «Это должен быть я там наверху!» Судебные адвокаты не так уж и отличаются. В таком случае, друг мой, можно сказать, что я пробовался на эту роль всю свою профессиональную карьеру. Кого больше всего ненавидят в Нью-Йорке?


«Уолтер О'Мэлли».


— Уолтер О'Мэлли? Кто, черт возьми… о, тот хуесос, который вывез «Доджерс» из Бруклина. Он мертв, не так ли?


— Я очень на это надеюсь.


— Ты неумолимый сукин сын, не так ли? Забудьте Уолтера О'Мэлли. Кто самый ненавистный адвокат в Нью-Йорке?


«Если это очередная шутка, то ответ таков: они все такие».


— Ответ, как вы хорошо знаете, — Раймонд Грулиоу.


«Трудный Рэй».


"Ты сказал это. У меня самые отвратительные клиенты, которых ты любишь ненавидеть. Разве не Уилл Роджерс сказал, что никогда не встречал человека, который бы ему не нравился?


«Кто бы это ни был, я бы сказал, что он мало выходил».


«И он никогда не встречался с моим списком клиентов. Арабские террористы, черные радикалы, массовые убийцы-психопаты. Уоррен Мэдисон, который застрелил всего полдюжины нью-йоркских полицейских. Кого когда-либо защищал Уитфилд, кого можно сравнить с Уорреном Мэдисоном?»


— Ричи Воллмер, — сказал я. «Для новичков».


«Уоррен Мэдисон так же плох, как и Ричи Воллмер. Вы обвиняете систему в оправдании Фоллмера. Для Уоррена вы должны винить адвоката».


«Он сказал смиренно».


«Забудьте о смирении. Смирение в этой работе бесполезно. Ты знаешь китайское проклятие, мой друг? — Пусть вас представляет скромный поверенный. Думаешь, с нашим другом Адрианом все будет в порядке?


"Я не знаю."


«Уилл не торопится. Это самое долгое, что он упускал из виду, не так ли? Между открытым письмом и расплатой. Может быть, это потому, что Адриан лучше защищен, до него труднее добраться.


"Может быть."


«Или он мог устать от игры. Или, насколько нам известно, он мог встать перед автобусом».


«Или он мог сидеть на скамейке в парке, — сказал я, — и кто-то мог выстрелить в него по ошибке».


— Кто-то, кто даже не знал, кто он такой.


"Почему бы и нет?"


«Почему бы и нет? Вы не думаете о том друге друга, которого вы упомянули, которого застрелили на улице Горацио.


«Возможно, отсюда и взялась скамейка в парке, — признал я, — но я думаю, мы можем смело исключить Байрона Леопольда. Ему потребовался целый рабочий день, чтобы перейти улицу и выбрать скамейку, чтобы сесть на нее».


— Итак, вы добились небольшого прогресса, мой друг. Вы исключили одного человека.


— Я тебя тоже исключил.


— Достойно с твоей стороны.


— И себя, — сказал я, — потому что на месте Уилла я бы запомнил. И Элейн, потому что, если бы она сделала что-то подобное, я уверена, она бы рассказала мне.


«Потому что у вас двоих открытые и честные отношения».


— Абсолютно, — сказал я. — И Марти Макгроу.


— Какие у вас с ним отношения?


«Ни одного, — сказал я, — но я исключил его. Он выступал на ужине сторонников Полицейской спортивной лиги, пока Уилл боролся с Пэтси Салерно в Бронксе, и он был прямо здесь, в Нью-Йорке, когда Розуэлл Берри получил свое в Омахе.


«Аборт в четвертом триместре», — сказал Рэй. «Он упомянул об этом в колонке? Должно быть, я пропустил это».


— Я сам проверил его.


"Серьезно?"


— Адриан сказал что-то о том, что Марти хочет эксклюзивного интервью, — сказал я, — и на следующем дыхании объяснил, что хотел сделать это по телефону, а не лицом к лицу. Но это вбило мне в голову идею. Я полагал, что полиция проверила бы его шестью разными способами, но я не мог понять, насколько больно было бы увидеть это самому».


«Весь бизнес пошел на пользу Макгроу, не так ли? Я вижу, как он хочет, чтобы горшок продолжал кипеть. Но он этого не сделал».


"Боюсь, что нет."


— И ни ты, ни я, ни Элейн, ни все ребята, восстанавливающиеся после операции шунтирования. Или ваш друг, в которого стреляли, но это мог быть кто-то другой, кто получил ранение, ножевое ранение или упал со здания. Уилла, главного анонимного убийцу в мире, мог заморозить кто-то, кто даже не знал, кто он такой».


— Вот тебе ирония.


«Он мог умереть какой-то анонимной смертью, и мы никогда не узнаем, кем он был. Чертовски неприятно для Адриана, не так ли?


«Как вы это понимаете? Он бы сорвался с крючка».


"Подумай об этом."


"Ой."


«Вы сорвались с крючка только в том случае, если знаете, что сорвались с крючка», — сказал он. «Как скоро ты отпустишь телохранителей? Сколько еще осталось, прежде чем ты сможешь по-настоящему расслабиться?»


Я подумал об Уитфилде и после обеда позвонил ему. Я оставил сообщение на его машине. Ничего срочного, сказал я, и он, видимо, поверил мне на слово, потому что я ничего от него не слышал.


Хотя я видел его в последних новостях. Никаких подвижек не было, но это не помешало им потребовать от него комментариев. По тому же принципу имя Уилла оставалось на первой полосе «Пост».


На следующий вечер он снова появился в новостях, но на этот раз к нему добавилась история. Суд над ним, который должен был предстать перед присяжными через неделю или десять дней, был внезапно решен, и его клиент согласился выступить с меньшим обвинением.


Я пошел на собрание в Сент-Пол. Я все еще носил слоненка с собой, когда появилась Джинни, я отдал его ей. Я собирался уйти на перерыве, но в последнее время часто так делал, поэтому заставил себя остаться до победного конца. Было, должно быть, около половины одиннадцатого, когда я вернулся домой и наливал себе чашку кофе, когда зазвонил телефон.


— Мэтью Скаддер, — сказал он. «Эдриан Уитфилд».


— Я рад, что ты позвонил, — сказал я. — Я видел тебя пару часов назад в новостях.


"Канал, который?"


«Не знаю, я смотрел сразу две или три из них».


«Перелистывание каналов, а? Популярный вид спорта в помещении. Ну, я думаю, мы бы выиграли, если бы дело дошло до присяжных, но я не мог бы посоветовать своему клиенту бросать кости. По сути, он отделался отбытием срока, и что, если присяжные увидят это неправильно?


— И всегда есть такой шанс.


"Всегда. Никогда не знаешь, что они собираются делать. Вы можете думать, что знаете, но никогда не можете быть уверены. Я думал, они собираются осудить Ричи Воллмера.


«Как они могли? Инструкции судьи исключали это».


«Да, но он остановился перед прямым оправдательным приговором. Они хотели осудить, и чаще всего присяжные делают то, что хотят».


«Обвинительный приговор не выдержал бы».


«О, ни за что. Судья Янси легко мог выбросить его на месте. Если бы он оставил это в силе, я бы выбил его из апелляции».


«Значит, Ричи оставался на свободе, что бы они ни делали».


«Ну, не сразу. То, что, как я думал, произойдет, — ты хочешь все это услышать?


"Почему бы и нет?"


«Я думал, что Янси оставит это в силе, зная, что апелляционный суд его отменит. Таким образом, он не был бы человеком, который выставил Ричи на улицу. И я думал, что Ричи отправится в тюрьму, где какой-нибудь общественный психопат убьет его до того, как его апелляция будет принята. Как парень из Висконсина. Ну, это примерно то же самое, не так ли? За исключением того, что психопат, который на самом деле убил Ричи, не заключенный, и оказывается, что он сам серийный убийца.


— Как ты держишься, Адриан?


— О, я в порядке, — сказал он. «Знание того, что завтра мне не нужно идти в суд, немного снижает давление. В то же время есть сладко-горькое чувство, когда что-то заканчивается. Испытание, любовная интрига, даже неудачный брак. Ты можешь быть рад, что все закончилось, но в то же время тебе немного жаль». Его голос оборвался. Затем он сказал: «Ну, ничто не вечно, верно? Что поднимается, то и падает, что начинается, останавливается. Так и должно быть».


— Ты говоришь немного грустно.


«Я? Я думаю, это просто потому, что у меня закончился бензин. Суд поддерживал меня. Теперь, когда все закончилось, я чувствую себя марионеткой, у которой перерезаны нити».


— Тебе просто нужно немного отдохнуть.


— Надеюсь, ты прав. У меня есть суеверное чувство, что суд держит Уилла в страхе, что он не может вывести меня, пока у меня есть работа, которую нужно сделать. И вдруг у меня появилось плохое предчувствие по поводу всей этой ситуации, которого у меня никогда не было».


«Ты просто не позволял себе чувствовать это раньше».


"Может быть. И, может быть, я почувствую себя лучше после хорошего ночного сна. Я прекрасно знаю, черт возьми, после выпивки мне станет лучше.


— Большинство людей так и делают, — сказал я. «Вот почему они помещают вещество в бутылки».


— Что ж, я откупорю бутылку и выпущу джинна. Сегодня будет первый. Если бы ты был здесь, я бы налил тебе содовой.


— Я выпью здесь, — сказал я, — и подумаю о тебе.


«Выпей кока-колы. Устройте настоящий праздник».


"Я это сделаю."


Наступила пауза, а затем он сказал: «Хотел бы я узнать вас получше».


"Ой?"


«Хотелось бы больше времени. Забудь, что я это сказал, хорошо? Я слишком устал, чтобы понимать. Может быть, я пропущу эту выпивку и просто пойду спать».


Но он не отказался от выпивки.


Вместо этого он прошел в переднюю комнату, где стоял один из его телохранителей. — Я собираюсь выпить, — объявил он. — Не думаю, что смогу уговорить тебя присоединиться ко мне.


Они уже проходили этот ритуал раньше. — Если бы я это сделал, это означает мою работу, мистер Уитфилд.


«Я бы никому не сказал, — сказал Уитфилд. — С другой стороны, я хочу, чтобы ты был как бритва, если наш парень Уилл войдет в эту дверь, так что мне не следует навязывать тебе выпивку. Как насчет безалкогольного напитка? Или кофе?


«У меня на кухне варится кастрюля. Я выпью после того, как вы ляжете. Не беспокойтесь обо мне, мистер Уитфилд. Я буду в порядке."


Уитфилд взял стакан с барной стойки, пошел на кухню за кубиками льда, вернулся и открыл бутылку виски. Он наполнил стакан и надел крышку на бутылку.


«Вас зовут Кевин, — сказал он телохранителю, — и я, должно быть, слышал вашу фамилию, но, кажется, я ее не помню».


— Кевин Дальгрен, сэр.


«Теперь я вспомнил. Тебе нравится твоя работа, Кевин?


«Хорошая работа».


— Вам не кажется это скучным?


«Скука меня вполне устраивает, сэр. Если что-то случится, я готов, но если ничего не произойдет, я буду счастлив».


«Это здоровое отношение, — сказал ему Уитфилд. — Ты, наверное, не возражал бы завести машину Тони Фурильо.


"Сэр?"


"Неважно. Я должен выпить это, не так ли? Я налил, надо выпить. Разве это не так?»


— На ваше усмотрение, мистер Уитфилд.


— На мое усмотрение, — сказал Уитфилд. "Ты совершенно прав."


Он поднял стакан в бессловесном тосте, затем сделал большой глоток. Взгляд Дальгрена переместился на книжный шкаф. Он был читателем, а в этой квартире было что почитать. Это было нетрудно — сидеть в удобном кресле с хорошей книгой восемь часов, наливая себе кофе, когда захочется. Было приятно получать деньги за то, чем ты занимаешься в свободное время.


Вот о чем он подумал, когда услышал, как человек, которого он охранял, издал резкий звук, что-то вроде сдавленного вздоха. Он обернулся на звук и увидел, как Адриан Уитфилд схватился за грудь и рухнул на ковер.


7


«Как будто он предвидел это», — сказал Кевин Дальгрен. Это был высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати с небольшим, светло-каштановые волосы коротко подстрижены на широком черепе, светло-карие глаза настороженно смотрели за очками. Он выглядел одновременно способным и вдумчивым, как если бы он мог быть прилежным головорезом.


«Я был последним, кто разговаривал с ним», — сказал я. — Кроме себя, конечно.


"Верно."


«Он устал, и я думаю, что это испортило его мировоззрение. Но, может быть, у него было предчувствие или просто какое-то чувство, что он достиг конца линии».


«Он предложил мне выпить. Не то, чтобы я даже думал взять его. На работе, да ещё и телохранителем? Они бросили бы меня, как раскаленный камень, если бы я когда-нибудь сделал что-то подобное, и они были бы правы, если бы сделали это. У меня даже не было искушения, но теперь я представляю, что было бы, если бы я сказал «да». Мы чокаемся, выпиваем и бум! Мы вместе ударяем по палубе. Или, может быть, я бы первым выпил, потому что он как бы тянул. Так что я был бы мертв, а он был бы здесь, разговаривая с тобой.


— Но это произошло не так.


"Нет."


«Когда вы встретили его и вошли в квартиру…»


— Ты хочешь, чтобы я это рассмотрел? Конечно вещь. Моя смена начиналась в десять вечера, и я явился в резиденцию на Парк-авеню, где встретился с Сэмюэлем Меттником, который делил со мной смену с десяти до шести. Мы расположились внизу в вестибюле. Двое парней из предыдущей смены привезли мистера Уитфилда домой на лимузине и передали его нам в десять десять. Мы с Сэмом Меттником поднялись наверх вместе с мистером Уитфилдом, соблюдая обычные правила безопасности при входе и выходе из лифта и так далее.


«Кто открыл дверь квартиры?»


«Я сделал это и пошел первым. Раздался свисток, указывающий на то, что установлена охранная сигнализация, поэтому я подошел к клавиатуре и набрал ответный код. Затем я проверил все комнаты, чтобы убедиться, что там никого нет. Затем я вернулся в гостиную, а Сэм спустился вниз, а я запер дверь и убедился, что она надежна. Затем мистер Уитфилд прошел через свою спальню, чтобы воспользоваться ванной, и, я думаю, остановился в своей спальне и позвонил по телефону, прежде чем вернуться в гостиную. А остальное ты знаешь.


— Ты уже был в квартире раньше.


— Да, сэр, уже несколько ночей подряд. С десяти часов».


— И вы не заметили ничего неуместного, когда вошли.


«Никаких следов вторжения не было. Что-нибудь в этом роде, и я бы схватил мистера Уитфилда и вытащил его к чертям оттуда. Что касается всего неуместного, все, что я могу сказать, для меня все выглядело нормально, как и в предыдущие ночи. Дело в том, что меня сменили в шесть утра, так что мой коллега, работавший в смену с шести утра до двух вечера, был там последним. Было ли что-то перемещено с тех пор, как он и мистер Уитфилд уехали в суд, я не могу сказать».


«Но во внешнем виде комнаты не было ничего, что вызвало бы комментарий Уитфилда».


«Ты имеешь в виду: «Что эта бутылка здесь делает?» Нет, ничего подобного. Хотя, по правде говоря, я не уверен, что он бы заметил. Вы знаете, в каком он был настроении.


"Да."


— Он казался отвлеченным, если я хочу это слово. Как-то не синхронно. Прямо перед тем, как он выпил… — Он щелкнул пальцами. — Я знаю, что это мне напомнило.


— Что это, Кевин?


— Это сцена из фильма, который я видел, но не спрашивайте, как он называется. Этот персонаж — алкоголик, и он не пил уже, не знаю, месяцы или годы, во всяком случае, давно. И он наливает одну, смотрит на нее и пьет».


«И вот как Уитфилд смотрел на свой напиток».


"Что-то вроде."


— Но ведь он каждый вечер выпивал стакан виски, не так ли?


"Полагаю, что так. Я не всегда был там, чтобы увидеть, что он есть. Иногда ночью он уже был дома, когда начиналась моя смена, поэтому я просто приходил и сменял человека с предыдущей смены. В других случаях он уже выпил до того, как я его поймал. Что касается того, чтобы быть алкоголиком, я бы сказал, что он был кем угодно, только не алкоголиком. Я никогда не видел, чтобы он выпивал больше одной рюмки за ночь».


«Когда я разговаривал с ним, — сказал я, — он сказал, что собирается выпить свою первую за день рюмку».


«Я думаю, что он сказал мне то же самое. Меня не было с ним раньше, но я могу засвидетельствовать, что у него не было запаха изо рта».


— А если бы он заметил, ты бы это заметил?


"Я думаю, что да. Я стоял рядом с ним в лифте, и у меня довольно хорошее обоняние. Могу сказать, что на ужин у него была итальянская еда. К тому же я ничего не пил весь тот день, а когда ты не пьешь сам, ты гораздо лучше чувствуешь запах алкоголя на ком-то еще».


"Это правда."


«То же самое и с сигаретами. Раньше я курил, и все эти годы я ни от кого не нюхал дыма, ни от себя, ни от кого-либо еще. Я бросил курить четыре года назад, и теперь я почти чувствую запах заядлого курильщика с противоположной стороны аэропорта. Это натянуто, но вы понимаете, о чем я».


"Конечно."


«Полагаю, это была его первая выпивка за ночь. Иисус."


— Что, Кевин?


«Ну, это не смешно, но я просто подумал. Одно можно сказать наверняка, это был его последний».


Мне не нужно было верить словам Кевина Дальгрена об остроте его обоняния. Он доказал это вскоре после того, как Адриан Уитфилд потерял сознание. Непосредственным предположением Дальгрена было то, что он находится в присутствии человека, у которого сердечный приступ, и он отреагировал так, как его учили реагировать, и начал проводить сердечно-легочную реанимацию.


В начале процедуры он, конечно же, почувствовал запах алкоголя на Уитфилде. Но присутствовал и другой запах, запах миндаля, и хотя Дальгрен никогда прежде не вдыхал именно этот запах миндаля, он был достаточно знаком с его описанием, чтобы догадаться, что это было. Он поднял пустой стакан Уитфилда с того места, где тот упал, и почувствовал тот же запах горького миндаля. Соответственно, он прекратил сердечно-легочную реанимацию и позвонил в токсикологическую службу, хотя его инстинкты подсказывали ему, что ничего нельзя сделать. Женщина, с которой он разговаривал, сказала ему, по сути, то же самое; Лучшее, что она могла предложить, это попытаться заставить жертву снова дышать и заставить ее сердце биться. Он воспользовался моментом, чтобы позвонить в 911, затем возобновил сердечно-легочную реанимацию за неимением лучшего. Он все еще был там, когда копы прибыли туда.


Это было вскоре после одиннадцати, и New York One вышла в эфир задолго до полуночи, опередив Седьмой канал на целых пять минут. Однако у меня не было телевизора, и мы с Элейн легли спать около четверти первого, не зная, что мой клиент умер в паре миль от нас, приняв смертельную дозу цианида.


Иногда Элейн начинает день с «Доброе утро, Америка» или шоу «Сегодня», но она также может включать классическую музыку по радио, и когда я присоединился к ней на кухне на следующее утро, она слушала то, что мы оба думали. был Моцарт. Это оказалась Гайдн, но к тому моменту, как сказали, столько же она ушла в спортзал. Я выключил радио — если бы я оставил его включенным, то услышал бы выпуск новостей в начале часа, и смерть Уитфилда была бы первым или вторым сообщением. Я выпил вторую чашку кофе и половинку булочки, которую она не доела.


Телефон звонил, когда я выходил из квартиры, но я уже был на полпути к двери. Я продолжал идти и позволил машине ответить на это. Если бы я взял его сам, я бы получил известие о смерти Уитфилда от Уолли Донна, но вместо этого я пошел к газетному киоску, где две стопки «Ньюс» и «Пост» лежали рядом на соседних перевернутых пластиковых ящиках из-под молока. «ЮРИСТ УИТФИЛД МЕРТВ», — кричали «Ньюс», в то время как «Пост» пошла вперед и раскрыла преступление за нас. «УБИТ №5!»


Я купил обе газеты и пошел домой, проиграл сообщение Уолли и перезвонил ему. — Что за чертовщина, — сказал он. «Работа с личной охраной — самая четкая часть бизнеса. Все, что вам нужно сделать, это сохранить жизнь клиента. Пока у него есть пульс, вы сделали свою работу правильно. Мэтт, ты знаешь процедуры, которые мы установили для Уитфилда. Это была хорошая рутина, и у меня были хорошие люди. А еще в этой чертовой бутылке из-под виски цианид, и мы выглядим как дерьмо.


«Это был цианид? В отчете, который я прочитал, только что говорилось о яде.


"Цианид. Мой парень понял это по запаху, сразу позвонил в токсикологический контроль. Жаль, что он не понюхал стакан до того, как его выпил Уитфилд.


«Жаль, что Уитфилд не понюхал стакан».


«Нет, он просто сбил его с ног, а потом он ударил его по заднице. Точнее, на его лице. Он наклонился вперед. Дальгрену пришлось перевернуть его, чтобы начать сердечно-легочную реанимацию».


— Дальгрен твой оперативник?


«У меня работало двое. Он был наверху с Уитфилдом. Другой парень был в холле. Если бы я посадил их обоих наверх… но нет, что они собираются делать, сидеть всю ночь и играть в джин-рамми? Процедура была правильной».


— За исключением того, что клиент умер.


"Да правильно. Операция прошла успешно, но больной умер. Как вы понимаете яд в виски? Квартира была в безопасности. Утром он был пуст, и была включена охранная сигнализация. Мой парень клянется, что это он установил, тот, кто забрал Уитфилда вчера утром, и я знаю, что он это сделал, потому что другой мой парень, Дальгрен, клянется, что это было установлено, когда он открыл вчера вечером. Итак, кто-то проник туда между восемью или девятью часами вчера утром и десятью вчера вечером. Они прошли через два шлюза, Медеко и Сигал, и обошли новенькую сигнализацию «Посейдон».


— Будильник был новым?


«Я сам заказал. Цилиндр Медеко тоже был новым, на верхнем замке. Я установил его в тот же день, когда мы приступили к работе».


— У кого были ключи?


«Сам Уитфилд, конечно, не то чтобы ему нужен был ключ. Приходя или уходя, он никогда не входил в дверь первым. Затем было два комплекта ключей, по одному для каждого из дежурных. Когда они были освобождены, они передали свои ключи следующей смене».


— А как насчет персонала здания?


— Конечно, у них были ключи от «Сигала». Но мы не дали им ключ от нового замка».


— Должно быть, у него была уборщица.


"Ага. Одна и та же женщина приходила и убирала за ним каждый вторник после обеда, пока он владел квартирой. И нет, она не получила ни ключа от Медеко, ни четырехзначного кода от охранной сигнализации, и не потому, что я полагал, что Уилл с большой долей вероятности окажется милой старой полькой из Гринпойнта. У нее не было ключа, потому что ни у кого не было ключа, которому он не был нужен. По вторникам после обеда один из наших мужчин встречал ее там, впускал и оставался рядом, пока она не закончит. Он сидит и читает журнал, а она пылесосит и гладит, а на четвереньках чистит ванну, и вы знаете, что его почасовая ставка в три-четыре раза больше, чем у нее. Никогда не позволяй никому говорить тебе, что жизнь справедлива».


— Я это запомню, — сказал я.


«Позвольте мне ответить на один или два вопроса, прежде чем вы их зададите, потому что копы уже задавали, и я уже ответил. Сигнализация не только на двери. Окна также затянуты проводами. Это, вероятно, было чрезмерным, поскольку пожарной лестницы нет, и мы действительно полагаем, что Уилл способен изображать из себя муху, спускаясь с крыши на паре связанных простыней?


— Это то, что делают мухи?


"Если вы понимаете, о чем я. Я всю ночь разговаривал с копами и не разговаривал с репортерами, так что не ждите, что я буду говорить как Шекспир. Подключить сигнализацию к окнам стоит ненамного дороже, так зачем срезать углы? Это было моим размышлением. Кроме того, если этот парень смог заполучить Пэтси Салерно и Whatsisname в Омахе, кто сказал, что он не может пройти по кирпичной стене?


— А как насчет служебного входа?


— Ты имеешь в виду дом или квартиру? Разумеется, в здание есть служебный вход и отдельный служебный лифт. Есть еще служебный вход в квартиру, и с тех пор, как мы взялись за дело, туда никто не входил и не выходил. Одной из первых вещей, которые я сделал, было защелкнуть его и держать постоянно закрытым, потому что, как только вы получаете два входа и выхода из места, у вас есть потенциал для головной боли с точки зрения безопасности. Рано или поздно кто-нибудь забудет запереть служебную дверь. Так что я почти все заварил, а это означало, что миссис Шернович пришлось проделать долгий путь, когда она выносила мусор к желобу уплотнителя, но она, похоже, не возражала».


Мы еще немного поговорили о безопасности в квартире, замках и сигнализации, а потом вернулись к цианиду. Я сказал: «Это было в виски, Уолли? Знаем ли мы это наверняка?»


«Он выпил свою выпивку, — сказал он, — и плюхнулся на пол, так что же это могло быть, кроме выпивки? Если только кто-нибудь не выбрал именно эту минуту, чтобы подстрелить его из дробовика.


"Нет, но-"


«Если бы он пил текилу, — сказал он, — и он был одним из тех парней, которые проводят ритуал с солью и лимоном, облизывая каждый из них после того, как выпивают текилу, тогда я мог бы понять, как мы могли бы проверь и узнай, не отравлен ли лимон или, может быть, соль. Но никто больше так текилу не пьет, по крайней мере, никто из тех, кого я знаю, и в любом случае он пил виски, так что где еще, черт возьми, мог быть яд, как не в виски?


— Я был у него однажды, — сказал я. — В ту ночь, когда он получил письмо от Уилла.


"А также?"


«И он выпил, — сказал я, — и он выпил стакан, и, если я правильно помню, у него был лед».


— О, Иисусе, — сказал он. — Прости, Мэтт. Я не спал всю ночь, и день обещает быть сучьим. Могло ли оно быть в стакане или в кубиках льда? Я не знаю, может быть. Я уверен, что они проводят анализ выпивки в бутылке, если они еще этого не сделали. Дальгрен почувствовал запах цианида в дыхании парня, и я думаю, он сказал, что чувствовал его в стакане или, может быть, в кубиках льда. Он почувствовал запах того, что осталось в бутылке? Я так не думаю. Это было на барной стойке, и он был на полу с Уитфилдом, пытаясь заставить его снова начать дышать. Чертовски ловкий трюк, вот что было бы.


«Бедный ублюдок».


«Какой, Уитфилд или Дальгрен? Оба, надо сказать. Знаете, меня беспокоила еда в ресторанах. Вы помните тот случай, когда в соли был яд?


— Должно быть, я пропустил это.


«Это было не местное. Майами, кажется. Ограбленный бизнесмен, он ужинает в своем любимом ресторане, и следующее, что вы знаете, это то, что он лежит лицом вниз в своей пикате из телятины. Похоже на сердечный приступ, и если бы это случилось с Джо Блоу, все было бы так, но этот парень стал объектом расследования, поэтому, конечно, они проверяют и устанавливают, что цианид убил его, и находят цианид в еде, которая осталась на столе. его тарелка, и есть запись наблюдения, потому что это ресторан, в который он всегда ходит, и стол, за которым он всегда сидит, тупой ублюдок, и федералы или местные копы, кто бы это ни был, были созданы, чтобы записывать это. И запись показывает, как этот парень подошел к столу и поменял солонки, но нельзя быть абсолютно уверенным, что именно это он и делает, и в любом случае они не нашли цианида в солонке, потому что, очевидно, кто-то потом снова их поменял. . Таким образом, они не могли получить обвинительный приговор, но, по крайней мере, они знали, кто это сделал и как это было сделано». Он вздохнул. «Уитфилд никогда не садился за стол без одного или двух моих парней за столом, готовых следить за тем, чтобы никто не подменял солонки. Это как генералы, не так ли? Всегда готовятся к последней войне. Тем временем кто-то проник в его дом и отравил его виски».


Мы довольно долго разговаривали по телефону. Он предвосхитил большинство моих вопросов, но я подумал и о некоторых других, и он ответил на все. Если в системе безопасности и было слабое звено, то он подставил Адриана Уитфилда, я не мог его обнаружить. Если не считать постоянного пребывания человека в самой квартире, я не видел, как можно было сделать ее более надежной.


И все же кому-то удалось добавить в напиток Уитфилда достаточное количество цианида, чтобы убить его.


Было уже далеко за полдень, когда мне удалось поговорить с Кевином Дальгреном, и к тому времени меня самого уже допрашивали два детектива из отдела по особо важным делам. Они потратили около двух часов, изучая все, что я мог им рассказать о моем участии в Адриане Уитфилде, от дел, над которыми я работал на него, до контактов, которые у меня были с ним с тех пор, как он стал целью открытого письма Уилла.


Они узнали все, что знал я, чего было немного. Это было больше, чем я узнал от них. Я не задавал много вопросов, а те немногие, что я задавал, в основном оставались без ответа. Мне удалось узнать, что в остатках скотча, оставшихся в бутылке, был обнаружен цианид, но я все равно узнал бы об этом вскоре после этого, включив телевизор.


Я был утомлен сеансом с ними двумя, и то, через что я прошел, было ничто по сравнению с тем, что пришлось пройти Дальгрену. Конечно, он не спал всю ночь и большую часть времени либо отвечал на вопросы, либо ждал, пока они соберутся, чтобы допросить его еще раз. Ему удалось поспать пару часов, прежде чем я его увидел, и он казался достаточно бодрым, но можно было сказать, что он был изрядно утомлен.


Он, конечно, был подозреваемым, как и несколько других мужчин, имевших доступ в квартиру Уитфилда в качестве телохранителей. Каждый из них подвергся интенсивной проверке биографических данных и всестороннему допросу, а также каждый добровольно прошел проверку на детекторе лжи. (Это было добровольно для полиции. Это было обязательно, если они хотели остаться сотрудниками Reliable.)


Миссис София Шернович, уборщица Уитфилда, также была допрошена, но не прошла проверку на детекторе лжи. Они говорили с ней больше, чтобы исключить возможность того, что кто-то еще посещал квартиру, пока она убиралась, а не потому, что кто-то думал, что она может быть Уиллом. Она была там во вторник днем, а он проглотил отравленный виски в четверг вечером. Никто не мог с абсолютной уверенностью засвидетельствовать, что Уитфилд наливала напиток из этой бутылки во вторник или в среду вечером, поэтому существовала вероятность того, что цианид мог попасть в бутылку во время ее визита.


Она сказала им, что никого не видела в квартире, пока убиралась, никого, кроме человека, который впускал ее и выходил, и который сидел и смотрел ток-шоу по телевизору все время, пока она была там. Она не могла припомнить, чтобы видела его где-нибудь рядом с местом, где хранились бутылки с ликером, хотя не могла сказать, что он делал, когда она была в одной из других комнат. Со своей стороны, она была в баре и могла даже прикоснуться к бутылке, вытирая пыль с нее и ее собратьев. Не пробовала ли она случайно эту или любую другую бутылку, пока вытирала пыль? Само это предложение возмутило ее, и они какое-то время успокаивали ее до такой степени, что могли возобновить расспросы.


Единственные отпечатки пальцев на бутылке принадлежали Уитфилду. Все, что предполагалось, это то, что убийца вытер бутылку после добавления цианида, и вряд ли можно было предположить обратное. Это также означало, что никто, кроме Уитфилда, не прикасался к бутылке после того, как ее содержимое было отравлено, но, насколько всем было известно, никто, кроме Уитфилда, не прикасался к этой конкретной бутылке с тех пор, как она попала в дом.


Оно было доставлено за две недели до того, как Уилл отправил Марти Макгроу свою угрозу Уитфилду. Алкогольный магазин на Лексингтон-авеню доставил заказ, состоящий из двух пятых односолодового виски Glen Farquhar, одной кварты водки Finlandia и пинты рома Ronrico. Ром и водка остались неоткрытыми, а Уитфилд допил одну бутылку виски и уже треть пути до второй бутылки, когда выпил напиток, убивший его.


«Ты не пьешь, — сказал он мне. "И я нет." Он был достаточно пьян, чтобы заказывать две бутылки своего обычного напитка за раз, но достаточно слабо, чтобы выпить столько, сколько он выпил, ему потребовалось больше месяца. Пятая вмещает двадцать шесть унций или что-то около восемнадцати порций, если вы считаете, что он налил примерно полторы унции виски на свои два кубика льда. Восемнадцать глотков из бутылки, которую он допил, еще шесть или около того из бутылки № 2 — я решил, что расчеты верны. Были ночи, когда он выпивал перед приходом домой, и другие ночи, когда он, очевидно, вообще не пил.


В тот вечер мы с Элейн пошли ужинать к Армстронгу. У нее был большой салат. У меня была миска чили, и я добавил в нее большой гарнир измельченных перцев шотландской шляпки. Должно быть, было достаточно жарко, чтобы краска вздулась, но вы не смогли бы доказать это с моей помощью. Я едва осознавал, что ем.


Она немного рассказала о том, как провела день в своем магазине, и о том, что сказал TJ, когда зашел потусоваться с ней. Я рассказал о своем дне. И тогда мы оба замолчали. Из аудиосистемы играла классическая музыка, едва слышная в гуле окружающих нас разговоров. Наш официант подошел, чтобы узнать, не хотим ли мы еще Perrier. Я сказал, что нет, но он может принести мне чашку черного кофе, когда у него будет минутка. Элейн сказала, что выпьет травяной чай. — Любого, — сказала она. "Удиви меня."


Он принес ей Ред Зингер. — Какой сюрприз, — сказала она.


Я попробовал свой кофе, и что-то, должно быть, отразилось на моем лице, потому что брови Элейн поднялись на ступеньку выше.


«На мгновение, — сказал я, — я почувствовал привкус выпивки в кофе».


— Но на самом деле его там нет.


"Нет. Хороший кофе, но только кофе.


— Думаю, то, что они называют чувственной памятью.


"Наверное."


Можно сказать, я пришел к этому честно. Много лет назад, до того, как Джимми лишился права аренды и переехал в длинный квартал на запад, «Армстронг» располагался на Девятой авеню, за углом от моего отеля, и служил для меня почти продолжением моего личного жилого пространства. Там я общался, там изолировался, там встречал клиентов. Я проводил там долгие часы поддерживающей выпивки, а иногда делал больше, чем просто поддерживал, и напивался в баре или за столиком в задней части бара. Моим обычным напитком был бурбон, и если я не пил его в чистом виде, таким, каким его создал Бог, я добавлял его в кружку кофе. Каждый аромат, как тогда мне казалось, дополнял и усиливал другой, точно так же, как кофеин и алкоголь уравновешивали друг друга, один бодрил, а другой смягчал границы сознания.


Я знал людей, которые, бросив курить, были вынуждены временно отказаться от кофе, потому что они так прочно ассоциируются между собой. У меня были собственные проблемы с трезвостью, но кофе не входил в их число, и я мог продолжать пить его с удовольствием и, по-видимому, безнаказанно, в том возрасте, когда большинство моих современников считали целесообразным перейти на без кофеина. Мне нравится этот напиток, особенно когда он хороший, то, как Элейн готовит его дома (хотя у нее самой почти никогда нет чашки) или то, как его варят в кофе-барах в сиэтлском стиле, раскинувшихся по всему городу. Кофе у Армстронга всегда был хорош, насыщенный, насыщенный и ароматный, и сейчас я сделал глоток, смакуя его, и подумал, почему я попробовал бурбон.


— Ты ничего не мог сделать, — сказала Элейн. "Был здесь?"


"Нет."


— Вы сказали ему, что он должен покинуть страну.


«Я мог бы надавить немного сильнее, — сказал я, — но я не думаю, что он поступил бы иначе, и я не могу его за это винить. У него была жизнь, чтобы жить. Он принял все меры предосторожности, которые только можно ожидать от мужчины».


«Надежный хорошо поработал для него?»


«Даже оглядываясь назад, — сказал я, — я не могу указать на то, что они сделали неправильно. Я предполагаю, что они могли поставить людей круглосуточно в его квартиру, независимо от того, был ли в ней кто-нибудь или нет, но даже постфактум я не могу утверждать, что они должны были это сделать. А что касается моей собственной роли во всем этом, то нет, я не вижу ничего, что я не сделал, что могло бы изменить ситуацию. Было бы неплохо, если бы у меня было какое-то блестящее понимание, которое сказало бы мне, кто такой Уилл, но этого не произошло, и это дает мне что-то общее с восемью миллионами других жителей Нью-Йорка, включая сколько бы полицейских они ни были назначены. к делу».


— Но тебя что-то беспокоит.


— Уилл там, — сказал я. «Делать то, что он делает, и сходить с рук. Думаю, это беспокоит меня, особенно теперь, когда он сразил человека, которого я знал. Друг, хотел я сказать, и это было бы неточно, но во время последнего разговора с ним у меня возникло ощущение, что Адриан Уитфилд мог бы стать другом. Если бы он прожил достаточно долго.


"Чем ты планируешь заняться?"


Я допил кофе, поймал взгляд официанта и указал на свою пустую чашку. Пока он наполнял ее, я думал о вопросе, который она задала. Я сказал: «Похороны частные, только для семьи. В противном случае была бы толпа, со всеми заголовками, которые он получает. Насколько я понимаю, где-то в следующем месяце будет публичная поминальная служба, и я, вероятно, пойду на нее».


"А также?"


— А может быть, я зажгу свечу, — сказал я.


«Он не мог горячиться», — сказала она, придав этой фразе преувеличенно бруклинское произношение. Это был кульминационный момент старой шутки, и, думаю, я улыбнулся, и она улыбнулась мне через стол в ответ.


— Деньги тебя беспокоят?


"Деньги?"


— Разве он не выписал вам чек?


— За две тысячи долларов, — сказал я.


«А разве вы не получаете реферальную плату от Надежного?»


«Мертвые клиенты не платят».


"Извините?"


— Основной принцип индустрии личной безопасности, — сказал я. «Кто-то использовал его для названия книги на эту тему. Уолли взял небольшой гонорар, но он не покроет того, что он должен платить в виде почасовой оплаты людям, охранявшим Уитфилд. По закону он имеет право выставить счет за имущество, но он уже сказал мне, что съест его. Поскольку он понесет чистый убыток, я не буду получать реферальную плату».


— И ты так же рад, не так ли?


«О, я не знаю. Если бы он заработал деньги на сделке, мне было бы удобно разделить их. И если две большие суммы, которые заплатил мне Уитфилд, начнут меня беспокоить, я всегда могу отдать их».


— Или попробуй заработать.


— Преследуя Уилла, — сказал я, — или охотясь за человеком, который застрелил Байрона Леопольда.


«На улице Горацио».


Я кивнул. «Уитфилд предположил, что может быть связь, что, возможно, Уилл убил Байрона наугад, более или менее для тренировки».


"Это возможно?"


«Я полагаю, что это возможно. Также возможно, что Байрон был застрелен инопланетянином, и столь же вероятно. Это был его способ сказать мне оставить его деньги и расследовать то, что, черт возьми, я хочу расследовать. Для меня было так же важно работать над одним делом, как и над другим. В любом случае я не собирался ничего добиваться, не так ли?»


«Это так, не так ли? Вот что заставляет вас чувствовать вкус алкоголя, которого там нет. Что ты ничего не можешь сделать».


Я думал об этом. Я отхлебнула кофе, поставила чашку на блюдце. — Да, — сказал я.


Снаружи я взял ее за руку, пока мы ждали, когда поменяется свет. Я взглянул на здание по диагонали через улицу, и мои глаза автоматически отыскали окно на двадцать девятом этаже. Заметив мой взгляд или, может быть, просто прочитав мои мысли, Элейн сказала: «Знаешь, что мне напоминает эта стрельба в деревне? Гленн Хольцманн».


Он жил в квартире на двадцать девятом этаже. Его вдова Лиза продолжала жить там после его смерти. Она наняла меня, и после того, как я закончил работать на нее, я продолжал время от времени возвращаться в ее квартиру и в ее постель.


Когда мы с Элейн поженились, мы отправились в медовый месяц в Европу. Мы были в Париже, лежали вместе в нашем гостиничном номере, когда она сказала мне, что ничего не должно меняться. Мы могли бы продолжать быть самими собой и жить своей жизнью. Кольца на наших пальцах ничего не изменили.


Она сказала это так, что невысказанный подтекст был безошибочен. Я знаю, что есть кто-то еще , говорила она, и мне все равно .


— Гленн Хольцманн, — сказал я. «Убит случайно».


«Если только Фрейд не прав и случайности не существует».


«Я думал о Хольцманне, когда копался в жизни Байрона. Мысль о том, что кого-то убили по ошибке».


«Плохо быть убитым по какой-то причине».


"Ага. Кто-то слышал, как стрелок назвал Байрона по имени.


— Тогда он знал, кто он такой.


— Если свидетель все правильно понял.


Остаток пути домой мы прошли пешком, почти не разговаривая. Наверху в нашей квартире я положил руку ей на плечо и повернул ее к себе, и мы оказались в объятиях друг друга. Мы поцеловались, и я положил руку ей на зад и притянул к себе.


Ничто не должно меняться, сказала она мне в Париже, но, конечно, со временем все меняется. Мы были друг для друга многими вещами на протяжении многих лет, Элейн и я. Когда мы встретились, я был женатым полицейским, а она была милой молодой девушкой по вызову. Мы были вместе, а потом расстались на долгие годы, пока прошлое снова не свело нас вместе. Через какое-то время она перестала заниматься сексом. Через некоторое время мы вместе нашли квартиру. Через некоторое время мы поженились.


Страсть после всех этих лет отличалась от той, что была, когда я впервые посетил ее квартиру в Черепашьей бухте. Тогда наше желание друг друга было яростным, настойчивым и неоспоримым. Теперь оно было смягчено временем и обычаями. Любовь, присутствовавшая с самого начала, со временем стала бесконечно шире и глубже; радость, которую мы всегда испытывали в обществе друг друга, была острее, чем когда-либо. И наша страсть, если и стала менее яростной, то и богаче.


Мы снова поцеловались, и у нее перехватило дыхание. Мы перебрались в спальню, сбросили одежду.


— Я люблю тебя, — сказал я. Или, может быть, она сказала это. Через некоторое время вы теряете след.


«Знаешь, — сказала она, — если мы будем продолжать в том же духе, я вижу, где мы могли бы приобрести определенную степень мастерства».


"Никогда не случится."


«Ты мой медведь, и я люблю тебя. И ты собираешься уснуть, не так ли? Если только я не буду будить тебя, светясь в темноте. Я почти мог, как я себя чувствую. Почему секс пробуждает женщин и усыпляет мужчин? Это просто плохое планирование со стороны Бога или это каким-то образом способствует выживанию вида?»


Я снова и снова прокручивал в уме вопрос, пытаясь найти ответ, когда почувствовал ее дыхание на своей щеке и ее губы, коснувшиеся моих.


— Спи спокойно, — сказала она.


8


Главные новости выходных были связаны с результатами вскрытия Адриана Уитфилда. Причина смерти не стала неожиданностью. Было подтверждено, что это произошло в результате приема внутрь дозы цианида калия, которой, по данным Post, было бы достаточно, чтобы убить дюжину адвокатов. (В понедельник вечером Лено прочитал этот пункт в своем вступительном монологе, закатил глаза к небу и рассмеялся, не сказав ни слова.)


Вскрытие также установило, что Уилл сделал немного больше, чем предвосхитил Природу. На момент смерти Адриан Уитфилд уже был поражен злокачественной опухолью, которая дала метастазы из своего первоначального места в один из надпочечников и проникла в лимфатическую систему. Уилл обманул его, самое большее, из года жизни.


— Интересно, знал ли он, — сказал я Элейн. «Согласно статье в Times, это было бы в значительной степени бессимптомным».


— Он был у врача?


— Его доктора нет в городе. Никто не может схватить его».


— Врачи, — сказала она с чувством. — Он никогда ничего не говорил?


«Он что-то сказал. Что это было?" Я на мгновение закрыл глаза. «В последний раз, когда я разговаривал с ним, прямо перед тем, как он выпил яд, он сказал что-то о желании, чтобы у нас было больше времени. Познакомиться друг с другом, вот что он имел в виду. Или, может быть, он имел в виду, что хотел бы, чтобы у него было больше времени в целом.


— Если бы он знал…


— Если бы он знал, — сказал я, — может быть, это он подсыпал цианид в скотч. Это объясняет, как Уиллу удавалось проходить сквозь стены и входить и выходить из защищенной от взлома квартиры. Его там вообще никогда не было. Уитфилд покончил с собой».


— Это то, что, по-твоему, произошло?


— Не знаю, что я думаю, — сказал я и встал, чтобы ответить на звонок.


Это был Уолли Донн с тем же вопросом. «Сукин сын умирал», — сказал он. — Что ты думаешь, Мэтт? Вы хорошо его знали.


— Я его вообще почти не знал.


«Ну, вы знали его лучше, чем я, ради Христа. Он из тех, кто готов покончить с собой?


— Я не знаю, что это за тип.


«Максимум, что я могу получить от Дальгрена, это то, что он был капризным. Черт, я бы и сама расстроилась, если бы получила письмо от Уилла. Я был бы в два раза более угрюмым, если бы у меня было то, что было у Уитфилда».


— Если бы он знал, что он у него есть.


— Для этого вам понадобятся его медицинские записи, а его доктора нет в городе на выходные. Они свяжутся с ним завтра, и мы узнаем немного больше. Я просто представляю себе этого сукина сына, намеренно принимающего яд прямо на глазах у молодого парня, которому платят за то, чтобы он защищал свою жизнь».


— Знаешь, — сказал я, — ты называешь его сукиным сыном, но если это не было самоубийство…


«Тогда я клевещу на человека после того, как я уже не смог его защитить, и это делает меня сукиным сыном». Он вздохнул. «Мир — чертовски запутанное место, и не позволяй никому говорить тебе обратное».


— Я бы и не мечтал об этом.


— Что он вообще делал, совершая какую-то польскую версию самоубийства? Пытаешься замаскировать это, сделать так, чтобы это выглядело как убийство?


— Обычно все наоборот.


«Парни убивают людей, пытаясь все исправить, чтобы выглядело так, как будто они убили себя. Почему бы вам перевернуть его? Страхование?"


— Это имело бы смысл только в том случае, если бы он недавно оформил полис. Пункт, исключающий самоубийство, применяется только в течение определенного периода времени».


— Обычно год, не так ли?


"Я думаю так. Это делается для того, чтобы человек не мог намеренно обмануть их, выкупив полис с намерением убить себя. Но когда у вас есть страхователь, который платит страховые взносы в течение двадцати лет, вы не можете уклоняться от своих обязательств перед ним только потому, что он впал в депрессию и нырнул под поезд F».


— Не знаю, — сказал он. «За эти годы мы проделали достаточно страховой работы, чтобы убедить меня, что они выкрутятся из всего, что смогут. Они хуже всего, когда дело доходит до вопросов, когда мы выставляем им счет за наши услуги. Должно быть, сила привычки.


— Кстати о счетах, если выяснится, что он сделал это сам…


«Что, я могу выставить счет на поместье? Мы подписались защищать его и не смогли защитить даже от самого себя? Я лучше съем его, чем попытаюсь собрать».


Когда есть достаточно внимания средств массовой информации, вы не можете найти место, где можно спрятаться, где кто-то не придет за вами. Уилл, похоже, пока справлялся, но у Филипа М. Бушинга, доктора медицины, не было такого же таланта к сокрытию. Он рыбачил в Джорджиан-Бей, и какой-то предприимчивый репортер сумел его выследить.


Бушинг был врачом Адриана Уитфилда и специализировался на внутренних заболеваниях — термин, указала Элейн, который, по вашему мнению, должен охватывать почти все, кроме дерматологии. Он, очевидно, ограничил привилегию врача и пациента теми пациентами, которые еще дышали, и поэтому не стеснялся раскрывать, что он весной диагностировал болезнь Адриана Уитфилда, и перед ним стояла печальная задача сообщить об этом пациенту.


Уитфилд воспринял это хорошо, вспоминал Бушинг, в конечном итоге обращаясь с врачом как с враждебно настроенным свидетелем. Он вынудил Бушинга признать, что ни операция, ни химиотерапия не дают никаких шансов излечить его состояние, и заставил его оценить, сколько времени ему осталось. От шести месяцев до года, сказал ему Бушинг и направил к онкологу в Слоан-Кеттеринг.


Уитфилд позвонил этому человеку, доктору Рональду Пателю, и договорился с ним о встрече. Патель подтвердил диагноз Бушинга и предложил агрессивный протокол лучевой и химиотерапии, который, по его мнению, может дать пациенту еще один год жизни. Уитфилд поблагодарил его и ушел, и Патель больше никогда о нем не слышал.


«Я полагал, что ему нужно другое мнение, — сказал Патель.


Если он хотел узнать мнение о чем-либо, он был в нужном городе для этого. У всех были по одному, и к утру вторника я думаю, что услышал их всех. По общему мнению, смерть Уитфилда была самоубийством, и один авторитет в этой теме назвал ее оппортунистическим актом самоуничтожения. Я знал, что он имел в виду, но эта фраза показалась мне странной.


Немало людей были обеспокоены выбранным им методом, считая его малоуважительным для других — или, если уж на то пошло, для самого Уитфилда. Цианид положил конец, далеко не безболезненный. Вы не погрузились мечтательно в тот сон, от которого не было пробуждения. На самом деле все, что можно было сказать, это то, что вы шли быстро.


— Тем не менее, — сказал я Элейн, — не так уж много пологих тропинок из этого мира, и на удивление много людей выбирают для себя каменистую дорогу. Полицейские едят свое оружие с такой регулярностью, что можно подумать, что стволы обмакнули в шоколад».


«Я думаю, это делает заявление, не так ли? «Я использую свой служебный револьвер, поэтому работа меня убила».


— Это подходит, — согласился я, — но сейчас я думаю, что это просто часть традиции. И это быстро, и это точно, если только пуля не совершит плохой прыжок. И средства под рукой».


Местный телеведущий процитировал Дороти Паркер:


Бритвы причиняют тебе боль ,


Реки сырые ,


Кислоты окрашивают вас


А наркотики вызывают судороги;


Оружие незаконно ,


Петли дают ,


Газ ужасно пахнет…


Вы могли бы и жить .


На это, как и следовало ожидать, последовала реплика представителя Общества Болиголова, которая почувствовала необходимость указать, как далеко мы продвинулись с тех пор, как Паркер написал эти строки. Было, как она с удовольствием сообщила, несколько беззаботных способов покончить с собой, и два из них, которые ей показались наиболее любимыми, состояли в том, чтобы отравиться в гараже угарным газом или задохнуться полиэтиленовым пакетом.


«К сожалению, — сказала она, — не у всех есть машины».


«Грустно, но факт», — сказала Элейн, обращаясь к телевизору. «К счастью, практически у каждого есть полиэтиленовый пакет. «Папа, можно я одолжу машину сегодня вечером? Нет? Хорошо, могу я одолжить полиэтиленовый пакет?


Настоящей жертвой, как утверждал кто-то другой, был Кевин Дальгрен, который подвергался бесконечному стрессу из-за того, что Уитфилд был достаточно невнимателен и упал замертво перед ним. По крайней мере, в одном ток-шоу психолог и эксперт по травмам рассказывали о возможных краткосрочных и долгосрочных последствиях инцидента для Дальгрена.


Дальгрен уклонялся от большинства интервью и достойно оправдал себя, когда его загнали в угол. У него, по его словам, нет мнения относительно того, был ли он свидетелем акта самоубийства или убийства. Единственное, о чем он сожалел, это о том, что он ничего не мог сделать, чтобы спасти жизнь этого человека.


Если Дальгрену не нужна была роль жертвы, человек по имени Ирвин Аткинс стремился урвать ее себе. Аткинс был последним клиентом Адриана Уитфилда, скандалиста, который решил признать себя виновным по обвинению в нападении за проступок всего за несколько часов до того, как Адриан Уитфилд отправился отстаивать свое дело в суде высшей инстанции. Основываясь на предположении, что Уитфилд чувствовал себя свободным покончить с собой после того, как дело было закрыто, Аткинс уведомил о своем намерении подать апелляцию на том основании, что ему ненадлежащим образом был предоставлен адвокат.


«У него два аргумента, — сказал мне Рэй Грулиоу. «Во-первых, Уитфилд намеренно уговорил его умолять, потому что он торопился пойти домой и выпить крысиный яд или что там, черт возьми, было. Во-вторых, суицидальное состояние ума Уитфилда подорвало его суждения и сделало его неспособным дать разумный юридический совет. Он мог подкрепить свой второй аргумент, указав, что Уитфилд был достаточно неуравновешенным, чтобы брать в качестве клиента такую шавку, как он.


— Думаешь, это сработает?


«Я думаю, что ему позволят отозвать заявление, — сказал он, — и я думаю, что он пожалеет об этом, глупый сукин сын, когда его повторное судебное разбирательство завершится обвинительным приговором».


— И будет?


— О, я бы сказал так. Ты делаешь что-то подобное, отзываешь заявление в одиннадцатом часу и вызываешь широко распространенное мнение, что ты заноза в заднице. Я все равно думаю, что это все ерунда. Адриан не убивал себя.


"Нет?"


«Я никогда не стал бы спорить, что это был бы плохой выбор или что это был не его выбор. И я думаю, что он мог бы сделать это рано или поздно. Он вполне мог обдумывать этот поступок, возможно, даже думал об этом, пока наливал себе этот напиток. Но я не думаю, что он имел хоть малейшее представление о том, что в этой бутылке было что-то еще, кроме хорошего шотландского виски.


"Почему?"


«Потому что, черт возьми, в чем смысл? Если Адриан собирался покончить с собой, он, черт возьми, оставил бы записку, и я бы не упустила из виду его нотариальное заверение документа. Все остальное было бы несовместимо с этим человеком».


Я и сам так думал.


«Я не говорю, что ему не хватало чувства драматизма. В конце концов, он был судебным адвокатом. Если бы нам не нравилось быть в центре внимания, мы бы всю жизнь писали брифинги в подсобных помещениях. Я могу представить, как Адриан убивает себя, и я даже могу видеть, как он делает это на глазах у свидетелей. Помните Хармона Руттенштейна?


«Ярко».


«Пригласил друзей, усадил их, напоил выпивкой и сказал, что хочет, чтобы они были рядом, чтобы не было никакой ерунды из-за того, что произошло. А потом он выбил голову из окна. Я совершаю самоубийство, говорил он, и я хочу, чтобы вы, ребята, засвидетельствовали это. Это полностью отличается от того, что, как говорят, сделал Адриан».


«Он сделал так, чтобы это выглядело как убийство».


«Точно, а почему? Это вопрос, который никто не удосуживается задать, может быть, потому, что никто не может на него ответить. Потому что на это наложено клеймо? Адриан не был воспитан католиком, и, насколько мне известно, единственное, во что он абсолютно верил, — это взимание аванса по уголовным делам. Потому что он не хотел аннулировать свои страховые полисы? Они продолжают распространять это в прессе и по телевидению, как будто самоубийство автоматически имело такой эффект».


— Я говорил об этом на днях, — сказал я. «Это довольно распространенное заблуждение».


«И, конечно же, это не применимо, потому что освещение Адриана полностью состояло из правил, которые действовали годами. Он не обращался за дополнительной страховкой, так как врач сообщил ему плохие новости. Все это всплыло вчера, но они до сих пор болтают о страховке. Я только что услышал новую морщинку. Двойная компенсация».


— За случайную смерть?


"Верно. С точки зрения страховых компаний убийство — это несчастный случай. В этом отношении он соответствует требованиям, если полис содержит пункт, определяющий двухсотпроцентную выплату в случае смерти в результате несчастного случая. Дурацкая оговорка, кстати. Ты покупаешь финансовую защиту, какая, черт возьми, разница, если ты упадешь с сеновала или сдохнешь от терминального псориаза? Во всяком случае, вы думаете, что должно быть наоборот. Медленная естественная смерть увеличивает расходы семьи, поэтому им нужна дополнительная защита».


— Насколько я понимаю, самоубийство не считается случайным.


«Ну, вы также не можете утверждать, что это естественная смерть, но она исключена из покрытия двойной страховки во всех полисах, о которых я когда-либо слышал. Так что вполне возможно, что человек будет достаточно тронут соображениями финансового благополучия своей семьи, чтобы покончить жизнь самоубийством таким образом, чтобы это напоминало смерть от несчастного случая». Он вздохнул. «Фу. Ты это слышал? Я звучал как проклятый адвокат.


— Ты сделал это.


«Но, — продолжал он, — есть простой способ сделать это, и это делается постоянно, и не обязательно для того, чтобы обмануть страховую компанию. Все, что вам нужно сделать, это сесть в машину и въехать в опору моста. Я не знаю, каковы наилучшие предположения относительно процентного соотношения, но общепринятое мнение гласит, что множество автокатастроф без свидетелей — не что иное, как самоубийство, заранее спланированное или спонтанное. This is a reliable way to commit suicide and be buried according to all the rites of the Catholic Church, and it will be just as effective for getting double the fee. from John Hancock and his friends.


I thought of the serious lady from the Hemlock Society. - And for citizens who do not have cars…


«Всегда есть метро. Вы теряете равновесие и падаете перед ним. Но вот кикер. Скажите, что вы полны решимости сделать так, чтобы это выглядело как убийство. Если вас не зовут Эд Хох или Джон Диксон Карр, вы же не собираетесь превращать это в чертово убийство в запертой комнате, не так ли? Потому что это то, что это такое. Охрана такая строгая, между телохранителями и охранной сигнализацией, никто не может понять, как, черт возьми, Уилл пробрался туда, чтобы подбросить яд. It's so obvious that half the town is convinced that Adrian did it himself, and it's assumed that he tried hide. Does this make any sense to you?"


"Wherever Adrian is right now," I said, " if he needs a lawyer, I think he should pick a guy named Gruliow."


— But I'm right, aren't I? Doesn't make sense."


"I agree."


«Хорошо, позвольте мне заморозить кекс для вас. Все его покрытие было срочным страхованием, и не было ни одного полиса с оговоркой о двойном страховании. Дело закрыто."


Он был убедителен, но я не был полностью убежден. Я видел слишком много людей, которые совершали слишком много нелогичных поступков, чтобы исключить какое-либо человеческое действие на том основании, что оно не имеет смысла.


Между тем, оставалось еще рассмотреть Уилла. Даже если Адриан Уитфилд погиб от собственной руки, ты должен был хотя бы помочь Уиллу. Один обозреватель утверждал, возможно, в шутку, что анонимный убийца с каждым разом становился все могущественнее. Ему пришлось выйти и убить своих первых трех жертв в одиночку, но все, что ему нужно было сделать, это указать пальцем на номера четыре и пять. После того, как Уилл стал мишенью, они были поражены без всяких усилий с его стороны, Рашид - врагом в его воротах, Уитфилд - еще более близким врагом, тем, кто жил в его собственной шкуре.


«Довольно скоро ему даже не придется писать письма», — заключил Денис Хэмилл. «Он просто будет думать о своих сильных мыслях наедине, а плохие парни будут падать, как мухи».


Забавно, подумал я, что мы ничего о нем не слышали.


Во вторник утром я встал раньше Элейн и позавтракал на столе, когда она вышла из душа. — Отличная дыня, — произнесла она. «Намного лучше, чем вчера».


— Это вторая половина того, что было вчера, — сказал я.


"Oh, — she said. — I think this is preparation.


"I put it on a plate," I said,"and put it in front of you."


"Yes, that's exactly what you did, old bear. And no one could have done it better."


"It's all about the wrist."


"It should be."


"Combined with a kind of Zen approach," I said. "I focused on something else while I was just eating breakfast."


- Focus on what?


"In a dream I don't remember."


— Ты почти никогда не помнишь свои сны.


— Я знаю, — сказал я, — но я проснулся с чувством, что этот сон что-то хотел мне сказать, и мне показалось, что это был сон, который я уже видел раньше. Фактически-"


"Да?"


«Ну, у меня такое ощущение, что в последнее время мне часто снится этот сон».


«Тот самый сон».


"Я думаю так."


— Которого ты не можешь вспомнить.


"There was something familiar about it," I said, " like I'd been there before. I do not know if it is the same dream every time, but it seems to me that every time I dream about the same person. He's here, and he looks very serious and tries to tell me something, and I wake up and he's not there.


"Like a puff of smoke."


"Sort of, sort of, sort of."


"Like your knees when you get up."


"Well..."


"Who is he?"


"That's the problem," I said. — I don't remember who he is, and no matter how long I do it, I don't know who he is." tried remember…


"Stop trying."


"Хм?"


She stood up, standing behind me. She smoothed my hair with her fingertips. "There's nothing to remember," she said. "Just relax. So don't try to remember it. Just answer the question. Who did you dream about?


"Я не знаю."


"This is normal. Imagine Adrian Whitfield."


"It wasn't Adrian Whitfield.


"Of course not. Anyway, imagine it."


"Хорошо."


"Now imagine Vollman."


"Who?"


"The one who killed those kids.


"Vollmer".


"All right, Vollmer. Introduce him."


— It wasn't…


"I know that's not the case. Entertain me, will you?" Introduce him."


"Хорошо."


"Now imagine Ray Gruliow."


"I didn't dream of Ray," I said, " and this isn't going to work." I appreciate what you're trying to do…


— I know.


"But it won't work.


"I know. Can I ask you a few questions?"


"I think so.


"What's your name?"


"Matthew Scudder."


— What's your wife's name?"


"Elaine Mardell. Elaine Mardell Scudder."


"Do you love her?"


— Do you have to ask?"


"Just answer the question. Do you love her?"


"Да."


"Who did you dream of?"


"Nice try, but it won't work..."


"Да?"


"I'll be a son of a bitch."


"Right? Are you going to tell me?"


"Pleased with myself, aren't you?"


"Immensely pleased, and-stop it!


— I just want to touch it for a minute."


"Say the name, okay?" Before it slipped my mind again.


"It won't," I said. — So why the hell should I dream about it?"


"Okay, keep me on my toes.


"Glenn Holtzmann," I said. "How did you do that?"


— We're doing everything we can to make you remember.


"So it would seem. Glenn Holtzmann. Why Glenn Holtzmann, for God's sake?


I wasn't close to an answer until an hour later, when I went downstairs to get my papers. Then I forgot about Glenn Holtzmann for a while.


There was another letter from Will.


9


"An open letter to New Yorkers."


Вот как Уилл его возглавил. Он адресовал и отправил его, как и все остальные, Марти Макгроу в «Дейли ньюс», и они были теми, кто рассказал эту историю. Они дали ему заголовок на первой полосе и вели его под подписью Макгроу. Его колонка «Поскольку вы спросили…» располагалась на боковой панели, а полный текст письма Уилла появился на странице напротив. Это было длинное письмо для Уилла, состоящее чуть менее чем из восьмисот слов, что делало его примерно таким же по объему, как и колонка Макгроу.


Он начал с того, что заявил о себе (или взял на себя ответственность) за убийство Адриана Уитфилда. Его тон был хвастливым; Сначала он рассказал о сложной системе безопасности, установленной для защиты Уитфилда, охранной сигнализации, трех сменах телохранителей, бронированном лимузине с пуленепробиваемыми стеклами. «Но никто не может победить Волю Народа», — провозгласил он. «Ни один человек не может убежать от него. Ни один человек не может спрятаться от него. Возьмем Розуэлла Берри, сбежавшего в Омаху. Рассмотрим Джулиана Рашида за его укрепленными стенами в Сент-Олбансе. Воля Народа может простираться через огромное пространство, она может проскользнуть сквозь самую крепкую оборону. Ни один мужчина не может сопротивляться этому».


Уитфилд, продолжал Уилл, ни в коем случае не был худшим юристом в мире. Просто на его долю выпало служить представителем неискоренимого зла в профессии юриста, очевидной готовности сделать все, даже отвратительное и аморальное, ради клиента. «Мы одобрительно киваем, когда адвокат защищает то, что не может быть оправдано, и даже терпим поведение в интересах клиента, которое принесло бы адвокату порку, если бы он действовал от своего имени».


Затем Уилл приступил к оценке правовой системы, ставя под сомнение ценность системы присяжных. Ни в одном из пунктов, которые он поднимал, не было ничего поразительно оригинального, хотя он аргументировал их достаточно разумно, так что вы готовы были забыть, что читаете слова серийного убийцы.


Он закончился на личной ноте. «Я обнаружил, что устал убивать. Я благодарен за то, что был инструментом, выбранным для выполнения этих нескольких актов социальной хирургии. Но на того, кто призван творить зло во имя большего добра, ложится тяжелая плата. Теперь я отдохну, пока не наступит день, когда меня снова призовут действовать».


У меня был вопрос, и я сделал полдюжины телефонных звонков, пытаясь получить ответ. В конце концов я дошел до того, чтобы позвонить в «Новости». Я назвал свое имя женщине, которая ответила, и сказала, что хочу поговорить с Марти МакГроу. Она взяла мой номер, и через десять минут зазвонил телефон.


— Марти Макгроу, — сказал он. — Мэтью Скаддер, вы — детектив, которого нанял Уитфилд, верно? Я думаю, что мы, возможно, встречались однажды».


"Много лет назад."


«Большая часть моей жизни прошла много лет назад. Что у тебя есть для меня?


"Вопрос. Письмо составлено дословно?


"Абсолютно. Почему?"


«Совсем без сокращений? Ничего не утаилось по требованию ментов?


— Ну, как я мог тебе это сказать? Он звучал обиженно. — Насколько я знаю, ты сам мог бы быть Уиллом.


— Вы абсолютно правы, — сказал я. «С другой стороны, если бы я был Уиллом, я бы, наверное, знал, вырезали ли вы мою копию».


«Господи, — сказал он, — я бы не хотел быть тем, кто делает что-то подобное. Я знаю, как я себя веду, когда этот дворняга за большим столом вырезает мою копию, и я не маньяк-убийца».


— Ну, я тоже. Послушайте, вот к чему я клоню. Насколько я могу судить, в письме нет ничего, что опровергало бы версию о самоубийстве.


— Есть слова Уилла по этому поводу. Он говорит, что сделал это».


— И он никогда не лгал нам в прошлом.


— Насколько я знаю, — сказал он, — нет. С Розуэллом Берри в Омахе он отказался подтвердить или опровергнуть, но он был милым».


— Он упомянул, что Берри зарезали, если я правильно помню.


«Правильно, и это была информация, которую полиция скрыла, так что это определенно предполагало, что он приложил к этому руку».


«Ну, а в последнем письме есть что-нибудь подобное? Потому что я не мог этого заметить. Вот почему я подумал, не вырезали ли что-нибудь».


«Нет, мы изучили его дословно. Я не шутил, когда сказал, что не хотел бы быть тем, кто вырезал его копию. Я уже получаю от этого парня больше внимания, чем хочу».


«Я понимаю, что это должно было стоить вам большого количества читателей».


Его смех был похож на лай терьера. «В этом отношении, — признал он, — это чертовски удача. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что он не начал это делать до моих недавних переговоров по контракту. В то же время человек нервничает, будучи окном Уилла в мир. Я должен предположить, что он читает меня три раза в неделю. Предположим, ему не нравится то, что я пишу? Последнее, что я хочу сделать, это разозлить такого оригинального мыслителя, как он».


— Оригинальный мыслитель?


"Дело в точке. Пока я произношу это предложение, я имею в виду фразу «чокнутая работа». И мне приходит в голову мысль, что, может быть, он прослушивает мой телефон и обидится на меня за то, что я клевещу на его душевное состояние. Так что я редактирую в середине предложения, вычеркиваю «псих» и добавляю «оригинальный мыслитель».


«Журналистский ум в действии».


«Но, если подумать, я не очень-то верю, что он прослушивает мой телефон, и какое ему дело, как я его называю? Имена никогда не повредят ему. Я не уверен, что палки и камни тоже помогут. С чего ты взял, что он лжет о том, что заполучил Уитфилда?


«Количество времени, которое ему потребовалось, чтобы написать. Прошла целая неделя с тех пор, как умер Уитфилд.


Он помолчал. Затем он сказал: «Вот что доказывает».


«Что доказывает? Что он это сделал? Потому что я не понимаю, как это сделать».


«Мы только что получили это, — сказал он, — иначе это сопровождало бы остальную часть истории. Так что я не хочу ничего говорить по телефону, потому что мы хотели бы быть первыми с этим завтра. Ты прямо здесь, в городе? Ты ведь знаешь, где новости?


«Тридцать третья между Девятой и Десятой. Но если бы вы не спросили, я мог бы пойти в старое место на Восточной Сорок второй. Это до сих пор первое, что приходит на ум, когда я думаю о новостях».


— Какой почтовый индекс?


«Почтовый индекс? Хочешь, я тебе напишу?»


— Нет, не особенно. Слушай, ты ничего не имеешь против сисек, не так ли? На Девятой и Тридцать второй улицах есть заведение под названием «Топлесс у Банни», где в это время дня тише, чем в угрюмом траппистском ресторане. Почему бы тебе не встретиться со мной там через полчаса?


"Хорошо."


— У вас не будет проблем с тем, чтобы узнать меня, — сказал он. «Я буду парнем в рубашке».


Я не знаю, на что похож топлес Банни ночью. Это почти должно быть более живым, с большим количеством молодых женщин, демонстрирующих свою грудь, и большим количеством мужчин, уставившихся на них. И это, вероятно, грустно в любое время, глубоко грустно в манере большинства emporia, которые угождают нашим менее благородным инстинктам. Игорные казино в этом плане унылы, и чем они ярче, тем ощутимее их печаль. Воздух пропитан озоновым запахом низменных мечтаний и невыполненных обещаний.


Рано утром это место вообще не имело смысла. Это была комната-пещера, двери и окна были выкрашены в черный матовый цвет, комната внутри была не столько украшена, сколько собрана вместе, ее обстановка представляла собой смесь того, что оставил предыдущий владелец, и того, что было дешево продано на аукционе. Двое мужчин заняли табуретки по обеим сторонам бара, разделяя свое внимание между телевизором (CNN без звука) и барменом, чья грудь (среднего размера, с небольшой обвислостью) выглядела гораздо более аутентичной, чем ее ярко-красный цвет. волосы.


Там была небольшая сцена, и, вероятно, по ночам у них были танцоры, но сейчас сцена была пуста, и по радио звучала музыка из радиостанции «Золотые старые». Официантка, одетая, как бармен, в шортики с хлопчатобумажными хвостиками, с кроличьими ушами, на высоких каблуках и ни в чем другом, работала за столиками и кабинками. Возможно, к обеду дела пойдут лучше, но сейчас у нее было по двое мужчин за парой столиков впереди и один мужчина в одиночестве в угловой кабинке.


Одиночкой был Марти Макгроу, и любой бы узнал его. Маленькая фотография его с наклоненной головой и скривленной губой три раза в неделю появлялась в его колонке. В его волосах была седина, которой не было видно на фото, но я знала об этом, потому что видела его столько раз по телевизору с тех пор, как впервые появилась история с Уиллом. Кроме того, годы не сильно изменили его. Во всяком случае, время обошлось с ним, как поступил бы карикатурист, подчеркнув то, что уже было, сделав брови чуть более выпуклыми, выпятив челюсть.


Он скинул пиджак и ослабил галстук, одной рукой держался за дно стакана с пивом. Рядом с пивным стаканом стоял пустой рокс, и мне прямо в ноздри ударил грубый запах дешевого купажированного виски.


— Скаддер, — сказал он. «Макгроу. А эта крошка, — он махнул рукой, призывая официантку, — уверяет меня, что ее зовут Дарлин. Она никогда не лгала мне в прошлом, а ты, милый?


Она улыбнулась. У меня было ощущение, что она была призвана сделать это много раз. У нее были темные волосы, коротко подстриженные и полная грудь.


— Бармена зовут Стейси, — продолжил он, — но она, вероятно, будет подчиняться Спейси. Вы же не хотите просить ее сделать что-то ужасно сложное. Закажите pousse-cafe, и вы берете свою жизнь в свои руки. Шот и пиво здесь беспроигрышный выбор, и вы хотите сделать шот какой-нибудь дешевой смесью, потому что это то, что вы все равно получите, независимо от того, что написано на бутылке».


Я сказал, что выпью колу.


— Что ж, это безопасно, — сказал он, — если не слишком рискованно. Еще одно такое же для меня, Дарлин. И никогда не меняйся, понял?


Она ушла, и он сказал: «Почтовый индекс один-о-о-о-один, или мне следует сказать один-ноль-ноль-ноль-один? Вы заметили, как они это делают в последнее время?


— Делать что?


«Говорить ноль. Вы даете номер кредитной карты по телефону, говорите «о» вместо «ноль», и они заменят все ваши «о» на нули, когда прочитают его вам для подтверждения. Знаешь, что я думаю? Компьютеры. Вы записываете число вручную, какая разница, ставите ли вы на странице ноль или ноль? Они оба выглядят одинаково. Но когда это нажатия клавиш, вы нажимаете разные клавиши. Поэтому они должны убедиться».


Принесли наши напитки. Он взял рюмку и бросил ее, сделал небольшой глоток пива. — В любом случае, это моя теория, принимайте ее или нет, и в любом случае она не имеет ничего общего с письмом Уилла. Он ошибся с почтовым индексом».


— Он поставил «о» вместо нуля?


"Нет нет нет. Он записал совершенно неверный номер. Правильный адрес, 450 Западная Тридцать третья улица, но по какой-то чертовой причине он поставил один-о-о-один - один вместо один-о-о- о -один. Один-ноль-одиннадцать — это почтовый индекс для Челси и части Вест-Виллидж.


— Понятно, — сказал я, но не стал. «Но какая разница? Он правильно назвал номер дома, а вы из «Нью-Йорк Дейли Ньюс», ради всего святого. Тебя не должно быть так трудно найти.


«Вы могли бы так подумать, — сказал он, — и я беру свои слова назад, потому что все это так, когда люди говорят «ноль» вместо «о» и должны правильно нажимать клавиши. Это чертова технология, которая бросается всем в глаза, вот что это такое».


Я ждал, пока он объяснит.


«Это задержало письмо, — сказал он, — если вы можете в это поверить. Не хотелось бы даже гадать, сколько писем в день отправляется в «Новости», большинство из них написано мелками. Так что можно подумать, что придурки, которые сортируют почту, могут вычислить, где мы находимся, тем более, что до главного почтамта не больше пяти ударов клюшкой. Но все, что вам нужно сделать, это поставить единицу, где должно быть о, простите меня к черту, я имею в виду ноль, и они потеряны. Они чертовски зашли в тупик».


— Должно быть, был почтовый штемпель, — сказал я.


— Более одного, — сказал он. «Был первоначальный, когда он прошел через машину на приемной станции, прежде чем его отправили на окраину города на станцию «Старый Челси» на Западной Восемнадцатой, куда они отправляют почту для доставки в один-о-о-один- одна молния. Затем он ушел в чью-то сумку и вернулся обратно, а затем на нем появился второй почтовый штемпель, когда его доставили из Старого Челси в здание Переговоров на Восьмой авеню, где почта один-о-о-о - один доставляется из. Второй был написан от руки, что, вероятно, делает его предметом коллекционирования в наши дни, но то, что вас интересует, то, что может заинтересовать любого, — это первый почтовый штемпель».


"Да."


Он опрокинул свой стакан пива. «Хотел бы я показать его вам, — сказал он, — но копы, конечно, его забрали. Он сообщает вам две вещи: почтовый индекс приемной станции и дату прохождения через штамповочную машину. Почтовый индекс был час-ноль-тридцать восемь, что указывало на то, что станция была Пек-Слип.


— А дата?


— В ту же ночь Уитфилд был убит.


"Сколько времени?"


Он покачал головой. «Просто дата. Что сейчас ускользает от меня, но это было той ночью, ночью, когда он умер.


"Вечер четверга."


«Это был четверг? Да, конечно, и мы были с ним на улице в пятницу утром».


— Но почтовый штемпель был в четверг.


— Разве я не это только что сказал?


— Я просто хочу убедиться, что все правильно понял, — сказал я. «Он прошел через штамповочную машину до полуночи, и в результате на нем была дата четверга, а не пятницы».


«Ты правильно понял». Он указал на мой стакан. «Что это, кока-кола? Хочешь пополнения? Я покачал головой. — Ну, черт возьми, хорошо, — сказал он, привлек внимание Дарлин и дал сигнал к еще одному раунду.


Я сказал: «Уитфилд умер около одиннадцати в ту ночь, а первые новости были на New York One незадолго до полуночи. Если я ничего не упустил, письмо было отправлено по почте еще до смерти Уитфилда.


«Наверное, правда».


— Просто наверное?


«Ну, вы предполагаете, что почта все сделала правильно, — сказал он, — и вы уже знаете, сколько времени им понадобилось, чтобы доставить чертово письмо, так почему же они должны быть безупречными в любой другой области операций? Это означает, что вполне возможно, что кто-то забыл поставить дату на почтовом штемпеле ровно в полночь. Но я бы с уверенностью сказал, что у Адриана Уитфилда все еще был пульс, когда Уилл отправил письмо.


— Пек Слип, — сказал я. — Это рядом с рыбным рынком Фултона, не так ли?


"Вот так. Но почта обслуживает весь почтовый индекс три-восемь, включая большую часть центра города. Полицейская площадь 1, мэрия…


— И здание уголовного суда, — сказал я. «В тот день он мог быть в суде, наблюдая за тем, как Адриан признает вину Ирвина Аткинса. Он уже отравил виски и написал письмо, а теперь бросает его по почте. Почему он не ждет?


«Мы уже знаем, что он дерзкий».


«Но не наполовину взведенный. Он отправляет письмо до того, как его жертва будет мертва. Предположим, Адриан выходит и выпивает бутылку вина за ужином и не хочет смешивать виноград и зерно, когда возвращается домой? Предположим, что Адриан все еще жив и здоров, когда письмо Уилла окажется на вашем столе? Тогда что?"


«Тогда я звоню копам, и они бегут в квартиру Уитфилда и хватают бутылку виски, прежде чем он успевает сделать из нее глоток».


— Он когда-нибудь говорил что-нибудь о скотче? Я вырезала кусок из новостей, сейчас достала и отсканировала. К этому времени принесли наши собственные напитки, и Дарлин поставила их и убрала предыдущие, не прерывая нас. Ей не нужно было собирать деньги. Такие заведения раньше заставляли вас платить, когда вас обслуживали, но это было еще до того, как все платили за все кредитной картой. Теперь они ведут счет, как и все остальные. «Здесь упоминается яд, — сказал я, — и он говорит о системе безопасности в квартире Уитфилда. Он конкретно не говорит, что яд в виски.


— Тем не менее, как только он упомянул яд и заговорил о квартире на Парк-авеню…


«Они обыскивали все подряд, пока не нашли цианид в скотче».


«И Уилл в конечном итоге выглядит как лошадиная задница».


«Так зачем рисковать? Что за спешка, что он должен получить письмо по почте?


— Может быть, он уезжает из города.


— Уехать из города?


«Взгляните еще раз на вырезку», — предложил он. «Он объявляет о завершении карьеры. Убийств больше не будет, потому что он закончил. Он прощается. Разве это не то, что может сделать парень по пути, чтобы сесть на медленную лодку в Китай?


Я думал об этом.


— Собственно говоря, — сказал Макгроу, — зачем еще объявлять о своем уходе? У него достаточно новостей для одного письма, в котором утверждается заслуга Уитфилда. Остальное он мог бы приберечь для другого раза. Но нет, если он поднимет ставки и переедет в Даллас, или Дублин, или, я не знаю, в Дакар? Если бы ему нужно было успеть на самолет, это был бы хороший повод поместить все новости в одно письмо и сразу же отправить его.


— А если он доберется до того, как Уитфилд выпьет, что тогда?


«Учитывая, что этот сукин сын чокнутый, — сказал он, — мне трудно сказать, что бы он сделал, но я полагаю, что он справится с этим так или иначе. Либо он вернется и придумает другой способ выполнить работу, либо решит, что судьба спустила Адриана с крючка. И, может быть, он напишет мне еще одно письмо об этом, а может быть, и нет». Он потянулся, чтобы коснуться газетной вырезки. — Я думаю, — сказал он, — что он не сомневается, что Уитфилд пойдет прямо домой и проглотит виски. Вы почитайте, что он написал, он говорит о свершившемся факте . Насколько он обеспокоен, дело сделано. Уитфилд уже мертв. Если в его письме есть слово или фраза, которые на мгновение намекают на то, что результат все еще висит в воздухе, я, черт возьми, пропустил это».


— Нет, ты прав, — сказал я. «Он пишет об этом так, как будто это уже произошло. Но мы уверены, что нет?


«Возможно, Уитфилд был мертв до того, как это письмо получило почтовый штемпель. Едва ли возможно. Но письмо, вероятно, опустили в почтовый ящик, и для того, чтобы его забрали и доставили грузовиком в почтовое отделение Пек-Слип, чтобы пройти через машину, которая проштемпелевала его почтовым штемпелем...


Я просмотрел вырезку еще раз. «Я спросил вас по телефону, — сказал я, — было ли в письме что-нибудь, что полностью исключает возможность самоубийства».


— Вот почему я предложил встречу. Вот почему мы сидим здесь. В письме не исключается самоубийство, за исключением того факта, что Уилл говорит, что совершил это, и он никогда не лгал нам в прошлом. Но почтовый штемпель исключает это».


— Потому что оно было отправлено по почте до того, как произошла смерть.


"Ты понял. Возможно, он решил взять на себя ответственность за самоубийство Уитфилда. Но, как бы он ни был хорош, он не мог читать мысли Уитфилда и заранее знать, что собирается покончить с собой».


10


Мне потребовалось некоторое время, чтобы уйти от Марти МакГроу. Он огляделся в поисках официантки, но у нее, должно быть, был перерыв. Он пожал плечами, подошел к бару и вернулся с двумя бутылками «Роллинг Рок», объявив, что на данный момент с него достаточно виски. Он отпил из одной бутылки, затем указал на другую. — Это для тебя, если хочешь, — сказал он. Я сказал ему, что пройду, и он сказал, что так и думал.


— Я был там, — сказал он.


— Как это?


«Был там, сделал это. Комнаты. Церковные подвалы. Я ходил на собрания каждый день в течение четырех месяцев и за все это время не прикоснулся ни к одной капле. Это чертовски долгое время обходиться без выпивки, вот что я тебе скажу.


— Думаю, да.


«Мне было плохо, — сказал он, — и я подумал, что это из-за выпивки. Так что я отказался от выпивки, и знаешь что? От этого стало еще хуже».


«Иногда это работает именно так».


«Итак, я кое-что уладил в своей жизни, — сказал он, — а потом взял выпивку, и знаете что? Все в порядке."


— Отлично, — сказал я.


Он сузил глаза. — Ханжеский ублюдок, — сказал он. — Ты не имеешь права покровительствовать мне.


— Ты абсолютно прав, Марти. Мои извинения."


«К черту тебя и твои извинения. Нахуй вас и извинения, на которых вы приехали, или это должна быть Аппалуза, на которой вы приехали? Садитесь, ради Христа. Куда, черт возьми, ты идешь?


«Подышать воздухом».


«Воздух никуда не уходит, вам не нужно спешить, чтобы поймать его. Господи, не говори мне, что я тебя оскорбил.


— У меня напряженный день, — сказал я. "Это все."


«Напряженный день, моя задница. Я немного пьян, и тебе от этого не по себе. Признай это."


"Я признаю это."


— Что ж, — сказал он и нахмурился, как будто признание было последней вещью, которую он ожидал от меня. «В таком случае я извиняюсь. Что все верно?"


"Конечно."


— Ты принимаешь мои извинения?


«Вам не нужно извиняться, — сказал я, — но да, конечно, я принимаю это».


— Значит, мы в порядке, ты и я.


"Абсолютно."


«Знаешь, чего я желаю? Я бы хотел, чтобы ты выпил чертово пиво».


— Не сегодня, Марти.


"'Не сегодня.' Слушай, я знаю жаргон, хорошо? 'Не сегодня.' Ты просто делаешь это каждый день, не так ли?»


«Как и все остальное».


Он нахмурился. — Я не хочу тебя дразнить. Это говорит выпивка, ты знаешь это.


"Да."


«Это не я хочу, чтобы вы пили, это напиток хочет, чтобы вы пили. Ты знаешь, о чем я говорю?"


"Конечно."


«То, что я узнал, я узнал, что это больше помогает мне, чем вредит. Это делает для меня больше, чем для меня. Знаешь, кто еще это сказал? Уинстон Черчилль. Великий человек, не так ли?


— Я бы сказал так, да.


— Чертовски пьяный Лайми. Ирландцам тоже не друг, сукин сын. Больше для меня, чем для меня, он был прав насчет этого, вы должны дать ему так много. У меня есть история года, ты понимаешь это?


— Думаю, да.


«История года. Локально, я имею в виду. В общем, что такое Уилл по сравнению с Боснией, а? Вы хотите взвесить их на весах, Уилл легче воздуха. Но кого вы знаете, кому наплевать на Боснию? Ты скажешь мне это? Единственный способ, которым Босния продает газету, это если вам удастся сделать «изнасилование» в заголовке». Он взял вторую бутылку Rolling Rock и сделал глоток. «История года», — сказал он.


После того, как я, наконец, ушла от него, мне, вероятно, следовало пойти на встречу. Когда я впервые протрезвел, мне было неприятно находиться среди пьющих людей, но по мере того, как я привыкал к собственной трезвости, я постепенно становился менее беспокойным в присутствии выпивки. Многие из моих друзей в эти дни трезвы, но немало и нет, а некоторые, такие как Мик Баллоу и Дэнни Бой Белл, много пьют каждый день. Их пьянство, кажется, никогда не беспокоит меня. Время от времени мы с Миком устраиваем вечер, просиживая до рассвета в его салуне на Пятидесятой и Десятой улицах, делясь историями и молчанием. Никогда в таких случаях мне не хотелось бы, чтобы я пила или чтобы он не пил.


Но Марти Макгроу был из тех нервных пьяниц, от которых мне было не по себе. Не могу сказать, что мне захотелось пить к тому времени, когда я вышел оттуда, но мне также не очень хотелось продолжать чувствовать то, что я чувствовал, как будто я не спал несколько дней и выпил слишком много кофе.


Я остановился в закусочной, чтобы съесть гамбургер и кусок пирога, а затем просто пошел, не обращая особого внимания на то, куда я направляюсь. Мой разум играл с тем, что я узнал о письме Уилла и когда оно было отправлено по почте, и я беспокоился об этой части информации, как собака о кости, прокручивая ее в уме, затем думая о чем-то другом, затем возвращаясь к переворачивая мысли туда и сюда, как если бы они были кусочками головоломки, и я мог бы расставить их по местам, если бы просто держал их под правильным углом.


Когда я отправился в путь, я направлялся в центр города, и, полагаю, если бы я поймал попутный ветер, я мог бы пройти прямо до Клойстерс. Но я не зашел так далеко. Когда я вышел из задумчивости, я был всего в квартале от своей квартиры. Но это был длинный квартал, квартал через весь город, и он привел меня в место, которое само по себе имело большое значение. Я находился на северо-западном углу Десятой авеню и Пятьдесят седьмой улицы, прямо перед салуном Джимми Армстронга.


Почему? Это было не потому, что я хотел выпить, не так ли? Потому что я определенно не думал, что хочу выпить, и я не чувствовал, что хочу выпить. Безусловно, глубоко внутри меня есть часть меня, которая всегда будет жаждать невежественного блаженства, которое обещает алкоголь. Некоторые из нас называют эту часть себя «болезнью» и склонны персонифицировать ее. «Моя болезнь говорит со мной», — можно услышать на собраниях. «Моя болезнь хочет, чтобы я пил. Моя болезнь пытается уничтожить меня». Алкоголизм, как однажды объяснила мне одна женщина, подобен чудовищу, спящему внутри вас. Иногда монстр начинает шевелиться, и поэтому приходится ходить на собрания. Встречи утомляют чудовище, и оно снова засыпает.


Тем не менее, я не мог приписать свое присутствие перед Армстронгом болтливой болезни или беспокойному монстру. Насколько мне известно, я никогда не пил ничего крепче клюквенного сока на северо-западном углу Пятьдесят седьмой и Десятой. Я бросил пить к тому времени, когда Джимми переехал из своего прежнего дома на Девятой авеню. До него на Десятой и Пятьдесят седьмой улицах были и другие фабрики по производству джина, в том числе одна, насколько я помню, называлась «Падающая скала». (Он получил такое название, когда соседский парень купил его и начал переделывать фасад. Пока он возился с лестницей, кусок камня откололся и упал, ударив его по голове и почти сбив с ног. Он подумал, что это будет Удачи назвать косяк в честь инцидента, но удача не устояла, чуть позже он сделал то, что разозлило парочку Вестов, и они ударили его сильнее и настойчивее, чем камень. имя на что-то другое.)


Пить не хотелось, да и голода не было. Я пожал плечами и обернулся, глядя через перекресток на то, о чем, как мне кажется, я всегда буду думать как о доме Лизы Хольцманн. Этого ли я хотел? Час или около того с «Вдовой Хольцманн», слаще виски и менее вредным для печени, и почти столь же надежным источником временного забвения?


Больше не вариант. Лиза, когда я в последний раз разговаривал с ней, сказала мне, что встречается с кем-то, что это выглядит серьезно, что она думает, что у этих отношений может быть будущее. Я был удивлен, обнаружив, что эта новость стала не столько ударом, сколько облегчением. Мы договорились, что будем держаться подальше друг от друга и дадим шанс расцвести ее новому роману.


Все, что я знал, к настоящему времени уже пошло на спад. Новый мужчина был далеко не первым, с кем она встречалась после смерти мужа. Она выросла с отцом, который приходил к ней в постель по ночам, возбуждая и беспокоя ее одновременно, всегда прерывая половой акт, потому что «это было бы неправильно», и она какое-то время выкарабкивалась из остатка. тех лет. Мне не нужен был психиатр, чтобы сказать мне, что я был частью этого процесса. Однако не всегда было ясно, являюсь ли я частью проблемы или частью решения.


В любом случае, отношения Лизы, как правило, не длились долго, и не было никаких оснований полагать, что последние все еще жизнеспособны. Я без труда мог представить, как она сейчас сидит у телефона, мечтая, чтобы он зазвонил, надеясь, что на другом конце провода буду я. Я мог бы позвонить и узнать, правда ли то, что я себе представлял. Это было достаточно легко проверить. У меня был четвертак под рукой, и мне не нужно было искать номер.


Я не звонил. Элейн ясно дала понять, что не ожидает от меня строгой верности. Ее собственный профессиональный опыт привел ее к мысли, что мужчины не моногамны по своей природе и что внеклассная деятельность не обязательно должна быть ни причиной, ни симптомом супружеской дисгармонии.


Но пока я решил не пользоваться этой свободой. Время от времени я чувствовал желание, так же как время от времени я чувствовал желание выпить. Меня учили, что существует вся разница в мире между желанием и действием. Один написан на воде, другой высечен на камне.


Гленн Хольцманн.


Необъяснимо довольный собой за то, что устоял перед самым малейшим из искушений, я двинулся на восток по Пятьдесят седьмой улице и почти дошел до угла Девятой авеню, прежде чем упал пенни. Мне приснился сон, в котором я был уверен, что он имел какое-то отношение к убийству Адриана Уитфилда, и Элейн каким-то образом ухитрилась уговорить и дразнить тему этого сна из какого-то темного уголка моего разума. Это был Гленн Хольцманн, о котором я мечтал, и я стоял, глядя на здание, в котором он жил, не делая связи.


Гленн Хольцманн. Почему он тревожил мой сон и что он мог мне сказать? Едва я успел обдумать этот вопрос, как последнее письмо Уилла выкинуло этот вопрос из головы.


Я остановился у «Морнинг Стар» и сел за столик у окна с чашкой кофе. Я сделал глоток и вспомнил одну из немногих встреч, которые у меня были с Хольцманном. Я сидела у того самого окна и, возможно, за тем самым столом, когда он постучал по стеклу, чтобы привлечь мое внимание, затем вошел внутрь и несколько минут делил мой стол.


Он хотел быть друзьями. Элейн и я провели один вечер с ним и Лизой, и он мне не очень понравился. В нем было что-то отталкивающее, хотя мне было бы трудно это определить. Я не мог вспомнить всего, что он сказал тогда в «Утренней звезде», хотя мне казалось, что именно тогда он сообщил мне, что у Лизы случился выкидыш. Тогда я почувствовал к нему симпатию, но это не заставило меня хотеть его дружбы.


Вскоре после этого он умер. Сбит на Одиннадцатой авеню, когда звонил из таксофона. Это было мое дело, и в его ходе, как ни странно, я работал на брата главного подозреваемого и вдову жертвы. Я не знаю, насколько хорошо я обслуживал обоих клиентов, но к тому времени, когда все закончилось, я узнал, кто убил Гленна Хольцмана. (Оказалось, что он был убит по ошибке, что Элейн охарактеризовала как идеальное постмодернистское убийство. Я не уверен, что она имела в виду.)


Гленн Хольцманн, Гленн Хольцманн. Он был юристом, штатным юрисконсультом издателя книг с крупным шрифтом. Он выдвинул идею написать книгу, основанную на моем опыте, но вероятность того, что я напишу такую книгу, была не выше, чем его фирма издала бы ее. Он был в экспедиции на рыбалку, возможно, в надежде, что я подкину какую-нибудь крупицу информации, которая может оказаться для него полезной.


Потому что, как я узнал, информация означала для Хольцмана прибыль. Он неплохо увеличил свой доход как разносчик сказок, начав с того, что сдал своего дядю в налоговую. Это было прибыльное предприятие, хотя и сопряженное с высоким риском и низким престижем, и, когда он умер на тротуаре на Одиннадцатой авеню, он оставил после себя двухкомнатную квартиру в высотном доме, на которую у него было четкое право собственности, и металлический сейф, в котором он хранил деньги. d спрятал около 300 000 долларов наличными.


Какого черта он мне снится? Я позволил официанту наполнить мою чашку кофе, помешал ее, уставился в окно на собственный многоквартирный дом и попытался свободно ассоциироваться. Гленн Хольцманн. Юрист. Издатель. Крупный шрифт. Неудачное зрение. Белая трость, тук-тук-тук…


Гленн Хольцманн. Шантажировать. За исключением того, что это не был шантаж, насколько я знал. Он не был шантажистом, он был информатором, платным информатором…


Гленн Хольцманн. Лиза. Ноги, сиськи, попка. Останови это.


Гленн Хольцманн. Шкаф. Сейф. Деньги. Слишком много денег.


Я сел прямо.


Слишком много денег .


Эта фраза прозвенела, как колокол. У Гленна Хольцмана было слишком много денег, и именно поэтому его смерть выглядела иначе, чем случайным актом насилия, каким она казалась. Это были деньги, которые заставили его жену позвонить мне, и именно деньги заставили меня искать под обыденной поверхностью его жизни что-то, что могло бы объяснить его смерть.


Я закрыла глаза и попыталась представить его лицо. Я не мог сфокусировать изображение.


Слишком много денег. Какое, черт возьми, это имеет отношение к Уиллу? Как мог стоять денежный мотив за убийствами? Как, в самом деле, мог быть какой-либо мотив для убийств, за особой манией, которая привела человека к восприятию себя как правителя социальных несправедливостей?


Кто-нибудь выиграл от смертей, поодиночке или коллективно? Я рассматривал жертв по очереди. Смерть Ричи Воллмера была хорошей новостью для детей, которых он в противном случае убил бы, но они не могли знать, кто они такие. Думаю, это были хорошие новости и для всех остальных, кто избавился от необходимости делить планету с Ричи. Но никто не заработал на его смерти ни копейки, кроме людей, которые продавали газеты. Ричи умер, и ему нечего было оставить, и некому было его оставить.


Пэтси Салерно? Что ж, если убрать известного мафиози с доски, это должно быть хорошей новостью для того, кто окажется на его месте. Этот конкретный факт экономической жизни заставлял мальчиков убивать друг друга направо и налево на протяжении многих лет, и он по-прежнему актуален, даже когда убивал кто-то другой. Но Пэтси не значился ни в чьем списке до того, как попал в список Уилла, а когда люди его типа пытались сделать так, чтобы их семейные хиты выглядели так, как будто их делает кто-то другой? Ради бога, они все чуть ли не подписали свою работу.


С остальным списком Уилла я справился не лучше. Я был готов поверить, что кто-то зарабатывает доллар или два на движении против абортов, даже если я предполагал, что кто-то должен был заработать доллар с другой стороны, но я не видел большой финансовой выгоды в обертывании вешалка для одежды на шее Розуэлла Берри. Кто-то стал богаче на смерти Джулиана Рашида, хотя я не знал, как и насколько, но это конкретное дело было раскрыто, и Уилл не совершал убийства, хотя он мог бы обойти это, если бы Сципион не побил его. к удару.


А Эдриан Уитфилд? Нет, и я вернулся к исходной точке. Деньги — корень многих зол, но далеко не всего. Уилл, кем бы он ни был, не разбогател на своих действиях. Он даже не покрыл расходы, которые, хотя и не были слишком значительными, должны были включать перелет в Омаху и обратно, а также все, что ему пришлось выложить на веревку, проволоку и цианид. (Я подумал, что вешалка для пальто не могла стоить ему дорого.)


Как только они поймают его, один или несколько криминальных писателей опубликуют книги по этому делу, и то, насколько жир они наберут на этом, будет зависеть от того, насколько сенсационным был материал и насколько сильно Уилл все еще держал общественное воображение. До этого многие журналисты печатных и телерадиовещательных изданий получали зарплату с помощью Уилла, но и без него они приносили бы домой такие же деньги, освещая чужие проступки. Марти Макгроу был на вершине кучи, гордясь своей ролью в истории, которая была больше, чем Босния, но его зарплатный конверт не стал толще с тех пор, как Уилл начал работать, и, возможно, ему было все равно. Все эти переходы с бумаги на бумагу уже значительно повысили его зарплату, а сколько денег ему нужно? Вы не могли потратить столько на купажированный виски, даже если девушки, которые приносили его вам, были без рубашек.


Слишком много денег . Это показалось мне крайней неуместностью, потому что Уилл выглядел чистым идеалистом, пусть и заблуждающимся. Это было неприятно — мне удалось вспомнить, кто мне приснился, и я уловил сообщение, которое этот сон имел для меня, и это ничего не значило.


Ну а почему должно? Подруга Элейн присутствовала на сеансе, в ходе которого ее покойный дядя посоветовал ей купить компьютеры, отпускаемые без рецепта. Она рискнула парой тысяч долларов, после чего акции резко упали.


Элейн не удивилась. «Я не говорю, что с ней разговаривал не ее дядя Мэнни, — сказала она, — но когда он был жив, никто никогда не называл его Волшебником с Уолл-Стрит. Он был меховщиком, так с чего бы ему вдруг стать финансовым гением после его смерти? Где написано, что смерть повышает твой IQ?»


То же самое касается сновидений. То, что подсознание посылает загадочное сообщение, не означает, что оно знает, о чем говорит.


Слишком много денег. Может быть, Гленн Хольцманн разговаривал со мной, может быть, он думал, что я должен распределить богатство вокруг. Ну, слово мудрым и все такое. Я заплатил за кофе и оставил официанту в два раза больше, чем обычно. Мэтт Скаддер, последний из транжир.


В тот вечер после ужина мы с Элейн немного посмотрели телевизор. Было несколько полицейских сериалов подряд, и я продолжал придираться к их следственной процедуре. Элейн пришлось напомнить мне, что это всего лишь телевизор.


После новостей в одиннадцать я встал и потянулся. «Думаю, я выйду ненадолго», — сказал я.


«Передай Мику мою любовь».


— Откуда ты знаешь, что я не пойду на ночную встречу?


— Откуда ты знаешь, что не встретишь его там?


«Всегда ли еврейские девушки отвечают вопросом на вопрос?»


— Что-то в этом не так?


Я шел на юг и запад к Grogan's Open House, бару Hell's Kitchen, который упорно держится перед лицом облагораживания района. Время от времени заходит продавец и просит поговорить с Гроганом, что немного похоже на то, как просить мистера Стоуна в Blarney Stone. «Такого человека нет», — сказал я дневному бармену одному такому посетителю. — И несмотря на все это, его сейчас нет дома.


Grogan's — родная территория некоего Майкла Баллоу, хотя вы не найдете его имени ни в правах, ни в документах. Его криминальное прошлое не позволяло ему владеть помещениями, где продается спиртное, но Мик распространил принцип невладения на все сферы своей жизни. Имя другого человека указано в документах на право собственности на его машину и в документах на его ферму в округе Салливан. То, чем человек старается не владеть, я слышал, как он сказал, они не могут отнять у него.


Мы познакомились несколько лет назад, когда я зашел к Грогану и задал ему несколько вопросов, чувствуя себя немного Даниэлем в логове льва. Это было началом нашей маловероятной дружбы, которая со временем расширялась и углублялась. Мы два человека очень разного происхождения, живущие совершенно разными жизнями, и я перестал искать объяснение тому удовольствию, которое мы находим в обществе друг друга. Он убийца и профессиональный преступник, и он мой друг, и вы можете делать с этим все, что хотите. Я сам не знаю, что с этим делать.


Иногда мы делаем из этого долгую ночь, сидя за закрытыми дверями, с запертой дверью и выключенным светом, делясь историями и тишиной до рассвета. Иногда он заканчивает раннюю мессу в церкви Святого Бернарда на Западной Четырнадцатой улице, мясную мессу, где надевает испачканный белый фартук своего покойного отца и подстраивается под мясорубов, которые приходят туда, прежде чем они начнут работать на рынке. вниз по улице. Время от времени я придерживался курса и шел с ним, вставая на колени, когда они преклоняют колени, и вставая, когда они встают.


Мужская связь, я думаю, они называют это. По словам Элейн, мужские штучки.


Это была ранняя ночь, и я вышел оттуда и направился домой задолго до закрытия. Я не очень хорошо помню, о чем мы говорили, но мне кажется, что разговор шел бессвязно. Я знаю, что мы говорили о снах, и он вспомнил сон, который спас ему жизнь, предупредив об опасности, о которой он не подозревал.


Я сказал, что думаю, что сон — это когда ты что-то знаешь на бессознательном уровне, и это всплывает в твоем сознании. Иногда это было так, согласился он, а иногда это шептал вам на ухо один из Божьих ангелов. Я не был уверен, говорил ли он метафорически. Он представляет собой своеобразную смесь брутальной практичности и кельтского мистицизма. Его мать однажды сказала ему, что у него второе зрение, и поэтому он больше доверяет чувствам и предчувствиям, чем можно было бы ожидать.


Должно быть, я рассказал ему, как оказался перед Армстронгом, потому что он рассказал кое-что о владельце Падающей Скалы, о том, кто его убил и почему. Мы говорили о других убийствах по соседству за эти годы, большинство из них были старыми делами, а сами убийцы давно отправились в тот же ад или рай, что и их жертвы. Мик вспомнил целую вереницу мужчин, убитых без всякой причины, потому что кто-то был пьян и неправильно воспринял замечание.


«Интересно, — сказал он, — полюбил ли ваш человек эту работу».


"Мой мужчина?"


— Сам он убивает людей и пишет об этом письма в газету. «Народная воля», а как вы думаете, Уильям — его настоящее имя?


"Без понятия."


— Это может добавить веселья, — сказал он, — или нет, в зависимости от обстоятельств. Он весь в себе, не так ли? Убивать и претендовать на признание, как гребаный террорист».


— Вот как, — сказал я. «Как терроризм».


— Все они начинаются с причины, — сказал он, — благородной она или нет, а по мере того, как она тускнеет и тускнеет. Потому что они влюбляются в то, что делают, и почему они после этого не имеют большого значения». Он посмотрел вдаль. «Это ужасно, — сказал он, — когда у человека появляется вкус к убийству».


— У тебя есть вкус к этому.


«Я нашел в этом радость», — признался он. «Это как выпить, знаете ли. Он будоражит кровь и ускоряет сердцебиение. Прежде чем ты это осознаешь, ты танцуешь».


— Это интересный способ выразиться.


«Я приучил себя, — сознательно сказал он, — не лишать себя жизни без уважительной причины».


— У Уилла есть свои причины.


«Они были у него в самом начале. К настоящему времени он может увлечься танцем.


— Он говорит, что закончил.


"Он."


— Ты ему не веришь?


Он подумал об этом. -- Не могу сказать, -- сказал он наконец, -- потому что не знаю его и того, что им движет.


«Может быть, он дошел до конца своего списка».


— Или он устал от игры. Работа берет свое. Но если у него есть вкус к этому…


«Возможно, он не сможет бросить».


— А, — сказал он. — Посмотрим, не так ли?


Я провел остаток недели и большую часть следующей, просто проживая дни и наслаждаясь осенним сезоном. Поступило одно предложение работы, адвокат по небрежности, которому нужен был кто-то, чтобы выследить свидетелей аварии, но я отказался от него, сославшись на большой объем дел. У меня не было большого количества дел, у меня вообще не было никакого количества дел, и на данный момент я хотел, чтобы так и оставалось.


Я читал газету каждое утро и ходил на дневное собрание каждый день, а еще чаще – на вечернее собрание. Моя посещаемость АА уменьшается и увеличивается вместе с приливами в моей жизни. Я хожу реже, когда я занят другими делами, и, кажется, автоматически добавляю встречи в ответ на побуждение к стрессу, который я могу чувствовать или не чувствовать сознательно.


Очевидно, что-то заставило меня хотеть ходить на большее количество собраний, и я не стал с этим спорить. Мне действительно пришла в голову мысль, что я был трезвым слишком много лет, чтобы нуждаться в стольких встречах, и я послал эту мысль к черту. Эта чертова болезнь чуть не убила меня, и последнее, что я когда-либо хотел бы сделать, это дать ей еще один шанс.


Когда я не был на собрании, я гулял по городу, или на концерте, или в музее с Элейн, или сидел в парке или в кафе с Ти Джеем. Я провел некоторое время, думая об Уилле и людях, которых он убил, но в новостях не было ничего, что подлило бы масла в этот конкретный огонь, поэтому с каждым днем он разгорался все слабее. Таблоиды делали все, что могли, чтобы эта история оставалась на виду, но они могли сделать не так много, и еще одна неосторожность в британской королевской семье помогла вытеснить Уилла с первых полос.


Однажды днем я зашел в церковь. Много лет назад, когда я сдал свой щит и оставил жену и детей, я обнаружил, что постоянно захожу в церкви, хотя почти никогда, когда идет служба. Я думаю, что я нашел некоторую меру мира там. Во всяком случае, я нашел тишину, которая часто является неуловимым товаром в Нью-Йорке. У меня есть привычка зажигать свечи за умерших, и как только вы начнете, вы застрянете, потому что это развивающаяся отрасль. Люди продолжают умирать.


У меня есть еще одна привычка. Я начал отдавать десятину, отдавая десятую часть всех денег, которые попадались мне на пути, в любую коробку для бедных, которую я видел следующей. Я был экуменическим в этом отношении, но католики получили большую часть моего ремесла, потому что они работали дольше. Их церкви были более склонны к открытию, когда я искал бенефициара для моей щедрости.


Я думал об этом, и я не могу точно сказать, что такое десятина. В те годы я не вел учет, не платил налоги и даже не подавал декларации, так что, возможно, я думал о своей десятине как о добровольном налоге. В любом случае, это не могло составить многого, потому что я подолгу не работал, а когда работал, то никогда не зарабатывал больших денег. Арендная плата всегда выплачивалась вовремя, и мой счет в «Армстронге» рано или поздно оплачивался, и когда мне удавалось с этим справиться, я отправлял деньги Аните и мальчикам. Но речь шла о небольших суммах, и вы не увидите, чтобы священники разъезжали в Линкольнах на десять процентов от моего дохода.


Когда я протрезвел, то стал проводить время не в святилищах церквей, а в их подвалах, где мой вклад, когда они передавали корзину, по традиции ограничивался долларом. Я редко зажигал свечу и вообще перестал платить десятину, хотя не мог объяснить вам почему, как не мог объяснить, что начал практиковать с самого начала.


«Ты немного прояснился, — предположил мой спонсор, — и понял, что тебе больше нужны деньги, чем церкви».


Я не знаю, что это все. Какое-то время я раздавал много денег на улице, по сути, отдавая десятину бездомному населению Нью-Йорка. (Может быть, я просто избавился от посредника, собрав из пустых кофейных чашек и протянутых рук коллективную коробку для бедняков.) Эта привычка тоже сошла на нет, возможно, потому, что меня пугало постоянно растущее изобилие чашек и рук. . Наступила усталость от сострадания. Не в силах сунуть долларовую купюру в каждую умоляющую чашку или руку, я вообще прекратил это делать; как и большинство моих собратьев-ньюйоркцев, я дошел до того, что перестал их замечать.


Вещи меняются. В трезвом состоянии я обнаружил, что мне приходится делать много глупых вещей, которые приходится делать всем остальным. Я должен был вести учет, должен был платить налоги. В течение многих лет я взимал с клиентов произвольную фиксированную плату и избавлял себя от утомительного перечисления своих расходов, но вы не можете работать таким образом с адвокатами, и теперь, когда у меня есть лицензия частного частного предпринимателя, большая часть моей работы приходится на адвокатов. Я до сих пор работаю по-старому с такими же случайными клиентами, как и я, но чаще всего сохраняю квитанции и отслеживаю свои расходы, как и все остальные.


Мы с Элейн отдаем десятую часть нашего дохода. У меня, конечно, детективная работа, а у нее в основном инвестиции в недвижимость, хотя ее магазин начинает приносить небольшую прибыль. Она ведет книги — слава Богу — и выписывает чеки, а наши немногочисленные доллары направляются примерно в дюжину благотворительных и культурных учреждений из нашего списка. Безусловно, это более регламентированный способ ведения дел. Я чувствую себя более солидным гражданином и менее свободным духом, и я не всегда предпочитаю это. Но я также не трачу много времени на натирание воротника.


Церковь, в которую я зашел по этому случаю, находилась на боковой улице в западной части 40-х годов. Я не заметил его названия и не могу сказать, заходил ли я туда раньше.


Мне повезло найти его открытым. В то время как мое личное использование церквей в последние годы уменьшилось, уменьшилась и их доступность. Мне кажется, что католические церкви, по крайней мере, раньше были открыты весь день, с раннего утра и до позднего вечера. Теперь их святилища часто запираются между службами. Я полагаю, это реакция на преступление или бездомность, или на то и другое. Я полагаю, что незапертая церковь — это приглашение не только для случайных горожан, ищущих минутку покоя, но и для всех тех, кто готов свернуться калачиком и вздремнуть на скамьях или украсть подсвечники с алтаря.


Эта церковь была открытой и, казалось бы, не посещаемой, и в другом отношении она также была возвратом к прошлому. Свечи у боковых алтарей были настоящие, настоящие восковые свечи, горящие открытым пламенем. Многие церкви перешли на электрические алтари. Вы бросаете свой четвертак в прорезь, и лампочка в форме пламени загорается и горит столько времени, сколько стоит ваш четвертак. Это как паркомат, и если вы останетесь слишком долго, они увезут вашу душу.


Это не моя церковь, так что я не вижу, что у меня есть какие-то права в этом вопросе, но когда такая логика когда-либо мешала алкоголику лелеять обиду? Я уверен, что электрические свечи экономичны, и я не думаю, что Богу труднее не заметить их, чем настоящие свечи. И, может быть, я просто духовный луддит, ненавидящий изменения ради них самих, сопротивляющийся усовершенствованию уловки зажжения свечи, даже когда я сопротивлялся аргументам Ти Джея в пользу компьютера. Если бы я был жив в то время, я, вероятно, был бы так же взбешен, когда они перешли с масляных ламп на свечи. «Все уже не так, как раньше», — вы бы услышали мое ворчание. «Каких результатов можно ожидать от плавления воска?»


Я бы не стал тратить четвертак на электрическое пламя. Но в этой церкви было настоящее, с зажженными тремя или четырьмя маленькими свечами. Я посмотрел на них, и в моем сознании возник образ Адриана Уитфилда. Я не мог представить, какая польза от того, что он зажжет свечу от его имени, но поймал себя на том, что вспоминаю слова Элейн. Что это может быть? Поэтому я сунул в прорезь долларовую купюру, зажег одну свечу от пламени другой и позволил себе подумать об этом человеке.


У меня получился забавный монтаж изображений.


Сначала я встретил Адриана Уитфилда в его квартире через несколько часов после того, как он узнал о письме Уилла. Он наливал выпивку, хотя и объявил себя трезвенником, потом объяснял, говорил о выпивке, которую уже выпил в тот день.


Затем я увидел, как он растянулся на ковре, а Кевин Дальгрен присел рядом с ним, поднимая оброненный им стакан и нюхая его. Я не был там, чтобы увидеть это, я только слышал рассказ Дальгрена об этом моменте, но образ предстал передо мной так ясно, как будто я сам был свидетелем этого. Я даже чувствовал то же, что и Дальгрен, запах горького миндаля, наложенный на аромат хорошего солодового виски. Я никогда в жизни не ощущал такого сочетания, но мое воображение было достаточно изобретательным, чтобы представить его весьма живо.


Следующая вспышка, которую я получил, была Марти МакГроу. Он сидел в топлес-баре, где я его встретил, с рюмкой в одной руке и пивным бокалом в другой. На его лице было воинственное выражение, и он что-то говорил, но я не мог разобрать. Из рюмки до меня донесся запах дешевого виски, из другого — запах несвежего пива, и они соединились в его дыхании.


Адриан снова говорит по телефону. — Я выпущу джинна, — сказал он. «Первый сегодня».


Мик Баллоу у Грогана, в нашу последнюю совместную ночь. Это было то, что он считал трезвой ночью, поскольку он отказывался от виски и оставался с пивом. Пиво в данном случае было «Гиннесс», и я мог видеть, как его большой кулак сжимал пинту черного вещества. До меня дошел его запах, темный, насыщенный и зернистый.


Я получил все это в спешке, одно изображение за другим, и каждое из них было сильно перекрыто ароматами, по отдельности или в сочетании. Обоняние, говорят они, — древнейшее и первичное чувство, верный пусковой механизм для памяти. Он обходит мыслительный процесс и идет прямо к самой примитивной части мозга. Не проходит Го, не собирается с мыслями.


Я стоял там, позволяя всему этому прийти ко мне, вбирая в себя все, что мог. Я не хочу делать из этого слишком много. Я не был Савлом из Тарса, которого сбили с лошади по пути в Дамаск, и я не был основателем АА, погруженным в свой знаменитый опыт белого света. Все, что я делал, это вспоминал — или представлял, или и то, и другое — целую кучу вещей одну за другой.


Это не могло занять много времени. Секунды, я бы подумал. Сны бывают такими, как я понимаю, они длятся гораздо меньше времени спящего, чем потребовалось бы, чтобы рассказать о них. В конце осталась только свеча — ее мягкое свечение, запах горящего воска и фитиля.


Мне пришлось снова сесть и подумать о том, что я только что испытал. Затем мне пришлось некоторое время ходить вокруг, просматривая каждый кадр в своей памяти, как любитель убийц, изучающий фильм Запрудера.


Я не мог моргнуть или пожать плечами. Я знал то, чего не знал раньше.


11


«В первую ночь я пошел к Уитфилду, — сказал я Элейн. «Ти Джей пришел к ужину, мы вместе смотрели бои…»


"На испанском. Я помню."


— …и позвонил Уитфилд. И я пошел туда и поговорил с ним».


"А также?"


— И я кое-что вспомнил, — сказал я и сделал паузу. После долгого момента она спросила меня, планирую ли я поделиться этим с ней.


— Прости, — сказал я. «Думаю, я все еще разбираюсь с этим. И пытаюсь придумать способ сказать это, чтобы это не звучало нелепо».


«Зачем об этом беспокоиться? Здесь никого нет, кроме нас, цыплят».


Могло быть. Мы были в ее магазине на Девятой авеню, окруженные произведениями искусства и мебелью, которыми она торговала. Любой мог позвонить в звонок и попасть внутрь, чтобы посмотреть на картины и, возможно, что-нибудь купить, возможно, один из стульев, на которых мы сидели. Но это был тихий полдень, и пока что мы были одни и нас никто не беспокоил.


Я сказал: «В его дыхании не было алкоголя».


— Уитфилд, о чем ты говоришь.


"Верно."


— Ты не имеешь в виду в конце, когда он выпил яд и умер. Ты имеешь в виду ту ночь, когда ты впервые встретил его.


— Ну, я уже встречался с ним раньше. Я работал на этого человека. Но да, я говорю о той ночи, когда я пришла в его квартиру. Он сказал мне по телефону, что получил смертельную угрозу от Уилла, и я пошел туда, чтобы предложить способы, которыми он мог бы защитить себя».


— И в его дыхании не было спиртного.


"Никто. Вы знаете, как это со мной. Я трезвый алкоголик, я почти чую запах выпивки по ту сторону бетонной стены. Если я нахожусь в переполненном лифте, а маленький парень в дальнем углу выпил наперсток чего-нибудь алкогольного в начале дня, я чувствую это так же отчетливо, как если бы я только что зашел в пивоварню. Меня это не беспокоит, мне не хочется, чтобы я пил или чтобы другой человек не пил, но я не мог не заметить этого не больше, чем если бы кто-то выключил свет».


«Я помню, когда у меня был шоколад».


«Шоколад… о, с жидким центром».


Она кивнула. «Моника и я были в гостях у ее подруги, которая восстанавливалась после мастэктомии, и она раздавала эти конфеты, которые кто-то ей подарил. И мне стало плохо, потому что это были очень хорошие конфеты, и у меня их было четыре штуки, а в последней была начинка из вишневого бренди. И я проглотил его наполовину, прежде чем понял, что это такое, а потом проглотил и остальное, потому что что я собирался делать, выплюнуть? Вы бы так и сделали, у вас были бы на это причины, но я не алкоголик, я просто человек, который не пьет, так что я не убьюсь, если проглотю это».


— И это не заставило тебя раздеться.


«Насколько я знаю, это не имело никакого эффекта. Там не могло быть много бренди. Там тоже была вишня, так что для коньяка места не осталось. Она пожала плечами. «Тогда я пришел домой и поцеловал тебя, и ты выглядел таким испуганным, каким я тебя никогда не видел».


«Это застало меня врасплох».


«Я думал, ты собираешься спеть мне припев «Губы, которые касаются ликера, никогда не коснутся моих».


— Я даже мелодию не знаю.


«Хотите, я немного напеваю? Но мы отклоняемся от темы. Дело в том, что ты прекрасно чувствуешь запах выпивки и не учуял его на Эдриане Уитфилде. Могло ли быть так, Холмс, что этот человек не пил?


— Но он сказал, что видел.


"Ой?"


«Это был забавный разговор, — вспоминал я. «Он начал с того, что заявил, что не пьет, и это привлекло мое внимание, потому что он открывал бутылку виски, как раз когда говорил это. Затем он уточнил это, сказав, что не пил так, как раньше, и что он в значительной степени ограничил себя одной рюмкой в день».


«Этого было бы достаточно для всех, — сказала она, — если бы у вас был достаточно большой стакан».


«Некоторым из нас, — сказал я, — понадобится ванна. Во всяком случае, он продолжил, что этот конкретный день был исключением, что касается письма от Уилла, и что он выпил, когда вышел из офиса, и еще один, когда вернулся домой в свою квартиру.


— И ты не учуял их в его дыхании.


"Нет."


— Если бы он почистил зубы…


«Не имеет значения. Я все еще чувствую запах алкоголя».


— Ты прав, он просто пахнет мятным кремом. Я также замечаю алкоголь в дыхании людей, потому что я не пью. Но я далеко не так осведомлен об этом, как ты.


«За все годы, что я пил, — сказал я, — я ни разу не почувствовал запаха алкоголя в чьем-то дыхании, и мне никогда не приходило в голову, что кто-то может почувствовать его запах в моем. Господи, я, должно быть, все время ходил и нюхал его.


«Мне вроде понравилось».


"Действительно?"


— Но так мне больше нравится, — сказала она и поцеловала меня. Через несколько минут она вернулась к своему стулу и сказала: «Вау. Если бы мы не были в полуобщественном месте…


"Я знаю."


— Где любой мог позвонить в звонок в любой момент, хотя никто уже очень давно… — Она вздохнула. — Как вы думаете, что это значит?


«Я думаю, что мы все еще любим друг друга, — сказал я, — после всех этих лет».


— Ну, я это знаю . Я имею в виду выпивку, которой не было в дыхании Уитфилда, которая поразительно похожа на собаку, которая не лаяла ночью, не так ли? Что вы об этом думаете?


"Я не знаю."


— Вы уверены, что заметили это тогда? Заметил его отсутствие, я имею в виду, и противоречие между тем, что он сказал, и тем, что вы наблюдали. Это не было просто вашим воображением, когда вы зажигали свечи и проклинали темноту?


— Я уверен, — сказал я. «Я думал об этом в то время, а потом просто забыл об этом, потому что было слишком много гораздо более важных вещей, о которых нужно было думать. Это был человек, приговоренный к смертной казни преступником, заработавшим довольно внушительный послужной список. Он хотел, чтобы я помог ему найти способ остаться в живых. Это привлекло мое внимание больше, чем присутствие или отсутствие выпивки в его дыхании».


"Конечно."


«Я почувствовал запах виски, когда он открыл бутылку и налил напиток. И меня поразило, что я не почувствовала этого запаха в его дыхании, когда он впустил меня в квартиру. Мы пожали друг другу руки, наши лица были не так далеко друг от друга. Я бы почувствовал его запах, если бы он был там, чтобы пахнуть».


«Если этот человек не пил, — подумала она, — почему он сказал, что пил?»


"Я понятия не имею."


«Я бы понял, если бы было наоборот. Люди делают это все время, особенно если думают, что у человека, с которым они разговаривают, может быть мнение по этому поводу. Он знал, что вы не пьете, поэтому мог предположить, что вы не одобряете пьянство других. Но ты же не знаешь, не так ли?


«Только когда их тошнит на мои туфли».


— Может быть, он хотел произвести на тебя впечатление серьезностью ситуации. «Я не очень пью, я никогда не пью больше одного раза в день, но этот ублюдок с отравленной ручкой меня так напугал, что я уже выпил несколько и собираюсь выпить еще».


«И тогда я остановлюсь, потому что стресс или нет, я не рамми». Я думал об этом.


"А также?"


«Почему он решил, что ему это нужно? Он только что получил смертельную угрозу от человека, которому можно доверять. Уилл был на первых страницах в течение нескольких недель, и пока что он выиграл тысячу. А вот и Адриан Уитфилд, человек, конечно, светский и профессионально привыкший к компании преступников, но все же далеко не смельчак.


— Вы бы не спутали его с Эвелом Книвелом.


«Вы бы не стали, — сказал я, — потому что, когда все сказано и сделано, он юрист в костюме-тройке, и шансы, которые он использует, обычно не носят физического характера. Конечно, он серьезно воспримет письмо от Уилла. Ему не нужно доказывать мне это, притворяясь, что он выпил раньше».


— Ты же не думаешь…


"Какая?"


— Мог ли он быть тайным трезвенником?


"Хм?"


— Ты сказал, что он налил выпивку перед тобой. Ты уверен, что он действительно пил его?


Я думал об этом. — Да, — сказал я.


— Ты видел, как он пил.


«Не одним глотком, но да».


— И это был виски?


«Он был из бутылки из-под виски, — сказал я, — и я почувствовал его запах, когда он налил его. Пахло алкоголем. На самом деле он пах как односолодовый виски, как и заявлено на этикетке».


— И ты видел, как он пил, и ты чувствовал запах его дыхания.


«Да первой части. Чувствовал ли я его потом в его дыхании? Я не помню ни того, ни другого. У меня не было возможности заметить.


— Ты имеешь в виду, что он не поцеловал тебя на ночь?


— Не на первом свидании, — сказал я.


— Ну, позор ему, — сказала она. « Я поцеловал тебя на ночь, на нашем первом свидании. Я даже помню, что у тебя было в дыхании.


— Ты можешь, а?


— Виски, — сказала она. «И мой »


«Какая память».


— Что ж, это было незабываемо, старый ты медведь. Нет, я к чему, я знаю, что есть люди, которые пьют, но пытаются это скрыть. И мне стало интересно, могут ли быть люди, которые не пьют и пытаются это скрыть».


"Почему?"


"Я не знаю. Почему кто-то что-то делает?»


— Я часто задавался вопросом. Я думал об этом. «Многие из нас сохраняют свою анонимность в той или иной степени. Существует давняя традиция против обнародования информации о членстве в АА, хотя в последнее время это нарушается».


"Я знаю. Все эти голливудские типы идут прямо от Бетти Форд к Барбаре Уолтерс».


«Они не должны этого делать, — сказал я, — но это ваше личное дело, до какой степени вы остаетесь анонимным в своей личной жизни. Я не говорю случайным знакомым, если у меня нет на то причины. А если я на деловой встрече, а другой парень заказывает выпивку, я просто заказываю кока-колу. Я не буду давать объяснения».


— А если он спросит, пьешь ли ты?


«Иногда я говорю: «Не сегодня», что-то в этом роде. Или: «Мне еще рановато», если я чувствую себя особенно коварно. Но я не могу представить, как наливаю напиток и притворяюсь, что пью его, или храню подкрашенную воду в бутылке из-под виски». Я кое-что вспомнил. — В любом случае, — сказал я, — там были записи из винного магазина, поставки, которые он получил за последние месяцы. Они подтвердили, что он был именно тем, за кого себя выдавал, парнем, который выпивал в среднем одну рюмку в день».


— Он был болен, — сказала она. — Какой-то лимфатический рак, не так ли?


«Он дал метастазы в лимфатическую систему. Я считаю, что первоначальным местом был один из надпочечников».


«Может быть, он уже не мог пить так много, как раньше. Из-за рака».


— Я полагаю, что это возможно.


— И он отрицал свое здоровье, не так ли? Или, по крайней мере, он не рассказывал об этом людям».


"Так?"


«Так что, возможно, это заставит его притвориться, что он пьет больше, чем он есть на самом деле».


— Но первое, что он сделал, — сказал мне, что не очень-то пьет.


"Ты прав." Она нахмурилась. "Я сдаюсь. Я не понимаю».


— Я тоже не понимаю.


— Но ты же не сдаешься?


"Нет, я сказал. "Еще нет."


За ужином она спросила: «Пил ли Гленн Хольцманн?»


— Не то чтобы я когда-либо замечал. И откуда взялся этот вопрос?»


"Твои мечты."


— Знаешь, — сказал я, — у меня достаточно проблем с осмыслением мыслей, которые приходят мне в голову, когда я не сплю. Что Фрейд сказал о снах?


«Иногда это просто сигара».


"Верно. Если и есть какая-то связь между Гленном Хольцманном и спиртным, которого не было в дыхании Адриана Уитфилда, боюсь, она слишком тонкая для меня.


— Мне просто интересно.


«Хольцман был обманщиком, — сказал я. «Он предал людей и продал их».


— Адриан был фальшивым?


«Вела ли он какую-то тайную жизнь помимо практики уголовного права? Это маловероятно».


— Может быть, вы почувствовали, что он что-то скрывает о себе.


— Притворяясь, что пьет больше, чем он. Или, по крайней мере, притворившись, что в ту ночь выпил больше, чем выпил.


"Верно."


«Поэтому мое бессознательное немедленно перескочило с него на Гленна Хольцмана».


"Почему?"


— Это должен был быть мой следующий вопрос, — сказал я. — Почему? Я отложил вилку. «В любом случае, — сказал я, — я думаю, что понял, что Гленн Хольцманн пытался мне сказать».


— Во сне, ты имеешь в виду.


— Верно, во сне.


"Что ж?"


"'Слишком много денег.'"


"Вот и все?"


«Что мы только что сказали? Иногда это просто сигара?


«Слишком много денег», — сказала она. «Ты имеешь в виду, что фраза о пристрастии к кокаину — это способ Бога сказать тебе, что у тебя слишком много денег?»


«Я не думаю, что кокаин имеет к этому какое-то отношение. У Гленна Хольцмана было слишком много денег, вот что заставило меня копнуть глубже и узнать о его тайной жизни».


— У него были все эти деньги в шкафу, не так ли? Как это относится к Адриану Уитфилду?»


«Это не так».


"Затем-"


— Иногда это просто сигара, — сказал я.


Я не помню никаких снов в ту ночь, или даже ощущения, что мне приснился сон. Мы с Элейн пошли домой и закончили то, что начали в ее магазине, а я тут же погрузилась в глубокий сон и не шевелилась до рассвета.


Но перед тем, как мы легли спать, меня мучила одна мысль, и она не покидала меня, когда я проснулась. Я вынул его, осмотрел и решил, что это не то, чему я должен посвящать свое время. Я выпил вторую чашку кофе после завтрака и снова обдумал этот вопрос, и на этот раз я решил, что не так уж и много других дел, требующих большего внимания к моему времени. Делать мне, как говорится, было нечего.


И единственной причиной не заниматься этим был страх перед тем, что я могу узнать.


Я поспешил медленно. Сначала я пошел в библиотеку, чтобы сверить свою память с тем, что печатала «Таймс», записывая даты и время в своем блокноте. Я потратил на это пару часов, а потом вышел на улицу, сел на скамейку в Брайант-парке и просмотрел свои записи. Это был прекрасный осенний день, и в воздухе пахло хрустящим яблоком. Они предсказывали дождь, но вам даже не нужно было смотреть на небо, чтобы знать, что дождя в этот день не будет. На самом деле казалось, что никогда не будет дождя или холоднее, чем сейчас. Дни тоже не станут короче. Это было похоже на вечную осень, простирающуюся перед нами до конца времен.


Всеобщее любимое время года, и всегда думаешь, что оно будет длиться вечно. И никогда не бывает.


После смерти Уитфилда прошло достаточно времени, чтобы снять печати полиции Нью-Йорка с двери. Все, что мне нужно было сделать, это найти кого-то с полномочиями, чтобы впустить меня. Я не знаю точно, кому принадлежали эти полномочия — наследникам Уитфилда, душеприказчику его имущества или совету директоров кооператива. Я уверен, что это не было решением управляющего зданием, но он взял на себя ответственность принять его, его решение подкреплялось портретом американского Гранта, который я ему подсунул. Он нашел ключ, впустил меня и задержался у двери, пока я рылась в ящиках и шкафах. Через некоторое время он незаметно кашлянул, а когда я поднял глаза, он спросил меня, как долго я буду. Я сказал ему, что это трудно сказать.


«Потому что мне придется вас выпустить, — сказал он, — и запереть за вами, только у меня есть кое-какие дела, которые я должен сделать».


Он записал номер телефона, и я согласился ему позвонить. Когда он ушел, я почувствовала, что времени меньше не хватает, и лучше не торопиться, особенно когда не знаешь, что ищешь и где можешь это найти.


Прошло около двух часов, когда я воспользовалась телефоном в спальне, чтобы позвонить по номеру, который он мне оставил. Он сказал, что встанет через минуту, и, пока я его ждал, я проследил путь от телефона, с которого Уитфилд звонил мне той прошлой ночью, до комнаты, где он умер. На баре не было бутылок — я думаю, они убрали все для лабораторных анализов — но бар был там, и я стоял там, где он стоял, чтобы сделать себе последний напиток, а затем шагнул туда, где он был. когда он рухнул. На ковре не было ничего, что указывало бы, где он лежал, ни контура мелом, ни желтой ленты, ни пятен, которые он оставил после себя, но мне казалось, что я точно знаю, где он упал.


Когда пришел супер, я дал ему дополнительные 20 долларов вместе с извинениями за то, что так долго. Бонус удивил его, но лишь немного. Его также, казалось, успокоило то, что я не присваивал никакой собственности Уитфилда во время его отсутствия, хотя он все еще чувствовал себя обязанным спросить.


Я ничего не брал, сказал я ему. Даже не снимки.


Я также ничего не брал из офиса Уитфилда и не нашел никого, кто бы меня впустил. Уитфилд делил кабинет, секретарей и помощников юристов с несколькими другими адвокатами в старом восьмиэтажном офисном здании на Уорт-стрит. Я пошел на дневное совещание на Чемберс-стрит на следующий день после посещения его квартиры, затем пошел к Уорту и проверил его кабинеты из коридора пятого этажа. Я взвесил несколько возможных подходов и пришел к выводу, что все они вряд ли сработают с адвокатами или юридическими секретарями, поэтому я выбрался оттуда и пошел прямо на Хьюстон-стрит и посмотрел фильм в «Анжелике». Когда он сломался, я позвонила Элейн и сказала, что приготовлю ужин одна.


«Ти Джей звонил», сказала она. — Он хочет, чтобы ты посигналил ему.


Я бы сделал это, если бы на телефоне, которым я пользовался, был номер. У большинства из них номера удалены с циферблатов, и даже если вам удастся выудить номер у кооперативного оператора, это вам не поможет; NYNEX переделала большую часть своих телефонов-автоматов, чтобы они больше не могли принимать входящие звонки. Все это часть нескончаемой войны с наркотиками, и ее двойной эффект, насколько я могу судить, был моментальным неудобством для дилеров, которые сразу же пошли и купили сотовые телефоны, и легким, но необратимым снижение качества жизни для всех остальных жителей города.


Я съел тарелку вяленой курицы с горохом и рисом в закусочной Вест-Индии на Чемберс-стрит и вернулся в дом Уитфилда на Уорте. Было уже пять часов, поэтому мне пришлось расписаться у охранника внизу. Я нацарапал что-то неразборчивое на листке и поднялся на лифте. В адвокатских конторах горел свет, и беглый взгляд показал мне мужчину и двух женщин, сидящих за столами, двое из которых работали за компьютерами, а одна разговаривала по телефону.


Я не был удивлен. Юристы работают допоздна. Я прошел по коридору и толкнул дверь мужского туалета. Он был заперт. Казалось, что замок не представляет большой проблемы — в конце концов, он был разработан для защиты от бездомных, а не для защиты драгоценностей короны. С другой стороны, если я собирался совершить незаконное проникновение, я должен быть в состоянии провести следующие пару часов в более приятном месте, чем туалет.


В противоположном конце коридора я нашел однокомнатный кабинет некоего Леланда Н. Бэриша. Его имя было написано на матовом стекле вместе с «КОНСУЛЬТАНТ». Замок выглядел оригинальным оборудованием здания, форма которого соответствовала отмычке. Несколько лет я ношу пару на связке ключей, хотя мне трудно сказать вам, когда в последний раз мне доводилось использовать один из них. Я не ожидал, что они сработают сейчас, но я попробовал большую из двух, и она повернула замок.


Я вошла внутрь. Не было ничего, что указывало бы на то, кто такой Бэриш или кто хотел бы с ним посоветоваться. На столе не было ничего лишнего, если не считать пары журналов, и он был покрыт пылью двухнедельной давности. На стопке застекленных книжных полок было всего несколько журналов и восемь или десять научно-фантастических романов в мягкой обложке. К письменному столу прилагался деревянный стул на колесиках, а также растянутое кресло, на котором когда-то точила когти кошка. На серо-бежевых стенах виднелись прямоугольники и квадраты более светлого оттенка, указывающие на то, где предыдущий жилец вывешивал фотографии или дипломы. Бариш ничего своего не перекрасил и не повесил, даже календаря.


Я бы порылся в ящиках стола из праздного любопытства, которым обычно торгуют старые копы. Но стол был заперт, и я так его и оставил, не в силах придумать, зачем вламываться.


Я включил свет, когда вошел, и оставил его включенным. Никто не мог разглядеть ничего, кроме силуэта сквозь матовое стекло, но даже если бы они могли, мне не о чем было беспокоиться, потому что, скорее всего, никто в здании не видел Бариша достаточно, чтобы помнить, как он выглядел.


Я предполагаю, что слово «консультант» было тем, чем оно так часто и является, эвфемизмом для слова «безработный». Лиланд Бэриш потерял работу и занял этот маленький офис, пока искал другой. К настоящему времени он либо нашел что-то, либо бросил искать.


Может быть, он нашел работу, которая привела его в Саудовскую Аравию или Сингапур, и уехал, не удосужившись очистить свой офис. Может быть, он перестал платить арендную плату несколько месяцев назад, и домовладелец не удосужился его выселить.


Каковы бы ни были фактические обстоятельства, я не думал, что буду сильно рисковать, просиживая пару часов в его кабинете. Я подумал о Ти Джее и решил посигналить ему, полагая, что перезвонить мне для него совершенно безопасно, совершенно нормально, если телефон Бэриша зазвонит. Я поднял трубку и не смог дозвониться, что, как правило, подтверждало мои догадки о Бэрише. Я выбрал самый свежий журнал, выпуск «Нью-Йоркер» десятинедельной давности, и устроился в кресле. Несколько минут я пытался угадать, что сталось с Леландом Бэришем, но потом увлекся статьей о дальнобойщиках и забыл о нем напрочь.


Примерно через час я заметил ключ, свисавший с крючка на стене рядом с выключателем. Я догадался, что он откроет дверь в мужской туалет, и оказался прав. Я воспользовался услугами Джона и проверил приход и приход офиса Уитфилда. Он все еще был занят.


Я проверил еще раз через час, и через час после этого. Потом я задремал, а когда открыл глаза, было без двадцати двенадцать. В адвокатской конторе погас свет. Я прошел мимо него и снова воспользовался туалетом, и когда я вернулся, свет все еще не горел.


Замок был лучше, чем на двери Бэриша, и я подумал, что, возможно, мне придется разбить стекло, чтобы войти. Я был готов сделать это — я не думал, что кто-то был рядом, чтобы услышать это, или склонен обращать внимание — но сначала я использовал свой перочинный нож, чтобы выдолбить дверной косяк настолько, чтобы я мог купить засов и вытащить его обратно. Я включил свет, полагая, что освещенный офис будет выглядеть менее подозрительным для кого-то через улицу, чем затемненный офис, в котором кто-то ходит.


Я нашел офис Уитфилда и занялся делом.


Было около половины второго утра, когда я вышел оттуда. Я покинул это место в том же виде, в котором я его нашел, и вытер все поверхности, на которых я мог оставить отпечатки, скорее по привычке, чем потому, что я думал, что кто-нибудь может стереть это место в поисках отпечатков. Я втер немного грязи в выбоины, которые сделал вокруг замка, чтобы шрам не выглядел слишком новым, закрыл дверь и услышал, как за моей спиной щелкнул засов.


Я слишком устал, чтобы думать здраво, и даже подумывал о том, чтобы затаиться в кабинете Бэриша и дремать в его кресле до рассвета, и все это для того, чтобы не пробираться мимо охранника. Вместо этого я решил обмануть его, и когда я спустился вниз, вестибюль был пуст. Знак, который я пропустил по пути внутрь, сообщал, что здание закрыто с десяти вечера до шести утра.


Это не означало, что я не мог выбраться, просто один раз я не мог вернуться обратно. Меня это устраивало. Я выбрался оттуда, и мне пришлось пройти три квартала, прежде чем я смог поймать курсирующее такси. Наклейки на окна в салоне предостерегали меня от курения. Впереди пакистанский водитель попыхивал одной из этих вонючих маленьких итальянских сигар. Ди Нобили, кажется, их зовут. Много лет назад я был напарником мудрого старого копа по имени Винс Махаффи, и он курил эту чертову штуку изо дня в день. Думаю, для пакистанского таксиста они подходили не меньше, чем для ирландского копа, но я не позволил себя унести на крыльях ностальгии. Я просто опустил окна и попытался найти чем дышать.


Элейн спала, когда я вошел. Она зашевелилась, когда я скользнул в постель рядом с ней. Я поцеловал ее и сказал, чтобы она снова ложилась спать.


«ТиДжей снова звонил, — сказала она. — Ты не подал ему звуковой сигнал.


"Я знаю. Чего он хотел?


— Он не сказал.


— Я позвоню ему утром. Иди спать, милая».


"Ты в порядке?"


"Я в порядке."


— Выяснить что-нибудь?


"Я не знаю. Идти спать."


«Иди спать, иди спать». Это все что ты можешь сказать?"


Я попытался придумать ответ, но прежде, чем я смог что-то придумать, она снова отключилась. Я закрыл глаза и сделал то же самое.


12


Когда я проснулся, Элейн уже не было. На кухонном столе лежала записка, объяснявшая, что она рано ушла на аукцион в Галерею Теппер на Восточной Двадцать пятой улице, и напоминающая мне подавать сигнал Ти-Джею. Сначала я принял душ и поджарил английский кекс. В термосе был кофе, и я выпила одну чашку и налила другую, прежде чем взять телефон и набрать номер его пейджера. Когда прозвучал сигнал, я набрал свой номер и повесил трубку.


Через пятнадцать минут зазвонил телефон, и я поднял трубку. «Кто хочет Ти Джея?» — сказал он и продолжил, не дожидаясь ответа. — Только я знаю, кто это, Диз, потому что я пересчитываю номер. Вы верите, что я так долго искал телефон? Либо они не в порядке, либо кто-то их преследует и говорит так, будто им платят за слово. Думаешь, мне стоит купить мобильник?


— Я бы не хотел.


— Вам не нужен ни бипер, — сказал он, — ни компьютер. Чего вы хотите, так это вернуться в девятнадцатый век.


«Может быть, восемнадцатый, — сказал я, — до того, как промышленная революция лишила жизнь радости».


«Когда-нибудь ты расскажешь мне, как хорошо было с лошадьми и повозками. Почему я не хочу мобильный телефон, они слишком дорого стоят. Стоимость, когда вы звоните кому-то, стоимость, когда кто-то звонит вам. Вдобавок ко всему, у вас нет конфиденциальности. Чувак отдыхает с плеером, он может подхватить все, что ты скажешь. Что заставляет это работать так?»


— Откуда мне знать?


«Даже не нужен Walkman. Люди подхватывают ваш разговор о пломбах в зубах. Следующее, что вы знаете, они думают, что это ЦРУ, говоря им, что они должны пойти на почту и перестрелять всех.


— Ты бы не хотел, чтобы это было на твоей совести.


— Черт, в этом ты прав. Он смеялся. «Я придерживаюсь своего пейджера. Эй Слушай. Я нашел этого чувака».


— Что это за чувак?


— Чувак, ты заставил меня искать. Чувак, который был на месте, когда один чувак застрелил другого чувака».


— В этом предложении слишком много парней, — сказал я. — Я не знаю, о ком ты говоришь.


«Говорю о Майроне».


«Мирон».


«Чувак, подстрелили в том маленьком парке? У чувака был СПИД? Позвони в колокольчик, Мэл?


— Байрон, — сказал я.


«Байрон Леопольд. Что я сделал, назвал его Мироном? Я делал это в своей голове все это время. Дело в том, видишь ли, я никогда не слышал ни о ком по имени Байрон… Ты все еще здесь?


"Я здесь."


— Ты ничего не сказал, так что я начинаю задаваться вопросом.


«Кажется, я потерял дар речи», — сказал я. — Я не знал, что вы все еще ищете свидетеля.


«Никто не говорил мне остановиться».


"Нет, но-"


— И этот человек помог мне начать заниматься детективным бизнесом, все говорят, что он любит собаку с костью. Как только он во что-то вцепится зубами, он не собирается это отпускать».


— Это то, что они говорят?


«Так что я буду таким же, как собака с костью. «Кроме того, это будет что-то делать».


— И ты нашел чувака.


— Пришлось немного потрудиться, — признал он. — Он совсем не хотел, чтобы его нашли. Но он все видел, только больше слышал, чем видел. Сначала он не смотрел, а когда посмотрел, то увидел сзади. Так что он видел спину чувака, который стрелял, и не видел пистолета, только слышал, знаете, поп-хоп».


— Это то, что он слышал? Поп-поп?


«То, что он слышал, было выстрелами. Что еще ты слышишь, когда кто-то стреляет из ружья?


«Все, кто там был, слышали выстрелы, — сказал я, — и даже если их не было, то пули в теле Леопольда — довольно веские доказательства того, что была сделана пара выстрелов. Так что, если этот парень только и делал, что слышал выстрелы…


— Это еще не все, что он слышал.


"Ой."


— Это все, что слышал этот человек. Думаешь, я стал бы тебя этим беспокоить?


"Извиняюсь. Что еще он слышал?


«Слышал, как чувак сказал: «Мр. Леопольд?' Потом он ничего не услышал, так что либо Байрон просто кивнул, либо его голос не звучал. Затем он услышал, как чувак сказал: «Байрон Леопольд?» И, может быть, он поднял глаза, а может, и нет, но в следующее мгновение он услышал, что чувак сносит кепки.


«Поп-поп».


"Как это."


— Когда я смогу увидеть этого свидетеля?


«Он может быть довольно медленным, чтобы говорить с вами. Он уже упустил несколько шансов поговорить с полицией».


— Не думаю, что этот джентльмен — вице-президент IBM.


«Он в парке продает товары, — сказал он, — и как только чувак начинает стрелять, он сам готов покончить с этим. Я, может быть, могу посадить тебя за стол от него, но это не значит, что он пошел с тобой поговорить. «Кроме того, что ты собираешься вырубить его, что я его еще не вырубил?»


"'Г-н. Леопольд? Байрон Леопольд?»


— Не думайте, что он это выдумывает.


«Нет, — сказал я, — это не так».


Через час я наблюдал, как он ел картошку фри в кофейне на Четырнадцатой улице. Его чизбургер был всего лишь воспоминанием. На нем были мешковатые джинсы и джинсовая куртка на стеганой подкладке. Его железнодорожная фуражка лежала рядом с ним на сиденье.


Я сказал ему, что почти забыл Байрона Леопольда.


"Почему это?" — спросил он. — Вы пришли к выводу, что он умер естественной смертью?


— Когда я вообще об этом думал, — сказал я, — что случалось нечасто, я полагал, что его приняли за кого-то другого и убили по ошибке. Или что он невольно нажил себе врага в районе, сев не на ту скамейку или набрасываясь не на того человека. И у него был СПИД, и он был достаточно далеко, чтобы болезнь была видна. Может быть, у кого-то была фобия СПИДа, и он решил, что лучшее лекарство — убивать жертв».


— Как чуваки, которые поджигают бомжей.


«Как быстрое лекарство от проблемы бездомности. Это идея. Но я так не думал, потому что такой убийца не действует один раз, а потом уходит и уходит в монастырь.


— повторяет он.


"Обычно." Подошла официантка и без спроса наполнила мою чашку кофе. Кофе был не очень хорош, но его было много. Я сказал: Леопольд? Байрон Леопольд?»


"Как это."


«Убедиться, что он выбрал нужного человека».


— Человек, которого он должен застрелить. Как будто он знает имя, но никогда не встречал его раньше. Мы мозговой штурм, верно? Перебрасываете идеи туда-сюда?


— Что-то вроде того, — согласился я. — Похоже, его наняли, не так ли?


"Убийца? Ты имеешь в виду, как профессионал?


— Не как профессионал, — сказал я. «Все это слишком убого для профессионала. Вот человек, который много времени проводит в одиночестве, ведет очень обычную жизнь, не установил никакой системы безопасности, чтобы его было трудно убить. К нему легко подобраться наедине, так зачем профессиональному наемному убийце убивать его на глазах у свидетелей?


«Единственная причина, по которой я сказал профи, Джо, это то, что ты сказал, что наемный».


— Любитель, — сказал я, — нанятый другим любителем. В значительной степени требуется профессионал, чтобы нанять профессионала. Вы должны быть на связи, вы не можете искать наемных убийц в желтых страницах. Простые граждане постоянно нанимают убийц, но в людях, которые на них работают, нет ничего ужасно профессионального».


— И не всегда получается так, как должно было, — сказал он. — Как на днях в Вашингтон-Хайтс.


Я знал того, о ком он говорил. Это было во всех газетах за последние несколько дней. Доминиканский подросток, взнузданный строгой дисциплиной своего отца, нанял пару местных уголовников, чтобы убить мужчину, соблазнив их перспективой получить 20 000 долларов, которые он держал в сейфе в шкафу, считая, что это намного безопаснее, чем в банке. .


Итак, однажды ночью они появились в доме, и она впустила их. Она дала им деньги, а потом они должны были ждать, пока папа вернется домой. Но они устали ждать, и им пришло в голову, что он может быть вооружен, и есть более простой способ закрыть счет. Итак, они взяли девушку, которая все это начала, и дважды выстрелили ей в голову, и они сделали то же самое с ее спящими матерью и братом, пока они были при этом, а затем они пошли домой. Отец вернулся с работы и обнаружил, что его семья мертва, а его деньги пропали. Бьюсь об заклад, его машина тоже не завелась.


«В Вашингтон-Хайтс, — сказал я, — у каждого была причина. Девушка была зла на отца, а убийцы хотели денег».


— Так у кого была причина убить Байрона?


— Вот что мне было интересно.


— У него не было денег, не так ли?


«На самом деле, — вспомнил я, — у него было больше денег, чем должно было быть. Он обналичил свою страховку и умер с сорока тысячами долларов в банке.


— Разве это не мотив?


«Он оставил все это некоторым благотворительным организациям по борьбе со СПИДом. Некоторые из этих организаций немного агрессивны в сборе средств, но я никогда не слышал, чтобы они устраивали убийства ради денег».


«Кроме того, все, что им нужно делать, это ждать, верно? Потому что этот человек уже умирает». Он нахмурился. «Знаешь, что было бы неплохо? Кусок пирога." Я подозвал официантку, и он спросил ее, какой у нее пирог, уделив ее ответу некоторое внимание. «Пекан, — решил он, — с добавлением того самого а-ля модного. Скажи шоколад? Она посмотрела на него в замешательстве, и улица исчезла из его речи. «Я возьму кусочек орехового пирога, — сказал он, — с шариком шоколадного мороженого». Она кивнула и ушла, а он закатил глаза. — Теперь она думает, что я доктор. Она хочет, чтобы я удалил ей аппендикс.


— Скажи ей, что у тебя докторская степень по ботанике.


— Это так же плохо, Тэд. Она заставит меня поговорить с ее растениями. Если бы убийство Байрона не принесло никому денег в карман, кто бы нанял кого-то для этого?


"Я не знаю."


«У него был СПИД, верно? Но он не был геем».


«Он получил это от иглы».


«Он все держит в себе? Или он передал?» Должно быть, я выглядел озадаченным. — Вирус, Сайрус. Кого он пошел заразить?


— Он мог распространить это повсюду, — сказал я. — Много лет назад, еще до того, как он узнал, что он у него есть.


«Итак, он дает его какой-то женщине, а потом ее муж, или ее парень, или ее брат хотят знать, как она его получила. «Нельзя быть никем, кроме этого никчемного наркомана Байрона Леопольда», — говорит она.


«После этого муж, или брат, или кто бы он ни был, выходит и нанимает кого-нибудь, чтобы убить Байрона».


— Или делает это сам. В любом случае Байрон был бы для него незнакомцем, и он мог бы вырезать из него свое имя, чтобы убедиться, что он не убил не того человека. 'Г-н. Леопольд? Байрон Леопольд?»


«Поп-поп».


— Все, что она написала, — согласился он.


«Что насчет того, что это для Шейлы, ты, грязная крыса?» Если бы он это сделал, Байрон даже не знал бы, почему он умирает».


— Если бы брат Шейлы делал это сам, вы бы ждали, что он что-нибудь скажет. Если бы он только нанял стрелка…


«Стрелок мог не заморачиваться с ораторским искусством. Даже если бы брат сделал это сам, он мог бы запланировать речь и слишком нервничать, чтобы произнести ее». Я выпил немного кофе. — Я ничего из этого не покупаю, — сказал я. «Кто так мстит человеку, стоящему одной ногой в могиле? Байрон Леопольд был мешком с костями, его представление о важном дне лежало на солнце с его газетой. Неважно, что он сделал с тобой, один долгий взгляд на него, и обида уйдет прямо из тебя.


«Что это за отпуск? Самоубийство?


— Я думал об этом.


"Хм?"


«Скажем, он не хотел больше жить, но не мог заставить себя действовать. Поэтому он нанимает кого-то, кто сделает это за него».


«Он боится сунуть голову в духовку, но спокойно относится к идее ждать, пока кто-нибудь подкрадется и застрелит его».


— Я сказал, что думал об этом. Я никогда не ставил его на первое место в списке».


«Кроме того, как он нанял кого-то, кто никогда не встречался с ним лицом к лицу? Если вы нанимаете меня, чтобы я вас застрелил, мне не придется спрашивать ваше имя».


— Забудь, — сказал я. «Сначала это никогда не имело никакого смысла, а сейчас имеет меньше смысла. Байрон Леопольд был убит кем-то, у кого была причина убить его, и он сам был единственным человеком в мире, у которого была причина желать его смерти. Должен быть финансовый мотив. Это то, на что это похоже, но в этом нет денег ни для кого ».


«Есть то, что у него было. Кей сорок? Но ты сказал, что это можно сделать с помощью благотворительности.


— И все равно этого недостаточно.


"Недостаточно?"


«Недостаточно, чтобы убить».


«Чуваки на Вашингтон-Хайтс убили трех человек, а получили вдвое меньше».


«Они были ничтожными придурками», — сказал я. «Вероятно, они убили ради всего этого. У них уже были деньги. Зачем убивать девушку? Чтобы она молчала? Она не могла никому рассказать, а ее мать и брат спали в своих кроватях, ради всего святого. Они убили трех человек без причины».


— Полагаю, вы вряд ли будете их характерным свидетелем. Во всяком случае, Байрона не застрелили нищие. Сказал: «Г-н. Леопольд.' Вежливо, понимаешь? Выказал уважение».


«Все дело в мелочах».


Пока мы разговаривали, ему принесли пирог, а теперь его почти не осталось. Он откусил кусок, балансируя на вилке, и сказал: «Забавно насчет сорока кей. Сначала этого было слишком много, а теперь недостаточно».


«Он обналичил страховой полис, — сказал я, — и это принесло бы ему лишь небольшую часть того, что у него было в банке. Так что в этом смысле сорок тысяч было слишком много, но…


— Что-то не так?


"Нет."


«Как ты только что прервался и начал смотреть».


— Слишком много денег, — сказал я. «У Гленна Хольцмана было слишком много денег. Она была в его шкафу, когда он умер. И он мне приснился, и вот что хотел сказать мне сон. Слишком много денег." Я посмотрел на Ти Джея, у которого на вилке все еще был последний кусок пирога. «Я думал, что сон был об Уилле. Но это не так. Это было о Байроне Леопольде».


13


Это еще ничего не должно было означать. В конце концов, это был сон, а не послание от Гленна Хольцмана из духовного мира. (Если бы его тень действительно связалась со мной из-за пределов, у него, вероятно, было бы больше мыслей, чем у какого-нибудь парня, которого застрелили на скамейке в парке в Виллидж. «Эй, Скаддер, — мог бы пробормотать он, — что я слышу о вас с Лизой?») Сон был моим собственным «я», говорящим со мной, и я не обязательно был намного острее, пока спал.


В любом случае, иногда это просто сигара.


— Если, — сказал ТиДжей и остановился. — Нет, — сказал он, поднимая руки, словно пытаясь не врезаться в стену. — Нет, я не скажу.


"Хороший."


— Но если мы это сделали, не останавливай нас.


Если бы у нас был компьютер . Это была фраза, которую он согласился не произносить ни на минуту раньше времени, потому что эти пять коротких слов играли ключевую роль в каждом предложении, слетавшем с его уст. Кажется, у меня было два дела: расстрел Байрона Леопольда и череда убийств Уилла. (Чего у меня не было, так это клиента, если не считать Адриана Уитфилда, который некоторое время назад заплатил мне немного денег и призвал меня расширить зону моего расследования, чтобы охватить оба дела.) Какой бы я ни хотел, дурак со следующим, Ти-Джей, казалось, был уверен, что компьютер все изменит.


Страховые записи? Просто загляните в базу данных страховой компании. Рекорды авиакомпаний? Сделайте то же самое для авиакомпаний. В эти дни весь мир был в сети, и хорошо обученный хакер мог с легкостью протянуть руку и коснуться кого-нибудь, кого угодно, и поковыряться в его мозгу, пока он был занят этим. Все, что вам нужно, это компьютер, модем и телефонная линия, к которой можно подключиться, и мир будет шептать вам все свои секреты.


— Вам также нужен кто-то, кто знает, что он делает, — сказал я. «Конги взломали компьютер NYNEX. Я готов поверить, что вы могли бы научиться делать все это, но недостаточно быстро, чтобы принести нам пользу сейчас.


— Подождите немного, — признал он. «Тем временем, Конги могли бы поговорить со мной об этом».


— Если бы они оказались поблизости.


«Они не единственные хакеры, которые могли это сделать. Однако ими легко пользоваться, и им не нужно будет приезжать из Бостона, чтобы сделать это. Все, что им нужно, это быть рядом с телефоном».


— Как ты это понимаешь?


— Ничего, — сказал он. «Я сидел за компьютером и одновременно разговаривал с ними по телефону. Вам понадобятся две телефонные линии, одна для модема и одна для телефона. Или вы можете использовать мобильный телефон, чтобы поговорить с ними, если вы не хотите запускать вторую линию».


«Где?»


— Там, где у тебя есть компьютер. Ваша квартира, скорее всего. Или магазин.


— Магазин Элейн?


— Значит, она могла использовать его для ведения книг и инвентаризации. Я мог бы сделать все это для нее».


— Если бы вы прошли курс или два.


«Ну, это не ракетостроение. Я мог бы научиться».


— В магазине не так много свободного места.


Он кивнул. «Лучше поселиться в квартире».


«Мы должны были расположиться в гостиничном номере с Конгами», — вспомнил я. «Пришлось арендовать один, чтобы наше маленькое вторжение в компьютер телефонной компании не могло быть отслежено до нас».


"Так?"


«Потому что то, что сделали Конги, — продолжал я, — было незаконным и отслеживаемым. Если бы мы вытащили что-нибудь подобное из квартиры или из магазина Элейн, к нам в дверь постучали бы парни со значками».


«С тех пор хакеры научились некоторым приемам».


«А как насчет киберполицейских? Как вы думаете, они ничему не научились?


Он пожал плечами. — Как это работает, — сказал он. «Сделай лучшую мышеловку, кто-нибудь другой сделает лучшую мышь».


«В любом случае, — сказал я, — технологии далеко не уводят вас, даже если вы Конги. Они не могли попасть в систему, помните? Сколько бы клавиш они ни нажимали, они не могли найти комбинацию».


«Они вошли».


«Они уговорили их войти. Они приостановили работу технологии и позвонили человеку по телефону».


— Какая-то девушка, не так ли?


— И они уговорили ее отказаться от пароля. Они использовали эту технику достаточно часто, чтобы иметь для нее специальную фразу». Я покопался в памяти и придумал. «Социальная инженерия, вот как они это называли».


— К чему ты клонишь?


— Я покажу тебе, — сказал я.


— Омаха, — сказала Филлис Бингхэм. «Подумать только, было время, когда я заказывала тебе и Элейн билеты в Лондон и Париж. А теперь Омаха?


— Как пали сильные, — сказал я. — Но я не хочу туда. Я просто хочу узнать, делал ли это кто-то еще».


— Ах, — сказала она. — Детективная работа?


"Боюсь, что так."


— А если он пошел туда, ты должен за ним гоняться?


— Я думаю, он ушел и вернулся. Я протянул ей листок бумаги. «Вероятно, вылетел туда в любой из этих дней и вернулся в любой из этих дней».


«От Нью-Йорка до Омахи и…»


«Из Филадельфии».


— Из Филадельфии , — сказала она. «Я как раз собирался угадать, кто летает без пересадок из Нью-Йорка в Омаху, и я знаю, что Западная Америка раньше летала, и я не знаю, летают ли они до сих пор, но не имеет значения, летел ли он из Филадельфии. Но кто летает из Филадельфии в Омаху без пересадок? Она согнула пальцы, нахмурилась и постучала по клавишам. — Никто, — объявила она. «Вы можете добраться туда на самолете USAir через Питтсбург или на самолете Midwest Express через Милуоки. Или «Юнайтед», если вы не против переодеться в «О'Хара». Или любую авиакомпанию, но это самые логичные. Полагаю, вы не знаете, какой авиакомпанией он пользовался?


"Нет."


— А его имя?


«Арнольд Вишняк».


— Ну, если мы его найдем, — сказала она, — мы узнаем, что это он, не так ли? Потому что сколько Арнольдов Вишняков может переехать из Филадельфии в Омаху?»


— Я бы сказал самое большее. Я не думаю, что он использовал бы свое настоящее имя».


— Я его не виню.


— Но, возможно, он сохранил инициалы.


— Что ж, посмотрим. Она стучала по клавишам, периодически закатывая глаза, ожидая ответа машины. «Каждый компьютер быстрее предыдущего, — сказала она, — и они никогда не бывают достаточно быстрыми. Вы получаете так, что вы хотите, чтобы это мгновенно. Более того, вы хотите, чтобы он предоставил вам данные, прежде чем вы даже подумаете об этом».


— То же самое и с людьми.


"Хм? О верно." Она хихикнула. «По крайней мере, компьютеры продолжают улучшаться. Вы видите, что я делаю? Я начинаю с USAir, и спрашиваю, есть ли Вишняк на рейсе 1103 пятого, и нет, а теперь в тот же день спрошу о рейсе 179… Нет. Хорошо, другое свидание - шестое, да? Итак, мы попробуем 1103… Ничего, а теперь попробуем 179. Это правильное число, 179? Так и есть, попробуем. Неа."


«Я не думаю, что он использовал бы свое настоящее имя».


«Я знаю, но я хотел исключить это, потому что с именем я мог получить доступ к записям. Только с инициалами я не могу.


"Ой."


«Позвольте мне попробовать Midwest Express», — сказала она. Она так и сделала, и Юнайтед тоже, и в конце концов покачала головой.


— Вы могли бы попробовать другое имя, — сказал я. «У него был брат, который англизировал фамилию, и Арнольд позаимствовал это имя в прошлом».


Я назвал ей имя, она повторила его и нахмурилась. «Написать по буквам?» Я написал это, и она нажала клавиши. — Мне знакомое имя, — размышляла она. — Где я это недавно слышал?


— Без понятия, — сказал я. «Конечно, есть бейсболист, Дэйв Уинфилд».


Она покачала головой. «После забастовки, — сказала она, — я не обращаю на это никакого внимания. Рейс 1103, пятого. Не повезло там. Рейс 179, тоже пятого…»


Ни на одном из рассматриваемых рейсов ничего нет.


«Есть большая вероятность, что он использовал инициалы», — сказал я. «Но вы не можете получить к нему доступ таким образом. Предположим, вы просто открываете списки пассажиров для каждого из этих рейсов. Ты можешь это сделать?»


« Я не могу».


"Кто может?"


«Наверное, какой-нибудь компьютерный гений. Или кто-нибудь в авиакомпании, у кого есть коды доступа. Она нахмурилась. — Это важно, да?


"Что-то вроде."


Она взяла телефон, полистала Rolodex, набрала номер. Она сказала: «Привет, это Филлис из JMC. Это кто? Джуди? Джуди, у меня есть очень хороший клиент, который оказался детективом. Он занимается этим делом, в котором участвует родитель, не являющийся опекуном… Верно, вы постоянно слышите о подобных вещах. Я знаю, это потрясающе. Они не платят алименты, а потом приходят и похищают детей».


Она объяснила то, что мне нужно было знать. — Он не летал ни на одном из этих рейсов под своим именем, — сказала она, — но детектив считает, что он мог сохранить инициалы. Нет, я понимаю, что это конфиденциально, Джуди. У вас должен быть судебный приказ. Верно." Она сделала гримасу, затем выдавила из себя улыбку. «Послушайте, вы могли бы сделать так много? Не называя мне имени, не могли бы вы посмотреть, есть ли на одном из этих рейсов мужчина-пассажир с инициалами AW? Да, из Филадельфии в Омаху».


Она прикрыла мундштук. — Она не должна этого делать, — сказала она, — но она немного согнется. Думаю, она развелась и не в лучших отношениях со своим бывшим». Она раскрыла мундштук. «Привет, Джуди. Крысы. Совсем никаких, да?»


«Возможно, он заплатил наличными», — сказал я.


Она была быстрой. «Джуди, — сказала она, — он, вероятно, выдумал имя, поэтому, вероятно, заплатил наличными. Если бы ты мог… угу. Ага. Верно, я понимаю.


Она снова прикрыла мундштук. — Она не может этого сделать.


«Не может или не хочет?»


"Не будет. Это против правил, у нее будут проблемы, бла-бла-бла.


TJ сказал: «Вы могли бы это сделать? Если бы у вас были коды доступа?


— А я нет.


— Но она есть.


Она задумалась, пожала плечами и раскрыла мундштук. «Джуди, — сказала она, — меньше всего я хочу, чтобы у тебя были неприятности. Но, ради любопытства, расскажи мне что-нибудь. Эта информация должна быть извлечена? Например, был ли билет куплен наличными или платным? Я имею в виду, предположим, приходит покупатель и платит мне наличными, и… Угу. Я понимаю. Так что любой мог получить к нему доступ. Я имею в виду, что я мог бы получить его сам, если бы у меня были коды доступа, верно? Она схватила ручку, набросала фразу. — Джуди, — сказала она, — ты кукла. Спасибо." Она прервала связь, свирепо ухмыльнулась и торжествующе подняла сжатый кулак. "Да!"


Нам еще предстояло пройти. То, что ей удалось сделать после долгих головоломок и прослушивания клавиш, — это распечатки пассажирских списков рейсов трех упомянутых авиакомпаний из Филадельфии в Омаху и столько же обратных рейсов двумя днями позже. Звездочка рядом с именем указывает на продажу без кредитной карты.


«Наличными или чеком», — объяснила она. «В банке данных нет различий. Кроме того, это только продажи наличными и чеками, сделанные авиакомпанией. Продажи через турагентов просто перечислены таким образом, без указания того, как была произведена оплата. Это не то, что она сказала мне, но если есть способ отделить это, я не могу понять».


"Все в порядке."


"Это? Потому что вы видите имена, закодированные буквой C? Это все клиенты, которые купили свой билет через другую авиакомпанию, вероятно, потому, что их поездка началась с другого сегмента полета у перевозчика-эмитента. Насколько мне известно, они заплатили за билет Зелеными марками».


— Думаю, манифесты — это все, что мне нужно.


"Вы делаете?"


«Если одно и то же имя уезжает и возвращается, это важнее, чем то, как он заплатил за билет».


«Я даже не думал об этом. Давай проверим."


Я собрал листы бумаги. — Я отнял у вас достаточно времени, — сказал я. «Сложная часть сделана. И, говоря о твоем времени, я хочу заплатить за него.


«О, да ладно, — сказала она. — Тебе не обязательно этого делать.


Я сунул деньги ей в руку. — Клиент может себе это позволить, — сказал я.


«Ну…» Она сомкнула пальцы на банкнотах. «На самом деле, это было весело. Однако это не так весело, как заказать для вас и вашей жены круиз по Южным морям. Обязательно позвони мне, когда будешь готов отправиться в какое-нибудь чудесное место».


"Я буду."


— Или даже в Омахе, — сказала она.


«Клиент может себе это позволить», — сказал TJ. — Думал, у нас нет клиента.


«Мы не знаем».


"'Социальная инженерия.' Вы использовали компьютер. Единственное, это был чужой компьютер. И чужие пальцы на клавишах».


— Я полагаю, это один из способов выразить это.


«Давайте посмотрим списки», — сказал он. «Посмотрите, сколько повторений мы получили».


"Г-н. А. Джонсон, — сказал я. «Летели Midwest Express из Филадельфии в Омаху пятого числа, пересаживаясь в Милуоки. Он улетел обратно в Филадельфию утром седьмого. Оплата наличными или чеком. Думаю, это наличные.


— Ты думаешь, это он.


"Я делаю."


«Целое множество людей по имени Джонсон. Прямо там, со Смитом и Джонсом.


"Это правда."


«Кордин Филлис, вы должны предъявить удостоверение личности, чтобы сесть в самолет».


«Они ужесточили все меры безопасности».


«Если вы террорист, — сказал он, — они хотят убедиться, что это действительно вы. Они, вероятно, делают то же самое, когда вы покупаете билет, если вы платите наличными. Попроси удостоверение личности».


Я кивнул. «То же самое с чеком, но тогда они всегда требуют удостоверение личности для чека. Конечно, получить удостоверение личности не так уж сложно».


«Храните прямо на Двойке, печатайте всякую хрень. Студенческий билет, карты шерифа. На копа это не произвело бы особого впечатления, но ты будешь слишком пристально на это смотреть, если окажешься за стойкой авиакомпании?


«Особенно, если покупатель — состоятельный белый мужчина средних лет в костюме Brooks Brothers».


«Правый фронт поможет вам пройти», — согласился он.


— А удостоверение личности могло быть законным, — сказал я. — Может, у него был клиент по имени Джонсон, может, он прицепился к водительскому удостоверению какого-нибудь бедолаги, которому оно не понадобится, пока он сидит в Грин-Хейвене.


Он почесал голову. «Мы узнали имя чувака, который однажды прилетел в Омаху и вернулся через пару дней. У нас есть что-нибудь еще?»


— Еще нет, — сказал я.


— Я рад, что вы его привели, — сказал Джо Даркин. «Это та самая депрессия, которую мы искали повсюду. Я задам ему несколько вопросов, как только вспомню, куда положил свой резиновый шланг.


«Спорим, я знаю, где он находится», сказал TJ. — Хочешь, я помогу тебе его найти.


Даркин усмехнулся и ткнул его в руку. — Что ты здесь делаешь с моим другом? — спросил он. «Почему ты не торгуешь наркотиками на улице и не грабишь людей?»


"Мой выходной."


— А я-то думал, что вы, ребята, посвятили себя. Семь дней в неделю, пятьдесят две недели в году, успокаивая эмоциональную боль публики. Оказывается, ты держишься так же, как и все остальные.


«Черт возьми, да», сказал TJ. «Я не хотел ничего делать, кроме как все время работать, я присоединяюсь к полиции».


— Скажи это еще раз для меня, хорошо? Полиз.


«Полиз».


«Господи, я люблю, когда ты говоришь грязно. Мэтт, я не знаю, что навело меня на эту мысль, но почему-то я думаю, что ты здесь не просто так.


Мы были в комнате отделения в Северном Мидтауне, на Западной Пятьдесят четвертой улице. Я сел на стул и объяснил, чего хочу, а Ти Джей подошел к доске и пролистал пачку листовок «Разыскивается».


— Когда ты найдешь одну с твоей фотографией, — посоветовал ему Джо, — принеси ее, и я попрошу тебя поставить мне на ней автограф. Мэтт, дай мне посмотреть, правильно ли я понял. Вы хотите, чтобы я позвонил в полицию Омахи и попросил их проверить гостиничные записи на предмет какого-то почтового индекса по имени Джонсон.


— Буду признателен, — сказал я.


«Вы бы оценили это. Осязаемым образом, как вы полагаете?


"Заметный. Да, я полагаю, я…


— Мне нравится это слово, — сказал он. "Заметный. Это означает, что вы можете прикоснуться к нему. Вы протягиваете руку, и это там. Что вызывает вопрос. Почему бы тебе не протянуть руку и не коснуться кого-нибудь?»


"Простите?"


— Ты знаешь отель, да? Хилтон?


«Вот с чего начать. Я не уверен, что он останавливался там, но…


— Но ты начнешь с этого. Почему нет? Воспользуйтесь их восьмисотым номером, и звонок будет бесплатным. Не могу превзойти это по сделке».


— Я звонил, — сказал я. — Я никуда не попал.


— Вы называете себя офицером полиции?


«Это незаконно». Он взглянул на меня. — Возможно, у меня сложилось такое впечатление, — признал я. «Это не пошло мне на пользу».


— С каких это пор вы стали неспособны звонить в отель и выуживать хоть какую-то информацию у портье? Он посмотрел на лист бумаги перед собой. — Омаха, — сказал он. — Что, черт возьми, случилось в Омахе? Он посмотрел на меня. — Иисусе Христе, — сказал он.


«Не Он лично, — вставил ТиДжей, — а этот чувак, который сказал, что был очень близок с Ним».


«Парень, делающий аборт. Как его звали?"


«Как быстро мы забываем».


«Розуэлл Берри. Уилл поймал его прямо в номере отеля, не так ли? Я забыл, какой отель, но почему-то мне подсказывает, что это был Хилтон?


— Почему?


— У вас есть основания полагать, что наш мальчик Уилл — парень по имени Джонсон?


— Возможно, он использовал это имя.


— Неудивительно, что Хилтон ничего тебе не сказал. Вы не были бы первым звонившим, пытающимся что-то от них получить. Все таблоиды, охраняющие право публики знать. Должно быть, полиция Омахи захлопнула крышку.


— Это мое предположение.


«Вы знаете, сколько детективов работает над Уиллом? Я не могу назвать вам число, но я точно знаю, что я не один из них. Как я могу оправдать то, что сую свой нос?»


— Может быть, это не имеет никакого отношения к Уиллу, — сказал я. — Может быть, это просто расследование подозреваемого в грабеже, который совершил серию ограблений в этом участке и, возможно, скрылся в Омахе.


— Где у него есть родственники. Но вместо того, чтобы остаться с ними, мы думаем, что он отсиживался в Хилтоне. Мы знаем даты и имя, которое он использовал. Это какая-то история, Мэтт.


«Возможно, вам не придется об этом говорить», — сказал я. — Вы детектив полиции Нью-Йорка, и у вас есть вопрос, на который легко ответить. Почему они должны доставлять тебе неприятности?»


«Люди никогда не нуждались в причине в прошлом». Он поднял трубку. «Вот вопрос, на который нелегко ответить. Какого черта я это делаю?»


— Аллен В. Джонсон, — сказал он. «Это Аллен с двумя буквами «Л» и буквой «Е». Я не знаю, что означает буква «W». Я не думаю, что это означает Уилла.


— Я не уверен, что это что-то значит.


«Останавливались на две ночи и платили наличными. На самом деле копы из Омахи проверили всех, кто остановился в отеле, в рамках расследования убийства Берри. Кто-нибудь платил наличными, это был красный флаг. Так что мистер Аллен Джонсон определенно привлек их внимание».


— У них была возможность поговорить с ним?


— Он уже выписался. Никогда не пользовался телефоном и ничего не заряжал в своей комнате».


— Не думаю, что у них есть его описание.


«Да, у них есть действительно полезный. Он был мужчиной и был одет в костюм».


«Сужает его».


— Он выписался после того, как Уилл забрал Берри с вешалкой, но до того, как тело было обнаружено. Так зачем еще раз смотреть на него?


«Он заплатил наличными».


Он покачал головой. «Нет, когда он регистрировался. Он дал им кредитную карту, и они получили квитанцию. Затем, когда он проверил, он дал им наличные деньги. Видимо это обычное дело. Карта упрощает регистрацию, но у вас есть причины расплачиваться наличными. Может быть, карта исчерпана, или, может быть, вы не хотите, чтобы счет появился в вашем доме, потому что вы не хотите, чтобы ваша жена знала, что вы были в Хилтоне и трахались со своей секретаршей.


— А когда вы платите наличными…


«Они рвут бланк, на котором сделали отпечаток. Таким образом, никто никогда не узнает, является ли карта фальшивой, потому что они не управляют ею компанией-эмитентом кредитных карт, пока вы не расплатитесь».


«Итак, мы знаем, что у него была кредитная карта, — сказал я, — вне зависимости от того, была она хорошей или нет. И у него было удостоверение личности с фотографией на то же имя».


"Я что-то пропустил? Откуда мы это знаем?"


«Он должен был показать это, чтобы сесть в самолет».


«Если бы у него была кредитная карта для резерва, — сказал он, — другая могла бы быть чем угодно, если бы на ней была его фотография. В одном из тех кусков дерьма, что печатают для вас на Сорок второй улице, говорится, что вы учитесь в Школе Хард Нокса.


— Как я уже сказал, — пробормотал ТиДжей.


— Расскажите мне об этом парне, — сказал Джо. — С тех пор, как ты привлек мое внимание. Как вы к нему попали?


«Из записей авиакомпании».


«От Нью-Йорка до Омахи?»


«От Филадельфии до Омахи».


«Откуда взялась Филадельфия?»


«Я думаю, квакеры уладили это».


"Я имею в виду-"


«Это слишком сложно, чтобы вдаваться в подробности, — сказал я, — но я искал человека, который летал из Филадельфии в Омаху и обратно. Он соответствует временным рамкам».


— Ты имеешь в виду, что он ушел до того, как Берри убили, а потом вернулся?


«Это было немного более плотно, чем это».


"Ага. Кто он, ты хочешь мне это сказать?


— Просто имя, — сказал я. «И лицо, если он показал удостоверение личности с фотографией, но я не видел лица».


— Он просто мужчина в костюме, каким его запомнила девушка в отеле.


"Верно."


— Помоги мне, Мэтт. Что у тебя есть такого, что я должен кому-то передать?


— У меня ничего нет.


— Если Уилл будет бегать вокруг в поисках свежих имен для своего списка…


— Уилл на пенсии, — сказал я.


"О верно. Мы получили его слово для этого, не так ли?


— И с тех пор от него не было слышно ни звука.


«Из-за чего департамент выглядит довольно глупо, тратя силы и ресурсы на погоню за преступником, который больше не представляет опасности для общества. Как это твое дело? Кто ваш клиент?


— Это конфиденциально.


«О, да ладно. Не дай мне это дерьмо».


— На самом деле, это привилегия. Я работаю на адвоката».


«Господи, я впечатлен. Подождите минутку, оно возвращается ко мне. Разве ты не работал на последнюю жертву? Уитфилд?


"Вот так. Я мало что делал, я консультировал его по вопросам безопасности и направил его к Уолли Донну в Reliable».


— Что пошло ему на пользу.


— Я думаю, они сделали все, что могли.


— Думаю, да.


— Уитфилд нанял меня в качестве следователя, — сказал я. — Не то чтобы мне было что исследовать.


— И ты все еще в этом? Это адвокат, на которого вы работаете? Ты что, выставляешь счет за поместье?


— Он заплатил мне гонорар.


— И это касается того, чем ты сейчас занимаешься?


— Придется.


— Что у тебя есть, Мэтт?


«Все, что у меня есть, это Аллен Джонсон, и я рассказал вам, как я его заполучил».


— Зачем ты проверял эти рейсы?


"Предчувствие."


"Да правильно. Знаешь, что я делаю, когда у меня появляется предчувствие?


— Ставишь на кучу?


Он покачал головой. «Я покупаю лотерейный билет, — сказал он, — и еще ни разу не выиграл, что показывает, насколько сильны мои предчувствия. Можно подумать, я научусь.


«Все, что нужно, — это доллар и мечта».


— Это цепляет, — сказал он. «Я должен помнить это. Теперь, если нет ничего другого…


"Фактически…"


«Лучше бы это было хорошо».


«Я просто подумал, — сказал я, — что было бы интересно узнать, покупал ли когда-нибудь Аллен У. Джонсон цианид».


Он долго молчал, размышляя. Затем он сказал: «Должно быть, кто-то проверил записи, когда Уитфилда убили. Особенно после того, как вскрытие показало, что он неизлечим, и были все эти предположения, что он покончил с собой. Но последнее письмо Уилла перечеркнуло эту мысль.


«Доказано, что он убил Уитфилда».


"Ага. Там даже упоминался цианид, если я правильно помню. Цианид должен был откуда-то появиться, не так ли? Он пахнет миндалем, но из миндаля его не сделаешь, не так ли?


«Я думаю, что из персиковых косточек можно извлекать мельчайшие количества, — сказал я, — но почему-то я не думаю, что Уилл получил их таким образом».


— А если он купил его там, где вы должны были расписаться и предъявить удостоверение личности…


«Может быть, он зарегистрировался как Аллен Джонсон».


Он задумался, выпрямился на своем месте. Он сказал: «Знаешь что? Я думаю, тебе следует выяснить, кто отвечает за расследование Уилла и его странных поступков, и попросить его найти это для тебя. Ты славный малый, производишь хорошее первое впечатление, а сто лет назад сам работал на работе. Я уверен, что они будут рады сотрудничать с вами».


«Я просто не хотел бы мешать вам получить признание».


— Кредит, — сказал он тяжело. — Так ты помнишь это со времен службы в полиции? Это то, что вы получали за вмешательство в чужое дело? Кредит?»


— Немного по-другому, когда дело застопорилось.


"Вот этот? Его можно остановить шестью различными способами, у него может быть разряженный аккумулятор и четыре спущенных колеса, и он по-прежнему высококлассный и высокоприоритетный. Вы видели Марти Макгроу сегодня утром?


«В последний раз я видел его примерно во время последнего письма Уилла».


«Я не имею в виду его, я имею в виду его колонку. Ты читал это сегодня? У меня не было. «Он был чем-то взволнован, и я даже не могу вспомнить, что это было. Последняя строка колонки: «Где Уилл теперь, когда он нам нужен?»


«Он этого не писал».


«Черт возьми, он этого не сделал. Подожди минутку, где-то здесь должна быть копия «Новостей». Он вернулся с бумагой. «У меня не было этого слово в слово, но вот как это складывается. Вот, прочтите сами».


Я посмотрел туда, куда он указывал, и прочитал последний абзац вслух. «Вы ловите себя на мысли, что думаете об одном недавнем анонимном авторе писем и говорите о нем то, что некоторые несмешные люди говорили о Ли Харви Освальде. Где он теперь, когда он нам нужен?»


"Что я тебе сказал?"


«Не могу поверить, что он это написал».


"Почему бы и нет? Он написал первое, сказав, что Ричи Воллмер непригоден для жизни. К чему, надо сказать, было трудно придраться. Но двигатель Уилла точно заработал.


14


К тому времени, как мы выбрались оттуда, Ти-Джей снова был голоден, и я понял, что с завтрака не ел ничего, кроме кофе. Мы нашли пиццерию со столами, и я принесла нам пару сицилийских ломтиков.


«Я был в одном месте, — сказал он, — у них была пицца с фруктами. Вы когда-нибудь слышали об этом?


— Я слышал об этом.


— А ты никогда не пробовал?


«Мне это никогда не казалось хорошей идеей».


— Я тоже, — сказал он. — Там был ананас и еще что-то, но я не помню что. Но это были не персики. Это было прямо, что ты говорил раньше? В персиковых косточках действительно есть цианид?


«Следы его».


«Сколько из них ты должен съесть, прежде чем покончить с собой?»


— Тебе не обязательно есть их, прежде чем убить себя. Просто засунь себе в рот пистолет и…


— Ты знаешь, что я имею в виду, Дин. Ты не мог отравить кого-то косточками персика, потому что он откусит один кусочек, скривится и выплюнет. Но может ли кто-нибудь, собирающийся совершить самоубийство, подавить их достаточно, чтобы выполнить работу?


— Понятия не имею, — сказал я. «Конечно, если бы у нас был компьютер, я уверен, вы могли бы узнать это в мгновение ока».


— Ты прав, ты знаешь. Все, что вам нужно сделать, это опубликовать вопрос в Интернете, и какой-нибудь дурак пришлет вам ответ по электронной почте. Как мы узнаем, купил ли Джонсон цианид?»


«Мы подождем».


"Для чего?"


«Для Джо Деркина, чтобы он сделал телефонный звонок».


— Чего он только что сказал, что не собирается делать.


"Это то, что он сказал."


— Сказал так, как будто имел в виду тоже самое.


Я кивнул. — Но это останется у него в памяти, — сказал я. — А завтра или послезавтра он возьмет трубку.


-- А если нет?


«Я не уверен, что это имеет значение. Я знаю, что произошло. Мне нужно было бы сопоставить еще пару вещей, чтобы доказать это, но я даже не знаю, хочу ли я это делать».


"Почему это?"


— Потому что я не уверен, что вижу в этом смысл.


«Самая большая история за весь год», — сказал он. «Человек продает газеты, даже если он ничего не делает».


— Где он сейчас, когда он нам нужен?


«Весь город затаил дыхание, хочет знать, что он собирается делать дальше. Скажи, что он на пенсии, но, может быть, он ждет своего часа. Все ждут его следующего шага, гадая, какое имя будет следующим в его списке.


— Но мы-то знаем лучше.


«Когда ты узнаешь правду, — сказал он, — разве ты не должен кому-то говорить? Разве не это и есть детектив, узнать правду и рассказать кому-нибудь?


"Не всегда. Иногда нужно узнать правду и сохранить ее при себе».


Он подумал об этом. «Будь настоящей большой историей, — сказал он.


— Думаю, да.


«История года, как бы они это назвали».


«Каждый месяц выходит очередная история года, — сказал я, — и каждый год — история десятилетия и испытание века. Одна вещь, о которой нам никогда не придется беспокоиться, — это нехватка шумихи. Но ты прав, это будет большая история.


«Пусть ваше имя во всех газетах».


«И мое лицо перед множеством телекамер, если я захочу. Или даже если бы я этого не сделал. Это почти достаточная причина, чтобы сохранить эту историю в тайне.


— Из-за твоей застенчивости.


«Я бы просто держался подальше от центра внимания. Я не возражаю против того, чтобы время от времени мое имя упоминалось в газетах. Это привлекает клиентов, и хотя я не обязательно хочу больше бизнеса, приятно иметь возможность выбирать. Но это не было бы небольшой рекламой. Это был бы цирк, и нет, я бы не хотел быть дрессированным тюленем в центре ринга».


«Значит, секрет Уилла будет в безопасности, — размышлял он, — просто потому, что ты не хочешь идти на «Джеральдо».


«Я мог бы уклониться от большей части публичности. Я мог бы скормить это Джо и позволить ему прошептать это в нужные уши. Он найдет способ сделать так, чтобы другие люди получили признание. Это, вероятно, то, что я сделаю, если я что-нибудь сделаю.


— Но ты, может быть, и не так много делаешь.


«Может, и нет».


"Почему?"


«Потому что он спящий пес, — сказал я, — и, может быть, будет приличнее оставить его лежать».


— Как ты собираешься решить?


«Разговаривая с людьми».


— Как сейчас?


— Точно так же, как мы делаем сейчас, — сказал я. «Это часть процесса».


— Рад, что помог.


— Я пойду домой и поговорю с Элейн, — сказал я, — а позже я поговорю об этом на собрании. Я не буду конкретизировать, и никто не поймет, о чем я говорю, но это поможет мне прояснить мои собственные мысли по этому вопросу. А потом есть еще кое-кто, с кем я, думаю, поговорю об этом».


"Это кто?"


— Адвокат, которого я знаю.


Он кивнул. «Кажется, никто ничего не делает, пока не обсудит это с адвокатом».


Мы с Элейн ужинали в «Пэрис-Грин» на Девятой авеню, и наша беседа велась на одну тему — от закуски из грибов портобелло до капучино. Я проводил ее обратно в Вандомский парк и продолжил движение по Девятой улице до собора Святого Павла. Я опоздал на десять минут и устроился в кресле как раз в тот момент, когда оратор дошел до того места в рассказе, где он впервые выпил. Я скучала по истории его неблагополучной семьи, но, вероятно, могла бы обойтись и без того, чтобы слушать ее.


Во время перерыва я налил себе кофе и поболтал с парой человек, а когда собрание возобновилось, я поднял руку и заговорил о необходимости принять решение. Я был удивительно расплывчат, и никто не мог понять, к чему я клоню, но это не необычно для акций АА. Я говорил о том, что у меня на уме, а затем дизайнер телевизора говорил о том, едет ли он домой в Гринвилл на День Благодарения, а затем женщина говорила о свидании с мужчиной, который пил безалкогольное пиво, и о том, как все это сделало номер на ее голове.


После того, как мы сложили стулья, я прошел с друзьями до самого Пламени, но отклонил приглашение присоединиться к ним за кофе, сославшись на предыдущую помолвку. Я направился к Columbus Circle и поехал на местном автобусе IRT в центр города до Christopher Street. К 10:30 я стоял на крыльце Коммерс-стрит и стучал дверным молотком в форме головы льва.


Торговая улица находится в двух кварталах от проторенной дороги, и ее бывает трудно найти. Я провел достаточно времени в Шестом участке, так что я все еще знал дорогу в Деревне, и у меня была возможность добраться до этого конкретного квартала несколько раз за последние пару лет. Однажды мы с Элейн попали на спектакль в театре Черри-Лейн, что через дорогу. Другие мои визиты, как и этот, были в городском доме Рэя Грулиова.


Мне не пришлось долго задерживаться на его крыльце. Он распахнул дверь и жестом пригласил меня внутрь, его лицо сияло улыбкой, которая была его самой обаятельной чертой. Это была улыбка, говорящая, что мир — это великая космическая шутка, и ты и он — единственные, кто в ней участвует.


— Мэтт, — сказал он и хлопнул меня по плечу. «Есть свежий кофе. Заинтересованы?»


"Почему бы и нет?"


Кофе был крепким, насыщенным и темным, миры далеки от горькой тины, которую я пил из пенопластовой чашки в подвале церкви Святого Павла. Я так и сказал, и он просиял. «Когда я иду в больницу Святого Луки, — сказал он, — я беру свой собственный кофе в термосе. Мой спонсор говорит, что это мой способ дистанцироваться от группы. Я говорю, что это скорее вопрос дистанцирования от приступа гастрита. Каково ваше мнение?"


"Я согласен с вами обоими."


«Вечный дипломат. В настоящее время. Что привело вас сюда, кроме соблазна моего самого превосходного кофе?


«В последний раз, когда мы разговаривали, — сказал я, — вы защищали Адриана Уитфилда от обвинения в самоубийстве. Ты помнишь?"


«Ярко. И вскоре после этого Уилл был достаточно любезен, чтобы отправить письмо, подтверждающее мои утверждения, требуя кредита».


Я сделал еще глоток кофе. Это было действительно что-то особенное.


Я сказал: «Адриан покончил с собой. Он написал письмо. Он написал все эти письма, он убил всех этих людей. Он был Уиллом.


15


— Это могло быть убийство, — сказал я, — даже если бы я не мог понять, как Уиллу удалось это провернуть. Предположим, у него есть свои способы, предположим, что он может взобраться на стену здания и проникнуть через окно, или открыть дверь и отключить систему охранной сигнализации, а затем перезагрузить ее. Однако это была настоящая головоломка в запертой комнате, как ни крути.


— Но если это было самоубийство, черт возьми, что может быть проще, чем отравить собственное виски? Он мог бы сделать это, когда бы у него оставалось несколько минут наедине, и это давало ему массу возможностей. Просто откройте бутылку, всыпьте кристаллы цианида и закройте крышку».


«И обязательно не пейте из этой конкретной бутылки, пока не будете готовы сесть на автобус».


— Верно, — сказал я. — Но мы вернулись к пунктам, которые вы поднимали ранее. Зачем при отсутствии каких-либо финансовых мотивов прилагать все усилия, чтобы самоубийство выглядело как убийство? И, помимо мотивов, зачем заворачивать это в головоломку с запертой комнатой? Зачем делать это похожим на невозможное убийство?»


"Почему?"


«Чтобы Уилл получил признание и хорошо выглядел в процессе. Это будет последнее ура Уилла. Почему бы не сделать это хорошо и выйти на ура?»


Он задумался, медленно кивнул. — Имеет смысл, если он Уилл. Но только если он Уилл.


"Предоставленный."


«Итак, как ты получил эту роль? Потому что, если это всего лишь гипотеза, которую ты выдумал, потому что это единственный способ разобраться в убийстве в запертой комнате, которое должно быть самоубийством…


"Это не. Есть еще кое-что, что вызвало у меня подозрения».


"Ой?"


«В ту первую ночь в его квартире, — сказал я, — у него не было выпивки в дыхании».


— Ну, ради Христа, — сказал он. — Почему ты не сказал об этом раньше? Господи, я удивлен, что ты не арестовал этого сукина сына прямо здесь и сейчас.


Но он слушал, не перебивая, пока я объяснял свои воспоминания о том первом посещении квартиры Уитфилда на Парк-авеню. «Он всегда говорил, что пил, когда не пил», — объяснил я. «Теперь, какого черта ему лгать о чем-то подобном? Он не был пьяницей и не утверждал, что сильно пьет, но пил, и даже выпивал у меня на глазах. Так зачем уловки, зачем притворяться, что выпили пару стаканчиков ранее вечером?


«Мне не нужно было отвечать на этот вопрос, чтобы сделать вывод, что он солгал мне, и я не думал, что он сделает это без причины. Что же дала ложь? Это подчеркивало его заявление о том, что он действительно был потрясен угрозой Уилла. Что он говорил, правда? Что-то вроде: «Я искренне и справедливо напуган, на самом деле я так напуган, что сегодня я уже выпил пару рюмок, а теперь собираюсь выпить еще одну, и вы можете стоять там и смотри, как я это делаю».


«Почему он хочет, чтобы я думал, что он напуган? Я ломал голову над этим. Я пришел к выводу, что единственная причина, по которой он изо всех сил пытался впечатлить меня своим страхом, заключалась в том, что его не существовало. Вот почему ему пришлось солгать об этом. Он хотел, чтобы я думал, что он боится, потому что это не так».


"Зачем беспокоиться? Разве вы не предположили бы, что он испугался, получив метку смерти от какого-то клоуна, который был на пике популярности? Никто бы не согласился?


— Можно подумать, — сказал я, — но он знал то, чего не знал я. Он знал, что не боится, и знал, что ему нечего бояться».


— Потому что Уилл не мог причинить ему вреда.


— Нет, если бы он был Уиллом.


Он нахмурился. «Это довольно большой скачок логики, не так ли? Он притворяется, что боится, значит, он не боится, значит, ему нечего бояться. Следовательно, он Уилл, главный преступник и многократный убийца. Я мало что помню из уроков логики для первокурсников, но мне кажется, что в мази есть изъян».


— Недостаток мази?


«Мазь, поленницу. Может быть, он не боится, потому что у него неизлечимый рак, и он считает, что Уилл просто делает ему одолжение.


— Я думал об этом.


«И, поскольку он держит свою болезнь в секрете от мира, он притворяется невинным, чтобы вы не задавались вопросом, почему его не больше расстраивает то, что он станет следующим заголовком Уилла».


— Я тоже об этом подумал.


"А также?"


«Я должен был признать, что это возможно, — сказал я, — но это просто не звучало правдой. Мотив для уловки казался довольно слабым. Так что, если я не думал, что он боится? Я бы просто считал его стоиком. Но если то, что он хотел скрыть, было тем фактом, что он был Уиллом, что ж, вы можете понять, почему он был тронут, чтобы сохранить это в секрете.


— Куда ты ушел оттуда?


— Я посмотрел на первое убийство.


«Ричи Воллмер».


«Ричи Воллмер. Клиент Адриана, теперь свободен сделать это снова.


— Любой бы отделался от Ричи, Мэтт. Это не Адриан делал. Дело штата развалилось, когда женщина Нигли повесилась. Дело не в том, что Адриан передал ей веревку.


"Нет."


— Думаешь, он чувствовал себя ответственным?


«Я бы не стал заходить так далеко. Я думаю, что он воспринял освобождение Ричи как грубую ошибку правосудия, и я думаю, что он прочитал колонку Марти МакГроу и пришел к выводу, что Марти был прав. Мир был бы лучше без Ричи».


«Сколько людей читают эту колонку? И какая часть из них не нашла в нем ничего, против чего можно было бы возразить?»


«Очень много людей читали это, — сказал я, — и большинство из них, скорее всего, согласились с этим. У Адриана было то, чего не хватало большинству из нас. На самом деле две вещи. Он сыграл роль в маленьком танце Ричи по залам правосудия и, вероятно, смог бы найти способ почувствовать хоть какую-то ответственность за результат. Может быть, он упустил шанс заставить Ричи умолять».


«Хорошо, это спекулятивно, но я позволю это. Ты сказал две вещи. Что еще?


— У него был доступ.


— Чему, тупому орудию, которым он его ударил? Или веревку, на которой он повесил его на дереве?


«К Ричи. Подумай об этом, Рэй. Вот сукин сын, которого поймали мертвым за убийство детей, и он гуляет, так что теперь он на свободе, но он изгой, грёбаный моральный прокаженный. А вы — Уилл, общественный деятель, решивший вершить суровое правосудие. Что ты делаешь, ищешь его в телефонной книге? Позвони ему, скажи, что хочешь поговорить с ним о преимуществах инвестирования в безналоговые муни?


— Но Адриан знал, где его найти.


«Конечно, он знал. Он был его адвокатом. И как вы думаете, Ричи отказался бы от встречи с ним? Или быть настороже?


«Никогда нельзя предсказать, что сделает клиент, — сказал он. «Ты следующий член их семьи во время суда, а потом он заканчивается оправдательным приговором, и они не хотят тебя знать. Раньше я думал, что это неблагодарность. Затем на какое-то время я решил, что это связано с желанием оставить опыт позади».


"И сейчас?"


«Теперь я вернулся к неблагодарности. Бог знает, что этого много вокруг». Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы за головой. — Допустим, вы правы, — сказал он, — и у Адриана был доступ. Он мог бы позвонить Ричи, и Ричи встретил бы его».


— И не будь настороже.


— И не будь настороже. Адриану не пришлось бы появляться на его пороге, переодевшись двенадцатилетней девочкой. У вас есть что-нибудь, кроме предположений, чтобы связать их двоих вместе?


«У копов может быть достаточно людей, чтобы найти свидетеля, который видел их двоих вместе», — сказал я. «Я даже не пытался. То, что я искал, было противоположным, доказательством того, что Адриан был где-то еще, когда Ричи был убит».


— В суде или за городом, например.


— Все, что даст ему алиби. Я проверил его настольный календарь и табель учета рабочего времени в офисе. Я не могу доказать, что у него не было алиби, потому что его не было рядом, чтобы ответить на вопросы, но я не смог найти ничего, чтобы установить для него алиби».


«А как насчет остальных? Пэтси Салерно была следующей. Еще один выдающийся клиент?


«Адриан никогда не представлял его интересы. Но несколько лет назад у него был один из солдат Пэтси в качестве клиента.


"Так?"


«Возможно, это дало ему шанс испытать сильную неприязнь к этому человеку. Я не знаю. Может быть, у него остался контакт в кругу Пэтси, кто-то, кто мог проболтаться, где Пэтси собирается обедать и когда.


— Чтобы Адриан мог добраться туда первым и спрятаться в туалете. Он покачал головой. «Трудно представить, как он вообще туда входит, этот парень Осы гоняется по Артур-авеню за тарелкой зити и баклажанами. И как он прячется в банке, и как он может быть уверен, что Пэтси откликнется на зов природы? Я допускаю, что Пэтси был в том возрасте, когда вы не ожидали бы, что он будет проводить слишком много часов между визитами в банку, но вы все равно могли бы провести долгое время в ожидании. И Адриан был не из тех парней, которые бы сливались с ними».


— Еще предположения, — сказал я.


"Вперед, продолжать."


«Может быть, он не пытался слиться с остальными. Может быть, он использовал то, кем он был, вместо того, чтобы пытаться скрыть это. Может быть, он выслушал Пэтси и устроил сверхсекретную встречу.


— Под каким предлогом?


«Предатель в рядах Пэтси. Утечка в прокуратуре США. Сообщение от кого-то высокопоставленного в одном из других преступных кланов. Кто знает, что он придумал? У Пэтси не было причин для подозрений. Единственная проволока, о которой он будет беспокоиться, это та, которую вы носите, а не та, что висит на шее».


«Он мог даже позволить Пэтси выбрать время и место», — сказал Рэй. «Я прослежу, чтобы задняя дверь была открыта для вас. Проскользните внутрь, и ванная будет по коридору справа».


— Я даже не знаю, есть ли там черный ход, — сказал я, — но так или иначе он позволил бы Пэтси устроить встречу. И он позаботится о том, чтобы Пэтси никому об этом не рассказала.


— Значит, его личность дает ему доступ. Так же, как и с Ричи.


«Мне кажется, это лучший способ для него действовать».


Он кивнул. «Когда вы думаете об Уилле, — сказал он, — вы представляете себе какого-то ниндзя, невидимо скользящего по улицам города. Но лучшим плащом-невидимкой может быть костюм-тройка. Полагаю, вы искали для него алиби в связи с убийством Салерно? И я не думаю, что он ловил рыбу нахлыстом в Монтане?


«Насколько я могу судить, он был прямо здесь, в Нью-Йорке».


«Как и восемь миллионов других людей, — сказал он, — и я не вижу, чтобы вы обвиняли их в убийстве. А как же Джулиан Рашид? Как Адриан собирался проникнуть в комплекс в Сент-Олбансе?


— Не знаю, — признался я. — Может быть, он работал над планом, как выманить Рашида. Я знаю, что его не было там, когда убили Рашида. Он провел вечер с, — я проверил свой блокнот, — с Генри Бергашем и ДеВиттом Палмером.


«Судья и президент колледжа? Я бы сказал, чертовски жаль, что кардинал не смог присоединиться к ним. Не думаю, что все трое оказались в кожаном баре на Вест-стрит.


— Ужин в «Крист Селла», места в пятом ряду на новую пьесу Стоппарда, а потом выпивка в «Эджин-корт». Отметка в его календаре, подкрепленная квитанцией по кредитной карте и корешком от билета.


«Это просто прекрасно», — сказал он. — Вам удалось найти ему надежное алиби на одно убийство, которого Уилл не совершал.


"Я знаю."


— Думаешь, он это так устроил? Он знал, что Сципион собирается это сделать, и позаботился о том, чтобы тот прикрылся?


— Я думаю, это было совпадение.


— Потому что вряд ли это уличает в наличии алиби.


"Нет."


— Не больше, чем изобличает отсутствие алиби по поводу двух других убийств.


"Истинный."


— Но мы пропустили одного, не так ли? Парень с абортами. Вот только ему бы не хотелось, чтобы его так называли, не так ли? Я уверен, что он предпочел бы, чтобы его называли противником абортов».


— Защитник нерожденных, — сказал я.


«Розуэлл Берри. Убит не здесь, в мерзком старом Нью-Йорке, а на другом конце страны, в столице телемаркетинга Америки».


— Омаха?


— Ты не знал этого об Омахе? Всякий раз, когда по кабельному каналу транслируется реклама, по номеру 24 часа в восемьсот вы можете заказать компакт-диск Vegematic Pocket Fisherman с лучшими хитами Роджера Уиттакера, в девяти случаях из десяти человек, который принимает ваш заказ, сидит в офисе в Омахе. Было ли у Адриана алиби, когда Берри убили?


"Да, он сделал."


Его брови поднялись. "Действительно? Это рушит всю вашу теорию, не так ли?


— Нет, — сказал я, — это самая близкая к неопровержимой улике, и она достаточно веская, чтобы привести меня сюда сегодня вечером. Видишь ли, у Эдриана было алиби насчет убийства Берри. И в нем полно дыр».


— Он уехал в Филадельфию, — сказал я. «Ехал туда и обратно на «Метролайнере», зарезервировал место в клубном вагоне в обе стороны. Оплатил билет со своей карты American Express».


— Где он остановился в Филадельфии?


«В «Шератоне» рядом с Индепенденс-холлом. Он был там три ночи и снова использовал свою карту Amex».


— А тем временем в Омахе убивали Розуэлла Берри.


"Вот так."


-- Что это, две тысячи миль отсюда?


"Более менее."


— Не заставляй меня копать, — сказал он. «Похоже, это очищает Адриана. Как это связано с ним?»


— Вот что, я думаю, он сделал, — сказал я. «Я думаю, что он поехал в Филадельфию, зарегистрировался в отеле и распаковал сумку. Затем, я думаю, он взял свой портфель и поймал такси до аэропорта, где заплатил наличными и предъявил удостоверение личности на имя А. Джонсона. Он прилетел в Омаху через Милуоки на Midwest Express. Он зарегистрировался в отеле Hilton как Аллен Джонсон, предъявив кредитную карту на это имя при регистрации, но заплатив наличными при выходе. У него было достаточно времени, чтобы убить Берри, и он успел выбраться до того, как тело было найдено.


— И улетел обратно в Филадельфию, — сказал Рэй. «И собрал чемодан, оплатил счет за гостиницу и сел в поезд».


"Верно."


— И у вас нет ничего, что указывало бы на то, что он находился в Филадельфии в то время, когда наш мистер Джонсон либо находился в Омахе, либо направлялся в нее.


— Ничего, — сказал я. «Никаких телефонных звонков по его гостиничному счету, никакой оплаты за питание, вообще ничего, что подтверждало бы его присутствие в городе, за исключением того, что он платил за номер в гостинице».


«Я не думаю, что была горничная, которая помнила бы, спали ли в кровати».


«Так долго после свершившегося факта? Единственный способ, которым она помнила бы это, если бы она спала в нем с ним.


«Мэтт, почему он поехал в Филадельфию? Вы скажете, чтобы создать алиби, я это понимаю, но какова была его явная цель?


— Очевидно, для того, чтобы записаться на какие-то встречи. Четыре или пять из них были перечислены в его настольном календаре».


"Ой?"


«Времена и фамилии. Я не думаю, что это были настоящие встречи. Я думаю, что они были там для шоу. Я сверил имена с его Rolodex и не смог их найти. Более того, я проверил его телефонные счета, дома и в офисе. Единственный звонок в Филадельфию, который соответствовал временным рамкам, был тот, который он сделал в «Шератон», чтобы забронировать номер».


Он подумал об этом. «Предположим, он встречался с кем-то в Филадельфии. Замужняя женщина. Он звонит ей из телефона-автомата, потому что…


— Потому что ее муж может проверить телефонные записи Адриана?


Он начал сначала. — Он вообще не может ей позвонить, — сказал он. «Она должна позвонить ему, и поэтому в его телефонном счете нет звонков ей. Встречи в его календаре с ней. Имена фальшивые, поэтому никто не может заглянуть в его календарь и узнать ее имя. Он ходит туда и никогда не выходит из своей комнаты, она навещает его, когда может, а кто-то еще по имени Джонсон летает в Омаху и обратно не потому, что он Уилл, а потому, что хочет обсудить инвестиции с Уорреном Баффетом».


— И Адриан все это время остается в своей комнате и никогда не заказывает бутерброд в номер? Или ест смешанные орехи из мини-бара?»


Я повторил это еще раз, позволяя ему выдвигать возражения, отбрасывая их по мере того, как он их выдвигал.


— Аллен Джонсон, — сказал он. "Это правильно? Аллен?


«Аллен в «Хилтоне», только инициалы на стойке регистрации авиакомпаний.


— Если бы вы нашли в верхнем ящике стола Адриана бумажник с удостоверением личности на это имя, я бы сказал, что у вас что-то есть.


«Он мог спрятать ее в своем шкафу, — сказал я, — или спрятать в банковской ячейке. Я предполагаю, что он избавился от него, как только понял, что он ему больше не понадобится.


«И когда это было? Когда он вернулся из Омахи?


— Или когда он написал письмо, в котором назвал себя последней жертвой Уилла. Или позже. Было бы неплохо, если бы он появился в списке недавних покупателей цианида».


— Где бы вы нашли такой список?


— Вам придется его скомпилировать, что, скорее всего, кто-то и сделал после того, как результаты вскрытия подтвердили, что причиной смерти Адриана стал цианид. Мы можем быть уверены, что его собственного имени не было в списке, иначе мы бы прочитали об этом заголовки. Он бы подумал об этом. Если бы ему нужно было предъявить удостоверение личности, чтобы купить цианид, он бы позаботился о том, чтобы оно было на другое имя».


«И он чувствовал бы себя в достаточной безопасности, снова используя Аллена Джонсона».


— Если только он уже не уничтожил его, да. Я не думаю, что он был бы слишком обеспокоен тем, что кто-то соединит двух Джонсонов, одного из отеля в Омахе, а другого из токсикологического журнала в Нью-Йорке.


"Нет."


Он извинился и вернулся, сказав, как ему повезло — никто не прятался в ванной с удавкой.


«Хотя я бы не попал в его список, — сказал он, — хотя бы потому, что в нем уже был адвокат по уголовным делам. Чертовски эклектичный список он придумал, не так ли?


"Даже очень."


«Сексуальный психопат, босс мафии, право на жизнь и черный бунтарь. Все это время все пытались найти общий знаменатель. Вы могли бы подумать, что это станет очевидным, когда вы узнаете, кто это сделал, но это все еще трудно обнаружить».


«На самом деле ему нужна была причина только для первого случая, — сказал я, — и она у него была. Он был там, размышляя о своей роли в освобождении Ричи Воллмера, и колонка Макгроу побудила его к действию. В тот момент он, скорее всего, намеревался совершить только один акт убийства».


— А потом что случилось?


«Я предполагаю, что он узнал, что ему это нравится».


— Ты имеешь в виду, что получил от этого кайф? Адвокат средних лет вдруг обнаруживает, что у него душа психопата?


Я покачал головой. «Я не думаю, что он вдруг расцвел как убийца острых ощущений. Но я думаю, что он нашел это удовлетворительным».


«Удовлетворительно».


"Я думаю, что да."


«Убийство людей, у которых это было, чтобы сделать мир лучше для этого. Это то, что ты имеешь в виду?


"Что-то такое."


«Я полагаю, это может быть удовлетворительным», — сказал он. — Особенно для человека, который сам приговорен к смертной казни. «Что я могу сделать, чтобы улучшить мир, прежде чем покинуть его? Что ж, я могу снять этого сукина сына с доски. Там я, может быть, и не буду жить вечно, но, по крайней мере, я пережил тебя, ублюдок».


"Это идея. Первый - Ричи. Во-вторых, потому что он хочет сделать это снова, поэтому он выбирает кого-то другого, на кого закон не может повлиять. У него было некоторое знакомство с Пэтси Салерно, достаточное, чтобы сформировать сильное негативное мнение об этом человеке.


"И после этого?"


«Я думаю, что мотивы редели по мере того, как он продвигался вперед. Точно так же неприкасаемыми были номера три и четыре. Розуэлл Берри явно подстрекал к действиям, которые привели к гибели врачей, делавших аборты, и закон не мог наложить на него перчатку. Я не думаю, что в этом был личный элемент, если только Адриан не был знаком с одним из врачей или не имел сильных чувств по поводу права на аборт».


— Его сестра, — внезапно сказал Рэй.


"Его сестра? Я не думал, что у него есть братья и сестры».


«Однажды он рассказал мне о ней, — сказал он. «Давным-давно, когда он выпивал гораздо больше, чем одну рюмку в день. Он уже тогда любил эти односолодовые виски, хотя я не мог назвать вам марку. Он вдруг ухмыльнулся. — Но я помню вкус. Разве это не сюрприз? Мы оба были наполовину освещены, и он рассказал мне о своей сестре. Она была на два-три года старше Адриана. Когда она умерла, она была в колледже, а Адриан учился в последнем классе старшей школы.


Я думал, что знаю ответ, но все же задал вопрос. — От чего она умерла?


— Заражение крови, — сказал он. «Одна из тех инфекций, которые проходят через вас, как лесной пожар. Это было все, что они сказали ему в то время. Прошли годы, прежде чем он узнал всю историю от своей матери. Она не говорила ему до тех пор, пока не умер его отец, и, конечно, вы можете понять это сейчас.


"Да."


«Септицемия после подпольного аборта. Превратило ли это Адриана в борца за права на аборт? Не то, чтобы вы заметили. Может быть, время от времени он выписывал чеки или голосовал за или против кандидата из-за его позиции по этому вопросу, но он не подписывал много петиций и открытых писем, и я никогда не видел его на пикетировании на Пятой авеню. Святого Патрика.


— Но когда пришло время составить небольшой список… Он кивнул. "Конечно. Почему бы и нет? «Это для тебя, сестричка». Он подавил зевок. — Забавно, — сказал он. «Я никогда не уставал, когда пил. Всегда было проще всего говорить всю ночь напролет».


— Я пойду домой и дам тебе немного поспать.


— Садись, — сказал он. «Мы еще не закончили. В любом случае, все, что нам нужно, это еще немного кофе.


«У вас даже нет того, что можно было бы назвать доказательством», — сказал Рэй Грулиоу. — Это слишком мало для обвинительного акта, не говоря уже об осуждении.


— Я это понимаю.


«Все это, по общему признанию, спорно, учитывая, что подсудимого больше нет в живых». Он откинулся на спинку сиденья. — И вы ведь не пытались продать его присяжным, не так ли? Я тот парень, которого вы хотите купить».


"А также?"


— И я полагаю, что я продан.


— Вы могли бы найти достаточно улик, — сказал я, — если бы их искала куча парней со значками. Распечатайте несколько десятков фотографий Адриана и покажите их людям в аэропортах и гостиницах, и вы найдете того, кто его помнит. Получите записи NYNEX о местных звонках, сделанных с его домашнего и рабочего телефонов. Скорее всего, он звонил в основном из телефонов-автоматов, но некоторые звонки могут быть связаны с деятельностью Уилла. Пройдитесь по его квартире и кабинету с таким тщательным обыском, на который у меня не было ни времени, ни полномочий, и кто знает, какие веские доказательства вы найдете».


— Так в чем вопрос?


«Вопрос в том, что мне делать с этой спящей собакой».


«Традиционно вы должны позволять им лгать».


"Я знаю."


— Адриан мертв, а Уилл официально вышел на пенсию. Об этом он сказал в своем последнем письме. Что он сделал, бросил это по почте, выходя из зала суда?


— Похоже на то.


«Написал письмо, поставил на нем марку, возил с собой. Затем его судебный процесс завершен, и его клиент удобно соглашается с заявлением о признании вины, и пришло время выбросить полотенце. Поэтому он отправляет письмо по почте, идет домой и разыгрывает последнюю сцену».


— Звонит мне первым, — сказал я.


«Сначала звонит тебе и говорит, что хотел бы иметь больше времени. Затем выходит и следит за тем, чтобы его телохранитель наблюдал, когда он делает последний глоток и целует ковер. То дело о неправильном почтовом индексе в письме в Новости. Ты думаешь, это было сделано для того, чтобы задержать письмо?


Я покачал головой. «Я так не думаю. Вы не могли знать, что это сработает. С таким объемом почты, которую получает газета, у какого-нибудь клерка где-то по пути есть все возможности, чтобы обнаружить письмо и перенаправить его в нужное место. Я просто думаю, что он ошибся с застежкой-молнией.


— Я думаю, у него были какие-то мысли. Он повернулся ко мне, его глаза изучали мои. "Ты знаешь что я думаю? Я думаю, ты должен взять то, что у тебя есть, и передать копам».


"Что заставляет вас так говорить?"


— Потому что иначе они месяцами будут бегать по ложным тропам и лаять не на те деревья. Как ты думаешь, сколько людей они приставили к Уиллу?


"Без понятия."


— Однако значительное число.


"Очевидно."


«Ну, вы могли бы позволить им тратить свое время впустую, — сказал он, — при условии, что это убережет их от создания проблем для кого-то еще, но я даже не знаю, правда ли это. Кто знает, сколько жизней они собираются вывернуть наизнанку в поисках Уилла? Он зевнул. — Но есть более фундаментальное соображение. Кто ваш клиент? Как лучше всего служить его интересам?»


«Единственным клиентом, который у меня был, был Адриан».


«Ну, вы не уволились, и он вас не уволил. Я бы сказал, что он все еще ваш клиент.


«Согласно этой цепочке рассуждений, я должен оставить это в покое».


Он покачал головой. — Ты что-то упускаешь, Мэтт. Почему Адриан нанял тебя?


— Я бы не взял никакой платы за то, что посоветую ему, как защитить себя. Полагаю, это был его способ заплатить мне за мое время.


— К чему он вас привлек?


«Для расследования всего дела. Я сказал ему, что от меня нельзя ожидать многого». Я кое-что вспомнил. «Он намекнул на мою тенденцию оставаться с делом. Упрямство, можно сказать.


— Вы действительно могли бы. Разве ты не видишь? Он хотел, чтобы ты ее разгадал. Он не хотел оставлять незавершенные дела. Он хотел сбить всех с толку, хотел, чтобы зрители затаили дыхание, когда опустился занавес. Но потом, после приличного перерыва, он хочет шанса выйти и поклониться. И тут вы входите».


Я думал об этом. — Не знаю, — сказал я. «Почему бы просто не оставить письмо для доставки через определенное время после его смерти? Что касается этого, давайте вспомним, что мы говорим о многократном убийце с манией величия. Ты действительно думаешь, что можешь читать его мысли?


— Тогда выбрось все это. К черту, чего он хотел и чего не хотел. Вы детектив. Это то, кто вы есть, и то, что вы делаете. Вот почему вы остались с этим, и именно поэтому вы решили его».


«Если я решил это».


— Вот почему завтра ты сядет со своим другом Дуркиным и расскажешь ему, что у тебя есть.


«Потому что это то, кто я и что я делаю».


"Ага. И я боюсь, что вы застряли с ним.


16


Телефон зазвонил на следующее утро, когда мы завтракали. Элейн ответила, и это был Ти Джей, проверявший, не хочет ли она, чтобы он заклинал ее в магазине. Она поговорила с ним, потом сказала: «Подожди» и передала мне трубку.


— Это не персиковые косточки, — сказал он. «Вы должны взломать косточки, а внутри есть это ядро».


"О чем ты говоришь?"


— Говорю о цианиде, Клайд. Как он положил в бутылку скотча? Я не могу сказать, можно ли убить себя, поедая персиковые косточки, но один чувак сделал это с абрикосами. Не съел штук пятнадцать-двадцать, и этого было достаточно.


— Ты имеешь в виду абрикосовые косточки?


Наступила пауза, и я мог представить себе, как закатываются его глаза. — Если бы можно было умереть, съев пятнадцать или двадцать абрикосов, не думаешь ли ты, что они заставили бы их поставить предупреждение на упаковке? Чувак вскрыл косточки, съел ядра, и это была его последняя еда».


— И это было самоубийство?


«Не удалось выяснить наверняка. Может быть, он пытался вылечить рак. Есть лекарство, которое делают из абрикосовых косточек, и люди клянутся, что оно работает, а люди клянутся, что оно не работает. Лаэтрил? Может быть, я не правильно произношу.


— Я слышал об этом.


«Значит, этот чувак, который ел зёрна, мог быть участником проекта «Сделай сам» Laetrile. Но мы подумали, можно ли таким образом покончить с собой, поедая персиковые косточки, и если пятнадцати или двадцати достаточно, думаю, да, по крайней мере, с абрикосами. Предположим, ты достаточно глуп, чтобы попробовать.


«Почему-то я не думаю, что Адриан получил цианид из абрикосовых косточек».


— Нет, но остается множество других способов получить его. Оказывается, у этого дерьма есть множество промышленных применений». Он рассказал мне некоторые из них. — Значит, его имя может оказаться в списке, — сказал он, — или имя Аллена Джонсона, но может и нет. Потому что есть так много разных способов получить его.


— Откуда ты все это знаешь?


«Компьютер».


— У тебя нет компьютера.


«У этой девушки есть».


"Что за девушка?"


«Девушка, которую я знаю. В отличие от Конгов, она не хакер, ничего хитрого делать не умеет, проникает в сети, в базы данных и все такое. Она просто использует его, чтобы делать домашнюю работу и балансировать свою чековую книжку и прочее дерьмо.


— Значит, вы спросили ее компьютер о персиковых косточках и цианиде, и он выдал всю эту информацию?


«Вы ни о чем не спрашиваете компьютер. Компьютер просто машина».


"Ой."


«У нее есть эта онлайн-служба, понимаете, и вы подключаетесь к ней и просматриваете эти разные доски объявлений. И когда вы обнаружите, что кто-то может знать ответ на ваш вопрос, вы отправляете ему электронное письмо. И он ответит вам по электронной почте. Типа говорить, только на экране».


"Ой."


«Что еще вы можете сделать, вы можете разместить вопрос на доске объявлений, и люди публикуют свои ответы, и вы можете забрать их позже. Или они пришлют его по электронной почте прямо вам. Все, что вы хотите знать, кто-то там получил ответ».


"Ой."


«Конечно, иногда вы получаете неправильный ответ , потому что люди, которые не знают, так же склонны отвечать, как и люди, которые знают. Так что все эти абрикосовые косточки - это не то, что ты можешь отнести в банк, Фрэнк. Может быть, он ошибся в деталях.


"Я понимаю."


«В любом случае, — сказал он, — я все это выучил, так что решил передать это дальше. Я буду в магазине Элейн позже, на случай, если понадоблюсь.


Я допил свой кофе и уже был на пути к двери, когда зазвонил телефон.


Это был Джо Даркин. — Нам нужно поговорить, — сказал он.


— Я был на пути сюда.


«Не подходи сюда. Вот та кофейня, которую я встретила однажды, Греческое заведение, Восьмая между Сорок четвертой и Сорок пятой. Я забыл название, они изменили его при ремонте, но это то же самое место».


— Я знаю, кого ты имеешь в виду. Восточная сторона Восьмой.


"Верно. Десять минут?"


"Отлично. Я куплю кофе.


«Все, что мне нужно, — это прямые ответы», — сказал он. «Мне плевать, кто покупает кофе».


Он был в будке, когда я пришел туда. Перед ним стояла чашка кофе, и на его лице было выражение, которое я не мог прочесть. Он сказал: «Я хочу знать, что ты знаешь об Уилле».


«Что привело к этому?»


«Что навело на это? Я звонил сегодня утром, просто решил спросить, фигурирует ли имя Аллена Джонсона в каких-либо списках, которые они могли получить от токсикологического контроля.


— Я так понимаю, это прозвенел звонок.


"Название? Не мог, потому что я не зашел так далеко. Прежде чем я это осознал, я оказался прямо посреди китайских пожарных учений. Что я знала о Уилле? Что у меня было и откуда это взялось?»


— Что ты им сказал?


— Что я что-то слышал от источника во время расследования другого дела. Я не помню точно, что я сказал. Я не упомянул твоего имени, если тебя это интересовало.


"Хороший."


«Единственная причина, по которой я не пускал тебя в это, — сказал он, — заключается в том, что прежде чем я отдам тебя им, я хочу знать, что я даю. Как этот Аллен Джонсон стал Уиллом, и как вы на него вышли, и кто он вообще такой, черт возьми? Когда я заколебался, он добавил: — И не тяни меня, Мэтт. Если вы пускаете дым, пускайте его в другое место, хорошо? И если у тебя есть что-то, ну, этот сукин сын уже убил четырех человек. Не сиди там, засунув большой палец себе в задницу, пока он идет и убивает кого-то еще».


«Он не собирается никого убивать».


«Почему, потому что он дал нам слово? Он убивает людей, но ограничивает ложь?»


«Дни его убийств прошли».


— И ты точно знаешь, что он не передумает?


— Он не может.


"Почему это?"


— Потому что он мертв, — сказал я. «Последним, кого он убил, был он сам. Я не пускаю дым, и я тоже не держусь. Уилл был Адрианом Уитфилдом. Он убил трех человек, а потом покончил с собой».


Он посмотрел на меня. «Иными словами, дело закрыто. Это то, что ты говоришь?


— Потребуется некоторая работа полиции, чтобы свернуть все это и связать концы с концами, но…


— Но история Уилла и жители этого великого города могут спокойно спать в своих постелях. Это оно?"


— Очевидно, нет, — сказал я, — если судить по тону вашего голоса. Что у тебя?"


«Что у меня есть? У меня ничего нет. Я мог бы рассказать вам, что у них есть в центре города, но вы сами догадаетесь, когда я скажу вам, от кого они это получили. Наш старый друг Мартин Дж. Макгроу». Я посмотрел на него, и он кивнул. — Да, верно, — сказал он. «Еще одно письмо от Уилла».


17


Письмо, очевидно, было написано после того, как его автор прочитал последнюю колонку Марти Макгроу, ту самую, которая заканчивалась косвенным приглашением Уилла жестко расправиться с основным владельцем «Нью-Йорк Янкиз». Он озаглавил его «Открытое письмо Марти Макгроу» и начал со ссылки на последнюю строку колонки Макгроу. «Вы спрашиваете, где я сейчас, когда я вам нужен», — сказал он. «Вопрос отвечает сам собой, если вы только вспомните, кто я такой. Воля Народа всегда присутствует, даже если она всегда нужна. Конкретное воплощение той Воли из плоти и крови, которая пишет эти строки и которую за последние месяцы несколько раз призывали к действию, есть не что иное, как физическое проявление этой Воли».


Он продолжал в том же абстрактном духе еще один или два абзаца, а затем перешел к конкретным. Несмотря на заголовок письма, Марти Макгроу не был его целью. Ни один не был высокомерным владельцем янки. Вместо этого он назвал трех жителей Нью-Йорка, которых обвинил в действиях, вопиющих против общественного блага. Первым был Питер Талли, глава профсоюза транспортных рабочих, который уже угрожал встретить новый год забастовкой в автобусах и метро. Вторым в списке был Марвин Ром, судья, который никогда не встречал обвиняемого, который ему не нравился. Последнее имя было у Региса Килбурна, многолетнего театрального критика New York Times.


Через несколько часов я наконец увидел копию письма. «Продолжишь так трясти головой, — сказал Джо Деркин, — закончишь тем, что засудишь себя за хлыстовую травму».


«Уилл никогда не напишет это письмо».


— Так ты сказал. Насколько я помню, очень долго.


Мы провели день в конференц-зале на One Police Plaza, где я снова и снова рассказывал свою историю разным командам детективов. Некоторые из них вели себя уважительно, в то время как другие были циничными и покровительственными, но какое бы отношение они ни проявляли, казалось, что они играли роль. Все они казались мне невероятно молодыми, и я полагаю, что так оно и было. Их средний возраст, должно быть, был около тридцати пяти, что дало мне добрых двадцать лет на них.


Я не знаю, почему им приходилось задавать мне одни и те же вопросы столько раз, сколько они задавали. Определенная часть этого, вероятно, была предназначена для того, чтобы увидеть, противоречу ли я себе или предлагаю какую-либо дополнительную информацию, но в конце концов, я думаю, они просто вошли в рутину. Легче было еще несколько раз повторить мою историю, чем придумывать, чем еще заняться.


Тем временем другие люди были заняты другими делами. Они отправили одну бригаду, чтобы разгромить квартиру Адриана, и еще одну, чтобы все испортить в его офисе. Его фотография была отправлена по телеграфу в Омаху и Филадельфию, а также в город-хаб Midwest Express, Милуоки. Они не держали меня в курсе, но я предполагаю, что некоторые подтверждающие доказательства начали появляться, потому что где-то в середине дня произошел сдвиг в отношении. Именно тогда стало ясно, что они знали, что история, которую я для них раскрутил, была больше, чем дым.


Джо был рядом все это время. Он не всегда был в конференц-зале, и в какой-то момент я подумал, что он ушел домой или вернулся в свой участок. Однако он вернулся и принес мне бутерброд и банку кофе. Он снова исчез через некоторое время, но его посадили в кресло в приемной, когда мне наконец сказали идти домой.


Мы прошли пару кварталов, миновав несколько любимых баров полицейских, и оказались в баре вьетнамского ресторана на Бакстер-стрит. Заведение опустело следующим: один человек читал газету за столиком, а другой потягивал пиво в дальнем конце бара. Женщина за барной стойкой выглядела экзотически и совершенно скучающей. Она приготовила мартини для Джо и колу для меня и оставила нас одних.


Джо выпил треть своего мартини и поднял стакан над головой. «Я заказал это, — сказал он, — не потому, что мне когда-либо нравился вкус этих вещей, а потому, что после такого дня, как сегодня, мне захотелось чего-нибудь, что ударило бы меня прямо между глаз».


— Я знаю, что вы имеете в виду, — сказал я. — Вот почему я заказал кока-колу.


«Это факт. Не говорите мне, что вам никогда не хочется чего-то более сильного.


— У меня много побуждений, — сказал я. "Так?"


"Так что ничего." Он кивнул в сторону бармена. «Поговорим о побуждениях, — сказал он.


"Ой?"


«Что вы думаете, черный отец и вьетнамская мать?»


"Что-то такое."


«Одинокий солдат вдали от дома. Девушка, юная годами, но наполненная древними знаниями Востока. Послушай меня, хорошо? Забавно, однако. Вы видите, что кто-то выглядит так экзотично, вы думаете, что это было бы особенным. Но это только в твоем уме».


«Теперь вы посмотрели на облака с обеих сторон».


— О, иди на хуй, — сказал он.


— Мне все это говорят.


— Да, и я понимаю, почему. Вот, у меня есть копия этого. Я не думаю, что должен был это делать, и я знаю , что не должен был показывать это тебе, но готов поспорить на что угодно, что это будет в газете к утру, так почему ты должен быть последним человеком в городе, кто увидит Это?"


И он передал мне письмо Уилла.


— Все неправильно, — сказал я. — Уилл этого не писал.


«Если Уилл был Уитфилдом, — сказал он, — и если предположить, что Уитфилд не играет опоссума, то все это само собой разумеется, не так ли? Конечно, не он это написал. Мертвецы писем не пишут.


«Они могут написать их перед смертью. Он уже сделал это однажды».


Он взял у меня письмо. — У него есть ссылки на вчерашнюю колонку Макгроу, Мэтт. И он говорит об угрозе Талли забастовки TWU, а это стало новостью только за последнюю неделю или десять дней.


— Я это знаю, — сказал я. «Есть много доказательств, чтобы опровергнуть любую теорию о том, что Адриан написал это и организовал отправку по почте через несколько недель после своей смерти. Но предположим, я даже не подозревал Адриана. Вы все еще можете взглянуть на это и понять, что это не тот же человек написал».


"Ой? Стиль довольно близок».


— Уилл номер два грамотен, — сказал я. «У него есть языковой слух, и я предполагаю, что он сделал сознательное усилие, чтобы подражать Уиллу номер один. У меня нет под рукой других букв, чтобы сравнить их, но мне кажется, что я могу узнать фразы, которые я читал раньше».


«Я не знаю об этом. Я согласен, что это звучит знакомо. Но разве кто-нибудь, копирующий Уилла, не попытается звучать как оригинал?»


— Не каждый мог это вынести.


"Нет?" Он пожал плечами. «Может быть, это сложнее, чем кажется. Вы знаете, он не просто копировал стиль письма. В остальном он тоже правильно понял. Видишь подпись?


— Это напечатано шрифтом.


Он кивнул. «Такой же, как и другие. Я разговаривал с парой парней, пока остальные были там, пытаясь вскружить тебе голову. Я спросил о судебной стороне.


— Меня это интересовало, — сказал я. «Мне кажется, что доказать, что новое письмо было напечатано на другой машине, не составит особого труда».


— Ну да, — сказал он. «Если бы это было напечатано».


-- А если и нет, -- сказал я, -- то у него странный почерк.


— Я имею в виду напечатанные на пишущей машинке, которой не было, как и ни одно из предыдущих писем. Они были сделаны на компьютере и распечатаны на лазерном принтере».


«Разве они не могут идентифицировать компьютер и принтер с помощью судебной экспертизы?»


Он покачал головой. «У пишущей машинки клавиши будут носиться по-другому, а у этой будет не ровно, или Е и О будут заполнены. Или шрифт другой. Пишущая машинка как отпечаток пальца, нет двух одинаковых».


— А компьютер?


«С компьютером вы можете каждый раз выбирать новый шрифт, вы можете увеличивать или уменьшать шрифт, нажимая ту или иную клавишу. Вы видите, как подпись в сценарии? Вы получаете это, переключаясь на рукописный шрифт».


«Значит, вы не можете сказать, пришли ли два письма из одного и того же компьютера?»


«Я не разбираюсь в этом на сто процентов, — сказал он, — но кое-что вы можете сказать. Что касается писем Уилла, тех, что были от Уилла номер один, они думают, что в этом участвовало более одного печатника.


Далее он рассказал мне больше, чем я мог понять, о том, как можно составить письмо на одном компьютере, скопировать его на диск, а затем распечатать на другом компьютере и принтере. Я не слушал слишком внимательно, и в конце концов я поднял руку, чтобы остановить его.


— Пожалуйста, — сказал я. «Меня до смерти тошнит от компьютеров. Я не могу разговаривать с TJ, не услышав, какие они замечательные. Меня не волнует ни шрифт, ни бумага, ни то, что он сочинил его на Ист-Сайде, а напечатал на Вест-Сайде. Меня даже не волнует стиль написания. Что настолько отличается, что бросается в глаза, так это то, что он говорит».


"Что ты имеешь в виду?"


«Его список».


«Первоначальный Уилл написал открытое письмо соперницам, — сказал он. «Этот пишет Макгроу. К тому же он перечисляет сразу три».


"Ага. И посмотрите, кто в списке».


«Питер Талли, Марвин Ром и Реджис Килбурн».


— Адриан выбрал людей, с которыми общество не могло смириться. Детоубийца, которому это сошло с рук. Дон мафии, которому все сходило с рук. Право на жизнь, подстрекавший к убийству и оставшийся неприкосновенным. Расистский головорез, который, как и все остальные, нашел способ обойти систему».


— И защитник.


— Адриана действительно не было в списке, не так ли? Это должно было быть основанием подозревать его само по себе. Если его не учитывать, вы получите четырех человек, которых, безусловно, можно считать врагами общества вне досягаемости закона. Вы можете возразить, что маленькая воля народа вполне могла быть тем, что выполняла большая воля.


— А новый список?


«Рабочий лидер, судья и критик. Они на одном уровне с Джеком Потрошителем и Аттилой Гунном, не так ли?


— О, я не знаю, — сказал он. Он допил остатки своего мартини, поймал взгляд бармена и указал на свой стакан. «Возможно, я мог бы придумать несколько человек, которые, возможно, не расплакались бы, если бы «Отправи их домой, Рим» отправился в тот великий зал суда в небе. Этот сукин сын сделал карьеру на том, что никогда не давал полицейскому повод для сомнений. Назначает минимальный залог или отпускает под подписку о невыезде все время, закрывает дела направо и налево».


— Он судья, — сказал я, — и люди проголосовали за его избрание, и они могли бы проголосовать за него, если бы действительно захотели. И в один прекрасный день они, вероятно, будут».


«Не скоро».


— А как насчет Питера Талли?


— Ну, он высокомерный придурок, — сказал он. «Что Уилл скажет о нем? «Вы держите целый город в заложниках своей жажды власти, угрожая сломать механизм городского транспорта». Знаешь, может быть, Уилл Номер Два не такой уж и великий мимик. Я не могу себе представить, чтобы Номер Один придумал такое предложение».


«Послушайте его товарную ведомость против Региса Килборна. «Ваша власть над бродвейской сценой почти абсолютна, и она полностью развратила вас. Опьяненный этим, вы безошибочно выбираете форму вместо содержания, стиль вместо содержания, продвигая умышленно неясное за счет хорошо поставленной драмы с историей, которую нужно рассказать ». Там больше о том, как он будет критиковать актера за то, что он физически непривлекателен, и насколько все это несправедливо».


Он думал об этом, пока девушка приносила ему напиток. «Дело не только в экзотическом аспекте, — сказал он, как только она вышла за пределы слышимости. «Кроме того, она великолепна».


«Вы с Реджисом Килборном, — сказал я, — придаете неоправданное значение физической привлекательности».


— Мы оба поверхностные ублюдки, — согласился он. «Кто, черт возьми, захочет убить критика?»


«Каждый, кто когда-либо написал пьесу или появился в ней, — сказал я, — которая в этом городе должна включать половину официантов и треть барменов. Но они хотели бы убить его так же, как вы приветствовали бы выстрел в судью Пошлите их домой Рим. Вы можете наслаждаться фантазией, и, возможно, ваше сердце не разобьется, если кусок карниза оторвется от высокого здания и унесет его, когда он приземлится. Но на самом деле вы бы не хотели его убивать.


— Нет, и я, наверное, тоже не стал бы прыгать от радости, если бы это сделал кто-то другой. Это плохо для системы, когда люди начинают увольнять судей».


— Или критики, — сказал я, — или профсоюзные лидеры. Вы знаете разницу между двумя Уиллами? Первый возражал против неуязвимости его целей, против того, как им удалось разрушить систему. Но у этих троих нет такой неуязвимости. Марвин Ром не собирается вечно сидеть на скамейке запасных. Избиратели, вероятно, выгонят его в следующий раз, когда он придет на переизбрание».


"Будем надеяться."


«И Питер Талли может закрыть город, но губернатор может вернуть долг. Согласно закону Тейлора, он может арестовать любого, кто отдает приказ о прекращении работы государственным служащим. Килборн, вероятно, получил пожизненную работу в «Таймс», но, скорее всего, рано или поздно он покинет театральный стол, как и человек до него. Эти трое ни в коем случае не неуязвимы, и это не то, что заставляет работать двигатель нового Уилла. Что его возмущает, так это власть людей из его списка».


— Сила, да?


«Талли может щелкнуть выключателем и погрузить город в неподвижность. Рим может открыть двери камер и вернуть преступников на улицу».


«А Регис Килбурн может сказать актрисе, что у нее слишком большой нос и слишком маленькая грудь, и заставить ее бежать в слезах к ближайшему пластическому хирургу. Если вы называете эту силу.


«Он может в значительной степени решить, какие шоу остаются открытыми, а какие закрываются».


— У него так много влияния?


«Вот-вот. Дело не в нем лично, дело в должности, которую он занимает. Тот, кто рецензирует игры для Times, имеет влияние, которое приходит вместе с территорией. Плохое уведомление от него не гарантирует закрытия шоу, а рейв не обязательно будет держать его открытым, если все остальные его ненавидят. Но обычно так и происходит».


— А это значит, что он мужчина.


"Да."


"'Какой мужчина?' Человек с властью. Помните это?


«Смутно».


«Какая сила?» «Сила вуду».


— Это возвращается ко мне сейчас.


«Кто?» 'Вы делаете.' Так больше не пишут, Мэтт.


— Нет, и я понимаю, почему. Он и сам должен чувствовать себя бессильным, ты не понимаешь?


«Кто, человек с силой?»


«Человек, который написал это».


"Посмотрим." Он держал письмо, просматривал его. — Бессильный, да?


— Ты так не думаешь?


— Не знаю, — сказал он. — Полагаю, именно это сказали бы Фиби, если бы составили его профиль. Он возмущается властью других над ним и пытается восстановить баланс, угрожая их жизни. К тому же он мочился в постель, когда был ребенком».


— Забавно, как они всегда тебе это говорят.


— Как будто это поможет тебе найти сукина сына. «Эй, в ФБР говорят, что наш парень мочился в постель, так что я хочу, чтобы вы, ребята, вышли на улицу и искали взрослую маленькую гадину». Полезная информация, когда вы устраиваете розыск, но они всегда ее подбрасывают.


"Я знаю."


«Вместе с информацией о том, что он из неблагополучной семьи. Иисус, это полезно, не так ли? Неблагополучная семья, черт возьми, кто о таком слышал?


— Если бы ты был из неблагополучной семьи, — сказал я торжественно, — ты бы тоже намочил постель.


— И, возможно, убить несколько человек, пока я этим занимался. Это все часть пакета». Он нахмурился, глядя на письмо. «Бессильный и возмущенный властью других. Да, я полагаю так. С этой теорией трудно спорить. Но знаешь, что он мне напоминает, Уилл Номер Два?


"Какая?"


— Список неприятных моментов, которые ты бы написал для школьного ежегодника. «Что меня действительно бесит, так это неискренние люди, быстрые контрольные на уроках алгебры и комковатое картофельное пюре».


«Ну, кто любит комковатое пюре?»


"Не я. Они заставляют меня хотеть убить папу. Но разве это не так читается? «Вот список людей, которые меня действительно бесят».


"Ты прав."


— Я, не так ли? Он отодвинул табуретку. «Сукин сын не похож на маньяка-убийцу. Он просто звучит как чокнутый с волосами в заднице».


18


Следующие несколько дней были цирком с тремя аренами для СМИ. Марти Макгроу рассказал историю о новом письме от Уилла: «УИЛЛ БААААК!» на первой полосе своей газеты. Репортеры спешили по городу, беря интервью у трех его предполагаемых жертв, каждая из которых, казалось, восприняла это различие скорее как оскорбление, чем как угрозу.


Питер Талли решил рассматривать Уилла не как личного врага, а как врага профсоюзов в целом. Он выступил с заявлением, в котором связал анонимного автора письма с репрессивными антипрофсоюзными силами на примере мэра и губернатора. В его словах была замечательная интонация старомодной левой риторики. Вы почти могли слышать Певцов Альманаха на заднем плане, гармонирующих в песнях «Союзная горничная» и «Шахтерский спасатель», чтобы раздуть пламя недовольства.


Судье Марвину Риму удалось расценить нападение Уилла как посягательство на гражданские свободы и права обвиняемых. Единственный раз, когда я видел его в новостях, он связывал Уилла с прокурорами и полицейскими, которые были готовы положить конец махинациям с Биллем о правах, чтобы наказать подсудимого — «всегда бедного и слишком часто черного» — в тюремную камеру. Угроза Уилла, заверил он общественность, заставит его пойти на компромисс со своими принципами не больше, чем поношения, которые он получал на протяжении многих лет от окружных прокуроров, копов и их прислужников в прессе. Он будет продолжать вершить истинную справедливость, смягчая ее милосердием.


Реджис Килбурн превратил все это в проблему свободы слова, сетуя на мир, в котором критик может чувствовать себя ограниченным в любом случае в отношении свободного выражения своих взглядов. Далее он сказал, что наихудшие ограничения исходят не от государственной цензуры или редакционной политики его газеты, а от «тех самых аспектов личности, которые человек склонен считать символом своей лучшей натуры». Дружба, сострадание и чувство честной игры, казалось, были худшими обидчиками, искушающими дать более добрую и мягкую рецензию, чем материал мог бы в противном случае заслуживать. «Если я осмелился причинить боль, разрушить заветные отношения, разрушить, возможно, многообещающую карьеру, все ради высшей истины, может ли простой физический страх сбить меня с моего пути? Действительно, не может и не будет».


Все они собирались продолжать мужественно, но это не означало, что они были готовы облегчить работу Уилла. Питер Талли отказался от защиты полиции, но ходил под охраной бандитской фаланги крепких, хорошо вооруженных членов профсоюза. Судья Рим принял предложение полиции Нью-Йорка и пополнил их ряды несколькими полицейскими, которых он нанял в качестве подрабатывающих. (Некоторым это показалось любопытным, и репортер Post процитировал неназванный источник: «Если Уилл действительно хочет убить Гарольда Роума, скорее всего, он сам полицейский».) На открытиях и превью, которые он посещал, его спутницей была не одна из росистых и надутых молодых женщин, которых он любил, а дородный полицейский в штатском с пятичасовой тенью и выражением скучающего недоумения.


Письма Уилла, адресованного сразу трем видным жителям Нью-Йорка, было бы достаточно, чтобы поддерживать актуальность этой истории в течение недели или больше. Задолго до того, как у него был шанс утихнуть, Макгроу сообщил новость о том, что Адриан Уитфилд, уже известный как последняя жертва Уилла, теперь был определенно определен полицейскими следователями как сам Уилл. (Одно из телевизионных новостных шоу попало в эфир за несколько часов до того, как Daily News вышла с ним на улицу, но Марти был первым, кто узнал все подробности.)


Хотя никто не знал, что с этим делать, все по-прежнему были полны решимости извлечь из этого максимальную пользу. Я надеялся, что копы удержат меня от этого, и они, возможно, сделали все, что могли, но было слишком много внимания средств массовой информации, чтобы кто-то мог проскользнуть незамеченным. После первого телефонного звонка мы научились позволять автоответчику все проверять. Я стал выходить из здания через служебный вход, что свело к минимуму количество догоняющих меня репортеров. Однако мне приходилось входить через вестибюль, и именно тогда меня загоняли в угол, иногда с микрофонами и камерами, иногда с ноутбуками. Однако я был плохим кормом для обоих медиумов, молча пробираясь мимо них, не давая им ничего, даже улыбки или хмурого взгляда.


Однажды вечером я увидел себя по телевизору. Я был виден меньше времени, чем потребовалось голосу за кадром, чтобы опознать меня как частного детектива из Манхэттена, ранее нанятого Адрианом Уитфилдом, чье расследование смерти его клиента привело к разоблачению Уитфилда. — Это здорово, — сказала Элейн. «Вы можете очень легко выглядеть сердитым, или нетерпеливым, или виноватым, или смущенным, как это делают люди, когда не хотят разговаривать с прессой. Но вместо этого ты умудряешься выглядеть каким-то взволнованным и рассеянным, как человек, пытающийся выйти из переполненного вагона метро, прежде чем двери закроют».


Я был в центре внимания на протяжении многих лет, хотя он никогда не светил мне так ярко, и я не купался в нем очень долго. Я никогда не заботился о нем, и на этот раз он мне не понравился больше. К счастью, на меня это не сильно повлияло. Несколько человек на собраниях АА завуалированно упоминали о моей сиюминутной славе. «Я читал о вас в газетах», — могут сказать они, или «Видел вас вчера вечером по телевизору». Я отклонял это замечание с улыбкой и пожимал плечами, и никто не продолжал тему. Большая часть моих знакомых по АА не могла установить связь между детективом по имени Скаддер, который разоблачал Уилла, и тем парнем Мэттом, который обычно сидел в заднем ряду. Они могли знать мою историю, но относительно немногие из них знали мою фамилию. АА он такой.


Я не оставался таким горячим так долго, возможно, потому, что мне удавалось самому не подливать масла в огонь. Прессе не нужно было, чтобы я строил дело против Адриана Уитфилда, которое день ото дня становилось все сильнее и солиднее. Если и были основания для сомнений, полиция продолжала находить веские доказательства, чтобы заполнить их. Сотрудники авиакомпаний и отелей опознали его фотографию, а отчеты NYNEX выявили несколько звонков, которые не признавали более невиновного. объяснение, в том числе два в жилой отель на верхнем Бродвее. Невозможно было угадать, с кем из гостей отеля он разговаривал, но Ричи Воллмер жил там, зарегистрировавшись под псевдонимом, и оба звонка были зарегистрированы за день до смерти Ричи.


Чем яснее становилось, что Адриан был первоначальным Уиллом, тем мутнее становились воды вокруг Уилла №2. Целая череда смертей придала первому завещанию мрачную достоверность. В конце концов, угроза имеет определенный неоспоримый авторитет, когда ее произносит человек с окровавленными руками.


Но когда угроза исходит от подражателя, и когда все чертовски хорошо знают, что он подражатель, какой вес вы придаёте этому? Этот вопрос часто задавали по телевидению и в газетах, и я могу только предположить, что полиция задавала его сама. Насколько можно было судить, мужчина (или женщина, насколько все знали), который выписал смертный приговор маловероятному партнерству Талли, Рима и Килборна, никогда не убивал ничего, кроме времени. В таком случае, насколько он был опасен? И что вы с этим сделали?


Ты должен был что-то сделать. Они по-прежнему опустошают школы и офисные здания, когда какой-нибудь шутник звонит и сообщает о заложенной бомбе, даже если они знают, что это почти наверняка розыгрыш. Пожарные машины сворачивают, когда срабатывает сигнализация, несмотря на то, что большинство вызовов оказываются ложными тревогами. (Департамент Нью-Йорка начал демонтировать большинство своих красных телефонных будок на углах улиц, когда статистика показала, что практически все сигналы тревоги, вызванные с улицы, были делом рук шутников. Но им пришлось физически демонтировать будки. Они не могли оставить их стоять и игнорировать будильники.)


Тем временем все ждали, что будет дальше. Трое мужчин, упомянутых в письме Уилла, вероятно, ждали с чуть большей настойчивостью, чем остальная часть публики, но даже они, вероятно, обнаружили, что уделяют немного меньше внимания, поскольку дни шли, и ничего непредвиденного не происходило.


Как Чемоданчик Бенни, которому до слез надоело заводить машину Тони Фурильо каждое утро. Жалоба на то, что ничего не произошло.


Однажды я попал на встречу в полдень в здании Citicorp и провел час или два в магазинах, пытаясь пораньше начать свои рождественские покупки. Я не нашел что купить, и я просто чувствовал себя подавленным сезоном.


Это происходит каждый год. Еще до того, как Деды Морозы из Армии Спасения смогут выйти туда и начать соревноваться с бездомными за подачки, меня преследуют все призраки прошлого Рождества.


Я в значительной степени смирился с неудачей моего первого брака, со своими недостатками как мужа и отца. «Расчищение обломков прошлого» — так в АА называют этот ритуал, и вы пренебрегаете этим процессом на свой страх и риск.


Я делал все это, возмещал ущерб, прощал других и прощал себя, систематически излагая призраки собственной истории. Я не торопился с этим, как некоторые люди, но я продолжал работать над этим в течение долгого времени. Был ряд долгих разговоров с моим спонсором, много самоанализа, много размышлений и определенное количество действий. И я должен сказать, что это сработало. Это было то, что преследовало меня годами, а теперь нет.


За исключением тех случаев, когда это происходит, а это чаще всего происходит примерно в то время, когда ноябрь начинает перетекать в декабрь. Дни становятся короче и короче, солнце дает все меньше и меньше света, и я начинаю вспоминать каждый подарок, который я не успел купить, каждый спор, который у меня когда-либо был, каждое неприятное замечание, которое я когда-либо делал, и каждую ночь, когда я находил причина остаться в городе вместо того, чтобы тащить свою грустную задницу домой в Сьоссет.


Поэтому, вернувшись домой после неудачного похода по магазинам, я пошел не в Вандомский парк, а в отель через дорогу. Я сказал себе, что не могу столкнуться с прессой в вестибюле, но на самом деле у меня не было причин ожидать встречи с ней. Репортеры по понятным причинам потеряли интерес к парню, который прошел сквозь них, как будто пытался выйти из метро.


Я поздоровался с Джейкобом за стойкой и обменялся кивками с парнем, который проводит большую часть времени бодрствования в выцветшем вестибюле «Нортвестерн». Бедный ублюдок переехал в отель за много лет до меня, и рано или поздно он там умрет. Я не думаю, что у него много шансов жениться на красивой женщине и переехать через улицу.


Я поднялся в свою комнату. Я включил телевизор, быстро пробежался по каналам и снова выключил его. Я пододвинул стул к окну и сел, глядя на все и ни на что.


Через некоторое время я поднял трубку, позвонил. Джим Фабер сам ответил на звонок, сказав: «Фабер-принтинг» хриплым голосом, в котором я с годами находил значительное утешение. Было приятно слышать его голос сейчас, и я так и сказал.


«На самом деле, — сказал я, — просто набрав твой номер, я почувствовал себя лучше».


— Ну, черт, — сказал он. «Я помню времена, когда я приходил в бар на первое утро дня и действительно нуждался в этом. Знаешь, такое чувство, что я вот-вот выпрыгну из кожи?


«Я помню это чувство».


«И как только напиток был налит, я мог расслабиться. У меня его еще не было, он не был в моей крови, распространяя покой и любовь в каждую клеточку моего тела, но просто знание того, что он там, имело тот же эффект. Но что может быть такого плохого, что вы на самом деле вынуждены звонить своему спонсору?»


«О, радость сезона».


"Ага. Любимое всеми время года. Я не думаю, что вы были на собрании в последнее время.


— Я оставил одну около двух часов назад.


«Это факт. Что занимает вас в эти дни, кроме чувства вины и жалости к себе? Ты ищешь замену Уиллу?


— За ним гонится половина городских копов, — сказал я, — и все репортеры. Я ему не нужен».


"Серьезно? Вы не расследуете дело?


"Конечно нет. Я просто буду всем мешать».


— Так что же ты делаешь, если не делаешь этого?


"Не важно."


— Ну, вот твой ответ, — сказал он. «Подними свою задницу и сделай что-нибудь».


Он отключился. Я повесил трубку и посмотрел в окно. Город все еще был там. Я вышел, чтобы попробовать еще раз.


19


Я мало что мог сделать из того, что осталось от того дня. Все, что мне действительно удалось, это выяснить, каких людей видеть и какие вопросы им задавать.


Так что придется подождать до утра. Тем временем мы с Элейн посмотрели новый фильм Вуди Аллена и послушали фортепианное трио в Iridium. Идя домой, я сказал ей, что сезон меня достает.


«Ну, я не алкоголичка, — сказала она, — и даже не христианка, и меня это задевает. Доходит до всех. Почему ты должен быть другим?»


«Что привлекло меня к вам в первую очередь, — сказал я, — так это ваш удивительно проницательный ум».


«Крысы. Все эти годы я думал, что это моя задница».


— Твоя задница, — сказал я.


— Ты не мог этого забыть.


«Когда мы вернемся домой, — сказал я, — я освежу свою память».


Утром я надел костюм и галстук и отправился в центр города, в отделение «Чейз» на Абингдон-сквер, где Байрон Леопольд занимался банковскими делами. Банковским служащим, с которым я сидел, была умная молодая женщина по имени Нэнси Чанг. Вначале она сказала: «Я ничего не могу поделать, я должна спросить. Это как-то связано с человеком, который пишет эти письма? Я заверил ее, что нет. — Потому что я сразу узнал ваше имя по газетным статьям. Ты человек, который раскрыл дело.


Я сказал что-то подобающе скромное, но для разнообразия не пожалел о признании. Это определенно смазало колеса, и я вышел оттуда с ксерокопией чека на Байрона Леопольда на сумму 56 650 долларов. Он был выписан на банк в Арлингтоне, штат Техас, и имя счета было Viaticom.


— Виатиком, — сказал я. «Вы когда-нибудь слышали о страховой компании с таким названием?»


— Нет, — сказала она. «Это то, что должно быть? Страховая выплата?


— Он обналичил полис, — сказал я. «Но это больше, чем могла бы составить денежная стоимость, если бы мой источник не ошибся в сумме. И Viaticom не похожа ни на одну страховую компанию, о которой я когда-либо слышал».


«Это не так, не так ли? Вы знаете, как это звучит? Какая-то компания из Силиконовой долины, которая делает программное обеспечение».


Я сказал: «Может быть, в страховой компании есть отдельное подразделение для выкупа полиса».


"Может быть."


— Ты звучишь сомнительно.


— Ну, это не похоже ни на один чек страховой компании, который я когда-либо видела, — сказала она, перебирая фотокопию. «В наши дни все они генерируются компьютером и обычно подписываются машиной. Все это заполняется вручную шариковой ручкой. И выглядит так, как будто подписано одним и тем же пером и одним и тем же человеком».


— Виатиком, — сказал я.


«Что бы это ни значило. Адреса нет, только Арлингтон, штат Техас.


«Где бы это ни было».


— Что ж, я могу вам многое рассказать, — весело сказала она. — Это между Далласом и Форт-Уэртом. Где играют «Рейнджерс»?


"О Конечно."


"Видеть? Ты все это время знал. Она ухмыльнулась. — Тебе придется лететь туда? Или ты можешь позволить своим пальцам ходить?»


У информационного оператора 817 был листинг Viaticom. Я бы попытался вытянуть из нее адрес, а также номер, но прежде чем я успел спросить, она направила меня к какой-то цифровой записи, в которой говорилось: я, номер, один, цифра, в, а, время. Я не могу понять, как эти вещи работают, но я знаю лучше, чем пытаться рассуждать с ними.


Я записал номер и набрал его, и когда женщина ответила и сказала: «Виатиком, доброе утро», я без труда поверил, что разговариваю с кем-то из Техаса. В ее голосе было все: сапоги, длинные волосы, рубашка с жемчужными пуговицами.


— Доброе утро, — сказал я. «Интересно, могу ли я получить некоторую информацию о вашей компании. Не могли бы вы мне сказать-"


— Одну минутку, пожалуйста, — сказала она и остановила меня, прежде чем я успел закончить предложение. По крайней мере, я был избавлен от консервированной музыки. Я продержался минуту или две, а потом мужчина сказал: «Привет, это Гэри. Что я могу сделать для вас?"


«Меня зовут Скаддер, — сказал я, — и я хотел бы узнать кое-что о вашей компании».


«Ну, мистер Скаддер, что бы вы хотели узнать?»


«Для новичков, — сказал я, — не могли бы вы рассказать мне, чем вы занимаетесь».


После короткой паузы он сказал: «Сэр, ничто не сделает меня счастливее, но если я чему-то и научился, так это не давать интервью по телефону. Если вы хотите прийти сюда, я буду более чем счастлив принять вас. Вы можете принести свой блокнот и магнитофон, а я расслаблюсь и расскажу вам больше, чем вы, возможно, хотите знать. Он усмехнулся. «Видите ли, мы приветствуем публичность, но каждое телефонное интервью, которое мы когда-либо давали, оборачивалось для нас неудачным опытом, поэтому мы просто больше их не даем».


"Я понимаю."


— Тебе было бы трудно прийти и увидеть нас? Ты знаешь, где мы?


— Чертовски далеко от того места, где я нахожусь, — сказал я.


— И где это будет?


"Нью-Йорк."


"Это правильно. Ну, я бы не сказал, что ты говоришь как техасец, но я знаю, что вы, репортеры, много переезжаете. На днях я разговаривал с маленькой старушкой, она родилась в Чикаго и работала в газете в Орегоне, прежде чем попала в Star-Telegram. Вы сами из одной из нью-йоркских газет?


"Нет я не."


«Деловая газета? Не Wall Street Journal?»


Я мог бы попробовать ловить рыбу, если бы знал, на что ловлю. Но мне казалось, что нужен более прямой подход.


«Гэри, — сказал я, — я не репортер. Я частный детектив из Нью-Йорка.


Тишина затянулась достаточно долго, чтобы заставить меня задуматься, была ли еще открыта связь. Я сказал "Привет?"


«Я никуда не ходил. Это ты позвонил. Что ты хочешь?"


Я тут же погрузился в разговор. — Несколько недель назад здесь был убит человек, — сказал я. «Застрелен на скамейке в парке, когда читал утреннюю газету».


«У меня сложилось впечатление, что там много чего происходит».


«Возможно, не так много, как вы думаете», — сказал я. «Конечно, есть люди в Нью-Йорке, которые думают, что люди в Техасе грабят дилижансы пять дней в неделю».


— Когда мы не заняты воспоминаниями об Аламо, — сказал он. — Хорошо, я понимаю твою точку зрения. Лично я не был в Нью-Йорке со времени нашей старшей поездки в старшей школе. Господи, я думал, что я модный, ловкий и крутой, а твой город заставил меня почувствовать себя так, будто я только что упал с телеги с сеном». Он усмехнулся воспоминанию. «С тех пор я не возвращался, а я техасец, который не носит ни галстука , ни пистолета, так что я точно не стрелял в того парня. Как появился «Виатиком»?


— Вот что я пытаюсь выяснить. Имя погибшего Байрон Леопольд. Приблизительно за четыре месяца до своей смерти он вложил от вас чек на сумму более пятидесяти тысяч долларов. Это был практически его единственный доход за год. Мое первоначальное предположение состояло в том, что он обналичил страховой полис, но сумма казалась высокой по сравнению с полисом. И ваш чек не был похож на чек страховой компании.


— Не то чтобы, нет.


«Итак, — сказал я, — я надеялся, что вы сможете просветить меня».


Еще одна долгая пауза. Секунды тикали, и я поймал себя на мысли о счете за телефон. Вы, как правило, лучше осведомлены о расходах, когда у вас нет клиента, чтобы оплатить счет. Я был не против заплатить за разговор с Техасом, но меня возмущали пинтерские паузы.


Я был у телефона-автомата, оплата списывалась с кредитной карты. Я мог бы позвонить из своей квартиры по более низкой цене или перейти через улицу в свой гостиничный номер и поговорить бесплатно; несколько лет назад Конги, мои молодые друзья-хакеры, сотворили свое волшебство, подарив мне непрошенный подарок в виде бесплатных междугородних телефонных звонков. (Не было изящного способа отказаться, но я успокоил свою совесть, не пытаясь изо всех сил воспользоваться своей любопытной привилегией.)


Наконец он сказал: Скаддер, боюсь, мне придется прервать это. В последнее время у нас был неудачный опыт общения с прессой, и я не хочу повторять то же самое. Все, что мы делаем, это даем людям возможность умереть с достоинством, а вы, люди, заставляете весь этот бизнес с виатикальными транзакциями звучать как стая парящих стервятников».


«Все дело в чем? Какую фразу вы только что употребили?


— Я сказал все, что собирался сказать.


"Но-"


«Хорошего вам дня», — сказал он и повесил трубку.


Когда я встретил Карла Оркотта пару лет назад, у него была привычка возиться с одной из полудюжины трубок на полке на столе, то и дело поднося ее к носу и вдыхая ее букет. Я сказал ему, что он не должен воздерживаться от курения из-за меня, только чтобы узнать, что он не курит. Трубки были наследием умершего любовника, их аромат вызывал воспоминания.


Его офис в Каритасе, хосписе для больных СПИДом, не более чем в пяти минутах ходьбы от квартиры Байрона Леопольда, был таким, каким я его помнил, за исключением того, что стойки с трубками не было. Карл тоже выглядел так же. Его лицо, возможно, было немного более нарисованным, его волосы и усы стали более седыми, но годы, возможно, сделали все это сами по себе, без помощи вируса.


«Виатические транзакции», — сказал он. «Интересная фраза».


— Я не знаю, что это значит.


«Однажды я посмотрел это слово в словаре. Имеется в виду связанный с путешествием. Виатикум — это стипендия, выдаваемая путешественнику».


Я попросил его написать по буквам и сказал: «Это всего одна буква от названия фирмы. Они называют себя Виатиком».


Он кивнул. «Звучит немного меньше, чем собачья латынь, и гораздо более высокотехнологично. Более привлекательным для инвесторов».


«Инвесторы?»


«Транзакции Viatical — это новый инструмент для инвестиций, и такие фирмы, как ваша Viaticom, являются частью новой отрасли. Если вы пролистаете гей-издания, такие как The Advocate и New York Native, вы найдете их рекламу, и я полагаю, что они также размещают рекламу в финансовых изданиях».


— Что они продают?


«На самом деле они ничего не продают, — сказал он.


«Они выступают посредниками в сделке».


— Что за сделка?


Он откинулся на спинку стула, сложив руки. — Скажи, что тебе поставили диагноз, — сказал он. «И болезнь дошла до того, что вы больше не можете работать, поэтому ваш доход прекратился. И даже со страховкой ваши медицинские расходы продолжают съедать ваши сбережения. Ваш единственный актив — это страховой полис, по которому кому-то выплатят сто тысяч долларов, как только вы умрете. И ты гей, так что у тебя нет ни жены, ни детей, которым нужны деньги, а твой любовник умер год назад, и деньги пойдут твоей тете в Спокан, и она славная старушка, но ты... Меня больше волнует возможность оплатить счет за свет и купить кошке копченых устриц, от которых она без ума, чем обогатить золотые годы тети Гретхен.


— Значит, вы обналичиваете полис.


Он покачал головой. «Страховые компании — ублюдки, — сказал он. «Некоторые из них не дадут вам ни цента больше, чем выкупная стоимость наличными, которая ничто по сравнению с номинальной суммой полиса. Другие в наши дни будут платить больше, чтобы выкупить полис, когда неопровержимо очевидно, что застрахованному осталось недолго жить, но даже тогда это гнилая сделка. Вы получаете гораздо более щедрые предложения от таких компаний, как Viaticom».


Я спросил его, как это работает. Он объяснил, что организатор виатических транзакций должен объединить две заинтересованные стороны: больного СПИДом, чье заболевание прогрессировало с медицинской точки зрения до такой степени, что максимальное время выживания можно было бы оценить с некоторой степенью точности, и инвестора, который хотел бы получить более высокую прибыль. свои деньги, чем он мог бы получить от банков или государственных облигаций, и примерно такой же степени безопасности.


Как правило, инвестор был бы уверен в годовом доходе от двадцати до двадцати пяти процентов своих денег. Это было похоже на облигацию с нулевым купоном, в которой все деньги поступали в конце, когда застрахованная сторона умирала, а страховщик расплачивался. В отличие от облигации, конечно, срок не был установлен. Больной СПИДом может прожить дольше, чем предполагалось, что несколько уменьшит годовой доход. Или, с другой стороны, он мог уйти до того, как чернила на соглашении высохли, что обеспечило инвестору гораздо более быструю отдачу от его инвестиций.


И всегда был кошмар инвестора. — Соблазн лечения, — протянул Карл. «Представьте, что вы ставите деньги детского колледжа на продолжительность жизни какого-нибудь бедного сценографа, а потом в один прекрасный день медицинская наука говорит вам, что ваши дети получат свои докторские степени задолго до того, как он перестанет плакать над своими пластинками Джуди Гарланд». Он закатил глаза. — Вот только этого не произойдет, даже если мы получим то долгожданное медицинское чудо. Вы можете разработать вакцину для предотвращения новых случаев, вы можете изобрести волшебную пулю, чтобы нокаутировать или остановить вирус, но как вы собираетесь вдохнуть жизнь в полностью разрушенную иммунную систему? О, врачи продолжают постепенно увеличивать время выживания, и это все учтено в уравнении. Но те из нас, кто принят в качестве участников виатических транзакций, уже прошли точку невозврата. В конце концов, дети могут поступить в колледж. Инвестиции в безопасности».


«Некоторые инвестиции», — сказал я.


— Вам кажется, что это омерзительно, не так ли?


«Я просто не могу себе представить, что выпишу чек, а потом буду сидеть и ждать, пока какой-нибудь незнакомец умрет, чтобы я мог его получить».


"Я знаю, что Вы имеете ввиду. Вы знаете, об этом писали статьи, и не только в гей-прессе».


«Должно быть, я пропустил их. Человек, с которым я разговаривал, сказал что-то о негативной рекламе».


«Некоторые писатели думают, что это просто ужасно, — сказал он. «Предосудительно наживаться на чужих несчастьях, бла-бла-бла. Ужасно думать, что кто-то зарабатывает деньги на СПИДе. Дорогая, что, по-твоему, делают фармацевтические компании? Как вы думаете, чем занимаются исследователи?» Он поднял руку. — Не говорите мне, что есть разница. Я знаю это. Я также знаю, что это не люди со СПИДом, которые расстраиваются из-за виатических транзакций, потому что для нас это находка».


"Действительно."


"Абсолютно. Мэтт, как только у тебя диагностируют полномасштабный СПИД, ты чертовски хорошо понимаешь, что умираешь, и за столько лет эпидемии у тебя есть довольно хорошее представление о том, что еще ждет тебя в будущем. Если кто-то в Техасе позволит вам жить достойно и комфортно в то время, что у вас осталось, как вы будете думать о нем? Как кровопийца или как благодетель?


"Я понимаю что ты имеешь ввиду. Но-"


— Но даже в этом случае вы не можете не видеть в одном отряде стервятника, а в другом — наездника. Это естественная реакция. Одна компания даже создала своего рода пул, например, взаимный фонд для виатикальных транзакций. Вместо того, чтобы отдельно покупать один полис, инвестиционные фонды объединяются, а риск распределяется по всему портфелю полисов».


«Риск долголетия».


Он кивнул. Он играл со степлером на столе, а я вспомнила трубки его умершего любовника и подумала, что он с ними делал и когда. «Но большинство полисов назначаются индивидуальным инвесторам», — сказал он. «Я думаю, что оформление документов должно быть намного проще. И нет большой необходимости распространять риск, потому что на самом деле риск не очень большой. «Виатикум, деньги, подаренные путешественнику». Все путешественники, знаете ли. И рано или поздно все совершают поездку».


Вернувшись в отделение «Чейз», Нэнси Чанг снова просмотрела записи Байрона Леопольда, начиная с даты, когда он депонировал чек «Виатиком». Каждые три месяца ордену «Страж жизни штата Иллинойс» выписывался чек. Проверки прекратились за два месяца до того, как он получил чек Viaticom.


«Он передал право собственности на полис, — сказал я, — так что он перестал платить страховые взносы, и это стало обязанностью другой стороны сделки».


— А когда он умер…


«Страховая компания выплатила бы деньги непосредственно бенефициару. Но кто он и сколько ему заплатили?


«Всегда красивый ответ на более красивый вопрос, — сказала она и рассмеялась над моим очевидным замешательством, — э-э, Каммингс. Хотя я полагаю, что было бы более уместно процитировать Уоллеса Стивенса, не так ли?


«Он что-то сказал о вопросах и ответах?»


«Я не уверена, что он хотел сказать, — сказала она, — потому что я никогда не могла понять, к чему он клонит. Но он всю жизнь проработал менеджером в страховой компании. И в то же время он был одним из ведущих американских поэтов своего времени. Ты можешь представить?"


Я знал, что проведу какое-то время у телефона, и решил, что с таким же успехом могу совершать бесплатные звонки из своего гостиничного номера. Если я мог работать на безвозмездной основе, то и телефонная компания могла.


Я позвонил в Illinois Sentinel Life со штаб-квартирой в Спрингфилде, и меня перебрасывали от одного человека к другому. У меня не было ощущения, что кто-либо из мужчин или женщин, с которыми я разговаривал, принадлежал к числу ведущих американских поэтов нашего времени, но как я мог быть в этом уверен?


В конце концов я разговаривал с человеком по имени Луис Лидс, который сказал мне, после некоторого количества споров, что Байрон Уэйн Леопольд действительно был держателем полиса Illinois Sentinel Life, что номинальная сумма полиса составляла 75 000 долларов, и что право собственности на полис был передан в такой-то день мистеру Уильяму Хавмейеру из Лейквуда, штат Огайо.


— Не Техас, — сказал я.


Нет, сказал он, не в Техасе. Лейквуд находился в Огайо, и он не поклялся бы в этом, но ему казалось, что это пригород Кливленда. Озером будет Эри, сказал он.


— А дрова?


"Извините? О, лес! Очень забавно. Я полагаю, что дерево будет дуб или клен. Или, может быть, сучковатая сосна, ха-ха-ха.


Ха-ха-ха. Претензия была рассмотрена? Это было. И был ли выписан чек мистеру Хавмейеру?


«Ну, он назван бенефициаром, так что вряд ли мы могли бы выплатить деньги кому-то другому. Полис изъят из обращения и отмечен как полностью оплаченный».


Я спросил, был ли г-н Хавмейер бенефициаром каких-либо других полисов. Наступила пауза, и он сказал, что никак не может об этом узнать.


«Спроси у своего компьютера», — сказал я. — Держу пари, оно знает. Скорми ему имя Уильяма Хавмейера и посмотри, что получится».


— Боюсь, я не мог этого сделать.


"Почему бы и нет?"


— Потому что это будет конфиденциально. Наши записи ни в коем случае не являются общедоступной информацией».


Я перевел дыхание. «Уильям Хавмейер был бенефициаром страховки Байрона Леопольда. Он не был ни другом, ни родственником застрахованного. Леопольд продал ему полис.


«Это называется транзитной транзакцией, — сказал он. «Это совершенно законно. Мы не полностью одобряем их, но в большинстве штатов владелец необремененного страхового полиса имеет законное право передать право собственности в обмен на финансовое вознаграждение».


Он рассказал о требовании компании уведомлять предыдущих бенефициаров и о таких осложняющих обстоятельствах, как страховое покрытие, предусмотренное при разводе. «Но я не верю, что что-либо из этого применимо к нынешним обстоятельствам», — сказал он.


«Предположим, что Уильям Хавмейер участвовал более чем в одной виатикальной транзакции».


«Это кажется мне неприятным способом получения прибыли на капитал, — сказал он, — но в этом нет ничего незаконного».


"Я понимаю. Предположим, что другие лица, бенефициаром которых он был застрахован, также умерли насильственной смертью».


В Арлингтоне возникла пауза, почти достойная Гэри. Затем медленно сказал: «Есть ли у вас основания полагать…»


— Я хотел бы исключить это, — сказал я ему. — И я думаю, вы хотели бы исключить это сами. Я понимаю, что здесь есть этическая черта, но проверка записей определенно не является неэтичной. После того, как вы это сделаете, вы сможете решить, делиться ли своими выводами со мной».


Мне пришлось повторить это пару раз, но в конце концов он решил, что запросить информацию у его компьютера безопасно, так как меня не было рядом, чтобы заглянуть через его плечо на экран. Он поставил меня на паузу, и я слушал музыку в лифте, прерываемую слишком короткими промежутками пробками для душевного спокойствия, обеспечиваемого репортажами Illinois Sentinel Life.


Он вернулся прямо посреди одного из таких объявлений. Мистер Уильям Хавмейер, как он смог заверить меня не без торжествующего тона, был известен Иллинойс Сентинел Лайф исключительно как бенефициар покойного Байрона Уэйна Леопольда. Он не был застрахован компанией, а также не был ни держателем полиса, ни бенефициаром любого другого покрытия ISL.


«Я чувствую, что могу сказать вам это, — сказал он, — потому что на самом деле я не сообщаю никаких данных. Я просто подтверждаю отсутствие таких данных».


Это было правдой, и я поблагодарил его и на этом успокоился. Я не видел смысла говорить ему, что если бы он не сделал того, что он сделал, это подтвердило бы обратное; если бы он вернулся и отказался мне что-либо говорить, он бы рассказал мне совсем немного.


Всегда красивый вопрос…


— Я не понимаю, — сказал я Элейн.


«Привлекательность сквозных транзакций? Это нетрудно понять с точки зрения долларов и центов». Она записывала цифры в блокнот. «Крупный мошенник в Лейквуде выплатил немногим более пятидесяти шести тысяч долларов и менее чем за год получил полис на семьдесят пять тысяч долларов. Что это за возвращение?» Больше цифр. «Почти сорок процентов. Может ли это быть правильным? Да, может, и на самом деле это даже больше, потому что ему не нужно было ждать целый год».


— Он бы заплатил больше пятидесяти шести тысяч, — заметил я. «Виатикому нужно было что-то делать на их беды. Это те, кто собирает все вместе. Я предполагаю, что они, должно быть, сняли как минимум пять тысяч долларов, прежде чем выписали свой чек Байрону.


— Значит, если мистер Лейквуд…


"Г-н. Хавмейер.


— Если он заплатил шестьдесят, а получил обратно семьдесят пять, это сколько, двадцать пять процентов годовых? И он получил его менее чем за год, и даже если бы он ждал полных два года, это все равно лучше, чем вам дают банки.


«Вы бы инвестировали в что-то подобное?»


"Нет."


— Тебе не потребовалось много времени, чтобы ответить на этот вопрос.


«Ну, у меня нет никаких моральных возражений против этого», сказала она. «А люди в хосписе отметили, что это настоящее благо для больных СПИДом. Так что я думаю, что это хорошо, что другие люди делают это. Но от этого у меня переворачивается желудок».


«Идея сидеть и ждать, пока кто-то умрет».


Она кивнула. — И стараться не раздражаться, когда они продолжают жить, и стараться не прыгать от радости, когда они умирают. Я имею в виду, к черту все это. Или ты не согласен?


— Нет, я полностью согласен.


«Возможно, это отличное вложение, — сказала она, — но не для меня. Чем выше прибыль, тем хуже я буду относиться ко всему этому. Думаю, я остановлюсь на недвижимости. И комиссионное искусство.


— Я с тобой, — сказал я. «Но это не та часть, которую я не понимаю. Скажи, что ты Хавмейер.


"Хорошо. Я Хавмейер.


— Вы купили полис на умирающего. Вы заплатили, круглые цифры, шестьдесят тысяч долларов. Согласно медицинской науке, у вас есть максимум два года, прежде чем вы соберете семьдесят пять тысяч.


"Так?"


«Зачем торопить события? Зачем тебе приезжать в Нью-Йорк и застрелить человека на скамейке в парке? Зачем проходить через это, чтобы получить деньги на несколько месяцев или даже на целый год раньше?»


— Если только тебе не понадобились деньги прямо сейчас…


«Это все еще не имеет смысла. Если вам срочно нужны наличные, полис вам пригодится. Должен быть способ, которым вы можете взять взаймы под него или продать его одному из других инвесторов Viaticom. А если вы просто хотите увеличить свою прибыль, ну, я не вижу в этом мотива для лишения человека жизни. Вы по-прежнему получаете те же семьдесят пять штук. Вы просто получаете это немного раньше, чем в противном случае».


"Время - деньги."


— Да, но это не такие уж большие деньги. И люди, которые хотят быстрых денег настолько сильно, что готовы убить за них, в любом случае не инвестируют в страховые полисы. Они грабят банки или торгуют кокаином».


— Может быть, Хавмейер этого не делал.


Я покачал головой. — Это не может быть совпадением, — сказал я. «Он выглядит слишком хорошо для этого. Что мы знаем об убийстве? Это была любительская попытка, совершенная незнакомцем, который знал имя своей жертвы и произнес его вслух, чтобы подтвердить свою личность, прежде чем выстрелить в него. Это звучит для меня как идеальная подгонка. Есть даже мотив.


— Деньги, ты имеешь в виду.


"Верно. И все это время мне казалось, что это дело имеет финансовые мотивы».


— Твоя мечта, — сказала она. "Запомнить? Слишком много денег.'"


"Ага. А теперь все перевернулось с ног на голову, потому что как мотив мне кажется слишком мало денег. Этого просто недостаточно, чтобы убивать». Она начала что-то говорить, и я поднял руку, чтобы перебить ее. «Я знаю, что людей убивают каждый день из-за мелочи. Два парня покупают бутылку «Ночного поезда» и спорят из-за сдачи, и один наносит удар другому. Грабитель стреляет в парня, который пытался удержать свой бумажник, и снимает с трупа пять долларов. Но это другое. У людей, которые совершают подобные преступления, нет шестидесяти тысяч долларов для инвестирования. Они не живут в пригородах Среднего Запада и не летают в Нью-Йорк, чтобы убивать незнакомцев».


— Это не то, что я собирался сказать.


"Ой."


«Я собирался сказать, что недостаточно просто убить, если ты сделаешь это один раз. Но если вы возьмете выручку и купите другой полис — понимаете, что я имею в виду? Если вы будете ждать, пока природа пойдет своим чередом, вы получите свою двадцатипятипроцентную отдачу где-то между одним или двумя годами. Но если вы ускорите процесс и получите его через четыре или пять месяцев, а затем купите другой полис и повторите процесс…


«Ты заставляешь свои деньги быстро расти».


— Но ты все равно этого не видишь.


— Не совсем, — сказал я. — В любом случае, если не считать этого единственного правила, «Иллинойс Сентинел Лайф» никогда не слышала о мистере Хавмейере из Лейквуда. Значит, если он и делал это раньше, то уже с другими компаниями, и я даже не мог начать искать его следы. Сколько страховых компаний в стране?


"Очень много."


«Ти-Джей сказал мне, что можно проникнуть в компьютерную сеть какой-нибудь страховой компании и узнать все, что вы, возможно, захотите узнать, не покидая своего рабочего места. И, может быть, так и есть, если у вас есть опыт Конгов и компьютерное оборудование на несколько тысяч долларов, чтобы поиграть с ним, и если вы не возражаете против совершения уголовных преступлений направо и налево. В это время-"


«Он не покупал полис, выданный каким-то Illinois Sentinel?»


"Вот так. Так?"


«Но он вполне мог участвовать в других транзитных сделках с участием других страховщиков. Разве он не пошел бы через того же брокера?»


— О, ради бога, — сказал я. — Почему я не подумал об этом?


20


На следующее утро я позвонил в Viaticom через несколько минут после девяти и получил запись, в которой сообщалось, что их часы работы с девяти до пяти. Я посмотрел на часы, нахмурился, а потом вспомнил разницу во времени. Это было на час раньше в Техасе. Я подождал час и позвонил снова, и женщина, которая ответила, была той же ковбойшей, которая задержала меня накануне. Я спросил Гэри, и она хотела знать мое имя. Я отдал ей, и она снова остановила меня.


Я был там какое-то время. Когда она снова позвонила мне, чтобы сообщить, что Гэри не было дома, ее голос был другим, хриплым от сдерживаемого гнева. Ей не нравилось врать, и она была раздражена тем, что я поставил ее в такое положение.


Я спросил, когда она ожидала его. — Я уверена, что не знаю, — сказала она еще злее, чем когда-либо.


Я сделал все возможное, дав ей свой номер, хотя она не удосужилась его попросить, попросив, чтобы Гэри позвонил мне как можно скорее. Я не думал, что он это сделает, и незадолго до полудня перестал ждать его звонка.


Нэнси Чанг из «Чейза» задавалась вопросом, придется ли мне ехать в Арлингтон. Или я могу позволить своим пальцам ходить? Мои пальцы, казалось, не справились с этой задачей, но это не обязательно означало, что мне нужно было садиться в самолет.


Я позвонил Уолли Донну в Надежный. Мы немного поговорили после того, как разразилась история Уитфилда-как-Уилла, и сейчас он сказал, что до сих пор не может свыкнуться с этим. — Сукин сын, — сказал он. «Знаешь, что он сделал? Он нанял нас, чтобы защитить его от самого себя. И мы плохо выглядели, когда не смогли этого сделать. И теперь мы выглядим хуже, чем когда-либо, потому что мы были рядом с ним и понятия не имели, что происходит».


— Посмотрите на светлую сторону, — сказал я. «Теперь нет никакой причины в мире, почему вы не можете выставить счет поместью».


— Что я уже сделал, и не думай, что я немного приукрасил его, чтобы скрыть раздражающий фактор. Теперь вопрос в том, заплатят ли они, и я не задерживаю дыхание».


Я попросил его порекомендовать частного частного лица в окрестностях Арлингтона, штат Техас, и он нашел парня по имени Гай Фордайс. Он базировался в Форт-Уэрте с офисом в Хемфилле.


— Где бы это ни было, — сказал Уолли.


Я добрался до Фордайса. Он звучал грубо и компетентно и сказал, что на следующее утро у него есть свободное место. — Я мог бы попытаться позвонить ему сегодня днем, — сказал он, — но не понимаю, почему мне повезет больше, чем вам. Будьте более эффективными, если я войду без предупреждения.


Он позвонил на следующий день около полудня. Я отсутствовал в то время и вернулся, чтобы найти его сообщение на моем компьютере. Я позвонил в его офис и нашел кого-то, кто сказал, что подаст ему звуковой сигнал. Я подождал, а через несколько минут зазвонил телефон, и это был он.


— Скользкий маленький урод, — сказал он. «Вчера я сделал пару звонков только для того, чтобы узнать, с кем имею дело, и то, что я узнал о Гэри Гаррисоне, не заставило меня хотеть отправиться с ним на рыбалку. Все согласны с тем, что то, что он делает с этим виатикальным дерьмом, вполне законно, но во всей этой сделке есть что-то такое, от чего рядовому гражданину хочется блевать».


"Я знаю, что Вы имеете ввиду."


— А у самого Гаррисона пестрое прошлое. Некоторое время он продавал грошовые акции, несколько раз подвергался судебному преследованию и дважды был привлечен к уголовной ответственности за мошенничество. Оба раза обвинения были сняты, но это не то же самое, что сказать, что он кристально чистый».


"Нет."


«Местные оказывали давление, чтобы либо запретить эти виатикалы, либо отрегулировать их. Между тем, Гаррисон ведет адский бизнес, и его доля выше, чем у посредника. Это одна из вещей, которую они хотят регулировать».


— Я так и думал, что он сам себя хорошо разыгрывал.


— Держу пари, что он. Таким образом, он находится в забавном положении, желая известности, потому что это означает увеличение продаж, и стремясь оставаться в тени, опасаясь, что регулирующие органы собираются регулировать его прямо из бизнеса. И даже если эта конкретная операция честная, этот человек привык быть жуликом, так что это его вторая натура - уклоняться от ответа на прямой вопрос.


— Один из дворян природы, — сказал я.


— О, он принц. Я позволил ему начать думать, что я инвестор, а потом у него могло сложиться впечатление, что я следователь из государственного агентства, имя которого я не удосужился назвать, и он начал сотрудничать. Всего он имел дело с вашим Уильямом Хавмейером трижды. Сделки включали полисы с тремя разными страховыми компаниями».


Он назвал мне имена, адреса, даты и номера. Помимо Байрона Леопольда, среди людей, в жизни которых Уильям Хавмейер имел личную заинтересованность, были сан-францисканец по имени Харлан Филлипс и житель Юджина, штат Орегон, по имени Джон Уилбур Сеттл. Компания Phillips была застрахована Massachusetts Mutual, а компания Settle была застрахована Integrity Life and Emergency.


— Жизнь и жертвы, — сказал я.


«Да, они идут рука об руку, не так ли? С сожалением должен сказать, что не знаю, что стало с каждым из этих джентльменов. Гаррисон не может сказать, живы они или мертвы. Он не следит. Как только полис сменил владельца и транзакция была завершена, это уже не в его руках».


— Остальное узнать будет нетрудно.


— Просто сделай несколько звонков.


"Верно."


Он сказал мне, чего мне все это будет стоить, и сказал, что отправит счет по почте. Цена казалась достаточно разумной и, конечно, была намного меньше той, которую я потратил бы, летя туда сам. Я сказал ему об этом и поблагодарил его за его усилия.


— В любое время, — сказал он. «Не возражаете, если я спрошу, на что, по-вашему, вы здесь смотрите? Ваш мальчик Хавмейер подставляет этих людей и сбивает их с толку?


«Так оно и есть», — сказал я. «Но все зависит от того, что я узнаю от страховых компаний».


«Это точка. Если Филлипс и Сеттл все еще живы и принимают пищу, это несколько ослабит теорию, не так ли?


Но они оба были мертвы.


Я сначала обрадовался. У меня была информация о серийном убийце, я знал его имя и место жительства, и никто в мире даже не подозревал о его существовании. Я получил прилив прямо в старом эго. Когда я нарушу это, СМИ снова будут преследовать меня, и эта история станет общенациональной, а не только местной. Может быть, подумал я, вместо того, чтобы выскальзывать из служебного входа, мне следует встретить натиск лоб в лоб. Может быть, я должен приветствовать внимание и максимально использовать его.


Удивительно, на что способен разум, если дать ему половину шанса. За меньшее время, чем нужно, чтобы рассказать об этом, я стал гостем Леттермана и снялся в эпизодической роли в «Законе и порядке». Я мог представить себя сидящим за столом напротив Чарли Роуза и объясняющим работу преступного ума. Я чуть было не помчался по стране в книжном туре, прежде чем меня осенило, что смертей Харлана Филлипса и Джона У. Сеттла недостаточно для обвинения Уильяма Хавмейера в убийстве.


Потому что они должны были умереть. У них обоих был СПИД, и он был достаточно запущен, чтобы соответствовать медицинским критериям, установленным брокерами виатических транзакций. То, что они были мертвы, не означает, что Хавмейер убил их. Мать-природа могла бы опередить его.


Поэтому я сделал еще несколько телефонных звонков, и то, что я узнал, избавило меня от необходимости делать трудный выбор между «Inside Edition» и «Hard Copy». Харлан Филлипс умер в хосписе в Миссионерском округе, через два года и восемь месяцев после того, как ему поставили диагноз СПИД, и всего через год после того, как он поручил Уильяму Хавмейеру свою политику Mass Mutual. Джон Уилбур Сеттл, готовившийся к поездке за границу, без сомнения, с непредвиденной удачей, которая обрушилась на него, когда Хавмейер купил его полис, был одним из восьмидесяти четырех человек, утонувших, когда норвежский пассажирский паром загорелся, сгорел, перевернулся и затонул в реке. Балтийское море.


Я вспомнил этот случай, хотя в то время не обратил на него особого внимания. Я пошел в библиотеку и установил, что пожар возник в результате отказа корабельной электросистемы, что корабль перевозил пассажиров, немного превышающих его допустимую вместимость, и что многие из них были описаны как праздничные гуляки, что часто является непредвзятым способом сказать, что все были пьяны. Спасательные работы были отложены из-за проблем со связью, но, тем не менее, были достаточно успешными: выжило более девятисот пассажиров и членов экипажа. Из дюжины американцев, находившихся на борту, трое погибли, и в протоколах должным образом указаны их имена. Это были мистер и миссис Д. Карпентер из Лафайета, штат Луизиана, и мистер Дж. Сеттл, из Юджина, штат Орегон.


Почему-то я не мог представить, как Плохой Билли Хавмейер улетает в Осло, затем пробирается на борт «Магнара Сиверсена» и пересекает пару проводов в машинном отделении. Я также не мог представить его у постели Филлипса в Сан-Франциско, вырывающим, скажем, капельницы или прижимающим подушку к изуродованному лицу.


Я вышел из библиотеки и некоторое время просто шел, особо не обращая внимания на то, куда иду. На улице было холодно, и ветер дул противно, но воздух был свежим и чистым, как бывает, когда дует северный ветер.


Когда я вернулся домой, на машине было сообщение. Марти Макгроу позвонил и оставил номер. Я перезвонил ему, и он сказал, что просто хочет поддерживать связь. Над чем я работал в эти дни?


Просто хожу по кругу, сказал я, и возвращаюсь к исходной точке.


«Стань хорошим именем для ресторана», — сказал он.


— Как это?


"Квадратная. Ресторан, салун, место по заказу старого Тутса Шора. Своего рода заведение, где можно выпить пару глотков и получить приличный стейк, не беспокоясь о том, какое вино к нему подойдет. Назовите это Square One, потому что вы знаете, что всегда будете возвращаться к нему. У тебя что-то получается с Уиллом?


— Вы, должно быть, имеете в виду Уилла номер два.


«Я имею в виду сукина сына, который написал мне письмо с угрозами трем видным жителям Нью-Йорка, и, похоже, всем на это плевать. Я не думаю, что вы изучали его случайно.


— Не думаю, что это мое дело.


«Эй, когда это когда-нибудь останавливало тебя в прошлом?» Я ничего не сказал сразу, и он сказал: «Это прозвучало неправильно, как это получилось. Не пойми неправильно, ладно, Мэтт?


— Не беспокойся об этом.


«Ты читал эту чушь на соревнованиях сегодня утром?»


"Соревнование?"


«Нью-Йоркская чертова почта. Собственно говоря, это близко к оригинальному названию этой тряпки. «Нью-Йорк Ивнинг Пост» — вот что украшало этот заголовок».


— Как в «Субботний вечерний пост»?


— Это был журнал, ради бога.


— Я знаю это, я просто…


«Небольшая разница, один журнал, другой газета». Теперь я мог слышать алкоголь в его голосе. Я полагаю, что он был там все время, но я не знал об этом раньше. — Есть история о «Пост», — сказал он. «Много лет назад, еще до того, как ты родился или твой отец был еще до тебя, они соревновались в том, чтобы надирать задницы и таскать за волосы старый New York World. В один прекрасный день у «Пост» была газета, и она опубликовала редакционную статью, в которой назвала «Мир» желтой собакой. Теперь это считалось настоящим оскорблением. Знаете, желтая журналистика? Вам знаком этот термин?


— Не так хорошо, как ты.


"Это что? О, умник. Ты хочешь это услышать или нет?»


— Я бы хотел это услышать.


«Поэтому все ждали, с чем вернется Мир. А на следующий день будет редакционная статья в Мире. «Нью-Йорк Ивнинг Пост» называет нас желтой собакой. Наш ответ — это ответ любой собаки на любой пост». Вы понимаете, или тонкость ушедшего века ускользнула от вас?


— Я понимаю.


— Другими словами, помочись на тебя.


"Когда это было?"


«Не знаю, восемьдесят лет назад? Может быть, больше. В наше время газета может выйти прямо и сказать: «Насите на вас», и никто и пальцем не пошевелит, потому что стандарты, блядь, рухнули. Как, черт возьми, я на это попал?


«Почта».


«Правильно, New York Fucking Post. У них есть анализ последнего письма, предположительно доказывающий, что этот парень лжец, болтун, а не деятель. Какому-нибудь эксперту, какому-нибудь профессору колледжа, нужно прочитать инструкцию на рулоне Charmin, прежде чем он сможет понять, как подтирать задницу. Что вы думаете об этом?"


«Что я думаю о чем?»


«Не могли бы вы сказать, что это безответственно? Они называют парня лжецом в лицо».


— Только если он прочитает «Пост».


Он смеялся. — И поссать на них, а? Но вы понимаете, что я имею в виду, не так ли? Они говорят: «Я вызываю тебя». Говоря: «Давай, убей кого-нибудь, сделай мой день». Я называю это безответственным».


"Если ты так говоришь."


«Почему ты, покровительственный сукин сын. Ты слишком большая шишка, чтобы разговаривать со мной?


Я подавил желание повесить трубку. — Конечно нет, — успокаивающе сказал я. «Я думаю, что вы, вероятно, правы, говоря то, что сказали, но я больше не занимаюсь этим, даже периферийно. А я и без этого схожу с ума».


"Ах, да? Над чем?


— Еще одно дело, которое меня не касается, но, кажется, я взялся за него. Я почти уверен, что есть человек, совершивший убийство, и будь я проклят, если смогу понять почему.


«Должна быть любовь или деньги», — сказал он. — Если только он не общественный сукин сын, как мой парень.


«Это деньги, но я не понимаю смысла. Предположим, вы застрахованы, а я выгодоприобретатель. Я выиграю, если ты умрешь.


— Почему бы нам не сделать это наоборот?


"Просто позволь мне-"


— Нет, правда, — сказал он, и его голос повысился, когда он начал говорить. «Я знаю, что это гипотетически, но почему я должен быть придурком? Сделай так, чтобы я выиграл, если ты умрешь.


"Отлично. Ты выиграешь, если я умру. Поэтому я выпрыгиваю из окна и…


«Зачем делать такие сумасшедшие вещи?»


— И ты стреляешь в меня по пути вниз. Почему?"


«Ты прыгаешь в окно, и я стреляю в тебя по пути вниз».


"Верно. Почему?"


"Учебная стрельба? Это какой-то трюк, ты был с парашютом, что-то в этом роде?


— Иисусе, — сказал я. — Нет, это не вопрос с подвохом. Это аналогия».


«Ну, извините меня. Я застрелю тебя по дороге вниз?


"Ага."


— И убить тебя.


"Верно."


— Но ты бы все равно умер, когда приземлился. Потому что это аналогия, а не вопрос с подвохом, так что, пожалуйста, скажи мне, что это не окно первого этажа, из которого ты только что выпрыгнул.


— Нет, это высокий этаж.


— И без парашюта.


«Без парашюта».


— Ну, дерьмо, — сказал он. «Я не получу денег, если это самоубийство. Как насчет простого?


«Не применимо».


«Не относится? Что, черт возьми, это должно означать?


— Самоубийство не аннулирует политику, — сказал я. «В любом случае, когда я выпрыгиваю из окна, это не самоубийство».


— Нет, это акт христианского милосердия. Это ответ на огромный общественный запрос. Почему это не самоубийство, когда ты выпрыгиваешь из окна? Ты не птица и не самолет, не говоря уже о Супермене».


— Аналогия была несовершенной, — признал я. «Скажем так, я падаю с большой высоты».


— Что ты сделал, потерял равновесие?


— Не в первый раз.


«Ха! Расскажи мне об этом. Значит, это несчастный случай, ты хочешь сказать?.. Куда ты делся? Эй, Земля Мэтту. Ты здесь?"


"Я здесь."


— Ну, ты заставил меня задуматься. Это несчастный случай, верно?»


— Верно, — сказал я. «Это несчастный случай».


21


Я остался на месте в выходные. Я был на паре собраний, а в субботу днем мы с Элейн сели на седьмой поезд во Флашинг и погуляли по новому Чайнатауну. Она жаловалась, что это совсем не похоже на манхэттенский Чайнатаун, не кажется ни причудливым, ни зловещим, а тревожно пригородным. В итоге мы поели в тайваньском вегетарианском ресторане, и после двух укусов она отложила палочки для еды и сказала: «Я беру свои слова обратно».


— Неплохо, да?


— Небеса, — сказала она.


В воскресенье я впервые за несколько недель пообедал с Джимом Фабером, а это означало еще одну китайскую трапезу, но в нашей части города, а не в Квинсе. Мы говорили о многих разных вещах, в том числе о колонке Марти МакГроу в утренних новостях, в которой он, по сути, обвинил Уилла № 2 в том, что он всех нас дергает.


— Я не могу этого понять, — сказал я. «Я разговаривал с ним пару дней назад, и он разозлился на «Пост» за то, что он опубликовал статью, предполагающую, что этот Уилл — сплошь шляпа, а не быдло. А теперь он…


— В шляпе и без скотины?


«Все говорят и ничего не делают».


«Я знаю, что это значит. Я просто удивлен, услышав это из твоих нью-йоркских уст.


— В последнее время я разговаривал по телефону со многими техасцами, — сказал я. «Возможно, что-то из этого стерлось. Суть в том, что он назвал их безответственными за то, что они списали Уилла со счетов, а теперь он намеренно подстрекает его сам, приказывая парню срать или свалить с горшка.


— Может быть, его на это подтолкнула полиция.


"Может быть."


— Но ты так не думаешь.


«Я думаю, что они были бы более склонны позволять спящим собакам лгать. Это больше похоже на их стиль, чем использовать Марти в качестве помощника в кафе».


— Кошки и собаки, — сказал он. «Похоже на дождь. Макгроу пьяница, не так ли? Разве ты не говорил мне об этом?


— Я не хочу проводить его инвентаризацию.


«О, давай, возьми его инвентарь. «Мы не святые», помните?


— Тогда я полагаю, что он пьян.


— И ты удивлен, что он не совсем последователен? Может быть, он не помнит, что возражал против статьи в «Пост». Может быть, он даже не помнит, что читал ее».


В понедельник я взял телефон сразу после завтрака и сделал полдюжины звонков, некоторые из них длительные. Я звонил из квартиры, а не из своего гостиничного номера через улицу, а это означало, что с меня будут платить за звонки. Это позволяло мне чувствовать себя добродетельным и глупым, а не подозрительным и умным.


Утром во вторник в колонке Марти Макгроу появилось письмо от Уилла. На первой полосе был тизерный заголовок на эту тему, но основной сюжет был о резне, связанной с наркотиками, в районе Бушвик в Бруклине. Еще до того, как я увидел газету, швейцар позвонил наверх во время завтрака, чтобы объявить о доставке FedEx. Я сказал, что спущусь, чтобы забрать его, и мне так не терпелось начать, что я пропустил вторую чашку кофе.


Доставка была именно такой, как я и ожидал, — ночным письмом с тремя фотографиями. Все они были цветными снимками 4 на 5 одного и того же человека, худощавого белого мужчины лет сорока или пятидесяти, чисто выбритого, с мелкими ровными чертами лица и глазами, невидимыми за очками в металлической оправе.


Я посигналил TJ и встретил его за обеденной стойкой на автовокзале Port Authority. Он был полон настороженных людей, их глаза постоянно метались по комнате. Думаю, у них были свои причины. Трудно было угадать, чего они больше боялись, нападения или ареста.


TJ высоко оценил глазированные пончики и убрал пару из них. Я позволил им поджарить бублик за меня и съел половину. Я знал лучше, чем пить их кофе.


TJ прищурился на фотографии и объявил, что их объект похож на Кларка Кента. «Впрочем, чтобы превратиться в Супермена, ему потребуется нечто большее, чем смена костюма. Этот чувак охладил Майрона?


«Байрон».


"Что я имел ввиду. Это он?


"Я думаю так."


«Не похож на ледяного человека. Похоже, ему придется вызвать подмогу, прежде чем он наступит на таракана.


— Тот свидетель, которого вы нашли, — сказал я. — Мне было интересно, сможешь ли ты найти его снова.


«Чувак, который торговал».


«Вот он».


«Возможно, я смогу найти его. Вы продаете продукт, вы не хотите, чтобы вас слишком трудно было найти. Или люди покупают у кого-то еще. Он постучал по картинке. — Чувак видел стрелявшего сзади, Джек.


«Разве он не видел своего лица после выстрела?»


Он откинул голову назад, цепляясь за воспоминание. «Говорил, что он белый, — вспоминал он. — Сказал, что выглядит он обычно. Должно быть, он видел его немного, но нет ли других свидетелей, которые могли бы рассмотреть его получше?


— Несколько, — согласился я.


— Так что мы делаем, проверяем все базы?


Я покачал головой. «Другим свидетелям, возможно, придется давать показания в суде. Это означает, что их первый взгляд на Хавмейера должен быть в полицейской очереди. Если его адвокат узнает, что какой-то частный полицейский заранее показал им фотографию, то их удостоверение личности испорчено, и судья этого не допустит.


— Чувак, которого я обнаружил, не собирается давать показания, — сказал он. — Так что неважно, насколько он испорчен.


"Это идея."


— Зараженный, — повторил он, смакуя это слово. — Единственное, я должен был сегодня работать на Элейн. Присматриваю за магазином, пока она проверяет магазин Армии Спасения, о котором ей кто-то рассказал.


— Я прикрою тебя.


— Не знаю, — сказал он. — Много всего, что ты должен знать, Бо. Как оформлять продажи, как оформлять квитанции, как торговаться с покупателями. Это не то, что вы можете сделать, просто прогуливаясь по улице».


Я замахнулся на него, и он усмехнулся и уклонился от удара. — Разве я тебе не говорил? он сказал. «Ты должен работать, чтобы установить джеб». И он схватил фотографии и направился к двери.


Фотографии были сделаны студенткой третьего курса Western Reserve в Кливленде. Я начал с имени и номера телефона от Уолли Донна, но парень, которого я связал, был завален работой и не знал, когда он сможет добраться до нее. Он дал мне еще два номера, и когда каждый из них привел меня только к автоответчику, я заглянул в книгу и позвонил своему знакомому из Массиллона, штат Огайо. Массиллон не совсем рядом с Кливлендом, но я не знал никого ближе.


Я познакомился с Томом Хавличеком шесть или семь лет назад, когда человек, которого я посадил, однажды убил старую подругу Элейн вместе с ее мужем и детьми. Гавличек был главным полицейским, лейтенантом полиции, который любил свою работу и хорошо с ней справлялся. Мы нашли общий язык и остались на связи. Мне удавалось отклонять его периодические приглашения приехать в Огайо и поохотиться на оленей, но я дважды видел его в Нью-Йорке. В первый раз он приехал один, чтобы посетить выставку товаров для полиции в Javits Center, и я встретил его за ланчем и показал ему немного города. Ему настолько понравилось то, что он увидел, что через год или около того он привел свою жену, и мы с Элейн пригласили их на ужин и договорились о билетах в театр. Мы присоединились к ним для возрождения «Карусели» в Линкольн-центре, но для «Кошек» они были предоставлены сами себе . Дружба, объяснила Элейн, не заходит так далеко.


Через контакт в столичной полиции Кливленда не потребовалось много времени, чтобы определить, что Уильям Хавмейер так далеко проехал по жизни, не попав в неприятности. «У него нет желтого листа», — сообщил он. — Это означает, что он не был арестован. Во всяком случае, не в округе Кайахога. Не под этим именем.


Я поблагодарил его и получил имя и номер телефона его контакта в Кливленде.


«Теперь, поскольку они никогда его не арестовывали, — продолжал он, — у них точно нет его фотографии, а Гарвин, — его друг из CMPD, — дал мне номер своего знакомого, недавно вышедшего на пенсию, но оказалось, что он во Флориде на сезон. Так что я подумал о сыне моей сестры».


— Он полицейский?


«Студент колледжа. Он будет адвокатом, когда закончит. Как раз то, чего больше всего нужно миру».


— У вас не может быть слишком много адвокатов, — сказал я.


«Похоже, это взгляд на этот вопрос у Доброго Лорда, поскольку он продолжает делать их все больше. Скоро им не на кого будет судиться, кроме друг друга. Он умный молодой человек, неважно, кто его дядя, а фотография — его хобби».


— Как он прячется?


«Прячется? О, чтобы получить фото. Я бы сказал, что он хитрый мерзавец. Сослужи ему хорошую службу в выбранной им профессии. Мне позвонить ему?» Я сказал, что он должен. — А когда мы будем стрелять оленей, ты мне это скажешь?


— Наверное, никогда.


— Мы никогда не сделаем из тебя охотника, ладно? Знаешь что? Почему бы тебе не приехать сюда после того, как сезон закончится, и мы просто прогуляемся по лесу, что в любом случае является лучшей частью охоты. Никакого оружия, и никакого риска быть принятым за двенадцатиочковый олень кем-то, кто завтракал из фляжки. Конечно, таким образом вы не сможете принести домой оленину.


— Что избавляет тебя от необходимости притворяться, что тебе это нравится.


— Не твоя любимая еда, а? И мое тоже, по правде говоря, но есть что-то в том, чтобы пойти и получить это, что удовлетворяет мужчину.


Я позвонил ему из магазина Элейн и сказал, что фотографии прибыли, и что его племянник хорошо поработал.


— Я рад это слышать, — сказал он, — но я не удивлен. Он всегда делал хорошие снимки, даже когда был маленьким. Я разговаривал с ним только вчера вечером, и я скажу вам, что меня порадовало, как много удовольствия он получил от работы. Мы могли бы сделать из этого мальчика хорошего полицейского.


— Держу пари, твоей сестре будет приятно это услышать.


— И она, и мой зять, и, думаю, я понимаю их точку зрения. Несомненно, адвокаты становятся богаче копов. Кто вообще сказал, что мир прекрасен?»


— Не знаю, — сказал я, — но клянусь, это был не я.


Я провел несколько часов, присматривая за магазином, и хорошо, что мне не приходится делать это слишком часто. Кто-то — кажется, это был Паскаль — написал что-то вроде того, что все проблемы человека происходят от его неспособности сидеть одному в комнате. Обычно я неплохо сижу один в комнате, с включенным телевизором или без него, но в тот день я счел это испытанием. Во-первых, я хотел быть на улице и что-то делать. С другой стороны, люди продолжали прерывать меня, и напрасно. Они звонили, спрашивали Элейн, интересовались, когда она вернется, и звонили, не называя имени. Или подходили к двери, просовывали голову, отмечали некоторую тревогу, увидев меня вместо хозяйки дома, и уходили куда-то еще.


Несколько человек действительно зашли и просмотрели, но мне не нужно было обсуждать с ними цену или делать платежные карточки, потому что никто из них не пытался что-либо купить. Одна осведомилась о цене нескольких картин — все цены были четко обозначены — и сказала, что вернется. Это примерно то же самое, что сказать женщине «Я позвоню тебе» после того, как вы вдвоем посмотрели фильм. «Люди, которые держат магазины, — сказала мне Элейн, — более реалистичны, чем девушки на свиданиях. Мы знаем, что ты не вернешься».


У меня было время читать газеты. Колонка Марти Макгроу действительно включала последнее письмо Уилла. Не называя имен, анонимный автор ясно дал понять, что трое мужчин в его списке были лишь отправной точкой. Многие из нас были кандидатами в его следующий список, если только мы не увидели свет и не исправились. Письмо показалось мне усталым и неубедительным. У меня было ощущение, что Уилл №2 даже сам не поверил.


TJ влетел где-то в середине дня. На нем были мешковатые джинсы и пуховик ярко-оранжевого цвета поверх камуфляжной куртки. Он был одет для успеха, если ваша работа связана с уличной преступностью.


— Надо переодеться, — сказал он, проскользнув мимо меня в заднюю комнату. Он вернулся в брюках цвета хаки и рубашке на пуговицах. «Не хочу отпугивать клиентов, — сказал он, — но если я поеду в центр в таком виде, я спугну чувака».


— Ты нашел его?


Он кивнул. — Говорит, что это человек, которого он видел.


— Насколько он уверен?


— Достаточно, чтобы поклясться в этом, только он не собирается ни в чем клясться. Сказал ему, что ему не придется. Это прямо?


"Вероятно. Ты можешь взять на себя управление сейчас, пока Элейн не вернется?


"Без проблем. Куда ты идешь, Оуэн?


— Разве ты не можешь догадаться?


— Не думаю, — сказал он. «Я обнаруживаю. Куда я узнаю, что ты направляешься, так это в Кливленд.


Я сказал ему, что он хороший детектив.


Я уже позвонил из магазина, чтобы забронировать билет, и пошел в офис Филлис Бингхэм, чтобы забрать билет, а затем вернулся в квартиру, чтобы упаковать сумку с чистой рубашкой и сменой носков и нижнего белья. Я не знал, сколько времени это займет, но я решил, что уеду на ночь, несмотря ни на что.


Филлис заставила меня лететь на континентальном самолете из Ньюарка. Я опередил пробки в аэропорту в час пик, и к тому времени, когда мы приземлились в Кливленде, большинство пассажиров уже садились обедать. У ворот службы безопасности ждала небольшая группа людей с картонными табличками, написанными от руки, и на одной из табличек было написано мое имя. Парень, который держал его, был высоким и поджарым, с коротко остриженными рыжевато-светлыми волосами и узким лицом.


— Я Мэтью Скаддер, — сказал я, — а вы, должно быть, Джейсон Гриффин. Твой дядя Том сказал, что попытается связаться с тобой, и что ты приедешь, если у тебя будет свободное время.


Он ухмыльнулся. «Он сказал мне, что мне лучше иметь свободное время. «Встреть его самолет и отвези его в Лейквуд и в любое другое место, куда он захочет». Это то, куда вы хотите пойти в первую очередь? Дом этого человека в Лейквуде?


Я сказал, что да, и мы пошли к его машине, импортной японке двухлетней давности. Он сверкал, и я догадался, что он помыл его на автомойке по пути в аэропорт.


По дороге я спросил его, что он знает об этом деле. — Ничего, — сказал он.


— Том ничего тебе не сказал?


«Мой дядя — человек, которому нужно знать», — сказал он. «Он дал мне имя и адрес и сказал, чтобы я сфотографировала этого парня, не скрывая этого. Я сказал ему, что мне, возможно, придется купить телеобъектив».


— Я возмещу вам деньги.


Он ухмыльнулся. «Одолжите один, — сказал он. Вот что я сделал. Я припарковался через дорогу от дома мистера Хавмейера и стал ждать, пока он вернется домой. Вернувшись домой, он сразу же въехал в гараж. Это пристроенный гараж, что необычно для этого района. Там в основном старые дома, но его новее, чем другие, и у него есть гараж типа навеса. Так что он вошел, не дав мне взглянуть на него, не говоря уже о возможности увеличить масштаб и сфотографировать его».


— Что ты делал, ждал, пока он снова выйдет?


«Нет, потому что он, вероятно, ушел бы так же, верно? Дядя Том не сказал мне, как справиться с такой ситуацией. Собственно говоря, единственный совет, который он мне дал, — ну, вы можете догадаться, какой он был?


«Принеси молочную бутылку».


— Он сказал, широкогорлая банка. Такая же разница. Я спросил его, что мне с ним делать, и он сказал, что после того, как я посижу там пару часов, ответ придет ко мне. В этот момент я понял, для чего эта банка. Вы никогда не догадаетесь, что он сказал мне дальше.


"Это что?"


«Когда кувшин наполнится, вылейте его в сточную канаву». Я сказал, типа, вылить в сточную канаву? Никто тебя не увидит, сказал он, и все смоется. Я сказал ему спасибо за мудрый совет, но я, наверное, сам бы придумал, как опорожнить банку. Он сказал, что после всех новичков, которых он тренировал за эти годы, он научился ничего не оставлять на волю случая».


— Он мудрый человек, — сказал я. — Но я на твоей стороне. У меня такое ощущение, что ты бы сам разобрался с опорожнением банки.


«Возможно, но, с другой стороны, я должен признать, что никогда бы не подумал взять с собой банку. Вы никогда не увидите, как они писают в бутылки в кино».


Я согласился, что нет. — Откуда у тебя фотографии?


«В нескольких домах дальше по улице был один парень, стрелявший в корзину. Я сказал ему, что дам ему пять баксов, если он позвонит в дверь и заставит мужчину выйти из дома. Он пошел, позвонил и убежал, а мистер Хавмейер приоткрыл дверь и снова ее закрыл. Я сделал снимок, но это не тот снимок, который я тебе отправил, потому что ты ничего не видел. Так или иначе, я сказал парню, что этого недостаточно, но если он сделает это снова и заставит парня выйти, я заплачу ему пять и еще пять сверх этого».


«И это сработало».


«Он заставил это работать. Он пошел к себе домой, взял бумажный мешок примерно такого размера и набил его скомканными газетами. Потом поставил его на крыльцо и поджег, а потом снова позвонил, заколотил в дверь и побежал, как вор. Мистер Хавмейер снова приоткрыл дверь, а затем выбежал наружу и начал топтать и пинать горящий мешок. Он ухмыльнулся. «Мне потребовалась минута, чтобы сосредоточиться, потому что я слишком сильно смеялся, чтобы держать камеру неподвижно. Это было довольно забавно».


"Я могу представить."


— На самом деле это старый хэллоуинский трюк.


— Насколько я помню, — сказал я, — в пакете сюрприз.


"Ну, да. Собачье дерьмо, поэтому, когда ты топчешь огонь, ты наступаешь на него. Парень пропустил эту часть».


"Точно также."


«На снимках не видно, что он делает, — сказал он, — потому что с объективом я попал ему прямо в лицо. Но мне приходится смеяться, когда я смотрю на них, потому что его выражение лица возвращает все назад».


«Мне показалось, что он выглядел каким-то осажденным».


— Ну, — сказал он, — вот почему.


Аэропорт Кливленда находится к югу и западу от города. Лейквуд расположен на озере, что вполне уместно, и немного западнее Кливленда, так что мы могли добраться туда, не наткнувшись на городской транспорт. Джейсон вел машину и поддерживал свою часть разговора, и я поймал себя на том, что сравниваю его с Ти Джеем. Джейсон был, вероятно, на год или два старше, и на первый взгляд казалось, что ему было легче, несмотря на то, что он был благословлен белым лицом и воспитанием мидди-класса. У него было намного больше формального образования, хотя можно утверждать, что уличное чутье Ти Джея было не менее ценным, а плата за обучение была такой же дорогой. К тому времени, как мы добрались до Лейквуда, я решил, что они не такие уж разные, как кажутся. Они оба были порядочными детьми.


Лейквуд оказался старым пригородом с большими деревьями и довоенными домами. Тут и там можно было увидеть многое из того, что строители изначально упустили из виду, с небольшим домиком на ранчо, примостившимся на нем, выглядящим как новенький в квартале. Мы припарковались через дорогу от одного из них, и Джейсон заглушил двигатель.


«Вы не можете видеть, где был огонь», — сказал он. «Когда я уезжал, он собирался с метлой. Я думаю, он проделал неплохую работу по уборке».


— Он мог бы нанять того же парня, чтобы тот вычистил его для него.


«Это было бы что-то, не так ли? Я не знаю, дома ли он. Когда дверь гаража закрыта, ты не можешь сказать, там его машина или нет.


— Не думаю, что мне придется устраивать пожары, чтобы это выяснить, — сказал я. — Я просто позвоню в его дверь.


— Хочешь, я пойду с тобой?


Я обдумал это. "Нет, я сказал. — Я так не думаю.


— Тогда я подожду здесь.


— Буду признателен, — сказал я. «Я не знаю, как долго я буду. Это может быть какое-то время».


— Нет проблем, — сказал он. — У меня все еще есть эта банка.


Мне пришлось позвонить только один раз. Восьминотный звон все еще отдавался эхом, когда я услышал его приближающиеся шаги. Затем он приоткрыл дверь и увидел меня, а затем открыл ее до конца.


На фотографиях было хорошее сходство. Это был невысокий и стройный мужчина, в розовом лице которого сквозил возраст, а в аккуратно причесанных волосах просвечивала седина. Вблизи я мог видеть его водянистые голубые глаза за бифокальными линзами.


На нем были темные габардиновые брюки и клетчатая спортивная рубашка. В нагрудном кармане рубашки было несколько ручек. Его туфли были коричневыми оксфордами, недавно начищенными.


На этот раз на его крыльце бушевал не огонь, а просто еще один парень средних лет. Но у Хавмейера все еще сохранялось выражение осажденного лица, как будто мир был чуть-чуть больше, чем он мог справиться. Я знал это чувство.


Я сказал: «Г-н. Хавмейер?


"Да?"


"Могу ли я войти? Я хотел бы поговорить с вами.


— Вы полицейский?


Часто возникает искушение сказать «да» на этот вопрос или искусно оставить его без ответа. На этот раз, однако, я не чувствовал необходимости.


"Нет, я сказал. «Меня зовут Скаддер, мистер Хавмейер. Я частный сыщик из Нью-Йорка.


«Из Нью-Йорка».


"Да."


"Как вы сюда попали?"


«Как я…»


— Ты летал?


"Да."


— Ну, — сказал он, и его плечи поникли. — Я думаю, вам лучше войти, не так ли?


22


Можно было подумать, что это светский звонок. Он провел меня в гостиную, порекомендовал стул и объявил, что может выпить чашку чая. Был бы у меня один? Я сказал, что буду, и не только для того, чтобы быть общительным. Это звучало как хорошая идея.


Я остался там, пока он суетился на кухне, и мне пришло в голову, что он может вернуться, размахивая мясницким ножом, или с тем же пистолетом, которым он убил Байрона Леопольда. Если бы он это сделал, у меня не было бы шансов. На мне не было бронежилета, и самое близкое к оружию у меня было щипчик для ногтей на связке ключей.


Но каким-то образом я знал, что мне ничего не угрожает. Был больший риск, что он воспользуется возможностью направить нож или пистолет на себя, и я полагал, что он имел на это право. Но он и не показался мне самоубийцей.


Он вышел, неся ореховый поднос с серебряной ручкой, на котором стояли фарфоровый чайник, сахарница и маленький кувшин для молока. Были также ложки, чашки и блюдца, и он расставил все на журнальном столике. Я пил свой черный чай, а он добавлял в свой молоко и сахар. Чай был лапсанг сушонг. Обычно я не могу отличить один сорт чая от другого, но я узнал его дымный букет еще до того, как сделал глоток.


«Нет ничего лучше чашки чая, — сказал он.


Я взял с собой карманный магнитофон, достал его и поставил на стол. «Я хотел бы записать это», — сказал я. — Если с тобой все в порядке.


— Я полагаю, все в порядке, — сказал он. — В самом деле, какая разница?


Я включил магнитолу. «Это разговор между Мэтью Скаддером и Уильямом Хавмейером», — заявил я и назвал дату и время. Затем я сел и дал ему возможность что-то сказать.


— Я думаю, ты все знаешь, — сказал он.


— Я знаю большую часть этого.


— Я знал, что ты придешь. Ну не ты , не конкретно. Но кто-то. Не знаю, что заставило меня думать, что мне это сойдет с рук». Он поднял на меня глаза. «Должно быть, я сошел с ума», — сказал он.


"Как это случилось?"


— Эта лодка, — сказал он. «Эта ужасная, ужасная лодка».


"Паром."


«Магнар Сиверсен. Они не имели права держать проклятую лодку в строю, знаете ли. Это было явно небезопасно. Вы не поверите, сколько нарушений они раскрыли. А знаете ли вы, сколько людей было без нужды убито?


"Восемьдесят четыре."


"Вот так."


«И Джон Уилбур Сеттл был одним из них».


"Да."


— И у вас была политика в отношении его жизни, — сказал я. — Вы купили его через брокера в Техасе, который специализируется на виатических сделках. Вы уже участвовали в одной из таких сделок с участием человека по имени Филлипс.


«Харлан Филлипс».


«Вы заработали деньги на Phillips, — сказал я, — и вложили их в Settle».


«Это были хорошие инвестиции», — сказал он.


— Итак, я понимаю.


«Хорошо для всех заинтересованных сторон. Для бедняков, которые были ужасно больны и не имели денег, и для тех из нас, кто ищет надежное вложение с щедрой прибылью. Извини, ты назвал мне свое имя, но я его не помню.


«Мэттью Скаддер».


"Да, конечно. Мистер Скаддер, я вдовец. У моей жены был рассеянный склероз, она болела большую часть лет нашего брака и умерла почти семь лет назад».


«Должно быть, это было тяжело».


— Было, я полагаю. Вы привыкаете к этому, как привыкаете к одиночеству. Я проработал более двадцати лет в одной и той же корпорации. Пять лет назад мне предложили досрочный выход на пенсию. — Ты был таким хорошим и верным сотрудником столько лет, что мы заплатим тебе, если ты уволишься. Очевидно, они не использовали эти слова, но это то, к чему это привело. Я принял их предложение. У меня действительно не было большого выбора в этом вопросе».


«И это дало вам деньги для инвестиций».


«Это дало мне деньги, которые я должен был инвестировать, если я собирался иметь достаточный доход, чтобы дожить до конца. Процентов в сберегательной кассе было бы недостаточно, а я никогда не чувствовал себя комфортно с риском. Ты прилетел сюда, не так ли? Я никогда в жизни никуда не летал. Я всегда боялся летать. Разве это не смешно? Я застрелил человека на улице, я убил его хладнокровно, даже не повернув голову, но я боюсь садиться в самолет. Вы когда-нибудь слышали что-нибудь настолько смешное в своей жизни?


Я старался не смотреть на магнитофон. Я просто надеялся, что все это получится.


Я сказал: «Когда лодка затонула…»


«Магнар Сиверсен. Плавающая смертельная ловушка. От скандинавов можно было ожидать большего, не так ли?


— Ну, это был несчастный случай.


— Да, несчастный случай.


«И это имело значение, не так ли? Полис, который вы держали на жизнь Джона Уилбура Сеттла, был на пятьдесят тысяч долларов, и если бы он остался дома и умер от СПИДа, со временем вы бы получили именно это.


"Да."


«Но поскольку его смерть наступила в результате несчастного случая…»


«У меня в два раза больше».


«Сто тысяч долларов».


"Да."


«Потому что в полисе был пункт о двойном страховании».


— О чем я даже не знал, — сказал он. «Я понятия не имел. Когда пришел чек страховой компании, я подумал, что они ошиблись. На самом деле я позвонил им, потому что был уверен, что если я этого не сделаю, они придут и потребуют вернуть деньги с процентами. И они рассказали мне о двойной компенсации и о том, что я получаю двойную сумму полиса из-за того, как умер мистер Сеттл».


«Неожиданная удача».


«Я не мог в это поверить. Я заплатил тридцать восемь тысяч долларов за полис, так что я уже получал очень хорошую прибыль от своих инвестиций, но это было просто замечательно. Я почти утроил свои инвестиции. Я превратил тридцать восемь тысяч долларов в сто тысяч.


"Просто так."


"Да."


«Значит, вы заключили еще одну виатикальную транзакцию».


"Да. Видите ли, я верил в него как в инструмент для инвестиций».


— Я могу понять, почему.


«Я помещаю часть выручки в банк, а остальную часть — через транзакцию. На этот раз я купил более крупный полис, на семьдесят пять тысяч долларов.


«Вы сначала убедились, что есть пункт о двойном возмещении убытков?»


"Нет! Нет, клянусь, я этого не делал.


"Я понимаю."


«Я никогда не спрашивал. Но когда я получил полис…


— Ты читал это.


"Да. Просто, знаете ли, посмотреть, есть ли такой пункт.


— И так оно и было.


"Да."


Я позволил тишине растянуться, выпил еще немного чая. Красная лампочка светилась сбоку моего маленького магнитофона. Лента продвигалась вперед, записывая тишину.


«Некоторые комментаторы очень критически относятся к виатикальным транзакциям. Не как инвестиция, все согласны с тем, что это хорошая инвестиция, а идея дождаться смерти человека, чтобы вы могли получить финансовую выгоду. Я видел мультфильм, человек шел по пустыне, а над его головой кружили стервятники. Но это совсем не так».


«Чем это отличается?»


«Потому что ты просто не думаешь о человеке так много. Если вы вообще думаете о нем, вы желаете ему добра. Я определенно предпочитаю, чтобы мужчина наслаждался еще одним месяцем жизни, чем чтобы мои вложения окупились на месяц раньше. Ведь я знаю, что он не будет жить вечно, это медицинский факт, и мой капитал, и проценты по нему гарантируются необратимым биологическим прогрессом его состояния. Что касается Харлана Филлипса и Джона Сеттла, я знал, что они умрут, и в течение довольно определенного периода времени. Но я не стал на этом зацикливаться и не желал этого раньше».


«Но с Байроном Леопольдом все было иначе».


Он посмотрел на меня. — Ты знаешь, что значит быть одержимым? — спросил он.


— Должен сказать, что да.


«Если болезнь пойдет своим чередом и он умрет от нее, я получу семьдесят пять тысяч долларов. Если его случайно собьет машина, или он поскользнется и упадет в ванну, или умрет в огне, то я получу вдвое больше». Он снял очки, взял их обеими руками и беззащитно уставился на меня. «Я не мог думать ни о чем другом, — сказал он. «Я не мог выкинуть этот факт из головы».


"Я понимаю."


"Ты? Я расскажу вам еще кое-что, что произошло. Я начал думать об этом как о своих деньгах. Вся сумма, сто пятьдесят тысяч. Я начал чувствовать, что имею на это право».


Я слышал, что некоторые воры говорят что-то подобное. У вас что-то есть, и вор хочет этого, и в его уме происходит передача права собственности, и оно становится его — его деньгами, его часами, его машиной. И он видит, что вы все еще владеете им, и его охватывает почти праведное негодование. Когда он освобождает вас от него, он не крадет его. Он исправляет это.


«Если бы он умер от СПИДа, — говорил он, — половина денег была бы потеряна. Я не мог отделаться от мысли, что это будет колоссальная трата. Не то чтобы он получил деньги, или его наследников, или вообще кого-либо. Он был бы полностью потерян. Но если он погиб случайно, по несчастному случаю…


— Это будет твое.


— Да, и бесплатно для всех. Это не будут его деньги или чьи-то еще деньги. Для меня это было бы просто неожиданностью».


— А страховая компания?


— Но они взяли на себя этот риск! Его голос повысился, по высоте и по громкости. «Они продали ему полис с двойной оговоркой о возмещении убытков. Я уверен, что продавец предложил это. Никто никогда намеренно не просит об этом. И его присутствие сделало бы его годовую премию немного выше, чем в противном случае. Так что деньги уже были. Если бы это не было неожиданной удачей для меня, это было бы неожиданной удачей для страховой компании, потому что она осталась бы у них».


Я все еще переваривал это, когда его голос понизился, и он сказал: «Конечно, деньги не собирались браться из воздуха. Это была страховая компания, и я никоим образом не имел права на нее. Но я начал видеть это таким образом. Если он умер случайно, он был моим, весь. Если бы он умер от своей болезни, я бы лишился половины этого.


«Обманули».


«Вот как я начал видеть это, да». Он поднял чайник, наполнил обе наши чашки. «Я начал воображать несчастные случаи, — сказал он.


— Воображаешь их?


«Вещи, которые могут произойти. В этой части страны люди гибнут в автокатастрофах с ужасающей частотой. Я не думаю, что это случается так часто в Нью-Йорке».


— Бывает, — сказал я, — но, наверное, не так часто.


«Когда вы думаете о Нью-Йорке, — сказал он, — вы думаете, что людей убивают. Хотя реальный уровень убийств там не особенно высок по сравнению с остальной частью страны, не так ли?


— Не так высоко, нет.


«В Новом Орлеане она намного выше», — сказал он и назвал пару других городов. «Но в общественном мнении, — сказал он, — улицы Нью-Йорка считаются самыми опасными в стране. Даже в мире.


— У нас есть репутация, — согласился я.


«Итак, я представил, что это происходит с ним. Нож или пистолет, что-то быстрое и хирургическое. И знаете, что я подумал?»


"Какая?"


«Я подумал, какое это будет благословение. Нам обоим.


— И ты, и Байрон Леопольд?


"Да."


— Как ты это понял?


«Быстрая смерть».


— Почти убийство из милосердия, — сказал я.


«Вы иронизируете, но разве это менее милосердно, чем болезнь? Откусывать от твоей жизни, оставляя тебе все меньше и меньше, в конце концов лишая тебя воли к жизни до того, как она наконец заберет твою жизнь? Ты знаешь, каково это наблюдать за тем, что происходит с любимым человеком?»


"Нет."


— Тогда вы должны быть благодарны.


"Я."


Он снова снял очки, вытер глаза тыльной стороной ладони. «Она умирала на несколько дюймов», — сказал он.


Я ничего не сказал.


"Моя жена. Ей потребовались годы, чтобы умереть. Это поставило ее на костыли, и это поставило ее в wheekhair. Это займет часть ее жизни, и мы приспособимся к этому и привыкнем к этому. И тогда это сделает еще один укус. И никогда не становилось лучше. И всегда становилось хуже».


— Должно быть, тебе было очень тяжело.


— Полагаю, да, — сказал он, как будто этот аспект не приходил ему в голову раньше. «Это было ужасно для нее. Раньше я молился, чтобы она умерла. Я чувствовал противоречие по этому поводу. Как вы можете молиться о смерти того, кого вы любите? Вы можете молиться об облегчении, но можете ли вы молиться о смерти? «Боже, облегчи ее боль», — говорила я. «Боже, дай ей силы вынести свое бремя». А потом поймал себя на том, что молюсь: «Боже, пусть все кончится». Он вздохнул, выпрямился. — Не то чтобы это имело хоть малейшее значение. У болезни был свой график, свой темп. Молитва не замедлит и не ускорит его. Он мучил ее столько, сколько хотел, а потом убил. А потом все закончилось».


У магнитофона было чувство театра. Он выбрал этот момент, чтобы добраться до конца первой стороны. Вы хотите открыть его, перевернуть кассету и снова начать запись с минимально возможной суетой, чтобы не испортить настроение. Так что, конечно, мои пальцы саботировали процесс, возясь с защелкой, возясь с кассетой.


Может быть, это было так же хорошо. Может быть, нужно было сломать настроение.


Когда он возобновил разговор, он вернулся к теме Байрона Леопольда. «Сначала я просто подумал, что кто-то может убить его», — сказал он. «Какой-то грабитель вломился в его дом, какой-то грабитель на улице. Все, что угодно, шальная пуля в войне между наркоторговцами, все, о чем я читал в газете или видел по телевизору. Я переделывал это в уме и представлял, как это происходит с ним. Была программа, я думаю, она была основана на реальном случае, этот медбрат душил пациентов. Не все они были неизлечимыми, так что я не думаю, что это был исключительно случай убийства из милосердия. Я думал, что это может произойти, и я понял, что если это произойдет, смерть, вероятно, будет неправильно диагностирована и зарегистрирована как естественная».


— И тебя бы обманули.


— Да и никогда не узнаешь. Насколько я знал, какая-то заботливая медсестра задушила Харлана Филлипса на смертном одре. В этом полисе также была оговорка о двойном возмещении убытков. Так что, насколько я знал…


"Да."


«Если Байрона Леопольда собирались убить, это не могло выглядеть так, будто он умер во сне или поддался своей болезни. Это не должно было быть замаскировано под несчастный случай. Я проверил, и убийство подходит под определение несчастного случая для целей страхования. К настоящему времени, видите ли, я подумывал сделать это сам. Я не знаю, когда это произошло, что идея пришла мне в голову, но однажды она была там, она всегда была там. Я не мог думать ни о чем другом».


Он никогда не думал о том, чтобы принять активное участие в прекращении агонии жены. Даже когда он молился о ее смерти, ему никогда не приходило в голову сделать что-нибудь, чтобы вызвать ее. Когда он дошел до того, что активно обдумывал способы убить Байрона Леопольда, его осенило, что нож или пуля избавили бы его жену от многих страданий.


«Но я бы никогда не смог этого сделать», — сказал он.


— Но ты думал, что сможешь сделать это с Леопольдом.


«Я не знал. Единственный способ, которым я мог себе это представить, был с пистолетом. Я не мог ударить его или заколоть, но, возможно, я мог бы направить пистолет и нажать на курок. А может и нет. Я совсем не был уверен.


— Где ты взял пистолет?


«У меня это было годами. Он принадлежал моему дяде, и когда он скончался, моя тетя не хотела, чтобы он был в доме. Я положил его в сундук на чердаке вместе с коробкой снарядов, которая шла с ним, и больше никогда о нем не вспоминал. А потом я подумал об этом, и это было то место, куда я его положил. Я даже не знал, сработает ли это. Я думал, что он может взорваться у меня в руке, если я попытаюсь выстрелить из него».


— Но ты все равно использовал его?


«Я выехал за город и испытал его. Я только что выпустил пару пуль в ствол дерева. Казалось, все в порядке. Так что я пошел домой, и я думал об этом, и я не мог есть, я не мог спать, и я знал, что должен что-то делать. Поэтому я отправился в Нью-Йорк».


— Как ты пронес пистолет через службу безопасности аэропорта?


— Как я… Но я не поехал в аэропорт. Я не летал, я никогда не летал».


— Ты мне это говорил, — сказал я. — Я забыл.


— Я сел на поезд, — сказал он. «Нет ни проверки безопасности, ни металлодетекторов. Думаю, они не боятся угонщиков».


— Со времен Джесси Джеймса.


«Я поехал в Нью-Йорк, — сказал он, — и нашел здание, где он жил, и оказалось, что всего в полутора кварталах от него есть гостиница типа «постель и завтрак». Я не знал, как долго я буду там, но я не думал, что это может занять у меня больше недели. Предполагая, что я смогу это сделать».


Как оказалось, он мог сделать это на следующее утро после своей первой ночи в гостинице. Он пошел в небольшой парк, чтобы наблюдать за входом в дом Леопольда, и в ту минуту, когда он увидел человека, выходящего на костылях и несущего газету, он каким-то образом понял, что это тот человек, которого он искал. На лице мужчины был виден СПИД, и было очевидно, что болезнь находится на поздних стадиях.


Но пистолета с собой не взял. Он был в его комнате, завернутый в кухонное полотенце и запертый в его чемодане.


Он принес его на следующее утро, и Байрон Леопольд уже сидел на своей скамейке в парке, когда пришел туда. Ему пришло в голову, что по этому адресу может проживать более одной жертвы СПИДа, учитывая, что в этом районе, по-видимому, высокая концентрация гомосексуалистов. Хотя быстрая смерть, несомненно, стала бы благословенным избавлением для этого человека, кем бы он ни был, казалось благоразумным удостовериться в его личности. Это было, конечно, убийство ради наживы, как бы он ни объяснял это, и ему совсем не выгодно убивать не того человека.


«Итак, я подошел к нему, — сказал он, — и назвал его по имени, и он кивнул, и я снова назвал его имя, и он сказал да, что он Байрон Леопольд, или что он сказал, я не знаю. точно не помню. И я все еще не был уверен, что сделаю это, понимаете, потому что я не давал себе никаких обязательств. Я мог бы просто уйти, проведя опознание, а мог бы сделать это в другой раз. Или я могу вернуться домой и забыть об этом.


"'Г-н. Леопольд?' 'Да.' — Байрон Леопольд? — Да, что это? Что-то такое. А потом у меня был пистолет, и я стрелял в него».


После этого он был расплывчатым в деталях. Он побежал, ожидая погони, ожидая поимки. Но никто не пришел за ним и никто не поймал его. К вечеру он вернулся в поезд, направлявшийся в Кливленд.


«Я думал, что они придут за мной, — сказал он.


— Но никто этого не сделал.


"Нет. В парке были люди. Свидетели. Я думал, они дадут описание, и один из этих составных рисунков появится во всех газетах. Я думал, что кто-то установит связь между страховым полисом и мной. Но в газетах ничего не было, насколько я мог видеть, вообще ничего. И я все ждал, пока кто-нибудь подойдет к двери, но никто не подошел».


— Похоже, вы бы это приветствовали.


Он медленно кивнул. «Я все время думал об этом, — сказал он, — и до сих пор не могу объяснить этого ни себе, ни уж точно никому другому. У меня была иллюзия, что я могу поехать в Нью-Йорк и убить этого человека, а потом вернуться сюда, и единственное изменение в моей жизни будет заключаться в том, что у меня будет больше денег».


— Но это было не так.


«В тот момент, когда я нажал на курок, — сказал он, — иллюзия исчезла, как портрет в дыму, унесенный порывом ветра. Вы даже не могли видеть, где это было. И это было сделано, человек был мертв, это было необратимо».


«Никогда не бывает».


«Нет, никогда не бывает, ни кусочка прошлого. Это все высечено в камне. Нельзя стереть ни слова, ни слога». Он тяжело вздохнул. — Я думал… ну, неважно, что я думал.


"Скажи-ка."


«Я думал, что это не имеет значения, — сказал он. «Я думал, что он все равно умрет. И он был!»


"Да."


«И мы все, все до единого. Мы все смертны. Значит ли это, что убить нас не преступление?


Нет преступления для Бога, подумал я. Он делает это все время.


— Я сказал себе, что делаю ему одолжение, — с горечью продолжал он. «Что я давал ему послабление. С чего я взял, что он этого хотел? Если бы он был готов умереть, он мог бы принять таблетки, мог бы надеть полиэтиленовый пакет на голову. Способов достаточно. Ради бога, он жил на высоком этаже, он мог вылететь в окно. Если это то, чего он хотел. Он нахмурился. «Можно сказать, что он не хотел умирать. У него была только одна причина продать этот полис. Это было, чтобы получить деньги, чтобы жить. Он хотел, чтобы его жизнь была максимально комфортной, пока она длится. Так что я дал деньги, — сказал он, — а потом забрал жизнь».


Во время этой речи он снял очки, а теперь снова надел их и посмотрел сквозь них на меня. "Что ж?" он сказал. — Что теперь происходит?


Всегда красивый вопрос.


— У тебя есть выбор, — сказал я. «Есть офицер полиции Кливленда, друг друга, который знаком с ситуацией. Мы можем пойти в участок, где вас арестуют и официально проинформируют о ваших правах.


— Предупреждение Миранды, — сказал он.


«Да, так они это называют. Тогда, конечно, вы можете пригласить своего адвоката, и он объяснит ваши варианты. Он, вероятно, посоветовал бы вам отказаться от экстрадиции, и в этом случае вас препроводят обратно в Нью-Йорк для предъявления обвинения.


"Я понимаю."


— Или вы можете сопровождать меня добровольно, — сказал я.


"В Нью Йорк."


"Вот так. Преимущество этого, с вашей точки зрения, состоит главным образом в том, что он устраняет определенное количество задержек и волокиты. И еще одно личное соображение».


"Это что?"


— Ну, я не буду использовать наручники, — сказал я. «Если вы официально заключены под стражу, вам придется быть в наручниках повсюду, а это может быть как смущающим, так и неудобным в самолете. У меня нет официального положения, поэтому я не связан правилами такого рода. Все, что нам нужно сделать, это получить два места вместе».


— В самолете, — сказал он.


«О, верно. Ты не летаешь».


— Полагаю, это кажется вам ужасно глупым. Особенно сейчас».


«Если это фобическое состояние, правила логики неприменимы. Мистер Хавмейер, я не хочу вас ни на что уговаривать, но вот что я вам скажу. Если вас официально возьмут под стражу и сопроводят в Нью-Йорк, вас заставят сесть в самолет.


— Но если бы я пошел с тобой…


«Сколько времени идет поезд?»


«Меньше двенадцати часов».


"Без шуток."


«Лейк Шор Лимитед», — сказал он. «Он вылетает из Кливленда в три часа ночи и прибывает в десять минут второго дня».


— И вот так ты попал в Нью-Йорк?


«Все не так уж и плохо, — сказал он. «Сиденья откидываются. Ты можешь поспать. И есть вагон-ресторан.


Вы можете лететь на нем чуть больше часа, но даже если я оставлю его в камере предварительного заключения в Кливленде, я не смогу успеть на обратный рейс до следующего утра.


— Если хочешь, — сказал я, — я поеду с тобой на поезде.


Он кивнул. — Я полагаю, это было бы лучше всего, — сказал он.


23


Это была долгая ночь.


Я оставил Хавмейера одного на достаточно долгое время, чтобы нырнуть через улицу к машине и ввести Джейсона Гриффина в курс дела. У него были планы на вечер, но он настаивал, что отменить их не проблема, и что он будет рад отвезти меня и моего пленника на вокзал. Я сказал ему, что он может присоединиться к нам в доме, и он согласился, что это будет удобнее, чем сидеть в машине с банкой с широким горлышком, которую порекомендовал ему дядя.


Пока он запирал машину, я сам поспешил обратно в дом, беспокоясь о том, что оставил Хавмейера одного. Я боялся, что могу найти его мертвым от руки или по телефону с его адвокатом. Трудно было сказать, какая из двух перспектив была более тревожной, но оба опасения оказались беспочвенными. Я нашел его на кухне, он ополаскивал наши чашки.


Я сказал ему, что пригласил своего водителя присоединиться к нам, и через несколько мгновений в дверь постучали, и я открыл ее Джейсону. Я не знал, о чем мы втроем будем говорить, но все решилось само собой, когда Хавмейер определил, что Джейсон был студентом Вестерн Резерв. Это привело к разговору о футбольной команде колледжа, который довольно легко превратился в оживленное обсуждение профессиональной команды Кливленда, «Браунс», и решения их вероломного владельца отправить франшизу в Балтимор.


«Самое приятное, что я могу сказать об этом человеке, — сказал Хавмейер, — это то, что он полный сукин сын».


Это почти неизбежно привело меня к анализу характера и вероятного происхождения Уолтера О'Мэлли, а также к более теоретическому обсуждению того, что такое команда и в какой степени спортсмены принадлежат к ней или к ее болельщикам. . Это было бы достаточно интересно само по себе, но обстоятельства придавали этому особую окраску. Комната была заполнена двумя разговорами, одним, который мы вели, и другим, который мы предпочли не вести. Первый был о спорте и его иллюзиях, второй — об убийстве и его последствиях.


Джейсон сделал пару звонков, чтобы отменить свои планы на вечер. Я позвонил в Amtrak, чтобы забронировать два места из Кливленда в Нью-Йорк на поезде Lake Shore Limited, затем позвонил Элейн в Нью-Йорк и услышал свой собственный голос на автоответчике; Я сообщил, что вернусь в город после обеда. Когда я вернулся в гостиную, Джейсон и Хавмейер обдумывали перспективы ужина. Джейсон предложил сходить за пиццей, и Хавмейер сказал, что заказать доставку проще и быстрее. Он сам позвонил по телефону, и парень из «Домино» был там в установленные законом двадцать минут. Хавмейер выпил бутылку Amstel Light со своей пиццей, а Джейсон и я выпили кока-колу. У меня было ощущение, что Джейсон предпочел бы пиво, и мне было интересно, что удерживает его от пива. Считает ли он, что неуместно пить на дежурстве? Или его дядя описал меня как трезвого алкоголика, заставив его предположить, что пить в моем присутствии — дурной тон?


После того, как мы поели, Хавмейер вспомнил, что ему следует собраться в дорогу. Я пошел с ним в спальню и прислонился к стене, пока он не торопился выбирать предметы одежды и раскладывать их в своем чемодане. Закончив, он закрыл ее, поднял и скривился. Он сказал, что собирался приобрести один из тех чемоданов на колесиках, которыми в последнее время пользуются все, но руки не дошли.


«Но я не думаю, что буду совершать еще много поездок, — сказал он.


Я спросил, тяжелый ли чемодан.


«Это не так уж плохо, — сказал он. «У меня здесь больше одежды, чем в прошлый раз, но у меня нет пистолета, а он тяжелее, чем вы думаете. Это напоминает мне. Что мне делать с пистолетом?


— Он у тебя еще есть?


— Я полагаю, это глупо, не так ли? Я собирался избавиться от него. Бросьте его в канализацию или выбросьте в озеро. Но я сохранил его. Я подумал, что, может быть, мне это понадобится.


"Где это находится?"


"На чердаке. Вы хотите, чтобы я получил его? Или я должен просто оставить его там, где он есть?»


Я обдумал вопрос. Было время, когда ответ был бы очевиден, но многие судебные решения изменили правила допустимости доказательств. Не лучше ли пока оставить ружье там, где оно было, чтобы его можно было найти в надлежащее время после получения надлежащего ордера?


Возможно, решил я, но сопоставил это с возможностью того, что кто-то тем временем проникнет в дом и украдет пистолет, и пришел к выводу, что лучше иметь оружие при себе. Даже если какой-нибудь судья отклонит это вместе с его записанным на пленку признанием и некоторыми другими вещами, мне казалось, что должно быть более чем достаточно веских доказательств, чтобы возбудить дело против него.


Он забрался в подвал на чердаке и спустился с пистолетом, завернутым в ткань в красно-белую клетку. Кухонное полотенце, я думаю, должно быть. Он представил его мне таким, и я почувствовал запах пистолета, не разворачивая его. Он не чистил его с тех пор, как выстрелил, и от него все еще пахло выстрелами, убившими Байрона Леопольда.


Я подошла к машине Джейсона и заперла ее в своем чемодане.


Мы убивали время, играя в сердечки, Хавемейер заваривал еще один чайник чая, а Джейсон отвез нас на станцию рано, почти за час до поезда. Я дал ему немного денег, и он сказал мне, что, по его мнению, он должен заплатить мне за этот опыт. Я сказал ему, чтобы он не вел себя глупо, и он положил деньги в карман.


Хавмейер настоял на том, чтобы купить нам билеты на поезд, хотя он настоял на том, чтобы заплатить за пиццу. — Два билета в один конец, — объявил он. — Ты не вернешься в Кливленд. И я тоже.


Поезд был переполнен, и мы не смогли занять два места вместе. Я отвел кондуктора в сторону и сказал ему, что я частный детектив, сопровождающий важного свидетеля обратно в Нью-Йорк. Он попросил парня поменяться местами, а я уступил Хавмейеру окно и сел рядом с ним.


Мы разговаривали около часа. Он хотел знать, чего ожидать, и я рассказал ему все, что знал. Я сказал ему, что ему нужен адвокат, даже если все, что он собирается сделать, это сотрудничать с полицией и признать себя виновным. Он сказал, что в Кливленде был человек, которого он использовал в прошлом, но этот человек не вел уголовных дел, и в любом случае он был в Кливленде. «Но я полагаю, что он мог бы порекомендовать кого-нибудь», — сказал он. Я сказал, что это, скорее всего, правда, и что я могу порекомендовать нескольких нью-йоркских юристов.


Он сказал, что думает, что проведет остаток своей жизни в тюрьме. Я сказал, что это не обязательно так, что он, скорее всего, может сослаться на меньшее обвинение, чем убийство второго, что адвокат может утверждать, что стресс, вызванный смертью его жены, представляет собой своего рода смягчающее обстоятельство, и что его ранее безупречная репутация (не даже нарушение правил дорожного движения, если не считать пары штрафов за нарушение правил дорожного движения) наверняка сыграет ему на руку.


— Вам придется сесть в тюрьму, — сказал я, — но это, вероятно, будет режим минимального режима, а большинство других аферистов будут белыми воротничками, а не растлителями малолетних и бандитами с применением силы. Я не говорю, что вам это понравится, но это не будет какой-то адской дырой из « Побега из Шоушенка» . И я бы удивился, если бы ты отсидел больше пяти лет.


— Кажется, это не очень долго, — сказал он, — за убийство невиновного человека.


Я подумал, что после того, как он это сделает, он покажется длиннее. И если он все еще не казался достаточно длинным, он всегда мог повторно записаться.


Примерно через сорок пять минут после отъезда из Кливленда Хавмейер принял валиум, что, очевидно, было его привычкой во время длительных поездок на поезде. Он предложил мне один, но я отказался. Я бы хотел одну, но тогда я бы предпочел пинту «Ранних времен», если уж на то пошло. Хавмейер проглотил свой валиум, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, и это было последнее, что я слышал от него за следующие пять или шесть часов.


Я взял книгу в мягкой обложке в Ньюарке до того, как мне позвонили на рейс, и я даже не открывал ее по пути в Кливленд. Я достал ее из сумки и какое-то время читал, время от времени останавливаясь, чтобы положить книгу на колени и посмотреть вдаль, думая о чем-то долго. Путешествие на поезде подходит для такого рода вещей.


Где-то перед рассветом я закрыл глаза, а когда открыл их, снаружи было светло, и мы въезжали в Рочестер. Я проскользнул в закусочную на чашку кофе. Когда я вернулся, Хавмейер еще спал.


Вскоре после этого он проснулся, мы позавтракали и вернулись на свои места. Он не спал до конца пути, но все еще казался слегка успокоенным и мало говорил. Он читал журнал «Амтрак», и когда он исчерпал его возможности, я дал ему книгу в мягкой обложке, от которой отказался.


Около полудня, вскоре после того, как мы покинули Олбани, я позвонил. Вы могли бы сделать это, у них был телефон, который вы могли использовать, просто пропустив свою кредитную карту через щель. Я позвонил в Шестой участок и сумел связаться с Харрисом Конли. Я сказал ему, что возвращаюсь из Кливленда с подозреваемым в убийстве Байрона Леопольда. Мне даже не пришлось напоминать ему, кто такой Байрон Леопольд, но тогда это имя запоминается.


Он сказал: «Что вы сделали, арестовали его? Я не уверен в юридическом статусе этого».


— Он со мной добровольно, — сказал я. — У меня есть полное признание на пленке. Я тоже не уверен в его правовом статусе, но он у меня есть вместе с пистолетом, который он использовал.


«Это довольно удивительно, — сказал он. Он предложил встретить поезд полицейским, но я не думал, что это необходимо. Хавмейер явился добровольно, и я подумал, что ему будет удобнее сдаться в участке. Кроме того, я обещал как можно дольше удерживать его от наручников.


Я хотел сомневаться в себе, когда мы доберемся до Центрального вокзала. Шел мелкий дождь, и такси, как обычно, исчезли. Но вскоре подъехал один из них, чтобы высадить пассажира, и мы схватили его и направились в центр города.


Мне не пришлось слишком долго задерживаться на Шестом. Я передал Конли пистолет (который в разобранном виде оказался револьвером 38-го калибра с боевыми патронами в трех из шести патронников) вместе с записью признания Хавмейера. Я ответил на ряд вопросов, затем продиктовал заявление.


«Я рад, что был поблизости, когда вы позвонили, — сказал мне Конли, — и повезло, что я вообще вспомнил, о чем вы говорили. Я не думаю, что должен говорить вам, что мы не торопились с этим».


— Это неудивительно.


— Сортировка, — сказал он. «Вы тратите свое время на те, которые у вас есть шанс сломать. И те, где сверху много тепла».


— Так было всегда.


«И так будет всегда, я думаю. Дело в том, что это не было первым делом, не после первых семидесяти двух часов. И весь город сегодня такой сумасшедший, особенно департамент, я просто чудо, что помню свое собственное имя, не говоря уже о твоем и Байрона Леопольда.


«Почему город такой сумасшедший?»


«Ты не знаешь? Где, черт возьми, ты провел последние двенадцать часов?


"На поезде."


"О верно. Но даже так, разве вы не видели газету? Слушать радио? Вы прошли Центральный вокзал, должно быть, вы прошли мимо газетного киоска.


«Мне нужно было нести багаж и сопровождать признанного убийцу», — напомнил я ему. «У меня не было времени заботиться о том, что происходит в Боснии».


«Забудьте о Боснии. Босния сегодня не попала в заголовки. Это все было Уиллом сегодня утром.


"Будут?"


Он кивнул. — Либо номер один восстал из мертвых, либо номер два опаснее, чем кто-либо думал. Вы знаете театрального критика?


«Реджис Килбурн».


— Вот он, — сказал он. — Уилл поймал его прошлой ночью.


24


Можно даже сказать, что он просил об этом.


Я как-то пропустил колонку, которую он написал. Оно появилось в конце прошлой недели, но не в разделе «Искусство», где всегда печатались его рецензии, а на странице статей «Таймс». С тех пор я просмотрел этот номер газеты, и мне кажется, что я читал колонку Сафира в тот день, статью о двух кандидатах в президенты. Так что я, скорее всего, просмотрел то, что сказал Реджис Килборн, и, вероятно, перестал читать, прежде чем я добрался до расплаты.


Это было бы вполне естественно, потому что его краткое эссе начиналось как энергичная защита свободы печати. Он говорил то же самое раньше, в ответ на то, что ему дали место в списке Уилла, говоря о глубокой ответственности критика перед своей совестью и своей публикой. Я вполне мог бы решить, что мне не нужно слушать все это снова.


Он израсходовал большую часть своих 850 слов, прежде чем дошел до сути. Остальная часть его колонки была посвящена обзору драматической постановки, но это конкретное представление было поставлено не на Бродвее и не за его пределами, а по всему городу. Он просмотрел Уилла и дал ему плохую оценку.


«Обычно, но ни в коем случае не обязательно, — писал он, — пересматривать давно идущее шоу после существенной смены актерского состава. Когда оригинальная продукция была по сути звездным автомобилем, такие пересмотры почти всегда разочаровывают. И это, безусловно, верно в случае того, что, если бы оно было поставлено как бродвейский мюзикл, какой-нибудь продюсер наверняка назвал бы его Уиллом ! завершить до обязательного восклицательного знака.


«В своем первом воплощении Уилл ! был несомненно хорошим театром. С покойным Адрианом Уитфилдом в главной роли, тихо и элегантно, постановка оказала сильное влияние на аудиторию из восьми миллионов жителей Нью-Йорка. Но то, что удалось вначале как блестящая трагедия (хотя и не пресная своими комическими моментами), вернулось к нам как фарс, причем фарс со всей изюминкой и блеском упавшего суфле.


«После смерти и разоблачения Уитфилда его дублер вышел из-под контроля и рухнул ничком. Уилл номер два, как мы его, кажется, называем, человек напыщенный и пустой ярости. Мы относимся к этой бледной копии серьезно только потому, что помним оригинал.


"Больше не надо. «Ты всего лишь колода карт», — сказала Алиса, разбрасывая своих противников по четырем углам Страны Чудес. Я говорю то же самое этому трусу, который облачается в одежду падшего Уитфилда. Я больше не буду ходить под охраной и жить как в осаде. Больше не одно из двух моих мест в проходе будет занято здоровенным парнем, который предпочел бы сидеть дома и смотреть «Полицию Нью-Йорка». Я возвращаю свою жизнь и могу только порекомендовать тот же план действий нынешнему Уиллу. Закройте шоу, ударьте по декорациям — и получите жизнь».


Килбурн принял решение самостоятельно, но он сообщит об этом копам до того, как его опубликованная статья донесет до остального мира. Хотя они и советовали против этого, никто особо не пытался отговорить его от этого. Они пришли к тому же выводу, что и он. Убийцы-подражатели могут быть столь же опасны, как и оригиналы, но начинало казаться, что Уилл вовсе не был убийцей-подражателем. Он был автором писем-подражателей. Его по-прежнему будут преследовать и, в конце концов, поймают, но дело будет гораздо менее срочным.


Итак, во вторник вечером, когда я играл в сердечки со студентом колледжа и признанным убийцей на кухне ранчо в Лейквуде, штат Огайо, Реджис Килборн смотрел предварительный показ новой пьесы Пи Джей Барри «Бедный маленький Род-Айленд » Его спутницей была молодая женщина по имени Мельба Рогин, которая выглядела как модель, но на самом деле была фэшн-фотографом. После спектакля они выпили и легко поужинали в ресторане Joe Alien's, а затем взяли такси до дома из коричневого камня в Челси, где у него была полноценная квартира на первом этаже.


В 1:15 или около того он предложил ей остаться на ночь, но у нее были ранние съемки, и она хотела вернуться домой. (В одном из таблоидов она размышляла о том, что случилось бы, если бы она осталась на ночь. Был бы Килбурн еще жив? Или она умерла бы вместе с ним?) Он пошел с ней на Седьмую авеню и посадил в такси. направилась в центр города — ее лофт находился на Кросби-стрит, — и последний раз, когда она его видела, он возвращался домой.


Очевидно, он сразу вернулся в свою квартиру, и где-то в течение следующих часа или двух к нему пришел посетитель. Выяснилось, что либо Уиллу удалось завладеть ключом, либо Килборн впустил его, так как не было никаких признаков взлома. Не похоже, чтобы Килбурн сопротивлялся своему убийце. Его ударили по голове каким-то тяжелым предметом, удар был нанесен с такой силой, что он, скорее всего, потерял сознание. Он либо упал на пол, либо лежал там лицом вниз. Затем убийца нанес ему удар в спину кухонным ножом из углеродистой стали Сабатье, который впоследствии был снят с трупа, вымыт в раковине и помещен в проволочную корзину для просушки.


(«Возможно, Уилл не повар, — сказала мне Элейн. — Вот так ножи нужно сушить вручную. Они не из нержавеющей стали и заржавеют. Шеф-повар бы это знал». , и ей было все равно. Шеф-повару было бы все равно, сказала она.)


Я не знаю, успел ли нож заржаветь, но я знаю, что на нем все еще оставались следы крови, которые сделали его орудием убийства. Однако на нем не было никаких отпечатков или других отпечатков, кроме отпечатков Килбурна и Мельбы Рогин, где бы то ни было в квартире.


Килборн был найден полностью одетым, в брюках и свитере, которые он надел, чтобы посадить Мельбу в такси. (Она сказала, что он также был одет в коричневую замшевую бейсбольную куртку, и эта одежда была найдена висящей на спинке стула.) Либо Уилл прибыл до того, как его жертва легла спать, либо Килборн снова оделся в то же самое. одежду, прежде чем открыть дверь. По словам Мельбы, он не спал, когда она ушла от него, так что он мог не ложиться спать, чтобы читать или смотреть телевизор, или даже писать рецензию.


Если он и писал что-то, то не оставил следов. Он по-прежнему пользовался пишущей машинкой, старинной королевской портативной машинкой, которая, очевидно, имела в его глазах некий тотемный статус. В его пишущей машинке не было ни незавершенной работы, ни заметок рядом с ней. Какой-то репортер спросил Мельбу Рогин, понравилась ли ему пьеса — он, вероятно, задал бы тот же вопрос Мэри Линкольн, — и она заявила, что не знает. По ее словам, он никогда ничего не говорил о пьесе, пока не напишет рецензию. «Но я не думаю, что ему это нравилось», — призналась она.


Это открыло новую вену для спекуляций. Какой-то остроумец прославился в колонке Лиз Смит, предположив, что Килбурн возненавидел пьесу и написал резкую рецензию, а его поздним посетителем был сам драматург Пи Джей Барри, который убил своего мучителя, прежде чем забрать обидчика домой. рассмотреть и предать огню. «Но я знаю П. Дж. Барри, — писал Смит, — и видел « Бедняжку Род-Айленда» , и я не могу представить себе, чтобы П. Дж. совершал такие вещи, как не могу поверить, что кто-то может найти плохое слово, чтобы сказать о его пьесе».


В то время, когда должно было произойти убийство, не было ни звонков в квартиру Килборна, ни сообщений о посторонних, которые входили или скрывались в доме из коричневого камня. Однако рано или поздно они найдут свидетеля, того, кто видел, как кто-то входил или уходил, кого-то, кто слышал крик или крик, кого-то, кто что-то знал.


Это был просто вопрос времени.


Ближе к концу недели мне позвонил Рэй Грулиоу. Это было одно из имен, которые я дал Уильяму Хавмейеру, и Хард-Вэй Рэй согласился представлять его интересы. — Бедный сукин сын, — сказал он. — Он последний человек, которого ты подозреваешь в совершении убийства. Знаете, это совсем не мой случай. Он не бедный, не черный и не пытался взорвать Эмпайр-стейт-билдинг».


— Он испортит твой имидж.


— Верно, он его разоблачит. Знаешь, если бы это не так явно противоречило его собственному желанию, я бы хотел попробовать это дело. Думаю, я смогу его вытащить».


— Как, ради бога?


«О, кто знает? Но вы можете начать с испытания системы. Вот бедный дворняга, который всю жизнь много работает, никогда не откладывает ни копейки, и его компания выражает свою благодарность, выгоняя его. Потом смерть его жены, годы боли и страданий, и все это не может не отразиться на его эмоциональном состоянии. Конечно, первое, что я делаю, это добиваюсь, чтобы это признание было признано неприемлемым».


"Который из? После того, как я записал его на пленку, он пошел в Шестой участок и снова рассказал им ту же историю. После того, как ему сделали предупреждение Миранды. И они сняли все это на видео, включая Миранду.


«Плод отравленного дерева. Первое признание было получено ненадлежащим образом…


«Черт возьми, это было».


— …так что все дальнейшие признания вызывают подозрение.


«Это не имеет никакого смысла».


— Ну, наверное, нет, но я бы что-нибудь придумал. Дело в том, что это не то, чего он хочет, но я думаю, что смогу выдержать достаточно, когда сяду с парнем из окружного прокурора, чтобы заключить для него неплохую сделку. Он размышлял об этом, а затем сказал: «Интересно, что происходит с деньгами».


"Какие деньги?"


«Сто пятьдесят тысяч. Integrity Life оплатила иск, двойное возмещение и все такое, и деньги остались на сберегательном счете Хавмейера в Лейквуде. Он не потратил из них ни копейки».


— Я не думаю, что он использует их, чтобы заплатить своему адвокату.


«Он ничего не может с этим поделать. Вы не можете законно получить прибыль в результате совершения преступления. Если меня признают виновным в убийстве вас, я не смогу унаследовать ваше имущество или получить страховку вашей жизни. Основной принцип права».


— И разумный, судя по звуку.


«Я не думаю, что кто-то станет спорить с этим, хотя это имело несколько неприятных последствий. Была та дама, которая несколько лет назад убила врача-диетолога. Ее адвокат мог бы признать ее виновной при наличии смягчающих обстоятельств и почти отделаться от отбытия наказания и общественных работ, но у нее не было собственных денег, и она должна была унаследовать по условиям завещания доктора. Но для этого ее нужно было признать невиновной, поэтому адвокат пошел на риск и проиграл, а его подзащитный получил длительный тюремный срок. Теперь его решение было окрашено знанием, которое она должна была унаследовать, чтобы он получал деньги? Нет, абсолютно нет, потому что мы, адвокаты, никогда не поддаемся влиянию таких соображений».


— Слава Богу за это, — сказал я.


— Хавемейер будет умолять, — сказал он, — чтобы деньги не достались ему. Но что с ним происходит?»


«Страховая компания возвращает деньги».


«Черт побери, что они делают. Они собирали премии все эти годы, они шли на риск и должны деньги. Полная сумма тоже, потому что убийство подходит под определение смерти от несчастного случая. Они должны платить кому-то, но кому?


— Думаю, в поместье Байрона Леопольда. Это означает пару благотворительных организаций по борьбе со СПИДом».


«Это было бы правдой, — сказал он, — если бы Леопольд все еще владел полисом. В этом случае Хавмейер будет исключен из числа бенефициаров, а средства получат наследники Леопольда. Но Леопольд передал право собственности на полис за полученную стоимость. Он вне поля зрения».


— А как насчет наследников Хавмейера?


«Угу. У Хавмайера никогда не было права собственности на деньги. Он не может передать то, что никогда не было его в первую очередь. Не говоря уже о том, что никто не может ничего унаследовать от него, пока он еще жив. Но это вызывает вопрос. Хавмейер владел полисом и назвал себя бенефициаром. Но назвал ли он вторичного бенефициара на тот случай, если он умрет раньше Леопольда? Возможно, он не стал бы беспокоиться, полагая, что если он умрет раньше Леопольда, то деньги, причитающиеся ему в связи со смертью Леопольда, будут просто выплачены его имению.


— Вы имеете в виду поместье Хавемейера?


"Верно. Другими словами, зачем назначать вторичного бенефициара, если деньги все равно пойдут ему? Есть причины, как это бывает. Деньги не должны ждать, пока имущество пройдет завещание. Но, возможно, ему этого не посоветовали, или он мог не побеспокоиться. Но если он это сделал, может ли вторичный бенефициар получить выгоду?»


"Почему бы и нет? Его не исключат, потому что он не участвовал в убийстве».


«Ах, но заключал ли Хавмейер виатикальную сделку с предварительным намерением убить Леопольда?»


— Он говорит, что нет.


«Хорошо для него, но откуда мы знаем, так или иначе? И если он это сделал, можем ли мы утверждать, что его преступный умысел фактически аннулирует путевую сделку, тем самым возвращая право собственности на полис Байрону Леопольду?»


«Чтобы благотворительные организации получили деньги».


— Будут? Были ли они его назначенным бенефициаром до совершения транзакции?


— Иисусе, — сказал я.


«Я предполагаю, что это было междометие, — сказал он, — а не имя его бенефициара».


— Я знаю его бенефициара, — сказал я. «Ей пришлось признать, что она знала, что ее исключили из числа бенефициаров, прежде чем транзакция через viatical могла пройти».


«Конечно, это стандарт. Откуда вы ее знаете?


«Она моя подруга, она в программе. Она заставила меня начать расследование его смерти в первую очередь».


Он громко рассмеялся. «Что ты знаешь об этом? Она этого не знала, но действовала в своих собственных интересах».


— Ты имеешь в виду, что она получит деньги?


— У нее чертовски хорошее заявление, — сказал он. «Если Хавемейер имел в виду совершить убийство, как ясно подразумевают его последующие действия, путевая сделка может быть объявлена недействительной. Если это недействительно, и право собственности на полис, таким образом, возвращается к Леопольду, и если она была его бенефициаром до тех пор, пока он не удалил ее, чтобы продолжить транзакцию, я бы сказал, что она фактически восстановлена в результате аннулирования транзакции. Я, конечно, был бы рад поспорить с этим. Если только меня не наняли благотворительные фонды, указанные в его завещании, и в этом случае я был бы так же счастлив утверждать, что его неспособность сделать женщину своей наследницей свидетельствует о намерении принести пользу им, а не ей, и…


Остальное было для меня слишком законным и запутанным, но суть заключалась в том, что Джинни в конечном итоге может получить 150 000 долларов. — Скажи ей, чтобы позвонила мне, — сказал он. «Я не могу представлять ее интересы, но я найду ей того, кто сможет».


Джинни, конечно, была удивлена, и ее первой реакцией было то, что она не имеет права на деньги. А что, если она просто отдаст его благотворительным организациям? Я указал, что намерения Байрона кажутся мне ясными и что она всегда может успокоить свою совесть в будущем, отдав часть выручки на благотворительность.


— В любом случае, — сказал я, — вы это заслужили. Если бы вы не заставили меня искать убийцу Байрона, деньги никогда бы не вышли из Лейквуда, штат Огайо. То, что Хавмейер не тратил на пиццу и чайные пакетики, он оставлял своим родственникам».


«Если кто-то и заслужил это, — сказала она, — то это сделали вы. Предположим, мы разделим его.


— Что, ты и я?


«Ты, я и благотворительные фонды. Разделение на троих».


«Это слишком много для меня, — сказал я, — и, вероятно, слишком много для благотворительных организаций, но мы можем обсудить это позже. А пока позвоните адвокату».


Не знаю, была ли тут какая-то связь, но на следующий день после того разговора с Джинни я пошел за покупками к Рождеству. Я не знал, что она получит страховые выплаты, и не мог предположить, основываясь на ее импульсивном замечании, что она поделится со мной тем, что у нее есть. Но перспектива нежданной удачи, какой бы незначительной и отдаленной она ни была, явно вселила в меня дух Рождества. Я не опустошала свои карманы в чайники Армии Спасения, я не шла по улице, насвистывая «В гостях на сене», но мне каким-то образом удалось выдержать толпу в магазинах в центре города и купить достаточно подарков, чтобы покрыть все расходы. базы.


Магазин на Мэдисон-авеню был источником подарков для моих сыновей, Майка и Энди, и жены Майка, Джун, и я смог организовать доставку всего — портфеля и сумочки из плетеной кожи Майклу и Джун в Сан-Хосе, бинокль Энди в Миссулу, штат Монтана, куда он недавно попал после непродолжительного пребывания в Ванкувере и Калгари.


Я думала, что у меня будут проблемы с подарком Элейн — я всегда так делаю, — но потом я увидела пару сережек в витрине и сразу поняла, что они будут ей отлично смотреться. Массивные маленькие сердечки из матового стекла, украшенные темно-синими камнями. Это Лалик, сообщила мне продавщица, и я торжественно кивнул, как будто знал, что это значит. Я понял, что это хорошо.


На следующее утро или на следующее утро я выходил после завтрака и читал газету в «Морнинг Стар» через улицу. Затем я пошел в главную библиотеку на Пятой и Сорок второй улицах. Я оставался там, пока не проголодался, обедал на скамейке в Брайант-парке, ел быстро, потому что было слишком холодно, чтобы удобно сидеть там. Когда я закончил, я снова вернулся внутрь и провел еще некоторое время, разглядывая вещи и делая заметки.


По дороге домой я зашел в блестящую закусочную на Пятьдесят шестой и Шестой, выпил чашку кофе и кусок пирога. Я думал о том, что знал, или думал, что знаю, и пытался понять, что мне с этим делать.


В ту ночь в новостях об Уилле ничего не было сказано, как и в утренних газетах. Колонка Марти Макгроу была посвящена его мыслям о последней стычке между мэром города и младшим сенатором штата. Они оба были республиканцами, оба итальянскими американцами, и они не могли бы больше презирать друг друга, если бы один был сербом, а другой хорватом.


Я взял телефон и позвонил нескольким копам, в том числе Харрису Конли и Джо Даркину. Затем я попытался связаться с Марти МакГроу, но не смог с ним связаться, и никто не знал, где он.


У меня была идея, где я найду его.


25


— Ну, посмотри, кто здесь, — сказал он. «Я чертовски польщен, потому что, если ты не превратился в извращенца или не развил вкус к низкому обществу, ты, должно быть, пришел сюда только для того, чтобы увидеть меня».


— Я подумал, что есть шанс найти тебя здесь.


Он запрокинул голову и посмотрел на меня полуприкрытыми глазами. Перед ним стояла пустая рюмка и полстакана пива, и я понял, что это было не его первое утро. Но он выглядел и говорил совершенно трезвым.


— Ты полагал, что есть шанс найти меня здесь, — сказал он. — Ну, я всегда говорил, что ты отличный детектив, Мэтти. Завтра ты появишься с судьей Кратером, а послезавтра ты расскажешь миру, кто на самом деле похитил ребенка Линдберга. Вы полагаете, что есть связь?


«Все возможно».


"Конечно. Они даже могут быть настоящими».


Я посмотрела туда, куда он жестикулировал, и увидела официантку в стандартном наряде Банни Топлесс — высокие каблуки, сетчатые колготки, алые шортики с белым хлопчатобумажным хвостом и ничего выше талии, кроме кроличьих ушек и слишком много макияжа глаз. Ее лицо, несмотря на всю косметику, было невероятно молодым, а ее груди обладали бросающей вызов гравитации беззаботностью кремния.


— Проясните для меня кое-что, — сказал он, когда она подошла к нашему столу. — Какой у вас заказ?


«У вас все наоборот. Я должен принять ваш заказ.


«Я не хочу принимать ваш заказ, я просто хочу знать, что это такое. Вы кармелитка или одна из младших сестер бедняков?» Когда она выглядела смущенной, он сказал: «Я просто шучу, дорогая. Не обращай на меня внимания. Я знаю, что ты здесь новенький, но тебе, должно быть, сказали, что я безобиден.


— О, я не знаю, — сказала она. — Держу пари, ты вооружен и опасен.


Он ухмыльнулся, обрадовался. — Эй, ты в порядке, — сказал он. «Вы отдаете столько, сколько получаете. Я скажу тебе что. Принеси мне еще одну рюмку, двойную рюмку и пиво, но что поделаешь, так это две двойные рюмки и два пива». Должно быть, на моем лице что-то отразилось, потому что он сказал: «Расслабься, Мэтти. Я знаю, что ты и капли не тронешь, чтобы спасти свою душу, самоуверенный ублюдок. И, пожалуйста, прости мой французский, дорогая, и что бы ты ни делал, не говори своей настоятельнице о том, что я только что сказал. Я хочу, чтобы вы принесли мне сразу два патрона, чтобы потом нам не пришлось вас беспокоить, а также можете принести сюда моего трезвого отца, что бы он ни ел.


«Клубная газировка подойдет», — сказал я ей.


«Принеси ему две содовой, — сказал он, — и черт возьми последнюю». Она ушла, ее хлопковый хвост покачивался, и он сказал: «Я не знаю, как я отношусь к силикону. Все они выглядят идеальными, но они не выглядят настоящими. И как это отразится на следующем поколении? Мальчики-подростки вырастают, ожидая идеальных сисек?»


«Когда ты подросток, — сказал я, — все сиськи идеальны».


«Нет, если все, что вы когда-либо видели, это силикон. Раньше девушки выходили и делали себе сиськи, чтобы заполучить парня. Теперь есть женатые мужчины, которые просят своих жен позвонить пластическому хирургу, записаться на прием. — Что я хочу на Рождество, Мона? Ну, теперь, когда вы упомянули об этом, большие молотки были бы кстати. Имеет ли для вас смысл?»


— Вряд ли что-нибудь получится, — сказал я.


— Аминь на это, брат.


— И все же вы приходите сюда, — сказал я.


«Мне нравится безвкусица, — сказал он, — и безвкусица, и я страстно люблю парадоксы. И хотя я почти не смотрю на сиськи, приятно знать, что они там, если у меня возникнет желание. К тому же, это место в трех кварталах от этого чертова офиса, и все же никто из газеты не будет здесь застигнут мертвым, так что меня это не беспокоит. Это моя история, месье Пуаро. Теперь какое у тебя оправдание?


— Я пришел сюда, чтобы увидеть тебя.


Она принесла напитки. — На мой счет, — сказал он и дал ей пять долларов чаевых. — Я классный парень, — сказал он. «Вы заметили, что я только что дал ей деньги. Я не пытался запихнуть его под ее шорты из спандекса, как это делают некоторые покупатели. Я более или менее предположил, что вы пришли сюда, чтобы увидеть меня, о великий сыщик. Я задавался вопросом, почему».


— Чтобы посмотреть, что ты можешь рассказать мне об Уилле.


"Ах я вижу. Ты хочешь хет-трик».


— Как это?


— Вы разоблачили одного убийцу и вернули другого живым. А как там в Лейквуде, штат Огайо? Туземцы носят обувь?


"По большей части."


"Рад это слышать. У вас есть Адриан, у вас есть этот Хавмейер, а теперь вам нужен Уилл номер два. Дублер Адриана, если вы хотите сохранить театральный образ, который Реджис так красиво изобразил в своей статье. Его глаза расширились. — Подожди, — сказал он.


— Хавемейера зовут Уильям, не так ли? Как они его называют?


-- Когда я его как-нибудь называл, -- сказал я, -- это был мистер Хавмейер.


«Значит, это мог быть Билл или Вилли. Или даже Уилла.


— Это может быть что угодно, — сказал я. — Я сказал тебе, как я его называл.


— Я думал, полицейские всегда называют преступников по именам.


— Наверное, я слишком долго не работал.


— Да, ты стал почтительным. Хорошо, что ты до сих пор не в униформе, иначе ты опозорил бы ее. Если они назовут его Уиллом, а кто сказал, что не назовут, это будет хет-трик, не так ли? Трое парней по имени Уилл, и Мэтти их всех достала.


— Я не гонюсь за Уиллом номер два.


"Вы не?"


Я покачал головой. — Я обычный заинтересованный гражданин, — сказал я. «Все, что я знаю, это то, что я читал в газетах».


— Ты и Уилл Роджерс.


«И мне было интересно, что вы можете знать, что они не сообщают. Например, было ли еще одно письмо от этого парня?


"Нет."


«Он всегда присылал письмо после каждого убийства. Как террористическая группа, приписывающая себе взрыв.


"Так?"


«Удивительно, что он нарушил шаблон».


Он закатил глаза. — Это манера Адриана, — сказал он, — а Адриан в последнее время не пишет писем. Зачем ожидать, что новый парень будет действовать так же?»


«Это точка».


— Адриан тоже не угрожал сразу трем парням. Между ними много различий, включая психологическую чепуху, которую все несут». Он уже выпил одну двойную рюмку, а теперь сделал изящный глоток из другой, запив ее столь же изысканным глотком пива. «Вот почему я написал то, что сделал», — сказал он.


— Колонка, где вы издевались над ним?


"Ага. Я не знаю. Однажды меня разозлило, что все остальные называют его бумажным тигром, а в следующий раз я понял, что пытаюсь его заманить».


— Я думал об этом.


«Я решил, что они правы, — сказал он, — и решил, что этот парень никогда ничего не сделает , и мне пришла в голову блестящая идея, что если я воткну что-нибудь в прутья его клетки и ткну его, он, по крайней мере, зарычит, и, возможно, это даст копам повод для размышлений. И я знал, что провоцировать его безопасно, потому что он не собирался вылезать из клетки».


— Но он это сделал.


"Ага. Я не говорю, что это моя вина, потому что чертов Килборн сам был довольно провокационным, говоря Уиллу, чтобы он ударил по площадке и убрал свою задницу со сцены. Но я не против сказать вам, что это в значительной степени положило конец моему интересу к этому вопросу.


"Ой?"


— Я рад, что не получил от сукина сына очередного письма «Я застрелил шерифа». Если он напишет еще письма, я надеюсь, что он отправит их кому-нибудь еще. Я не думаю, что он это сделает, и я не думаю, что он убьет кого-то еще, хотя я не собираюсь предлагать им перестать охранять Питера Талли и судью Роума. Но дело в том, что я ухожу от этого. Я могу найти и другие вещи, о которых можно написать».


- В этом городе не сложно.


«Совсем не сложно».


Я сделал большой глоток содовой. Краем глаза я наблюдал, как наша официантка принимает заказ со столика вновь прибывших, трех мужчин чуть за тридцать, одетых в пиджаки и галстуки. Один из них гладил ее попу и похлопывал по хлопчатобумажному хвосту. Казалось, она даже не заметила.


Я сказал: «Может быть, мне даже не стоит поднимать этот вопрос, — сказал я, — учитывая отсутствие у вас интереса. Но я хотел твоего мнения».


"Вперед, продолжать."


Я вытащил блокнот, открыл его. «Мое проклятие на иссохшей руке, сжимающей горло моей нации».


Он замер со стаканом на полпути к губам, нахмурив лицо. "Что это за фигня?"


"Звучит знакомо?"


— Да, но я не могу понять, почему. Помоги мне, Мэтти.


«Первое письмо от Уилла номер два, в котором он поделился с нами своим небольшим списком из трех имен».


— Верно, — сказал он. — Он говорил о Питере Талли сразу после того дерьма о том, что он вставил гаечный ключ в городскую машину, или что там, черт возьми, было. Так?"


«За исключением того, что у него было немного по-другому. «Проклятие на иссохшей руке, сжимающей горло города». Проклятие вместо моего проклятия и город вместо моего народа ».


"Так?"


«Значит, Уилл перефразировал оригинал».


— Какой оригинал? Он снова нахмурился, а затем откинул голову и посмотрел на меня. — Подожди, — сказал он.


— Не торопитесь, Марти.


«Я буду сладко и громко трахнутся», — сказал он. — Знаешь, кого цитировал этот хуесос?


"Кто?"


— Я, — сказал он, возмущенно подняв брови. «Он цитировал меня. Или перефразируя меня, или как там, черт возьми, вы хотите это назвать».


"Без шуток?"


«Вы бы этого не знали, — сказал он, — потому что этого никто не знает, но когда-то я имел дурной вкус и несчастье написать пьесу».


« Буря в облаках ».


— Боже мой, откуда ты это знаешь? Это из стихотворения Йейтса «Ирландский летчик предвидит свою смерть». Боже милостивый, это было ужасно».


— Я уверен, что это было лучше, чем это.


— Нет, это была мерзость, и вам не нужно верить мне на слово. Обзоры показали редкое единодушие мнений по этому вопросу. Однако никто не возражал против названия, хотя оно не имело ничего общего с полетом. Однако беспорядков было предостаточно. Короткие на облаках, длинные на суматохе. Но это был ирландский стиль, мой сердечный автобиографический взгляд на ирландско-американский опыт, и ничто не может дать ирландской книге или пьесе лучшее начало, чем название от Йейтса. Хорошо, что старик много написал.


— А строчка из твоей пьесы?


"Линия?"


— Тот, что про иссохшую руку и горло нации.


«О, этот Уилл возбудился. В пьесе иссохшая рука принадлежала королеве Виктории, если я правильно помню. И горло было у Святой Ирландии, вы не удивитесь, если узнаете. Это была женщина-лудильщик, которая поставила линию. Мать Милосердия, что я знала о женщинах-лудильщиках? Или Ирландия, если уж на то пошло. Я никогда не был в этой бедной темной стране и никогда не хочу ехать».


— Ты довольно хорош, — сказал я.


— Как дела, Мэтти?


«Сначала не узнал линию. Затем понимая, что я должен знать, откуда это, и решая придумать это сначала самостоятельно. И притворяться, что ты не знаешь, что я знаю, откуда эта линия, но как ты мог быть? Потому что как бы я узнал оригинальную фразу, если бы не знал о пьесе?»


«Эй, ты потерял меня на повороте к зданию клуба».


"Ой?"


Он поднял свой стакан. «Вы, трезвые сукины дети, — сказал он, — вы просто не понимаете, как это вещество замедляет мыслительный процесс. Вы хотите повторить это снова? Вы должны были знать, потому что я должен был знать, потому что вы знали, потому что я сказал, что вы сказали — понимаете, что я имею в виду, Мэтти? Это сбивает с толку».


"Я знаю."


— Так ты хочешь еще раз пройти через меня?


— Я так не думаю.


«Эй, как хочешь. Это ты поднял этот вопрос, так что…


— Сдавайся, Марти.


— Как это?


«Я знаю, что ты сделал это. Вы написали письма и убили Региса Килборна».


«Это чертовски безумно».


— Я так не думаю.


«Зачем мне все это делать? Ты хочешь мне это сказать?


«Вы писали письма, чтобы оставаться в центре внимания».


"Мне? Ты шутишь, верно?"


— Уилл сделал тебя очень важным, — сказал я. «Вы написали колонку, и следующее, что кто-то узнал об убийце, это то, что он убивает известных людей по всему Нью-Йорку».


«И Омаха. Не забывайте об Омахе».


«Затем Уилл покончил с собой, и оказалось, что Волшебник страны Оз был всего лишь маленьким человечком за кулисами. Он был Адрианом Уитфилдом, и он больше не был чем-то большим, чем жизнь. Историй больше не было, а это означало, что для вас больше не было заголовков на первых полосах. И ты не выдержал этого».


«Я запускаю колонку три раза в неделю», — сказал он. «Вы знаете, сколько людей читают то, что я пишу, будет или не будет?»


— Довольно много.


«Миллионы. Вы знаете, сколько мне платят за то, что я пишу то, что пишу? Не миллионы, но близко».


«У вас никогда не было такой истории, как эта».


«У меня было много историй за эти годы. Этот город полон историй. Истории как придурки, они есть у всех, и большинство из них воняют».


«Это было по-другому. Ты сам мне это сказал.


«Они все разные, пока ты их пишешь. Вы должны думать, что они особенные в то время. Затем они идут своим чередом, и вы переходите к чему-то другому и говорите себе, что это особенное, и в два раза более особенное, чем предыдущее».


— Уилл был твоим творением, Марти. Вы подали ему идею. И все свои письма он адресовал тебе. Каждый раз, когда происходило новое развитие, вы были первым с ним. Ты показал копам, что у тебя есть, и ты был первым, с кем они поделились».


"Так?"


— Значит, ты не мог вынести конца истории. Реджис Килборн был ближе, чем он думал, когда сравнивал дело с бродвейской пьесой. Когда звезда ушла со сцены, мысль о закрытии шоу не выдержала. Вы надели его костюм и попытались сыграть роль сами. Ты писал письма самому себе и выдал себя, потому что не мог удержаться от цитирования собственной неудачной пьесы».


Он просто посмотрел на меня.


— Посмотри на троих, которых ты внес в список Уилла, — сказал я. «Профсоюзный босс, который угрожает закрыть город, и судья, который постоянно отпирает дверь тюрьмы. Два парня, которым удается разозлить значительную часть населения.


"Так?"


«Посмотрите на третье имя в списке. Театральный критик New York Times. Кто, черт возьми, помещает критика в такой список?»


— Я и сам задавался этим вопросом, знаете ли.


— Не оскорбляй мой интеллект, Марти.


— И не оскорбляй мою. И не пренебрегайте фактами, иначе все, что вы получите за свои проблемы, — это язвы от седла. Вы знаете, когда открылся «Буря в облаках» ? Пятнадцать лет назад. Вы знаете, когда Реджис Килбурн начал рецензировать для официального документа? Я случайно знаю, потому что это было во всех некрологах. Чуть меньше двенадцати лет назад. Это был другой парень, рецензировавший Tumult для Times, и он сам умер от сердечного приступа пять или шесть лет назад, и я клянусь, что это произошло не потому, что я выпрыгнул из туалета и закричал «Бу!» на него."


«Я читал обзор «Таймс».


— Тогда ты знаешь.


«Я также прочитал обзор Региса. В журнале «Готэм».


— Господи, где ты это нашел? Я даже не уверен, что читал это сам».


«Тогда почему ты это процитировал? В том же письме, где вы говорили о том, что сухая рука Питера Талли схватила город за горло, вы сказали то же самое о Риме, отправляющем их домой. Я нашел это в своем блокноте. «У вас нет ни малейшей чувствительности к чувствам публики и нет заботы об их желаниях». Это то, что вы написали. А вот что написал о вас Килбурн: «Как журналист мистер Макгроу позиционирует себя как человек, предпочитающий сохранять общие черты, чем ходить с королями. Но как драматург он не имеет ни малейшей чувствительности к чувствам театралов и не заботится об их желаниях».


«Я помню обзор».


"Без шуток."


«Теперь, когда вы прочитали это мне, я помню это. Но клянусь, я не узнал строчку в письме Уилла. Черт возьми, он цитировал мою пьесу, он мог цитировать мои рецензии, пока был на ней. Может быть, этот сукин сын был одержим мной. Может быть, он решил разбросать какие-то цитаты, которые я даже не узнал, может быть, он подумал, что это способ выслужиться передо мной». Он посмотрел на меня, потом пожал плечами. «Эй, я не говорю, что это имеет смысл, но этот парень чокнутый. Кто может представить кого-то подобного?»


— Сдавайся, Марти.


— Что, черт возьми, это должно означать? — Сдавайся, Марти. Ты говоришь как в каком-то гребаном телешоу, тебе кто-нибудь такое говорил?


«Рецензия Килбурна в Готэме была резкой. Пьеса получила негативные отзывы со всех сторон, но Килборн был злобным, и весь его яд был направлен против самой пьесы и человека, который ее написал. Это было равносильно личной атаке, как будто он возмущался на обозревателя, который решил написать пьесу, и хотел убедиться, что вы больше никогда не попытаетесь это сделать».


"Так? Это было пятнадцать лет назад. Я выпил пару рюмок, пнул стул, ударил кулаком по стене и сказал пару слов, которых так и не узнал от монахинь, и забыл об этом. Какого черта ты качаешь на меня головой?


«Потому что вы процитировали обзор».


«Это Уилл процитировал рецензию, помните? Уилл номер два, и я не знаю, кто он, но он не я.


— Вы процитировали обзор в своей колонке, Марти. Я снова открыл блокнот и процитировал главу и стих, цитируя строки из рецензии Килборна, которые попали в различные колонки, которые Марти писал как до, так и после смерти Адриана Уитфилда. Закончив, я закрыл блокнот и посмотрел на него. Его глаза были опущены, и прошла целая минута, а от него не было ни слова.


Затем, по-прежнему не глядя на меня, он сказал: «Может быть, я писал письма».


"А также?"


«Какой вред это может причинить? Поддержите хорошую историю и забросьте страхом Божьим трех сукины сыновей, пока вы это делаете. Только не говорите мне, что против этого есть законы. Он вздохнул. «Я не против нарушить закон, когда у меня есть веская причина. И я не против нарушить эмоциональное равновесие трех мудаков, которым было плевать, сколько эмоциональных равновесий они сбили к чертям и пропали. Или я имею в виду равновесие? Вы знаток латыни, Мэтти?


— Не со школы.


«Дети больше не изучают латынь. Или, может быть, он снова вернулся, насколько я знаю. Амо, амас, амат. Амамус, аматис, амант . Ты помнишь?"


«Смутно».


« Vox populi, vox dei . Голос народа – это голос Бога. И я полагаю, что воля народа — это воля Божья, не так ли?


«Я не эксперт».


— На латыни?


— Или по воле Божией.


"Ага. Я вам кое-что скажу, мистер Эксперт. Та первая колонка, которую я написал? Когда я более или менее сказал Ричи Воллмеру покончить с собой и сделать миру одолжение?»


"Что насчет этого?"


«Я имел в виду то, что написал в той колонке. Я никогда не думал, что это вдохновит кого-то на убийство, но если бы эта мысль пришла мне в голову, я бы все равно написал ее». Он наклонился вперед, посмотрел мне в глаза. «Но если бы у меня когда-либо было хоть малейшее представление о том, что написание новых писем от Уилла приведет к убийству кого-либо, Талли, Рима или Килбурна, я бы никогда этого не сделал».


«И вот что случилось? Вы вложили эту идею в чью-то голову?


Он кивнул. — Непреднамеренно, клянусь. Я подал идею Адриану, а также этому идиоту.


— Знаешь, — сказал я, — копы тебя сломают. У вас не будет алиби на ночь смерти Килборна, а если и будет, то оно не продержится. И они найдут свидетелей, которые смогут указать вам на место происшествия, и они найдут волокна ковра, или следы крови, или еще что-нибудь, и им даже это не понадобится, потому что, прежде чем все улики будут в руках, вы сдаться и признаться».


— Ты так думаешь, да?


"Я в этом уверен."


— Так что ты хочешь, чтобы я сделал?


— Бросай это сейчас, — сказал я.


"Почему? Значит, ты можешь сделать хет-трик, не так ли?»


«У меня уже больше известности, чем я хочу. Я бы просто не стал в это вмешиваться.


— Тогда в чем смысл?


— Я представляю клиента, — сказал я.


"Кто? Вы не можете иметь в виду Уитфилда.


— Я думаю, он хотел бы, чтобы я довел дело до конца.


— А что мне в этом, Мэтти? Не могли бы вы сказать мне это?


— Ты почувствуешь себя лучше.


— Мне станет лучше ?


«Хавемейер сделал. Он думал, что может совершить убийство, а затем вернуться к своей жизни. Но он узнал, что не может. Это поглощало его, и он не знал, что с этим делать. Он был готов сдаться, как только я вошла в дверь, и сказал мне, что почувствовал облегчение».


«Знаете, он достаточно аккуратно справился с убийством, — сказал он. — Хавемейер, я имею в виду. Выстрелил в него, побежал по улице, ушел чистым.


«Никто никогда не уходит чистым».


Он на мгновение закрыл глаза. Открыв их, он сказал, что ему определенно не помешает еще выпить. Он поймал взгляд официантки, поднял два пальца и сделал круговое движение. Никто из нас ничего не сказал, пока она не подошла к столу с еще одной двойной порцией, двумя двойными порциями пива для Марти и еще двумя стаканами содовой для меня. У меня остались полтора стакана содовой из предыдущего раунда, но она забрала их вместе с пустыми стаканами Марти.


— О, черт возьми, — сказал он, когда она вышла за пределы слышимости. — Знаешь, ты прав в одном. Никто никогда ничего не сходит с рук. Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я написал письма и убил сукина сына. Теперь ты счастлив? Что это, черт возьми, такое?


Я положил магнитофон на стол. «Я хотел бы записать это», — сказал я.


— А если я откажусь, окажется, что на тебе прослушка, верно? Кажется, я видел эту программу».


«Нет провода. Если вы скажете «нет», я оставлю его выключенным».


— Но вы бы предпочли записать это.


— Если вы не возражаете.


— Черт возьми, — сказал он. "Что мне?"


26


СКАДДЕР: Пожалуйста, назовите ваше имя для протокола.


МАКГРОУ: Что за чушь… Меня зовут Мартин Джозеф Макгроу.


С: Ты хочешь рассказать мне, что случилось?


М: Вы знаете, что произошло. Ты уже рассказал мне , что случилось… О, хорошо. После смерти Адриана Уитфилда я как журналист хотел сохранить темп истории. Я стремился сделать это, написав дополнительные письма.


СУБЪЕКТ: От человека, назвавшегося Уиллом.


М: Да.


СУБЪЕКТ: Последнее письмо Уитфилда не было адресовано неправильно, не так ли?


М: Он ошибся с почтовым индексом. Это случается часто, но это не задерживает почту. Ради бога, мы Daily News. Нас могут найти даже гении на почте.


СУБЪЕКТ: Итак, пришло его письмо—


М: Первым делом в пятницу утром. Тело едва остыло, а на моем столе лежит письмо с претензией на это. Я внимательно рассмотрел почтовую марку, желая узнать, когда она была отправлена и откуда, и пока я занимался этим, я случайно заметил почтовый индекс.


Песок?


M: Первое, что я подумал, это то, что это не от Уилла, потому что он никогда не делал этой ошибки. Потом я прочитал письмо и понял, что оно от Уилла и не могло быть от кого-то другого. И он сказал, что закончил. Не было бы больше писем, не было бы больше жертв. Он был готов.


СУБЪЕКТ: Вы подозревали, что письмо написал Уитфилд?


М: Не в то время. Помните, я читаю это до того, как появятся предположения о самоубийстве. Я не знаю, покажет ли вскрытие, что он умирал от рака. У меня просто возникла мысль, что я должен повесить это письмо и посмотреть, что произойдет. Какого черта, это могло быть доставлено с опозданием, так почему бы не дать мне время все обдумать?


СУБЪЕКТ: И вы наконец перевернули письмо—


М: Чтобы подкрепить теорию самоубийства. Это доказало, что Уилл был убийцей. Я подумал о том, чтобы написать новый конверт и отправить его самому себе, но это могло означать саботаж расследования.


S: Разве вы еще не сделали это?


М: Я немного задержал это, но новый конверт установил бы, что письмо было отправлено позже, чем на самом деле, и предположим, что они, наконец, догонят Уилла, и он сможет доказать, что он находится в Саудовской Аравии в день отправки. письмо с почтовым штемпелем? Я хотел прикрыть свою задницу, не пиная песок из-за каких-либо добросовестных улик. И тут я вспомнил почтовый индекс и решил им воспользоваться. Поэтому я взял конверт, обвел почтовый индекс красным кружком и нацарапал рядом «задержка — неверный почтовый индекс». Я сделал почерк достаточно неразборчивым, чтобы можно было поверить, что его действительно написал какой-то почтовый служащий. Любой, кто проверит его, сможет определить, когда оно действительно было отправлено по почте, и просто предположит, что оно было задержано где-то в системе.


СУБЪЕКТ: Это было умно.


М: Это было умно, но это было глупо, потому что это был первый шаг в лаже с делом.


СУБЪЕКТ: И следующим шагом было написание собственного письма.


М: Я просто хотел сохранить его живым.


С: История.


М: Верно. Даже если Уитфилд покончил с собой, чего я не думаю, он все равно оставил Уилла с парой других убийств на его счету. Теперь он затаился, но что ему будет делать, если он увидит, что кто-то еще притворяется им? Он должен ответить, не так ли? И даже если он этого не сделает, он снова в новостях.


СУБЪЕКТ: Итак, вы написали письмо…


М: Итак, я написал письмо, а потом ты раскрыла дело и пометила Адриана как Уилла. А теперь я здесь с этим дурацким фальшивым письмом от какого-то гребаного подражателя, и все торопятся продемонстрировать, что только сопляк с сыром там, где его кишки должны быть, может написать такое дерьмовое письмо. Я думал, что это было довольно хорошее письмо. Помните, это не должен был быть Уилл. Он должен был вытащить Уилла из дерева.


С: Но это было невозможно…


М: Потому что Адриан был Уиллом, а этот бедолага был мертв. И история идет о тихой смерти, и я пытаюсь немного раздуть пламя, а потом этот мудак Регис Килборн не довольствуется вонючим разделом «Искусство», он должен помочиться на всю страницу комментария. И он не мог просто сказать: «Эй, посмотри на меня, мир, я храбрее, чем персонажи, которых играл Эррол Флинн». Вместо этого у грязного маленького хуесоса хватило наглости проверить меня.


СУБЪЕКТ: Он дал вам еще одно плохое уведомление.


M: Он убил Tumult , вы знаете. Большинство других объявлений были мягкими, даже если они не собирались продавать билеты. Но он был порочным. Ближе к концу у него была реплика, как он говорил так откровенно в надежде, что это отговорит меня от написания другой пьесы. Можете ли вы представить, чтобы таким образом рецензировать первую пьесу?


СУБЪЕКТ: Наверное, это было больно.


М: Конечно было. И я должен сказать, что это сработало. Я никогда не писал вторую пьесу. О, я пытался, я хотел только доказать, что этот членосос ошибается, но я не мог этого сделать. Я набирал «Акт первый, сцена первая», а потом замирал. Он выгнал меня из бизнеса как драматурга, ублюдок. Он ударил меня ножом в спину.


СУБЪЕКТ: И вы вернули должок.


М: Смешно, да? Это не было запланировано. Вот только трудно сказать, что было запланировано, а что нет.


С: Что случилось?


М: Он осмотрел меня во второй раз, сказал, чтобы я ударил съемочную площадку и получил жизнь. И я подумал, Иисус, он просит об этом, не так ли? Я узнал, на какой спектакль он собирался в тот вечер, и, когда опустился занавес, ждал снаружи. Я последовал за ним прямо к Чужому. Я должен посмотреть на плакат.


С: Плакат?


М: Для Смуты . Все плакаты на стенах там для шоу, которое не состоялось. Келли . Кристин. Если вы закроетесь в течение нескольких дней после премьеры, вы обязательно получите почетное место в Joe Alien's.


СУБЪЕКТ: Я знал это, но никогда не замечал там вашего плаката.


М: О, это там, рядом с дверью мужского туалета. «Буря в облаках» — новая пьеса Мартина Джозефа Макгроу. И вот мужчина, который убил его, выходит с этой горячей на вид бабой, в то время как он готовится обоссать все дело чьей-то жизни. Я выпил несколько в баре, пока Килбурн и фотограф набивали себе морды, а потом вышли на улицу. Мне не нужно было выполнять процедуру «следуй за этим такси». Я был достаточно близко, чтобы слышать, что он сказал таксисту, поэтому я взял собственное такси и оказался через дорогу от его дома. Я чуть не вошел, пока она была там.


С: О?


М: Потому что я подумал, может быть, он один, может быть, она бросила его и оставила такси. Если бы я ушел, а она была там...


S: Вы бы убили их обоих?


М: Нет, никогда. Во-первых, он бы меня не впустил. «Уходи, у меня здесь кое-кто». Знаешь что? Я бы пошел домой и отоспался, и на этом все бы закончилось.


С: Вместо…


М: Вместо этого я остался там, где был. У меня в кармане пальто была пинта пива, и я продолжал жадно покусывать ее, а потом они вышли и подошли к углу. Я подумал, черт возьми, я теперь пойду за ними к ней домой? Или они отправляются на вечеринку до рассвета? Они могли бы сделать это без меня. Но вместо этого он посадил ее в такси и вернулся.


Песок?


М: И пошел в свой чертов дом.


С: И что ты сделал?


М: Допил пинту. Постоял там какое-то время, засунув большой палец себе в задницу. А потом я подошел и позвонил ему в звонок. Он ввел меня внутрь, но заставил стоять в коридоре. Я рассказал ему, кто я такой, и что в деле Уилла произошли новые изменения. Даже тогда он не очень хотел меня впускать, но он все же впустил, и я вошла и начала бормотать, копы то и Уилл это, я не знала, что говорю, и я не думаю, что он знал что с этим делать. Короче говоря, я подошел к нему сзади и увенчал его пресс-папье из хрусталя с гравировкой. Причудливая хрень, весила тонну, он получил ее за то, что где-то произносил речь. Я ударил его так сильно, как никого в своей жизни, и он пошел ко дну, как хороший корабль «Титаник».


СУБЪЕКТ: А ты пошла на кухню…


М: Да.


СУБЪЕКТ: А нож есть?


M: И получил нож, да. И ударил его ножом в спину. Я подумал, научить тебя поворачиваться ко мне спиной, ты, маленький засранец. Я думал, ты ударил меня ножом в спину, теперь мы квиты. Кто знает, что я подумал? Я был слишком пьян, чтобы все, что я думал, имело смысл.


СУБЪЕКТ: Ты помыл нож.


М: Я помыл нож, и сделай мне одолжение, и не спрашивай, зачем. Если бы я беспокоился об отпечатках, все, что мне нужно было сделать, это стереть их, верно? Но я его постирала, а потом положила пресс-папье в карман и взяла с собой домой. А потом я пошел спать.


С: И ты все вспомнил, когда проснулся?


М: Все. У тебя раньше были провалы в памяти?


СУБЪЕКТ: Их много.


М: У меня никогда не было ни одного в моей жизни. Я вспомнил каждую чертову вещь. Единственное, я пытался сказать себе, может, мне это приснилось. Но гребаное пресс-папье лежит на прикроватной тумбочке, так что это не сон. Я убил его. Ты можешь в это поверить?


СУБЪЕКТ: Наверное, я должен.


М: Да, и я тоже. Я убил человека, потому что он дал плохую оценку моей пьесе пятнадцать лет назад. Я не могу, черт возьми, поверить в это. Но я в это верю.


27


«Тебе нравится ирония, — сказал я Рэю Грулиоу. «Возможно, вам это понравится. Я подозревал Марти с самого начала. На самом деле, я подозревал его задолго до того, как он что-то сделал.


— Это ирония, хорошо, — сказал он. «Я узнаю его где угодно. И мы даже говорили об этом в свое время. Вы проверили Марти, убедились, что он был чем-то занят, когда пара жертв Уилла подходила для последнего обряда.


«Пэтси Салерно и Розуэлл Берри. Он не мог убить ни одного из них, но прежде чем я это установил, у меня в голове крутился этот сценарий. Он пишет оригинальную колонку, просто изливая свои самые настоящие чувства к Ричи Воллмеру».


«И Ричи звонит и говорит, что на самом деле он не такой уж плохой парень, и Марти договаривается о встрече с ним, бьет его и вешает».


— Кажется надуманным, — сказал я.


"Ой?"


«Что показалось мне немного более правдоподобным, так это то, что какой-то общественный гражданин прочитал колонку Марти и вдохновился».


«И написал Марти письмо, а потом сделал номер Ричи».


«Да, второй части», — сказал я. — Но не в первый. Насколько я понял, все письма Уилла принадлежали Марти. Он написал исходную колонку и подумал, что это конец. Затем появился Ричи, свисающий с ветки дерева. Затем Марти увидел способ сделать большую историю намного больше. Он выдумал Уилла и написал два письма: одно он якобы получил перед убийством Ричи, выражая согласие с колонкой, а другое отправил себе позже, приписывая себе это».


«Просто чтобы сделать из этого лучшую историю», — сказал он. «И позиционировать себя как ключевого игрока».


«Без всякого намерения идти дальше. Но это адская история».


«Больше, чем Босния».


«Ну, ближе к дому. У вас есть такая история, вы не хотите, чтобы она умерла. Ты уже написал два письма завещания, и никто не посмотрел на тебя косо, так что ты пишешь еще одно и угрожаешь кому-то, без кого, по твоему мнению, город сможет жить.


— Пэтси Салерно, например.


"Верно. Но Марти был далеко, чтобы произнести речь, когда Пэтси была убита, так что это взяло надуманную теорию и сделало это невозможным. Я придумал несколько вариаций на тему. Может быть, Марти написал письма, и кто бы ни убил Ричи, он был столь же любезен, когда дело дошло до того, чтобы вычеркнуть остальных людей из списка. Я не думал, что это сработает, и бизнес в Омахе взорвал его».


"Что ты имеешь в виду?"


«Автор письма знал, что Розуэлл Берри получил ножевое ранение, еще до того, как его обработали вешалкой. И это было известно только убийце, а Марти был в Нью-Йорке, когда это произошло».


— А потом Адриан умер.


«Адриан умер, — согласился я, — и Адриан оказался Уиллом, и это сделало историю больше, чем когда-либо, настолько большой, что Марти не мог вынести того, что она угаснет. И ему пришла в голову мысль написать письмо. Почему бы и нет? Он был писателем».


— Вы когда-нибудь давали ему знать, что проверили его?


Я должен был подумать. "Нет, я сказал. "Почему?"


«Тогда тебе не нужно беспокоиться о том, что ты вбила эту идею ему в голову».


«Никогда не приходило мне в голову. Я был не единственным, кто проверил его на ранней стадии. Копы убедились, что он чист, и он, должно быть, знал, что они расследуют его дело. Но я не думаю, что что-то или кто-то подсказал ему продолжить с того места, где остановился Адриан. Я бы сказал, что это было то, о чем он не мог не думать».


— И никто не собирался его подозревать, потому что его уже исключили. И ты, и копы.


"Ага."


— И сначала это был просто невинный розыгрыш, без какого-либо убийственного намерения. Пока он не увлекся собственным дерьмом».


— Ты говоришь как его адвокат.


— Нет, — сказал Рэй, — и не дай Бог. На данный момент у меня достаточно виновных клиентов». Он рассказал об одном из них, о том, кто действительно мог заплатить ему за сдачу, а затем добавил: «Я так понимаю, вы сами заработаете несколько долларов».


«Это выглядит именно так».


— Насколько я слышал, бенефициар Леопольда дает вам треть.


«Вот что она говорит. Она может передумать, когда у нее в руках будут деньги. Люди делают."


— Думаешь, она будет?


"Нет, я сказал. — Я думаю, она выдержит.


-- Что ж, клянусь богом, вы не позволите своей совести помешать вам.


— Это большие деньги, — сказал я.


— Ты заслужил это, ради Христа. Не только с точки зрения результатов, которые вы добились, но и времени, которое вы вложили. Посмотрите на месяцы, которые вы работали над этим, и что вы получили взамен? Аванс в две тысячи долларов от Адриана?


"Так?"


«Вы, вероятно, потратили это и больше на расходы».


"Не совсем."


— Не придирайся, — сказал он. — Просто возьми деньги.


"Я собираюсь."


— Что ж, это облегчение.


«Я обычно беру деньги, когда мне предлагают», — сказал я. «Так меня воспитали. И это деньги, которые я могу взять с достаточно чистой совестью. И я могу это использовать. Рождество наступает."


«Так мне говорят, — сказал он, — но вы, должно быть, уже сделали свои рождественские покупки».


— Не совсем все, — сказал я.


Неделя перед Рождеством была настолько социальной, насколько это возможно для нас. Мы отсутствовали почти каждую ночь. Однажды вечером мы ужинали с Джимом и Беверли Фабер, а другой вечер — с подругой Элейн Моникой и ее женатым бойфрендом. (Моника, по словам Элейн, считает, что если парень не женат, значит, с ним что-то не так.)


Однажды днем мы зашли на прием в художественную галерею Чанса Коултера на верхней Мэдисон-авеню, а затем поужинали с Рэем Грулиоу и его женой. Мы закончили вечер за столом Дэнни Боя Белла в новом подвальном джаз-клубе на западе девяностых, слушая молодого человека, который много слушал Колтрейна, когда не слушал Сонни Роллинза. На следующий день Мик позвонил и сказал, что кто-то выделил ему хорошую пару мест на игру «Никс», и можем ли мы с Элейн ими воспользоваться? Элейн, которая относится к баскетболу так же, как Мик к балету, настояла, чтобы я пошел с Миком. Мы смотрели, как они проиграли «Хорнетс» в овертайме, а потом она встретилась с нами за ужином в «Пари Грин».


Накануне Рождества мы ужинали дома. Она приготовила макароны и салат, и мы подумали о том, чтобы разжечь огонь в камине, и решили, что это доставит больше хлопот, чем пользы. Кроме того, сказала она, Санта может подать в суд. В течение вечера телефон звонил несколько раз, с обычными праздничными приветствиями. Одним из звонивших был Том Хавличек, который сказал мне, что мне снова удалось пропустить день открытия оленьего сезона. — Черт, — сказал я. — Я тоже отметил это в своем календаре. Он спросил последние новости о Хавмейере, и я ввел его в курс дела и сказал, что у его товарища из Огайо есть хороший адвокат и, вероятно, ему вынесут относительно мягкий приговор.


Джейсону было бы интересно, сказал он. Мальчик покупал нью-йоркские газеты и вырезал истории. И он провел долгий день с Томом в Массиллоне, получая небольшой совет по поводу карьеры. Он говорил о том, чтобы пройти пару курсов бакалавриата по полицейским наукам, затем получить юридическую степень и сдать экзамен на адвоката, а затем пойти на какую-нибудь работу в полиции.


«Я предполагаю, что он приземлится в офисе окружного прокурора, — сказал он, — но, судя по тому, как он сейчас говорит, он хочет носить синее и носить значок. Вы когда-нибудь слышали о работающем полицейском с дипломом юридического факультета на стене? Я сказал, что он, вероятно, станет следующим начальником полиции Массиллона, и Том издал грубый звук. — Для этого, — сказал он, — вам нужны две вещи, которых, я надеюсь, у него никогда не будет: толстая задница и скверный нрав. И вы никогда не слышали, чтобы я говорил это.


Незадолго до полуночи мы вдвоем подошли к собору Святого Павла. Ночь была ясная, не слишком холодная, и, похоже, на полуночную мессу собралась приличная явка. Однако нашей целью было не убежище, а подвал, где моя группа АА проводила свое ежегодное полуночное собрание. Это открытое собрание, не ограничивающееся самопровозглашенными алкоголиками, так что Элейн приветствовали. По этому случаю освещение было зажжено свечами, а у кофейных урн было разложено больше, чем обычно, печенья, но во всем остальном это была типичная встреча, где пьяная история оратора заняла первые двадцать минут. или около того, и круговой обмен, заполняющий час.


В час мы произнесли молитву о безмятежности, убрали стулья и пошли домой, а к тому времени, когда мы добрались туда, мы решили не ждать до утра, чтобы открыть наши подарки. Я получил кардиган от Барни и шелковую рубашку от Бергдорфа вместе с твердыми инструкциями вернуть их и обменять, если я не думаю, что буду их носить. Еще я купила шляпу от Worth & Worth — «потому что ты получил хет-трик, — сказала она, — так что я решила, что ты его заслужил».


«Для меня это другой стиль».


«Это хомбург. Это подходит? Так и должно быть, она такого же размера, как ваша фетровая шляпа. Примерь. Что вы думаете?"


«Ну, подходит. Думаю, мне это нравится. Она более нарядная, чем шляпа-федора, не так ли?


"Совсем немного. Посмотрим. О, мне это очень нравится».


— Это я, да?


«Не каждый мужчина может носить такую шляпу».


"Но я могу?"


«Они должны использовать вас в своей рекламе», — сказала она. — Старый медведь.


Кажется, ей понравились ее подарки. Я заставил ее расстегнуть серьги последней, и свет, отражавшийся в ее глазах, сказал мне, что я сделал правильный выбор. — Подожди здесь, — сказала она. «Я хочу примерить их. Дай мне хомбург.


"Зачем?"


«Просто дай».


Она пошла в ванную и вышла через несколько минут в шляпе и серьгах, и больше ни в чем. "Что ж?" она сказала. "Что вы думаете?"


«Я думаю, что серьги действительно делают наряд».


"Ага? Что еще вы думаете?


— Иди сюда, — сказал я, — и я тебе покажу.


Мы проспали поздно рождественское утро и были в середине завтрака, когда швейцар позвонил по внутренней связи, чтобы сообщить нам, что к нам пришел посетитель, назвавшийся Ти Джеем. Пошлите его, сказал я.


«Я назвал себя Ти Джеем, — сказал он, — потому что это я, Сэм».


Он принес подарки, завернутые и перевязанные лентой. У Элейн был старинный комод, щетка, расческа, ручное зеркальце и ножницы, все с перламутровым покрытием. «Это красиво», — сказала она. — Как ты узнал, что купишь мне это?


— Видел, как ты смотрел на одну, когда мы ходили на блошиный рынок на Двадцать шестой улице. Только он был не в хорошем состоянии, поэтому ты положил его обратно. Поэтому я подумал, что мог бы найти его в лучшем состоянии».


— Ты потрясающий, — сказала она.


— Ага, ну, с Рождеством, понимаешь?


«Счастливого Рождества, ТиДжей».


Мне он сказал: «Чего ты ждешь? Ты не собираешься открыть свой?


Это был картонный футляр, обтянутый страусиной кожей. Это было очень элегантно, и я сказал ему об этом.


— Подумал, что ты мог бы им воспользоваться. Для ваших визитных карточек, вы знаете? Открой, это лучшая часть. Видеть? Два отсека. Они говорят , что одна для ваших карточек, а другая для карточек, которые вам дают люди, но, как я понял, одна для ваших карточек, а другая для фальшивых, которые вы используете, когда представляете себя кем-то, кем вы не являетесь.


«Идеальный подарок, — сказала Элейн, — для человека, у которого есть все, кроме честности».


Он развернул свои подарки, в том числе свитер, который она выбрала для Джиима, и новый бумажник. «Потому что твой выглядел немного потрепанным, Эбби», — сказала она, и он закатил глаза. Она сказала ему заглянуть внутрь, и он нашел подарочный сертификат.


«Потому что дарить бумажник, в котором ничего нет, — к несчастью», — объяснила она.


— Братья Брукс, — сказал он. «Купи мне что-нибудь приличное, чтобы надеть на Двойку».


— Боже, помоги Двойке, — сказал я, встал и потянулся. «Ну, так много для Рождества».


— Это уже закончилось?


«Вот-вот. Прямо сейчас мне нужна твоя помощь через дорогу.


«Что, в гостинице? Нельзя двигать мебель. У тебя их почти нет.


— Никаких тяжестей, — сказал я. — Это обещание.


Лицо TJ выразительно, но только тогда, когда он этого хочет. Думаю, ты учишься маскировать свои эмоции на улице. Я видел, как он получал информацию, которая его поразила, но его удивление не отражалось в его глазах.


Но когда я открыл дверь своего гостиничного номера, я смог хорошенько разглядеть его лицо, и маска соскользнула. Его глаза расширились, а челюсть отвисла.


— У тебя есть, — сказал он, благоговейно подходя к столу. «Никогда не думал, что ты это сделаешь. Говорил тебе и говорил тебе, но я никогда не думал, что ты это сделаешь. Элейн купила его для тебя, не так ли?


Я покачал головой. — Я сам выбрал.


— Это Mac, — объявил он. «Им легче учиться, о чем все говорят. Эта девушка помогла мне узнать всю эту чушь о цианиде? У нее Мак. Наверное, научите меня им пользоваться. Не делать то, что могут делать Конги, а обычные вещи. И есть курсы, которые я могу пройти, и другие люди могут меня чему-то научить. Черт, у тебя тут все. Есть принтер, есть модем. Только не говори мне, что ты сам все это подключил?


«Человек, который продал мне его, помог настроить его. Он также установил все программное обеспечение, без которого, по его словам, я не могу жить. Диски и коробки в шкафу, а на стуле стопка руководств».


«Занимает место», — сказал он. — Вот почему ты поставил его здесь, а не через улицу?


— Это одна из причин.


Он взял толстую инструкцию по эксплуатации, пролистал страницы и вернул ее в стопку. — Заставь нас обоих читать месяцами, — сказал он. «Чувак, ты действительно сделал это. Купил себе настоящий подарок.


"Нет."


"Нет?"


— Это для тебя, — сказал я. "С Рождеством."


"Это для меня?"


"Вот так."


— Нет, — сказал он. «Вероятно, я использую его чаще всего, но это не делает его моим».


— Я купил его для тебя, — сказал я, — и даю его тебе. Вот что делает его твоим».


"Вы серьезно?"


— Конечно, я серьезно, — сказал я. "С Рождеством."


На мгновение он все понял. — Вот почему это здесь, — сказал он. — Так что я могу дурачиться и не беспокоить тебя и Элейн. Ты сможешь уладить это с ними внизу, чтобы я мог подняться в любое время, когда захочу?


— Как они могли тебя остановить?


"Что ты имеешь в виду? Они владеют отелем, они останавливают всех, кого хотят».


— Нет, если это твоя комната.


"Чего-чего?"


Я бросил ему ключ, и он выхватил его из воздуха. Я сказал: «Я владею этим домом уже двадцать лет, и арендная плата такая низкая, что я сошел бы с ума, если бы отказался от него. Но я никогда не использую его. Я прихожу сюда, может быть, раз в месяц, чтобы надуться и сделать бесплатные телефонные звонки. Для чего мне это нужно?»


— Так ты отдаешь его мне?


«Я буду продолжать платить арендную плату, — сказал я, — и буду зарегистрированным арендатором, так что арендная плата останется под контролем. Но за стойкой они узнают, что я разрешаю тебе остаться здесь, и Санта-Клаус был достаточно добр к ним в этом году, так что они не будут тебя утомлять. Я пожал плечами. «Я могу заходить время от времени, чтобы сделать междугородний звонок или посмотреть, как вы творите чудеса на компьютере, но я не появлюсь без предварительного звонка. Потому что теперь это твое место.


Он повернулся к компьютеру, положил пальцы на клавиатуру. «Полагаю, ты думаешь, что у меня нет собственного жилья», — сказал он.


— На самом деле, — сказал я, — я лично убежден, что у вас есть шесть собственных домов, включая пентхаус на Саттон-плейс и коттедж на побережье на Барбадосе. Но я эгоистичный сукин сын, и я хотел заставить тебя жить прямо через дорогу от нас.


— Думал, у тебя была причина. Он все еще смотрел на компьютер. Он помолчал какое-то время, а потом сказал: — Знаешь, я уже много лет не плакал. Последний раз это было, когда моя бабушка пришла домой от врача и сказала, что умрет. Потом, когда она умерла, мне было очень грустно, знаете ли, но я был спокоен. Я не рассталась без слез. И с тех пор я не плакал.


Я ничего не сказал.


— И я не хочу плакать, — сказал он. — Итак, есть вещи, которые я хотел бы сказать сейчас, о тебе и Элейн, и о том, как, ты знаешь, о том, что я чувствую, и обо всем этом. Но я этого не скажу».


"Я понимаю."


«Потому что, если бы я попытался сказать это…»


"Я понимаю."


«Но это не значит, что это не реально, потому что это так».


— Я это тоже понимаю.


«Да, хорошо, ты действительно понимаешь Брэндона». Он повернулся ко мне, теперь под контролем. — Счастливого Рождества, — сказал он.


"С Рождеством."


Лоуренс Блок


Все умирают


Энди Бакли сказал: «Господи Иисусе», — и затормозил «кадиллак». Я посмотрел вверх и увидел оленя, возможно, в дюжине ярдов от нас посреди нашей полосы движения. Он, несомненно, был оленем, пойманным в свете фар, но у него не было того ошеломленного взгляда, который должно было передать это выражение лица. Он был властным и очень властным.


— Пошли, — сказал Энди. «Двигай задницей, мистер Дир».


— Подвинься к нему, — сказал Мик. «Но медленно».


"Вы не хотите, чтобы морозильник был полон оленины, а?" Энди нажал на тормоз и позволил машине ползти вперед. Олень подпустил нас на удивление близко, прежде чем одним большим прыжком скрылся с дороги и скрылся из виду в темных полях у дороги.


Мы ехали на север по Palisades Parkway, на северо-запад по шоссе 17, на северо-восток по шоссе 209. Мы были на дороге без номера, когда остановились, чтобы увидеть оленей, и через несколько миль свернули налево на извилистую гравийную дорогу, которая вела к дому Мика Баллоу. ферма. Было уже за полночь, когда мы ушли, и около двух, когда мы добрались туда. Пробок не было, поэтому мы могли бы ехать быстрее, но Энди держал нас на несколько миль в час ниже установленной скорости, тормозил на желтый свет и уступал дорогу на перекрестках. Мы с Миком сидели сзади, Энди вел машину, и мили прошли в тишине.


— Вы бывали здесь прежде, — сказал Мик, когда в поле зрения появился старый двухэтажный фермерский дом.


"Дважды."


«Однажды после того дела в Маспете», — вспомнил он. — Ты вел машину той ночью, Энди.


— Я помню, Мик.


— А еще с нами был Том Хини. Я боялся, что мы можем потерять Тома. Он был сильно ранен, но почти не издавал ни звука. Ну, он с Севера.


Он имел в виду север Ирландии.


— Но вы были здесь во второй раз? Когда это было?


«Пару лет назад. Мы устроили из этого ночь, и ты возил меня посмотреть на животных и посмотреть на это место при дневном свете. И ты отправил меня домой с дюжиной яиц».


«Теперь я вспомнил. И я держу пари, что у тебя никогда не было лучшего яйца».


«Это были хорошие яйца».


«Большие желтки цвета испанского апельсина. Это отличная экономия, держать цыплят и получать свои собственные яйца. Мой лучший подсчет таков, что эти яйца обошлись мне в двадцать долларов».


"Двадцать долларов за дюжину?"


«Более двадцати долларов за яйцо. Хотя, когда она готовит мне блюдо из них, я готов поклясться, что оно того стоило и даже больше».


Она сама была миссис О'Гара, и они с мужем были официальными владельцами фермы. Точно так же чье-то имя было указано в названии и регистрации «кадиллака», а также в документе и лицензии на «Дом открытых дверей» Грогана, принадлежащий ему салон на углу Пятидесятой и Десятой. У него была недвижимость в городе и некоторые деловые интересы, но вы не найдете его имени ни в каких официальных документах. Ему принадлежала, как он сказал мне, одежда на его спине, и если приложить к этому, он даже не мог доказать, что она была его собственностью по закону. То, чем ты не владеешь, сказал он, у тебя не так просто отнять.


Энди припарковался рядом с фермерским домом. Он вышел из машины и закурил сигарету, отстав, чтобы выкурить ее, пока мы с Миком поднялись на несколько ступенек к заднему крыльцу. На кухне горел свет, и за круглым дубовым столом нас ждал мистер О'Гара. Мик позвонил раньше, чтобы предупредить О'Гару, что мы приедем. «Вы сказали не ждать, — сказал он теперь, — но я хотел убедиться, что у вас есть все, что вам нужно. Я заварил свежий кофе».


"Хороший человек."


— Здесь все хорошо. Прошедший на прошлой неделе дождь не причинил нам вреда. Яблоки в этом году должны быть хорошими, а груши — еще лучше.


— Значит, летняя жара не помешала.


«Ни одного не исправленного», — сказал О'Гара. — Слава богу. Она спит, а я сейчас сам лягу, если можно.


— Все в порядке, — заверил его Мик. «Мы будем снаружи и постараемся не беспокоить вас».


«Конечно, мы крепко спим», — сказал О'Гара. «Вы бы разбудили мертвых раньше, чем разбудили бы нас».


О'Гара взял чашку кофе с собой наверх. Мик наполнил термос кофе, закупорил его крышкой, затем нашел в буфете бутылку «Джеймсона» и дополнил серебряную фляжку, из которой пил всю ночь. Он вернул его в задний карман, достал из холодильника две упаковки эля «О'Киф Экстра Олд Сток» по шесть штук, отдал их Энди, термос и кофейную кружку. Мы вернулись в «кадиллак» и поехали дальше по аллее, мимо огороженного куриного двора, мимо свинарника, мимо амбаров и в старый фруктовый сад. Энди припарковал машину, и Мик велел нам подождать, пока он пойдет обратно к тому, что выглядело как старомодный сортир прямо из «Маленького Эбнера», но, очевидно, это был сарай для инструментов. Он вернулся с лопатой.


Он выбрал место и сделал первый поворот, вонзив лопату в землю, добавив свой вес, чтобы погрузить лезвие по самую рукоять. Дождь прошлой недели не причинил вреда. Нагнулся, поднял, отшвырнул в сторону лопату земли.


Я открыл термос и налил себе кофе. Энди закурил сигарету и расколол банку эля. Мик продолжал копать. Мы по очереди, Мик, Энди и я, копали глубокую продолговатую яму в земле рядом с грушевым и яблоневым садом. Мик сказал, что тоже есть несколько вишневых деревьев, но это были кислые вишни, годные только для пирогов, и было легче отдать их птицам, чем утруждать себя их сбором, принимая во внимание, что птицы получить большинство из них, что бы вы ни делали.


Я был одет в легкую ветровку, а Энди в кожаную куртку, но мы сняли их, когда по очереди брали лопату. На Мике не было ничего поверх спортивной рубашки. Казалось, холод его не слишком беспокоил, как и жара.


Во время второго поворота Энди Мик сделал глоток виски с большим глотком эля и глубоко вздохнул. «Я должен чаще бывать здесь», — сказал он. «Вам нужно больше, чем лунный свет, чтобы увидеть всю его красоту, но вы можете почувствовать его покой, не так ли?»


"Да."


Он понюхал ветер. — Ты тоже чувствуешь его запах. Свиней и цыплят. Гнилая вонь, когда ты рядом, но на таком расстоянии это не так уж плохо, не так ли?


«Это совсем не плохо».


«Он отличается от автомобильного выхлопа, сигаретного дыма и всех вони, с которыми вы сталкиваетесь в городе. Тем не менее, я мог бы возражать против этого больше, если бы я нюхал его каждый день. Но если бы я нюхал его каждый день, я думаю, заметьте это».


«Говорят, так оно и работает. Иначе люди не могли бы жить в городах с бумажными фабриками».


«Боже, это худший запах в мире, бумажная фабрика».


— Очень плохо. Говорят, кожевенный завод еще хуже.


-- Должно быть, все в процессе, -- сказал он, -- потому что конечный продукт экономится. Кожа приятно пахнет, а бумага совсем не пахнет. , а не из того ли самого хлева, который и сейчас бьет нас в ноздри? Это мне напомнило.


"Которого?"


«Мой подарок тебе на позапрошлое Рождество. Ветчина от одной из моих собственных свиней».


«Это было очень щедро».


«А что может быть более подходящим подарком для еврея-вегетарианца?» Он покачал головой при воспоминании. — И какая она любезная женщина. Она так горячо благодарила меня, что прошло несколько часов, прежде чем я понял, какой неуместный подарок я ей привез. Она приготовила его для тебя?


Она бы это сделала, если бы я захотела, но зачем Элейн готовить то, что она не собирается есть? Я ем достаточно мяса, когда нахожусь вдали от дома. Однако дома или в гостях у меня могли возникнуть проблемы с этой ветчиной. Когда мы с Миком впервые встретились, я искал пропавшую девушку. Оказалось, что ее убил любовник, молодой человек, работавший на Мика. Он избавился от ее трупа, скормив его свиньям. Мик, возмущенный, когда узнал об этом, вершил поэтическую справедливость, и свиньи отобедали во второй раз. Ветчина, которую он принес нам, была от другого поколения свиней и, без сомнения, была откормлена зерном и объедками со стола, но я был так же счастлив отдать ее Джиму Фаберу, чье удовольствие от нее было несложным благодаря знанию его история.


«У моего друга он был на Рождество», — сказал я. «Сказал, что это лучшая ветчина, которую он когда-либо пробовал».


«Сладкий и нежный».


— Так он сказал.


Энди Бакли бросил лопату, вылез из ямы и выпил большую часть банки эля одним длинным глотком. «Боже, — сказал он, — это мучительная работа».


— Яйца по двадцать долларов и ветчина за тысячу долларов, — сказал Мик. «Это великая карьера для человека, сельское хозяйство. Но может ли человек потерпеть неудачу в этом?»


Я взял лопату и пошел работать.


* * *


Я взял свою очередь, а Мик свою. На полпути он оперся на лопату и вздохнул. «Я почувствую это завтра», — сказал он. «Вся эта работа. Но это хорошее чувство для всего этого».


«Честное упражнение».


"Этого достаточно мало, что я получаю в обычном ходе вещей. Как насчет тебя?"


«Я много хожу пешком».


«Это лучшее упражнение из всех, по крайней мере, так говорят».


«Это и оттолкнуть себя от стола».


«Ах, это самое трудное, и с возрастом не становится легче».


— Элейн ходит в спортзал, — сказал я. «Три раза в неделю. Я пытался, но мне это до смерти надоело».


— Но ты ходишь.


"Я иду пешком."


Он вытащил фляжку, и лунный свет блеснул на серебре. Он сделал глоток и поставил его, снова взялся за лопату. Он сказал: «Я должен приходить сюда чаще. Когда я здесь, я совершаю длительные прогулки, знаете ли. И делаю работу по дому, хотя я подозреваю, что О'Гара должен будет делать ее снова, как только я уйду. У меня нет таланта. для ведения хозяйства».


— Но тебе нравится быть здесь.


«Да, и все же меня здесь никогда не бывает. И если мне это так нравится, почему мне всегда не терпится вернуться в город?»


«Ты скучаешь по действу», — предположил Энди.


«Правда? Я не так скучал по нему, когда был с братьями».


— Монахи, — сказал я.


Он кивнул. «Фессалоникийские братья. На Стейтен-Айленде, всего в паромной переправе от Манхэттена, но можно подумать, что ты далеко».


— Когда ты был там в последний раз? Это было этой весной, не так ли?


«Последние две недели мая. Июнь, июль, август, сентябрь. Четыре месяца назад, достаточно близко. В следующий раз тебе придется пойти со мной».


"Да правильно."


"И почему бы нет?"


«Мик, я даже не католик».


«Кто может сказать, кто ты, а кто нет? Ты пришел со мной на мессу».


«Это в течение двадцати минут, а не двух недель, когда я чувствую себя не в своей тарелке».


"Ты бы не стал. Это ретрит. Ты никогда не делал ретрит?"


Я покачал головой. — Мой друг иногда ходит, — сказал я.


— К фессалоникийцам?


— Дзэн-буддистам. Они не так далеко отсюда, если я об этом думаю. Есть ли поблизости город под названием Ливингстон-Мэнор?


"Действительно есть, и 'это недалеко вообще."


-- Ну, монастырь недалеко. Был раза три-четыре.


— Значит, он буддист?


«Он был воспитан католиком, но долгое время был вдали от церкви».


"И вот он идет к буддистам на ретрит. Я встречал его, этого твоего друга?"


— Я так не думаю. Но он и его жена съели ветчину, которую вы мне дали.


"И произнес это хорошо, я думаю, вы сказали."


«Лучшее, что он когда-либо пробовал».


«Высокая похвала от дзен-буддиста. Ах, Иисус, это странный старый мир, не так ли?» Он выбрался из ямы. — Попробуй еще разок, — сказал он, протягивая лопату Энди. «Я думаю, что это и так достаточно хорошо, но не повредит, если вы даже немного прибавите».


Энди взял свою очередь. Я почувствовал холодок. Я подняла ветровку с того места, где ее бросила, и надела ее. Ветер унес облако перед луной, и мы потеряли немного света. Облако прошло, и лунный свет вернулся. Это была растущая луна, и через пару дней она будет полной.


Горбатый — так называют луну, когда видно больше половины ее. Это слово Элейн. Ну, Вебстера, я полагаю, но я узнал об этом от нее. И именно она сказала мне, что если наполнить бочку в Айове морской водой, луна вызовет приливы в этой воде. И химический состав этой крови очень близок к составу морской воды, а лунные приливы действуют в наших венах.


Просто некоторые мысли, которые у меня были, под горящей луной…


— Подойдет, — сказал Мик, и Энди бросил лопату, и Мик протянул ему руку из ямы, а Энди достал из бардачка фонарик и направил его луч в яму, и мы все посмотрели на него. и объявил это приемлемым. А потом мы подошли к машине и Мик тяжело вздохнул и отпер багажник.


На мгновение мне показалось, что он будет пуст. Там, конечно, будет запаска, и домкрат, и гаечный ключ, и, может быть, старое одеяло и пара тряпок. Но кроме этого он был бы пуст.


Просто мимолетная мысль, проносящаяся в моем уме, как облако по луне. Не ожидал, что багажник будет пуст.


И, конечно, это не так.


Я не знаю, что это моя история, чтобы рассказать.


Это больше Мика, чем мое. Он должен быть тем, кто скажет это. Но он не будет.


Есть и другие, чья история такая же. Каждая история принадлежит всем, кто имеет в ней какое-то участие, и в этой истории было немало людей, которые принимали участие. Это не столько их история, сколько история Мика, но они могли бы рассказать ее, поодиночке или хором, так или иначе.


Но они не будут.


Не будет и он, чья история больше, чем чья-либо. Я никогда не знал лучшего рассказчика, и он мог бы приготовить еду из этого, но этого не произойдет. Он никогда этого не скажет.


И я был там, в конце концов. Для некоторых начало и большая часть середины и большая часть конца. И это тоже моя история. Конечно, это является. Как это могло не быть?


И я здесь, чтобы рассказать об этом. И я почему-то не могу этого не сказать.


Так что, думаю, это зависит от меня.


Ранее в тот же вечер, в среду, я пошел на собрание АА. После этого я выпил чашку кофе с Джимом Фабером и еще парой человек, а когда вернулся домой, Элейн сказала, что звонил Мик. — Он сказал, что, может быть, вы могли бы зайти, — сказала она. «Он не пришел сразу и не сказал, что это срочно, но у меня сложилось такое впечатление».


Так что я достал из шкафа ветровку и надел ее, а на полпути к Грогану застегнул молнию. Стоял сентябрь, причем очень переходный сентябрь, с днями, как в августе, и ночами, как в октябре. Дни, чтобы напомнить вам, где вы были, ночи, чтобы убедиться, что вы знаете, куда идете.


Около двадцати лет я жил в номере отеля «Нортвестерн» на северной стороне Пятьдесят седьмой улицы, в нескольких дверях к востоку от Девятой авеню. Когда я, наконец, переехал, это было прямо через улицу, в Вандамский парк, большое довоенное здание, где у нас с Элейн есть просторная квартира на четырнадцатом этаже с видом на юг и запад.


И я пошел на юг и на запад, на юг до Пятидесятой улицы, на запад до Десятой авеню. Grogan's находится на юго-восточном углу, старая ирландская таверна, которую все труднее и труднее найти в Адской Кухне, да и во всем Нью-Йорке. Пол из черно-белой плитки размером в квадратный дюйм, штампованный жестяной потолок, длинная барная стойка из красного дерева, такая же зеркальная задняя барная стойка. Офис в глубине, где Мик хранил оружие, деньги и записи, а иногда и дремал на длинном зеленом кожаном диване. Ниша слева от офиса, с мишенью для дротиков в конце, под чучелом парусника. Двери в правой стене ниши, ведущие в туалеты.


Я прошел через парадную дверь и окинул взглядом все это: смесь бездельников, борцов и старых лохов в баре, горстку занятых столиков. Берк за барной стойкой, бесстрастно кивнув мне в знак узнавания, и Энди Бакли в одиночестве в задней нише, наклонившись вперед с дротиком в руке. Из туалета вышел мужчина, и Энди выпрямился, то ли чтобы провести время с этим парнем, то ли чтобы не попасть в него дротиком. Мне показалось, что этот парень выглядит знакомым, и я попытался определить его лицо, но тут я увидел другое лицо, которое совершенно вытеснило первое из моих мыслей.


В Грогане нет сервировки столов, напитки приходится брать из бара, но столы есть, и примерно половина из них занята, один тройкой мужчин в костюмах, остальные парами. Мик Баллоу — отъявленный преступник, а «У Грогана» — его штаб-квартира и пристанище большей части тех, кто остался от местных крутых парней, но превращение «Адской кухни» в Клинтон превратило ее в атмосферный водопой для новых жителей района, место, где можно охладиться. выпить пива после работы или остановиться, чтобы выпить в последний раз после ночи в театре. Это также хорошее место для серьезной беседы с супругом или супругой. Или, в ее случае, с чужим.


Она была смуглая и стройная, с короткими волосами, обрамляющими лицо некрасивое, но иногда красивое. Ее звали Лиза Хольцманн. Когда я познакомился с ней, она была замужем, а ее муж был парнем, который мне не нравился, и я не мог сказать, почему. Потом кто-то застрелил его, когда он звонил по телефону, а она нашла в шкафу сейф, полный денег, и позвонила мне. Я убедился, что она может оставить деньги себе, и я раскрыл его убийство, и где-то по пути я переспал с ней.


Я все еще был на Северо-Западе, когда это началось. Затем мы с Элейн вместе сняли квартиру в Вандамском парке и, пробыв там год или около того, поженились. Все это время я продолжал проводить время с Лизой. Всегда звонил я, спрашивал, не хочет ли она компании, и она всегда была любезна, всегда была рада меня видеть. Иногда я неделями и неделями не видел ее и начинал верить, что роман исчерпал себя. Затем наступит день, когда я захочу сбежать из ее постели, и я позвоню, и она примет меня радушно.


Насколько я когда-либо мог судить, вся эта история никак не повлияла на мои отношения с Элейн. Это то, что все всегда хотят думать, но в данном случае я искренне думаю, что это правда. Казалось, что он существует вне пространства и времени. Это было сексуально, конечно, но это было не о сексе, так же, как выпивка никогда не была связана со вкусом. На самом деле это было похоже на пьянство, или его роль для меня была такой же, как ту роль, которую играло пьянство. Это было место, куда можно было пойти, когда я не хотел быть там, где я был.


Вскоре после того, как мы поженились — на самом деле, во время нашего медового месяца — Элейн дала мне понять, что она знала, что я с кем-то встречаюсь, и что ей все равно. Она не говорила об этом так много слов. Она сказала, что брак не должен ничего менять, что мы можем оставаться теми, кем были. Но смысл был безошибочным. Возможно, все годы, которые она провела в качестве девушки по вызову, дали ей уникальный взгляд на поведение мужчин, женатых или нет.


Я продолжал встречаться с Лизой и после того, как мы поженились, хотя и реже. А потом все закончилось, ни хлопка, ни хныканья. Я был там однажды днем, в ее орлином гнезде двадцатью этажами выше в новом здании на Пятьдесят седьмой и Десятой. Мы пили кофе, и она нерешительно сказала мне, что начала с кем-то встречаться, что это еще не серьезно, но может быть.


А потом мы легли спать, и все было, как всегда, ничего особенного, но достаточно хорошо. Однако все это время я ловил себя на том, что задаюсь вопросом, какого черта я там делаю. Я не думал, что это греховно, я не думал, что это неправильно, я не думал, что причиняю кому-то боль, ни Элейн, ни Лизе, ни себе. Но мне показалось, что это как-то неуместно.


Я сказал, не особо преувеличивая, что, наверное, какое-то время не буду звонить, что дам ей немного места. И она так же небрежно сказала, что, по ее мнению, сейчас это, вероятно, хорошая идея.


И больше я ей не звонил.


Я видел ее пару раз. Однажды на улице, по пути домой с полной тележкой продуктов от Д'Агостино. Привет. Как дела? Не так уж и плохо. А вы? О, примерно так же. Быть занятым. Я тоже. Ты хорошо выглядишь. Спасибо. Так ты. Что ж. Что ж, рад тебя видеть. То же самое. Заботиться. Ты тоже. И один раз с Элейн через переполненный зал у Армстронга. Это не Лиза Хольцманн? Да. Я думаю, что это. Она с кем-то. Она снова вышла замуж? Я не знаю. Ей не повезло, не так ли? Выкидыш, а потом потеря мужа. Хочешь поздороваться? О, я не знаю. Она выглядит полностью поглощенной парнем, с которым она была, и мы знали ее, когда она была замужем. В другой раз…


Но другого раза не было. И вот она, у Грогана.


Я направлялся к бару, но тут она подняла глаза, и наши взгляды встретились. Ее посветлело. «Мэтт», — сказала она и подозвала меня. — Это Флориан.


Он выглядел слишком обычным для такого имени. Ему было около сорока, со светло-каштановыми волосами, редеющими на макушке, в очках в роговой оправе, синем блейзере поверх джинсовой рубашки и полосатом галстуке. Я заметила, что у него было обручальное кольцо, а у нее — нет.


Он поздоровался, и я поздоровался, и она сказала, что рада меня видеть, и я подошел к бару и позволил Берку налить мне стакан кока-колы. — Он должен вернуться через минуту, — сказал он. — Он сказал, что ты придешь.


-- Он был прав, -- сказал я или что-то в этом роде, не особо вникая в то, что говорю, отхлебнув колы и не обращая внимания и на это, и глядя поверх края своего стакана на стол, я только что ушел. Ни один из них не смотрел в мою сторону. Я заметил, что теперь они держались за руки, точнее, он держал ее за руку. Флориан и Лиза, Лиза и Флориан.


Много лет с тех пор, как я был с ней. Годы, правда.


— Энди сзади, — сказал Берк.


Я кивнул и оттолкнулся от стойки. Я увидела что-то краем глаза и повернулась, и мои глаза встретились с глазами человека, которого я видела выходящим из ванной. У него было широкое клиновидное лицо, выступающие надбровные дуги, широкий лоб, длинный узкий нос, полный рот. Я знал его, и в то же время понятия не имел, кто он, черт возьми, такой.


Он слегка кивнул мне, но я не мог сказать, был ли это кивок узнавания или просто подтверждение того, что наши взгляды встретились. Потом он снова повернулся к бару, а я прошел мимо него туда, где Энди Бакли подтягивался к линии и перегнулся через нее, целясь дротиком в доску.


"Большой парень вышел," сказал он. — Не хочешь бросить дротик или два, пока ждешь?


— Я так не думаю, — сказал я. «Это просто заставляет меня чувствовать себя неадекватным».


«Я не делал того, что заставляло меня чувствовать себя неполноценным, я никогда не вставал с постели».


«А как насчет дартса? А как насчет вождения автомобиля?»


«Господи, это хуже всего. Голос в моей голове говорит: «Посмотри на себя, бездельник. Тридцать восемь лет, и все, что ты можешь делать, это водить машину и бросать дротики. Ты называешь это жизнью, бездельник, ты? '"


Он бросил дротик, и он попал в яблочко. «Ну, — сказал он, — если все, что ты умеешь, — это метать дротики, значит, у тебя это хорошо получается».


Он взял дротики с доски, и когда он вернулся, я сказал: «В баре есть парень, или был там минуту назад. Куда, черт возьми, он делся?»


"О ком мы говорим?"


Я переместился туда, где мог видеть лица в зеркале заднего бара. Я не мог найти того, кого искал. — Парень примерно твоего возраста, — сказал я. «Может быть, немного моложе. Широкий лоб, сужающийся к острому подбородку». И я продолжал описывать лицо, которое видел, пока Энди хмурился и качал головой.


"Не звонит в колокол", сказал он. — Его сейчас нет?


«Я его не вижу».


— Ты же не имеешь в виду мистера Догерти, не так ли? Потому что он прямо здесь и…


«Я знаю мистера Догерти, и ему должно быть сколько, девяносто лет? Этот парень…»


«Мой ровесник или моложе, верно, ты сказал мне это, а я забыл. Должен тебе сказать, каждый раз, когда я оборачиваюсь, все больше и больше моложе».


"Расскажи мне об этом."


«В любом случае, я не вижу этого парня, и описание мне ни о чем не говорит. А что насчет него?»


«Должно быть, он выскользнул», — сказал я. «Маленький человечек, которого там не было. Вот только он был там, и я думаю, что вы разговаривали с ним».


«В баре? Я был здесь последние полчаса».


-- Он вышел из туалета, -- сказал я, -- как раз в тот момент, когда я вошел в дверь. И тогда он показался мне знакомым, и я подумал, что он что-то сказал тебе, или, может быть, ты просто ждала, пока он придет в себя. с дороги, чтобы ты не вонзила ему дротик в ухо».


«Я начинаю желать, чтобы я это сделал. Тогда мы, по крайней мере, знали бы, кто он такой. «О, да, я знаю, кого ты имеешь в виду. Он мудак, носящий дротик вместо серьги».


— Ты не помнишь, что разговаривал с кем-нибудь?


Он покачал головой. — Не сказать, что не знал, Мэтт. Всю ночь парни ходят в мужской туалет и выходят из него, а я здесь бросаю дротики, и иногда им требуется минутка, чтобы скоротать время дня. говорить с ними, не обращая на них никакого внимания, если только я не пойму, что они могут захотеть сыграть в игру за доллар или два. А сегодня вечером я бы даже этого не сделал, потому что нас здесь нет в ту минуту, когда он покажется, и что ты знаешь? Вот он сейчас.


Это крупный мужчина, Мик Баллоу, и он выглядит грубо вытесанным из гранита, как скульптура каменного века. Его глаза удивительно ярко-зеленого цвета, и в них больше, чем намёк на опасность. Этой ночью на нем были серые брюки и синяя спортивная рубашка, но с таким же успехом он мог быть одет в фартук мясника своего покойного отца, белая поверхность которого была покрыта старыми и новыми пятнами крови.


— Ты пришел, — сказал он. — Хороший человек. Энди пригонит машину. Ты не против прокатиться погожим сентябрьским вечером, не так ли?


Мик быстро выпил в баре, а потом мы вышли, сели в темно-синий «кадиллак» и уехали от того, что один репортер назвал «штаб-квартирой его криминальной империи». Фраза, как однажды заметила Элейн, была неудачной, потому что весь стиль Мика не был даже отдаленно имперским. Это было феодально. Он был королем замка, господствовавшим одной лишь силой своего физического присутствия, награждавшим верных и топившим соперников во рву.


И он был, как я всегда понимал, маловероятным другом для бывшего полицейского, ставшего частным сыщиком. Годы оставили его руки такими же окровавленными, как и его фартук. Но, кажется, я могу признать это, не осуждая его и не отдаляясь от него. Я не уверен, свидетельствует ли это об эмоциональной зрелости с моей стороны или просто о намеренной тупости. Я тоже не уверен, что это имеет значение.


У меня довольно много друзей, но мало близких. Копы, с которыми я работал много лет назад, уже на пенсии, и я давно потерял с ними связь. Моя дружба в салуне закончилась, когда я бросил пить и перестал слоняться по барам, а моя дружба в АА, несмотря на всю ее глубину и прочность, основывается на общем стремлении к трезвости. Мы поддерживаем друг друга, мы доверяем друг другу, мы знаем удивительно интимные вещи друг о друге, но мы не обязательно близки.


Элейн — мой самый близкий друг и, безусловно, самый важный человек в моей жизни. Но у меня есть несколько мужчин, с которыми я связана, каждый по-своему и глубоко. Джим Фабер, мой спонсор АА. TJ, который живет в моем старом гостиничном номере и работает моим помощником, когда он не работает продавцом в магазине Элейн. Рэй Грулиоу, радикальный адвокат. Джо Деркин, детектив из Северного Мидтауна и моя последняя настоящая зацепка в Департаменте. Чанс Коултер, который когда-то торговал женщинами, а теперь занимается африканским искусством. Дэнни Бой Белл, чьим основным товаром является информация.


И Мик Баллоу.


Насколько я понимаю, они не бегают печатать, эти мои друзья. По большому счету, они не питали особой привязанности друг к другу. Но они мои друзья. Я не осуждаю их или дружбу с ними. я не могу себе позволить


Я думал об этом, пока Энди вел машину, а мы с Миком сидели рядом на большом заднем сиденье. Мы немного поговорили о новом японском питчере «Янкиз» и о том, как он разочаровал после многообещающего старта. Но никому из нас нечего было сказать по этому поводу, и в основном мы сидели молча, пока ехали.


Мы поехали по тоннелю Линкольна в Нью-Джерси, затем по шоссе 3 на запад. После этого я не обращал особого внимания на маршрут. Мы нашли свой путь через своего рода промышленную застройку пригорода, завернувшись перед массивным одноэтажным строением из бетонных блоков, расположенным за двенадцатифутовым забором из плетеной проволоки, увенчанным спиральной проволокой. Комнаты 4 сдаются, объявила вывеска, в которую было трудно поверить, поскольку я никогда не видел более необычного ночлежки. Второй знак объяснял первый: ez storage / ваша дополнительная комната по низким месячным тарифам.


Энди медленно проехал мимо двора, свернул на первой подъездной дорожке, второй раз проехал мимо этого места. «Всем мир и покой», — сказал он, подъезжая к запертым воротам. Мик вышел и открыл ключом большой висячий замок, затем распахнул ворота внутрь. Энди въехал на «кадиллаке», а Мик закрыл за нами ворота и сел в машину.


«Они запирают в десять, — объяснил он, — но они дают вам ключ от замка. У вас есть круглосуточный доступ, без дежурного под рукой с десяти вечера до шести утра».


«Это может быть удобно».


"Почему я выбрал его," сказал он.


Мы обогнули здание. Каждые пятнадцать футов или около того были свернутые стальные двери, каждая из которых была закрыта и заперта на замок. Энди остановился перед одним из них и заглушил двигатель. Мы вышли, и Мик вставил в этот замок еще один ключ, повернул его, затем взялся за ручку и поднял дверь.


Внутри было темно, но информация поступала ко мне еще до того, как дверь была полностью открыта. Я нюхал воздух, как собака, высунув голову из окна машины, сортируя богатую смесь запахов, которые попадались мне на пути.


Запахло, конечно, смертью, бездыханной плотью, гниющей в теплом непроветриваемом помещении. Вместе с ним был запах крови, запах, который я часто описывал как медный, но он всегда больше напоминал мне вкус железа во рту. Ироничный запах, если хотите. Был запах горелого пороха и еще один запах гари. Опаленные волосы, для догадки. И, как маловероятную фоновую музыку для всех этих кислых нот, я вдохнул богатый ностальгический букет виски. Пахло бурбоном, причем хорошим бурбоном.


Затем зажегся свет, единственная лампочка наверху, и показал мне то, что мой нос заставил меня ожидать. Двое мужчин в джинсах и кроссовках, один в темно-зеленой рабочей рубашке с закатанными рукавами, другой в ярко-синей рубашке-поло, растянулись всего в нескольких футах левее от центра комнаты площадью восемнадцать квадратных футов и десять футов в высоту.


Я подошел и посмотрел на них, на двух мужчин под тридцать или чуть больше тридцати. Я узнал того, что был в рубашке поло, хотя не мог вспомнить его имени, если вообще когда-либо слышал его. Я видел его у Грогана. Он был совсем недавно приехавшим из Белфаста, и у него был акцент, а его предложения чуть-чуть заворачивались в конце, почти как вопросы.


Он был ранен в руку и в туловище, чуть ниже грудины. В него снова выстрелили, и убедительно, сразу за левым ухом. Этот выстрел был произведен с близкого расстояния, и взрыв опалил волосы вокруг раны. Значит, я действительно учуял запах паленых волос.


Другой мужчина, тот, что в темно-зеленой рабочей рубашке, истек кровью из-за пулевого ранения в горло. Он лежал на спине, вокруг него была лужа крови. И снова был смертельный удар, выстрел с близкого расстояния в середину лба. Трудно было увидеть в этом необходимость. Ранения в горло было бы достаточно, чтобы убить его, и, судя по кровопотере, он вполне мог быть мертв еще до того, как прозвучал второй выстрел.


Я сказал: «Кто их убил?»


— А, — сказал Мик. — Разве вы не детектив?


Энди ждал снаружи с машиной, охраняя нашу частную жизнь, а Мик опустил стальную дверь, чтобы защитить нас от любого случайного прохожего. «Я хотел, чтобы вы увидели их именно такими, какими я их нашел», — сказал он. «Мне не хотелось уходить и оставлять их в таком состоянии. Но как я мог определить, какие подсказки я могу потревожить? Что я знаю о подсказках?»


— Ты их совсем не двигал?


Он покачал головой. «Мне не нужно было прикасаться к ним, чтобы понять, что они беспомощны. Я видел достаточно мертвецов, чтобы распознать одного с первого взгляда».


«Или даже в темноте».


«Несколько часов назад запах был меньше».


— Это когда ты их нашел?


«Я не заметил время. Был ранний вечер, небо еще яркое. Я бы сказал, что между семью и восемью».


«И это именно то, что вы нашли? Ничего не добавили и ничего не убрали?»


"Я не."


— Дверь была опущена, когда ты пришел сюда?


«Спущен и заперт».


«Картонная коробка в углу…»


«Только какие-то инструменты, которые полезно держать здесь. Монтировка для открывания ящиков, молоток и гвозди. Была электрическая дрель, но, думаю, они забрали ее. Они забрали все остальное».


— Что им было взять?


«Виски. Достаточно, чтобы заполнить небольшой грузовик».


Я опустился на колени, чтобы поближе рассмотреть человека, которого узнал. Я пошевелил его рукой, совместив рану на руке с раной на туловище. «Одна пуля, — сказал я, — или, по крайней мере, так выглядит. Я видел это раньше. Кажется, это инстинктивное поднятие руки, чтобы отразить пулю».


"И вы когда-нибудь знали, что это работает?"


«Только когда это делает Супермен. Он был избит, ты заметил это? По лицу. Вероятно, из пистолета».


— Ах, Иисусе, — сказал он. — Он был просто парнем, знаете ли. Вы, должно быть, встречали его в баре.


«Я так и не узнал его имени».


«Барри Маккартни. Он бы сказал вам, что не имеет никакого отношения к Полу. Он бы не удосужился сказать это дома в Белфасте. В графстве Антрим нет недостатка в Маккартни».


Я посмотрел на руки другого мертвеца. Они были без опознавательных знаков. Либо он не пытался ловить ими пули, либо пытался и промазал.


Он выглядел так, будто его били по лицу и по голове, но в этом было трудно быть уверенным. Пуля в лоб исказила его черты, и этого было достаточно, чтобы объяснить обесцвечивание.


Во всяком случае, мне, если не тому, кто знал, на что он смотрит. Я побывал на своих местах преступлений, но я не был судмедэкспертом, я не был патологоанатомом. Я действительно не знал, что искать или что делать с тем, что я видел. Я мог бы корпеть над телами всю ночь и не уловить ни малейшей части того, что опытный глаз мог бы сказать с первого взгляда.


— Джон Кенни, — сказал Мик, хотя мне и не пришлось спрашивать. — Вы когда-нибудь встречались с ним?


"Я так не думаю."


— Из Страбана, в графстве Тайрон. Он жил в Вудсайде, в меблированных комнатах, битком набитых мальчиками из Северной Ирландии. Его мать умерла год назад. Он прочистил горло. «Он прилетел домой, похоронил ее и вернулся сюда. И умер в комнате, полной виски».


«Я не чувствую его запаха на них».


«Комната была полна виски, а не сам парень».


«Но я почувствовал запах виски, когда вошел в дверь, — сказал я, — и чувствую его сейчас, но не на них».


— А, — сказал он, и я посмотрел, куда он указывал. Битое стекло покрыло несколько квадратных футов бетонного пола у основания стены. В пяти-шести футах над кучей осколков стена была в пятнах, и пятно спускалось по стене на пол.


Я подошел и посмотрел на него. «Они украли твой виски, — сказал я, — и разбили бутылку».


"Они сделали."


«Но он не просто выскользнул из их рук и сломался при ударе», — сказал я. «Кто-то намеренно разбил бутылку об стену. Полную бутылку тоже». Я порылся в обломках, нашел кусок стекла с этикеткой. — Джордж Дикель, — сказал я. «Мне показалось, что я почувствовал запах бурбона».


— У тебя еще есть на это нос.


«Маккартни и… Кенни, да?»


«Джон Кенни».


— Насколько я понимаю, они оба работали на вас.


"Они сделали."


— И это ваше дело привело их сюда?


Вчера вечером я сказал им приехать сюда сегодня и забрать полдюжины ящиков, виски и бурбон, и я не помню, что еще. Я сказал им, и они записали это. У Джона был универсал, большой старый Форд, покрытый ржавчиной. В нем достаточно места для нескольких ящиков виски. Барри поможет ему. Они придут днем, так что им не понадобится ключ от замка. дополнительные ключи от этого устройства, и я дал им один».


— Они знали, как сюда попасть?


«Они уже были здесь раньше, когда мы разгружали грузовик, и пришло виски. Они не участвовали в захвате грузовика, но помогали в разгрузке. И они были здесь еще раз или два в течение нескольких месяцев».


— Значит, они пришли за виски. И куда его должны были доставить?


«В бар. Когда они не появились, я обзвонил их в поисках. Я не мог найти ни шкуры, ни волос, поэтому сел в свою машину и приехал сюда сам».


— Вы беспокоились о них?


«У меня не было причин для беспокойства. Поручение, с которым я их послал, не имело большой срочности. Они могли бы отложить его на время».


— Но ты все равно волновался, не так ли?


— Был, — признался он. «У меня было предчувствие».


"Я понимаю."


«Моя мама всегда говорила, что у меня второе зрение. Не знаю, так ли это, но иногда у меня будет предчувствие. выйти и посмотреть?"


— И вот как ты их нашел?


— Так и есть. Я ничего не добавил и ничего не убрал.


— Что случилось с универсалом?


«Понятия не имею, кроме того, его нигде не было видно. Я бы сказал, что тот, кто их убил, уехал на нем».


— Но виски было больше, чем поместилось бы в фургоне, — сказал я. — Этого хватило бы для полдюжины ящиков, но чтобы очистить всю комнату…


«Вам понадобится грузовик с панелями».


— Или пару фургонов, каждый из которых совершает несколько рейсов. Но они хотели бы успеть все за один рейс. Они не хотели бы возвращаться в комнату с мертвецами. из них уехали на нем, а другой уехал в фургоне Кенни».


«Ты не мог продать эту вещь, — сказал он. — Даже на запчасти. Убери ржавчину, и ничего не скрепит.


«Может быть, им нужно было место. Может быть, грузовик или фургон, который они привезли, не вместили бы весь груз, и им пришлось запихнуть лишние ящики в универсал».


«И у него осталась одна бутылка, — сказал он, — и он разбил ее об стену».


«Трудно понять это, не так ли? Не то чтобы бутылка просто упала. Кто-то швырнул ее к стене».


— Если бы была драка…


— Но никаких следов. Убийцы набросились на ваших парней, избили их из пистолета и застрелили. Эта часть кажется ясной, и трудно вписать в этот сценарий разбитую бутылку. Я наклонился, встал. — Бутылка была открыта, — сказал я. «Вот горлышко, и колпачок снят, и печать сломана». Я закрыл глаза, пытаясь восстановить картину. «Здесь Кенни и Маккартни. Они загрузили чемоданы и выпивают, прежде чем уйти. Плохие парни приходят с оружием в руках. «Успокойся, выпей», — говорит Кенни или Маккартни. Он передает бутылку, но стрелок забирает ее у него и швыряет к стене».


"Почему?"


«Я не знаю, если только вас не сбили Carry Nation и Anti-Saloon League».


-- Все эти разговоры о виски, -- сказал он, вытащил фляжку и сделал небольшой глоток. «Они бы не нашли открытую бутылку, чувак. Все ящики были запечатаны. Им пришлось бы открыть ящик, если бы они хотели выпить, и они бы этого не сделали».


Я вернулся к телам. Поверх крови, хлынувшей из горла Джона Кенни, плавала маленькая стеклышка. «Бутылка была разбита после того, как мужчины были убиты», — сказал я. «Они убили их, потом вскрыли ящик и выпили пару рюмок, пока загружали виски. И разбили бутылку. Почему?»


«Возможно, они не заботились о его вкусе».


«В некоторых населенных пунктах считается нарушением ездить с открытой бутылкой спиртного. Но почему-то я не думаю, что их это должно было обеспокоить. Это же жест презрения, не так ли? Разбить бутылку об стену. это все равно, что бросить свой стакан в камин после того, как выпили тост. Какой бы ни была причина, это было глупо».


"Почему это?"


«Потому что на стекле прекрасно остаются отпечатки пальцев, и есть большая вероятность, что на одном из этих кусков стекла есть пригодный для использования отпечаток. И одному Богу известно, что еще может найти здесь лаборант». Я повернулся к нему. «Вы были осторожны, чтобы не нарушить целостность места преступления, но это в значительной степени напрасно, если я единственный, кто его видит. У меня нет подготовки или ресурсов, чтобы сделать хорошую работу. предположим, вы хотите сообщить об этом в полицию».


"Я не делаю."


«Нет, я так не думал. Что будет дальше? Вы планируете перевезти тела?»


— Ну, теперь, — сказал он. — Я не могу оставить их здесь, не так ли?


Мы положили два тела в одну вырытую могилу. Мы завернули каждого в пару черных пластиковых мешков Hefty перед тем, как погрузить их в багажник, и оставили мешки надетыми, когда переносили их в могилу.


— Над ними надо помолиться, — сказал Мик, неловко стоя у края могилы. «Можете ли вы когда-нибудь произнести молитву?»


Я не мог придумать ничего подходящего. Я молчал, как и Энди. Мик сказал: «Джон Кенни и Барри Маккартни. Ах, вы были хорошими мальчиками, и да даст вам Бог славу. Господь дает и Господь забирает. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь ." Он перекрестил могилу, потом опустил руки и покачал головой. — Можно подумать, я мог бы придумать чертову молитву. У них должен быть священник, но это самое малое. У них должны быть достойные похороны. если уж на то пошло, и это чертовски плохо то, что они должны иметь, потому что это все, чего они хотят, дыра в земле и трое мужчин, качающих над ней головами. с этим."


На засыпку ямы ушло гораздо меньше времени, чем на ее выкапывание. Тем не менее, это заняло некоторое время. У нас была только одна лопата, и мы по очереди брали ее, как и раньше. Когда мы закончили, земля осталась. Мик загрузил его в тачку из сарая и вывалил в пятидесяти ярдах, глубоко в саду. Он принес тачку обратно, вернул ее в сарай с инструментами вместе с лопатой и вернулся, чтобы еще раз взглянуть на могилу.


Он сказал: «Заметь его за милю, не так ли? Что ж, здесь не будет никого, кроме О'Гара, и он не первый, кого он увидит. Он хороший человек, О'Гара». ... Знает, когда закрывать глаза».


На кухне фермерского дома все еще горел свет. Я сполоснул термос и оставил его в сите, а Мик поставил обратно закрытые банки с элем и наполнил флягу из бутылки «Джеймсон». Затем мы все сели в «кадиллак» и поехали домой.


Когда мы выехали с фермы, было еще темно, и машин было меньше, чем раньше, и в багажнике не было тел, которые мешали бы нам соблюдать установленную скорость. Тем не менее, Энди не превышал его более чем на пять миль в час. Через некоторое время я закрыл глаза. Я не дремала, а думала о своих мыслях в тишине. Когда я открыл глаза, мы были на мосту Джорджа Вашингтона, и небо на востоке начало светлеть.


Итак, у меня была белая ночь, первая за долгое время. Иногда мы с Миком просиживали всю ночь у Грогана с запертой дверью и выключенным светом, кроме затененной лампочки над нашим столом, делясь историями и молчая, пока не взошло солнце. Время от времени мы завершали вечер восьмичасовой мессой в церкви св. Бернара, мессой мясников, где Мик был лишь одним из целой команды мужчин в окровавленных белых фартуках.


Когда мы съехали с моста на Вест-Сайд-драйв, он сказал: «Знаете, мы как раз вовремя. Месса в церкви Святого Бернарда».


— Ты читаешь мои мысли, — сказал я. «Но я устал. Думаю, я пройду».


«Я сам устал, но сегодня утром чувствую потребность в этом. Им надо было пригласить священника».


«Кенни и Маккартни».


— То же самое. Вся семья одного из них в Белфасте. Все, что им нужно знать, это то, что случилась беда, и он умер, бедняга. Мать Джона Кенни умерла, но у него тоже была сестра, не так ли, Энди?


— Две сестры, — сказал Энди. «Один замужем, а другой монахиня».


— Замужем за нашим Господом, — сказал Мик. Мне не всегда было ясно, где кончается благоговение и начинается ирония. Я тоже не уверен, что ему это было ясно.


Энди выпустил нас у Грогана. Мик сказал ему оставить Кадиллак в гараже. «Я возьму такси до Сен-Бернарда», — сказал он. «Или я могу пойти пешком. У меня достаточно времени».


Берк закрыл это место несколько часов назад. Мик открыл стальные гармошки и отпер дверь. Внутри свет был выключен, стулья стояли на столах, чтобы не мешать, когда пол будет вытираться шваброй.


Мы вошли в заднюю комнату, которую он использует в качестве офиса. Он покрутил ручку огромного старого мослеровского сейфа и вынул пачку купюр. «Я хочу нанять вас», — объявил он.


— Ты хочешь нанять меня?


«Как детектив. Это то, чем вы занимаетесь, не так ли? Кто-то нанимает вас, и вы беретесь за расследование».


— Это то, чем я занимаюсь, — согласился я.


«Я хочу знать, кто это сделал».


Я думал об этом. — Это могло быть спонтанным, — сказал я. «Кто-то из соседней кабинки видит двух парней, стоящих вокруг, и всю эту выпивку, которую можно забрать. Куда, ты сказал, она убежала?»


«Пятьдесят или шестьдесят ящиков».


"Ну, сколько это стоит? Двенадцать бутылок в ящике, и сколько бутылка? Скажем, десять долларов? Это примерно так?"


В его глазах отразилось веселье. «Они подняли цену на это существо с того дня, как ты перестал его пить».


«Я удивлен, что они все еще в бизнесе».


— Им тяжело без вашего обычая, но справляются. Скажем, по двести долларов за ящик.


Я сделал математику. «Десять тысяч долларов, — сказал я, — круглыми цифрами. Этого достаточно, чтобы их можно было украсть».


«Это действительно так. Как ты думаешь, почему мы вообще его украли? Хотя мы не чувствовали необходимости никого убивать».


«Если это не был кто-то, кто случайно оказался там, — продолжал я, — тогда либо кто-то следовал за Маккартни и Кенни, либо они застолбили место и ждали, пока кто-нибудь придет и откроется. Но какой в этом смысл? делать?"


На его столе стояла открытая бутылка виски. Он открыл ее, огляделся в поисках стакана, затем отхлебнул прямо из бутылки.


— Мне нужно знать, — сказал он.


— И ты хочешь, чтобы я узнал для тебя.


— Да. Это твоя работа, и я сам был бы совершенно бесполезен в этом.


«Так что я должен был узнать, что произошло, и кто несет ответственность».


"Это было бы."


«И тогда я передам информацию вам».


— К чему ты клонишь, мужик?


«Ну, я бы вынес смертный приговор, не так ли?»


— А, — сказал он.


— Если только вы не планируете привлечь к этому полицию.


— Нет, — сказал он. — Нет, я бы не стал рассматривать это как дело полиции.


— Я так не думал.


Он положил руку на бутылку, но оставил ее там, где она стояла. Он сказал: «Вы видели, что они сделали с теми двумя парнями. Не только пули, но и избиение. Для них не более чем правосудие заплатить за это».


«Грубое правосудие, когда ты сам его отмеряешь».


— А разве правосудие в большинстве случаев не грубое правосудие?


Я задавался вопросом, верю ли я в это. Я сказал: «Моя проблема не в действиях, которые вы предпринимаете. Моя проблема в том, что я являюсь их частью».


— А, — сказал он. "Я могу понять, что."


«То, что вы будете делать, зависит от вас, — сказал я, — и мне трудно порекомендовать альтернативу. Вы не можете пойти в полицию, а вам уже поздно начинать подставлять другую щеку».


«Это пошло бы против течения», — признал он.


«А иногда человек не может подставить другую щеку, — сказал я, — или уйти и оставить дело копам. Я сам был там».


«Я знаю, что у тебя есть».


- И я не уверен, что выбрал правильный курс, но, похоже, я смог с этим смириться. Так что я не могу сказать тебе не брать в руки пистолет, не тогда, когда я мог бы сделать то же самое сам в твоей Но это ваша позиция, а не моя, и я не хочу быть тем, кто наставляет на вас пистолет».


Он обдумал это, медленно кивнул. «Я вижу в этом смысл, — сказал он.


«Ваша дружба важна для меня, — сказал я, — и ради нее я бы отказался от своих принципов. Но я не думаю, что эта ситуация требует этого».


Его рука снова нашла бутылку, и на этот раз он отпил из нее. Он сказал: «Что-то вы сказали, что это могли быть люди, действовавшие импульсивно. Парни с собственным складом, увидевшие шанс быстро получить доллар».


«Это, безусловно, возможность».


"Предположим, вы должны были изучить эту сторону его," сказал он ровно. «Предположим, вы сделали то, что делаете, задали свои вопросы и сделали свои записи и узнали достаточно, чтобы исключить или исключить эту возможность».


"Я не понимаю."


Он подошел к стене и прислонился к ней, глядя на одну из раскрашенных вручную гравюр на стали. У него есть две их группы, три сцены графства Мейо в Ирландии, где родилась его мать, и три других, показывающие место рождения его отца на юге Франции. Я не знаю, на какой родовой дом он сейчас смотрел, и сомневаюсь, что он его видел.


Не оборачиваясь, он сказал: «Я считаю, что у меня есть враг».


"Враг?"


— То же самое. И я не знаю, кто он и чего хочет.


— И ты думаешь, что это было его рук дело.


"Да. Я думаю, что он последовал за теми мальчиками в сарай или пришел туда первым и подкараулил их. Я думаю, что украденный им виски был меньше всего. Я думаю, что он больше хотел пролить кровь, чем украсть Украденного виски на десять тысяч долларов».


— Были и другие инциденты, — предположил я.


-- Есть, -- сказал он, -- если только мне не кажется. Может быть, я превратился в старую деву, проверяю шкафы, заглядываю под кровать. и шпион».


Теперь у меня есть лицензия, выданная штатом Нью-Йорк. Я понял это некоторое время назад, когда один из моих клиентов-адвокатов не в первый раз сказал мне, что он сможет дать мне больше работы, если я получу лицензию. В последнее время я много работал на юристов, и больше, чем когда-либо с тех пор, как получил лицензию.


Но у меня не всегда была лицензия, и я не работал исключительно на юристов. Однажды у меня был сутенер для клиента. В другой раз я работал на наркоторговца.


Если я мог работать на них, почему я не мог работать на Баллоу? Если он был достаточно хорош, чтобы быть моим другом, если он был достаточно хорош, чтобы просидеть с ним всю ночь, почему он не мог быть моим клиентом?


Я сказал: «Вы должны сказать мне, как найти это место».


— И что это будет за место?


«Хранилище EZ».


«Мы только что были там».


«Я не обратил внимания, как только мы вышли из туннеля. Мне нужны указания. И лучше дайте мне ключ от замка».


«Когда ты хочешь поехать? Энди может отвезти тебя».


— Я пойду один, — сказал я. — Просто скажи мне, как туда добраться.


Я записала направление в свой блокнот. Он протянул мне пачку банкнот, приподняв брови, и я сказал ему убрать деньги.


Он сказал, что это бизнес, что он такой же клиент, как и любой другой, и что он должен заплатить. Я сказал, что проведу пару часов, задавая вопросы, которые, скорее всего, ни к чему не приведут. Когда работа была сделана, когда я делал столько, сколько мне было удобно, я рассказывал ему, чему научился и сколько он мне должен.


— А разве ваши клиенты обычно не платят вам авансом? Конечно, платят. Вот вам тысяча долларов. ."


Я знал это. Как деньги могли обязывать меня больше, чем дружба? Я сказал: «Вам не нужно платить вперед. Я, наверное, всего этого не заработаю».


«Мало что вам придется делать. Мой адвокат получает столько же каждый раз, когда берет трубку. Возьми это, положи в карман. То, что ты не заработал, ты всегда можешь вернуть».


Я положил купюры в бумажник, недоумевая, зачем вообще спорил. Много лет назад старый полицейский по имени Винс Махаффи рассказал мне, что делать, когда кто-то дает мне деньги. «Возьми, — сказал он, — убери и скажи спасибо. Можешь даже прикоснуться к своей кепке, если она на тебе».


— Спасибо, — сказал я.


— Это я должен благодарить тебя. Ты уверен, что не хочешь, чтобы тебя кто-нибудь отвез?


"Я позитивный."


«Или я могу предоставить вам машину, и вы сможете водить ее сами».


"Я доберусь туда."


«Теперь, когда я тебя нанял, мне лучше оставить тебя в покое, а? Просто дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится».


"Я буду."


— Или если вы чему-нибудь научитесь. Или если вы решите, что учиться нечему.


«В любом случае, — сказал я, — это не займет больше дня или двух».


— Чего бы это ни стоило. Я рад, что ты взял деньги.


— Ну, ты в значительной степени настаивал на этом.


"Ах, мы прекрасная пара старых дураков," сказал он. — Ты должен был взять деньги без возражений. А я, со своей стороны, должен был позволить тебе отказаться от них. Но как я мог это сделать? Его глаза встретились с моими, задержали их. «Предположим, что какой-нибудь ублюдок убьет меня до того, как ты закончишь работу. Что я буду чувствовать тогда? Я не хочу умирать, будучи должен тебе денег».


Я встал незадолго до полудня, а к часу забрал машину Avis и добрался до EZ Storage. Я провел там полдень. Я поговорил с ответственным человеком, неким Леоном Крамером, который начал осторожно и превратился в Болтливую Кэти, прежде чем он закончил.


Элейн арендует кладовку на складе в нескольких кварталах к западу от нашей квартиры — там она хранит произведения искусства и антиквариат, излишек из ее магазина, — но система на объекте EZ в Нью-Джерси была другой и гораздо более непринужденной. Мы должны входить и выходить всякий раз, когда посещаем нашу корзину, но EZ, оставленный без присмотра ночью и предлагающий круглосуточный доступ, не может обеспечить такой уровень безопасности. Табличка над столом Крамера крупным шрифтом указывала на то, что все хранение находится на полном риске клиента, и он сам трижды подчеркивал это за первые пять минут, которые я провел с ним.


Таким образом, не велось записей о приходах и уходах, и не было ничего более надежного, чем собственный висячий замок арендатора, чтобы не допустить посторонних к его кладовой.


«Они хотят иметь возможность приходить сюда в любое время дня и ночи», — сказал Крамер. «Его зятю нужно хранить кое-какие вещи, они могут передать ему ключ, не беспокоясь о том, внесли ли они его имя в список лиц, которым разрешен доступ. значок службы безопасности, заполнить множество форм То, что мы получили здесь, больше удобство, чем безопасность Никто не арендует одну из наших корзин, чтобы спрятать драгоценности короны Все действительно важное или ценное пойдет в ваш сейф в банке Что мы возьми обеденный набор твоей матери и файлы из старого папиного офиса, прежде чем ты пошла и поселила его в доме. Все вещи, которые ты хранила бы на чердаке, если бы ты не продала дом и не переехала в квартиру с садом».


«Или вещи, которые вы бы не стали держать дома», — предложил я.


«Теперь об этом я не знаю, — сказал он, — и не хотел бы знать. Все, что мне нужно знать, это то, что ваш чек был погашен первого числа месяца».


«Хранилище мужчины — его крепость».


Он кивнул. «За исключением того, что вы можете жить в замке, и вы не можете жить здесь. Есть много других вещей, которые вы можете делать. Мы называем это хранилищем, но это не все хранилище. "Это то, что мы предлагаем, дополнительная комната, которой нет в вашем доме или квартире. У меня есть арендаторы, которые будут хранить здесь лодку, лодочный мотор и прицеп, потому что у них нет места для гаража там, где они живут. Другие , комната - их мастерская. Они устанавливают свои инструменты и занимаются деревообработкой, ремонтируют свою машину, что угодно. Единственное, что вы не можете сделать, это переехать и жить здесь, и это не мое правило, это правило округа или поселка, что угодно. Нет жизни. Не то, чтобы люди не пытались.


Я показал ему свою визитку и объяснил, что работаю на его арендатора, у которого исчезли некоторые товары. Он не хотел, чтобы это дело полиции, пока он не исключил возможность воровства сотрудников. Вероятно, так оно и было, сказал Крамер. Кто-то, у кого уже был ключ, пошел и стал молчаливым партнером босса.


К тому времени, как я ушел от него, у меня был список жильцов той стороны здания, где были застрелены Джон Кенни и Барри Маккартни. Я нащупал предлог — может быть, другой покупатель что-то видел или слышал, — и Крамер согласился, то ли чтобы избавиться от меня, то ли потому, что к тому времени мы были старыми друзьями. Я заметил, что кабинет Баллоу был официально сдан в аренду некоему Джей Ди Рейли, проживающему в Мидл-Виллидж в Квинсе.


Я съел бутерброд и картошку фри в закусочной через дорогу, задал там несколько вопросов, затем вернулся в EZ Storage и воспользовался ключом Мика, чтобы еще раз взглянуть на место убийства. Я все еще мог улавливать все запахи, которые чувствовал прошлой ночью, но теперь они были слабее.


Я взял с собой метлу и совок, подмел осколки стекла и ссыпал их в коричневый бумажный пакет. Был достаточно большой шанс, что один из этих кусков стекла содержал опознаваемый отпечаток пальца, но что с того? Даже если бы это произошло, и даже если бы я нашел его, какая мне от этого польза? Один отпечаток поймает подозреваемого, но он не произведет подозреваемого из воздуха. Для этого вам нужен полный набор отпечатков пальцев, а также официальный доступ к федеральным записям. То, что у меня было, было бесполезно со следственной точки зрения и могло быть полезно только тогда, когда подозреваемый находится под стражей и против него возбуждается дело.


Но это было даже не хорошо для этого. Место преступления было скомпрометировано до неузнаваемости, об убийствах не сообщалось, тела были похищены и спрятаны в безымянной могиле. То, что я держал в руке, было свидетельством того, что бутылка была разбита. Я знал людей, которые назвали бы это преступлением, но не было никого, кто захотел бы использовать отпечатки, чтобы выследить человека, который его сломал.


Я стоял в дверном проеме, прислушиваясь к звукам уличного движения, затем полностью опустил стальную дверь. Теперь я ничего не слышал, но трудно было сказать, что это доказывало; движение было не таким громким.


Меня больше всего интересовал звук выстрелов. Я предполагал, что убийцы опустили дверь перед тем, как открыть огонь, но это не обязательно сделало кабину звуконепроницаемой.


Конечно, они могли использовать глушители. Если это так, то вероятность того, что инцидент был спонтанной реакцией на неожиданную возможность получить выгоду, несколько снижается. Пара находчивых социопатов могла быть на месте происшествия, могла видеть все эти пьянки. И они могли иметь при себе оружие в то время - некоторые люди, больше, чем вы думаете, никогда не выходят из дома без оружия.


Но кто обычно носит с собой глушитель? Никто из тех, кого я когда-либо знал.


Я открыл дверь, вышел наружу и огляделся. В полудюжине единиц от него мужчина перекладывал картонные коробки с задней части «Плимута Вояджера» и складывал их в свою кабинку. Женщина в шортах цвета хаки и зеленом топе на бретелях стояла, прислонившись к борту фургона, и смотрела, как он работает. Их автомобильное радио играло, но так слабо, что я мог только сказать, что это была музыка. Я не мог понять.


Если не считать моего «форда», их машина была единственной на той стороне здания.


Я решил, что убийцам, вероятно, не нужно было приглушать стрельбу. Скорее всего, вокруг не было никого, кто мог бы это услышать. И насколько примечательными были бы несколько громких звуков? Когда стальная дверь была закрыта, любой, кто находился в пределах слышимости, списывал четыре или пять выстрелов на удары молотка, например, кто-то собирал или разбирал упаковочный ящик. В конце концов, это был пригород, а не жилой комплекс в Ред-Хук. Вы не ожидали стрельбы, не бросались на тротуар каждый раз, когда грузовик давал обратный ход.


И все же, зачем их расстреливать?


— Имена и адреса, — сказал ТиДжей и нахмурился. «Это чуваки, снимающие квартиру рядом с местом, где застрелили двух чуваков».


«Согласно записям складской компании».


«Кто-то достаточно плохой, чтобы застрелить двух чуваков и украсть грузовик спиртного, ты думаешь, он напишет свое настоящее имя, когда будет арендовать складское помещение?»


«Возможно, нет, — сказал я, — хотя случались и более странные вещи. Пару месяцев назад один парень ограбил банк, и его записка к кассиру была написана на одной из его распечатанных депозитных квитанций».


"Глупость идет ясно до костей, не так ли?"


— Кажется, — согласился я. — Но если стрелявшие использовали вымышленное имя, это поможет. Потому что, если одно из имен в нашем списке окажется фальшивым…


«Да, я понял. Итак, мы ищем одну из двух вещей. У кого-то есть пластинка, или у кого-то, кого вообще не существует».


«Ни один из них не обязательно что-либо доказывает», — сказал я. «Но это дало бы нам отправную точку».


Он кивнул и уселся за клавиатуру, нажимая клавиши и используя мышь. Я купил ему компьютер на Рождество, одновременно установив его — и его — в моей старой комнате на Северо-Западе. Когда мы с Элейн стали жить вместе, я оставила свой гостиничный номер через улицу в качестве кабинета и кабинета, куда я могла пойти, когда хотела побыть одна, посидеть у окна и подолгу размышлять.


Я познакомился с Ти Джеем на Сорок второй улице задолго до того, как они приукрасили Двойку, и он сразу же назначил себя моим помощником. Он оказался не только уличным умом, но и находчивым. Когда Элейн открыла свой магазин на Девятой авеню, он стал околачиваться там, иногда подменяя ее и обнаруживая талант к розничным продажам. Я не знаю, где он жил до того, как занял мою старую комнату — единственный адрес, который у нас когда-либо был для него, — это номер его пейджера, — но, думаю, он всегда находил место для ночлега. Вы узнаете много навыков выживания на улице. Вы бы лучше.


С тех пор он также научился компьютерным навыкам. Пока я листал журнал «Макворлд», пытаясь найти что-нибудь, написанное на понятном мне языке, он постукивал по клавишам, хмурился, насвистывал и делал пометки на листе бумаги, который я ему дал. В течение часа он установил, что все имена, предоставленные Леоном Крамером, принадлежали живым людям, и смог предоставить телефонные номера всех, кроме двух из них.


«Это не обязательно означает, что вся информация — откровенная чушь», — указал он. «Может быть, кто-то арендовал мусорное ведро и записал настоящие имя и адрес, но это имя и адрес принадлежат кому-то другому».


— Маловероятно, — сказал я.


«Вся сделка маловероятна. Я в своей камере хранения и случайно вижу, что у вас есть весь этот ликер в вашей камере хранения, а я с пистолетом в кармане и грузовиком, припаркованным рядом?»


— Первая часть достаточно правдоподобна, — сказал я. «Ты там и замечаешь виски. Но зачем стрелять в меня?»


«Возможно, вам не захочется сидеть сложа руки, пока я загружаю вашу выпивку в свой грузовик и уезжаю с ней».


"Почему бы не подождать?"


«Вернись позже, ты имеешь в виду».


"Почему бы и нет? У меня есть фургон, я не собираюсь везти больше нескольких ящиков. Остальное будет там, когда вы вернетесь с грузовиком и кем-нибудь, кто поможет с тяжелым грузом. Вы можете делайте это даже ночью, когда маловероятно, что кто-нибудь увидит, что вы делаете».


«Вы уходите и возвращаетесь, у вас есть висячий замок, с которым нужно бороться».


"Итак? Ты высверливаешь его или распиливаешь ножовкой. Или обрызгиваешь его фреоном и бьешь молотком. Что, по-вашему, сложнее, взломать висячий замок или убить двух человек?"


Он постучал по листу бумаги. «Похоже, мы зря потратили время на это здесь».


«Если только кто-то из списка не увидел или не услышал что-то».


«Длинные шансы против этого».


«Длинные шансы против большинства вещей в жизни».


Он посмотрел на список имен и номеров, покачал головой. «Кажется, мне нужно сделать несколько звонков».


«Я сделаю их».


«Нет, я сделаю их. Они в основном в Джерси. Вы делаете их, они идут на ваш телефонный счет. Я делаю их, и они бесплатны».


Пару лет назад я воспользовался талантами пары школьных компьютерных хакеров, и в благодарность они дали мне незапрошенную привилегию. Выполняя некоторую поддержку и заполнение запутанной компьютерной системы телефонной компании, они устроили так, что все мои междугородние звонки были бесплатными. Оставив их дело рук на месте, я технически был виновен в краже услуг, но как-то не мог сильно заморачиваться по этому поводу. Я даже не был уверен, какого оператора дальней связи я обманывал, и понятия не имел, как это исправить.


Бесплатные звонки шли вместе с гостиничным номером, поэтому ТиДжей унаследовал их, когда переехал. Он установил вторую линию для компьютерного модема, так что мог говорить и одновременно нажимать клавиши.


Это будущее, и я думаю, оно работает. Я старомоден и нахожу извращенное утешение, говоря себе, что я слишком стар, чтобы меняться. Все, что я умею, это стучать в двери и задавать много вопросов.


«Используйте акцент Brooks Brothers», — сказал я.


«О, ты думаешь, Динк? Я думал, что попытаюсь звучать как чувак с «тудом». Он закатил глаза. Голосом диктора NPR он сказал: «Позвольте мне заверить вас, сэр, что ни асфальт, ни Африка не будут звучать в моей речи».


— Мне нравится, когда ты так говоришь, — сказал я ему. «Это как смотреть, как собака ходит на задних лапах».


— Это комплимент или оскорбление?


«Возможно, понемногу и того, и другого», — сказал я. «Однако есть одна вещь. Помните, что вы разговариваете с людьми из Джерси. Если вы будете говорить слишком четко, они не смогут вас понять».


Элейн и я пошли поужинать и пойти в кино, и в конце концов я рассказал ей, что я делал. «Я не думаю, что TJ чему-то научится», — сказал я. «Маловероятно, что кто-то из других жильцов был поблизости вчера, когда дерьмо попало в вентилятор. Если бы они были, я бы удивился, если бы они что-нибудь увидели или услышали».


"Куда вы идете отсюда?"


«Вероятно, я верну ему его деньги или столько, сколько смогу заставить его взять. Деньги — это меньше всего. Я думаю, он боится».


— Мик? Трудно представить, чтобы он чего-то боялся.


«Большинство крутых парней большую часть времени боятся», — сказал я. «Вот почему они стараются быть жесткими. По крайней мере, я бы сказал, что он беспокоится, и у него есть причины для беспокойства. Кто-то казнил двух его людей без уважительной причины. Им не нужно было никого стрелять. "


— Они посылали ему сообщение?


«Это выглядит именно так».


— Но не очень ясный, если он не знает, что с этим делать. Что будет дальше?


— Не знаю, — сказал я. «Он мало что мне говорил, и я не спрашивала. Может быть, он с кем-то соревнуется в том, как писает. Может быть, будет определенное количество толчков и толчков, прежде чем все уладится».


«Гангстеры дерутся за территорию? Что-то в этом роде?»


"Что-то такое."


«На самом деле это не твоя битва».


"Нет, это не так."


— Ты не собираешься вмешиваться, не так ли?


Я покачал головой. — Он мой друг, — сказал я. «Ты любишь говорить о прошлых жизнях и кармических связях, и я не знаю, во что из этого я верю, но не исключаю этого. Чисто."


— Но у вас другая жизнь.


"Совершенно. Он преступник. Я имею в виду то, что он делает. Я вряд ли кандидат на канонизацию, но, по сути, мы с ним по разные стороны закона". Я думала об этом. «Это если закон имеет только две стороны, а я не уверен, что это так. Работа, которую я делал для Рэя Грулиова в прошлом месяце, была призвана помочь ему оправдать клиента, и я точно знаю, что сын сука была виновна по обвинению. Так что моя работа в этом конкретном случае состояла в том, чтобы следить за тем, чтобы правосудие не восторжествовало. И когда я был копом, я давал ложные показания больше раз, чем я могу вспомнить. Люди, против которых я свидетельствовал, сделали то, что их обвинили в том, что они сделали, или они сделали что-то еще, что мы не могли на них повесить Я никогда не подставлял невиновного человека или того, кому не место в тюрьме, но по какую сторону закона я был когда я солгал, чтобы отправить его туда?»


— Глубокие мысли, — сказала она.


— Да, и я — Старый Философ. Но нет, я не собираюсь вмешиваться в проблемы Мика. Ему придется справляться с ними самостоятельно. И он, вероятно, справится, что бы это ни было.


— Надеюсь, — сказала она. — Но я рад, что ты выбрался из этого.


Это было в четверг. Когда мы вернулись домой, было сообщение от TJ, но было уже поздно, и я не звонил ему до следующего утра, когда я узнал, что он связался со всеми в списке, включая тех двоих, чьи номера телефонов он ранее не удалось получить.


«Компьютер дает вам самые длинные руки в мире», — сказал он. «Тебе нравится Пластиковый Человек, ты можешь протянуть руку и прикоснуться к кому-то и залезть в его карманы, пока ты это делаешь. Но что тебе хорошего, если его карманы пусты?»


И на самом деле его доклад был таков, что ему нечего было докладывать. Только один человек из нашего списка посетил EZ Storage в тот день, и она не видела и не слышала ничего запоминающегося, не говоря уже о подозрительном. Если там и стоял грузовик с мужчинами, загружающими в него ящики, она этого не заметила. Если и были выстрелы или какие-то громкие звуки, она их не слышала.


Я позвонил Мику у Грогана и дал ему слово, чтобы он позвонил мне. Я попробовал другие номера, которые у меня были для него, и никто не ответил. У него есть несколько квартир в городе, места, куда он может пойти, когда захочет поспать или выпить наедине. Я был в одном из них однажды: безымянная квартира с одной спальней в послевоенном здании в Инвуде, минимум мебели, сменная одежда в шкафу, маленький телевизор с антенной в виде кроличьих ушей, несколько бутылок Джеймсон на полке на кухне. И, почти наверняка, чье-то имя в договоре аренды.


Я не знаю, зачем я потрудился попробовать эти телефонные номера, и я повесил трубку, не особо беспокоясь о том, что не смог дозвониться до него. Все, что я должен был сообщить, это то, что мне нечего было сообщить. Ничего особо срочного в этом нет. Это удержало бы.


Когда я бросил пить и начал ходить на собрания анонимных алкоголиков, я слышал, как многие люди говорили много разных вещей о том, как оставаться трезвым. В конце концов я понял, что правил не существует — в этом отношении это очень похоже на саму жизнь — и вы следуете предложениям в той мере, в какой вы хотите.


Раньше я не ходил в бары, но когда мы с Миком подружились, я стал проводить с ним долгие ночи в его салуне, попивая кока-колу или кофе и наблюдая, как он убирает двенадцатилетнего ирландца. Обычно это не рекомендуется — я, конечно, не рекомендовал бы это, — но до сих пор это не казалось мне опасным или неуместным.


Я следовал общепринятому мнению в некоторых отношениях и игнорировал его в других. Я уделял некоторое внимание Двенадцати Шагам программы, но не могу сказать, что они были в центре моего внимания в последние годы, и я никогда не был особенно хорош в молитве или медитации.


Однако есть две области, в которых я никогда не блуждал. День за днем, я не беру первую рюмку. И после всех этих лет я все еще хожу на встречи.


Я не хожу так часто, как когда-то. Вначале я чуть ли не жил на собраниях, и было время, когда я задавался вопросом, не злоупотребляю ли я привилегией, посещая слишком часто, занимая место, которое может понадобиться кому-то другому. Я спросил Джима Фабера — это было до того, как я попросил его стать моим спонсором, — и он сказал мне не беспокоиться об этом.


Сейчас редкая неделя, когда я не попадаю хотя бы на одно собрание, а обычно мне удается поместиться на двух-трех. То, что я посещаю чаще всего — я почти всегда там, если мы не уезжаем за город на выходные, — это пятничное вечернее собрание в моей домашней группе. Мы встречаемся у апостола Павла, в трех кварталах от дома на Девятой и Шестидесятой улицах. В старые попойки я ставил в той церкви свечи и набивал деньги на духовное молчание в ящик для бедняков. Теперь я сижу в подвале на складном стуле, пью сакраментальный кофе из пенопластовой чаши и бросаю доллар в корзину.


В первые дни я едва мог поверить в то, что слышал на собраниях. Сами истории были достаточно необычными, но более примечательной для меня была готовность, которую люди демонстрировали изо дня в день, чтобы рассказать свои самые сокровенные секреты комнате, полной незнакомцев. Я был еще больше удивлен несколько месяцев спустя, обнаружив себя таким же откровенным. С тех пор я научился принимать эту потрясающую откровенность как должное, но она все еще производит на меня впечатление, когда я перестаю думать об этом, и мне всегда нравилось слушать истории.


После встречи я присоединился к Джиму Фаберу за чашечкой кофе в ресторане Flame. Он был моим спонсором все эти годы, и у нас до сих пор есть постоянные ужины по воскресеньям. Тому или другому из нас приходится время от времени отменять визит, но чаще всего мы собираемся вместе, встречаясь в одном из китайских ресторанов по соседству и разговаривая от горячего и кислого супа до печенья с предсказаниями. Сейчас мы так же склонны обсуждать его проблемы, как и мои: в его браке были взлеты и падения, а несколько лет назад его типография едва не разорилась. И у нас всегда есть проблемы мира, которые нужно решить, если мы когда-нибудь избавимся от собственных проблем.


Мы выпили кофе и заплатили по отдельным счетам. — Да ладно, — сказал он. — Я провожу тебя до дома.


«Я не пойду домой, — сказал я, — хотя я пройду мимо этого места. Мне нужно сделать звонок, и вы не захотите туда идти».


— Думаю, какой-нибудь джин-джойнт.


«У Грогана. Я проработал день для Баллоу, и я должен зайти и рассказать ему, что я узнал».


— Это то, о чем ты говорил раньше?


Во время встречи я рассказал о своих периодических трудностях в установлении границ. Я имел в виду насущный вопрос, хотя и избегал говорить что-либо конкретное.


«Трудно поступать правильно, — сказал я Джиму, — когда ты не уверен, что это такое».


«Это большое преимущество, которым обладают религиозные фанатики», — сказал он. «Они всегда знают».


«Помещает их далеко впереди меня».


«Я тоже, — сказал он, — и разрыв все больше увеличивается. Каждый год появляется еще несколько вещей, в которых я не уверен. Я решил, что широкая неуверенность является признаком истинной зрелости человека. "


«Тогда я, должно быть, взрослею, — сказал я, — и уже пора. Мы выступаем на воскресный вечер?»


Он сказал, что мы были. На углу Пятьдесят седьмой мы обменялись рукопожатием и пожелали спокойной ночи, и он повернул направо, пока я переходил улицу. Я начал машинально поворачивать ко входу в Вандамский парк, спохватился и был близок к тому, чтобы все равно войти. Я устал и мог позвонить Баллоу и сказать ему то, что должен был сказать ему по телефону.


Но вместо этого я остался с первоначальным планом и обогнул здание, направляясь в центр города по Девятой авеню. Я прошел три квартала мимо магазина Элейн, затем перешел на западную сторону Девятой улицы, когда погас свет, и прошел еще квартал. Я как раз сходил с тротуара на Пятьдесят третьей улице, когда передо мной выскочил коренастый парень с темными волосами, прилипшими к голове, и приставил пистолет к лицу.


Моей первой реакцией было огорчение. Откуда он взялся и как мне удалось совершенно не знать о его приближении? В наши дни уровень преступности снизился, и на улицах стало намного безопаснее, но вы все равно должны быть внимательны. Я всю жизнь обращал внимание, а что со мной теперь?


— Скаддер, — сказал он.


Я услышал свое имя и почувствовал себя лучше. По крайней мере, я не был случайным простофилей, достаточно забывчивым, чтобы вляпаться в роль жертвы ограбления. Это обнадеживало, но не улучшало краткосрочные перспективы.


— Сюда, — сказал он и указал пистолетом. Мы двинулись на тротуар и в тени на боковой улице. Он стоял передо мной и держал пистолет у меня перед лицом, в то время как второй мужчина все время был позади меня. Я еще не видел его, но чувствовал его присутствие и запах пива и табака в его дыхании.


«Ты должен перестать совать свой нос в складские помещения в Джерси», — сказал тот, у кого был пистолет.


"Хорошо."


"Хм?"


«Я сказал, что все в порядке. Вы хотите, чтобы я ушел из этого, и я хочу уйти сам. Никаких проблем».


— Ты пытаешься быть умным?


«Я пытаюсь остаться в живых, — сказал я, — и избавить нас всех от головной боли. Особенно меня. Я устроился на работу, которая никуда не денется, и я как раз собирался сказать этому человеку, чтобы он нашел себе другого мальчика. Я женатый мужчина, я уже не ребенок, и мне не нужно раздражение».


Его ноздри раздулись, а брови поднялись на ступеньку выше. "Они сказали, что вы были жестким клиентом," сказал он.


«Много лет назад. Посмотри, какой ты крутой, когда достигнешь моего возраста».


— И ты готов забыть обо всем этом? Джерси, ящики с самогоном, двух ирландцев?


— Какие ирландцы?


Он посмотрел на меня.


Я сказал: «Видишь? Это забыто».


Он одарил меня долгим взглядом, и я прочитал разочарование в его чертах. — Что ж, — сказал он. «Оказывается, с тобой проще, чем ты думал, но я все равно должен делать то, что должен». У меня было представление о том, что это значит, и я понял, что был прав, когда человек позади меня схватил меня за плечи и крепко сжал. Тот, что впереди, засунул пистолет за пояс и сжал правую руку в кулак.


«Тебе не обязательно этого делать, — сказал я ему.


«Назовите это убеждением».


Он ударил меня прямо по линии пояса, подложив под удар немного мускулов. У меня было время напрячь мышцы живота, и это кое-кому помогло, но он нанес хороший удар, попав в него плечом.


— Извини, — сказал он. — Еще пару, а?


Черт с ним. Я не хотел брать еще пару. Я напрягся, визуализируя свое движение до того, как я его сделал, и он отдернул кулак, а я переместил ногу и изо всех сил ударил по подъему сукина сына, у которого были прижаты мои руки. Я почувствовал, как ломаются кости. Он вскрикнул и отпустил, а я шагнул вперед и нанес быстрый правый удар, нанеся другому сукину сыну скользящий удар по лицу.


Думаю, ему было наплевать на бокс, когда его противник мог нанести ответный удар. Он сам отступил назад и дернул пистолет, зажатый у него за поясом, а я приблизился к нему, сделал финт правой и вложил все, что у меня было, в левый хук, направленный ему в правый бок прямо под грудную клетку.


Я попал в цель, и это сработало так, как должно было. Я видел, как боксеры падали и оставались лежать после одного удара в печень. Я бью не так сильно, как они, но я и не надел перчатки, чтобы смягчить удар. Он упал, как будто ему отрубили колени, и покатился по тротуару, схватившись за живот и застонав.


Пистолет попал в тротуар. Я схватил его и развернулся как раз вовремя, чтобы поймать второго человека, того, чью ногу я топнул, приближающегося ко мне. Он резко остановился, когда увидел пистолет.


«Бей, — сказал я. "Давай, двигайся! Убирайся к черту!"


Его лицо было в тени, и я не мог его прочесть. Он посмотрел на меня, взвешивая шансы, и мой палец сжал спусковой крючок. Может быть, он заметил, может быть, это приняло решение за него. Он отпрянул, углубившись в тени, и побежал за угол, скрываясь из виду. Он немного прихрамывал, предпочитая ногу, которую я повредил, но все равно двигался быстро. Я заметил, что на нем были кроссовки, а на мне были обычные кожаные туфли. Если бы все было наоборот, я, возможно, не смог бы разорвать его хватку на моих руках.


Другой парень, с приклеенными волосами, все еще лежал на земле и все еще стонал. Я направил на него пистолет. Когда он был направлен на меня, он казался намного больше, чем сейчас в моей руке. Я засунул его себе за пояс, поморщившись от боли в том месте, где приземлился его первый выстрел. Моя середина уже была нежной, а утром будет в десять раз хуже.


Ему не нужно было бить меня, сукин сын.


Мой гнев вспыхнул, я посмотрела на него и поймала его взгляд на мне. Я отступил на шаг, чтобы ударить его по голове. Разбей ему башку, сукин сын.


Но я пересилил себя и сдержался. Я не пинал его.


Виноват.


-- Когда я сказал ему, что мне не по пути, -- сказал я, -- я говорил чистую правду. Я бы сказал то же самое в любом случае, потому что я никогда не видел смысла возражать ружью, но это время, когда я не просто освещал его. Я уже решил, что покончил с этим делом, и я был на пути сюда, чтобы рассказать вам об этом, когда они приободрили меня.


Когда я вошел, он выговаривал Берка за палкой, и я думаю, что-то отразилось на моем лице, потому что он вышел из-за стойки прежде, чем я успел сказать хоть слово, проводя меня в свой кабинет в глубине. Он указал на зеленый кожаный диван, но я остался на ногах, и он тоже, и я говорил, а он слушал.


Я сказал: «Я уже решил, что зря трачу свое время и ваши деньги. Я не мог полностью исключить возможность того, что тот, кто убил ваших людей и украл ваше виски, был там случайно и действовал импульсивно. Но я не мог найти что-нибудь вообще, чтобы поддержать эту предпосылку. И мне было неудобно пытаться исследовать с другого конца. Это означало бы копаться в ваших деловых делах, и я не хотел этого делать».


«Ты сделал то, что обещал».


«Думаю, да, даже если бы все, что я узнал, было то, что учиться было нечему. Потом появились два клоуна с пистолетом, и в мгновение ока они подтвердили вывод, который я уже сделал. Если они были частью пакета, тогда вы не могли бы списать то, что произошло за рекой, на совпадение и невезение. У вас есть враг, и поэтому Кенни и Маккартни погибли».


"Ах, я думаю, что я знал это все время," сказал он. - Но я хотел быть уверенным.


«Ну, это стало ясно для меня в ту минуту, когда они появились, чтобы предупредить меня. Я уже ушел. Это то, что я им сказал, и, черт возьми, я думаю, что они мне поверили».


— Но этот ублюдок все равно ударил тебя.


«Он извинился за это, — сказал я, — но это не заставило его сдержаться. Так что это не было похоже на извинение».


— А ты встал и взял его.


«У меня не было большого выбора. Но одного удара было столько, сколько я хотел выдержать».


«Итак, ты показал им, на что способен. Боже, хотел бы я быть там и увидеть это».


— Я бы хотел, чтобы ты был там и помог мне, — сказал я. «Я слишком стар для этого дерьма».


— Как твой желудок, чувак?


— Не так плохо, как было бы, если бы я позволила ему снова ударить меня. Знаете, мне чертовски повезло. Если я не приземлюсь прямо ему на ногу, он не отпустит. Я только раздражал их, и тогда где я?» Я пожал плечами. «В конце концов, сопротивляться, вероятно, было ошибкой. У него был пистолет, ради Христа. И я знал, что они убийцы, или, по крайней мере, работали на убийц. Черт, я видел, что случилось с Кенни и Маккартни».


— Вы помогли их похоронить.


«Так что, если я разозлю этих двоих, меня только еще больше побьют, и они могут использовать пистолет вместо кулака, и они могут даже увлечься и застрелить меня. Но у меня не было времени, чтобы обдумать это. Все, что я мог сделать, это отреагировать. И, как я уже сказал, мне повезло ».


«Я бы заплатил, чтобы увидеть это».


"Вы не хотели бы платить слишком много. Это закончилось за меньшее время, чем мне понадобилось, чтобы рассказать об этом. Адреналин дает вам прилив, я так скажу. Когда я стоял там, наблюдая, как один из них спешит прочь на его больной ноге, в то время как другой катался, обнимая его печень, я чувствовал себя старшим братом Супермена».


— Ты имел право.


«И я подумал: ну и черт с вами, придурки. Я ушел от дела, я с ним покончил, но к черту вас двоих, и я вернулся к нему». Я вздохнул. «Но я понял, что это было не так, когда адреналин выветрился. То, что произошло, ничего не изменило».


"Нет."


«Я прошел полквартала, и мне пришлось держаться за фонарный столб, пока меня рвало. Меня не тошнило на улице с тех пор, как я бросил пить, а это уже несколько лет».


«Помимо боли в желудке, — сказал он, — как вы себя сейчас чувствуете?»


"Я в порядке."


— Я бы сказал, что тебе не помешает выпить, но ты же не выпьешь, не так ли?


"Не этой ночью."


— А разве ваша толпа никогда не замечает особых обстоятельств? Какой мужчина будет жалеть вас о выпивке в такую ночь?


— Неважно, что сделал бы кто-нибудь другой, — сказал я. «Я единственный человек, который может дать мне разрешение».


— И ты не будешь.


«Предположим, я решил, что пить можно, когда получил удар в живот. Как ты думаешь, что произойдет?»


Он ухмыльнулся. — У тебя скоро заболеет живот.


«Я бы, потому что я был бы уверен, что меня много бьют. Мик, выпивка мне ничем не поможет.


— А, я знаю это.


«И я в любом случае не хочу этого. Все, что я хочу, это вернуть тебе часть твоих денег, а затем пойти домой и залезть в горячую ванну».


— Последнее — хорошая идея. Жара притянет боль и облегчит утро. Но я не возьму с тебя денег.


«Мне пришлось арендовать машину, — сказал я, — и после обеда я подрабатывал, а Ти-Джей провел несколько часов за телефоном и компьютером. По моим подсчетам, я заработал около половины тысячи, которую вы мне дали».


«Ты получил побои, — сказал он, — и рискнул получить пулю. Ради всего святого, чувак, оставь эти чертовы деньги себе».


«Я бы поспорил с ним, — сказал я Элейн, — но я достаточно поругался для одной ночи. Так что я сохранил деньги и побаловал себя такси домой. Я чувствовал себя глупо, проезжая такое короткое расстояние по хорошей ночь, как это, но я действительно не думал, что мне нужно упражнение ".


— И ты не хотел снова столкнуться с ними.


«Я даже не думал об этом, — сказал я, — но, может быть, это было где-то в глубине моего сознания. Не мысль о встрече с ними конкретно, а ощущение, что улицы вдруг перестали быть безопасным местом». ."


Я не планировал ничего говорить ей, по крайней мере, сразу. Но когда я вошел в квартиру, она взглянула на меня и поняла, что что-то не так.


— Значит, ты больше не работаешь на Мика, — сказала она.


— Я все равно закончил. В кино лучший способ удержать детектива на работе — попытаться его отпугнуть, но в реальном мире так не бывает. Во всяком случае, не в этот раз. вернул деньги, но он также не пытался отговорить меня от отставки. Он знал, что я сделал то, что собирался сделать ».


— Они это знают, дорогая?


«Два тяжеловеса? Я им так и сказал, и я думаю, что они мне поверили. Убить меня было частью их сделки, так что парень сделал все возможное, но это не значит, что он мне не поверил».


"И сейчас?"


— Думаешь, он передумал?


«В его представлении, — сказала она, — ты увольняешься с работы, потому что ему удалось тебя запугать».


— И отчасти так оно и было. Хотя правильнее было бы сказать, что он подкрепил решение, которое я уже принял.


— Но потом ты дал отпор, — сказала она. «И выиграл».


«Это был удачный удар».


«Что бы это ни было, это сработало. Ты заставил одного бежать, а другого оставил корчиться в агонии. Что смешного?»


«Корчиться в агонии».


«Валялся и пытался собрать свою печень обратно? Для меня это звучит как корчи в агонии».


"Я полагаю."


«Я имею в виду, что ты не вел себя испуганно. Хотя я полагаю, что ты, должно быть, боялся».


«Нет, пока это происходило. В данный момент вы слишком увлечены, чтобы оставить место для страха. После этого, идя по Пятьдесят третьей улице, я начал потеть, как парень из «Вещательных новостей».


«Парень в… о, Альберт Брукс. Это был забавный фильм».


«А потом, конечно, мне пришлось остановиться и вырвать. В сточную канаву, конечно, потому что я джентльмен. Так что, я думаю, мы можем сказать, что я был напуган, когда все закончилось и бояться было нечего. на несколько критических секунд я был Мистером Крутым».


— Мой герой, — сказала она. «Малыш, они не видели тебя потом, не так ли? Им не хватало тряски и пота. Все, что они когда-либо видели, был мистер Кул».


— Ты беспокоишься, что они снова появятся.


"Ну, не так ли?"


— Я не могу исключать такой возможности. Но почему они должны? Они сами увидят, что я не гоняюсь в Джерси и не околачиваюсь у Грогана. все это проходит».


— И ты не думаешь, что они захотят отомстить?


«Опять же, это возможно. Они профессионалы, но даже профессионал может позволить своему эго погрузиться в работу. Следующие пару недель я буду держать ухо востро и держаться подальше от темных переулков».


«Это никогда не бывает плохой идеей».


«И знаете, что еще я думаю, что я буду делать? Я буду носить пистолет».


"Этот?"


Я бы поставил его на журнальный столик. Я поднял его и почувствовал его вес на своей ладони. Это был револьвер Смита 38-го калибра с экспансивными гильзами в пяти из шести патронников барабана.


«Я часто таскал с собой такие, — сказал я, — когда был на работе. Они всегда весят больше, чем вы думаете, даже такие коротенькие, как этот. У него ствол в один дюйм. Часть, которую я в основном носил с собой, была двухдюймовой».


«Когда вы приходили ко мне в квартиру, — сказала она, — первое, что вы делали, — брали пистолет и откладывали его в сторону».


— Насколько я помню, первое, что я сделал бы, это поцеловал бы тебя.


— Тогда второе. Ты сделал из этого ритуал.


"Я?"


«Угу. Может быть, это был способ показать, что ты чувствуешь себя в безопасности со мной».


"Может быть."


Когда мы познакомились, я был женатым полицейским, а она милой и невинной девушкой по вызову. Много веков назад это было. Еще одна жизнь, две другие жизни.


Я сказал: «Несколько лет назад они поняли, что плохие парни, особенно торговцы наркотиками, превосходят копов в вооружении. Поэтому они призвали револьверы и раздали всем девятки. один из них и больше убойной силы. Но я думаю, что это столько оружия, сколько мне нужно ».


«Надеюсь, вам вообще не понадобится оружие, но я согласен, что носить его с собой — неплохая идея. Но законно ли это?»


«У меня есть разрешение на ношение. Это оружие не зарегистрировано, а если и зарегистрировано, то не зарегистрировано на меня. Так что в этом смысле ношение его для меня является нарушением, но я не собираюсь об этом беспокоиться».


— Тогда я тоже не буду волноваться.


«Если мне придется его использовать, тот факт, что он не зарегистрирован, будет наименьшей из моих проблем. А если произойдет инцидент, о котором я бы просто не стал сообщать, отсутствие бумаги может быть плюсом».


«Вы имеете в виду, если вы стреляете в кого-то и уходите от него».


"Что-то такое." Я положил пистолет на стол и зевнул. «Что бы я хотел сделать, так это лечь прямо в постель, — сказал я, — но сначала я собираюсь полежать в горячей ванне. Утром я буду рад, что сделал это».


Я не задремала в ванне, но подошла близко. Я оставался в нем, пока вода не перестала быть горячей. Я вытерся полотенцем и направился в спальню, и когда я добрался туда, свет был приглушен и играла тихая музыка, альбом Джона Пиццарелли, который нам обоим нравился. Она стояла возле кровати, надушенная и с улыбкой, подошла ко мне и отстегнула полотенце от моей талии.


— Ты что-то задумал, — сказал я.


«Видите, что происходит, когда девушка выходит замуж за детектива? Он ничего не упускает. А теперь почему бы вам не встать на середину кровати и не лечь на спину с закрытыми глазами?»


«Я засну».


"Мы посмотрим об этом," сказала она.


* * *


После этого она сказала: «Может быть, это подтверждение жизненной силы. Или, может быть, я просто возбудилась при мысли о том, как ты растягиваешь этих двух головорезов. Но это было мило, не так ли? что-нибудь еще, потому что вам не нужно было двигать мышцами Ну, может быть, одной мышцей.


«И я так тебя люблю, старый медведь. Меня сводит с ума мысль о том, что кто-то пытается причинить тебе боль, и все, что я хочу сделать, это выследить их и убить. Но я девушка, а это значит, что я Я застрял в традиционной женской роли оказания помощи и помощи, особенно помощи.


-- А тебе только и хочется, бедный медведь, спать, а эта сумасшедшая баба не оставит тебя в покое. Тебя поддержала -- ты не любишь это слово? -- и теперь засыпаешь. крепко, моя дорогая. Сладких снов. Я люблю тебя.


Я проснулся, зная, что видел необычайно яркие сны, но не мог их вспомнить. Я принял душ, побрился и пошел на кухню. Элейн ушла на занятия по йоге и оставила мне записку, в которой говорилось, что кофе готов. Я налил себе чашку и выпил из окна гостиной.


Мой желудок предсказуемо болел от полученного удара, и было также предсказуемое обесцвечивание. Завтра, по всей вероятности, будет хуже, а потом станет лучше.


Обе мои руки были немного затекшими и воспаленными, правая, которая скользнула сбоку от его головы, и левая, которая попала туда, куда должна была. У меня были другие мышечные боли тут и там, в руках и плечах, в икрах одной ноги и в верхней части спины. Я использовал различные мускулы нечасто, и за это приходилось платить. Всегда есть.


Я принял пару таблеток аспирина и набрал номер телефона, который мне не пришлось искать. «Я чуть не позвонил тебе прошлой ночью», — сказал я Джиму Фаберу, после того как объяснил ему, что он пропустил после того, как мы расстались.


— Ты мог бы.


«Я думал об этом. Но было довольно поздно. Если бы Элейн не была здесь, я бы не колебался, мне было некогда оставаться одной, но она была здесь, и со мной все было в порядке».


— И ты не хранишь выпивку дома.


— Нет, и я не хотел пить.


«Тем не менее, идти сразу в пивную сразу после уличной драки…»


«Я задержался на пороге, — сказал я, — и решил, что со мной все в порядке. Мне нужно было передать сообщение, и я его передал, а потом убрался оттуда к черту и вернулся домой».


"Как ты себя сейчас чувствуешь?"


"Старый."


«Правда? Я думаю, ты чувствуешь себя молодым львом. Сколько лет было парням, которых ты избил?»


«Я бы не сказал, что избил их. Я удивил их, и мне повезло. Сколько лет? Я не знаю. Скажем, тридцать пять».


"Дети."


"Не совсем."


«Тем не менее, это должно быть приятно, Мэтт. Два молодых парня, и ты надерешь им задницу?


«Больше, чем немного».


"- это до сих пор считается победой."


Мы еще немного поговорили, и он перевел разговор на наш воскресный ужин, предложив встретиться в китайском вегетарианском ресторане напротив Колизея. «Прошло несколько месяцев с тех пор, как мы там ели, — сказал он, — и я в настроении отведать их знаменитого суррогата».


— Не при делах, — сказал я.


— Ты шутишь. С каких это пор?


«Я не знаю, но где-то в начале прошлой недели я видел вывеску в их окне: «Ресторан закрыт. Идите куда-нибудь еще. Спасибо». Не совсем так, как они выразились на уроках английского как второго языка, но смысл был кристально ясным».


— Элейн, должно быть, расстроена.


— Попробуй безутешно. Мы нашли вегетарианское заведение в Чайнатауне, их сейчас там несколько, но тот, что на Пятьдесят восьмой, был ее любимым и находился прямо за углом. жизнь."


— В моем останется маленький. Где еще я найду угря, сделанного из соевых бобов? Меня не интересуют настоящие угри, только фальшивые.


— Хочешь попробовать местечко в Чайнатауне?


«Ну, я хотел бы съесть это блюдо из угря еще раз, прежде чем умру, но до этого еще далеко».


— Я даже не уверен, что у них в меню есть угорь. Забегаловка на Пятьдесят восьмой — единственное место, где я его видел.


«Другими словами, мы могли бы тащить наши задницы до центра города, и я бы закончил тем, что сделал морское ушко из глютена?»


«Это риск, от которого вы будете бежать».


«Или бараньи отбивные из библиотечной пасты. Если не считать угря, я бы предпочел настоящую еду, так что давайте забудем о Чайнатауне. Видит бог, по соседству достаточно китайских заведений».


"Выбери один."


— Хм, — сказал он. "Где мы давно не были? Как насчет маленького домика на Восьмой и Пятьдесят третьей? Знаешь, о котором я думаю? Северо-восточный угол, за исключением того, что он не прямо на углу, там одна или две двери. вверх по проспекту».


«Я знаю, кого ты имеешь в виду. Нечто Панда. Я хочу сказать «Золотая», но это неправильно».


«Панды, как правило, черно-белые».


"Спасибо. Вы правы, мы не были там целую вечность. И, насколько я помню, это было довольно хорошо."


"Они все довольно хороши. Шесть тридцать?"


"Идеальный."


— И могу ли я доверять тебе, что ты будешь держаться подальше от кулачных драк? И джинмиллов?


— Это сделка, — сказал я.


На Центральной рыночной площади есть оружейный магазин, в квартале от старого полицейского участка на Центральной улице. Они были там всегда, и у них есть широкий спектр оружия, а также полный набор полицейского снаряжения и учебных пособий. Я пошел туда, чтобы купить наплечную кобуру, и, как задним числом, я взял коробку снарядов, таких же патронов с полым наконечником, как пять в Смите. Купить кобуру может любой желающий, но мне нужно было предъявить разрешение на покупку патронов. Я принес свой, показал его и расписался в реестре.


У них тоже были кевларовые жилеты, но у меня уже был один. На самом деле я его носил, я надевал его перед тем, как выйти из дома.


Это был теплый день для ношения пуленепробиваемого жилета с влажностью на несколько процентов выше диапазона комфорта. Мне не нужна была куртка в такой день, но я был одет в темно-синий блейзер. У меня под ремнем был заткнут маленький Смит, и мне нужна была куртка, чтобы он не был виден, как и для того, чтобы скрыть наплечную кобуру.


Мне дали снаряды и кобуру в бумажном пакете, и я ходил с ней, ища, где бы пообедать. Я прошел мимо множества азиатских ресторанов и оказался на Малберри-стрит, на участке в два квартала, который почти все, что осталось от Маленькой Италии. Я сидел в саду за Луной и заказал тарелку лингвини с соусом из красных моллюсков. Пока чинили, я заперся в мужском туалете. Я скинул куртку и надел кобуру, поправил лямки, затем вытащил пистолет из-за пояса и засунул его на место. Я взглянул в зеркало, и мне показалось, что выпуклость кобуры будет хорошо видна через всю комнату. Тем не менее, это было удобнее, чем ходить с пистолетом за поясом, особенно с таким болезненным животом.


На обратном пути к своему столику у меня было ощущение, что все в ресторане, если не все в округе, знают, что я вооружен.


Я пообедал и пошел домой.


Когда позвонил TJ, я смотрел, как Нотр-Дам избивает Майами. Я повесил блейзер на спинку стула и сидел без рукавов рубашки, с кобурой на месте и пистолетом в ней. Я надел блейзер и пошел через улицу в «Утреннюю звезду».


Обычно мы сидели за одним из столиков у окна, и он был там, когда я приходил, потягивая апельсиновый сок через соломинку. Я пересадил нас за стол рядом с кухней, подальше от окон, и сел там, где мог следить за входом.


Все это TJ отметил без комментариев. После того, как я заказал кофе, он сказал: «Слыхал о тебе все. Какой ты самый крутой чувак в районе, надираешь задницы и держишь имена».


«В моем возрасте, — сказал я, — это больше связано с тем, чтобы надрать задницу и забыть имена. Что ты слышал и где ты это слышал?»


— Я уже сказал то, что слышал, и где, по-твоему, я это услышал? Я был в магазине Элейн. О, я слышал это на улице? слово."


«Не делай мне одолжений».


«Вы все одеты для успеха. Куда мы идем, Оуэн?»


— Нигде, насколько мне известно.


«Элейн говорит, что вы закончили расследование того, что произошло в Джерси, но я подумал, может быть, вы просто сказали ей это, чтобы успокоить ее».


«Я бы не стал этого делать. Я все равно сделал это до вчерашнего инцидента, и все, что он сделал, это подтвердило то, что мы с тобой уже определили».


«Мы не работаем, должно быть, ты принарядился, чтобы прийти сюда выпить кофе». Он наклонил голову, посмотрел на выпуклость на левой стороне моей груди. "Это то, что я думаю, что это?"


— Откуда мне знать?


«Потому что откуда ты знаешь, что я думаю? Хотя ты знаешь, и я тоже знаю, потому что она уже сказала, как ты принимаешь меры предосторожности. Тот кусок, который ты снял с чувака?»


— Тот самый. Его нетрудно заметить, не так ли?


«Нет, когда ты ищешь его, но это не похоже на то, что ты носишь табличку. Ты должен был ходить так все время, ты хотел бы сшить свой пиджак, чтобы он не выпирал».


«Раньше я носил ее днем и ночью», — сказал я. «На дежурстве или вне службы. В ведомственном постановлении говорилось, что вы должны это делать. Интересно, числится ли это до сих пор в книгах? решил переосмыслить это конкретное правило».


— Полицейские все равно понесут, не так ли? С регистрацией или без нее?


«Возможно. Я жил на Лонг-Айленде в течение многих лет, и постановление действовало только в пределах пяти районов, но я соблюдал его все время. , но найти способ обойти это никогда не составляло труда».


Он высосал остатки апельсинового сока, и соломинка издала булькающий звук. Он сказал: «Не знаю, кто придумал апельсиновый сок, но этот человек был гением. Он такой вкусный, что почти невозможно поверить, что он полезен для тебя. Но это так. Если только они не врут, Брайан?»


— Насколько я знаю, они говорят правду.


«Восстанавливает мою веру», — сказал он. «Помнишь, когда я купил тебе на улице пистолет? Дал его тебе в кенгуру, так же, как продавец дал его мне».


— Так ты и сделал. Это был синий.


«Синий, да. Какой-то убогий цвет, если я правильно помню».


"Если ты так говоришь."


"Вы все еще получили его?"


Я купил пистолет для друга, который умирал от рака поджелудочной железы. Она хотела быстрого выхода, если станет слишком плохо, чтобы вынести. Это действительно было очень плохо, прежде чем оно, наконец, убило ее, но она каким-то образом смогла жить с этим, пока не умерла от него, и ей никогда не приходилось использовать пистолет.


Я не знал, что стало с ружьем. Полагаю, он лежал на полке в ее шкафу, уютно устроившись в синей поясной сумке «Кенгуру», в которой я его доставил. Я полагаю, что кто-то нашел его, когда перебирал ее вещи, и я понятия не имел, что с ним стало с тех пор.


— Их нетрудно найти, — продолжал он. «Все эти корейские чуваки, у них есть маленькие магазинчики, столы перед входом полны солнцезащитных очков и бейсболок? У всех есть кенгуру. Обойдется вам в десять, пятнадцать долларов, еще несколько долларов, если вы выберете всю кожу. Сколько вы должны заплатить для этого наплечника?"


«Больше десяти или пятнадцати долларов».


«Кенгуру не испортит линию твоей куртки. Не нужно носить куртку, насколько это возможно».


«Возможно, мне вообще не понадобится пистолет», — сказал я. «Но если я это сделаю, я не захочу возиться с застежкой-молнией».


«Вы говорите, что Quick Draw McGraw делает это не так».


"Верно."


«Многие чуваки оставляют молнию открытой. В любом случае это выглядит круто».


«Это как носить кроссовки с развязанными шнурками».


«Вроде того, за исключением того, что вы вряд ли споткнетесь о своих кенгуру. Все становится напряженным, вы просто протягиваете руку, и вот вы». Он закатил глаза. «Но я зря дышу, Бет, потому что ты не собираешься заводить кенгуру, не так ли?»


— Думаю, нет, — сказал я. «Наверное, я просто не кенгуру».


Я вернулся и посмотрел еще немного футбола, переключая каналы всякий раз, когда они показывали рекламу, и не следил ни за одной из игр. Незадолго до шести я выключил телевизор и пошел в магазин Элейн. Элейн Марделл, говорит вывеска над окном, и магазин внутри является хорошим отражением владельца - народное искусство и антиквариат, картины, которые она спасла в комиссионных магазинах и на распродажах, а также картины маслом и рисунки нескольких современных художников, которых она обнаружила. У нее глаз художника, и она мгновенно заметила пистолет.


— Ого, — сказала она. — Я так думаю? Или ты просто рад меня видеть?


"Оба."


Она потянулась расстегнуть куртку. «Так это менее очевидно», — сказала она.


«Пока это не откроется и не станет намного более очевидным».


«О, точно. Я не подумал об этом».


«TJ упорно настаивал на кенгуру».


«Только в твоем стиле».


— Вот что я ему сказал.


«Это приятный сюрприз», — сказала она. «Я просто собирался закрыться».


— И я надеялся пригласить тебя на ужин.


«Хммм. Я хочу пойти домой и сначала умыться».


— Я подумал, что ты можешь.


— И переодеться.


"Это тоже."


Направляясь на Девятую, она сказала: «Раз мы все равно идем домой, почему бы мне не приготовить что-нибудь?»


"В такую жару?"


— Не так жарко, и вечер будет прохладным. На самом деле может пойти дождь.


«Это не похоже на дождь».


«Радио сказало, что может. Во всяком случае, в нашей квартире не жарко. Я вроде как макароны и салат».


«Вы будете удивлены, как много ресторанов могут исправить это для вас».


«Не лучше, чем я могу исправить это сам».


— Ну, если ты настаиваешь, — сказал я. «Но я склонялся к Армстронгу или Пэрис Грин, а потом мы могли бы пойти в Виллидж и послушать музыку».


"Ой."


«Теперь есть энтузиазм».


«Ну, я думала, — сказала она, — что домашняя паста и салат, а затем двойной репортаж на видеомагнитофоне». Она погладила свою сумочку. «Майкл Коллинз и английский пациент. Романтика и насилие, в каком бы порядке мы ни решили».


— Тихий вечер дома, — сказал я.


— сказал он, едва сдерживая волнение. Что плохого в тихом домашнем вечере?


"Ничего такого."


«И мы пропустили оба этих фильма, и мы обещали себе, что увидим их».


— Совершенно верно, — сказал я.


На этом мы и остановились, пока не попали в вестибюль нашего здания. Тогда я сказал: «Мы оба слишком остро реагируем, не так ли? Ты же не хочешь, чтобы я выходил из дома».


— И ты хочешь доказать, что ублюдки не могут помешать тебе делать все, что ты хочешь.


«Независимо от того, действительно ли я хочу это сделать. Одна вещь, которую вы забыли упомянуть, это то, что сегодня субботний вечер, и куда бы мы ни пошли, вероятно, будет многолюдно и шумно. Если бы я не был таким упрямым сукиным сыном, тихий вечер дома, вероятно, показалось бы мне потрясающей идеей».


— Ты не похож на такого упрямого сукина сына.


"Я сделал несколько минут назад."


— Но ты начинаешь приходить в себя, — сказала она. «Не нарушит ли это баланс? На днях я запаслась шотландским перцем. Соус для пасты расслабит кожу головы, и это обещание».


«Сначала ужин, — сказал я, — а потом Майкл Коллинз. Таким образом, если я засну на съемочной площадке, мне будет не хватать только «Английского пациента».


— Вы заключаете выгодную сделку, мистер.


— Ну, я женился на еврейке, — сказал я. «Она хорошо меня научила».


В воскресенье утром я посмотрел на свою середину, и половина цветов радуги посмотрела на меня. Я чувствовал себя немного лучше, хотя выглядел намного хуже, и мне казалось, что мои другие боли немного отступили.


Я оделся и пошел на кухню за рогаликом и чашкой кофе. Элейн спросила, как я себя чувствую, и я рассказал ей. «Несколько лет назад, — сказал я, — я бы оправился намного быстрее после такого удара. Мне не нужно было бы проверять каждое утро, как я себя чувствую».


«И техническое обслуживание требует все больше времени и усилий», — сказала она. «Кто, черт возьми, должен был возиться с физическими упражнениями? Кстати говоря, я думаю, что я пойду в спортзал на час».


— Я почти в отчаянии, чтобы присоединиться к вам.


«Почему бы и нет? Здесь есть все тренажеры, которые только можно пожелать, и множество свободных весов, если вы хотите быть луддитом. И множество женщин в спандексе, на которых можно смотреть, и водоворот после этого для ваших ноющих мышц. выражение твоего лица говорит мне, что ты не придешь».


— Не сегодня, — сказал я. «Я потратил слишком много энергии, просто услышав о машинах. Вы знаете, что я действительно чувствую? Ничего такого энергичного, как тренировка в спортзале, но приятная долгая прогулка. В Виллидж и обратно, или до Девяносто шестой улицы и назад."


— Ну, ты можешь это сделать, если хочешь.


— Но ты не думаешь, что я должен.


«Только оденься потеплее, а? Надень жилетку и наплечную кобуру».


«Может быть, я посижу сегодня дома».


«Почему бы и нет, милая? Ты можешь сделать несколько очень мягких частичных приседаний, если хочешь поправиться быстрее. Но почему бы не дать этим придуркам еще один день, чтобы они потеряли к тебе интерес?»


"Это имеет смысл."


«Кроме того, у вас есть газета «Санди таймс», которую вы можете прочитать, и просто поднимать ее — это больше упражнений, чем люди в остальной части страны получают за месяц. И должно быть много спортивных передач по телевидению».


«Думаю, я возьму еще один рогалик», — сказал я. «Похоже, мне понадобится энергия».


Я читал газету и смотрел игру Giants. Когда он закончился, я переключался между Jets и Bills на NBC и турниром по гольфу для пожилых людей. Меня не особо заботило, кто выиграл футбольный матч, да и их тоже, судя по тому, как они играли, а гольф был даже не интересен, хотя и было в нем что-то любопытно гипнотическое.


Это произвело тот же эффект на Элейн, которая принесла мне чашку кофе и в конце концов завороженно уставилась на телевизор, пока они не разрушили чары рекламой Midas Muffler. «Зачем я это смотрел?» — спросила она. «Какое мне дело до гольфа?»


"Я знаю."


«И какое мне дело до глушителей Midas? Когда я куплю глушитель, это будет бренд, который рекламирует Джордж Форман».


«Мейнеке».


"Что бы ни."


«Поскольку у нас нет машины…»


«Ты прав. Когда я куплю шарф, он будет из кашемира».


Она вышла из комнаты, а я вернулся к просмотру игры в гольф, и, пока какой-то парень в слишком яркой одежде забивал мяч, я поймал себя на мысли о Лизе Хольцманн. Я подумал, что это как раз подходящий ленивый день, чтобы провести его в ее квартире.


Просто мимолетная мысль, даже если у меня все еще будет мысль о выпивке, даже при отсутствии какого-либо реального желания выпить. Я пронюхал весь этот бурбон прошлой ночью, и букет отправился прямо в банки памяти, но это не заставило меня хотеть выпить. На следующий день я снова ощутил его запах вместе с запахами крови, смерти и выстрелов, слабее днем позже, но все еще очень заметным. Тогда я тоже не хотел пить.


И я не хотел Лизу сейчас, но, очевидно, я хотел быть вне того пространства, в котором я находился, не физического пространства нашей квартиры, а ментального пространства, комнаты себя, которую я занимал. Это то, чем она всегда была, больше, чем источником удовольствия, больше, чем завоеванием, больше, чем хорошей компанией. Она была способом выбраться, а я был человеком, который всегда хотел выбраться. Как бы ни была удобна моя жизнь, как бы я ни подходил к ней, а она ко мне, мне всегда хотелось бы ускользнуть и спрятаться на время.


Часть того, кто я есть.


Просто видеть ее там, просто ловить ее взгляд, просто наблюдать за тем, как она держится за руки с Флорианом, — все это напоминало ее. Я не собирался ее видеть. Я даже не собирался ей звонить. Но это было то, о чем я мог бы поговорить позже с Джимом, и о чем я не собирался больше думать сейчас.


Тем временем я смотрел, как парни играют в гольф.


— Ты хорошо выглядишь, — сказала Элейн. Она коснулась передней части моей ветровки и почувствовала сквозь нее пистолет. «Очень мило. То, как она расправляется, означает, что кобура полностью скрыта.


Я продемонстрировал, вытащил пистолет, положил его обратно.


«И твою красную рубашку-поло», — сказала она и потянулась расстегнуть пуговицу. — О, я вижу, она у тебя была застегнута, чтобы не было видно жилетки. Но расстегнутой она выглядит лучше, и что с того, если жилетка будет видна? Ты не можешь сказать, что это такое. Это может быть майка.


— Под рубашкой поло?


— Или татуировку, — сказала она. «Ты хорошо выглядишь. Между ветровкой и твоими брюками цвета хаки достаточно контраста, чтобы это не выглядело как униформа».


«Я рад, — сказал я, — потому что меня это очень беспокоило».


"Ну, так и должно быть. Предположим, какая-нибудь дама остановится и попросит вас проверить ее масло? Как бы вы себя чувствовали?"


"Я не думаю, что я собираюсь ответить на это."


— Ты мудрый человек, — сказала она. «Поцелуй меня. Мммм. Веселись. Будь осторожен. Передай Джиму мою любовь».


Я вышел на улицу. Было похоже на дождь, и мы могли бы использовать его. Воздух был густым и тяжелым, и его нужно было ополоснуть, как хороший ливень. Но я предполагаю, что он продержится еще некоторое время, так как он сдерживался уже несколько дней.


Я прошел длинный квартал до Восьмой авеню и еще несколько кварталов до ресторана, который оказался Lucky Panda. На вывеске была изображена панда, условно черно-белая, и улыбающаяся, как будто она только что выиграла в лотерею.


Джим Фабер уже был там, и его было легко заметить в почти пустом ресторане. Стол, который он выбрал, я бы выбрал сам, у боковой стены в задней части дома. Он читал раздел журнала «Таймс», отложил его при моем приближении и встал.


— Айк и Майк, — сказал он.


Мы обменялись рукопожатием, и я сказал: «Приходите еще?»


Он указал на меня, потом на себя. «Айк и Майк похожи друг на друга». Вы никогда не слышали это выражение?»


"Не недавно."


«У меня были двоюродные братья-близнецы на три года старше меня. Я когда-нибудь упоминал о них?»


— Я так не думаю. Их звали Айк и Майк?


-- Нет, конечно, нет. Их звали Пол и Филип, но все звали Филипом Баззи. Бог знает почему. ."


"'Привет ребята.'"


«Айк и Майк похожи друг на друга». Каждый проклятый раз, что означало каждое семейное событие, а их было много. Для семьи, полной людей, которые не очень любили друг друга, мы часто собирались вместе. «Айк и Майк, они похожи». Должно быть, они довели их до чертовой стены, но они никогда не жаловались. Но ведь ты не жаловался в моей семье. Ты научился этого не делать».


«Перестань плакать, или я дам тебе повод поплакать».


— Господи, да. Твой отец так говорил?


«Нет, никогда. Но у меня был дядя, который всегда говорил это своим детям. И я так понимаю, это были не просто разговоры».


«Я сам много раз слышал это в детстве, и это были не только разговоры в нашем доме. В любом случае, это печальная сага об Айке и Майке».


На нас обеих были коричневые ветровки поверх красных рубашек-поло и брюки цвета хаки. — Мы не совсем близнецы, — сказал я. «На мне пуленепробиваемый жилет».


«Спасибо, что рассказали мне. Теперь я буду знать, что нужно нырять позади вас, когда свинец начнет лететь».


«Когда ты это сделаешь, — сказал я, — я буду палить по этим ублюдкам».


"О? Вы упаковываете тепло?"


«В плечевом ремне», — сказал я и сдвинул молнию достаточно далеко, чтобы ее было видно, а затем снова застегнул молнию.


«Я буду спать спокойнее, — сказал он, — зная, что мой собеседник вооружен и опасен. Поменяйтесь со мной местами».


"Хм?"


— Да ладно, — сказал он. «Поменяйтесь со мной местами. Так вы сможете видеть вход».


«Если кто-нибудь что-нибудь и попробует, — сказал я, — то только на улице. Единственное, о чем мне здесь нужно беспокоиться, так это о свинине му шу».


Он засмеялся над этим, но все же обошел стол, и я пожал плечами и занял место, которое он освободил. — Вот, — сказал он. «Я выполнил свою часть работы. Я полагаю, вы должны оставаться в куртке, если вы не хотите, чтобы весь мир увидел, что вы пристегнуты. В чем дело?»


«Упаковка тепла», — сказал я. «Привязан».


«Эй, я всегда в курсе жаргона. Я смотрю телевизор». Он ухмыльнулся. «Я тоже не снимаю куртку, но не из солидарности. Клянусь, последний раз, когда я был здесь, это было в самый разгар жары, и здесь было жарче, чем на улице. Сегодня хорошая осень. день, а кондиционер работает на полную мощность. Был ли у вас дома кондиционер, когда вы были ребенком?»


«Вы шутите? Нам повезло, что у нас был воздух».


— Здесь то же самое, — сказал он. «У нас был вентилятор, и все собирались перед ним, и он дул на нас горячим воздухом».


— Но ты не жаловался.


«Нет, жара была другой», — сказал он. — Жара, на которую можно пожаловаться. Вот наш парень. Хочешь заказать?


«Я даже не смотрел меню», — сказал я. «И я хочу сначала помыть посуду. Если хочешь, можешь пойти вперед и заказать для нас обоих».


Он покачал головой. «Не торопись», — сказал он и сказал официанту, что нам понадобится несколько минут.


Я нашел мужской туалет и воспользовался им. Обычный знак сообщал мне, что сотрудники должны мыть руки, и я помыл свои, хотя в тот момент был безработным. У них была одна из этих сушилок с горячим воздухом вместо бумажных полотенец, и если бы я заметил это раньше, я, возможно, не стал бы так быстро мыть руки. Я ненавижу проклятые вещи, они тянутся вечно, и мои руки никогда не сохнут, когда я закончу. Но я их вымыла, а теперь стояла и сушила, и, пока шло время, я думала, как доложить обо всем Джиму через несколько минут.


Я посмотрел на себя в зеркало и возился с воротником рубашки, пытаясь спрятать жилетку, не застегивая верхнюю пуговицу. Не то чтобы кто-то действительно мог это видеть или знать, что они видели. Не то чтобы это имело значение. Тем не менее, если бы я взял его и потянул немного вперед...


Вот что я делал, когда услышал выстрелы.


Я мог их не заметить. Они были не такими громкими. Или я мог принять их за что-то другое. Грузовик дает обратный ход, официант роняет поднос. Что-нибудь вообще.


Но по какой-то причине я сразу понял, что слышу, и понял, что это значит. Я выскочил из мужского туалета и промчался по коридору в столовую. Я мельком увидел сцену: Джим, официант с открытым ртом, пара посетителей, пытающихся вжаться в столярные изделия, худая блондинка на грани истерики, еще одна женщина, пытающаяся ее успокоить. Я пробежал мимо всех и выскочил за дверь, но стрелявшего нигде не было видно. Он исчезал за углом или прыгал в поджидающую машину. Или исчез в клубах дыма, но что бы он ни сделал, он исчез.


Я вернулся внутрь. Ничего не изменилось. Никто не двигался. Джим сидел за нашим столиком, спиной к входу. Пока я был в мужском туалете, он возобновил чтение, а на столе стояла секция журнала, открытая для статьи о родителях, которые не пускают своих детей в школу и воспитывают их дома. За эти годы я знал нескольких человек, которые говорили о желании сделать это, но никого, кто действительно это сделал.


Он, должно быть, читал, когда подошел убийца, и, вероятно, никогда не предвидел этого. Как выяснилось, ему дважды выстрелили в голову из мелкокалиберного пистолета 22-го калибра. Было время, когда такое оружие высмеивали как игрушки или женское оружие, но с тех пор оно стало излюбленным оружием профессиональных убийц. Я не совсем уверен, почему. Мне сказали, что более легкая пуля имеет тенденцию вращаться внутри черепа, что значительно увеличивает вероятность того, что выстрел в голову окажется смертельным. Может быть, это так, а может быть, это эгоизм. Если вы действительно хороши в своем деле, вам не нужна пушка, вы можете справиться со скальпелем.


Он был ранен дважды, как я сказал, один раз в висок, один раз в ухо. Два пулевых отверстия разделяло не более дюйма. Убийца подошел близко — я видел горящий порох, чувствовал запах горелых волос и плоти — и он выронил пистолет, когда закончил стрелять, оставив его вместе с выброшенными гильзами.


Я не прикоснулся к пистолету и не пошевелился, чтобы осмотреть его. Я не знал тогда, что это на самом деле был 22-й калибр, я не узнал ни производителя, ни модели, но так он выглядел, и так выглядели раны.


Он рухнул вперед, неповрежденная сторона его лица прижалась к журналу, открытому на столе перед ним. Кровь стекала по его щеке, и часть ее попала на магазин. Но не так много крови. У вас практически прекращается кровотечение, когда вы мертвы, а он, должно быть, был мертв до того, как убийца переступил порог, возможно, даже до того, как пистолет упал на пол.


Сколько ему было лет? Шестьдесят один, шестьдесят два? Что-то такое. Мужчина средних лет в красной рубашке поло и брюках цвета хаки, в коричневой ветровке с расстегнутой молнией. У него все еще была большая часть волос, хотя часть их забралась со лба и редела на макушке. В то утро он побрился, слегка порезав себе подбородок. Я не мог видеть это место сейчас, но я заметил его раньше, до того, как пошел в мужской туалет. Он часто так делал, порезался во время бритья Раньше часто так делал.


Айк, Айк и Майк.


Я стоял там. Люди что-то говорили, и, возможно, они говорили что-то мне, но ничего не регистрировалось. Мои глаза были сфокусированы на предложении из статьи о домашнем обучении, но оно тоже не зафиксировалось. Я просто стоял там, и в конце концов я услышал сирену, и в конце концов появились копы.


Если только.


Если бы я только отменил ужин. За последние несколько недель мы часто виделись. Давай пропустим неделю, мог бы я предложить. Он бы не возражал. Скорее всего, он бы тайно испытал облегчение.


Если бы мы только поехали в Чайнатаун. Вегетарианское заведение находилось на Пелл-стрит, вверх по длинной узкой лестнице. Профессионал никогда бы никого не ударил в таком месте, оставив себе сложный путь к отступлению.


Если бы я только оделся по-другому. Я никогда не обращал особого внимания на то, что на мне надето, обычно беру верхнюю рубашку из стопки. На этот раз рубашка оказалась красной, как и его.


Тот, кто пометил меня от Вандамского парка до «Счастливой Панды», следовал за мужчиной в красной рубашке-поло, брюках цвета хаки и коричневой ветровке. А когда он (или как его там звали) сам вошел в ресторан, то увидел сидящего в одиночестве за столиком мужчину в той самой одежде, единственного человека вокруг, близко подходящего под описание. Ему не нужно было просить показать какое-то удостоверение личности. Он сделал то, зачем пришел, бросил пистолет на пол и ушел.


Если бы только он сначала внимательно посмотрел на Джима.


Если бы я только надел блейзер. Ну и что, если он немного выпирал над плечевой кобурой? Я не позировал для макета в GQ.


Если бы я только на минутку опорожнил свой чертов мочевой пузырь, прежде чем выйти из дома. Я бы никогда не встал из-за стола, я бы сидел напротив Джима, когда вошел стрелок. Сукин сын подумал бы, что у него двоится в глазах. Он вполне мог бы решить застрелить нас обоих и дать богу разобраться, и, возможно, тоже справился бы, но у него было бы минутное замешательство, несколько секунд, пока он остановился бы и сообразил, а может быть, что у меня было бы достаточно времени, чтобы заметить его и пойти за своим собственным оружием.


Если бы я только сопротивлялся его предложению пересесть. Джим мог видеть, как вошел парень, мог среагировать. И стрелок, увидев его лицо вместо затылка, мог бы понять, что попал не в того человека.


Если бы я только не помыл руки. Или вытер их о штаны вместо того, чтобы тратить время на сушилку с горячим воздухом. Я выходил из мужского туалета как раз в то время, когда стрелок приближался к столу Джима. Я мог бы выкрикнуть предупреждение, мог бы вытащить свой собственный пистолет, мог бы выронить этого ублюдка до того, как он застрелит моего друга.


Если только…


Если бы я только стоял там и принимал побои, как мужчина прошлой ночью. Это не убило бы меня, и это был бы конец. Я бы усвоил урок, или мне показалось, что они оставили бы меня в покое. Но нет, я должен был быть героем, я должен был хвастаться и давать отпор.


Если бы я только был в кроссовках той ночью. Я носил их сейчас. Почему я не мог носить их тогда? Когда я топнул ногой парня позади меня, он бы хрюкнул и держался, и я бы получил дополнительный удар за свои проблемы.


Если бы я только довел дело до конца. Если я настаивал на том, чтобы дать отпор, и если мне посчастливилось выйти вперед, почему я не мог закончить работу? Если бы я только поддался импульсу и пнул слаггера в голову, и еще раз пнул его, и продолжал, пока не вбил ему гребаную голову. сунул пистолет в кулак своего приятеля. Пусть копы разбираются в этом. С парой подобных скелетов низшего уровня жизни они не убьют себя, пытаясь.


О черт. Если бы я вообще отказался от этого дела. Сказала Мику, что не хочу вмешиваться. Я все равно сказал ему это всего лишь днем позже.


История моей жизни, всегда опаздывающей на день и не хватает доллара.


Если бы я только уволил его как спонсора. Я был трезв много лет, я, видимо, давно овладел тонким искусством не пить день за днем, так что мне нужен был спонсор? Зачем продлевать отношения и зачем поддерживать глупую традицию китайских воскресных ужинов?


Элейн могла бы напомнить мне, что я женат и каждое воскресенье должен обедать с женой. Она бы никогда этого не сделала, это было совсем на нее не похоже, но если бы она только сделала это.


Если бы я вообще не выбрал его в качестве спонсора. Он был очевидным выбором, единственным человеком, который обращал на меня хоть какое-то внимание, когда я начала приходить на собрания в церкви Святого Павла. Сначала я все еще время от времени пил, совершенно не уверенный, что хочу быть там, и, по-видимому, неспособный объявить себя алкоголиком или даже сказать что-то большее, чем мне абсолютно необходимо. Когда наступала моя неизбежная очередь говорить, я говорил: «Меня зовут Мэтт, и я думаю, что просто послушаю сегодня вечером». Я не думал, что меня кто-то заметил, и только через несколько месяцев я узнал, что какое-то время носил там прозвище АА. Люди называли меня Мэттом Слушателем.


Но он интересовался, всегда здоровался, всегда проводил время. Пригласил меня присоединиться к паре из них на кофе после встречи. Уважительно слушал, когда я несла чепуху в манере только что протрезвевшего. Время от времени предлагал, но так мягко, что я редко осознавал, что сам об этом не подумал.


— Я все время слышу, что мне нужно найти спонсора, — небрежно сказал я однажды вечером. Сказал это после двух дней репетиций. Что вы думаете? Я сказал.


Возможно, это неплохая идея, сказал он.


Нет, сказал я, о том, что ты мой спонсор. Что ты об этом думаешь?


Я думаю, что я, вероятно, уже, сказал он. Но, сказал он, если вы хотите сделать это официально, я бы сказал, что это звучит нормально для меня.


Он был просто парнем в старой армейской куртке. Долгое время я не знал, чем он зарабатывает на жизнь, и какую жизнь он ведет вне комнат АА. Затем он провел встречу, и я услышал его историю. А потом мы познакомились друг с другом, выпили галлонами кофе на собраниях и после собраний и сидели друг напротив друга за столом сотни воскресных вечеров.


Если бы я выбрал кого-то другого в качестве спонсора или вообще никого. Если бы я только осмотрелся в этой подвальной комнате и сказал спасибо, но нет, спасибо и вернулся выпить.


Он бы никогда не позволил мне уйти от такого дерьма. «У тебя, должно быть, чертовски самолюбие, — говорил он мне не раз, — если ты так строг к себе». С чего ты взял, что устанавливаешь себе такие невероятно высокие стандарты? Как ты вообще думаешь, кто ты? Кусок дерьма, вокруг которого вращается мир?


Я сказал: Вы имеете в виду, что я не?


Ты просто мужчина, сказал он. Ты просто очередной алкоголик.


Это все?


Этого достаточно, сказал он.


Если бы только прошлое можно было изменить.


Когда TJ передумает за компьютером, он может нажать определенные клавиши и отменить предыдущее действие. Но, как сказал мне много лет назад любитель пинбола, беда жизни в том, что нет кнопки сброса.


То, что сделано, никогда не может быть отменено. Он установлен в бетоне, высечен в камне.


Омар Хайям написал это много лет назад и изложил так хорошо, что даже я помню строки:


Движущийся палец пишет; и, написав,


Двигается дальше, ни все ваше благочестие, ни остроумие


Приманю его обратно, чтобы отменить половину строки,


Ни все твои Слезы смывают из этого Слово.


Если бы только это было не так.


Если только…


Меня долго допрашивали на месте преступления, сначала полицейские, откликнувшиеся на звонок в 911, затем кто-то в штатском. Невозможно запомнить вопросы и ответы, потому что я лишь смутно осознавал процедуру, пока она происходила. Часть моего разума изо всех сил пыталась обратить внимание, прислушиваясь к тому, что говорили другие в пределах слышимости, отслеживая вопросы, которые мне задавали, и ответы, которые я давал. Остальная часть меня была где-то еще, бесцельно блуждая по коридорам прошлого, посылая набеги в альтернативное будущее. Если бы только будущее, будущее, в котором, поскольку я сделала что-то по-другому, Джим все еще был жив.


Когда мне было одиннадцать или двенадцать, меня ударили бейсбольным мячом по лбу, и я весь день ходил с сотрясением мозга. Это было так. Как будто меня закутали ватой, окутали туманом. На самом деле я ничего не воспринимал, и все это отпечаталось в моей памяти, как время сна, мягкое, туманное и не в фокусе, с упущенными кусочками.


Было без четверти одиннадцатого, когда туман рассеялся, или рассеялся, или что там еще. Я отметил время на настенных часах в комнате отделения наверху в Северном Мидтауне, где смутно припоминаю, что меня доставили в кузове бело-голубого полицейского автомобиля. Мы могли бы пройти пешком; Станция находилась на Пятьдесят четвертой к западу от Восьмой, буквально в двух шагах от Лаки Панды.


Я полагаю, весь участок знал ресторан. У полицейских легендарный аппетит к пончикам, но они также припрятывают много китайской еды, и некоторые из Мидтаун-Норт, вероятно, были, по крайней мере, случайными покровителями Lucky Panda. Это дало мне еще одну возможность участвовать в розыгрыше «Если бы только». Почему за столиком в парадной не могло быть парочки униформистов? Стрелок взглянул бы и ушел домой.


Без пятнадцати десять. Я даже не замечал времени до сих пор. Я встретил Джима около половины седьмого. Мы разговаривали минуту или две. Я пошел в уборную, воспользовался уборной, выскочил из уборной…


С тех пор прошло три часа, и прошло в мгновение ока. Должно быть, я провел много времени, сидя или стоя, ожидая, что что-то произойдет, ожидая, пока кто-нибудь скажет мне, что делать. Должно быть, я был в очень послушном состоянии. Несмотря на то, что я не осознавал течение времени, я не стал скучать или нетерпелив.


«Мэтт? Эй, почему бы тебе не присесть? Мы еще раз обсудим это, а потом ты сможешь пойти домой и немного отдохнуть».


— Конечно, — сказал я.


Этого детектива звали Джордж Уистер. Он был худощав и угловат, с острым носом и подбородком и аккуратно подстриженными усиками. Его борода была темной и густой, и я полагаю, что он побрился, когда встал утром, но ему нужно было снова побриться, и он это знал. У него была привычка дотрагиваться до щеки или подбородка, проводя пальцем по своим бакенбардам, словно проверяя, насколько срочно ему нужно побриться.


Ему было около сорока, рост 5 футов 10 дюймов, темно-каштановые волосы, глубоко посаженные темно-карие глаза. Я все это зафиксировал и удивился, почему. Никто не стал бы просить меня описать следователя. описание убийцы, и я не мог помочь им с этим.


— Простите, что задержал вас так долго, — говорил Вистер. «Но вы же знаете, как это работает. Вы сами были на работе».


"Много лет назад."


«И мне кажется, я видел вас около дома. Вы близки с Джо Даркиным, не так ли?»


«Мы давно знакомы».


— А теперь ты работаешь в частном порядке. Я вытащил бумажник и начал показывать ему свои права. — Нет, все в порядке, — сказал он. — Ты показывал мне раньше.


«Трудно держать это прямо. Что я показал и кому я это показал».


«Да, и все хотят идти по одной и той же земле, и весь этот опыт с самого начала выбивает из вас все. Вы, должно быть, твердо стоите на ногах».


Был ли я? Я даже не знал.


— И очень хочет домой. Он коснулся подбородка, щеки. «Умер Джеймс Мартин Фабер», — прочитал он из буфера обмена и продолжил читать адрес Джима, название и адрес места его работы, каждый раз глядя на меня в поисках подтверждения.


Я сказал: «Его жена…»


— Миссис Беверли Фабер, тот же адрес. Ее уведомили, на самом деле они, вероятно, уже были у нее. Попросите ее оформить официальное удостоверение личности.


— Я должен сам увидеть ее.


«Сначала ты хочешь немного отдохнуть, Мэтт. Ты сам сейчас в шоке».


Я мог бы сказать ему, что это стирается. Я снова был самим собой, что бы это ни означало. Но я только кивнул.


«Фабер был твоим другом».


«Мой спонсор». Это слово озадачило его, и я пожалел, что употребил его, потому что теперь мне нужно было его объяснить. Не то чтобы не было причин не объяснять. Существует традиция не нарушать анонимность другого члена АА, но эта вежливость распространяется только на живых. — Мой спонсор из АА, — сказал я.


— Это будут Анонимные Алкоголики?


"Вот так."


«Я думал, что любой может присоединиться. Я не знал, что тебя нужно спонсировать».


— Вы не знаете, — сказал я. «Спонсор — это то, что вы получаете после того, как присоединились, скорее друг и советник. Что-то вроде раввина на работе».


«Более опытный парень? Дергает за ниточки, помогает держать нос в чистоте?»


«Это немного отличается, — сказал я, — в том смысле, что в АА нет повышения по службе, и единственный способ попасть в беду — это взять выпивку. Спонсор — это тот, с кем можно поговорить, кто поможет. ты оставайся трезвым».


«У меня нет проблем, — сказал он, — но у многих копов они есть, и неудивительно. Стресс, с которым приходится сталкиваться изо дня в день».


Любая работа вызывает стресс, когда тебе нужно выпить.


«Итак, вы двое встретились за ужином. У вас есть что-то особенное на уме, что-то, о чем вам нужно поговорить?»


"Нет."


«Вы женаты, он женат, но вы вдвоем оставили своих жен дома в воскресенье вечером и отправились на китайский».


— Каждое воскресенье вечером, — сказал я.


"Это так?"


— Да, за редким исключением.


«Значит, это было обычным делом. Это стандартная процедура в АА?»


«В АА нет ничего стандартного, — сказал я, — кроме того, что нельзя пить, и даже это не так стандартно, как вы могли бы подумать. Наши воскресные обеды начались как часть спонсорских отношений, как способ узнать друг друга. стал просто частью нашей дружбы».


«На протяжении многих лет». Он долгое время был вашим спонсором?»


«Шестнадцать лет».


— Ты шутишь. Шестнадцать лет? И ты за все это время не пил?


"Не так далеко."


— И вы все еще ходите на собрания?


"Я делаю."


"Что насчет него?"


"Он сделал."


— В смысле, он остановился?


Я пытался сообразить, как я должен был на это ответить, когда он понял суть, и его лицо покраснело. — Извини, — сказал он. «Был долгий день». Он посмотрел на буфер обмена. "Каждое воскресенье вечером. Всегда один и тот же ресторан?"


— Всегда китайский, — сказал я. «Разные рестораны».


«Почему китайский? Какая-то конкретная причина?»


«Просто привычка, в которую мы попали».


«Ну, ты можешь выбирать новый китайский ресторан каждую неделю, и это займет какое-то время, прежде чем ты сбежишь. К чему я клоню, кто знал, что вы двое будете там сегодня вечером?»


"Никто."


— Я так понимаю, вы не забронировали номер.


"В "Счастливой панде"?"


«Да, интересно, кто-нибудь когда-нибудь бронировал там столик. Может быть, в обед, потому что в будние дни они заполнены до полудня, но по ночам и в выходные там можно пострелять оленей».


— Или люди, — сказал я.


Он посмотрел на меня, не зная, что ответить. Он перевел дыхание и спросил меня, кто выбрал ресторан.


— Я не уверен, — сказал я. — Дай подумать. Он предложил место на Пятьдесят восьмой, но они разорились. Потом я предложил Чайнатаун, и он сказал, что это слишком хлопотно, и я думаю, что это он придумал «Счастливчик». Панда».


"И когда это было?"


"Вчера, должно быть, было. Мы разговаривали по телефону".


«И выбрал время и место для встречи». Он что-то записал. — И в последний раз, когда вы его видели, был…


«В пятницу вечером на собрании».


«Это будет собрание АА, верно? Вчера вы разговаривали по телефону, а сегодня собрались за ужином, как и договаривались».


"Вот так."


— Ты говорил кому-нибудь, где будешь ужинать?


«Может быть, я что-то сказал своей жене. Я даже не знаю».


— Но никто другой.


"Нет."


— И он бы сказал своей жене?


"Возможно. Он, вероятно, сказал бы ей, что обедает со мной, но я не уверен, что он удосужился сказать ей, где".


— Вы знаете его жену?


— Чтобы поздороваться. Сомневаюсь, что видел ее двадцать раз за шестнадцать лет.


— Вы не ладили?


«Он и я были друзьями, вот и все. Элейн и я ужинали с Джимом и Беверли пару раз, но это буквально все, что было. Два или три раза».


— Элейн — твоя жена.


"Верно."


— Как они ладили?


— Джим и его жена?


"Угу. Он когда-нибудь говорил об этом?"


"Не в последнее время."


— Итак, насколько вам известно…


«Насколько я знаю, они прекрасно ладили».


"Он сказал бы, если бы они не были?"


"Я думаю так."


— С кем, по-твоему, он не ладил?


— Джим ладил со всеми, — сказал я. «Он был очень спокойным парнем».


«Не было врага в мире».


Он звучал скептически, как и полицейские. — Если и знал, — сказал я, — то я об этом не знал.


— А как насчет его бизнеса?


— Его дело?


"Угу. Он был печатником, верно? У него была типография здесь, по соседству?"


Я достала одну из своих визиток. — Он напечатал это для меня, — сказал я.


Он провел большим пальцем по выпуклым буквам. Может быть, он хотел посмотреть, нужно ли бриться. — Хорошая работа, — сказал он. "Хорошо, если я оставлю это?"


"Конечно."


— Что-нибудь известно о его бизнесе?


«Это не часто упоминалось в разговорах. Пару лет назад он говорил о том, чтобы упаковать это».


"Выйти из бизнеса?"


«Он устал от этого, и я думаю, бизнес шел достаточно медленно, чтобы обескураживать. Какое-то время он рассматривал возможность покупки франшизы кофейни. Это было тогда, когда каждый раз, когда вы оборачивались, открывалась новая».


«Мой шурин купил один», — сказал Вистер. «Это было очень хорошо для него, но они работают каждую минуту, он и моя сестра».


«В любом случае, он отказался от этого и остался в типографии. Иногда он говорил об уходе на пенсию, но у меня никогда не было впечатления, что он готов это сделать».


«Здесь написано, что ему было шестьдесят три».


"Это звучит почти правильно."


"Он в состоянии уйти в отставку?"


"Я понятия не имею."


"Он не говорил об инвестициях или долгах, что-нибудь в этом роде?"


"Нет."


Он пощупал щетину на подбородке. — Что-нибудь о криминальном элементе?


— Криминальный элемент?


— Попытка вмешаться в его бизнес, скажем.


-- Если бы кто-нибудь попытался, -- сказал я, -- он бы вручил им ключи и пожелал удачи. Он зарабатывал на жизнь этим бизнесом, но это не то, на чем можно разбогатеть, не то, чего хотел бы гангстер. взять на себя».


"Он делает любую работу для них?"


— Для гангстеров?


«За организованную преступность».


— Иисусе, — сказал я.


— Это не так неправдоподобно, как кажется, Мэтт. Криминальные предприятия нуждаются в тех же товарах и услугах, что и все остальные. много ресторанов, поэтому они всегда печатают меню. Нет никаких причин, по которым ваш друг не мог бы сделать часть их печати. Он не обязательно знал бы, для кого он это делает ».


— Я полагаю, что это возможно, но…


«Еще возможно, что они попросили бы его напечатать что-нибудь некошерное. Сделать дубликат государственных бланков или бланки чужих заказов на поставку, что-то в этом роде. научился чему-то по пути, ему лучше не знать».


"Что ты хочешь сказать?"


«Что я имею в виду? Я хочу сказать, что ваш друг Фабер стал жертвой того, что выглядит как очень профессиональное нападение. , вы не делаете ему одолжения, сохраняя это в секрете».


— Поверь мне, я не храню никаких секретов.


«Можете ли вы представить себе кого-нибудь, кто хотел бы видеть его мертвым?»


"Нет."


«Кто-нибудь связанный с ним, кто мог заплатить за его убийство? Или кто-нибудь из криминального мира, кто мог затаить на него какую-то обиду?»


«Тот же ответ».


«Вы пришли в ресторан, сели за столик. Каково было его душевное состояние?»


«Как всегда. Спокойный, безмятежный».


— Насколько вы могли судить, его ничто не беспокоит?


"Ничего, что показало."


"О чем ты говорил?"


"Все и вся. О, ты имеешь в виду сегодня вечером?"


— Вы были с ним за минуту или две до того, как пошли в сортир. О чем вы говорили?


Я должен был подумать. Айк и Майк, а потом что?


— Кондиционер, — сказал я.


"Кондиционирование воздуха?"


«Кондиционер. Они включили свой, так что там было что-то вроде холодильника, и мы говорили об этом».


«Светская беседа, другими словами».


«Слишком мал, чтобы помнить».


Он взял другой курс, спросил меня, видел ли я хоть мельком стрелявшего. Я сказал то, что говорил все это время, что он вышел за дверь и ушел, прежде чем я вернулся из мужского туалета.


«Забавная штука память, — сказал он. «На это влияют разные вещи. Ваш разум не хочет пропускать информацию, он отгораживает часть памяти и не дает вам доступа к ней».


-- Я мог бы привести вам примеры, -- сказал я, -- но здесь такого не было. Я был в сортире, когда услышал выстрелы. Я прибежал, увидел, что произошло, и выбежал на улицу в надежде получить посмотреть на него».


— И ты его никогда не видел.


"Никогда."


«Значит, вы не знаете, был он высоким или низким, толстым или худым, черным или белым…»


«Я так понимаю, свидетели сказали, что он был черным».


— Но вы его сами не видели.


"Нет."


«Или любой черный мужчина в ресторане».


«Я не обращал особого внимания на других посетителей ни до, ни после стрельбы. Но место было почти пустым, и нет, я не верю, что кто-то из других людей в нем был черным».


«Как насчет того, чтобы увидеть отъезжающую машину, на которую вы случайно не обратили внимания?»


«Я бы обратил внимание, потому что это то, что я искал, либо пешехода, либо пыхтящего автомобиля».


— Но ты не видел ни того, ни другого.


"Нет."


— Или такси, или…


"Нет."


«И теперь вы не можете придумать никого, у кого была бы причина желать смерти Джеймса Фабера».


Я покачал головой. «Не сказать, что такого человека не существует, — сказал я, — но я не могу о нем думать, и у меня нет оснований верить в его существование».


— Кроме того, что случилось сегодня вечером.


«За исключением этого».


— А как насчет тебя, Мэтт?


Я пристально посмотрел на него. «Должно быть, я что-то здесь упускаю», — сказал я ровным голосом. — Ты действительно предлагаешь, чтобы я подставил его и нырнул в ванную, чтобы нанятый мной стрелок мог войти и начать стрелять?


"Не принимайте близко к сердцу…"


«Поскольку это так далеко от нормы, я даже не знал, как на это реагировать».


— Легко, — сказал он. — Садись, Мэтт. Я совсем не этого хотел.


"Это не?"


"Нисколько."


«Вот как это звучало».


«Ну, тогда это моя вина, потому что я не хотел этого. Я сказал: «А как насчет тебя?» это означает, что есть кто-нибудь, у кого есть причина, чтобы тебя ударили».


"Ой."


— Но ты думал…


«Я знаю, что я думал. Мне жаль, что я так ушел».


«Ну, ты не кричала и не кричала, но твое лицо так потемнело, что я боялся, что ты собираешься меня погладить».


«Думаю, я устал больше, чем думал», — сказал я. — Вы говорите, что стрелок мог выбрать не того человека?


«Это всегда возможно, когда стрелок не знает жертву лично. Фабер был что, на пару лет старше?»


«Я выше на несколько дюймов, а он тяжелее и толще посередине. Я не думаю, что мы были очень похожи. Никто никогда не называл меня Джимом по ошибке, вот что я тебе скажу».


— У тебя есть старые враги? Скажем, со времен твоей работы?


«Это было более двадцати лет назад, Джордж. Я не работаю дольше, чем когда-либо».


«Ну, а каких врагов ты нажил в последнее время? Ты частный детектив. Ты работаешь над делами, связанными с мафией?»


"Нет."


«Что-нибудь вообще, где вы, возможно, неправильно протерли какой-то жесткий чехол?»


— Ничего, — сказал я. «В настоящее время я работаю в основном на юристов, проверяя свидетелей в судебных процессах о травмах и ответственности за качество продукции. У меня есть ребенок с компьютером, который делает большую часть тяжелой работы за меня».


— Значит, ты ничего не можешь придумать.


"Нет."


— Ну, так почему бы тебе не сбегать домой? Поспи на нем, посмотри, что придет к тебе за ночь. Ты знаешь, чем это, вероятно, обернется, не так ли?


"Как?"


— Ошибочное опознание. У меня предчувствие, что произошло, и Бог знает, что это будет не в первый раз. Кто-то видел твоего друга, принял его за хандру, который сжег его на сделке с наркотиками, или трахнул его жену, какая-то чертова дурь. Или, и я знаю случаи, есть контракт на какого-то парня, какой-то бедняга совсем не похож на твоего друга, и кто-то замечает его и роняет на него монетку, и парень, которому звонят, идет не по тому адресу. гребаный китайский ресторан. Он появляется в «Счастливой панде» на восьмом, а не в «Золотом кролике» на седьмом или в «Ху Флунг Пу» на девятом».


"Может быть."


— Луна полная, ты же знаешь.


«Я не заметил».


"Ну, пасмурно. Вы не можете этого увидеть, но это есть в календаре. На самом деле, завтра вечером, но это достаточно близко. Именно тогда происходит странное дерьмо".


Я вспомнил луну в среду вечером, горбатую луну. А теперь он был полон.


"Так что идите домой. Сейчас полицейские гоняются за свидетелями, берут показания у людей, которые были на улице, когда это произошло, или, может быть, выглядывают из их окон, задаваясь вопросом, будет ли когда-нибудь дождь. Вы знаете, как это работает. Мы все проверим, посмотрим, что нам скажут наши осведомители, и, если нам повезет, мы найдем того дерьма, который нажал на курок». Он беспокоил свой подбородок. «Это не вернет его, ваш друг, — сказал он, — но это то, что мы делаем. Это все, что мы можем сделать».


Я шел домой по Девятой авеню. По пути я проехал несколько баров, и каждый раз при виде их у меня чуть-чуть колотилось сердце. Это был адекватный ответ. Я терпеть не мог фильм, который крутился у меня в голове, и выпивка наверняка заглушала звуковую дорожку и превращала изображение в черное.


Вот смотрю на тебя, Джим. Вниз по люку. Бомбы прочь. Грязь в глаза, парень.


Спасибо, что помогал мне оставаться трезвым последние шестнадцать лет. Кто сказал, что я мог бы сделать это без тебя? И теперь я чту твою память, забывая все, чему ты меня учил.


Нет, я так не думаю.


Джим перестал смотреть NYPD Blue, когда Сипович выпил после смерти сына. Что за придурок, сказал он. Какой ебаный мудак.


Он ничего не может с собой поделать, сказал я. Он просто персонаж, все, что он может делать, это то, что написано в сценарии.


Я говорю о писателе, сказал он.


Так что я не собирался брать выпивку, но я не мог притворяться, что желания нет. Мои глаза отмечали каждую забегаловку с джином, каждую мигающую неоновую вывеску пива. У меня, возможно, немного потекли слюнки. Но мои ноги продолжали идти.


Я искал луну, полную луну, но не мог ее увидеть.


Тревога охватила меня, когда я вошел в вестибюль нашего здания, а в лифте у меня было внезапное видение того, что я найду на четырнадцатом этаже. Дверь выбита, мебель опрокинута, картины изрезаны.


И хуже…


Дверь была закрыта и заперта. Я позвонил в звонок, прежде чем воспользоваться ключом, и Элейн была с другой стороны двери, когда я открыл ее. Она начала что-то говорить и остановилась, когда увидела мое лицо.


— Джим мертв, — сказал я. «Я убил его».


«Полагаю, я был в шоке, — сказал я, — и полагаю, что до сих пор в какой-то степени. Но каким бы густым ни был туман, я никогда не терял из виду свою приверженность воспрепятствованию правосудию».


— Потому что ты не все им рассказал?


«Потому что я намеренно ввел их в заблуждение и утаил информацию, которая, как я знал, относилась к делу. Я сидел там, парируя вопросы о типографии Джима, когда мне стало совершенно ясно, почему он был убит. делать с фазами луны. Он должен был снимать парня средних лет в брюках цвета хаки, ветровке и красной рубашке поло, что он и сделал».


— Почему ты не мог сказать им об этом?


«Потому что это свяжет меня с Миком Баллоу, и мы оба окажемся в центре полномасштабного расследования убийства. Они захотят узнать, где похоронены все тела, а это не фигура речи. на месте за то, что не сообщил об убийствах Кенни и Маккартни и фактически активно скрывал их смерть. Мы нарушили много законов в ту ночь, когда раскопали задний двор Мика».


«Вы потеряете лицензию».


«Это самое малое. Меня могут привлечь к уголовной ответственности».


"Я не думал об этом."


«Мне кажется, что я совершил пару уголовных преступлений, — сказал я, — и мы пересекли границу штата с полным сундуком трупов, так что здесь может быть замешано и федеральное обвинение. Но даже в этом случае я мог бы рискнуть, если бы Я думал, что уравниловка с Вистер принесет пользу».


«Это не вернет Джима».


«Нет, но и ничего другого не будет. Он также не поймает его убийцу. Джим был невинным свидетелем, который оказался в эпицентре войны между бандами».


— Это что? Война между бандами?


«Вот как это выглядит. Вот как это выглядело в кладовке в Джерси. Если бы у меня был хоть какой-то смысл, я бы тут же откланялся».


— Я хочу, чтобы ты перестал винить себя.


Я позволил этому пройти. Она говорила это не раз, а у меня все еще не было ответа на это. Я сказал: «Есть вещи, в которых копы хороши, но раскрытие убийств, связанных с бандами, не входит в их число. Даже когда им повезет, и они узнают, кто отдал приказ и кто нажал на курок, они не могут составить дело, которое будет рассматриваться в суде».


«Я думаю, они беспомощны против организованной преступности».


— Не то чтобы беспомощны. Законы РИКО дали им широкие полномочия, и за последние несколько лет они завели несколько крупных дел и посадили многих бандитов. еще перевернуться на своего босса, и следующее, что вы знаете, есть еще один парень в федеральном заведении в Марионе, жалующийся, что никто не может сделать приличный соус маринара Это работает, и то же самое делают некоторые из местных укусов, которыми они управляют, например арендовать витрину и получить краденое, а затем запереть всех, кто вошел в дверь, с норками и телевизорами».


«Они получают много прессы, когда они делают это».


«И я уверен, что это одна из вещей, которые им в ней нравятся. Но это все равно хорошая работа полиции. Некоторые из моих современников могут не согласиться, но я думаю, что полиция Нью-Йорка лучше, чем когда я был ее частью. делает превосходную работу. Но это не значит, что они собираются придумать парня, который стрелял в Джима».


«И все же, — сказала она, — вас беспокоит то, что вы удержались от них».


«Я думаю, что это беспокоило бы меня больше, если бы я этого не делал. Мне было бы весело объяснять многие вещи, в том числе пистолет, который я нес».


«Я думал об этом. Никто этого не заметил?»


«Я не был подозреваемым, и ни у кого не было причин обыскивать меня. Я держал ветровку застегнутой. В ресторане и на улице было холодно, но в отделении отделения в Северном Мидтауне было тепло и душно. все ждал, пока Вистер скажет мне снять куртку и устроиться поудобнее, но так и не сделал этого».


— Но если бы ты сказал им, что являешься намеченной жертвой…


«Тогда бы они задали мне несколько сотен вопросов, и все должно было бы выйти наружу, включая пистолет. «Это? .22, и вы можете видеть, что он не стрелял в последнее время. Я еще не зарегистрировал его, потому что я только что приобрел его на днях у этого парня, который колотил меня по животу ».


— Кстати, как твой желудок?


"Это отлично."


— Но он должен быть пуст. Ты не обедал, ты ничего не ел с обеда.


«Я ничего не хочу».


"Если ты так говоришь."


"Почему взгляд?"


«Я как раз думал, что сказал бы Джим о том, чтобы позволить себе слишком проголодаться».


— Он сказал бы не делать этого, — сказал я. «Но я не голоден. Прямо сейчас мысль о еде вызывает у меня тошноту».


«Если ты передумаешь…»


«Я дам вам знать. Скажите, есть ли кофе? Я бы выдержал чашку кофе».


«Что меня беспокоит, — сказал я, — так это то, что я выстоял, не подумав дважды. Это было второй натурой».


Мы сидели за кухонным столом, кофе для меня и травяной чай для нее. Я снял ветровку, пистолет и кобуру. Я снял рубашку поло, скинул кевларовый жилет и снова надел рубашку. Жилет теперь висел на спинке стула, а пистолет и кобура лежали на кухонной стойке.


Я сказал: «Я был копом много лет, а потом долгое время работал в частном порядке без лицензии. В конце концов я получил ее, потому что ее отсутствие было неудобно, и это стоило мне труда. была еще одна причина. В глубине души я думал, что это сделает меня респектабельным».


— Ты никогда этого раньше не говорил.


"Нет."


«Когда мы с тобой поженились, — сказала она, — я тебе кое-что сказала. Ты помнишь, что это было?»


«Я как раз думал об этом на днях. Ты сказал, что это не должно ничего менять».


«Потому что мы уже были преданы друг другу, так как же клочок бумаги мог что-то изменить? А ты уже был респектабельным».


«Может быть, это неправильное слово. Может быть, я искал лицензию, чтобы сделать меня более законным, более частью истеблишмента».


"И сделал это?"


— В том-то и дело, — сказал я. — Не было. Ты знаешь, я потерял большую часть своих иллюзий о системе за годы работы ментом. Говорят, работа на мясокомбинате портит аппетит к колбасе, и на работе происходит нечто подобное. ре по сути учили нарушать правила.я научился срезать углы,научился вставать в суде и лгать под присягой.я тоже брал взятки и грабил мертвецов,но это было другое,это было больше о размывании собственных нравов Это могло быть связано с работой, но не возникло напрямую из того, как я научился относиться к системе.


«Потом я сдал документы и уволился, — продолжал я, — и вы знаете об этом. Это было резко, один день я был полицейским, а другой — нет, но в другом смысле это был более постепенный процесс. Я все еще был полицейским в душе. Все, чего мне не хватало, это значка и зарплаты. Я по-прежнему видел мир таким же. работал над своими собственными делами. Или я покупал услуги, платя копам за информацию, как если бы они были моими стукачами».


"Я помню."


«Ну, годы шли, — сказал я, — и все, кого я знал, умерли или вышли на пенсию. Джо Деркин — мой единственный настоящий друг на работе, а я тогда даже не знал его. и я познакомился. И теперь он все говорит о том, чтобы уйти в отставку, и на днях он это сделает.


— А если бы это он, а не Вистер, задавал вам сегодня вопросы?


«Сказал бы я такую же ложь? Возможно. Я не вижу, что еще я мог бы сделать. Возможно, мне было бы немного неудобно солгать Джо, и он мог бы почувствовать, что я сдерживаюсь. , Вистер, возможно, и сам это почувствовал».


— Это сложно, не так ли?


«Очень. Трудно понять, кто я такой. «Меня зовут Мэтт, и я алкоголик». Я говорил это так много раз, что начинаю в это верить, но дальше это становится немного неясным. В течение многих лет я срезал углы и устанавливал свои собственные правила. Я научился, как на работе, и так и не научился. как не надо. Я намеренно нарушал закон и время от времени брал его в свои руки. Я играл судью и присяжных. Иногда я думаю, что играл в Бога.


— У тебя всегда была причина.


«Каждый всегда может найти причину. Дело в том, что я совершал незаконные действия, работал на преступников и с ними, но я никогда не считал себя преступником».


— Ну, конечно, нет. Ты не преступник.


«Я не уверен, кто я такой. Я говорю себе, что стараюсь поступать правильно, но не знаю, как я принимаю это решение. На ум приходит фраза «моральный компас», но я не уверен. Я точно знаю, что такое моральный компас и есть ли он у меня».


«Конечно, дорогая. Но игла продолжает вращаться, не так ли?»


«Единственное правило, по которому я должен жить, — сказал я, — это не пить и ходить на собрания». Джим говорит, что если я буду так много делать, то все остальное сработает так, как должно».


"Так что вы делаете, и это делает."


"О, это срабатывает. Еще он сказал мне, что все всегда получается. И воля Божья всегда исполняется. Вот как можно узнать волю Божью. Подожди и увидишь, что произойдет".


— Вы уже цитировали эту строчку раньше.


— Мне всегда это нравилось, — сказал я. «Я полагаю, что это была воля Бога, чтобы Джим умер сегодня вечером, а я остался жив. Иначе этого бы не произошло, верно?»


"Верно."


«Иногда, — сказал я, — трудно понять, что Бог имеет в виду. Иногда нужно задаться вопросом, обращает ли Он внимание».


Мы долго разговаривали. Давным-давно, в другой жизни, когда она была проституткой, а я был полицейским, женатым на ком-то другом, отчасти меня в ней привлекало то, что с ней было так легко говорить. В некотором смысле я полагаю, что это было частью описания работы в выбранной ею области. В конце концов, девушка по вызову должна успокаивать мужчин. Но, похоже, для нас это было чем-то большим. Я чувствовал, что могу быть полностью самим собой в ее присутствии, что ей нравился именно я, а не тот человек, которым я притворялся, не тот мужчина, каким, как мне казалось, хотел быть мир.


Возможно, это тоже было частью должностной инструкции.


Я пил кофе, она пила травяной чай, а я говорил о Джиме. Я рассказывал истории из ранней трезвости, до того, как мы с ней снова нашли друг друга после долгих лет отсутствия связи. «Сначала я подумал, что он достаточно хороший парень, — сказал я ей, — но я желал Богу, чтобы он оставил меня в покое, потому что я знал, что не собираюсь оставаться трезвым, и он был просто еще одним человеком, которого нужно разочаровать. Потом я стал с нетерпением ждать встречи с ним на собраниях. Насколько я знал, он был самим мистером А.А., голосом трезвости. Собственно говоря, он пришел в программу менее чем за два года до меня. мои первые девяносто дней, когда я слышал, как он говорил о его второй годовщине. Я оглядываюсь назад, и что такое два года? Человек с двумя годами только начинает очищать свою голову от паутины. Так что он на самом деле был довольно новичком, но с моей точки зрения, он был достаточно сухим, чтобы быть пожароопасным».


— Что бы он сказал тебе сейчас?


«Что бы он мне сказал? Он никогда больше мне ничего не расскажет».


— Но если бы он мог.


Я вздохнул. «Не пей. И ходи на собрания».


— Ты хочешь пойти на встречу прямо сейчас?


«Слишком поздно для полуночного митинга на Хьюстон-стрит. У них есть еще один в два часа ночи, но для меня уже слишком поздно. Так что нет, я не хочу идти, но и пить тоже не хочу. , так что я думаю, что это выравнивается ".


— Что еще он мог бы тебе сказать?


«Я не могу читать его мысли».


"Нет, но вы можете использовать свое воображение. Что бы он сказал?"


Неохотно я сказал: «Продолжай свою жизнь».


"А также?"


"И что?"


— И ты собираешься?


«Продолжай свою жизнь? У меня действительно нет выбора, не так ли? Но это не так просто».


"Почему бы и нет?"


«На днях я сказал этим двум придуркам, что больше не работаю на Баллоу, и сказал то же самое Мику. Вот и все».


"Но?"


«Но я, должно быть, знал, что это будет не так просто, — сказал я, — иначе я бы не пошел прямо к Джовин за наплечным снаряжением. Я сказал себе, что если буду держаться подальше от Мика и держаться поближе к дому, им было бы легко забыть обо мне. Но, очевидно, они уже приняли решение убить меня, и сегодня вечером у них был первый шанс, и они им воспользовались». Я нахмурился. — Это ничего не должно изменить. О, я бушую внутри из-за смерти Джима. Больше всего я злюсь на себя за то, что заставил его убить, но…


"Вы не заставили его убить."


«Я подверг его опасности. Винить или не обвинять, с этим трудно спорить. Он был убит, потому что кто-то принял его за меня, и это произошло потому, что я встретил его за ужином. мертвых."


- Я мог бы с тобой поспорить, но не буду.


— Хорошо. Как я уже говорил, большая часть моего гнева на самого себя. Но немного осталось на стрелка и на того, кто натравил его на меня.


— Два разных человека?


"Минимум два. Кто-то принял решение, либо отбивающий с прилизанными волосами, либо парень, который отдавал ему приказы. Кто-то еще наблюдал за нашим зданием и следовал за мной отсюда до китайского ресторана. Он мог быть отбивающим или его приятель — они оба без труда узнали бы меня — или мог бы быть кто-то третий, кому не пришлось бы беспокоиться, что я могу узнать его».


«Если это так, возможно, он был и стрелком».


«Возможно, но я бы поставил против. Я думаю, что он последовал за мной в ресторан, затем разместился через улицу, сделав быстрый звонок на свой мобильный…»


«Я думаю, у них у всех сейчас есть сотовые телефоны».


— Кажется, у всех, кроме тебя и меня. Даже у Мика есть, если ты можешь в это поверить. Он воспользовался им прошлой ночью, чтобы позвонить на ферму и сказать, что мы уже в пути.


«Оставьте свет горящим и лопату на заднем крыльце».


«Хвост зовет стрелка, который садится в машину и спешит к месту происшествия. Они встречаются на улице, и хвост указывает на «Счастливую панду». «Красная рубашка, коричневая куртка, брюки Gap цвета хаки, кроссовки, — говорит он. не могу пропустить его.


«Затем он садится за руль, если, кроме стрелка, уже нет водителя. Тот, кто за рулем, ставит машину где-нибудь под рукой и держит мотор включенным, а стрелок входит с ружьем, а выходит без него, и он прыгает в машину, и они уезжают».


— И мужчина мертв, — сказала она.


"И человек мертв."


— Это мог быть ты.


«Это должен был быть я».


«Но у Бога были другие идеи».


Это был один из способов взглянуть на это. Я сказал: «Двое мужчин на Девятой авеню позапрошлой ночью. Третий отдал приказ о наезде. Четвертый человек, чтобы проследить меня до «Счастливой панды», и пятый, чтобы войти и нажать на курок. машина." Я посмотрел на нее. «Это много людей, с которыми можно поквитаться».


— Это то, что ты хочешь сделать?


"Вы не можете не хотеть," сказал я. «Стремление довольно простое, и я полагаю, оно инстинктивное, даже клеточное. «Они сделали это с нами, мы сделаем это с ними». Посмотрите на историю человечества».


«Посмотрите на Боснию, — сказала она.


— Но, как я уже сказал, это пять или шесть человек, и я даже не знаю, кто они. И я не могу заставить себя поверить, что дух Джима взывает к мести. Если какая-то часть тебя выживет, я… Я склонен полагать, что это не та часть, которая принимает вещи на свой счет. Разве ты не спрашивал, что Джим сказал бы мне сейчас? Ну, чего он мне не сказал, так это выйти и убить одного для Гиппера.


— Нет, это не похоже на Джима.


«Мне ненавистна идея сидеть сложа руки и позволять им сойти с рук, — сказал я, — но я не уверен, что кому-то действительно что-то сойдет с рук, и я думаю, что я в значительной степени перерос представление о том, что мир может... без моей помощи не обойтись».


«Это довольно распространенное заблуждение, — сказала она, — и чем более религиозен человек, тем больше он подпишется на него. Если и есть что-то общее между фундаменталистами всего мира, так это убеждение, что Божья работа все будет сделано, если они не вмешаются и не сделают это. Их Бог всемогущ, но Он облажается, если они Ему не помогут».


Я выпил немного кофе. Я сказал: «Наказывать их — не моя работа. Я не назначаю себя судьей и присяжными, и я также не вызываюсь на расстрел. вещь, и смерть Джима этого не меняет. Я все еще хочу уйти от этого».


«Слава Богу за это».


«Но есть проблема. Видите ли, я не думаю, что смогу».


"Почему бы и нет?"


«Я ушел от него две ночи назад, — сказал я, — и это не помогло мне. им было все равно. Там или нет, но я был сукиным сыном, который надрал им задницы, и, может быть, это все, что вам нужно сделать здесь, чтобы мадам Дефарж вшила ваше имя в шаль. Потому что так или иначе Мое имя внесено в список смертников, и смерть Джима не избавит меня от него».


— Так что, даже если ты ничего не сделаешь…


«Я все еще отмечен смертью. К настоящему времени они, вероятно, знают, что убили не того парня, а если нет, то узнают к утру. Я могу думать, что Джим умер за мои грехи, но это не так». заставить их принять его смерть вместо моей».


— Твое имя все еще на шали.


"Боюсь, что так."


Она посмотрела на меня. "Так что же нам делать?"


Что мы пытались сделать, так это заняться любовью, но это не сработало, поэтому мы просто обнимали друг друга. Я рассказал несколько историй о Джиме, некоторые из которых она уже слышала раньше, другие были для нее новыми. Пара из них была смешной, и мы смеялись.


Она сказала: «Возможно, мне не следует этого говорить, но это крутится у меня в голове и сводит меня с ума. Я ужасно сожалею о том, что случилось с Джимом. Мне жаль его, и мне жаль Беверли, и конечно мне вас жаль.


«Но сожаление — это не все, что я чувствую. Я рада, что это был он, а не ты».


Я ничего не сказал.


«Это то, о чем я постоянно думаю», — сказала она. «Это то, что голос в моей голове говорит каждый раз, когда я читаю некрологи, и иногда я думаю, что именно поэтому я читаю некрологи. Поэтому я могу сказать: «Лучше она, чем я», когда какая-нибудь дама моего возраста умирает от рака груди. «Лучше он чем Мэтт», когда какой-нибудь бедняга падает замертво на поле для гольфа. «Лучше они, чем мы», когда происходит землетрясение, наводнение, чума или авиакатастрофа. Кем бы они ни были, что бы с ними ни случилось, лучше они, чем мы».


«Это довольно естественная реакция».


«Но для разнообразия это действительно резонирует, не так ли? Потому что это был в значительной степени случай того или другого. Если бы Джим пошел в ванную, а ты остался за столом…»


«Могло быть по-другому. Я бы стоял лицом к двери, когда он вошел. И у меня был пистолет».


— А ты бы пошел на это вовремя?


Если бы я поднял глаза, когда дверь открылась, я бы увидел незнакомца, чернокожего мужчину, который совсем не был похож на пару белых парней, напавших на меня. И это если я посмотрел вверх. Я вполне мог быть поглощен меню или чтением журнала Джима.


— Возможно, — сказал я. — Но, наверное, нет.


«Так что лучше он, чем ты, вот что я говорю. Мое сердце болит за Беверли, меня тошнит от мысли о том, через что она сейчас проходит, но лучше она, чем я. Это не благородные чувства, не так ли?»


"Я не думаю , что они есть."


«Но Бог знает, что они искренни, и ты должен чувствовать то же самое, детка. Потому что ты можешь сказать себе, что это должен был быть ты там, в собственной крови, но это был не ты, и в своем сердце ты рад Я прав, не так ли?


— Да, — сказал я через мгновение. "Я думаю, что да. Я почти хотел бы, чтобы это было не так, но это так."


— Все это значит, что ты рад, что жив, милый.


"Полагаю, что так."


«Это не обязательно плохо».


— Думаю, нет.


— Знаешь, — сказала она, — тебе, наверное, не помешает поплакать.


Возможно, она была права и в этом, но мы не собирались это выяснять. В последний раз я плакала на одном из первых собраний АА, когда я впервые заговорила, назвав себя алкоголиком. Последовавшие за этим слезы застали меня врасплох. С тех пор мои глаза оставались сухими, за исключением случайных фильмов, и я не думаю, что это считается. Это не настоящие слезы, так же как и страх, который охватывает вас в фильме ужасов, не является настоящим страхом.


Так что я не могла ни плакать, ни заниматься любовью, и, как оказалось, тоже не могла спать. Я чуть не заснул, а потом не заснул, и, наконец, я сдался, встал с кровати и оделся. Я надеваю жилетку под рубашку, а кобуру поверх нее. Я застегнул ветровку ровно настолько, чтобы скрыть пистолет.


Потом я вышел в другую комнату и позвонил.


— Черный мужчина, — сказал Мик, глядя на меня через стол.


«Со слов свидетелей».


— Но вы никогда не видели его сами.


— Нет, и свидетелей мне тоже не допросили, но я так понимаю, все они согласились, что стрелок был чернокожим. Среднего роста, среднего телосложения, лет двадцати, тридцати или сорока…


«Сужает его».


«И у него была борода или усы».


"Один или другой?"


— Или оба, — сказал я. -- Или, я полагаю, ни то, ни другое. Он появлялся и выходил за меньшее время, чем требуется, чтобы рассказать об этом, и никому не было смысла смотреть на него до того, как началась стрельба, а потом все, что они хотели сделать, это уберечься от расстрела. ."


— Но он был черным, — сказал Мик. «В этом вопросе они редко соглашаются».


"Да."


— Значит, это негры? И что я им или они мне? Он взял свой стакан с виски, посмотрел на него и поставил нетронутым. — Двое мужчин, которые тебя избили, — сказал он, — или пытались. Они были черными?


«Они оба были белыми. Тот, у кого был пистолет, был похож на прирожденного жителя Нью-Йорка. Я не разглядел другого и не услышал, как он говорит, но он был белым».


— А человек, стрелявший в твоего друга…


«Был черным».


— Белый человек мог бы нанять черного убийцу, — задумчиво сказал он. «Но привлечет ли этот человек кого-то со стороны? Разве он не воспользуется своим?»


"Кто он?"


"Я не знаю."


— Но кто-то пытается…


«Убери все это», — сказал он. «И я не знаю, кто он такой и почему он преследует меня».


На самом деле я не думал, что в Вандомском парке кто-нибудь застолбит, но у меня только что украли лошадь, и я не собирался оставлять дверь сарая незапертой. Я спустился в подвал и выскользнул из здания через задний служебный вход. По дороге к Грогану я много оглядывался через плечо. Никто не преследовал меня, и никто не выскочил из тени передо мной.


Мик сказал, что приготовит кофе, и когда я пришел, он сидел за столом, перед ним стояли бутылка и стакан, а напротив него стояла глиняная кофейная кружка. Я осмотрел комнату с порога. Дело близилось к закрытию, но было довольно много людей, которые не хотели, чтобы выходные заканчивались, пары и одиночки в баре, несколько пар за столами. Я заметил Энди Бакли и Тома Хини далеко позади у мишени для дартса, Берка за стойкой и старого Имонна Догерти с другой стороны стойки. Мик однажды назвал его легендарным боевиком ИРА. Он сказал, что убивал людей еще до твоего рождения.


Было еще несколько знакомых лиц.


Я подошел к тому месту, где сидел Мик, взял свою кофейную кружку и отнес ее к столику у стены. Его глаза расширились при этом, но когда я поманил его, он присоединился ко мне, принеся свою бутылку и стакан.


"Ты не заботился о другом столе?"


— Слишком близко к этим людям, — сказал я. «Я не хотел слушать их разговор или чтобы они слушали наш».


— Я уже достаточно наслушался их, — сказал он с весельем в глазах. «Это серьезное обсуждение их отношений, которые у них есть».


«Я так и думал», — сказал я, а затем рассказал ему о своем посещении «Счастливой панды», и его глаза ожесточились, а лицо стало серьезным.


А теперь он сказал: «Я был неправ, что втянул тебя».


— Я мог бы тебе отказать.


«И сделал бы это, если бы ты знал, во что ввязываешься. Я и сам не думал, что подвергаю тебя опасности. Но ты сейчас в этом, чувак».


"Я знаю это."


«Они не поверили, что ты прислушался к их предупреждению. Или тебе было все равно. Ты смутил их, выставил их в дурном свете. Это больше, чем сделали мои двое, ради Иисуса».


«Кенни и Маккартни».


«Расстреляны, бедняги».


Через два столика от него парень встал и пошел в бар за свежими напитками. Женщина искоса посмотрела на меня, на ее губах мелькнула улыбка. Затем она опустила глаза.


— И Питер Руни, — сказал Мик.


— Знакомое имя. Я его знаю?


«Возможно, вы встречались с ним здесь. Позвольте мне посмотреть, откуда вы его знаете? Ну, теперь у него была татуировка корабельного якоря на тыльной стороне левой руки, чуть ниже запястья».


Я кивнул. «Вытянутое, узкое лицо, лысина спереди».


"Это человек."


— Он тоже был похож на моряка.


«И что это за взгляд? Ах, неважно. Паром на Стейтен-Айленд — это все, что он когда-либо плавал. Или сделает».


"Почему это?"


Он посмотрел на свой стакан виски. Он сказал: «Знаешь, у меня всегда есть немного денег на улице. Евреи научили меня этому. Это как хлеб на воде, не так ли? Петр работал на меня, на рабочих местах и в профсоюзных залах. Вы знаете, давал кредиты и получал платежи. Он не выполнял никакой тяжелой работы, как вы понимаете, так как он не был создан для этого. Сильный Предупреждение - это его предел. После этого мне придется послать кого-нибудь еще. Или, скорее всего, пойти самому.


"Что с ним случилось?"


«Они нашли его засунутым головой вперед в мусорное ведро в переулке у Одиннадцатой авеню. Его избили так, что его собственная мать не узнала бы его, если бы она была жива, чтобы увидеть его, и слава богу, что она не избита. до полусмерти, а затем заколот в придачу».


"Когда это произошло?"


«Я не могу сказать, когда это произошло. Его нашли в середине утра, а сегодня рано вечером, когда я узнал об этом». Он взял свой стакан и выпил его, как воду. — Я знал этого твоего друга?


"Я так не думаю."


— Значит, вы никогда не приводили его сюда?


«Он перестал ходить в бары некоторое время назад».


— Ах, один из этой компании. Не тот, о котором вы говорили прошлой ночью, не так ли? Он отправился на ритрит с буддистами?


"Это был он, на самом деле."


— Ах, Иисусе. Любопытная вещь. Я вспомнил тот разговор, знаешь ли, и подумал, что это человек, которого я хотел бы знать. А теперь у меня никогда не будет возможности. имя еще раз».


«Джим Фабер».


«Джим Фабер. Я бы поднял бокал в его память, но, возможно, ему это будет безразлично».


- Я не думаю, что он был бы против.


Он налил немного. — Джим Фабер, — сказал он и выпил.


Я сделал глоток кофе и подумал, что бы они сделали друг с другом. Я не ожидал, что они поладят, но кто скажет? Может быть, они нашли бы общий язык, может быть, Джим искал того же, сидя в дзэндо, что Мик искал на мясной мессе.


Ну, мы бы никогда не узнали.


Он сказал: «Знаешь, они попытаются ради тебя снова».


"Я знаю."


«К рассвету они узнают свою ошибку, если не узнают ее сейчас. Что ты собираешься делать?»


«Я не знаю. Все, что я сделал до сих пор, это солгал копам».


«Вы помните, как я ездил в Ирландию? Я избегал повестки в суд, но это было бы не хуже места, чтобы увернуться от пули. Вы могли бы вылететь завтра и вернуться, когда объявят «все чисто».


"Я полагаю, что мог бы."


— Ты и она сама. Я знаю, что ты никогда там не был, но была ли она?


"Нет."


«Ах, вам бы понравилось, вам двоим».


— Ты мог бы пойти с нами, — сказал я. «Покажи нам все вокруг, устрой нам большую экскурсию».


«Просто уйди и позволь им взять то, что они хотят», — размышлял он. «Знаешь, я думал об этом. Это не мой способ, но разве это мой способ бороться с чем-то, чего я не вижу? Пусть возьмут, пусть получат все».


"Почему бы и нет?"


Он замолчал, обдумывая вопрос. Через его большое плечо я увидел, как Энди Бакли наклонился вперед, чтобы взмахнуть дротиком. Он потерял равновесие, и Том Хини потянулся, чтобы поправить его. Том, еще один уроженец Белфаста, работал в баре целыми днями и почти не говорил ни слова. Он пришел, когда у нас с Миком был бизнес в Маспете. Той ночью Том получил пулю, и мы вчетвером поехали на ферму Мика с Энди за рулем. Мик заставил доктора залатать его, и Том почти не проронил ни слова на протяжении всего испытания, а потом так же молчал.


Кто-то за стойкой смеялся — уж точно не вечно молчаливый мистер Догерти, — а мужчина за соседним столиком говорил женщине, что ему не легче, чем ей.


«Возможно, это не должно быть легко», — сказала она.


Я посмотрела на Мика, гадая, слышал ли он, что она сказала. Он придумывал ответ на мой вопрос, а затем его лицо изменилось, когда он увидел что-то позади меня. Прежде чем я успел повернуться, чтобы посмотреть, на что он смотрит, он пришел в движение, ударив по столику и отправив его в полет вместе с чашкой, блюдцем, бутылкой и всем остальным, а затем рванулся ко мне через то место, где раньше был стол.


Раздалась рваная очередь из автоматов. Мик врезался в меня, и я отлетела назад, мой стул рассыпался подо мной в щепки. Я приземлился на него, а он приземлился на меня. В кулаке у него был пистолет, и он стрелял из него, щелкая одиночными выстрелами в ответ на автоматные очереди из дверного проема.


Я увидел что-то, плывущее над головой. Затем раздался громкий шум, ударные волны катились, катились, как море. А потом вообще ничего не было.


Я не мог отсутствовать очень долго. Я не помню, как пришел в себя, но следующее, что я понял, это то, что я был на ногах, а Мик подгонял меня. Он обвил меня большой рукой за талию, сжимая потрепанную кожаную сумку. Он ушел и забрал его из своего кабинета, так что я, должно быть, был без сознания, по крайней мере, столько времени, сколько ему понадобилось для этого. Но не намного дольше.


В другой руке у него был пистолет армейского образца 45-го калибра с опущенной мушкой. Мне удалось осмотреться, но я не мог принять то, что я видел. Стулья и столы были опрокинуты, некоторые из них разбиты в щепки. Барные стулья лежали на кафельном полу, как трупы. Зеркало на задней панели исчезло, все, кроме нескольких осколков, осталось в раме. Воздух был насыщен остатками битвы, и мои глаза резали от дыма, паров пороха и пролитого виски.


Вокруг были разбросаны тела, похожие на кукол, отброшенных бездумным ребенком. Мужчина и женщина, которые обсуждали свои отношения, были мертвы вместе, растянувшись рядом с их перевернутым столом. Он лежал на спине, большая часть лица исчезла. Она лежала, свернувшись калачиком, на боку, согнувшись, как рыболовный крючок, с открытой макушкой, из разбитого черепа вываливались мозги.


"Давай, мужик!"


Я предполагаю, что он кричал, но его голос не показался мне очень громким. Думаю, взрыв бомбы оставил меня наполовину глухим. Все было слегка приглушенно, как в аэропорту, когда ты только что с самолета и еще не заложило уши.


Я услышал его, и слова донеслись до меня, но я остался на месте, как вкопанный, не в силах оторвать от них глаз. «Мне не легче, чем тебе», — сказал он ей.


Знаменитые последние слова…


— Они чертовски мертвы, — сказал Мик, его тон был одновременно жестоким и нежным.


— Я знал ее, — сказал я.


— А, — сказал он. — Что ж, теперь ты можешь сделать для нее, черт возьми, все, и не нужно тратить время на попытки.


Я сглотнул, пытаясь прочистить уши. Я подумал, что это все равно, что сойти с самолета посреди зоны боевых действий. Вдыхая запах пороха и смерти, и переступая через тела на пути к зоне выдачи багажа.


Одно такое тело лежало в дверях, маленький мужчина с тонкими азиатскими чертами лица. Он был одет в черные брюки и светло-зеленую рубашку, и сначала я принял это за одну из тех гавайских рубашек с тропическими цветами. Но это была однотонная рубашка, а в цветах было три пулевых отверстия, а лепестки были наполнены его кровью.


На сгибе его руки покоился автомат, из которого он обстреливал комнату.


Мик остановился достаточно долго, чтобы схватить пистолет, а затем сильно ударил мертвеца по голове ногой. — Иди прямо к черту, ублюдок, — сказал он.


У обочины стояла машина, большой старый «шеви-каприс», кузов сильно изъеденный ржавчиной. Энди Бакли был за рулем, а Том Хини стоял у открытой двери с пистолетом в руке, прикрывая наш выход.


Мы помчались по тротуару. Мик толкнул меня на заднее сиденье и сел за мной. Том встал впереди рядом с Энди. Автомобиль двигался до закрытия дверей.


Я мог слышать сирены. Неидеально, так как я все слышал, но я мог слышать их. Сирены идут к нам.


— Ты в порядке, Энди?


— Я в порядке, Мик.


"Том?"


«Никакого вреда, сэр».


«Хорошая работа, вы оба были сзади. Что, черт возьми, они сделали из Грогана, а? Ублюдки».


Мы ехали на север по Вест-Сайд-драйв, а затем в какой-то момент свернули на Диган. Энди не раз предлагал подбросить меня и Мика, куда бы мы ни захотели, но Мик не хотел этого. Он сказал, что еще не уверен, где остановится, и хочет машину.


«Ну, это на ступеньку ниже Caddy», — сказал Энди. «Но это было всего в квартале, и намного быстрее, чем вывезти свою из гаража».


— Меня это устроит, — сказал Мик. — И я позабочусь об этом.


«Этот кусок дерьма? Если с ним хорошо обращаться, он умрет от шока». Он ударил по рулю. «Однако она хорошо ездит. И повреждение кузова — это плюс, насколько я понимаю. Вы можете припарковать ее на улице и знать, что она будет там, когда вы вернетесь за ней».


Мы проехали через Бронкс, часть города, которую я почти не знаю. В детстве я недолго жил там, наверху маленького обувного магазина, который мой отец открыл и закрыл, после чего мы переехали в Бруклин. Здание, где мы жили, исчезло, весь квартал снесен бульдозерами для пристройки к скоростной автомагистрали Кросс-Бронкс, а вместе с ней исчезли и мои воспоминания о районе.


Так что я не мог толком отследить, где мы находимся, и мог бы в равной степени заблудиться в более знакомой местности, мой слух все еще был несовершенным, а все мое внутреннее «я» оцепенело и затуманено. Там было немного разговоров, но я пропустил часть того, что было, настраиваясь и отключаясь.


Том сказал, что пойдет от дома Энди пешком, нет нужды провожать его до двери, а Энди сказал, что его достаточно легко довести до дома, что это совсем недалеко. Мик сказал, что близко или далеко мы подбросим Тома до его дома, ради всего святого.


Энди сказал: «Ты на том же месте, Том? Перри-авеню?» и Том кивнул. Мы ехали туда по незнакомым улицам, и Том вышел перед маленькой коробкой дома, обшитого асфальтовым сайдингом. Мик сказал, что свяжется с ним, и Том кивнул, подбежал к двери и вставил ключ в замок, а Энди развернул машину.


На красный свет он сказал: «Мик, ты уверен, что я не могу отвезти тебя обратно в город? Ты можешь оставить себе эту машину, а я доберусь до дома на метро».


«Не глупи».


«Или ты можешь забрать Кэдди. Или я возьму Кэдди, как скажешь».


— Езжай домой, Энди.


Энди жил на Бейнбридж-авеню, по другую сторону бульвара Мошолу от Тома. Он остановился перед своим домом и вышел из машины. Мик высунулся из окна и жестом подозвал его, а Энди обошел машину и прислонился к ней, положив руку на крышу. — Мои наилучшие пожелания твоей матери, — сказал Мик.


— Она сейчас будет спать, Мик.


«Клянусь Иисусом, я должен на это надеяться».


— Но я скажу ей, когда она проснется. Она все время спрашивает о тебе.


— О, она хорошая женщина, — сказал Мик. — Теперь ты будешь в порядке? Тебе не составит труда достать машину?


«Мой двоюродный брат Денни позволит мне взять его. Или кто-нибудь другой. Или я возьму его на улице».


— Будь осторожен, Энди.


«Всегда, Мик».


«Они гоняют нас, как крыс в клоаке, ублюдки. А кто они? Негры и китайцы».


— Больше похоже на вьетнамца, Мик. Или, может быть, на тайца.


«Они все для меня одно целое, — сказал он, — а я им что? В чем их ссора со мной? Или с бедным Берком, ради Иисуса, или с кем-нибудь из мальчиков?»


«Они просто хотели убить всех».


"Все. Даже клиенты. Старики пьют свои пинты. Приличные люди из района пьют последнюю банку перед сном. Ах, для некоторых из них это была последняя банка, верно".


Энди отступил назад, а Мик сам вышел из машины и огляделся, потом встряхнулся, как собака, отряхиваясь от воды. Он обошел машину и сел за руль, а я сама вышла и встала впереди рядом с ним. Энди стоял на тротуаре и смотрел, как мы уезжаем.


На обратном пути никто из нас ничего не сказал, и я, должно быть, потерял сознание. К тому времени, когда я снова зарегистрировался, мы уже были на Манхэттене, где-то в Челси. Я мог это сказать, потому что узнал кубино-китайский ресторан и внезапно вспомнил об их кофе, густом, темном и крепком, и вспомнил официанта, который принес его к столу, медлительного старика, который ходил так, словно его ноги беспокоили его в течение многих лет.


Забавно то, что ты помнишь, смешно то, что нет.


На Двадцать четвертой улице рядом с Шестой авеню, на окраине Цветочного квартала, Мик затормозил перед узким восьмиэтажным кирпичным зданием. Там была стальная подъемная дверь, такая же, как в EZ Storage, но более узкая, лишь немного шире автомобиля, с парой дверей без окон по обеим сторонам. У двери справа была колонна зуммеров сбоку, предполагая, что она вела в офисы или квартиры наверху. На двери слева было два ряда трафаретных надписей с черной серебряной окантовкой на красной двери. «МАКГИНЛИ КАЛДЕКОТТ», — провозгласил он. АРХИТЕКТУРНОЕ СПАСЕНИЕ.


Мик отпер и закатал металлическую дверь, открыв небольшой гараж на уровне улицы. Как только он отшвырнул пару коробок с дороги, места хватило только на то, чтобы припарковать полноразмерный автомобиль или небольшой фургон. Он махнул рукой, и я сел за руль и вывел «Шевроле» в открытое пространство.


Я вышел и присоединился к нему на тротуаре, и он опустил дверь и запер ее, затем отпер красную дверь с надписью на ней. Мы вошли внутрь, и он закрыл дверь, оставив нас в темноте, пока не нашел выключатель. Мы были у начала лестничного пролета, и он повел меня вниз по ним в подвал.


Мы очутились в огромной комнате с узкими проходами, пронизанными плотными рядами, заставленными бюро, столами, комодами и коробками, сложенными до уровня плеч. Как и было обещано, это была архитектурно-строительная фирма, и весь цокольный этаж представлял собой выставочный зал и склад в одном лице.


С тех пор, как это место купили голландцы, Манхэттен превратился в город, где они возводят здания только для того, чтобы снова их снести. Снос — это отдельная отрасль, близнец строительства, и, если его главная цель — пустырь, я смотрел на его побочные продукты. Ящики и коробки были переполнены всеми видами оборудования, которое можно было снять с конструкции, прежде чем вы нанесете ей удар. Там были коробки, набитые ничем, кроме дверных ручек, латунных, стеклянных и никелированных. Там были коробки с накладками, петлями, замками и вещами, которые я узнавал, но не знал названий, и были другие вещи, которые я вообще не мог опознать.


То здесь, то там стояли резные деревянные колонны, ища потолок, на который можно было бы опереться. Одна секция была забита декоративным камнем и цементом снаружи зданий — горгульи с высунутыми языками, настоящие и воображаемые животные, одни четко детализированные, другие такие же трудноразборчивые, как надписи на старых надгробиях, выветренных временем и кислотными дождями. .


Год или два назад мы с Элейн провели выходные в Вашингтоне, в ходе которых мы протаскались по музею Холокоста. Конечно, это было мучительно — так и должно быть, — но больше всего нас поразила комната, полная обуви. Одни туфли, бесконечная куча обуви. Ни один из нас не мог толком объяснить жуткое воздействие комнаты, но я понимаю, что наша реакция не была нетипичной.


Не могу сказать, что пластиковые ящики из-под молока, переполненные дверными ручками, вызывали подобную эмоциональную реакцию. У меня не сжималось нутро при мысли о том, что случилось со всеми дверями, к которым когда-то были приделаны эти ручки, или с давно исчезнувшими комнатами за этими дверями. Но каким-то образом бесконечное множество скобяных изделий, просеянных и отсортированных с тевтонской тщательностью, напомнило ту комнату, полную обуви.


«Где здания умирают», — сказал Мик.


«Как раз то, о чем я думал».


— Старое доброе дело. Кто бы мог подумать, что можно содрать со старой постройки, прежде чем ее снести? Водопровод, конечно, и котел снесешь, и все это на металлолом продашь, но есть люди, которые находят использовать для всей старой фурнитуры и украшений. Если бы вы восстанавливали, скажем, старый коричневый камень, вы бы хотели, чтобы все детали были подлинными. Вы бы пришли сюда и ушли домой с заменой кристаллов для люстры или лучшей люстрой целиком. дверные петли и мраморная полка для камина. Здесь есть все, чего бы вы ни захотели, а чего бы вы не захотели».


"Итак, я вижу."


«А знаете ли вы, что есть те, кто собирает украшения? У Калдекотта есть покупатель, страстно любящий горгулий. Он купил одну, слишком тяжелую, чтобы нести ее, и ваш человек доставил ее и осмотрел его коллекцию. Две маленькие комнатки на Кристофер-стрит. было все, что у него было, а полки повсюду забиты десятками чертовых горгулий всех размеров, и все они корчат ужасные лица, и одна уродливее другой. это когда ты коллекционер. Ты должен всегда получать больше того, что тебе нравится ».


— Тебе принадлежит это место, Мик?


«Меня это интересует. Можно сказать, что я молчаливый партнер». Он подобрал потускневшую латунную петлю, повертел ее в руке и вернул на место, где нашел. «Это хороший бизнес для человека. Вы продаете за наличные, и у вас нет записей о покупках, потому что вы не покупаете свои акции, вы их спасаете. полезный вид бизнеса в наши дни».


"Я думаю, что это так."


«И я полезный партнер для парней. У меня есть связи в сфере строительства и сноса, рабочей силы и управления, и это помогает в обеспечении прав на спасение здания. О, это работает хорошо для всех заинтересованных сторон. "


— И я не думаю, что твое имя фигурирует в документах.


- Ты знаешь, что я думаю по этому поводу. То, чем ты не владеешь, у тебя не отберут. У меня есть связка ключей, и возможность пользоваться офисом, когда захочу, и место, его не видно. Они держат свой фургон там, они используют этот отсек для погрузки и разгрузки, но Брайан МакГинли забирает фургон домой в конце дня. И это напоминает мне».


Он вытащил мобильник из кармана, потом передумал и положил его обратно. Мы прошли один проход к кабинету в задней части, где он сел за серый металлический стол, набрал номер и позвонил. У телефона был поворотный переключатель, и, возможно, он сам был утилизирован.


Он сказал: «Мистер Макгинли, пожалуйста… Я знаю, что это так, и я бы не звонил в этот час, но по необходимости… Боюсь, вам придется его разбудить. Просто скажите ему, что это большой парень».


Он прикрыл мундштук и закатил глаза. — Ах, Брайан, — сказал он. "Хороший человек. Вы знаете, я думаю, что вы с Калдекоттом закрыты на неделю. Никто не должен входить, пока вы не получите известие от меня... В этом идея. И мои извинения вашей жене за опоздание. Ты не помиришься с ней и не возьмешь ее на несколько дней в Пуэрто-Рико?… Ну, тогда Канкон, если ей так больше нравится… И ты позвонишь Кальдекотту?


Он повесил трубку. «Большой парень», — сказал он. «Это самонадеянность, вешать на себя этот ярлык. Так они называли Коллинза».


«И Де Валера это не понравилось».


"Этот ханжеский ублюдок, не так ли? Скажи мне кое-что. Где, черт возьми, Канкон?"


«Полуостров Юкатан».


«Это Мексика, не так ли? Миссис МакГинли вроде как там, ей это нравится больше, чем телефонные звонки посреди ночи. «Я не могу его разбудить, он спит». Ну, а если бы он не спал, то и будить бы его не надо было, глупая корова. Он вздохнул, откинувшись на спинку дубового стула. «Как, черт возьми, ты знаешь, что Деву это не понравилось? Ты никогда не ходил в кино».


«Элейн взяла его напрокат, — сказал я, — и мы смотрели его на видеомагнитофоне. Господи Иисусе».


"Какая?"


«Это было прошлой ночью, когда мы видели это. Это кажется невозможным. Это больше похоже на неделю».


"Это был полный день, не так ли?"


«Столько смерти», — сказал я.


— Те двое, которых мы похоронили на ферме, и вот что четыре ночи назад? Потом Питер Руни, но вы знаете о нем только из того, что я вам рассказывал. А потом ваш друг, буддист. В ту же минуту они превратили Грогана в склеп, убивая людей направо и налево. Берк был убит, знаете ли.


"Я не знал."


«Я искал его и нашел на половицах за барной стойкой, залитого стеклом от зеркала и со страшной дырой в груди. Мертвым на своем посту, как капитан, идущий ко дну вместе с кораблем. Я бы сказал, что это конец этого бара. В следующий раз, когда вы его увидите, он будет у кого-нибудь из корейцев, круглосуточно торгующих фруктами и овощами».


Он замолчал, и после долгой паузы я сказал: «Я знал ее, Мик».


"Я думал, ты сделал."


— Ты знаешь, кого я имел в виду?


"Конечно знаю. Сама же сидела рядом, что ты не хочешь слышать их разговор. У меня тогда было предчувствие".


"Вы?"


— Да. Знаете, переход к соседнему столику, вероятно, спас нам жизнь. Это отбросило нас в сторону и дало нам дополнительную долю времени, чтобы упасть на пол до того, как пули доберутся до нас. Он наклонил голову, посмотрел на что-то на стене. «Если только все не оговорено заранее, — сказал он, — и ты умрешь, когда придет твое время, а не раньше».


"Я думаю."


"Ах, это мужская доля, не так ли? Удивляться." Он открывал ящики стола, пока не нашел тот, в котором была бутылка Джеймсона. Он взломал печать и отпил из бутылки. Он сказал: «Так это была она?»


"Тот самый?"


"Ваша часть на стороне."


«Думаю, это такая же хорошая фраза, как и любая другая. Мы давно перестали видеться».


"Ты любил ее?"


"Нет."


"Ах."


— Но я заботился о ней.


— Это достаточно редко, — сказал он и сделал еще глоток. — Я никогда никого не любил. Кроме матери и братьев, но это другое дело, не так ли?


"Да."


«Из женщин я никого не любил и заботился о немногих».


— Я люблю Элейн, — сказал я. «Я не думаю, что когда-либо любил кого-то другого».


— Вы были женаты раньше.


"Давным давно."


"Ты любил ее?"


«Было время, когда я думал, что знаю».


"Ах. Как звали этого?"


«Лиза».


«Она была красивой женщиной».


Мой разум наполнился ее изображением, когда я видел ее в последний раз с разбитым черепом. Я моргнул и увидел ее в своей квартире, в джинсах и свитере, стоящую перед окном с видом на заходящее солнце. Это было лучше.


— Да, — сказал я. "Она была."


— Знаете, это было внезапно. Сомневаюсь, что она когда-либо знала, что ее поразило.


— Но она ушла.


"Это она," сказал он.


Старая кожаная сумка лежала на столе, и он ковырялся в ней. «Наличные из сейфа», — сказал он. "Некоторые бумаги. Все оружие, которое я мог захватить. Полиция может получить постановление суда и поджечь сейф, или они сделают это без решения суда. То, что они не могут использовать в качестве доказательства против меня, они засунут туда их карманы. Так что я не хотел оставлять их слишком много ".


"Нет."


— И все, что они оставили, было бы для меня бесполезным, так как я не мог бы вернуться за этим. Они опечатают это, как только закончат свои фотографии и измерения, все научные штучки, которыми они занимаются. знаю об этом больше, чем я».


«Распорядок на месте преступления изменился с тех пор, как я был», — сказал я. «Мне кажется, что в наши дни они снимают много видеопленки. И они становятся все более научными».


— Хотя какая тут наука? Один человек обстреливает комнату пулями, а другой швыряет бомбу. Интересно, не закончили ли еще выносить мертвых. Интересно, сколько было убитых и сколько умирающих?


«Мы услышим это в новостях».


— Слишком много, сколько бы их ни было. Целый ряд пьет свои пинты в баре, и поток пуль сбивает их с табуреток. Но только не Имонн Догерти. Ни единой царапины на нем. переживет нас всех?"


"Я полагаю, что вы сделали."


"Убийственный маленький ублюдок. Интересно, сколько ему лет. Боже, он был в летающей колонне Тома Бэрри. Ему должно быть девяносто, а может быть и девяносто пять. Долгая жизнь, когда на тебе вся эта кровь ваши руки. Или вы думаете, что кровь смоется после стольких лет?


"Я не знаю."


— Интересно, — сказал он и посмотрел на свои руки. «Ты видел стрелявшего. Вьетнамца, — подумал Энди. — Или тайца, или бог знает кого еще. Ты видел того, кто бросил бомбу?»


"Нет."


-- Он ушел, и я сам его почти не видел. Там было его большое лицо, нависшее над чужим плечом, а потом он бросил бомбу, и после этого я его больше никогда не видел. Мне кажется, он был очень бледный, вымытый... какой-то белый».


«И был партнером азиата».


«Против меня выстроилась вся грёбаная Организация Объединенных Наций», — сказал он. «Это не более чем удача, что они не пытались меня убить».


— Ты имеешь в виду, что все это было сделано только для того, чтобы привлечь твое внимание?


«О, они пришли, чтобы совершить убийство, и это было убийство. Но я бы сказал, что человек, который послал их, никогда не ожидал найти меня там, или вас тоже. Он послал тех двоих, чтобы разрушить это место и убить как можно больше людей». как могли». Он поднял оружие, взятое у мертвого азиата. «Если бы я не выстрелил в этого ублюдка, — сказал он, — он бы продолжал стрелять, пока не убил бы всех в комнате».


И если бы он не был быстр, как кошка, сбив меня с ног, едва вытащив пистолет…


«Большое луноподобное лицо, бледное как смерть. Это похоже на кого-то из ваших знакомых?»


«Полицейский сказал, что сегодня полнолуние».


«Тогда, может быть, это был он сам. Человек с Луны спустился, чтобы засвидетельствовать свое почтение. А как насчет тех двоих, что подстерегли тебя прошлой ночью?»


Я описал их так хорошо, как только мог, а он только покачал головой. Он сказал, что это может быть кто угодно. Кто угодно вообще.


«И стрелял в китайском ресторане черный человек. Это заставляет человека тосковать по старым временам, когда единственными людьми, о которых я должен был беспокоиться, были Eyetalians. Теперь это Радужная коалиция, в которой все человеческие расы объединяются против меня. Как вы думаете, что дальше? Кошки и собаки?


— Ты здесь в безопасности, Мик?


"Достаточно безопасно, пока я здесь. Я не хотел идти ни в одну из своих квартир. Есть люди, которые знают о них. Всего несколько человек, и это люди, которым я доверяю, но как Я знаю, кому можно доверять? Энди Бакли мне почти сын, но кто знает, что он сделает, если какой-нибудь ублюдок приставит ему к голове пистолет?


— Вот почему вы не позволили ему подбросить нас.


«Нет, мне нужна была под рукой машина, и машина менее заметная, чем «кадиллак». Но ему не нужно знать, где я. Он не может раскрыть то, что от него скрывали».


— Ты не мог бы пойти на ферму?


Он покачал головой. «О ферме слишком много знают. И она слишком далеко от всего». Он выпил. «Если бы я хотел быть вдали от всего этого, — сказал он, — я мог бы остаться с братьями».


Это озадачило меня на мгновение. Тогда я сказал: "О. Монастырь?"


«Конечно, фессалоникийцы. О чем вы думали?»


«Вы сказали братья, а мы говорили о том, что стрелок был черным, и о Радужной коалиции, и…»


"Ах, это богато," сказал он. «Нет, это братья на Статен-Айленде, а не на Ленокс-авеню». Он снова посмотрел на свои руки. «Я ужасный католик, — сказал он. "Старые годы с моей последней исповеди, и душа, хорошо очерненная грехами. Но я мог бы пойти туда, к братьям, и они примут меня и не будут задавать мне вопросов. Кто бы он ни был, он никогда не подумает охотиться на меня. Он не пошлет ни своих черно-коричневых стрелков, ни своих бледно-белых бомбометчиков.


— Может быть, это неплохая идея, Мик.


«Это вообще не идея, — сказал он, — потому что я не могу этого сделать».


«Почему бы и нет? Предположим, вы просто уходите от всего этого».


Он покачал головой. «Нет ничего, от чего можно было бы уйти. Я не знаю, кто он и чего он хочет, человек, который привел все это в движение, но это не может быть что-то, что у меня есть. Я криминальный авторитет с большой территорией? Я ничего подобного. У меня есть несколько объектов собственности, у меня есть некоторые деловые интересы, но это не то, чего он хочет. Разве вы не понимаете? Это личное с ним. Он хочет меня уничтожить. Откупорил бутылку, сделал глоток. «И все, что я могу сделать, — сказал он, — это попытаться достать его первым».


«Прежде чем он тебя поймает».


«Есть ли другой путь? Вы полицейский».


"Много лет назад."


"Но вы все еще можете думать как один. Дайте мне совет полицейского. Мне пойти под присягой написать жалобу? На лицо или лица неизвестные?"


"Нет."


"Или просить защиты у полиции? Они не смогли бы защитить меня, даже если бы захотели, да и зачем им это? Разве я всю жизнь не жил по ту сторону закона? А теперь убей или будь убитым, и как я могу поднимать белый флаг и просить их изменить правила?»


Дверь в левом заднем углу подвала открывалась на лестничный пролет, ведущий к вентиляционной шахте. Мик отпер дверь и снова спросил меня, не хочу ли я поспать несколько часов, прежде чем идти домой. Я мог бы занять кушетку, сказал он. Он пил, просто сидел в кресле и потягивал виски, пока не засыпал.


Я сказал ему, что не хочу, чтобы Элейн проснулась до того, как я вернусь домой. Она включит новости и узнает, что случилось у Грогана.


«Это будет главная история для всех», — сказал он. «Я бы включил радио, чтобы узнать количество погибших, но скоро я это узнаю». Он схватил меня за плечо. "Иди домой. И смотри в оба, хорошо?"


"Я буду."


— И собери свои чемоданы и отправляйся в Ирландию, или Италию, или куда ей захочется. Просто чтобы ты убрался отсюда к черту. Ты сделаешь это?


"Я дам Вам знать."


«Это то, что я хочу услышать от вас, что вы в аэропорту ждете своего рейса на посадку».


«Как я буду вам звонить? Какой здесь номер телефона?»


— Подожди, — сказал он, что-то нацарапал на клочке бумаги, выпрямился и протянул мне. «Сотовый телефон. Я никогда не даю номер, потому что не хочу, чтобы в моем кармане звонил чертов телефон. Я не знаю, сколько времени я проведу здесь, и я все равно не хочу отвечать на телефонные звонки в магазине, потому что люди звонят, чтобы узнать о дверных ручках и петлях для ремней. Позвоните мне из аэропорта, а? Вы делаете это?"


Он не стал ждать ответа, просто похлопал меня по спине и вытолкнул за дверь. Я поднялся по темной лестнице и услышал, как закрылась дверь, как повернулся замок.


— Он спас мне жизнь, — сказал я. "Без вопросов. Один парень обстреливал комнату пулями, пытаясь убить всех импульсом. За двумя столиками была парочка, устроившая низковольтную любовную ссору. Убили их обоих. То же самое случилось бы и с меня, если бы я остался в своем кресле».


— Но только не в том случае, если бы ты остался в постели.


— Я был бы в порядке, — сказал я. «До следующего раза, когда я выйду за дверь».


Когда я вернулся домой, она спала, но не глубоко. Звука моего ключа в замке было достаточно, чтобы разбудить ее. Она встала, протирая заспанные глаза, надела халат и последовала за мной на кухню. Для разнообразия я приготовил кофе и, пока он капал, рассказал ей обо всем, что произошло.


Она сказала: «Бомбы и пули. Я бы сказала, что это звучит как «Крестный отец, часть четвертая», но на самом деле это не так. Это звучит как война».


«Вот каково это».


«Добро пожаловать в Сараево. Или в Ист-Виллидж нет бара под названием «Центр Бейрута»?»


«На Второй авеню, если он еще работает».


«Два человека идут выпить пива, чтобы поговорить о своих отношениях, и следующее, что вы знаете, это то, что они носят бирки на пальцах ног. Попали под перекрестный огонь. Был ли перекрестный огонь?»


– Не от меня. Мик разрядил в него пистолет. Это он выстрелил в стрелка. иначе с нашей стороны не было выстрелов».


«Наша сторона». Она отхлебнула кофе и скривилась. Это было слишком сильно. Когда я варю кофе, он всегда получается слишком крепким.


Она сказала: «Знаешь, он спасал свою жизнь».


«Он накрыл меня своим телом. Плюхнулся на меня сверху, намеренно прикрыл меня».


«Но это, должно быть, было рефлекторно, тебе не кажется? Что-то случилось, и он просто отреагировал».


"Так?"


«Значит, он не думал сознательно, что Мэтт в опасности, и я должен сбить его с ног и защитить от пуль. Он просто сделал это».


«Получил бы этот поступок более высокий балл в списках дворянства, если бы он сначала все обдумал? Если бы он перестал думать, мы оба были бы мертвы».


— Ты прав, — сказала она. «Ты видишь, что я делаю, не так ли? Я пытаюсь свести к минимуму то, что он сделал, чтобы ты не чувствовал себя обязанным ему. Тебя дважды чуть не убили за одну ночь. Я хочу, чтобы ты вышел из игры до того, как твоя удача иссякла».


«Я не думаю, что смогу это сделать».


"Почему бы и нет? Как то, что случилось, что-то меняет? Если Мик спас тебе жизнь, то потому, что он хочет, чтобы ты жила, а не потому, что ты можешь стоять плечом к плечу с ним на поле боя. Разве он не сказал тебе отвезти меня в Ирландию?" ?"


"Это то, что он сказал."


«Я никогда не был там. И у меня такое чувство, что мы не поедем».


"Не прямо сейчас."


— Хочешь сказать мне, почему?


«Потому что это действительно война, — сказал я, — и никто не позволит мне быть Швейцарией. О чем мы говорили раньше? Мое имя написано на шали. страна."


— Итак? Ваш паспорт в порядке.


Я покачал головой. «Я не могу сидеть на каменном заборе в графстве Керри, надеясь, что моя проблема решится сама собой».


— Значит, ты будешь участвовать.


«Это должно быть лучше, чем сидеть с большим пальцем в заднице и ждать, пока что-то произойдет».


— Кроме того, этот человек спас тебе жизнь.


«Это фактор».


«И мужчина должен делать то, что должен делать мужчина. Это тоже учитывается?»


«Возможно, это часть уравнения», — признал я. «Я могу думать, что большая часть этих парней — ерунда, но это не делает меня невосприимчивым к ней. И это не все дерьмо. Если я собираюсь жить в этом городе, я не могу позволить, чтобы люди пугали меня. .И я должен жить в этом городе."


«Почему? Мы могли бы жить где угодно».


— Могли бы, но не живем. Мы здесь живем.


— Я знаю, — сказала она. "Это дом." Она снова попробовала кофе, затем сдалась и отнесла чашку к раковине. "Это позор," сказала она. «Не знаю, как сидеть на каменных заборах, но было бы весело съездить в Ирландию».


— Ты все еще можешь идти.


— Когда? О, ты имеешь в виду сейчас? Нет, спасибо.


«Или Париж, или куда угодно».


«Где я буду в безопасности».


"Вот так."


— Так что тебе не придется беспокоиться обо мне.


"Так?"


— Так что забудь об этом. Если я буду сидеть и ждать, когда зазвонит телефон, я лучше останусь там, где есть местный звонок. Не пытайся меня уговорить, ладно? Потому что это не сработает. Я, может, и не Телец, но такой же упрямый, как и ты. Если ты не пойдешь, то и я не пойду».


"Это ваш выбор. Вы закроете магазин?"


«Это я сделаю. Я даже повешу табличку, что я уезжаю в поездку за покупками до первого октября. Это будет закончено и покончено с этим к концу месяца?»


"Так или иначе."


— Я бы хотел, чтобы ты так не выразился.


Я сказал: «Эта пара, которую я упомянул? У Грогана?»


«Ссора любовников низкого уровня? Что насчет них?»


«Она та, кого мы знали».


"Ой?"


«Лиза Хольцманн».


Две женщины познакомились на уроке истории искусств в Хантере. Так я познакомился с ее мужем, и так она позвонила мне после того, как его убили.


— Боже мой, — сказала она. — И ее убили?


"Мгновенно, судя по всему."


«Эта бедная девочка. Что за жизнь и что за смерть. Где же мы ее видели?»


«Армстронга, и это было некоторое время назад».


«И мы не удосужились поздороваться. Кто знал, что мы больше никогда ее не увидим?» Она нахмурилась. «Что она делала у Грогана? Я знаю, что она делала, но вы бы не подумали, что это ее место, не так ли?»


«Насколько я знаю, она пошла туда впервые. Нет, это неправда, потому что они были там прошлой ночью».


— Позапрошлой ночью?


«Нет, в ту ночь, когда все началось. Это должна была быть среда. До того, как мы поехали на склад в Джерси. Она была там с тем же парнем, и, возможно, это был тот же самый стол. тоже его место».


"Кто был он?"


— Его звали Флориан.


— Флориан? Имя или фамилия?


«Во-первых, я полагаю. «Мэтт, это Флориан. Флориан, это Мэтт».


— Острый диалог. Флориан. У него были длинные волосы и он играл на цыганской скрипке?


«У него было обручальное кольцо».


«Он сделал, а она нет».


"Верно."


«Значит, он был женат, а она нет, и, может быть, поэтому они были в низкопробной пьянке, а не в каком-то более благородном заведении». Она положила свою руку на мою. «Сначала Джим, а потом Лиза. Это была крутая ночь для тебя, не так ли?»


«У Грогана тоже было убито много других».


— Вы упомянули бармена, Берк?


«И людей, которых я знал в лицо, и других, которых я не знал вообще. Столько смертей».


«Я сам от этого не в себе, а меня там даже не было. Ты был там оба раза».


«Это не кажется реальным».


"Конечно, нет. Это слишком сложно для восприятия. И вы, должно быть, вымотались. Вы хоть немного поспали перед тем, как выйти на улицу, чтобы в вас стреляли?"


«Я вышел не поэтому. И нет, я даже не мог закрыть глаза».


— Держу пари, теперь ты сможешь.


— Думаю, ты прав, — сказал я и поднялся на ноги. «Знаете, раньше я иногда мог пропустить ночной сон и просто продолжать движение. Конечно, тогда у меня был двигатель, который сжигал спирт в качестве топлива».


— Твой двигатель тогда тоже не проехал столько миль.


— Думаешь, это как-то связано?


«Конечно, нет», — сказала она. «Ты не сбился ни на шаг. Поспи немного, слаггер. Сейчас же».


Я сразу заснул, и я не думаю, что даже изменил положение, пока мои глаза не открылись чуть позже полудня. Я не просыпался так резко уже много лет. Это не было похоже на пробуждение, это было похоже на выход из затемнения.


Когда я принял душ и побрился, Элейн встретила меня с чашкой кофе и сказала, что телефон звонил все утро. «Я позволила машине забрать», — сказала она. «Много людей, которые хотели узнать о Джиме или хотели рассказать о Джиме вам. И другие люди тоже. Имена, которые я не узнал, а некоторые я узнал. ночь."


— Джордж Уистер?


Он звонил дважды. Во второй раз я подумал, что он меня видит. «Пожалуйста, возьмите трубку, если вы это слушаете». Очень суровый, очень родитель-ребенок, и как раз то, что гарантированно вызовет у меня сильную реакцию «иди нахуй». Излишне говорить, что я не подхватил».


"Какой сюрприз."


«Я даже не взял трубку, когда это было для меня. Это была Моника, и я не был в настроении слушать о ее последнем женатом бойфренде. Однако один раз я взял трубку, когда позвонил Ти Джей. Он видел новости и хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Я сказал ему, что все в порядке, и еще я сказал ему не открывать сегодня. На самом деле, я заставил его повесить табличку на окно.


«Мы закрыты на месяц, так что мы можем купить новые акции, Джок».


«Я также позвонил Беверли Фабер. Вы можете себе представить, как сильно я хотел сделать этот звонок, но я решил, что должен был это сделать. часов, отвечая на вопросы. Впечатление, которое они оставили у нее, или, может быть, то, которое она хотела оставить, состоит в том, что убийство Джима было случаем ошибочной идентификации».


"Ну, это было."


«Прямо сейчас она, кажется, видит в этом работу случайной судьбы. Вы помните, когда та актриса что-то уронила из окна? Я думаю, это был цветочный горшок».


«Боже, это было много лет назад. Я был копом, когда это случилось. На самом деле я все еще был в Бруклине, я не перевелся в Шестой. Вот как давно это было».


«Цветочный горшок упал где-то с шестнадцатого этажа и убил парня, возвращавшегося домой с ужина. Разве не так?»


"Как-то так. Вопрос тогда был в том, как цветочный горшок вылетел в окно. Не то чтобы она целилась в бедолагу, а действительно ли он упал случайно или она подняла его и бросила в кого-то? "


— И он пригнулся, и оно вылетело в окно?


«Может быть. Что бы это ни было, это было чертовски давно».


«Ну, Беверли помнит это так, как будто это было вчера. Ее Джим был похож на парня, которого ударили цветочным горшком, просто занимался своим делом, пока большой палец Бога не опустился и не раздавил его, как жука». Она поморщилась. «Знаете, — сказала она, — мне никогда не нравилась Беверли. Но я определенно сочувствовала ей, и мне очень хотелось, чтобы она нравилась во время телефонного звонка».


"Я знаю, что Вы имеете ввиду."


«Она не та женщина, которую легко полюбить. Я думаю, это ее голос, она звучит так, будто скулит, даже когда на самом деле нет. Слушай, ты голоден?»


"Изголодавшийся."


«Ну, слава богу, потому что я боялся, что мне придется связать тебя и насильно кормить. Иди послушай свои сообщения, пока я тебе что-нибудь исправлю».


Я просмотрел сообщения и записал имена и номера, хотя мне не очень хотелось отвечать на звонки, особенно на звонки от копов. Второе сообщение Вистер было таким, каким его описала Элейн, и вызвало у меня почти такой же отклик, как и у нее. Звонок Джо Дуркина, раздавшийся всего за полчаса до того, как я открыл глаза, прозвучал одновременно настойчиво и раздраженно, и у меня не было желания дозвониться до него.


Я удалил сообщения — вы не можете их стереть, они цифровые, так что стирать с ленты не нужно. Я пошла на кухню и съела все, что Элейн поставила передо мной, а когда снова зазвонил телефон, я позволила машине проверить его. Звонивший повесил трубку, не оставив сообщения.


«Таких было много», — сказала она. "Подтягивания."


«Всегда есть. В большинстве случаев это телемаркетеры».


«Боже, ты помнишь мою короткую карьеру телемаркетолога? Какой же я была неудачницей».


«Это был не телемаркетинг».


«Конечно, было».


— Это был секс по телефону, — сказал я.


«Ну, это одно и то же. В любом случае ты дрочишь людям по телефону. Боже, это было смешно, не так ли?»


— Ты так не думал тогда.


«Я думал, что это то, что я мог бы сделать, но оказалось, что это не так. Это было примерно в то время, когда я встретил Лизу».


"Верно."


«До того, как мы с тобой стали жить вместе, и до того, как я открыла магазин. Я перестала видеть клиентов и не могла понять, что делать с остальной частью моей жизни».


"Я помню."


"Мэтт?"


"Какая?"


"О ничего."


Я вымыла тарелку в раковине, поставила сушиться на решетку.


Она сказала: «Вы должны позвонить TJ».


"Через некоторое время."


— А вы хотели посмотреть новости по телевидению? В «Нью-Йорк Уан» было много съемок с места преступления.


«Это сохранится».


Некоторое время она молчала, собираясь с мыслями. Затем она сказала: «Вы с Лизой были близки, не так ли?»


"Закрывать?"


— Слушай, сделай мне одолжение, ладно? Скажи мне заткнуться и заниматься своими делами.


— Я не собираюсь тебе этого говорить.


"Я хочу, чтобы ты."


"Задавай вопрос."


«Это была та, с которой ты спал? Боже, я не могу поверить, что сказал это».


«Ответ — да».


«Я знаю, что ответ положительный. Это давно закончилось, не так ли?»


— Довольно давно. Я не видел ее с тех пор, как мы вдвоем увидели ее у Армстронга.


«Я так и думал. Я знал, что ты с кем-то встречаешься. Вот что я имел в виду, когда сказал…»


"Я знаю."


«Этот брак не должен был ничего изменить. И я имел это в виду. Ты думал, что я был благороден? Потому что я не был».


— Я подумал, что ты это имел в виду.


«И я это сделал, и я ни на минуту не был благороден. Я был реалистом. Мужчины и женщины разные, и одно из различий в сексе. но мне все равно. Это правда. И я должен знать, верно?


"Верно."


«Мужчины бездельничают, и в течение многих лет я очень хорошо зарабатывала на жизнь тем, с кем они трахались. И большинство из них были женаты, и это не имело никакого отношения к их бракам. Они дурачились по множеству причин, но все они сводились к одной причине: мужчины такие».


Она взяла меня за руку, покрутила мое обручальное кольцо.


Она сказала: «Я думаю, что это, вероятно, биологическое. Другие животные ведут себя так же, и не говорите мне, что они все невротики или реагируют на давление сверстников. Так почему я должна ожидать, что вы будете другим, или почему я должна вообще Ты хочешь быть другим? Единственное, о чем нужно беспокоиться, это если ты найдешь кого-то другого, кто тебе понравится больше, чем я, а я не думал, что это произойдет».


«Никогда не будет».


— Я так и решил, потому что знаю, что у нас есть. Ты влюбился в нее?


"Нет."


«Это никогда не было угрозой, не так ли? Для нас».


«Ни на минуту».


"Посмотри на меня," сказала она. «У меня слезы на глазах. Ты можешь в это поверить?»


"Я могу в это поверить"


«Жена плачет из-за смерти любовницы. Ты думаешь, это были бы слезы радости, не так ли?»


«Не от тебя».


— А «госпожа» — неподходящее слово для нее. Вам придется платить ей за квартиру и видеться с ней каждый день с пяти до семи. Разве не так французы устраивают такие дела?


«Вы спрашиваете не того человека».


"Cinq а sept, так они это называют. Как мы назовем ее? Как насчет Назначенной Подружки?"


"Это неплохо."


"Мне просто так грустно. О, да, обними меня. Так лучше. Ты знаешь, что я чувствую, детка? Как будто мы потеряли члена семьи. Разве это не смешно? Разве это не безумие?"


* * *


Один из первых звонков, на которые я ответил, был от Рэя Грулиова. «Мне нужны ваши профессиональные услуги, — сказал он, — и для разнообразия у меня есть клиент с довольно глубокими карманами, а это значит, что вы можете выставлять счета по полной почасовой ставке».


— Не думаю, что он сможет подождать пару недель.


«Я бы даже не стал ждать пару дней с этим. Только не говори мне, что все занято».


«Это то, что я только что сказал другому представителю вашей профессии. Я буду с вами немного откровеннее».


«В свете наших теплых личных и профессиональных отношений».


— В том-то и дело. У меня есть кое-какие личные дела, Рэй, и я пока не могу даже думать о работе.


"Личное дело."


"Верно."


«Некоторые назвали бы это оксюмороном, не так ли? Если это личное, как это может быть бизнесом?»


"Как на самом деле?"


"Подождите минутку. Это не имеет ничего общего с тем, что произошло прошлой ночью в вашей части города, не так ли?"


"Как что?"


«Видите заголовок в «Пост»? «Бойня на Десятой авеню», — так они это назвали с оригинальностью, которой они славятся».


— Я еще не видел газет.


— Или телевизор?


"Нет."


— Значит, ты не понимаешь, о чем я говорю?


— Я этого не говорил.


— Понятно, — сказал он. "Очень интересно."


Я помолчал. Затем я сказал: «Думаю, мне нужна юридическая консультация».


«Ну, молодой человек, сегодня ваш счастливый день. Я просто адвокат».


— Я был там прошлой ночью.


— Мы говорим о Десятой авеню?


"Да."


— И вы были там, когда экскременты попали в систему вентиляции?


"Да."


— Господи Иисусе. Ты знаешь число погибших? Последнее, что я слышал, — двенадцать убитых и семеро раненых, и по крайней мере один из раненых кружит в канализации. В одном из утренних выпусков новостей был кадр бара изнутри, это было очень похоже на Роттердам после того, как Люфтваффе нанесло вызов».


«Это выглядело довольно плохо, когда я видел это в последний раз».


— Но ты в порядке?


— Я в порядке, — сказал я.


— И ты выбрался до того, как появились копы.


— Да, — сказал я. «Ранее вечером я ужинал с другом в китайском ресторане».


«А в Пекине, как я понимаю, любимое место всех — Макдональдс. Поди-ка сюда, а?»


«Я думаю, это не попало в новости».


«Ты догадываешься, что не сделало… Это ресторан в том же районе, что и другое место?»


— Более или менее. Восьмая авеню.


«Это попало в новости, да, наверное, потому, что это было в том же районе. Одинокий стрелок стреляет в одинокую закусочную безо всякой причины. У него по соседству была копировальная мастерская, если я правильно помню».


— Ну, типография.


"Достаточно близко. Так?"


«Вы встречались с парнем».


"Я встретился с ним?"


«Вы слышали, как он прошел квалификацию шесть месяцев назад в Сент-Люке», — сказал я. «Ему было семнадцать лет. Джим Ф.»


"Твой спонсор."


"Верно."


«Это парень, с которым вы ужинаете каждое воскресенье. Говорят, что он обедал в одиночестве, но я думаю, что это не так».


«Он был один, когда это произошло. Я мыл руки. Рэй, эти две вещи связаны, и я — связующее звено. сцену. Они оставляли сообщения на моем компьютере, и я не хочу с ними разговаривать».


— Так что не разговаривай с ними. Ты не обязан этого делать.


«Я лицензированный частный сыщик».


«О, это важно. Это в некотором смысле обязывает вас, не так ли? С другой стороны, если вы работаете на адвоката, вы в определенной степени защищены привилегией адвоката и клиента».


— Ты хочешь нанять меня?


«Нет, на этот раз я буду твоим адвокатом. Твоего друга по-прежнему представляет находчивый Марк Розенштейн?»


"Я так считаю."


«Пусть он позвонит Марку, — сказал он, — и скажет Марку, чтобы он нанял вас для расследования различных дел, связанных с предстоящим судебным разбирательством. Вы можете все это вспомнить?»


«Я записываю это. Единственное, с моим парнем может быть трудно связаться».


— Я позвоню Марку. Не то чтобы он что-то делал. А пока ты можешь почитать газеты и посмотреть телевизор.


— Я полагаю, мне придется.


«New York One рассказал о вашем друге во время стендапа перед тем, что осталось от его офиса. Они заставили его звучать как Аль Капоне из Деймона Раньона. Кровожадный, но в чем-то привлекательный».


«Это достаточно справедливо».


«Тот великолепный театральный спектакль с шаром для боулинга. Это действительно было?»


— Меня там не было, — сказал я. «И вы никогда не получите от него прямого ответа по этому вопросу».


«Если этого не произошло, — сказал он, — то, черт возьми, должно было случиться. Помни, ничего им не говори. И позвони мне, если я тебе понадоблюсь».


Я позвонил Т.Дж., он забрал бумаги и принес их. Мы сидели перед телевизором, и он переключал каналы, пока я смотрел, что говорят таблоиды. Они оба поместили его на первую полосу — «Новости» просто замазали его до чертиков, — но он сломался слишком поздно, чтобы получить полное описание внутри, и, должно быть, вообще пропустил ранние выпуски. Обозреватели и публицисты будут об этом завтра утром, но сейчас были только голые факты. Число погибших варьировалось, в Post было на одного погибшего больше, чем в News, а имена не разглашались до уведомления родственников.


У тележурналистов не было более серьезных новостей, если не считать более свежих данных о жертвах. Но у них были имена и фотографии некоторых погибших. Некоторые фотографии показались мне знакомыми, но в остальном ни одна из них не была сделана людьми, которых я знал. Они, видимо, еще не опознали Лизу или ее подругу или не успели оповестить членов семьи.


Внутренние кадры Грогана были такими, как описано, и как я помнил место, когда Мик вытаскивал меня оттуда. Внешний вид был таким, как и следовало ожидать: один репортер за другим выступали перед милым старым салуном, окна которого теперь были заклеены листами фанеры, а тротуар впереди все еще усыпан мусором и битым стеклом.


Преимущество телевидения было в боковых панелях и справочных материалах, в интервью с выжившими и местными жителями, в профилях Майкла «Мясника» Баллоу, легендарного неофициального владельца Грогана и наследника давней традиции свирепых барменов Адской Кухни. Они рассказывали старые истории, одни правдивее других, и, конечно же, не обошлось без рассказа о шаре для боулинга.


"Это случилось?" ТиДжей хотел знать.


Согласно всем версиям этой истории, у Мика Баллоу были серьезные разногласия с другим соседским персонажем по имени Пэдди Фаррелли, который однажды исчез, и его больше никто не видел. На следующий день после того, как Фаррелли видели в последний раз, Мик якобы обошел соседние пивные заводы (включая, без сомнения, Грогана, который еще не попал в его руки), неся сумку, в которой боулер носит свой шар.


Что он делал в разных салунах, кроме стакана виски, зависело от того, какую версию истории вы слышали. В некоторых случаях он просто демонстративно ставил сумку на стойку бара, затем спрашивал об отсутствующем Фаррелли и пил за его здоровье «где бы ни был милый мальчик».


В других исполнениях он открывал сумку, предлагая заглянуть внутрь тем, кто этого хотел. А в одной чрезмерной версии он ходил от двери к двери, из салуна в салун, каждый раз выдергивая за волосы отрубленную голову Пэдди Фаррелли и показывая ее всем вокруг. "Разве он не выглядит величественно?" он сказал. "Когда он когда-либо выглядел так хорошо?" А потом он предложил людям угостить старого Пэдди выпивкой.


«Я не знаю, что случилось», — сказал я TJ. «Я был в Бруклине, все еще в форме, и я никогда не слышал ни о Пэдди Фаррелли, ни о Мике. Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что он ходил по кругу и у него была сумка для боулинга. , но я не верю, что он открыл ее. Он мог бы открыть, если бы был достаточно пьян и дик, но я не думаю, что он открыл.


"А если бы он был? Куда я иду, что, как вы думаете, было в сумке?"


— У него могла быть голова там, — сказал я. «Я ни на минуту не сомневаюсь, что он убил Фаррелли. Я понимаю, что они действительно ненавидели друг друга, и если бы у него был шанс, он, вероятно, убил бы его тесаком, и при этом надел отцовский фартук. расчленил тело для утилизации, и для этого пришлось бы отрезать голову, так что да, у него вполне могла быть голова в мешке».


— Так и не нашли тело, не так ли?


"Нет."


— Или голова, я думаю.


«Или голову».


Он обдумал это. — Ты когда-нибудь играл в боулинг?


— Боулинг? Не столько лет, сколько лет. Когда я жил в Сайоссете, в графстве Саффолк существовала лига полицейских. Несколько месяцев я был в команде.


"Да? У тебя есть одна из тех рубашек, твое имя на кармане?"


«Я не помню».


«Я не помню». Это значит, что ты это сделал, Сид, и ты не хочешь в этом признаться.


«Нет, значит, я не помню. Мы заказали рубашки для всех, но мне пришлось уйти из команды, когда я получил золотой щит и у меня изменились часы работы».


— И после этого ты больше не играл в боулинг?


«Однажды, насколько я помню. Я уволился из полиции и жил в отеле, а мой друг по имени Скип Дево всегда все организовывал». Я повернулся к Элейн. — Вы когда-нибудь встречались со Скипом?


— Нет, но вы говорили о нем.


«Он был владельцем забегаловки на Девятой и чертовски крутым парнем. У него была пчела в шляпе, и следующее, что вы знали, это то, что мы все отправимся в Бельмонт на скачки или на остров Рэндалла. для джазового концерта под открытым небом Раньше был боулинг на западной стороне Восьмой улицы, в двух или трех дверях от Пятьдесят седьмой, и он вбил себе в голову, что мы должны играть в боулинг, и следующее, что вы знаете, дюжина пьяных нагрянула на место».


"И вы только что пошел один раз?"


«Только один раз. Но мы говорили об этом в течение нескольких недель после этого».


— Что с ним стало?


«Скип? Он умер через пару лет. Острый панкреатит, но тогда они так и не приложили свидетельство о смерти, что покойный умер от разбитого сердца. Эта история слишком длинная, чтобы рассказывать ее прямо сейчас. Кроме того, Элейн уже слышала ее».


«И боулинг исчез».


«Давно ушел вместе со зданием, в котором он находился».


«Я играл в боулинг однажды, — сказал он. «Чувствовал себя дураком. Казалось, так просто, а потом я не смог».


"Вы получите повесить его."


«Я вижу, как ты это делаешь, а потом ты просто пытаешься делать одно и то же снова и снова. Я иногда вижу их по телевизору, и эти чуваки действительно хороши в этом, и я все жду их. чтобы заснуть посреди игры. Как мы затронули эту тему?»


— Ты поднял это.


"Мешок. Они так и не нашли голову, мне интересно, нашли ли они когда-нибудь сумку. Неважно, нашли они или нет. Суть в том, что у тебя хороший друг".


— Вы встречались с ним.


"Ага."


— Он тот, кто он есть, — сказал я. «Он может быть очень очаровательным, но он пожизненный преступник, и у него много крови на руках».


«Раз я встречал его, — сказал он, — когда я был с тобой, и мы упали на то его место, которое было разгромлено».


«У Грогана».


«Не видел там много чернокожих».


"Нет."


«Там не работать, там не пить».


"Нет."


«Чувак был вежлив со мной и всем остальным, но все время, пока я был там, я действительно осознавал, какого я цвета».


— Я вижу, как ты будешь, — сказал я. «Мик — ирландский ребенок из плохого района, и это были люди, которые вешали чернокожих на фонарных столбах во время призывных беспорядков во время Гражданской войны. Он вряд ли будет украшать окна ко Дню Мартина Лютера Кинга».


«Наверное, часто использует слово на букву N».


"Он делает."


«Негр, негр, негр, — сказал он.


«Звучит глупо, когда ты повторяешь это снова и снова».


— Почти любое слово. Что скажешь, он такой, какой есть. Мы все такие.


"Но вы могли бы не хотите работать на него."


— Не в его баре, Ламар. Но тогда не похоже, что он скоро откроется. Но ты не это имеешь в виду.


"Нет."


«Мы работали на него пару дней назад, не так ли? Сейчас он гораздо больший расист, чем тогда?»


"Возможно нет."


«Так с чего бы мне вдруг не захотеть работать на этого человека?»


«Потому что это опасно и незаконно», — сказала Элейн. «У вас могут быть серьезные проблемы с полицией, и вас могут даже убить».


Он ухмыльнулся. «Ну, все это круто, — сказал он, — но я просто знаю, что есть и обратная сторона».


— Ты думаешь, это смешно, не так ли?


— Как и ты, иначе ты бы не пыталась так удержаться от смеха. Мне он сказал: «Что именно мы собираемся делать? Берем оружие и направляемся в OK Corral?»


Я покачал головой. — Не думаю, что кто-то из нас создан для этого, — сказал я. «Вероятно, придет время для этого, и это будет делать кто-то другой. Однако сейчас никто не знает, где находится OK Corral или кто там скрывается».


«Это были Клэнтоны, насколько я помню».


«На этот раз у Клэнтонов нет ни имен, ни лиц. Что требуется, так это немного детективной работы».


"И мы детективы," сказал он. Он почесал голову. «Мы не продвинулись слишком далеко с EZ Storage. Фактически, мы зашли так далеко, как могли, и подписали дело».


«Сейчас у нас не намного больше, чем тогда, но есть кое-что».


«Чувак, который застрелил твоего друга».


«Это один. Сейчас главное, что мы знаем о нем, это то, что он черный».


«Сужает его».


«На самом деле это так, потому что мы также знаем, что он профессионал. И он облажался, он застрелил не того человека».


«Слухи могут разойтись».


— Возможно, — согласился я. «Во-вторых, стрелок у Грогана».


"Азиатский чувак".


«Юго-Восточная Азия, судя по его внешности».


«Правильно, вы видели этого человека. Я думал, что его лицо не показывали по телевизору, но вы должны были видеть его вблизи».


«Ближе, чем мне бы хотелось. Они не обнародовали его имя или что-то о нем, но это не значит, что они этого не знают».


«Узнай его имя, проследи его, узнай, с кем он тусовался».


«Это идея. Наше третье открытие — это два парня, которые напали на меня в нескольких кварталах отсюда».


«Столали по тебе, пока ты не пошел и не поколотил их».


— Я хорошенько рассмотрел одного из них, — сказал я. «Я бы снова узнал его».


— Вы полагаете, что он живет в Нью-Йорке?


"Он был бы в значительной степени должен. Почему?"


«Потому что так мы и поступим, Хьюитт. Просто езжай, смотри на людей и выбирай его из восьми миллионов лиц, которые мы видим».


«Ну, это один из способов».


"Но вы можете думать о другом."


— Могу, — сказал я. «Беда в том, что это не намного лучше, чем твой способ».


«Ну, мы гибкие», сказал он. «Мы попробуем ваш способ, а если он не сработает, попробуем мой».


«Джордж Уистер неплохой парень, — сказал Джо Даркин. «Хороший полицейский и умный малый. Он не знает, что с тобой делать. Ты хочешь что-то знать? Я не уверен, что сам знаю, что с тобой делать».


"Что ты имеешь в виду?"


— Вчера вечером вы ужинали со своим другом. Вы подошли к конторе, и его застрелили. И вы не могли придумать ни малейшей причины, по которой кто-то захотел бы убить старого доброго Джима.


«Я все еще не могу».


"Чушь", - сказал он. — Та самая куртка, в которой ты был прошлой ночью?


"Так?"


«То же самое, что и твой друг. Не дразни меня, хорошо? Ты был предполагаемой жертвой. Единственная причина, по которой ты сейчас здесь, это то, что ты выбрал правильное время, чтобы отлить».


Мы были в греческой кофейне на Восьмой улице, всего в квартале от Lucky Panda. Я бы предпочел другое место для встреч, но я уже отверг его первое предложение, командную комнату в Северном Мидтауне, и ему не понравилась моя идея вообще убраться из района и встретиться где-нибудь в Челси или в Деревня.


Когда я пришел, он сидел в дальней кабинке, пил кофе и наполовину съел кусок вишневого чизкейка. Он сказал, что это вкусно, и я должен выпить, но я сказал официанту, что выпью чашку кофе. Джо сказал, что хорошо, что мы остались по соседству, что будет дождь. Я сказал, что они продолжали предсказывать дождь, а дождя не было. Он сказал, что рано или поздно они окажутся правы, и парень принес мне кофе, и мы приступили к делу.


Теперь я сказал: «Думаю, это правда. Очевидно, настоящей целью стрелка был я».


— Тебе понадобился сегодняшний день, чтобы понять это?


— Вистер предположил это прошлой ночью. Небрежно, после того, как он выдвинул идею, что Джим печатал грин-карты и облигации на предъявителя для Пяти Семей. Я воспринял это примерно так же серьезно.


— Когда вы передумали?


«Когда я разговаривал с Миком Баллоу».


"Ваш друг,"


— Да, он мой друг. Ты знаешь это.


«И ты знаешь, что я об этом думаю. Многие парни на работе нажили себе горе таким образом, имея таких друзей. Приятели из старого района, парни, которые пошли одним путем, а они — другим».


«Я больше не работаю, Джо».


«Нет, ты не такой».


«А Баллоу и я не ушли так далеко назад. Я поместил свои документы за много лет до того, как встретил его».


— И вы двое просто поладили, да?


«С каких это пор я должен объяснять тебе свою дружбу? Ты мой друг, и я не получаю от Баллоу никаких замечаний по этому поводу».


"Это факт? Думаю, он более дальновиден, чем я. Где мы были? Вы сказали, что передумали, когда поговорили со своим хорошим другом-убийцей. Когда это было?"


«После того, как я закончил с Вистером. Я остановился у него дома по дороге домой».


— Не совсем по пути. Вы подошли к Девятой и повернули налево, а не направо. Не думаю, что вы зашли выпить.


«Я только что потерял одного друга и почувствовал необходимость поздороваться с другим», — сказал я. «И когда я приехал туда, он рассказал мне, как у него были проблемы».


"Ой?"


«Был парень, который кое-что делал для него, который оказался в мусорном баке на Одиннадцатой авеню».


«Питер Руни, а всякая мелочь была связана с операцией Баллоу по выкупу. Что он сделал, протянул несколько долларов, а Баллоу выбросил его в мусорный бак?»


«Он не знал, кто убил Руни, но я понимаю, что были и другие инциденты, и подразумевается, что кто-то пытался напасть на него. и это было потому, что я был его другом».


— Это он тебе сказал.


"Да."


— И я не думаю, что он упомянул, кто его завинчивал.


— Он сказал, что не знает.


— Это как получить розы от тайного поклонника? Только вместо роз угрозы расправой?


— Может быть, он знал и не сказал.


— Ага, а может, он сказал, а это ты не хочешь говорить. А потом что случилось?


"Что случилось?"


"Да. Что ты сделал дальше?"


«Я пошел домой. Не могу сказать, что воспринял все это серьезно. Почему дружба должна делать меня целью предположительно профессионального удара?» Я пожал плечами. «Я не мог заснуть. Я не спал допоздна, пил кофе на кухне и оплакивал своего друга».


— Это твой друг Джимми.


«Джим. Никто никогда не называл его Джимми».


— Тогда твой друг Джим. В отличие от твоего друга Мика.


Я позволил этому уйти. «Затем Элейн разбудила меня около полудня, — сказал я, — после того, как узнала о происшествии у Грогана».


"Инцидент."


«Бомбардировка, хотя, как я понимаю, это было нечто большее. Была и стрельба, не так ли?»


"Кому ты рассказываешь."


"Как это?"


Он взял пустую кофейную чашку и постучал ею о край блюдца. — Насколько я слышал, — сказал он, — вы были там.


«Я только что сказал вам, что был там. Потом я пошел домой, и, должно быть, прошло два часа, когда дерьмо попало в вентилятор».


"Спустя два часа."


«Может быть, три».


— Не так, как я слышал.


— Вы слышали, что я был там, когда это случилось?


— Верно, Мэтт, — сказал он, глядя прямо на меня. «Это именно то, что я слышал».


"Кто это говорит?"


«Информация получена. Вы хотите переосмыслить свою историю?»


«Моя история? У меня нет истории. Я рассказал вам, что произошло».


— И тебя нигде не было видно, когда дерьмо летело.


"Нет."


Он нахмурился. «Я виню в этом все эти годы на работе», — сказал он. «Если есть что-то, чему полицейский учится, так это тому, как лгать и придерживаться этого. И это похоже на езду на велосипеде, верно? Никогда не разучишься».


— Думаешь, я солгал тебе?


— Что навело вас на эту мысль?


«Ну, я думаю, вы солгали мне. «Информация получена». Ты никогда не слышал, что я был у Грогана. Ты был на рыбалке.


Он развел руками. «У нас было описание, пару парней видели уходящим с места происшествия. Один из них был Баллоу, а второй мог быть вами».


«Что они сказали, это был белый мужчина с двумя руками и двумя ногами?»


"Ладно, точка принята. В описание, которое у нас было, могла бы вписаться половина участка. Если бы они кинули боль в задницу, то у меня не было бы сомнений. Может быть, я ловил рыбу, но это не делает меня неправым. Черт возьми, я все еще думаю, что ты был там».


«Ну, это свободная страна. Думайте, что хотите».


«Я рад, что получил твое разрешение. Пока ты здесь, ты хочешь дать мне слово, что тебя не было там, когда все это рухнуло?»


— Зачем? Ты только что сказал мне, что мое слово дерьма не стоит.


-- Я думаю, оно все еще чего-то стоит, -- сказал он, -- иначе вы бы не отказались его отдать. Я не знаю, в какую игру вы играете, мой друг, но мне не нравится это. Что ты пытаешься сделать, ты хоть знаешь?"


«Я не уверен, что понял вопрос».


«Может быть, все, что вы пытаетесь сделать, это остаться в живых, и в таком случае я не могу сказать, что виню вас. Вот вопрос, на который вы можете ответить прямо. Вы были там сегодня днем?»


— Где, у Грогана?


— Угу. Вы случайно не проходили, посмотреть?


Я покачал головой. «Я пришел прямо сюда. Судя по тому, что я видел по телевизору, здесь ничего не видно, кроме фанеры».


«Жаль, что вы не смогли увидеть это так, как я. Я был там этим утром, сразу после начала моей смены.


— Я тебе не завидую.


«И я не завидую бедным ублюдкам, которые были первыми на сцене, насколько это возможно. Какой гребаный кошмар». Он склонил голову. «Если бы это вы смотрели на фотографии, возможно, вы узнали бы одну».


"Что ты имеешь в виду?"


— Вам что-нибудь говорит имя Лиза Хольцманн?


— Конечно, — сказал я без колебаний. «Несколько лет назад. Она была клиенткой, ее мужа застрелили, когда он звонил по телефону».


— Убит, как оказалось, по ошибке. Как твой друг прошлой ночью.


— А как насчет Лизы? Она была у Грогана прошлой ночью?


— Ты не знал?


— Я не слышал ее имени в новостях.


— Она была там, — сказал он. — А если подумать, может быть, вы и не узнали бы ее на картинке. То, что я видел, было строго закрытым гробом.


«Я видел ее по соседству несколько раз за эти годы. Насколько я помню, ни разу у Грогана».


— Ее не было там, когда ты заходил раньше?


— Я полагаю, это возможно. Если она и была, то я ее не видел.


«Если бы она была, она должна была пойти домой, когда ты сделал. Ты мог бы проводить ее домой».


"Что вы получаете в?"


«Я даже не знаю. Мэтт, если ты хранишь информацию, которая может помочь раскрыть дело, ты никому не приносишь пользы. Ответь прямо на минутку, хорошо? Ты знаешь, кто стрелял в твоего друга Фабера? "


«Нет. Я слышал, что это был черный человек, но я не могу даже этого сказать, насколько мне известно».


«Гай был профессионалом, как мне кажется. Вы не знаете, кто мог его нанять?»


"Нет."


— Или кто стоял за беспорядком у Грогана?


«Нет, но я готов поверить, что это был тот же человек, который нанял другого стрелка».


— И ты не знаешь, кто это может быть, и Баллоу тоже.


«Нет, если только он не держится за меня».


— А ты так не думаешь?


— Не понимаю, почему он это сделал. В новостях говорили, что стрелявший в «У Грогана» был азиатом?


"Один из них был. У нас есть молния на второго человека".


«Я не знал, что есть второй мужчина».


«Бомбоподрывник. Если только не был один парень, стрелявший и кинувший бомбу, но это кажется немного маловероятным. Показания очевидца предполагают наличие второго человека, но это не окончательно».


«Но стрелок был азиатом».


"Вьетнамский, на самом деле разве этого не было в новостях?"


«Если это было, я пропустил это. Все, что я слышал, было азиатским».


«Возможно, они еще не опубликовали его. Не спрашивайте меня, как его зовут, но он в деле, вместе с его отпечатками пальцев и его фотографиями, лицом и профилем. В деле уже несколько лет».


— У тебя есть на него простыня?


«Он был беспокойным юношей, — сказал он. «Помните «Рожденные убивать»? Банда Слоупа, базирующаяся в центре города, несколько лет назад привлекла много внимания прессы за то, что она более смертоносна, чем вьетконговцы?»


— Разве не они расстреляли свадьбу в Джерси?


«Была ли это свадьба или похороны? Что бы это ни было, все старые парни из мафии качали головами, задаваясь вопросом, к чему катится мир. дерьмо поколения. Причина, по которой вы больше не слышите о них, в том, что они в основном либо мертвы, либо сидят в тюрьме. Или и то, и другое, как наш вчерашний друг. Он отсидел три года в северной части штата за грабеж и нападение, а прошлой ночью он был мертв. на сцене." Он наклонился вперед. «Кто-то вырубил ему свет. Может быть, ты, с тем, что у тебя под курткой».


— Это 38-й калибр, — сказал я. «Это то, что вы выкопали из мистера Мертвеца на месте происшествия?»


«Мы предоставили эту небольшую работу судмедэксперту. Но нет, он был ранен тремя выстрелами из 45-го калибра. Когда вы начали носить оружие?»


«Когда я увидел новости сегодня утром. У меня есть разрешение на ношение, если это вас беспокоит».


"Да, это груз от моего ума."


"Как его звали?"


«Кто, мертвый стрелок? У всех одно имя».


— Должно быть, это удобно, — сказал я. «Назовешь одно имя, и все прибегут».


"Вы понимаете, что я имею в виду. У них у всех были такие имена, которые вы бы заказали в ресторане, если бы только могли понять, как это произносится. У этого одного его имя начиналось с НГ, поэтому, даже если бы я его запомнил, я бы не знал. как это сказать"


«Если вам надоест быть полицейским, вы всегда можете пойти работать в ООН».


— Или Государственный департамент, обучающий их дипломатии. Какое вам, черт возьми, дело до названия какой-то тупиковой тропы?


— Это был просто праздный вопрос.


— Только это не звучало так праздно. Что ты скрываешь?


"Ничего."


— Я должен в это поверить?


«Верьте во что хотите».


«Знаете, — сказал он, — у вас есть лицензия штата Нью-Йорк. Вы не можете скрывать улики».


«У меня нет никаких доказательств, которые я мог бы скрывать. Любые подозрения или теории, которые у меня могут быть, не являются доказательствами, и я не обязан их передавать».


«Если вы были там прошлой ночью, то то, что вы видели, является уликой».


— Я был в ванной, — намеренно сказал я, — и увидел в зеркале свое собственное лицо, и я уже сказал Вистеру…


«Я говорю о Грогане. Сукин ты сын, ты знал, что я говорю о Грогане».


— Я уже сказал тебе, что ушел до того, как было что посмотреть.


«Ты был дома, на собственной кухне».


"Вот так."


"Пить кофе. Это то, что ты делаешь, когда не можешь уснуть? Пьешь кофе?"


«Если бы я только связался с тобой, ты мог бы сказать мне, чтобы вместо этого я сделал теплое молоко».


«Ты шутишь, но это лучшее, что можно сделать перед сном. Еще лучше, подсласти его рюмкой крепкого виски. "


"Вероятно."


— А может, и нет. Может быть, ты шалишь. Ты поэтому любишь тусоваться со своим другом-гангстером? Ты время от времени тайком выпиваешь?


— Пока нет.


«Ну, дай себе время. Что другой твой друг думает о том, что ты околачиваешься на фабриках с дешевыми жуликами? Твой друг Джим. Бьюсь об заклад, он подумал, что это отличная идея».


— Есть ли во всем этом смысл?


— Дело в том, что я думаю, что ты был там прошлой ночью.


«Неважно, что я говорю».


«Неважно что. Ты был у Грогана, когда дерьмо попало в вентилятор, и ты, должно быть, стоял прямо перед ним, поэтому ты так занят сейчас. Ты знаешь, что он хочет сделать? Джордж Вистер? Он хочет сделать заказ, чтобы вы его забрали.


— Я полагаю, он может это сделать, если захочет.


— Очень мило с твоей стороны дать ему разрешение.


«Но он не собирается узнавать ничего, чего он уже не знает».


— Мэтт, Мэтт, Мэтт, — сказал он. "Я думал, что мы друзья."


"Я сделал также."


«Кроме того, они говорят, что коп может дружить только с другим копом, а ты уже не тот, не так ли?»


«Я такой же, каким я был, пока мы знаем друг друга».


— Мне кажется, ты изменился. А может быть, и нет. Он сел обратно на свое место. «Давайте закончим, хорошо? Я не знаю, насколько глубоко вы во всем этом замешаны, но главная причина, по которой я здесь сейчас, — предупредить вас. Держитесь подальше от Баллоу».


Я ничего не сказал.


«Потому что он закончил, Мэтт. Кто-то был очень близок к тому, чтобы сделать миру одолжение прошлой ночью. Он увернулся от пули, но в следующий раз ему может не повезти. И ты знаешь, что в следующий раз будет».


«Если только первоклассная работа полиции не приведет к быстрому аресту виновных».


«И как мы можем промахнуться, при поддержке общественности? Не в этом дело. А в том, что он падает. Он в центре внимания главного ведомственного расследования. все это означает, что он отсидит срок».


— Еще нет.


«Он прожил заколдованную жизнь. Заколдованные жизни не длятся вечно».


Ни один не сделал другой вид. Я сказал: «Он друг в беде, так что я должен его бросить».


— Как раскаленный камень. Он — друг по уши в дерьме, и он заработал каждую унцию этого, и ты упадешь вместе с ним, если встанешь слишком близко. Господи Иисусе, Мэтт, ты слишком туп, чтобы понять это. Я пытаюсь сделать тебе одолжение? Я что, зря дышу?


Я пошел домой, войдя, как и вышел, через служебный вход. На машине было два новых сообщения. Одно было от Рэя Грулиова, в котором говорилось, что он разговаривал с Марком Розенштейном, и теперь я был официально занят расследованием в интересах клиента Розенштейна, некоего Майкла Фрэнсиса Баллоу. Другой был от Дениса Хэмилла из «Дейли ньюс» в надежде, что я смогу сказать что-нибудь цитируемое в колонке, которую он вел о смерти крупного салуна. Я перезвонил ему и сказал, что Гроган не умер, он просто спит.


Я позвонил Рэю Галиндесу домой после того, как безуспешно пытался дозвониться до него на работе. Его жена Битси ответила, спросила об Элейн и рассказала мне об их детях. Затем она сказала: «Полагаю, ты хочешь поговорить с боссом», и я промолчал, пока Рэй не взял трубку.


«Мне нужны ваши профессиональные услуги, — сказал я, — но это должно быть не для протокола».


«Нет проблем. С кем я буду работать?»


«Только я. Я видел парня на днях, и мне жаль, что у меня не было его фотографии».


"Это будет здорово", сказал он. «С вами легко работать. Некоторые люди просто слишком стремятся угодить вам. «Да, это хорошо, это похоже на него» — хотя это не так, но они не хотят ранить ваши чувства. Вы хотите сделать это? Я бы сказал сегодня вечером, но мы запланировали этот вечер с сестрой Битси и ее придурком-мужем. Сделай мне одолжение и скажи, что это так срочно, что я должен отменить.


«Это не так срочно».


«Мне жаль это слышать. В таком случае, завтра можно? Сейчас я в Бушвике».


«Я знаю, я попробовал тебя там первым».


«Да, обычно я бы работал, но у меня был личный день. У моего старшего сына был футбольный матч, и я хотел быть там. Я скажу вам, наблюдая за его игрой, я думаю, что он должен быть художником. как его старик».


«Есть вещи и похуже».


"Наверное. Ты хочешь, чтобы я зашел к тебе завтра? Я ухожу в четыре, а вокзал прямо рядом с метро. Я могу быть там легко к пяти".


«Может быть, будет лучше, если я приду к тебе».


«Ты уверен? Потому что, по моему мнению, это здорово. Сэкономил мне поездку на поезде. Хочешь прийти на работу? У меня больше свободного времени, чем я знаю, что с ним делать».


«Это может быть слишком публично».


«Верно, вы хотели, чтобы это было не для протокола. Так что, может быть, это не такая уж и горячая идея. Это произошло прошлой ночью в вашей части города».


— Ужасно, — согласился я. «Послушай, не будет ли вторжением, если я приду к тебе домой? Ты уходишь в четыре, так скажем, в пять?


Я знаю, Битси была бы рада тебя видеть. В самом деле, почему бы тебе не взять с собой Элейн? покажи ей. Приходи около пяти, и ты останешься и поужинаешь с нами.


«Думаю, это буду только я, — сказал я, — и не думаю, что у меня будет время на обед».


Я позвонил ТиДжею через улицу, и когда он не ответил, я набрал номер его пейджера. У меня был включен телевизор, когда он перезвонил, и я выключил его, пока машина взяла трубку, и сказал ему оставить свое сообщение после гудка. «Я вас знаю, — сказал он, — потому что вы только что подали мне сигнал, так что…»


— Значит, вы должны быть детективом, — сказал я, — чтобы понять это. Где вы?


— Вы тоже детектив. Разве вы не можете сказать?


Должно быть, он направил телефон к толпе, потому что фоновый шум усилился. — Аэропорт О'Хара, — сказал я.


"Ресторан Утренняя Звезда".


— Ну, я был близок.


«И я медленно перезванивал, считай, что мне пришлось подождать даму, чтобы она сняла трубку. Она заставила меня уйти на минуту. она просто ничего не сказала. Просто стояла там с телефоном у уха. Я хотел сказать ей, например, если они не ответили до сих пор, никого нет дома. Сколько раз ты будешь звонить?


«Она слушала ее сообщения».


«Да, ну, я это приукрасил, но это заняло у меня минуту. Что я делал, я думал, что смогу кое-что узнать на улице, но они просто говорят то же самое, что и в телевизионных новостях. к Грогану?»


"Нет."


"Ну, не трать время зря. Смотреть не на что. Это то же самое, что мы видели по телевизору, с поднятыми фанерными панелями. И желтая лента с места преступления поверх фанеры и на дверях, и расклеены объявления, в которых говорится, что нужно держаться подальше».


— Что может быть неплохой идеей.


«Со мной все в порядке. Там нет ничего, что стоило бы еще раз посмотреть. Все, что я сделал, это задал несколько вопросов.


«С этого момента, — сказал я, — возможно, вам следует придерживаться тех вопросов, которые вы можете задавать в электронном виде».


«Как кибер-вопросы? Есть вещи, которые нужно делать по-старому. Вы должны задать уличный вопрос, чтобы получить уличный ответ».


— Я сам задавал несколько вопросов в кофейне, — сказал я. «Стрелявший у Грогана был вьетнамцем из «Рожденных убивать». Он отсидел за грабеж и нападение, и его имя начинается с НГ».


«Если это не значит, что это нехорошо, это, вероятно, Нгуен».


«Может быть, — сказал я, — а может быть и что-то еще. Я не знаю, имя это или фамилия, и я не уверен на сто процентов в НГ».


— Многого ты не знаешь.


«Кажется, с каждым днем все больше».


«Что касается имени или фамилии, азиатские имена трудно понять таким образом. Например, фамилия будет стоять на первом месте. Как и Мао Цзэдун, Мао — его фамилия. было бы трудно, даже если бы он не был мертв, вы бы назвали его Мао».


«Это увлекательно».


«Но для вьетнамца это может быть по-другому. И две буквы — это все, что у нас есть от его имени, первая или последняя».


«Немного социальной инженерии может дать вам остальное».


"Мощь."


«И тогда, если бы был способ узнать, где он попал в тюрьму и с кем он там встретился…»


«Трудно делать это за вашим столом», — сказал он. «Тюрьмы и правительственные учреждения и тому подобное, у них есть безопасные системы. Трудно взломать ваш путь, и если вы это сделаете, вы оставите след, и они смогут отследить его и увидеть, кто звонил. Вы говорите, что он был в Рожденном Убивать ?"


— Так мне сказали.


«Значит, мне лучше переодеться, Моз. Голубая рубашка на пуговицах слишком убогая и слишком скучная для того места, куда я иду».


"Будь осторожен."


— Надо, — сказал он. — Что сказал чувак, не так ли?


— Что это будет за чувак?


«Один жил в лесу и не платил налоги. Должно быть, это было до болезни Лайма, когда еще можно было обходиться этим дерьмом. Ты знаешь чувака, о котором я говорю. за."


«Торо».


«Да, это он. Я одеваюсь вниз, а не вверх, но это то же самое».


Я сказал: «Знаете, это не видеоигры. Там используются настоящие пули».


«Вы имеете в виду, что игроки не оживают, когда вы добавляете еще одну четвертак?»


— А я обещал Элейн, что не допущу, чтобы тебя убили.


"Вы сделали? Вы обещали ей это?"


"Почему это так смешно?"


«Ну, видишь ли, — сказал он, — она заставила меня пообещать, что я ничего не допущу с тобой. Как мы оба должны сдержать свое слово?»


Мы ели дома. Элейн готовит бефстроганов с грибами и тофу, который нравится нам обоим, и подает его с большим зеленым салатом. После ужина я вышел в другую комнату и позвонил Беверли Фабер. Я звонил ей пару часов назад, но с благодарностью повесил трубку, когда линия была занята. На этот раз она ответила, и я продержался там и ответил на телефонный звонок. К тому времени, когда я вернулся на кухню, чтобы сказать Элейн, что звонил, я уже забыл обе стороны разговора, что я сказал и что сказала она. Кое-что о частных похоронах только для членов семьи, за которыми через пару недель последует поминальная служба.


— Сейчас он спокоен, — сказала Элейн.


— Он все это время был спокоен, — сказал я. «Он был довольно миролюбивым парнем. Он не был счастлив все время, для этого нужно быть идиотом, но он умел спокойно относиться ко всему. Раньше ты был прав. наша Беверли».


— Я думаю, она любила его.


«И он любил ее. У них двоих не всегда все было гладко, но у них все получилось. Думаю, я пойду на встречу».


Я надел спортивную куртку из твида Харрис с нашивками на локтях, которую она выбрала для меня. Я примерил его раньше, и он лучше подходил к кобуре, чем к блейзеру.


«Тяжелее твоей ветровки, — сказала она, потирая рукав, — но не застегивается. Тебе будет достаточно тепло?»


"Я буду в порядке."


«Возьми зонт. Дождя еще нет, но он будет до конца ночи».


Я открыл рот, чтобы возразить, потом закрыл его и взял зонт. "Я могу не вернуться допоздна," сказал я.


"Я не буду ждать," сказала она. «Но звоните в любое время. Я позволю машине прослушивать звонки, так что оставайтесь на линии и дайте мне время ответить».


"Я буду."


Она сжала мою руку. — И не смей быть убитым, — сказала она.


Каждый будний вечер в моей домашней группе в Апостоле Павла проходят собрания. Домашняя группа похожа на семью, и я хотел быть там, но было слишком рано, чтобы столкнуться с массой общих воспоминаний о Джиме и вопросами о том, что именно с ним произошло. В маленьком городке у меня были бы проблемы, но я был в Нью-Йорке и имел на выбор десятки встреч.


Я сел на IRT на Коламбус Серкл и вышел на Девяносто шестой улице и Бродвее. Собрание было в подвале церкви — они очень часто там бывают, — и я пришел туда на несколько минут раньше и налил себе чашку кофе. Я никого там не знал и был так же рад. Я хотел быть на собрании, но я не хотел ни с кем разговаривать.


В восемь часов председатель открыл собрание. Он попросил кого-то прочитать преамбулу, а затем представил докладчика, женщину, похожую на молодую матрону из пригорода с двумя детьми и золотистым ретривером. Она рассказала душераздирающую историю, в основном о наркотиках, но с большим количеством выпивки, рассказала об изнасилованиях с ножом во время попытки нажиться в Гарлеме, рассказала о обмене минетов на курение крэка в адских дырах Алфавит-сити. Она была уже два года трезвой, и к ней вернулась жизнь. У нее также был ВИЧ, и количество Т-лимфоцитов было не очень высоким, но до сих пор она была бессимптомной, и у нее были большие надежды.


«В любом случае, — сказала она, — у меня есть сегодня».


Во время перерыва я положил в корзину доллар, выпил еще чашку кофе и чёрствое овсяное печенье. Было несколько объявлений — ежегодный ужин за шесть недель, несколько вакансий в списке уходящих ораторов, участник в больнице, который был бы признателен за звонки. Затем встреча возобновилась по круговой системе.


Если бы я знал, что это будет круговой перебор, я бы, наверное, пошел куда-нибудь еще. Я странно напрягся, когда подошла моя очередь. Наверное, я знал, что должен что-то сказать, и знал также, что не хочу.


«Меня зовут Мэтт, — сказал я, — и я алкоголик. Спасибо за вашу квалификацию. Это было очень мощно. Думаю, я просто послушаю сегодня вечером».


Мэтт Слушатель.


— Мэтью Скаддер, — сказал Дэнни Бой. «Сначала я услышал, что ты мертв. Потом я узнал, что это не так. Логика подсказывала мне, что оба эти сообщения не могут быть правдой».


«Где бы мы были без логики?»


Он улыбнулся и указал на стул, я отодвинул его и сел. Когда собрание закончилось, я прогулялся по центру Амстердама и поискал его у Матери Блю. Когда я не нашел его там, я прошел остаток пути до паба Пугана на Семьдесят второй Западной улице. Он сидел за своим обычным столиком, рядом с ним в корзине стояла бутылка водки со льдом, а напротив сидел неубедительный транссексуал. Она много двигала руками, когда говорила, и то, что она сказала, рассмешило Дэнни Боя.


Я пил Perrier в баре, пока она говорила и жестикулировала, а Дэнни Бой смеялся и слушал. Я не думал, что он заметил меня, но в какой-то момент он посмотрел в мою сторону и поймал мой взгляд. Чуть позже ТС встала — она была достаточно высока для игры в баскетбол — и протянула руку. Это была большая рука, чем у любой женщины, с длинными ногтями, выкрашенными в ярко-синий цвет. Дэнни Бой взял ее огромную руку в свою маленькую и прижал ее к своим губам. Она весело завопила и улетела прочь, а потом настала моя очередь.


Семь ночей в неделю он бывает то в одном месте, то в другом, сидит за столиком, который они для него резервируют, слушает музыку (вживую у Mother Blue's, в записи у Poogan's), болтает о девушке месяца и обменивается информацией. После того, как бары закрываются — а оба его заведения остаются открытыми до тех пор, пока позволяет закон, — он склонен ходить в ночной клуб на окраине города.


Но он возвращается домой до восхода солнца и остается на месте, пока оно не зайдет. Дэнни Бой Белл — афроамериканец, и громоздкая фраза подходит ему больше, чем черный, потому что на самом деле он белее белого, альбинос с белыми волосами, розовыми глазами и бледной, почти прозрачной кожей. Солнечный свет для него опасен, а любой сильный свет ему мешает. Он часто говорил, что всему миру нужен диммер.


Я сел там, где сидел Т.С., а Дэнни Бой взял свой стакан водки со льдом и сказал мне, что рад, что я жив.


— Я тоже, — сказал я. — Что именно ты слышал?


«То, что я сказал. Сначала пришло известие, что вас застрелили в ресторане. Потом телеграф в кустах внес поправку. В конце концов, это был не вы. Это был кто-то другой».


«Мой друг. Я вышел из-за стола, и стрелок ошибся».


— И узнал об этом позже, — сказал он. «Потому что он, должно быть, сообщил об успешном выполнении миссии, чтобы ваше имя было в первом слове, упавшем на улицу. Кто был вашим другом?»


«Никто, о ком вы бы не слышали».


"Квадратный Джон?"


«Товарищ, который пьет Perrier».


"О, и вот как вы знали его? Близкий друг?"


"Очень."


«Мне жаль это слышать. С другой стороны, Мэтью, я рад, что тебя нет в моем списке».


— Что это за список?


«Просто выражение».


"Это новый для меня. Что за список?"


Он пожал плечами. «Это то, что я сделал некоторое время назад. Я сел и начал записывать список всех, кого я мог вспомнить, кто умер».


"Иисус Христос."


«Ну, он может быть или не быть в списке, в зависимости от того, с кем вы разговариваете. То же самое касается Элвиса. Но этот конкретный список был ограничен людьми, которых я знал лично».


— И вы записали их имена.


«Звучит глупо, — сказал он, — и я думаю, что так оно и было, но как только я начал, я уже не мог остановиться. запишите это. Это было похоже на Вьетнамский мемориал в Вашингтоне, только у этих парней была стена, а не несколько страниц в блокноте. И у них было что-то общее. Они все погибли на одной войне».


— А все остальные были твоими друзьями.


«Даже не это. Некоторых я терпеть не мог, а других я просто знал, чтобы поздороваться. Но это было путешествие, Мэтью. Я поймал себя на том, что вспоминаю людей, о которых не вспоминал годами. Соседи из моего детства. Мой педиатр. Ребёнок через дорогу, умерший от лейкемии, и девочка из моего пятого класса, которую сбила пуля. автомобиль. Знаешь, что я понял?


"Какая?"


«Большинство людей, которых я знаю, мертвы. Я думаю, это происходит, когда ты живешь достаточно долго. Однажды я слышал, как Джордж Бернс сказал что-то вроде этого: «Когда ты в моем возрасте, большинство твоих друзей мертвы». Или слова в том же духе. Публика смеялась, и я так и не смог понять, почему. Что в этом смешного? Вам это кажется забавным?»


«Может быть, это было так, как он это сказал».


"Возможно. И теперь он мертв. Джордж Бернс. Но я никогда не встречался с ним, поэтому его нет в моем списке. И ты тоже, потому что твое сердце все еще бьется, и я рад это знать".


«Я тоже, — сказал я, — но кто-то хочет внести меня в список».


"Кто?"


— Хотел бы я знать, — сказал я и ввел его.


«Я слышал, что в забегаловке у Баллоу стало скверно, — сказал он. «Это во всех газетах. Должно быть, это была кровавая баня».


"Это было."


«Я могу в это поверить. Я не знал, что ты был там».


«Пару часов назад я сказал полицейскому, что я не был».


«Ну, я никогда не скажу иначе. Баллоу действительно не знает, кто к нему прилипает?»


"Нет."


«Должен быть тот же человек, который приказал тебя ударить».


— Я бы так подумал.


«Кем бы он ни был, он работодатель с равными возможностями. Нанимает убийц всех доступных цветов. Черный, белый и желтый».


«Несколько белых парней, если считать пару, которая поддержала меня на улице».


— И вы никого не узнали?


«Был только один парень, которого я действительно хорошо рассмотрел. И нет, я никогда его раньше не видел. В следующий раз, когда я увижу тебя, я покажу тебе его фотографию. знать."


«Меньше, чем вы, должен сказать. Большая новость заключалась в том, что вы мертвы, а затем не очень большая новость заключалась в том, что большая новость была подделкой».


«Тот факт, что я был жив, был менее заслуживающим освещения в печати?»


«Чего вы ожидаете? Посмотрите на «Таймс». Они постоянно печатают исправления, но не помещают их на первую полосу». Он нахмурился. «Другой большой вопрос заключается в том, что кто-то собирается воевать с Миком Баллоу, и я должен сказать, что знаю об этом гораздо больше из телевизора, чем слышу из слухов».


«Кто-то должен что-то знать».


«Абсолютно. Вопрос в том, с чего начать, и я думаю о стрелке».


«Стрелявших было двое».


«Черный, потому что желтый не говорит, а черный, должно быть, говорит с синей полосой, чтобы добавить еще один цвет в палитру. Кстати, говоря о синем, как тебе понравились ногти Рамоны?»


— Я хотел спросить о них. Она их красит или это их естественный цвет?


— Мэтью, если бы вы спросили ее, она бы подумала, что вы говорите серьезно. Она искренне верит, что одурачила мир. Она не думает, что кто-то может сказать.


"Может сказать что? Что она красит ногти?"


«Что она не родилась с киской. Что она не получила те сиськи дыни от хирурга».


— Она какая, Дэнни? Шесть-четыре?


— В нейлоновых чулках. И большие руки и ноги, и кадык, хотя это на очереди, как только она соберет деньги. Все это, и она все еще убеждена, что весь мир думает, что она настоящая. даже спроси, любопытный сукин сын, ответ - нет, не видел. Налил водки, поднял вверх, посмотрел через нее на мир. — Не то чтобы я не думал об этом, — сказал он и выпил.


— Вы едва ли могли не думать об этом.


«Она славный ребенок, — сказал он. «Она заставляет меня смеяться, что становится все труднее и труднее делать. И размер, знаете ли. Это само по себе привлекательно. Контраст».


«Был ли это Бог или врачебная профессия, — сказал я, — кто-то определенно сделал из нее много».


«Ну, Бог тоже много сделал для Техаса, но это не повод туда ехать. Но она привлекательна. Не могли бы вы сказать, что она привлекательна?»


"Нет вопросов."


«И, конечно же, она сумасшедшая. Она действительно там, и, вы знаете, я никогда не считал это недостатком в женщине».


— Нет, я это заметил.


«Поэтому я испытываю искушение, — сказал он, — но я, по сути, решил подождать, пока она не сделает свой кадык. Вы знаете, с разницей в росте и всем остальным, мне трудно не заметить кадык». Он нахмурился. — Кстати, о потере темы разговора. Где мы были?


«Чёрный стрелок».


"Правильно, и вот что я подумал. Ходили слухи, что ты мертв. Теперь это слово могло исходить только от человека, который думал, что он застрелил тебя, прежде чем он узнал обратное. Значит, он болтун, и теперь у него есть кое-что новый для разговора. Не должно быть слишком сложно узнать о нем. Иногда вы можете отследить часть информации и посмотреть, откуда она взялась. В других случаях вы как бы ходите вокруг нее».


«Все, что работает».


«Поддерживай связь, Мэтью. И еще одно. Этот парень знает, что промазал, и тот, кто послал его, знает, что промахнулся. Либо он попытается еще раз, либо кто-нибудь другой».


"Я думал об этом."


— Конечно. Вот почему у тебя выпуклость под курткой. Хорошая куртка, кстати, с выпуклостью или без выпуклости.


"Спасибо."


«В любом случае, будь осторожен, ладно? И держись подальше от моего списка».


Когда я вышел из Пугана, шел дождь. Это напомнило мне, и я вернулся за своим зонтом, который оставил на столе Дэнни Боя. Чудом было то, что я не оставил его на собрании.


Такси исчезают, когда идет дождь, и я полагаю, что он шел достаточно долго, чтобы поредеть их ряды. Я уже почти решил пройти пятнадцать кварталов, когда подъехало такси и выпустило толстого чернокожего мужчину, очень похожего на Эла Рокера, веселого телевизионного прогнозиста погоды, но на самом деле сутенера по имени Плохой Пёс Данстан. Если бы он был веселым, то не дал бы слуху разлететься.


С ним были две девушки, и он весил столько же, сколько они вдвоем. Они поспешили к Пугану, стараясь не намочить волосы, а он вытащил из кармана рулон, чтобы заплатить водителю, а я придержала дверь, чтобы такси не тронулось без меня.


Глаза Данстана расширились при виде меня, и я почувствовал, что он услышал важные новости и пропустил опровержение. Мы знали друг друга только в лицо и никогда не разговаривали, но я не церемонилась. Проезжавший дождливой ночью кэб показался мне достаточным знакомством.


— Ложная тревога, — сказал я. «Я еще не умер».


Он широко улыбнулся, но эффект получился скорее диким, чем веселым. — Рад это слышать, — прогремел он. «Мы все достаточно скоро умрем. Не нужно торопить сезон».


Он пошел к Пугану. Я сел в такси и поехал домой.


Элейн смотрела повторный показ «Порядка закона» на AE, одном из ранних шоу с участием Майкла Мориарти и Дэнна Флорека. Мы оба уже видели этот эпизод раньше, но это никогда не имело значения.


«Я скучаю по Майклу Мориарти, — сказала Элейн. — Не то чтобы с Сэмом Уотерстоном что-то не так.


«У них всегда есть хорошие люди».


«Но с Майклом Мориарти вы можете увидеть, как думает персонаж. Вы можете почти увидеть мысли».


А чуть позже она сказала: «Почему судья всегда замалчивает признание и существенные доказательства?»


— Потому что это правда жизни, — сказал я.


Это было одно из самых мрачных шоу в сериале; колумбийского силовика оправдывают, а главного свидетеля обвинения избивают после вынесения приговора вместе с тем, что осталось от его семьи. Элейн сказала: «Ну, разве это не заставляет тебя чувствовать себя хорошо?» и выключил телевизор и ушел в другую комнату. Я взял телефон и набрал номер, который дал мне Баллоу.


Он ответил после третьего звонка. — Надеюсь, ты в аэропорту, — сказал он.


— Как ты узнал, что это я?


«Ни у кого больше нет номера. Я только второй раз слышу, как он звонит, а первый раз, когда звонил сам себе с другого телефона, просто чтобы убедиться, что этот ублюдок работает. карман. Я тут подумал, что это такое. Во сколько у тебя рейс?


«Меня нет в аэропорту».


— Я боялся этого. Ты дома?


— Я, но почему?


«Я перезвоню вам по другому телефону», — сказал он и разорвал связь. Я сам повесил трубку, и почти сразу же зазвонил телефон, и это был он.


— Так-то лучше, — сказал он. «Это ужасная мелочь для мужчины, и никогда не знаешь, кто может тебя подслушать. Какой-нибудь ублюдок мог поймать нас по своему автомобильному радио или по пломбам в зубах. Я говорил с Розенштейном, и он сказал: я вас нанял. Это было несколько дней назад, говорю я, и откуда вы вообще узнали об этом? Кажется, ваш адвокат звонил ему. Можно подумать, один из нас готовился подать в суд на другого.


"Надеюсь нет."


«Я бы сказал, что это маловероятно. Я рад твоей помощи, но должен сказать, что хотел бы, чтобы ты был в Ирландии».


«Я могу пожелать этого сам, прежде чем это закончится».


«Что ты сейчас делаешь? Я возьму машину и заберу тебя, мы можем покататься».


"Я думаю, что я собираюсь сделать это рано ночью."


«Я не виню тебя, но у меня есть желание что-то сделать. Я ни хрена не делал весь день».


«Когда я впервые протрезвел, мой спонсор сказал мне, что это был удачный день, если я продержался его, не выпив».


«Тогда у меня был самый неудачный день, — сказал он, — потому что сначала я напился пьяным, а потом напился трезвым. Ваш покровитель. Это тот буддист, которого убили?»


"Правильно. И то, что он сказал мне, было совершенной правдой. Если я не пил, это был успешный день для меня. И это успешный день для тебя, если ты все еще жив в конце его."


«Ах. Я понимаю, что вы имеете в виду».


«Вы хотите дать отпор, но сначала вы должны знать, с чем вы столкнулись. И вот здесь я вхожу».


"Это детективная работа, не так ли?"


"Да."


— Но тебе не с чем работать. Ты что-нибудь получаешь?


«Трудно сказать. Но я работаю с несколькими разными углами, и если один из них не сработает, то сработает другой».


«Джейсус, это первая хорошая новость за весь день».


«Это даже не новость. Я только начинаю».


"Вы принесете его," сказал он. «Ах, я бы хотел, чтобы ты был в Ирландии, но я чертовски рад, что тебя нет. Мы выясним, кто он такой, этот грязный ублюдок, и поймаем его. И мы его убьем».


— Да, — сказал я. «Мы убьем его».


Джордж Уистер звонил, пока я был у Пугана, и снова позвонил во вторник утром и сказал машине, что хочет поговорить со мной. Он звучал так, как будто имел в виду это. Он оставил свой домашний номер и сказал, чтобы он звонил ему туда до полудня, а после этого в Северный Мидтаун.


Я позавтракал и прочитал газету. За несколько минут до одиннадцати я позвонил ему в участок, и тот, кто взял трубку, сказал мне, что еще не пришел. Я оставил свое имя и сказал, что перезваниваю. «У него есть мой номер, — сказал я, — но меня не будет весь день. Я позвоню ему позже».


Я пошел, сел у окна и стал смотреть на дождь.


Около половины двенадцатого я позвонил ему домой. Код города был 914, что означало, что он располагался к северу от города, скорее всего, в Вестчестере или округе Ориндж. Женщина ответила и сказала, что я только что соскучилась по нему. Я оставил свое имя и сказал, что попробую его на работе.


Позже я позвонил TJ, чтобы узнать, не хочет ли он съездить со мной в Вильямсбург. Его не было в своей комнате через улицу, так что я позвонила по его номеру пейджера. Я проторчал минут пятнадцать, а потом сдался. Я надел ветровку и не забыл взять зонтик. Элейн поймала меня у двери и спросила, буду ли я дома к ужину. Я сказал, что поймаю что-нибудь на бегу, и если Ти-Джей позвонит и скажет ему, что в этом нет ничего важного, мне просто нужна компания.


Я ехал на поезде А до Четырнадцатой улицы и пересаживался на L. Мой отец умер в поезде L. Он ехал между двумя вагонами и упал, и поезд переехал его. Я полагаю, он нырнул покурить, хотя курить на платформе между вагонами было не более законно, чем в самих вагонах. Если на то пошло, вам не разрешалось вот так ездить между вагонами, курить или нет. Вероятно, в то время он был пьян, что могло иметь какое-то отношение к его решению выскользнуть за сигаретой, а также к тому, что он упал.


Я никогда не еду на поезде L, не думая об этом. Я, наверное, справился бы с этим, если бы ездил на нем регулярно, но это линия, которая проходит через Четырнадцатую улицу и под Ист-Ривер, затем через северный Бруклин и заканчивается в Канарси. Я не был на нем достаточно часто за эти годы, чтобы мой разум устал каждый раз напоминать мне о том, как умер мой старик.


Не то чтобы это была вина поезда L. Я не мог винить ни поезд, ни его. Дерьмо случается.


Сорок лет назад это было. Больше, ближе к сорока пяти.


«Немного отличается от того, что вы видели в последний раз», — сказал Рэй Галиндез. «Мы сняли весь асфальтовый сайдинг. Я вам скажу, что в начале пятидесятых через Бруклин приехал какой-то чертов продавец сайдинга. Когда я и Битси купили это место, я не думаю, дома в квартале не имели какой-либо обшивки, закрывающей кирпич. Теперь это зеленое чудовище через улицу - единственное сопротивление. Я не знаю, почему кто-то когда-либо думал, что это дерьмо - хорошая идея ».


«Разве это не должно сократить ваши счета за отопление?»


«Это то, для чего у нас есть глобальное потепление. Но это была некоторая работа, отдувать его и перенаправлять кирпич. Мне помогали работать с кирпичом, но мы с Битси сделали остальную работу сами».


«Наверное, вот где прошло твое лето».


"И весна, и лето, но это того стоит, знаете ли. И очень приятно. Чего нельзя сказать о работе в эти дни. Заходите, и что я могу предложить вам выпить? Есть кофе, но это как суперкрепкий. За исключением того, что ты любишь настоящий крепкий кофе, не так ли? Ты уверен, что ты не пуэрториканец, Мэтт?


— Я, ламо Маттео, — сказал я.


Мы сидели на кухне. Они купили узкий двухэтажный дом на Бедфорд-авеню, на полпути между станцией метро и парком Маккаррен. Район Нортсайд становился все более вычурным, как и близлежащий Гринпойнт и большая часть остальной части Вильямсбурга. Промышленные здания превращались в лофты для художников, куда более доступные по цене, чем дома через реку в Сохо и Трайбеке, а маленькие дома, такие как у Рэя и Битси, сбрасывали свой сайдинг, как бабочки, вылетающие из коконов.


Это был необычный район для полицейского, но естественный для художника, и Рэй был и тем, и другим. Полицейский художник-зарисовщик, он обладал сверхъестественной способностью изображать в черно-белом цвете образы, вызванные памятью свидетеля. И было еще одно измерение, подлинное мастерство, которое побудило Элейн попросить рисунок леденящего кровь социопата, который он нарисовал, в качестве моего рождественского подарка ей. Затем она наняла его нарисовать ее давно умершего отца, работая не по фотографиям, а извлекая черты мужчины из своей памяти. С тех пор она устроила Рэю шоу в своем магазине и добилась от него нескольких заказов. Когда-нибудь я хотел, чтобы он сделал ее настоящий портрет, но сейчас мне нужно было, чтобы он сделал то же самое, за что ему заплатил город.


«Несколько ночей назад на меня напали двое головорезов, — сказал я ему, — и я хорошо разглядел одного из них. Но я не сообщил об этом, и это почти наверняка связано с какими-то другими делами, в которых я одинокая рука».


«Значит, отдел не должен знать об этом. У меня нет с этим проблем, Мэтт».


"Ты уверен?"


"Нет проблем. Я вам кое-что скажу, я сижу на заборе. Я бы завтра подал свои бумаги, если бы деньги не были проблемой." Он махнул рукой, отмахиваясь от темы. «Расскажи мне об этой дворняге, которая хотела от тебя кусок», — сказал он с карандашом в руке. — Что вы случайно не заметили в нем?


Мы делали это раньше, хотя и не так давно, и мы хорошо работали вместе. В данном случае наша задача была легкой, потому что я мог закрыть глаза и четко сфокусировать изображение. Я мог представить себе лицо человека, который наставил на меня пистолет, мог видеть выражение, которое он показал, когда решил ударить меня по животу.


— Вот и все, — сказал я, когда карандашные линии на блокноте совпали с лицом, которое я вспомнил. «Знаете, сколько бы мы ни делали это, это не перестает меня удивлять. Это как фотоаппарат «Полароид», пленка выскакивает и превращается в картинку на ваших глазах».


«Иногда они ловят парня, и вы можете поклясться, что я нарисовал его с натуры, это так близко. И я должен сказать вам, что это приятно».


"Я могу представить."


«А в других случаях они получают парня, и я вижу его фотографию, и я смотрю туда и обратно между фотографией и моим рисунком, и я клянусь, что нет никакого сходства. Как будто они могут быть представителями разных видов».


— Ну, это вина свидетеля, Рэй.


«Это наша вина».


«Это он неправильно запомнил парня».


«И я тот, кто не выкопал правильную память, что является частью того, что я делаю».


«Ну, да, я понимаю, что вы имеете в виду. Но вы никогда не можете рассчитывать на сто процентов».


«О, я знаю это. Это расстраивает, вот и все».


"И вы не без ума от работы в эти дни."


— Я топчусь на месте, Мэтт.


«Сколько вам лет и насколько вы близки к своим двадцати?»


«Мне тридцать три года, и у меня одиннадцать лет».


— Значит, ты больше чем на полпути.


«Я знаю, и я ненавижу отказываться от этого. И это не только пенсия, это льготы. Я мог бы уволиться сейчас и покрыть основные расходы, оплатить ипотеку и поставить еду на стол, но как насчет медицинской страховки?»


Я спросил, почему эта работа досталась ему.


«Я устарел, — сказал он. «Когда у них были Identi-Kits, я подумал: ну, черт возьми, это Мистер Картофельная Голова для полицейских. Приклейте усы, приклейте другую линию роста волос, вы знаете, как это бывает».


"Конечно."


«Я мог прокручивать круги вокруг этой штуки, и я это знал. Затем они разработали компьютерную программу, которая делала то же самое, но была намного более изощренной, и теперь они получили ее, чтобы вы могли взять изображение и трансформировать его. знаете, растягивать объект, сжимать его, что угодно».


«Не могу поверить, что он лучше тебя в получении сходства».


"Я должен сказать, что согласен с тобой. Но дело в том, что это может сделать любой. Все, что они делают, это обучают тебя, и ты можешь это сделать. Может быть, ты не можешь провести прямую линию линейкой, но ты можешь быть полицейским". все тот же художник. И это еще не все. Видишь ли, им нравится, как представлены компьютерные подобия».


"Как вы имеете в виду, присутствует?"


«Для публики. Я делаю рисунок, люди смотрят на него и говорят себе: «О, художник сделал это, так что это всего лишь приближение. Но они могут заставить это компьютерное подобие выглядеть как фотография, и вы видите это, и это кажется подлинным. Это заслуживает доверия. Это может не выглядеть как преступник, но это определенно хорошо видно по телевидению ».


Я постучал по наброску, который он сделал. «Этого никогда не увидят по телевизору, — сказал я, — и он выглядит просто как сукин сын».


«Ну, спасибо, Мэтт. А как насчет второго?»


— Другой головорез? Говорю тебе, я не успел его хорошенько разглядеть.


«Может быть, вы видели больше, чем вы думаете».


— Свет был плохой, — сказал я. «Уличный фонарь светил мне в глаза, а его лицо было в тени. И в любом случае он был передо мной всего секунду или две. Это не вопрос памяти».


— Я понимаю, — сказал он. «Все-таки мне везло в подобных ситуациях».


"Ой?"


«Я думаю, что происходит, — сказал он, — так это то, что память не подавляется, но, во-первых, она едва регистрируется. знаешь, ты видишь это. Но все равно оно там». Он развел руками. — Не знаю, но если ты не торопишься…


«Конечно, я готов попробовать».


«Хорошо, так что просто устраивайтесь поудобнее и позвольте себе расслабиться. Начните со своих ног и просто дайте им полностью обмякнуть. Между прочим, это не гипноз, который, на мой взгляд, является отличным способом заставить людей вспомнить то, чего они никогда не видели». видел в первую очередь. Это просто для того, чтобы расслабить вас. Теперь ваши голени, позволив им полностью расслабиться…»


У меня не было проблем с техникой релаксации, пройдя нечто подобное на семинаре, на который однажды меня затащила Элейн. Он провел меня через нее, и он заставил меня представить холст, висящий на стене, в позолоченной раме. Затем он поручил мне увидеть лицо, нарисованное на холсте.


Я был готов сказать ему, что это не работает, а затем, будь он проклят, если бы на холсте в рамке, который я создал в своем воображении, не было лица, смотрящего на меня. Он также не выглядел так, будто его собрали вместе с помощью Identi-Kit или трансформировали на компьютере. Это было настоящее человеческое лицо с настоящим выражением. И я знал это, ей-Богу. Я видел это раньше.


— Черт, — сказал я.


«Вы ничего не получаете? Дайте ему время».


Я сел, открыл глаза. «У меня появилось лицо, — сказал я, — и я был весь взволнован, потому что то, как оно появилось, было похоже на волшебство».


«Я знаю, вот на что это похоже. Как на волшебство».


«Но это было неправильное лицо».


"Откуда вы знаете?"


«Потому что лицо, которое я только что видел, принадлежит кому-то другому. За несколько дней до инцидента я был в баре и мельком увидел парня. не знаю, откуда ты его знаешь?"


"Конечно."


"Вот что случилось. Наши взгляды встретились, и я узнал его, и он узнал меня, или мне показалось. Но я не могу понять, как, и в том-то и дело, что я, наверное, видел его однажды в метро, и его лицо отпечаталось само собой". в моей памяти. Нью-Йорк такой. Вы увидите больше людей за день, чем все население маленького городка. Только это мимоходом. Вы их не видите на самом деле ».


— Но ты видел это лицо.


— Да, и теперь я не могу выкинуть это из головы.


"Как это выглядит?"


«Какая разница, Рэй? Это просто лицо».


— Это просто лицо?


"Если вы понимаете, о чем я."


"Почему бы не описать это немного?"


«Хочешь зарисовать парня? Зачем?»


«Чтобы очистить список. Прямо сейчас вы пытаетесь представить себе лицо, и это лицо всплывает. Так что, если мы получим это лицо на бумаге, мы выкинем его из головы». Он пожал плечами. «Эй, это всего лишь теория. У меня есть время, и мне всегда нравится работать с тобой, но если ты очень спешишь…»


— Некуда спешить, — сказал я.


И лицо, казалось, жаждало быть нарисованным. Я наблюдал, как она появлялась, пока мы работали вместе: голова очень широкая наверху и резко сужается, как перевернутый треугольник, преувеличенно брови, длинный узкий нос, рот в виде лука Купидона.


«Кем бы он ни был, — сказал я, — это он».


«Ну, это лицо легко нарисовать», — сказал Рэй. «Карикатурист повеселился бы с ним. На самом деле здесь это выглядит как карикатура, потому что черты лица такие заметные».


«Может быть, поэтому я и вспомнил об этом».


«Вот о чем я думал. Это останется с вами, если бы это была еда, вы бы сказали, что она прилипает к вашим ребрам. Было бы трудно забыть это лицо».


Битси пришла домой, пока мы работали, но не появлялась на кухне, пока мы не закончили. Затем она присоединилась к нам, и я выпил еще одну чашку кофе и кусочек морковного пирога. Я вышел из дома с двумя эскизами, сбрызнутыми фиксатором и спрятанными между двумя листами картона в почтовом конверте с подкладкой. Элейн хотела бы оригиналы. Она ставила их в рамки и вешала в магазине, и рано или поздно кто-нибудь их покупал.


Я дал Рэю 300 долларов и с трудом заставил его взять их. «Я чувствую себя вором», — сказал он. «Вы приходите ко мне домой, и я получаю больше удовольствия, чем за последние два месяца на работе, и когда вы выходите за дверь, я ковыряюсь в вашем кармане». Я сказал ему, что у меня есть клиент, и он может себе это позволить. «Ну, я не буду притворяться, что не могу найти ему применение, — сказал он, — но мне это все равно кажется неправильным. И я снова собираю, когда Элейн продает оригиналы. Как это может быть правильным? "


«Она тоже занимается коллекционированием. Она не занимается благотворительностью».


— Даже так, — сказал он.


Я пошел под дождем к метро и спустился как раз в тот момент, когда поезд отходил. Я сидел там, пока три поезда отъезжали и уходили, прежде чем я успел сесть на один обратно в город. Я мог бы пересесть на Шестую или Восьмую на поезд, который доставит меня до Коламбус Серкл, но я вышел из поезда на Юнион-сквер и пошел к Кинко на Двенадцатой улице и в Университете. Я сделал дюжину копий наброска парня, который ударил меня кулаком в живот. Мне не нужны были копии другого наброска, но я все равно сделал пару, пока работал над этим.


Несколько лет назад я выступал в группе под названием Village Open Discussion и, кажется, вспомнил, что они встречались по вторникам вечером в пресвитерианской церкви всего в квартале к западу от копировальной мастерской. Это было большое собрание, молодая толпа. После оратора было поднятие рук, и в воздухе всегда было много рук. Мэтт Слушатель откинулся на спинку кресла и стал слушать.


Когда я уходил, дождь все еще шел, поэтому я отказался от телефонов-автоматов на открытом воздухе в пользу телефона в кофейне на Шестой авеню. Я набрала свой номер, ожидая ответа автомата, и Элейн сняла трубку с первого же звонка.


— Это сюрприз, — сказал я. — Я думал, мы прослушиваем наши звонки.


— О, привет, Моника, — сказала она. — Я как раз думал о тебе.


Я почувствовал озноб и напряг мышцы живота, словно в ожидании удара. Я сказал: «С тобой все в порядке?»


"О, никогда лучше," сказала она. «Я мог бы обойтись без дождя, но в остальном у меня нет претензий».


Я расслабился, но не полностью. — Кто там с тобой?


«Я собиралась позвонить, — сказала она извиняющимся тоном, — но тут зашли эти два друга Мэтта. Вы когда-нибудь встречались с Джо Даркиным? Ну, он женат, так что забудьте об этом».


— Ты хорош в этом, — сказал я. «Но это не та Моника, которую я знаю. Ей интересно, только если они женаты».


«Да, он довольно милый», — сказала она. «Подожди, я спрошу его… Мой друг хочет знать, как тебя зовут и замужем ли ты».


— Не будь слишком милым, иначе он захочет поговорить со мной.


— Он говорит, что его зовут Джордж, а другое — секретная информация. Но у него на пальце кольцо, если это что-то значит. Она смеялась. «Тебе это понравится. Он говорит, что работает под прикрытием, и это часть маскировки».


— Да, мне это нравится, — сказал я. — Как долго они, скорее всего, будут торчать здесь, ты хоть представляешь?


"О, боже," сказала она. — Я действительно не мог сказать.


— Кто-нибудь звонил?


"Да."


— Но ты не хочешь называть имена, так что просто отвечай да или нет. Мик звонил?


"Нет."


"ТиДжей?"


— Угу, недавно. Знаешь, тебе действительно стоит вернуться к ним.


«Я позвоню ему».


— Я должен был тебе еще кое-что сказать, но не могу понять, что именно.


— Кто-то еще звонил?


"Да."


«Накорми меня инициалами».


— Абсолютно, детка.


"АБ?"


— Угу. Верно.


— Энди Бакли?


— Я знал, что ты поймешь.


— Он оставил номер?


"Конечно, для всего хорошего, что это делает."


«Потому что он оставил его на машине, а у тебя его нет под рукой. Неважно, я могу его достать. Если эти двое будут действовать тебе на нервы, скажи им, чтобы убирались к черту».


"Мои чувства точно," сказала она. «Послушай, милый, мне пора идти. И я передам Мэтту, что ты сказал».


"Вы делаете это," сказал я.


Я знал, что Мик знает номер Энди, поэтому я сначала позвонил ему по мобильному телефону. Когда он остался без ответа, я попробовал еще раз, на случай, если я набрал неправильный номер, и после шести гудков сдался.


В Bronx Information не было списка номеров с буквой А или Эндрю Бакли, но я полагал, что телефон, вероятно, был на имя его матери, а на Бейнбридж-авеню значились два Бакли. Я записал оба номера, и когда я позвонил первому, юноша сказал: «Нет, это другой. Следующий квартал и «перейди улицу».


Я позвонил по второму номеру, ответила женщина. Я сказал: «Миссис Бакли? Энди здесь?»


Он взял трубку и сказал: «Да, Мик?»


«Нет, это Мэтт Скаддер, Энди».


Он смеялся. «Обманули меня», — сказал он. «Она сказала:« Джентльмен для тебя », и это то, что она всегда говорит, когда это большой парень. Почти ко всем остальным она говорит:« Это один из твоих друзей »».


«Женщина узнает качество, когда слышит его».


— Она пистолет, — сказал он. "Слушай, ты недавно разговаривал с Миком?"


"Нет, я не видел."


— Я думал, что получу от него известие, но нет. Где он остановился, ты случайно не знаешь?


"Я не."


«Потому что я хочу поменяться с ним машинами. Что я и сделал, я спустился и вытащил его «кадиллак» из гаража, и я не хочу парковать его на улице. Это нормально с ведром болтов, которое я вожу, но такая машина, припаркованная под открытым небом, отцы называют поводом для греха для здешних детей. Она сейчас стоит перед моим домом, и я дал парню из соседнего квартала двадцать баксов, чтобы он посмотрел ее, а ты хочешь знать, что я делаю? Я сижу в окне и смотрю на него».


«Я думаю, что Мик хочет повесить твою машину», — сказал я. «Он сказал, что его слишком видно».


"О, да? Меня устраивает, только я думал, что мы должны были поменяться местами. У тебя есть номер его мобильного телефона?"


«Кажется, он не выдает его».


«Я знаю, он просто использует его, когда не может найти телефон-автомат. Вы хотите знать, я думаю, что он потерял номер своего телефона и не знает, как его узнать. Эй, не надо». скажи ему, что я это сказал».


"Я не буду."


«Давай мы с тобой останемся на связи, а? Я позвоню тебе, если он позвонит мне, и ты сделаешь то же самое. Я имею в виду, что я сижу здесь, и это круто, но я хотел бы знать, что происходит. "


"Я знаю, что Вы имеете ввиду."


"Ты на что-нибудь? Хочешь, чтобы я отвез тебя куда-нибудь?"


«Вы должны были спросить меня раньше. Я только что вернулся из Вильямсбурга».


"Вы не имеете в виду Уильямсбридж, не так ли?"


«Нет, я имею в виду Вильямсбург в Бруклине».


«Потому что район Вильямсбридж находится по ту сторону бульвара Бронкс-Ривер, хотя я не могу понять, почему вы захотели туда поехать. Вы делаете, взять Вильямсбургский мост? Они чинили эту штуку целую вечность.


«Я сел на поезд L».


«Вы должны были позвонить мне. Знаешь, что я думаю, что я сделаю? Я думаю, что поставлю машину Мика обратно в гараж, прежде чем мои двадцать баксов закончатся, и ее украдет парень, которого я нанял, чтобы следить за ней. Я серьезно, хочешь прокатиться, позвони мне. Всегда найдется машина, которую я могу взять».


"Я буду иметь это в виду."


«И оставайтесь на связи», — сказал он. «Что случилось той ночью…»


"Я знаю."


«Да, ты был там, не так ли? Держись рядом, Мэтт. Мы должны прикрывать друг друга в спину, в ближайшее время».


Я застал Ти Джея в его комнате и встретил его в «Старбаксе» на Бродвее и Восемьдесят седьмой улице. Когда я пришел, он уже был там, сидел за столиком с ледяным мокачино, в черных джинсах и черной рубашке с розовым галстуком шириной в дюйм, все это было в утепленной куртке Raiders и черном берете.


«Пришлось остановиться и переодеться, — сказал он, — а я все равно побил тебя здесь».


— Ты смазанная молния, — сказал я. «Что вы изменили из того, что было менее подходящим, чем то, что у вас есть?»


«Вы не думаете, что это здесь уместно? Куда мы идем?»


"Это отлично."


«Это так же уместно, как твоя грустная старая куртка на молнии. Раньше на мне были камуфляжные штаны и мой бронежилет, и это было очень уместно для того места, где я был, но не для Матушки Блю».


— И где это было?


«Смывка. Познакомься со знакомой девушкой».


"Ой."


«Что ты имеешь в виду под «О»? Я был на часах, Брок. Я выполнял свою работу».


"Как так?"


«У девочки черный папа, вьетнамская мама. Ее лицо склонно к высыпаниям. Если бы не это, она могла бы стать моделью. Девушка серьезно выглядит».


"Вьетнамский…"


У нее был брат из «Рожденных убивать», и она была знакома со всеми этими чуваками. Парнем, который обстрелял бар в воскресенье, был Нгуен Тран Бао. ."


— Не знаю, — сказал я. «Он казался таким милым тихим мальчиком».


— Он совершил свое ограбление и нападение в Аттике, а когда вернулся, то не совсем реабилитировался. Дело в том, что он тусовался с белым чуваком, с которым познакомился на севере штата, и общее впечатление было такое: из них делал плохие вещи».


«Белый чувак».


"Очень белый, и то, что вы называете луноликий."


«Бомбометатель».


«О чем я думал, Линкольн».


— Она случайно не знала его имени?


Он покачал головой. «Единственный способ, которым она знала, чем Гуу занималась после тюрьмы, это то, что она сделала несколько телефонных звонков. Она практически потеряла связь с БТК, когда уехала из Чайнатауна».


"Гу? Так они называют Нгуена?"


«Как я его называю, потому что так намного проще сказать. В любом случае, я позвоню ей завтра, посмотрим, найдет ли она кого-нибудь, кто мог бы придумать имя, соответствующее его лицу. Даже если она не сможет, мы мы узнали полное имя Гу, и мы знаем, где он учился в колледже».


«Может быть, декан даст нам расшифровку его записи», — сказал я. «Ты хорошо поработал».


— Просто часть службы, — сказал он, опустил голову и допил остатки своего мокаччино. «Что теперь? Мы послушаем музыку стариков?»


Группа на маленькой сцене состояла из квартета, альт-саксофона и ритм-секции, и они были такими же белыми, как я, и почти такими же белыми, как Дэнни Бой. Все они были в черных пиджаках, белых классических рубашках и выцветших джинсах, и я каким-то образом понял, что они европейцы, хотя не уверен, как мог это определить. Их стрижки, может быть, или что-то в их лицах. Они закончили сет, и зал, почти на три четверти черный, разразился аплодисментами.


Они были поляками, сказал мне Дэнни Бой. «У меня есть эта мысленная картина», — сказал он. «Этот ребенок сидит на кухне своей матери в Варшаве и слушает это маленькое жестяное радио. И это Птица и Диззи играют «Ночь в Тунисе», и ребенок начинает притопывать ногой, и тут же он знает, что он хочет делать с его жизнь."


"Я предполагаю, как это происходит."


«Кто знает, как это происходит? Но я должен сказать, что они могут играть». Он взглянул через стол на Ти Джея. «Но я полагаю, ты больше фанат рэпа и хип-хопа».


«В основном, — сказал ТиДжей, — мне нравится спускаться по реке и петь старые добрые негритянские спиричуэлс».


Глаза Дэнни Боя заблестели. «Мэттью, — сказал он, — этот молодой человек далеко пойдет. Если, конечно, его кто-нибудь не пристрелит». Он налил себе немного водки. «Я навел кое-какие справки. Человек, устроивший вчера эту неприятность в китайском ресторане, — разочарованный и горько разочарованный молодой человек».


"Как это?"


«Кажется, он получил половину своих денег авансом, — сказал он, — после принятия задания, а остаток причитается по завершении. Что касается его, он выполнил работу. что он должен был делать. Откуда ему было знать, что в ресторане были два джентльмена, подходящие под одно и то же описание? На самом деле, когда он вошел, был замечен только один такой джентльмен, и он поступил с этим человеком соответственно.


"И они не хотят платить ему остаток его денег?"


— Мало того, они имели наглость требовать возмещения своего первоначального платежа. Я не думаю, что с каким-то реалистичным ожиданием его получения, а в качестве своего рода противодействия его требованию о выплате в полный."


ТиДжей кивнул. «Кто-нибудь попросит у тебя денег, ты повернешься и попросишь у него денег. Может быть, он уйдет».


— Это похоже на теорию, — сказал Дэнни Бой. «Я думаю, что они должны были заплатить этому человеку».


«Не позволяй ему пускать слюни».


— Точно. Но не они, а он.


— Что они ему должны?


— Две тысячи долларов, — сказал Дэнни Бой.


— Две тысячи еще должны? Из четырех?


«Думаю, ты не много стоишь», — сказал ТиДжей.


«Вы получаете то, за что платите», — сказал Дэнни Бой. Он достал из бумажника лист бумаги, надел очки для чтения и прищурился сквозь них. «Чилтон Первис», — прочитал он. «Я предполагаю, что они называют его Чили, но, может быть, и нет. Он живет по адресу Тапскотт, 117, третий этаж сзади. Я никогда не слышал о Тапскотт-стрит, но предполагается, что она находится в Бруклине».


— Так и есть, — сказал я. «Прямо там, где Краун-Хайтс упирается в Браунсвилль». Его брови поднялись, и я сказал, что работал там много лет назад. — Не на том же участке, но достаточно близко. Я ничего не помню конкретно о Тапскотт-стрит, и я полагаю, что с тех пор она все равно изменилась.


«Что не так? В эти дни в этом районе много гаитян, гайанцев, людей из Ганы и Сенегала».


«Все хотят сделать свою жизнь лучше, — сказал ТиДжей, — в этой стране возможностей для всех».


— Он боится, что за ним придет полиция, — сказал Дэнни Бой, — или что придут его работодатели, чтобы заткнуть ему рот пулей. Поэтому он все время остается в своей комнате. кури крэк и беги изо рта».


«Предположим, он мог бы поймать двух ты, которые он получил, просто потрогав человека, который его кинул. Думаешь, он пошел бы на это?»


«Он был бы дураком, если бы этого не сделал».


"Мы уже знаем, что он дурак", сказал TJ. «Убивать людей за мелочь».


— Я хочу показать ему набросок, — сказал я. «Но сначала позвольте мне показать вам, Дэнни Бой». Я открыл конверт, достал одну из копий рисунка Рэя, изображающего отбивающего. Он изучил его через очки для чтения, затем снял их и держал на расстоянии вытянутой руки.


«Противный, — решил он, — и не слишком умный».


— И никого ты не знаешь?


— К сожалению, нет, но я не удивлюсь, если у нас с ним есть общие друзья. Могу я оставить это себе, Мэтью?


"Я могу позволить вам иметь пару статистов," сказал я. Я отсчитал для него три или четыре и передал один ТиДжею, который подошёл поближе, чтобы посмотреть.


"Не знаю его," сказал он без колебаний. "Кто другой чувак?"


— Какой еще чувак? Дэнни Бой хотел знать.


Я сделал второй эскиз. «Просто упражнение», — сказал я и объяснил, как Рэй Галиндез нарисовал его, чтобы прояснить мой разум. Но это не сработало, сказал я, потому что я все еще не мог вызвать в памяти лицо второго грабителя.


Дэнни Бой посмотрел на второй набросок, покачал головой и вернул его. TJ сказал: «Я видел его».


"У вас есть? Где?"


«Вокруг района. Не могу сказать, где и когда, но одно из этих лиц запечатлелось у вас в памяти».


— Должно быть, — сказал я. «Я мельком увидел его на прошлой неделе у Грогана и подумал, что он выглядит знакомым, и, вероятно, это потому, что я видел его таким же, как и вы. И вы правы, у него определенно одно из этих лиц».


«Все эти сильные черты, — сказал Дэнни Бой, — и вы же не ожидаете найти их все на одном лице, не так ли? Этот нос не должен сочетаться с этим ртом».


Я дал Ти Джею набросок слаггера, сложил один и сунул в бумажник. В качестве запоздалой мысли я также добавил копию второго эскиза. Я положил все остальное обратно в мягкий почтовый конверт.


Я посмотрел на часы, и Дэнни Бой сказал: «Группа вернется через пару минут. Хочешь попасть на следующий сет?»


«Я думал, что мог бы поехать в Бруклин».


«Повидаться с нашим другом? Вы можете найти его дома».


"А если бы не я мог ждать его."


— Составлю тебе компанию, — сказал ТиДжей. «Его нет дома, вы можете рассказывать мне истории, чтобы скоротать время, а я могу притвориться, что не слышал их раньше».


"После вашего сна," сказал я.


«Тебе нужен кто-то, кто прикроет твою спину, Джек, особенно когда у тебя неподходящий цвет кожи для района. И если ты хочешь поддержать этого чувака, Чили, ты должен знать, что два лучше, чем один». Увидев беспокойство на моем лице, он сказал: «Эй, я буду в безопасности. Ты вооружен и опасен, парень. Ты защитишь меня».


— Просто держись подальше от припаркованных машин, — сказал Дэнни Бой, и мы оба уставились на него. "О, с тех пор, как я был ребенком", сказал он. «Я же рассказывал тебе про свой список, да? Ну, когда я рос, каждый год несколько детей попадали под машины, и менты каждую весну и каждую осень присылали кого-то, чтобы рассказать школьникам о безопасности дорожного движения. Ты когда-нибудь вытягивал эту деталь, Мэтью?


«Меня пощадили».


«Там будет слайд-шоу и объяснение того, как каждая жертва купила это. «Мэри-Луиза, семь лет. Выбежала из-за припаркованных машин». И в половине случаев, а то и больше, выбегали из-за припаркованных машин. Потому что автомобилист не видел, как вы приближались».


"Так?"


«Поэтому в моем юном сознании опасными были припаркованные машины. Я как бы прокрадывался мимо них на улице, как будто они пригнулись и готовы прыгнуть. Только позже я понял, что припаркованные машины были по существу доброкачественными. Это были движущиеся, которые убили бы вас».


— Припаркованные машины, — сказал я.


«Вот оно. Гребаная угроза».


Я задумался на мгновение, затем повернулся к TJ. «Если ты действительно хочешь отправиться в Бруклин, — сказал я, — почему бы тебе не сделать мне одолжение? Иди в мужской туалет и спрячь это под рубашку».


Он взял подбитый конверт, взвесил его на руке. "Не кажется справедливым," сказал он. — У тебя есть свой ультрасовременный кевларовый жилет, а у меня — картон. Думаешь, он остановит пулю?


«Это для того, чтобы у тебя были свободны руки, — сказал я, — хотя я не уверен, что это преимущество. И клади его сзади, а не спереди, чтобы он не портил линии твоей рубашки».


— Уже планирую, — сказал он.


Когда он был вне пределов слышимости, я сказал: «Я думал о твоем списке, Дэнни Бой».


"Просто так, чтобы вы держаться подальше от него."


"Как твое здоровье?"


Он взглянул на меня. "Что ты слышал?"


"Ничего."


— Тогда в чем дело? Разве я плохо выгляжу?


— Вы прекрасно выглядите. На самом деле вопрос принадлежит Элейн. Это была ее первая реакция, когда я рассказал ей о вашем маленьком списке.


«Она всегда была проницательной женщиной, — сказал он. «Знаете, она настоящий детектив в семье».


"Я знаю."


— Ну, — сказал он и сложил руки на столе. «У меня была эта маленькая операция».


"Ой?"


«Рак толстой кишки, — сказал он, — и они получили все это. Подхватили его рано и получили все».


"Это хорошие новости."


— Это так, — согласился он. «Операция сделала это до того, как оно успело распространиться, и они хотели сделать химиотерапию после этого на всякий случай, и я позволил им. Я имею в виду, кто будет бросать кости в этом случае, верно?»


"Верно."


«Но это была своего рода химиотерапия, при которой волосы не выпадают, так что все было не так уж и плохо. Хуже всего было наложение мешка для колостомы, но была вторая операция по пришиванию толстой кишки — Господи, ты же не хочешь услышать это, не так ли?»


— Нет, продолжай.


"Вот оно, правда. Я почувствовала себя намного лучше в жизни после второй операции. Мешок для калоприемника ставит крест на любовной жизни мужчины. Могут быть девушки, которых такие вещи возбуждают, но я надеюсь, что никогда не встречу один."


«Я никогда не слышал ни слова, Дэнни Бой».


"Никто не сделал."


— Вы не хотели посетителей?


«Или открытки по почте, или телефонные звонки, или что-то в этом роде. Забавно, потому что информация — моя жизнь, но я хотел прикрыть это. Я надеюсь, ты будешь хранить это в тайне. Ты скажешь Элейн, но это все. "


"Абсолютно."


«Всегда есть шанс рецидива, — сказал он, — но меня уверяют, что он незначителен. Нет причин, по которым я не могу дожить до ста лет. «Вы умрете по чужой специальности», — говорит мне док. подумал, что это хороший способ выразить это». Он налил себе еще водки и поставил стакан перед собой на стол. — Но это привлекает ваше внимание, — сказал он.


"Это должно."


«Да. Именно тогда я начал составлять список. Я все время знал, что никто не живет вечно, но, наверное, я не совсем верил, что это применимо ко мне. И тогда я это сделал».


— Итак, вы начали записывать имена.


«Я полагаю, что каждое имя, которое я написал, было еще одним человеком, которого я пережил. Я не знаю, что я думал, что это докажет. Неважно, насколько длинным будет ваш список, рано или поздно вы станете последней записью в нем. "


«Если бы я составил список, — сказал я, — он был бы длинным».


«Они все становятся длиннее, — сказал он, — пока не перестанут. А вот и Ти-Джей, так что поговорим о другом. Он хороший мальчик. слишком."


Дождь прекратился, по крайней мере, на время. По Амстердаму курсировали такси, и я остановил одно из них. — Пустая трата времени, — сказал ТиДжей. «Он не собирается ехать в Бруклин».


Я сказал водителю Девятой и Пятьдесят седьмой. TJ сказал: «Почему мы идем туда, Клэр?»


«Потому что у меня нет с собой двух штук, — сказал я, — и Чилтон Первис может захотеть на это взглянуть».


"'Покажи мне деньги!' Хочешь сказать, что мы на самом деле заплатим ему столько?»


«Мы так и скажем».


— О, — сказал он и задумался. «Ты держишь такие деньги у себя дома? Я знал это, я подставил тебя».


Мы вышли из кабины на северо-восточном углу и пошли ко входу в отель. — Поднимемся на минутку, — сказал я. «Я хочу воспользоваться телефоном, чтобы убедиться, что в гостиной нет копов. И ты можешь принести мне этот конверт. Я оставлю его через улицу».


Наверху в своей комнате он сказал: «Если ты все это время собирался оставить конверт у себя дома, зачем мне было засовывать его под рубашку?»


— Чтобы убедиться, что ты не оставишь его в кабине.


«Ты хотел поговорить наедине с Дэнни Боем».


«Подойдите к старосте класса».


— Я все время был старостой класса, так что мне незачем туда ходить. О чем вы с ним говорили?


«Если бы я хотел поделиться этим с тобой, — сказал я, — я бы не отправил тебя в мужской туалет».


Я позвонил через дорогу и разговаривал с машиной, пока Элейн не подняла трубку и не сказала, что путь свободен. TJ и я спустились вниз, и он ждал у входа в отель, пока я пересекла улицу и вошла в вестибюль Вандамского парка. Я поднялся наверх, взял из нашего запаса двадцать стодолларовых купюр и сказал Элейн, чтобы она не ждала.


Три таксиста подряд отказались от дополнительного поощрения в виде двадцатидолларовых чаевых за поездку в Бруклин. Есть регламент, они должны отвезти тебя в любой район пяти районов, но что ты будешь делать, если они не будут?


"Этот чувак только что", сказал TJ. «Он был искушен. Он не сделал бы этого за двадцать, но он сделал бы это за пятьдесят».


«Город сделает это за полтора доллара каждый», — сказал я, и мы пошли на Восьмую улицу и сели на метро.


Возможно, станция метро была ближе, чем та, на которой мы вышли. В итоге мы прошли восемь или десять кварталов по Ист-Нью-Йорк-авеню. Это был не лучший район в городе, и не лучшее время для пребывания в нем — далеко за полночь, когда мы вышли из метро, и около часа ночи, когда мы нашли Тапскотт-авеню.


Дом номер 117 представлял собой трехэтажный кирпично-каркасный дом. Продавец вторсырья явно скучал по этой части города, и его усилия могли помочь. Как бы то ни было, здание и те, что по обе стороны от него, выглядели заброшенными, окна первого этажа закрыты фанерой, некоторые другие окна разбиты, и кислый воздух заброшенности витал, как туман.


— Мило, — сказал ТиДжей.


Входная дверь была открыта, замка не было. Свет в коридоре был выключен, но внутри не было кромешной тьмы. С улицы пробивался слабый свет. По звонкам и почтовым ящикам я видел, что на каждом из трех этажей было по две квартиры. Заднюю часть третьего этажа найти не так уж и сложно.


Мы дали нашим глазам время привыкнуть к тусклому свету, потом нашли лестницу и поднялись на два марша. Здание могло быть заброшено, но это не означало, что оно было пустым. Из-под передней и задней дверей на втором этаже просачивался свет, и кто-то либо приготовил итальянскую еду, либо заказал пиццу. Запах был там, наряду с запахами мышей и мочи. Еще было то, что я сначала принял за разговор, но потом они перешли к рекламе, и я понял, что это радио или телевизор.


На верхнем этаже было больше света. В передней квартире было темно и тихо, но дверь задней квартиры была приоткрыта, и сквозь щель шириной в дюйм лился свет. Музыка тоже играла на малой громкости, что-то с настойчивым ритмом.


— Регги, — пробормотал ТиДжей. — Он должен быть с островов?


Я подошел к двери, прислушался и ничего не услышал, кроме музыки. Я взвесил все варианты и постучал в дверь. Нет ответа. Я снова постучал, чуть громче.


- Да, заходи, - сказал мужчина. "Вы можете видеть, что он открыт."


Я толкнул дверь и вошел, ТиДжей следовал за мной. Стройный темнокожий мужчина поднялся со сломанного кресла. У него была яйцевидная голова с короткими волосами и носом-пуговицей над усами, очерченными карандашом. Он был одет в толстовку Джорджтаунского университета и светло-голубые брюки с двойными складками.


«Я заснул, — объяснил он, — слушая музыку. Кто ты, черт возьми, такой? Что ты делаешь в моем доме?»


Он выглядел скорее любопытным, чем возмущенным. Акцент, возможно, имел какое-то отношение к этому. Он звучал бы как вест-индец даже без фоновой музыки.


Я сказал: «Если вы Чилтон Первис, то я тот человек, которого вы надеялись увидеть».


— Расскажи мне еще, — сказал он. «И скажи мне, кто твой темный компаньон. Может ли он быть твоей тенью?»


— Он свидетель, — сказал я. «Он здесь, чтобы убедиться, что я делаю то, что должен делать».


— И что ты должен делать, мон?


— Я должен дать тебе две тысячи долларов.


Его лицо осветилось, зубы блестели в свете фонаря на батарейках. «Тогда ты действительно тот мон, которого я надеюсь увидеть! Закрой дверь, садись, устраивайся поудобнее».


Это было легче сказать, чем сделать. Комната была убогой, с потрескавшейся штукатуркой и заляпанными водой стенами. На полу лежал матрас, а рядом с ним стояла пара красных пластиковых ящиков из-под молока. Единственный стул был тот, который он недавно освободил. TJ захлопнул дверь или почти закрыл ее, но мы остались на ногах.


«Значит, они увидели правильность моей позиции, — сказал Чилтон Первис. "И вполне прилично! Я пошел, куда должен был идти, я сделал то, что должен был сделать. Я оставил мона в живых? Нет. Я оставил след? Нет. Откуда я должен знать, что есть другой мон? Мне никто не говорит. В ресторане есть один мон, который подходит под описание. Я делаю свою работу.


— Но тебе заплатят, — сказал я.


— Да! И это прекрасная новость, самая превосходная новость. Дайте мне денег, и мы покурим травы, если вам это нравится. Но деньги прежде всего.


«Сначала ты должен сказать мне, кто тебя нанял».


Он посмотрел на меня, и это было похоже на то, что Элейн сказала о Майкле Мориарти. Вы могли видеть, как он думает.


"Если вы не знаете," начал он, и остановился, и еще немного подумал.


"Они не будут платить вам," сказал я. "Но я буду."


«Ты мон».


— Я не полиция, если ты это имеешь в виду.


«Я знаю, что вы не полиция», — сказал он, как будто это было очевидно. Долгое время люди смотрели на меня и знали, что я полицейский. Теперь этот посмотрел на меня и понял, что это не так. «Ты, — сказал он, — тот мон, которого я должен был убить». Его улыбка была неожиданной и очень широкой. — А теперь ты принесешь мне деньги!


«Мир — любопытное место».


«Мир странный, приятель, и с каждым днем он становится все более странным. Ты платишь мне деньги, чтобы я указал пальцем на того, кто заплатил мне за твое убийство. Я говорю, что это очень странно!»


— Но это неплохая сделка, — сказал я. «Вы получаете свои деньги».


«Тогда я бы сказал, что это хорошая сделка. Хорошая сделка».


«Просто скажи мне, кто тебя нанял, — сказал я, — и где я могу его найти, и тебе заплатят».


"Вы принесли деньги?"


«Я принес деньги».


— А, — сказал он. «Я могу назвать вам имя этого мона. Будет хорошо?»


"Да."


— Я записал, — сказал он. — На клочке бумаги вместе с его адресом. Тебе это тоже нужно? Его адрес?


«Это было бы полезно».


«Также номер телефона. Просто дайте мне посмотреть, куда я положил этот листок бумаги». Он порылся в самом верхнем ящике из-под молока рядом с кроватью, стоя спиной ко мне, затем резко обернулся с пистолетом в руке. Первые два выстрела, которые он сделал, прошли мимо, но третий и четвертый попали мне, один в центр груди, другой на несколько дюймов ниже и правее.


У меня была расстегнута куртка, и, думаю, я что-то почувствовал, потому что к тому моменту, как он начал стрелять, я уже держал пистолет в руке, и я нажимал на спусковой крючок и стрелял в ответ примерно в то же время, когда в меня попали. На мне, конечно, был кевларовый жилет, и его производитель гордился бы им. Слизни не проникли. Это не значит, что они отскочили, как шарики от слона. Эффект был такой, как если бы кто-то с крошечными руками ударил его со значительной силой. Это было нехорошо, но знание того, что это сработало, что жилет остановил пули, было прекрасным.


На нем не было жилета. Я выстрелил дважды, и обе пули попали в цель, одна высоко в правую часть его груди, другая в солнечное сплетение в двух дюймах к северу от пупка. Он вскинул руки, когда в него попали пули и пистолет разлетелся. Он пошатнулся, делая маленький танец, который они делают, когда забивают тачдаун, а затем его ноги подкосились, и он тяжело сел.


«Ты застрелил меня, — сказал он.


У меня перехватило дыхание, я подошла и опустилась на колени рядом с ним. — Ты меня застрелил, — сказал я.


— Не помогло. Бронежилет, да? А.22 не пробьет. Выстрелы в голову!


"Зачем стрелять в меня в первую очередь?"


— Но это была моя работа! Возможно, он объяснял это ребенку. "Я пытаюсь, но терплю неудачу. Не по моей вине, но все же. Тогда вы входите в мою дверь, и у меня есть еще один шанс. Если я убью вас, они заплатят мне мои две тысячи долларов!"


— Но я собирался дать тебе две тысячи.


— Серьезно, приятель. Откуда мне знать, что ты отдашь мне деньги? Все, что мне нужно сделать, это пристрелить тебя. Он вздрогнул, когда его пронзила боль, и кровь сочилась из его ран. «Кроме того, ты думаешь, я знаю их имена? Наняв убийцу, ты не называешь ему свое имя. Только если ты не сумасшедший!»


— А у вас не было их номера телефона?


"Что ты думаешь?" Он снова вздрогнул, и его глаза закатились. «Я плохо ранен, приятель. Ты должен отвезти меня в больницу».


Я достал из бумажника наброски, развернул их и показал ему тот, что у слаггера. — Посмотри, — сказал я. «Вы видели этого человека раньше? Он один из них?»


— Да, он один. Я знаю его, но не его имя. Теперь вы должны отвезти меня в больницу.


Я задавалась вопросом, видел ли он хотя бы набросок. Я показал ему другой. — А этот мужчина?


«Да! Его тоже! Они оба, это люди, которые наняли меня, сказали, пристрелите этого мона, когда мы вам скажем».


— Ты бесполезен, — сказал я ему. «Если бы я показал вам стодолларовую купюру, вы бы поклялись, что Бен Франклин нанял вас».


Я отложил эскизы. Он сказал: «Мне очень больно, приятель. Теперь ты отвезешь меня в больницу?»


Я посмотрел на него на мгновение, а затем я поднялся на ноги. "Нет, я сказал.


"Нет! Что ты говоришь мне, мон?"


— Ты сукин сын, — сказал я. «Ты только что пытался меня убить, а теперь ждешь, что я спасу тебе жизнь? Ты убил моего друга, сукин сын».


— Что ты собираешься делать со мной?


«Я оставлю тебя здесь, в твоей крови».


"Но я умру!"


— Хорошо, — сказал я. — Ты можешь быть в списке.


— Ты оставишь меня умирать?


"Почему бы и нет?"


"Да пошел ты, мон! Ты слышишь, что я тебе говорю? Трахни свою мать и трахни тебя!"


"Ну и тебе на хуй".


«Да пошел ты! Надеюсь, ты умрешь!»


— Все умрут, — сказал я. "Так иди на хуй."


Я обернулся на звук. Как кашель, но не кашель.


TJ лежал, прислонившись спиной к стене. Его кожа была серой, лицо исказилось от боли. Обе его руки были прижаты к левому бедру, и кровь, почти черная в этом свете, сочилась между его растопыренными пальцами.


— Прямое давление на рану, — сказал я. Я оторвал карман рубашки и теперь положил его пальцы на комок, который сделал из него. "Можете ли вы держать его там хорошо и крепко?"


"Думаю так."


— У тебя не хлещет кровь, — сказал я. — Он не задел артерию. Как ты себя чувствуешь?


«Больно».


— Постарайся продержаться, — сказал я. «Попробуй надавить на рану».


«Кей».


Я быстро прошелся по комнате, проводя рукавом куртки по всем поверхностям, где мы могли оставить отпечатки. Мне показалось, что мы ничего не трогали. Убогая комнатка не вызывала прикосновений.


Чилтон Первис лежал там, где упал. Из уголка его рта пузырилась розовая пена, и я догадался, что одна пуля попала в легкое. Его глаза обвиняюще смотрели на меня, а губы шевелились, но ни слова не слетало с их губ.


Его пистолет отлетел от стены и приземлился на матрас. Я подумал: «Это пистолет, из которого Джима убили». Но, конечно, это было не так, он уронил его на месте происшествия. Этот я оставил там, где он лежал, оставил маленькое портативное радио, играющее регги, оставил все на месте, включая Чилтона Первиса. Я опустился на колени, засунул одну руку Ти Джею под ноги, а другую под поясницу, и перекинул его через плечо в переноске пожарного.


— Продолжайте давить на рану, — сказал я.


"Мы идем?"


— Если только тебе здесь не нравится.


— Мы просто оставим его?


«Один — это все, что я могу унести», — сказал я.


Я спустился по лестнице и вышел на улицу. Под дверями некоторых других квартир еще светился свет, но ни одна из дверей не распахнулась, и никто не выбежал наружу посмотреть, из-за чего стреляли. Думаю, вы учитесь сдерживать свое любопытство, когда живете в заброшенном доме.


Мы не собирались искать такси, курсирующее по Тапскотт-стрит. Я направился на Ист-Нью-Йорк-авеню, в полутора кварталах отсюда, но на углу улицы Саттер увидел цыганский кэб и заорал на него.


Это был старый «форд», водитель — бангладешец. TJ был рядом со мной, когда к нам подъехало такси, держа весь свой вес на неповрежденной ноге, поддерживая давление на рану. Я обняла его, чтобы поддержать, а другой рукой потянулась к дверце кабины.


— Что случилось с этим человеком? — спросил водитель. — Он болен?


«Я должен отвести его к врачу», — сказал я, поднял Ти Джея на заднее сиденье и залез за ним. «Я хочу поехать на Манхэттен, на Пятьдесят седьмую улицу и Девятую авеню. Лучший путь…»


"Но посмотрите на него! Он ранен. Смотрите! Он истекает кровью!"


— Да, и ты теряешь время.


«Это невозможно», — сказал он. «Я не могу допустить, чтобы этот человек истекал кровью в моем такси. Это испачкает обивку. Это невозможно».


— Я дам тебе сто долларов, чтобы ты отвез нас на Манхэттен, — сказал я. Я показал ему пистолет. «Или я выстрелю тебе в голову и сам отвезу нас туда. Тебе решать».


Думаю, он верил, что я это сделаю, и, насколько я знаю, он был прав. Он включил передачу и отъехал от бордюра. Я сказал ему ехать по Манхэттенскому мосту.


Мы были на Флэтбуш-авеню, пересекая Атлантику, когда он сказал: «Как он поранился, твой друг?»


«Он порезался во время бритья».


"Я думаю, что он был застрелен, да?"


"А если бы он был?"


«Он должен быть в больнице».


"Вот куда мы идем."


— Там есть больница?


Рузвельт находится на Десятой и Пятьдесят восьмой, но мы собирались не туда. — Частная больница, — сказал я.


«Сэр, в Бруклине есть больницы. Совсем рядом есть методистская больница, есть бруклинский еврейский».


— Просто иди, куда я сказал.


— Да, сэр. Сэр, вы постараетесь свести кровь к минимуму? Такси принадлежит брату моей жены, мне оно не принадлежит.


Я достал стодолларовую купюру и передал ему. — Просто чтобы ты знал, что получишь это, — сказал я.


— О, спасибо, сэр. Некоторые люди говорят, что будут платить дополнительно, знаете ли, а потом не платят. Спасибо, сэр.


«Если на сиденье есть кровь, это должно заплатить за его чистку».


"Конечно, сэр."


Мои пальцы были поверх пальцев Ти Джея, и я продолжал давить на рану. Я почувствовал, как его хватка ослабла, когда я взял верх. Он был в шоке, а это может быть так же опасно, как и сама рана. Я пытался вспомнить, что вы делали для пострадавших от шока. Поднимите ноги, казалось, вспомнил я, и держите пациента в тепле. Я пока не представлял, как смогу справиться с любой из этих вещей.


Водитель был прав, ему место в больнице, и я подумал, имею ли я право держать его подальше от них. Бельвью, вероятно, был на вершине огнестрельных ранений, а мы сейчас были на подходе к мосту. Достаточно легко перенаправить водителя на Первую авеню и Двадцать пятую.


Если уж на то пошло, скорая помощь Рузвельта была первоклассной и ближе к дому. И я могу отложить решение, пока мы не доберемся до центра города.


Мне удалось задержать его всю дорогу до Вандамского парка. Когда такси остановилось перед нашим входом, я дал ему вторую сотню долларов. «Это для того, чтобы ты мог забыть о нас», — сказал я ему.


— Вы очень щедры, сэр. Уверяю вас, у меня совсем нет памяти. Могу я помочь вам с вашим другом?


«Он у меня. Просто придержи дверь».


"Конечно. И сэр?" Я повернулся. «Моя карточка. Звоните мне в любое время, в любой час, днем и ночью. В любое время, сэр!»


Доктор был худощавым, подтянутым джентльменом с идеальной осанкой. Его волосы и усы были белыми, но брови все еще были темными. Он вышел из спальни, неся свои одноразовые перчатки из плиопленки и кое-какой другой мусор из комнаты больного, и Элейн указала ему на мусорную корзину.


— Подожди, — сказал он и порылся в корзине. Он выпрямился, зажав между большим и указательным пальцами кусок свинца. "Молодой человек может захотеть это," сказал он. «На сувенир».


Элейн взяла его, взвесила на ладони. «Он не очень большой», — сказала она.


"Нет, и он может быть благодарен за это. Пуля большего размера нанесла бы больше урона. Если вас собираются подстрелить, всегда выбирайте малый калибр и низкую начальную скорость. Пуля из пневматической винтовки была бы лучше всего, но кажется, что они всегда находят дорогу в детские глаза».


Элейн знала, кому звонить, как я и предполагал. Что нам было нужно, так это врач, который не будет настаивать на переводе Т.Дж. в больницу, врач, готовый игнорировать правила, требующие от него сообщать властям обо всех огнестрельных ранениях. Я знал, что у Мика был ручной врач, если он был еще жив с тех пор, как несколько лет назад подлатал Тома Хини, и если еще несколько лет пьянства оставили его руки все еще способными удерживать щипцы и скальпель. . Но врач Мика был на севере штата. Мне нужен был кто-то здесь, в городе.


Элейн позвонила доктору Джерому Фроелиху, который, как я понял, сделал больше, чем ему полагается, абортов в дни, предшествовавшие делу «Роу против Уэйда», даже несмотря на то, что он выписал больше назначений на морфин и декседрин. Было около двух часов ночи, когда она позвонила ему, и он поворчал, но пришел.


Она спросила его, насколько это плохо.


"Он удобно отдыхает", сказал он. «Я ввел ему успокоительное и перевязал рану. Вероятно, ему следовало бы быть в больнице. С другой стороны, может быть, ему повезло, что это не так. и знаешь что? Будь это я, я бы все равно не допустил, чтобы в мои жилы капала чужая кровь, спасибо тебе все равно.


"Из-за ВИЧ?"


«Из-за множества проклятых вещей, в том числе тех, которые они не могут проверить, потому что никто не знает, что это такое. Я просто не очень верю в кровоснабжение в эти дни. Иногда у вас нет выбора, но если все, что ты есть, это выпить пинту или около того, я лучше дам телу шанс сделать свое собственное. Знаешь, что я хочу, чтобы ты сделал?


"Какая?"


«Иди и возьми соковыжималку. Тогда-»


«Один у нас уже есть», — сказала она ему.


«Я не говорю о цитрусовых, я имею в виду соковыжималку для овощей. У вас есть такая?»


"Да."


"Ну, хорошо для вас," сказал он.


«Мы не используем его часто, но…»


"Вы должны. Вещи на вес золота. Что вы делаете, покупайте свеклу и морковь. Органически выращенные лучше всего, но если у вас нет источника-"


- Я знаю, где я могу их достать.


«Свекольный сок укрепляет кровь, но не давайте его ему сразу. Смешайте его пополам с морковью и каждый раз готовьте свежий, прежде чем давать ему. Это не так быстро, как переливание, но никто никогда не заразился от него гепатитом».


«Я знала, что свекольный сок должен укреплять кровь, — сказала она, — но не знаю, подумала бы я об этом или нет. И я никогда не ожидала, что врач порекомендует его».


«Большинство врачей никогда не слышали об этом и не хотели бы слышать об этом. Но я не такой, как большинство врачей, моя дорогая».


«Нет, ты не такой».


«Большинство врачей не заботятся о себе так, как я. Большинство врачей не выглядят и не чувствуют себя так хорошо в моем возрасте. Мне семьдесят восемь. Уверяю вас, я не выгляжу так».


«Ты знаешь, что нет».


«Вы должны увидеть меня после того, как я высплюсь непрерывно. Тогда я еще более великолепна. Однако я дорогая, днем или ночью. Это будет стоить вам две тысячи долларов».


"Хорошо."


-- Взгляните на нее, она и глазом не моргнет. Это смешная цена, но вот что еще смешнее. вышел оттуда».


Мне не нужно было охотиться за деньгами. Я взял его с собой на случай, если мне придется показать его Первису, и теперь я пересчитал его и передал доктору Фрёлиху.


— Спасибо, — сказал он. «Я не дам вам квитанцию, и я не буду сообщать об этом ни в полицию, ни в налоговую службу. Цена включает последующий уход, между прочим. измеряйте его температуру каждые пару часов, дайте ему аспирин, когда он в нем нуждается, от боли, и позвоните мне, если у него поднимется температура. Если это произойдет, но я не думаю, что это произойдет. И не забудьте свекольный сок. , равные части, все, что вы можете получить в нем. Рад видеть вас, Элейн. Я часто думал о вас, задавался вопросом, что с вами стало. Вы так же прекрасны, как всегда.


— Еще, — сказал я.


Он наклонил голову, посмотрел на нее. «Знаешь, — сказал он, — я верю, что ты прав».


— Не знаю, — сказал я, когда он ушел. «Может быть, мне следовало отвезти его прямо в больницу».


«Вы слышали, что сказал Джерри. Ему, наверное, лучше здесь и пить свекольный сок вместо переливания крови».


— Приятно знать, — сказал я. «Но дело в том, что я не знал этого в то время. Я мог видеть, что кровотечение было не слишком сильным, и я не думал, что ему угрожает непосредственная опасность. Если бы доктор посмотрел на него и увидел, что госпитализация необходимо, тогда будет время доставить его в отделение неотложной помощи».


"Это имеет смысл."


«О огнестрельных ранениях нужно сообщать, — сказал я, — а я этого не хотел. Он молодой чернокожий мужчина без полицейского досье, а это такая награда, от которой не хочется отказываться без уважительной причины. "


«Я знаю, что он будет рад, что его не госпитализировали».


— Наверное, я думал и о себе. Пуля, которую Фрёлих извлек из него, может стать хорошим сувениром, но если бы ее откопали в Бельвью, или Рузвельте, или бруклинском еврейском, они бы не позволили ему оставить ее себе. Я передал его копам, и баллистическая проверка могла бы показать интересное совпадение».


— Пулями, убившими Джима Фабера?


«Нет, потому что он оставил пистолет на месте происшествия. Но с пистолетом, найденным в квартире в Бруклине, вместе с трупом с парой других пуль в нем. Пули из револьвера 38-го калибра, и это напоминает мне. Мне придется избавиться от этого пистолета».


— Потому что он ведет прямо к мертвецу в Бруклине. Ты хочешь, чтобы я вытащил его и бросил в ливневую канализацию?


«Нет, пока я не найду ему замену. Я думал оставить его на месте происшествия и забрать его пистолет, но что мне нужно от маленького 22-го калибра?»


«Ма, мужик хочет мужское ружье», — протянула она. «Я скажу тебе одну вещь, от которой ты можешь избавиться прямо сейчас, это рубашка, которая на тебе. В ней дырки от пуль. Ну, не дырки, потому что пули не прошли, а следы от пуль. Как насчет куртки? Нет, он пропустил ее, но на ней пятна крови, как и на твоих брюках. Почему бы тебе не принять душ, пока я стираю всю твою одежду в стиральной машине? Или это пустая трата времени? можно вывести пятна, но остаются ли следы, которые обнаруживаются в тесте?»


«Возможно, — сказал я, — но если пятна невидимы невооруженным глазом, я бы сказал, что этого достаточно. они находят. TJ оставил немного крови на полу на Тапскотт-стрит, и они могут связать его с ней с помощью совпадения ДНК, так что я не собираюсь беспокоиться о следах крови, которые никто не увидит».


Я принял душ, затем оделся в чистую одежду и посмотрел на Ти Джея. Он крепко спал, и его цвет выглядел лучше. Я положил руку ему на лоб. Было тепло, но не опасно.


В гостиной Элейн сказала мне, что мне не стоило утруждать себя одеванием. «Потому что тебе нужно поспать», — сказала она. «Ты можешь провести несколько часов на диване. Я посижу с ним, а потом ты сможешь заняться, когда магазины будут открыты, а я пойду покупать свеклу и морковь. Я чуть не упал, когда Джерри начал мне рассказывать о свекольном соке». Она помедлила, а затем сказала: «Он сделал один из моих абортов, но до этого он был клиентом».


— Я не собирался спрашивать.


«Я знаю, но почему вы должны задаваться вопросом? Говоря о необходимости задаваться вопросом, вы думаете, что он мертв? Человек в Бруклине?»


«Он уже был в пути, когда я ушел. Я бы сказал, что он, вероятно, уже мертв».


— Если только кто-нибудь не вызвал скорую помощь.


«Это кажется маловероятным. Даже если бы они это сделали, я предполагаю, что он был бы мертв на месте происшествия или DOA в больнице».


"Это тебя волнует?"


— Что он мертв?


— И что ты не пытался его спасти.


"Нет, я сказал. — Я так не думаю. Он убил Джима, знаете ли.


"Я знаю."


«Вы могли бы подумать, что это наполнило бы меня яростью, когда я стоял перед ним, но это не так. Он был просто проблемой, которую нужно было решить. У него была некоторая информация, которую я хотел. время. Оказалось, что он ничего не знал. Он определил один эскиз и вселил в меня надежду, но потом я показал ему одного Рэя, и я сделал в качестве упражнения, кого-то совершенно не в кадре, и он опознал его. Я мог бы показать ему фотографию Далай-ламы, и он бы поклялся, что это тот парень, который меня подставил».


«Он просто хотел попасть в больницу».


— Вот именно. Но дело в том, что я вошел не с мыслью о мести. Я полностью намеревался наказать его двумя штуками, но я не собирался стрелять в него. Если бы он не начал стрелять, мой пистолет никогда бы не оставил кобуру».


"Но он сделал."


- Но он это сделал, и я застрелил этого сукина сына, а потом он ожидал, что я его залатаю. Ну, черт с ним. Я не думаю, что смог бы, если бы захотел, но зачем прилагать усилия? Я не собирался убивать его, но я был готов позволить ему умереть.


«У него это было впереди».


"Вероятно, вы могли бы сказать то же самое о большинстве людей. Тем не менее, этот парень - образец смертной казни. Он показался мне довольно чистым социопатом. Он убил бы кого угодно, лишь бы вы ему заплатили. Бог знает, сколько людей он убил". в его жизни, и Джим не был бы последним. Он даже не был бы последним на этой неделе, если бы я не носил жилет».


-- Я так и думала, -- сказала она, -- но решила, что не позволю себе никаких мыслей, начинающихся с "если". Их слишком много, и они слишком огорчают. Ты жив, слава богу, и TJ жив. Пока этого достаточно».


Я провел несколько часов на диване. Они были прерывистыми, с множеством снов, которые рассеивались, как дым, когда я открывала глаза. Ти-Джей был один в спальне, его черты лица расслабились во сне. На мгновение он выглядел лет на двенадцать.


Элейн была на кухне и смотрела новости. — Ничего о мертвеце в Браунсвилле, — сказала она.


«Не было бы. Чернокожий мужчина, мертвый от огнестрельных ранений в заброшенном здании? Не тот предмет, который заставляет режиссера новостей звать съемочную группу».


— Однако они расследуют это.


"Полиция? Конечно, они будут. Вы получаете любое убийство, вы пытаетесь раскрыть его. Это легко читается. Мертвец на полу, два выстрела в грудь из револьвера 38-го калибра. Рядом еще один пистолет, 22 калибра, недавно выпущенный, и несколько пуль из него в квартире».


"Ой?"


— Те две, что остановил кевларовый жилет, плюс одна, которая не попала в нас обоих. Они могут выкопать ее из стены, если хотят потрудиться. Кровь — убитого и еще одного человека, предположительно стрелявшего.


— Но мы-то лучше знаем.


— И кровавый след, я должен предположить, ведущий через дверь и вниз по лестнице. Сценарий должен состоять в том, что двое мужчин поссорились, возможно, из-за наркотиков или женщин…


«Потому что о чем еще спорят взрослые мужчины».


" - и они перестреляли друг друга, и выживший решил не задерживаться. Это, конечно, то дело, которое ты пытаешься раскрыть, но ты не вырубаешься. Ты ждешь, пока кто-нибудь скажет: "Слушай, зачем тебе надоедать мне десятью мешками с товаром, когда я человек, который может дать тебе чувака, того чувака с Каймана на Тапскотт-стрит? И ты заключаешь сделку и забираешь преступника».


— Кайман? Первис был с Каймановых островов?


— Всего лишь предположение. На нем была футболка Джорджтаунского университета.


«Итак? Это в Вашингтоне».


"Продолжать идти."


— Джорджтаун — столица Каймановых островов, — сказала она после некоторого размышления. «Так что, если вы оттуда, толстовка Джорджтаунского университета будет модной вещью для ношения».


«Обоснованно».


«Конечно, это также столица Гайаны».


"Это?"


«Угу. Так что, может быть, он гайанец».


— Возможно, — сказал я. «Но опять же, может быть, он украл рубашку».


«Раньше мне нравились Кайманы, — сказала она, — когда загар считался сексуальным, а не предраковым заболеванием. Он спал довольно крепко. Однажды он проснулся, когда я измеряла ему температуру и заставила его выпить немного воды. , а потом он снова заснул. У него небольшая температура, чуть выше градуса».


— Я думаю, этого следовало ожидать.


«Да, я бы сказал так. Один из нас должен пойти купить свеклы и моркови».


Я сказал, что пойду. Место, которое она мне прислала, было на Девятой авеню, рядом с Сорок четвертой. Это был огромный магазин здоровой пищи с большим отделом продуктов и бесконечным ассортиментом трав и витаминов. Вероятно, на полках было что-то, от чего он исцелился бы за одну ночь даже без шрама, но я понятия не имел, что это было и где это искать. Я купил достаточно свеклы и моркови, чтобы заполнить две сумки, и взял такси домой.


К тому времени, как я пришел, она уже установила соковыжималку, и я смотрел, как она мыла свеклу и морковь, нарезала их и пропускала через эту штуку. В результате получилась половина моркови, но все, что вы могли видеть, была свекла, темная и пурпурная, как кровь из вены.


Она пошла в спальню с большим стаканом этой дряни, и я последовал за ней, чтобы посмотреть, как сильно он сопротивлялся. «Это свекольный сок, — сказала она, — смешанный с морковью. Доктор сказал, что ты должен пить его, чтобы возместить потерянную кровь».


Он посмотрел на нее. — Как переливание?


«Но без игл и трубок».


— Так сказал Док? Тот самый, что был здесь раньше? Она согласилась, и он взял у нее стакан и выпил его в два глотка. — Неплохо, — сказал он с удивлением. "Довольно сладко. Что ты говоришь? Свекла и морковь?"


"Правильно. Не могли бы вы выпить еще?"


«Я верю, что смогу», — сказал он. «У меня сильная жажда».


Пока она его готовила, я провел его в ванную, потом обратно в постель. Он не мог поверить, насколько он слаб, или как сильно его утомили несколько шагов до туалета и обратно. «Это всего лишь рана на теле», — сказал он. «Разве они не так говорят? А потом вскакивают и бегут, как будто ничего и не было».


«Это в кино».


— В любом случае, — сказал он, — у них все раны на теле, потому что из этого сделаны люди. Что лань дала мне, ты случайно не знаешь?


— Не говорите доку, — сказал я. — Он может попробовать.


Мы ухаживали за ним в течение дня. Элейн дремала на диване, а я по очереди смотрел, как он спит, и разговаривал с ним, когда он бодрствовал. Его лихорадка поднялась во второй половине дня, и когда она достигла 102®, Элейн позвонила Фрёлиху. Он сказал, что будет через два часа, но позвонить ему еще раз, если до этого дойдет до 104®. Но он сломался, и когда приехал врач и померил ему температуру, она была в норме.


Фрелих сменил повязку, сказал, что рана хорошо заживает, и сказал ТиДжею, что он должен считать себя счастливчиком. «Если бы он попал в артерию, — сказал он, — вы могли бы истечь кровью. Если бы он попал в кость, вы могли бы пролежать месяц».


«Если бы он полностью меня пропустил, — сказал ТиДжей, — я мог бы играть в баскетбол».


«Ты слишком маленький», — сказал ему Фрёлих. «В наши дни они все гиганты. Продолжайте делать то, что вы делали, и оставайтесь со свекольным соком. Между прочим, он окрасит вашу мочу».


"Да, ну, я узнал это. Думал, что истекаю кровью, Бет, а потом до меня дошло, где я видел этот цвет прежде. Я пил его квартой".


Он задремал после того, как доктор ушел, а я непреднамеренно вздремнул перед телевизором. Когда я проснулась, Элейн сообщила, что он начал немного жаловаться, и она приняла это за признак выздоровления. «Он говорит, что если бы он был у себя дома, то есть через дорогу, он мог бы проверить свою электронную почту и не отставать от некоторых досок объявлений, какими бы они ни были».


— Это компьютерная штука, — сказал я. — Ты бы не понял.


Мы провели тихий вечер дома. У TJ появился аппетит, и он доел вторую порцию лазаньи. Ему также пришла в голову мысль, что он сможет самостоятельно добираться до ванной и обратно, и он спросил, осталась ли у Элейн трость, которой она пользовалась весной, когда вывихнула лодыжку. Она нашла его, и он сделал пару нерешительных шагов с ним и увидел, что это не сработает. Его рана была слишком сырой, чтобы он мог хоть как-то надавить на ногу.


Телефон звонил с перерывами. Мы позволили машине поднять трубку, и в половине случаев звонивший отключился, не оставив сообщения. Может быть, это был какой-то продавец телефонов, который хотел уговорить нас сменить оператора дальней связи, или, может быть, это был кто-то, кто не хотел угрожать смертью автоответчику. Я не тратил много времени на беспокойство по этому поводу.


Потом ровно около полуночи раздался звонок, и после записанного сообщения и гудка была пауза, которая казалась вечной, но длилась, наверное, секунд пять-шесть. Затем голос, который я знал, сказал: «А, это я. Значит, ты здесь?»


Я поднял трубку и поговорил с ним, положил трубку и нашел Элейн. — Это Мик, — сказал я. «Он в своей машине, разъезжает. Он хочет заехать и забрать меня».


— Ты сказал ему «да»?


— Я еще ничего ему не сказал.


«Ти-Джей намного лучше», — сказала она. — Здесь я справлюсь. И это еще не конец, не так ли? Ти Джея застрелили, а человек, стрелявший в Джима, мертв, но это еще не конец, пока все не кончено. Разве не так говорят?


«Так говорят. И нет, это еще не конец».


— Тогда тебе лучше уйти, — сказала она.


Я ждал в вестибюле и смотрел на улицу, пока швейцар с полуночи до восьми делился своими взглядами на глобальное потепление. Я не могу вспомнить нить его рассуждений, но он видел в них прямой результат краха мирового коммунизма.


Затем к обочине подъехал потрепанный «Каприс» Энди Бакли и снова начал катиться, как только я оказался в нем. Ночь была ясной и прохладной, и я мельком увидел луну. Она была выпуклой и почти такой же формы, как в ту ночь, когда мы копали могилу. Тогда она была на подъеме, а теперь пошла на убыль.


«Энди пытался связаться с тобой», — вспомнил я ему. «Он хотел твой номер, но я дал ему понять, что у меня его нет».


"Когда это было?"


"Вчера ранним вечером. Вы говорили с ним с тех пор?"


«Вчера и сегодня тоже. У него был Кадиллак, и он хотел обменять машины».


— Так он сказал.


«Я сказал ему, что он лучше от сделки, но он боялся парковать эту штуку, опасаясь, что ей будет причинен какой-либо вред. гараж, и теперь он водит какую-то старую развалюху своего кузена».


— Вот что он сказал, что собирается сделать.


Мы свернули на Бродвей и направились в центр города. "Теперь, куда мы пойдем?" — спросил он. — Просто так мы идем куда-то и что-то делаем. Это бездействие сводит человека с ума. Зная, что другая сторона что-то замышляет, кто бы они ни были, и не зная, что, и ничего не делая по этому поводу. прошлой ночью с бутылкой и стаканом. Я не против пить и я не против пить в одиночестве, но я делал это не для удовольствия. Это было от скуки, а этот класс пьянства мертв к душе».


"Я знаю, что Вы имеете ввиду."


«Вы делали то же самое в свое время, не так ли? И выжили, чтобы рассказать историю. Как вам повезло с обнаружением? Мы хоть немного приблизились к пониманию того, с чем столкнулись?»


— Мы знаем больше, чем знали, — сказал я. «TJ узнал кое-что о вьетнамцах, которые обстреляли бар, и у нас есть очередь на кое-что о его напарнике».


— Бомбометатель, значит.


«Правильно. И у меня есть набросок одного из двух мужчин, ограбивших меня».


«Они были теми, кого ограбили, к тому времени, когда все закончилось».


Я позволил этому уйти. «У меня есть набросок, — сказал я, — но до сих пор его никто не узнал. Я мог бы многое сделать сегодня, но мне пришлось провести его дома, заботясь о Ти Джее».


"Почему, ради бога? Разве он не сумел в течение многих лет заботиться о себе?"


— О, конечно, с тех пор мы не разговаривали. Откуда ты знаешь?


— Откуда мне знать, что?


— Его застрелили прошлой ночью, — сказал я.


«Черт возьми, Иисус», — сказал он и нажал на педаль тормоза. Машина позади нас резко затормозила, и водитель нагнулся на гудок. «Аааа, иди на хуй», — сказал ему Мик и потребовал рассказать, что произошло.


Я рассказал ему всю историю. Я прервал его, когда мы добрались до МакГинли Кальдекотта, возобновил повествование после того, как мы поставили машину на стоянку и спустились по лестнице и через узкий проход в офис. Он налил себе выпить и достал из настольного холодильника банку Perrier.


«У них не было бутылок, — сказал он. — Только банки. Все должно быть в порядке, ты так не думаешь?


«Я уверен, что все будет хорошо. Я, как известно, пью воду из-под крана в крайнем случае, насколько это возможно».


"Отвратительные вещи," сказал он. — Ты не знаешь, где он был. Давай, чувак. Ты бросил его умирать, черного ублюдка?


«Он собирался уходить. Он не мог долго продержаться. Это была черная комедия, если подумать. , но я думаю, что это были его последние слова».


«Я не сомневаюсь, что это последние слова многих из нас».


Я рассказал ему, как застрелили Ти Джея и как я вернул его домой. «Я приставил пистолет к голове таксиста, — сказал я, — и в конце поездки он дал мне свою карточку и сказал звонить ему в любое время, в любое время дня и ночи. Я люблю Нью-Йорк».


«Нет места, где можно было бы потрогать его для людей».


Когда я закончил, он откинулся на спинку стула и посмотрел на напиток в своей руке. «Должно быть, вам было тяжело, когда вы повернулись к мальчику и увидели, что его застрелили».


— Это было странно, — сказал я. «В меня только что дважды стреляли, и я смотрел, как пули отскакивают. И я стрелял в ответ, и мои пули не отскакивали, и я чувствовал, что отвечаю за мир. дно вывалилось, потому что, пока я чувствовал себя властелином вселенной, кровь Ти Джея сочилась между его пальцами, и я даже не понимал, что происходит».


— Он тебе сын, не так ли?


Я не знаю. У меня уже есть сыновья, двое из них. каждый раз, когда я получаю от него известия, я не знаю, поставил ли я TJ на их место, но я полагаю, что он своего рода суррогатный сын Элейн, конечно. Она заботится о нем, и он не кажется на ум».


"Почему он должен?"


«Я не знаю, что я веду себя с ним как отец. Скорее, как сварливый старый дядя. Наши отношения довольно ритуализированы. Мы много шутим, обмениваемся добродушными оскорблениями».


"Он любит тебя."


"Я полагаю , что он делает."


— И ты его любишь.


"Я полагаю, что я делаю."


«У меня никогда не было сына. Было время, когда у меня были проблемы с девочкой, и она ушла, родила ребенка и отдала его на усыновление. Я никогда не слышал, был ли у нее мальчик или девочка. Мне было все равно». Он выпил немного виски. «Я был молод. Какое мне дело до детей? Я хотел только, чтобы меня оставили одного, а она ушла, родила ребенка и отдала его, и я больше ничего об этом не слышал. ."


«Вероятно, это было лучше для ребенка».


-- О, конечно, было, и для девочки, и для меня тоже. Но время от времени я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом. Ночью мысли, знаете ли. Ни у кого нет таких мыслей при свете дня.


"Ты прав насчет этого."


«Насколько я знаю наверняка, — сказал он, — это мог быть вовсе не мой ребенок. Она была легкомысленной девочкой, если вы знаете это слово».


— Так же легко?


— Я бы сказал, что это то же самое слово, но оно имеет более мягкий смысл, когда вы произносите его по-ирландски. Я?" Он посмотрел на мою банку Perrier и спросил, не хочу ли я стаканчик. «Нельзя пить воду прямо из бидона», — сказал он, нашел в шкафу чистый стакан, налил мне в него воды и уверил, что так будет лучше.


— Спасибо, — сказал я.


«Годы спустя, — сказал он, — у меня был еще один случай, и я ничего о нем не слышал, пока она не сказала мне, что избавилась от него. Сделала аборт, знаете ли. Господи, это грех. "Я сказал ей. Я не верю в это, говорит она, а если это так, то грех на мне. Почему ты мне не сказал, говорю я. Микки, говорит она, с какой целью? Ты не собирался выйти за меня замуж. Ну, в этом она была права. Вы бы только отговорили меня от этого, говорит она, а я уже решилась. Тогда зачем вообще говорить мне, говорю я. — говорит она, — я думала, ты захочешь это знать. Скажу тебе, мужик, женщины — самые странные существа, которых Бог когда-либо создавал на земле.


— Аминь, — сказал я.


«Есть поговорка, а может быть, это слова из песни. В ней говорится, что есть три вещи, которые мужчина должен сделать в течение жизни: посадить дерево, жениться на женщине и стать отцом сына. в саду, а потом я устроил большую ветрозащитную полосу из болиголова и посадил вдоль дороги конские каштаны. Не знаю, сколько деревьев я посадил, но думаю, что изрядно. " Он опустил глаза. «Я так и не нашел женщину, на которой хотел бы жениться. И никогда не стал отцом ребенка. Даже если бы она родила моего ребенка, нужно нечто большее, чтобы стать настоящим отцом мужчины. деревья».


— Опять же, твоя жизнь еще не окончена.


— Нет, — сказал он. "Еще нет."


Чуть позже он сказал: «Вы убили человека, который убил вашего друга. Молодец».


«Я не знаю, было ли это хорошо для меня. Это было лучше для меня, чем для него, я так скажу».


«Я бы сам не оставил его дышать. Даже если бы это был его последний вздох. Я бы всадил в него еще одну пулю, чтобы убедиться».


«Мне это никогда не приходило в голову. Я не планировал его убивать».


— Как же ты не мог? Он убил твоего друга.


«Ну, теперь я убил его, а Джим все еще мертв. Так какая разница?»


«Это имело значение».


"Я думаю."


— Что, черт возьми, ты собирался делать? Заплатить ему две тысячи долларов и пожать ему окровавленную руку?


«Я не собирался пожимать ему руку. И я не собирался платить ему деньги. Я собирался наказать его».


— А потом повернуться к нему спиной и выйти за дверь? Как ты ожидал, что он это воспримет?


Я помолчал немного, долго думая. Тогда я сказал: «Вы знаете, может быть, я подстроил это и подставил себя в придачу. Я не собирался убивать его сознательно. Когда я вошел туда и увидел его, я даже не смог его ненавидеть. Это все равно, что ненавидеть скорпиона за то, что он ужалил тебя. Так они и делают, так чего еще от него ожидать?»


«Тем не менее, ты бы раздавил скорпиона пяткой».


«Может быть, это не очень удачная аналогия. А может быть, это так, я не знаю. Но мне интересно, знал ли я все это время, что собираюсь убить его, и если я инсценировал все, чтобы дать себе оправдание. Однажды он привлек меня, у меня было разрешение. Я не убивал его, я не казнил его. Это была самооборона».


"И это было."


— Нет, если я заставлю его рисовать.


— Ради бога, вы не заставляли его рисовать! Вы предлагали ему деньги.


«Я сказал ему, что у меня с собой деньги, и я дал ему понять, что я тот человек, которого он должен убить. Разве это не ловушка? Я вошел туда с пистолетом в руке. У меня были все шансы напасть на него, но я им не воспользовался».


«Вы не ожидали, что он попытается что-нибудь сделать».


"Но я должен был это сделать. Что еще он мог ожидать от него? И дело в том, что я ожидал этого. Должен был, потому что я уже потянулся за своим пистолетом, когда он достал свой. Каким-то образом или во-вторых, я предвидел его ответ, иначе я никогда бы не ответил так быстро сам. Он открыл огонь, и это было моим оправданием, и я застрелил его».


— Я слышу, что ты говоришь.


"А также?"


— А кто знает причины, по которым мы делаем то, что делаем? Вот что я вам скажу. Если вы вините себя в том, что убили этого ублюдка, вы сошли с ума.


«Я виню себя за то, что меня застрелили Ти Джея».


«Ах, я никогда не принимал это во внимание. И все же, кто сказал, что это не к лучшему?» Я посмотрел на него, озадаченный. «То, что солдаты называют раной на миллион долларов», — объяснил он. «Потому что он уже не в себе, не так ли? И должен выжить, чтобы рассказать об этом».


Чуть позже он сказал: «Вас спас жилет, не так ли?»


— Рубашка, которая была на мне, была испорчена, — сказал я. «Но жилет остановил оба раунда».


«Говорят, это не остановит удар ножом».


— Я так понимаю. Это что-то вроде ткани, и, очевидно, лезвие ножа может ее проткнуть. Полагаю, то же самое можно сказать и о ледорубе.


— Он тяжелый? Вроде кольчуги?


«Это не полулегкий вес». Я расстегнул рубашку и дал ему осмотреть жилет, затем снова застегнул его. «Это дополнительный слой, — сказал я, — и он может пригодиться в холодный день. В теплый день у вас возникает соблазн оставить его дома».


«Это великое дело, наука. Они делают бронежилет, который может остановить пулю, а затем они делают пулю, которая может пробить жилет. Это то же самое, что всегда делают армии, но на более личном уровне. были одеты один прошлой ночью ".


«Хотите такой? Потому что его достаточно легко купить, и никто не должен учить вас, как им пользоваться. Вы просто надеваете его».


"Где бы вы взять один?"


— В полицейских магазинах они есть. Я был в центре города, но есть один на Второй авеню, рядом с академией, и другие в других районах. В чем дело?


«Я просто вижу себя идущим в полицейский участок. Они больше никогда не позволят мне выйти».


— Я бы взял для тебя одну, если хочешь.


«У них когда-нибудь будет мой размер?»


"Я уверен, что они будут."


Он подумал об этом, затем вздохнул. «Я бы не стал его носить», — сказал он.


"Почему бы и нет?"


— Потому что я никогда бы этого не сделал. Наверное, потому, что я дурак, но я такой, какой я есть. босс, удостоверившись, что меня прострелили в голову или убили ножом или ледорубом».


«Как Ахиллес».


— Именно так. Пятка была его единственной уязвимой частью. Так что он был ранен в пятку и умер от этого.


— Это ведь суеверие, не так ли?


«Разве я не говорил, что я дурак? И суеверный в придачу. Ах, между нами есть разница, чувак. Когда садишься в машину, всегда пристегиваешься ремнем безопасности».


— И хорошо, когда ты останавливаешься, как сегодня вечером.


«Разве вы не дали мне очередь, сказав, что мальчика застрелили? Но дело в том, что вы всегда пристегиваетесь ремнем безопасности, а я никогда не пристегиваюсь.


«Жилет сковывает вас не больше, чем рубашка. Он просто защищает от пуль».


— Я плохо объясняю.


— Нет, кажется, я понимаю.


«Я просто не хочу делать то, что должен», — сказал он. «Я противный ублюдок. Вот и все».


«Нас всего четверо», — сказал он. «Том и Энди, и ты, и я».


— У вас больше никого нет?


— У меня есть люди, которые работают на меня или выполняют случайную работу. Теперь, когда идет война, они отправятся в горы, а почему бы и нет? вызвать вольнонаемных. Так что нас четверо, и кто знает, сколько их?


«Меньше, чем раньше».


— Каждый из нас сделал это за одного, не так ли? Хотя тот, кого ты застрелил, был наемным помощником, и то же самое могло быть верно и в отношении вьетнамцев. Разве он не был кровожадным маленьким ублюдком? Он покачал головой. «Интересно, сколько осталось. Думаю, больше четырех».


"Возможно Вы правы."


«Значит, мы превосходим численностью и оружием, если судить по его автомату».


— За исключением того, что ты взял его, не так ли? Так что теперь он наш.


— И нам мало пользы, когда обойма почти опустела. Надо было посмотреть, нет ли у него в кармане запасной. Хотя, насколько я помню, мы немного торопились.


— Ты спас мне жизнь той ночью.


"Ах, продолжайте с вами."


«Просто констатирую факт».


«Что мы говорили, когда были детьми? «Я спас тебе жизнь на днях, я убил дерьмовую собаку». Я рад, что детство приходит рано, потому что я бы не хотел проходить через это сейчас. Скажи мне что-нибудь. Что ты думаешь об этом фильме?»


«Чтобы сменить тему».


«Это может быть связано с переодеванием. Тебя это заботило?»


"Что это был за фильм?"


«Майкл Коллинз. Разве ты не говорил мне, что взял видео напрокат?»


"Я думал это было хорошо."


— А ты? Все это было правдой, знаешь ли.


— Я думал об этом.


«Они позволили себе вольность. Сцена в Крок-парке, когда британцы обстреливают толпу? На самом деле они использовали пулемет, а не револьвер в броневике. они сделали это, но то, что произошло, было достаточно ужасно».


«Трудно поверить, что это вообще произошло».


«О, это произошло достаточно хорошо. Другое дело, что они сделали, его друг Гарри Боланд погиб в бою у Четырех дворов. Друг Коллинза, он нырнул в Лиффи, и солдат застрелил его?»


"Я помню."


«Два года спустя он умер, спустя много лет после того, как Коллинз был похоронен. Он дожил до того, чтобы стать министром в правительстве Дева. Он был ханжеским ублюдком, Дев. Твой человек, который его играл, был в самый раз. Он даже был похож на него». Он выпил. «Он был лучшим из них. Я имею в виду Коллинза. Он был грёбаным гением».


— Когда он уничтожил британских агентов, — сказал я. «Это была точная часть? Убить их всех в один день?»


"Это было гениально! У него был свой шпион в Дублинском замке, да, но затем он собрал информацию и выжидал. И убил все проблески воскресного утра. Все закончилось, прежде чем они поняли, что началось. " Он покачал головой. -- Послушайте меня, ладно? Можно подумать, я его знал. Он умер и лежал в могиле за пятнадцать лет до моего рождения. Но я, знаете ли, изучал его. Я читал книги. Вы начинаете со множеством героев, знаете ли, а затем вы узнаете о них немного, и они больше не герои. Но я никогда не переставал восхищаться Коллинзом. Я хочу… нет, вы' Я сочту это слишком странным».


"Какая?"


«Хотел бы я быть им».


«Элейн ответила бы на это, что, может быть, ты и был».


«В прошлой жизни, ты имеешь в виду? Ах, это хорошая история, но в это трудно поверить, не так ли сейчас?»


— Это от человека, у которого нет проблем с пресуществлением?


— Но это другое, — возразил он. «Если бы монахини вдолбили мне в голову реинкарнацию, я бы тоже в это поверил». Он отвернулся. «Было бы приятно поверить, что когда-то я был Большим парнем. Но что за гребаное падение для него самого, а? Быть Майклом Коллинзом за одну жизнь и вернуться как Мик Баллоу».


Он сказал: «Мы говорили об оружии раньше. У вас все еще есть то же самое?»


Я кивнул. Он протянул руку, и я подала ему. Он повертел его в руке, опустил голову и понюхал.


«Почистил его с тех пор, как ты выстрелил», — сказал он.


— Да, и перезарядил. По крайней мере, полицейский, который у меня его снимет, не узнает, что его недавно уволили. Но я должен избавиться от него совсем.


«Баллистика».


— Да. Они бы не нашли спичку, если бы не искали ее, но они могли бы ее найти. Я бы уже бросил ее, но я не хотел ходить без оружия.


«Нет, ты не можешь этого сделать. Но я могу тебе помочь». Он открыл сумку, которую принес от Грогана, вытащил пистолеты и положил их на стол. «Эта автоматика хороша», — сказал он. — Или вы неравнодушны к револьверам?


— Я к этому привык. А автоматы не заедают?


«Так они говорят, но со мной такого никогда не случалось. Любой из них даст вам больше огневой мощи, чем то, что вы несли».


«Я не знаю, поместятся ли они в кобуру». Я попробовал один, и это не так. Я положил его обратно и взял револьвер, мало чем отличающийся от того, которым я пользовался раньше. Это был еще один Смит, но с патронами магнум. Я попробовал его в кобуре, и он идеально подходил.


«У меня нет на это лишних патронов, — сказал он. — В сейфе будет коробка, и там они и останутся. Вы на старое место смотрели?


— Бар, ты имеешь в виду? Только по телевидению.


«Я проезжал мимо него. Грустно видеть его таким». Он стряхнул воспоминание. «Я должен быть в состоянии раздобыть несколько снарядов, чтобы подогнать эту штуку».


«Я куплю коробку завтра».


«Иисус, верно. У тебя есть разрешение, они продадут тебе все, что ты захочешь».


— Ну не продадут мне базуку.


«Я бы хотел, чтобы они это сделали. Я бы купил один, если бы знал, куда его направить. Трудно бороться с тем, чего ты не видишь. А пока возьми это».


Он протянул мне маленький никелированный автомат, который лежал у него на ладони, как игрушка.


— Вот, — сказал он. «Положи его в карман, он почти ничего не весит. В нем только обойма, но это не та вещь, которую ты, вероятно, перезарядишь».


"Где ты это нашел?"


«Я забрал его у одного человека много лет назад, и я могу сказать вам, что он больше не будет в нем нуждаться. Давай, положи его в карман».


— Скаддер с двумя пушками, — сказал я.


Это было похоже на одну из наших долгих ночей у Грогана, когда дверь была заперта, и остались только мы вдвоем. Вокруг нас были мертвые люди и мир катился к чертям, но при этом ночь была легкой, или даже легкой. Разговор лился, и когда он иссякал, время от времени наступала долгая тишина.


-- Когда ты умираешь, -- сказал он задумчиво, -- говорят, ты видишь всю свою жизнь. Но ты не видишь ее каждую минуту, как ускоренный фильм. мазок, и теперь вы видите всю картину сразу».


«Трудно представить».


«Это так. Какая это была бы картина! Это было бы хуже, чем умирать, если бы пришлось смотреть на это».


Было кое-что, что я забыл. Я думал, что это было, и думал, что мне пора идти домой, когда Мик сказал: «Значит, он ничем тебе не помог».


"О ком мы говорим?"


«Человек, которого вы бросили умирать. Вы когда-нибудь говорили мне его имя? Я не могу вспомнить».


«Чилтон Первис».


— А, ты мне говорил. Теперь я вспомнил. Ему нечего было тебе сказать?


«Они никогда не называли ему имя и не давали номер телефона».


— А если бы и знали, то не сказал бы.


"Он бы сказал мне что-нибудь в тот момент," сказал я. «Все, о чем он заботился, это добраться до больницы. Когда я показал ему набросок, он опознал вещь до того, как я развернул ее. Он бы поклялся, что это был тот парень, который стрелял в Джона Кеннеди, если бы думал, что это то, чего я хотел». "


— Вы упомянули эскиз, — сказал он. — Как раз перед тем, как ты сказал мне, что мальчика застрелили.


«Это было как раз в то время, когда ты встал на педаль тормоза и довел парня позади нас до сердечного приступа».


«Аааа, он должен научиться водить машину. Но этот набросок. Ты никогда не говорил, что твой человек в Бруклине его видел».


«Я не знаю, видел ли он это на самом деле. «Да, mon, это он», — но он почти не смотрел на это. Я показал ему другой эскиз того же художника, кого-то, кого он никак не мог видеть, и да, Мон, это тоже был он. Какой именно, я спросил его. Оба, он сказал.


«Сейчас он посмотрел на другую фотографию, — сказал он. «Вся его жизнь выложена перед ним. Он достаточно ясно это опознает. У вас есть этот набросок при себе?»


"О, ради Христа."


"Ничего страшного, если вы этого не сделаете. В следующий раз сойдет".


«Он у меня есть, — сказал я, — и я собирался показать его вам несколько часов назад. Он наемный помощник, но я предполагаю, что он гораздо ближе к высшему человеку, чем Чилтон Первис или вьетнамцы. знаю его."


Я достал бумажник, нашел рисунок человека, который меня ударил, показал ему. Хорошо нарисовано, заметил он. У вас есть настоящее чувство человека. Но это был не тот, кого он узнал.


"Теперь другой," сказал он.


— Это просто лицо, — сказал я. «Кто-то, мне казалось, я узнал его, но не мог определить. Я не мог выкинуть это лицо из головы, поэтому его нарисовал мой друг-художник».


Он взял набросок, и краска сошла с его лица. Он посмотрел на меня, и его зеленые глаза были свирепы. "Это шутка?" — спросил он. — Это ебаная шутка?


«Я не знаю, о чем вы говорите».


"Вы видели этого человека, не так ли?"


«У Грогана, в ночь, когда мы хоронили Кенни и Маккартни. Я только что мельком увидел его, но у него незабываемое лицо».


"Это действительно так. Я никогда этого не забуду."


"Ты его знаешь?"


Он проигнорировал вопрос. — И ты узнал его.


«Он показался мне знакомым, но я не мог его определить. ТиДжей говорит, что, по его мнению, он видел его поблизости».


— И это там вы его видели? По соседству?


«Я не знаю. Я почти думаю…»


"Да?"


— Что это лицо из прошлого. Что я видел его много лет назад, если вообще когда-либо видел.


«Годы и годы».


«Но кто он? Вы его знаете, очевидно, но я никогда не видел, чтобы вы так реагировали. Это почти как если бы…»


«Как будто я увидел привидение». Он высунул палец, коснулся эскиза. — А что это, по-твоему? Что это, если не привидение?


«Ты потерял меня».


«Я все потерял, — сказал он, — ибо как мне бороться с призраком? Какие у меня шансы против человека, который умер тридцать лет назад?»


"Тридцать лет?"


«Тридцать лет и больше». Он взял лист бумаги обеими руками, поднес ближе, держал на расстоянии вытянутой руки. — Только голова, — сказал он. «Все, что ты нарисовал бы, не так ли? И таким, каким я видел его в последний раз, и таким, каким я вижу его в своем воображении. Только голова».


Он бросил эскиз, повернулся ко мне. «Разве ты не видишь, чувак? Это Пэдди Бля Фаррелли».


"Сколько лет было ему, этому человеку, которого вы видели?"


«Не знаю. Где-то за тридцать».


«Это был возраст Фаррелли, когда он умер. Я убил его, знаете ли».


«Это то, что я всегда понимал».


«Ей-богу, я должен сказать, что он сам это сделал. Он был плохим ублюдком, этот. У меня были свои проблемы с ним в школьные годы. закончился, когда я набрал свой размер и отдал столько, сколько получил.Его это не заботило, грязного ублюдка.


«Это огромный город, Нью-Йорк, но старая Кухня не такая уж большая, и бассейн, в котором мы плавали, был совсем невелик. Я знал, чем это должно было кончиться. Ей-богу, подумал я, если кого-то убили, то это не обязательно должен быть я, и я положил для этого ублюдка, и я сделал для него.


«Вы слышали истории, и в них есть смесь правды и вымысла. Это правда: я снял с его плеч его огромную уродливую голову. конец, потому что лучшие в мире врачи не сошьют его снова.


«Я никогда не думал проткнуть его сердце колом».


— Давай разберемся с этим, — сказал я.


«Это загадка», — сказал он. «Если бы вы были воспитаны в церкви, вы бы знали, что тайны нельзя разгадать. Их можно только созерцать».


Мы были в знакомой ему круглосуточной закусочной в Квинсе, черт возьми, в Ховард-Бич, недалеко от Кеннеди. Он хотел уйти от МакГинли Кальдекотта, словно там поселился призрак Пэдди Фаррелли. Я не знаю, как ему удалось найти закусочную или откуда он вообще о ней узнал, но я решил, что там мы в безопасности. Это место было таким же отдаленным, как Монтана.


Для человека, который только что увидел привидение, у него был хороший аппетит. Он убрал большую тарелку с беконом, яйцами и домашней картошкой. У меня было так же, и это было хорошо. Я, наверное, мог бы стать вегетарианцем, как Элейн, но только если бы бекон был объявлен овощем.


— Тайна, — сказал я. «Ну, у меня не было преимущества католического образования. Я думаю о тайне как о чем-то, что нужно разгадать. Можем ли мы согласиться, что я видел не привидение?»


«Тогда это воскресение, — сказал он, — и Пэдди — странный кандидат на это».


— Я думаю, это должен быть его сын.


«Он никогда не был женат».


— Ему нравились дамы?


— Слишком хорошо, — сказал он. «Он действовал с ними по-своему, нравится им это или нет».


— Изнасилование, вы имеете в виду?


«Слова меняют свое значение», — сказал он. "Со временем. Когда мы были молоды, едва ли это было изнасилованием, если они знали друг друга. Если только это не был взрослый мужчина с ребенком, или кто-то насиловал замужнюю женщину. Но если девушка была с мужчиной, ну, что она думала, что попала?»


«Теперь они называют это изнасилованием на свидании».


— Да, — сказал он, — и совершенно верно. Что ж, если девушка была с Пэдди, она должна знать, за что ей предстоит. отговорил ее от этого. Без сомнения, он угрожал убить всю семью, и, несомненно, брат ему поверил».


"Хороший парень."


«Если я попаду в ад, — сказал он, — а я, скорее всего, попаду туда, то не из-за его крови на моих руках я попаду туда. тянутся к таким, как он, и чем хуже мужчина, тем сильнее влечение».


"Я знаю."


«Насилие привлекает их. Кое-кого тянуло ко мне таким образом, но они никогда не были теми женщинами, о которых я заботился». Он задумался об этом на мгновение. Затем он сказал: «Если бы у него был сын, он бы не любил меня».


— Когда умер Пэдди?


«Ах, Иисусе, трудно вспомнить. Я не могу точно сказать, в каком году. Это было после того, как Кеннеди был застрелен, я хорошо помню. Но не намного позже. Я бы сказал, в следующем году».


«1964».


«Это было летом».


«Тридцать три года назад».


«Ах, у тебя отличная голова для математики».


«Вы знаете, это подойдет. Мужчине, которого я видел, было где-то за тридцать».


«Никогда не было разговоров о том, что у Пэдди будет сын».


«Может быть, она молчала, кем бы она ни была».


— И сказал мальчику.


— Сказал мальчику, кто его отец. И, может быть, рассказал, кто его убил.


«Так что он вырос, ненавидя меня. Ну, разве в Белфасте не выросли, ненавидя англичан? И разве дети Продди не выросли, ненавидя Святого Отца? «К черту королеву!» «Нет, нет, к черту папу!» Трахни их обоих, говорю я, или пусть трахают друг друга». Он вынул карманную фляжку и подсластил кофе. «Они вырастают хорошими ненавистниками, если их учить достаточно рано. Но где, черт возьми, он был все эти годы? ."


«Я видел, как ты отреагировал на набросок».


«Я знал его с первого взгляда, и я знал бы его таким же быстрым во плоти. Любой, кто знал отца, узнал бы сына».


«Может быть, он вырос за городом».


— И лелеял свою ненависть все эти годы? Почему он оставил ее так долго?


"Я не знаю."


«Я мог представить, как он придет за мной в молодости», — сказал он. "Когда огонь детства был в моей крови" - вы знаете эту песню?


«Звучит знакомо».


«Тогда можно было подумать, что он это сделал, когда мальчишеский огонь был в его крови. Но ему должно быть далеко за тридцать, а мальчишеский огонь — не что иное, как тлеющие угли. Где, черт возьми, он был? "


«У меня есть несколько идей».


— Правда?


— Несколько, — сказал я. "Я посмотрю, где я могу получить с ним завтра." Я посмотрел на часы. — Ну, сегодня позже.


"Детективная работа, не так ли?"


— В некотором роде, — сказал я. «Это очень похоже на поиск в угольной шахте черной кошки, которой там нет. Но я не могу придумать, что еще делать».


Я был дома и лег в постель до восхода солнца, встал, принял душ и побрился до полудня. TJ хорошо провел ночь и сидел перед телевизором, одетый в темно-синие брюки чинос и голубую джинсовую рубашку. Он сказал Элейн, что у него в комнате есть чистая одежда, но она настояла на том, чтобы купить ему наряд в «Гэпе». — Сказала, что не хочет вторгаться в мою личную жизнь, — сказал он, закатывая глаза.


Я ввел его в курс дела и позволил ему еще раз взглянуть на человека, которого я стал считать Пэдди-младшим, как бы его имя ни оказалось. Я надеялся, что есть компьютеризированный ярлык для решения поставленной задачи.


«Конги, вероятно, могли бы это сделать, — сказал он, — если бы мы знали, где они находятся, и если бы они все еще занимались этим хакерским дерьмом. И если бы записи, о которых вы говорите, были компьютеризированы».


«Это городские рекорды, — сказал я, — и им больше тридцати лет».


«Будьте для них тем, что они должны делать. Пусть несколько человек сядут и введут все свои файлы. Экономьте место, потому что вы можете уместить целый картотечный шкаф на дискете».


«Похоже, слишком много надежд, — сказал я. «Но если бы все старые файлы Vital Statistics хранились на компьютере, мне даже не пришлось бы взламывать их систему. Есть более простой способ».


"Взяточничество?"


— Если хочешь быть скрягой, — сказал я. «Я предпочитаю думать об этом, как о том, чтобы изо всех сил быть добрым к людям и получать от них добро в ответ».


Клерком, которого я нашел, была женщина по-матерински по имени Элинор Хорват. Она была мила с самого начала и стала еще милее, когда я сунул ей пару купюр. Если бы только рассматриваемые записи были в компьютеризированных файлах, она могла бы найти их для меня ни в чем. Как объяснила мне TJ, все, что ей нужно будет сделать, это отсортировать каждую соответствующую базу данных по имени отца. Тогда вы могли бы просто перетасовать F и увидеть, кто именно был отцом кого-то по имени Фаррелли.


«Все наши новые записи компьютеризированы, — сказала она мне, — и мы работаем в обратном направлении, но это происходит очень медленно. На самом деле, это вообще не идет, не после последнего раунда сокращения бюджета. боюсь, что мы не приоритетное подразделение, и старые записи не имеют для нас большого значения».


Это означало, что это нужно было сделать старомодным способом, и это потребовало бы больше времени, чем миссис Хорват могла бы посвятить этому, независимо от того, насколько хорошим парнем я был. Деньги, которые я ей дал, заставили меня укрыться в задней комнате, где она принесла мне ящики с папками, полные свидетельств о рождении, выданных в городе Нью-Йорке с 1 января 1957 года. я имел от него, и я не мог себе представить, что ему было больше семи лет, когда Пэдди получил отбивную. Судя по тому, что я знал об отце, к тому времени у сына было достаточно пренебрежения или жестокого обращения, или и того, и другого, чтобы избавиться от страсти к мести.


Это дало мне начальную дату, и я решил, что доберусь до 30 июня 1965 года. Убийство Пэдди Фаррелли, которое, по воспоминаниям Мика, произошло летом, могло произойти уже в конце Сентября, и сам милый мальчик мог быть зачат в тот же день, насколько я знал. Все это казалось маловероятным, но то же самое можно было сказать и обо всем предприятии.


Это была медленная работа, и если вы ускорились от скуки, вы рискуете упустить то, что искали. Записи были в хронологическом порядке, и это была единственная организационная схема. Мне приходилось сканировать каждое из них, глядя сначала на имя ребенка в верхней строке, а затем на имя отца примерно на полпути вниз. Я искал Фаррелли в любом месте.


Мне повезло, я полагаю, в том, что это не было обычным именем. Если бы предполагаемым отцом был, скажем, Роберт Смит или Уильям Уилсон, мне пришлось бы тяжелее. С другой стороны, каждый раз, когда я попадал в какого-нибудь непригодного Смита или Уилсона, у меня по крайней мере возникала иллюзия, что я приближаюсь. Я не ударил ни одного Фаррелли, ни отца, ни ребенка, и это заставило меня задаться вопросом, что я делаю.


Это была бездумная работа. Отсталый человек мог бы исполнить ее так же хорошо, как я, а может быть, и лучше. Мой разум был склонен к блужданию, почти вынужденному, и это может привести к своего рода умственной снежной слепоте, когда вы перестаете видеть то, на что смотрите.


Одна вещь, которая поразила меня, когда я пробирался через это море имен, заключалась в том, что значительная часть детей имела фамилии, отличные от отцовских, или вообще не упоминала отца. Мне было интересно, что это значит, когда мать оставляет строку пустой. Она не хотела записывать имя этого человека? Или она не знала, какое имя выбрать?


Я был близок к тому, чтобы упасть духом, но тут появилась миссис Хорват с чашкой кофе, небольшой тарелкой печенья с ореховым маслом и следующим ящиком с папками. Она вышла за дверь прежде, чем я успел ее поблагодарить. Я выпил кофе и съел печенье, а через час нашел то, что искал.


Ребенка звали Гэри Аллен Даулинг, и он родился в десять минут пятого утра 17 мая 1960 года в семье Элизабет Энн Даулинг по адресу Валентайн-авеню, 1104, Бронкс.


Отца звали Патрик Фаррелли. Нет среднего имени. Либо у него его не было, либо она не знала об этом.


В мифах и сказках простое знание имени противника само по себе придает силы. Посмотрите на Румпельштильцхена.


Так что я чувствовал, что достиг чего-то, когда вышел на улицу со свидетельством о рождении Гэри Аллена Доулинга, скопированным в моей записной книжке, но все, что у меня было на самом деле, — это первая подсказка в поисках сокровищ. Мне было лучше, чем когда я начинал, но я был далеко от дома.


Я купил карту Бронкса Хэгстрома в газетном киоске в двух кварталах от Муниципального здания и изучил ее за обеденной стойкой за чашкой кофе, жалея, что не съел еще несколько печенья с ореховым маслом. Я нашел Валентайн-авеню, и она находилась на участке Фордхэм-роуд, недалеко от Бейнбридж-авеню.


Я подумал, что смогу сэкономить на поездке, поэтому вложил четвертак в звонок Энди Бакли. Его мать ответила и сказала, что его нет дома, я поблагодарил ее и повесил трубку, не назвав имени. Я был раздражен на минуту или две, потому что теперь я застрял в долгой поездке на метро, а час пик уже был в начальной стадии. Но предположим, что он был внутри? Я мог бы послать его на Валентайн-авеню, и он смог бы за несколько минут установить то, в чем я уже был достаточно уверен, а именно, что Элизабет-Энн Доулинг больше не живет там, если она вообще когда-либо жила, как и ее беспокойный сын. Но он не стал бы задавать вопросы, которые задал бы я, не стал бы стучать в двери и пытаться найти кого-то с долгой памятью и болтливым языком.


Дом все еще стоял, как я и думал. Это не была та часть Бронкса, которая была сожжена или заброшена в шестидесятые и семидесятые годы, и не та часть, которую много раз сносили и восстанавливали. 1107 Valentine оказался узким шестиэтажным жилым домом с четырьмя квартирами на этаже. Имена в почтовых ящиках были в основном ирландскими, с несколькими латиноамериканскими. Я не видел ни Даулинга, ни Фаррелли, и был бы удивлен, если бы увидел.


В одной из квартир на первом этаже жила супервайзерша, миссис Кэри. У нее были короткие седые волосы и ясные немигающие голубые глаза. Я мог прочитать в них несколько вещей, и сотрудничество не было одним из них.


«Я не хочу ошибиться с тобой, — сказал я. «Итак, позвольте мне начать с того, что я частный сыщик. Я не имею никакого отношения к INS и очень мало уважаю их, и единственные ваши жильцы, которые меня интересуют, жили здесь тридцать с лишним лет назад. "


«До моего времени, — сказала она, — но ненамного. И вы правы, INS было моей первой мыслью, и как бы мало вы ни питали к ним любви, уверяю вас, это больше, чем моя собственная. Кто бы это мог быть? ты спрашиваешь после?"


«Элизабет Энн Даулинг. И она, возможно, использовала имя Фаррелли».


«Бетти Энн Доулинг. Она была еще здесь, когда я пришел. Она и этот отродье мальчишка, но не спрашивайте меня, как его зовут».


— Гэри, — сказал я.


— Что это? Моя память уже не та, что была, хотя зачем мне вообще их помнить, я не могу сказать.


— Ты помнишь, когда они ушли?


— Не навскидку. Я приехал сюда весной 1968 года. Бог с нами, это почти тридцать лет.


Я сказал что-то о незнании того, куда уходит время. Куда бы он ни пошел, сказала она, он заберет с собой всю твою жизнь.


«Но я вырастила дочь, — сказала она, — одна после того, как умер мой Джо. Я получила квартиру и еще кое-что за управление этим домом, и у меня были деньги по страховке. И теперь она живет в прекрасном доме в Йонкерсе. и замужем за человеком, который хорошо зарабатывает, хотя мне не нравится его тон с ней. Но это не мое дело. Она собралась, посмотрела на меня. — И твоего тоже нет, да? О, проходи. Можешь выпить чашку чая.


Ее квартира была чистой, веселой и опрятной, как булавка. Ничего удивительного. За чаем она сказала: «Она тоже была вдовой, если послушать, как она это рассказывает. Я держала язык за зубами, но я знаю, что она никогда не была замужем. Как он работал в ЦРУ и был убит, потому что собирался раскрыть настоящую историю того, что произошло в Далласе. Вы знаете, когда Кеннеди был застрелен».


"Да."


«Набить уши мальчику историями о его отце. Как долго она была здесь? Это важно?»


"Возможно."


«Риорданы забрали ее квартиру, когда она съехала. Нет, подожди минутку, они этого не сделали. Там въехал пожилой мужчина и умер там, бедняжка, и ты можешь догадаться, кому посчастливилось обнаружить тело». Она закрыла глаза от воспоминаний. «Ужасно умирать в одиночестве, но это будет мой удел, не так ли? Если только я не протяну достаточно долго, чтобы оказаться в доме, и дай Бог, чтобы я этого не сделал. Мистер Риордан все еще наверху, его Жена умерла три года назад, в январе. Но он так и не встретил Бетти Энн.


— Когда он въехал?


— Потому что к тому времени ты уже знал, что она вышла, не так ли? Она немного подумала, потом удивила меня, сказав: «Давайте спросим у него» и схватив трубку. Она посмотрела номер в маленькой книжке в кожаном переплете, набрала номер, раздраженно уставилась в потолок, пока он не ответил, а затем заговорила громко и с преувеличенной ясностью.


«Вы должны кричать на беднягу, — сказала она, — но он лучше слышит по телефону, чем лицом к лицу. Он говорит, что они с женой жили здесь с 1973 года. если я не ошибаюсь, это старое донегальское имя. Мистер Макменамин мог прожить здесь год, но не два. Дом был свободен между жильцами, но и тот и другой раз он пустовал недолго, квартиры в этом доме никогда не пустуют долго. Так что я предполагаю, что ваша Бетти Энн и ее сын уехали сюда в 1971 году. Это означало бы, что она жила у меня дома три года, и я бы сказал, что это было бы правильно.


"И достаточно, я думаю."


— И ты был бы прав. Мне не было жаль видеть ее сзади, как и мальчика.


— Ты знаешь, почему она ушла?


— Она не предлагала, а я не спрашивал. Думаю, поехать с каким-нибудь мужчиной. Несомненно, с другим сотрудником ЦРУ. " Я спросил, остался ли еще кто-нибудь в здании с тех дней. — Джанет Хиггинс, — сказала она без колебаний. — Наверху, в 4-С. Но я сомневаюсь, что ты вытянешь из нее что-нибудь полезное. Она едва знает свое собственное имя.


Она была права. Я не получил ничего полезного ни от Джанет Хиггинс, ни в доме по обе стороны улицы, ни через дорогу. Я мог бы постучаться еще в несколько дверей, но не найду по ту сторону ни Бетти Энн Доулинг, ни ее сына. Я сдался и пошел домой.


К тому времени, когда я вернулся домой, доктор Фрёлих приходил и уходил, перевязывая Т.Дж. и объявляя его годным к путешествию. Он сказал ему держать ногу как можно выше. «Но не тогда, когда вы идете, — сказал он, — потому что это чертовски неловко и выглядит глупо. Так что же делать? Держитесь подальше от ноги. Дайте ей шанс срастись».


Элейн взяла вторую трость, и он использовал их обе, чтобы перейти улицу к отелю. Я пошел с ним и сидел в кресле, пока он подключался к сети и проверял свою электронную почту. За время своего отсутствия он накопил десятки сообщений. По его словам, большинство из них были спамом, массовыми рассылками по электронной почте, пытающимися продать ему порнографические фотографии или вовлечь его в маловероятные финансовые авантюры. Но у него также были корреспонденты по всему миру, люди, с которыми он обменивался шутками и колкостями в полудюжине разных стран.


Ему не потребовалось много времени, чтобы наверстать упущенное, и тогда я рассказал ему все, что знал о Гэри Даулинге и его маме. Последний адрес, который у меня был для них, был двадцатипятилетней давности, и они могли использовать Фаррелли как фамилию.


— Это ФАРЛИ? Я покачала головой и произнесла это для него по буквам, и он скривился. «Вычеркните Y, и вы получите Фаррелла, рифмующегося со словом «бочка». Поставьте Y, и это Фаррелли, рифмующегося с Чарли. Не имеете никакого смысла».


«Немногие вещи делают».


«Если у нее есть телефон в списке, я могу ее найти. Подожди немного, вот и все. Есть сайт, есть все списки телефонов по штатам. Ты представляешь Нью-Йорк?»


"Я полагаю, что вы должны попробовать это в первую очередь."


В Сиракузах жила Элизабет Даулинг и несколько Э. Даулингов, в том числе один в Бронксе. Это было, конечно, слишком просто и очевидно, и оказалось, что это был Эдвард, а он никогда не слышал ни об Элизабет, ни о Бетти Доулинг, и, похоже, ему не понравилось мое обращение.


Затем мы попробовали Нью-Джерси, а затем Коннектикут. После этого мы пропустили Калифорнию и Флориду, потому что это штаты, в которые люди обычно едут. Я стал довольно опытным в своей части программы, набирая номера из списков, которые TJ распечатал, говоря: «Здравствуйте, я пытаюсь связаться с Элизабет Доулинг, которая проживала на Валентайн-авеню в Бронксе в 1960-х». Достаточно было одного-двух предложений, чтобы определить, что они не могут мне помочь, и я в спешке слезал с линии и переходил к следующему списку.


«Хорошо, что мы можем сделать наши платные звонки бесплатными, — сказал ТиДжей, — а то у нас будет солидный счет».


Он значительно опередил меня — компьютер мог найти Даулингов быстрее, чем я мог их вызвать, — и это дало ему возможность доковылять до кровати и приподнять ногу. Когда я был между звонками, он сказал: «Хотел тебе сказать, я звонил той девушке сегодня днем».


— И что это будет за девушка?


«Милая БТК? Черный отец, вьетнамская мама? Она говорит, что удивляется, почему не получила от меня вестей».


— Значит, ты сказал ей, что получил пулю в перестрелке?


«Сказал ей, что у меня грипп. Витамин С, — сказала она. — Да, мэм, — сказал я, — а вы узнали о чуваке с лицом, похожим на луну? Угадай, Бесс?


— Луна, — сказал я.


— Мун. Друг Гу из Аттики, и это все, что о нем известно. Сказал большое спасибо и позвонил мне, когда прыщи пройдут.


— Ты этого не говорил.


"Конечно нет." Он наклонил голову, посмотрел на меня. «Тебе надоело звонить по телефону, не так ли? У тебя есть кое-что еще, я могу работать по телефону. Я даже могу поднять свою чертову ногу, пока я это делаю».


* * *


Я ушел и начал ходить по городу. Я ничего не ела с тех пор, как миссис Хорват приготовила печенье с ореховым маслом, и остановилась перед китайским рестораном на Бродвее, в паре кварталов от Линкольн-центра. Я не ела китайской еды с момента моего последнего ужина с Джимом десять дней назад. Я никогда больше не буду ужинать с ним, и, возможно, у меня никогда не будет настроения для китайского языка.


О, перестань, сказал голос, и это был голос Джима, но это был не мистический опыт, это было мое воображение, дающее ответ, которого я мог ожидать от него. И он был прав, конечно. Дело было не в еде и не в ресторане, а в том, что парень вошел с пистолетом, и он больше не собирался этого делать.


Тем не менее, я не мог есть китайский обед, не думая о Джиме. У меня был кисло-острый суп и говядина с брокколи, и я вспомнил, как он сказал мне, что хочет еще раз съесть это вегетарианское блюдо из угря перед смертью.


Еда была в порядке. Не супер, но и не ужасно. За едой я выпил чайник чая, а потом съел дольки апельсина и разломил печенье с предсказанием.


В твоем будущем есть путешествие, посоветовал он мне. Я заплатил по чеку, оставил чаевые и проделал остаток пути до Пугана.


«Парнем, который тебя ударил, был Донни Скальцо, — сказал Дэнни Бой. «Я думал, что уйду пустым, Мэтью, а потом появился один парень, который посмотрел на фотографию и узнал его в мгновение ока. в Бенсонхерсте, прямо возле Скальцо. Думаю, их выгнали из одной и той же гимназии».


«Надеюсь, до того, как они научились составлять предложения в виде диаграмм».


— Этому до сих пор учат? Помню, моя учительница в восьмом классе стояла у доски, чертила линии, разбирала предложения и складывала их обратно. вверх к потолку. Вы получили это в школе?"


«Да, и я никогда не знал, что, черт возьми, они делают».


— Я тоже, но бьюсь об заклад, они больше так не делают. Это еще одно забытое искусство. Это было бы полезным знанием для Донни, потому что он только что вышел из тюрьмы. он мог бы весело провести время, рисуя это в виде схемы. Нападение при отягчающих обстоятельствах, так что, я думаю, ты был не первым парнем, на которого он когда-либо нападал.


— Вы случайно не знаете, где он его подавал?


«Кончик моего языка. Северная часть штата, но не Даннемора, не Грин-Хейвен. Помоги мне здесь».


"Аттика?"


«Вот оно. Аттика».


Я пошел домой и позвонил TJ. — Аттика, — сказал он. «У нас много просмотров на этом сайте. Однако слишком поздно звонить».


— Звонок на самом деле не поможет, — сказал я. «Думаю, мне придется подняться туда и поговорить с кем-нибудь».


— Аттика, — сказал он снова, на этот раз перекатывая слово на языке, словно ища имя, которое бы рифмовалось с ним. — Как ты вообще туда попал?


"Самая легкая вещь в мире," сказал я. «Просто задержите винный магазин».


Звонил Мик, желая знать, слышал ли я что-нибудь от Тома Хини, с которым ему не удалось связаться. Я сказал, что не звонил, но что любой, кто звонил, должен был говорить с машиной. Том, заметил я, почти не разговаривал с людьми. Я рассказал ему все, что узнал: о Муне, о Донни Скальцо и о Гэри Аллене Доулинге.


Я приехал рано ночью и ровно в девять был в туристическом агентстве Филлис Бингхэм. Она уже была за своим столом. Я сказал ей, что хочу поехать в Буффало, и, пока она заносила в свой компьютер то, что ей нужно, она спросила, как дела у Элейн в поездке за покупками. Конечно, она бы увидела вывеску в витрине магазина, это было на другой стороне улицы, но какое-то время я не понимал, о чем она говорит. Я сказал, что все идет хорошо, и она сказала, что может отправить меня на континентальный рейс в 10:00 из Ньюарка, но у меня не будет времени собраться. Нечего упаковывать, сказал я. Она забронировала меня на рейс и на обратный рейс в 3:30 того же дня. Если бы я пропустил это, было бы еще два часа спустя.


«Полагаю, ты не увидишь водопад», — сказала она.


Я вышел и сразу взял такси, и мне даже не пришлось уговаривать водителя поехать в Ньюарк. Он был в восторге. Я успел на самолет за несколько минут и через час приземлился в Буффало. Я арендовал машину и поехал в Аттику, и это заняло еще час, потому что я пропустил поворот и должен был вернуться назад. Я был там к полудню и ушел оттуда к двум, что значительно опередило Гэри Аллена Доулинга, не говоря уже о Гу, Луне и Донни. Мне потребовалось всего сорок минут, чтобы вернуться в аэропорт Буффало, где у меня было достаточно времени, чтобы сдать арендованную машину и перекусить, прежде чем они вызвали мой обратный рейс.


В Ньюарке была длинная очередь на такси, поэтому я сэкономил несколько долларов и поехал на автобусе до Пенсильванского вокзала и на метро домой. Я вошел в дверь, и Элейн сказала: «Вы сказали, что будете дома к ужину, и я вам не поверила. Но вы, возможно, не сможете остаться».


Джордж Уистер объявился, сказала она мне, но на этот раз она сказала, что меня нет, и отказалась впустить его. Он вернулся с напарником и ордером, но она поговорила с Рэем Грулиоу, который ждал с ее, когда появился Вистер. Она впустила их, и после того, как Вистер убедился, что меня здесь нет, он обменялся угрозами с Рэем и ушел.


«Они искали пистолет, — сказала она, — и я знала, что ты не стал бы пытаться пронести свой через металлоискатель. Я все осмотрела, прежде чем нашла его в ящике для носков. запер его в нашем хранилище, и после того, как они ушли, я спустился и забрал его, кобуру и все остальное. Он вернулся с твоими носками».


— Есть еще один пистолет, — сказал я. — Маленький, должно быть, в кармане куртки, в которой я была той ночью.


Я заглянул в шкаф, и он все еще был там. Я положил его в карман, достал из ящика для носков магнум и надел кобуру. Весь день я чувствовала себя странно уязвимой, гуляя без оружия, что было странно в свете того факта, что меньше недели назад я все время ходил без оружия.


Она сказала, что обвинение в ордере препятствовало судебному преследованию, что, по словам Рэя, было чушью, и просто означало, что у Вистера под рукой был ручный судья. Он собирался раздавить его, или раздавить, или что-то в этом роде.


Я сказал, что позвоню ему, и сделал шаг к телефону, но она схватила меня за руку. — Никому пока не звони, — сказала она. «Сначала есть сообщение, которое вы должны услышать».


Мы вошли, и она сыграла. Голос, которого я никогда раньше не слышал, сказал: «Скаддер? Послушай, я не ссорился с тобой. Просто уйди из этого дела, и тебе больше не о чем беспокоиться».


Она сыграла ее во второй раз, и я прослушал ее. «Вызов поступил около половины четвертого, — сказала она. «После того, как я это услышал, я снял трубку».


«Чтобы он не перезвонил».


«Нет, чтобы вы могли перезвонить ему. Если вы нажмете звезду-69-»


«Он перезванивает последнему звонившему. Вы хотели убедиться, что он был последним».


Я взял трубку, нажал кнопку отключения и набрал *69. Телефон звонил двенадцать раз, прежде чем я сдался и прервал связь.


"Дерьмо", сказала она.


Я нажал повторный набор, и он прозвонил еще двенадцать раз. «Он вышибает себе мозги», — сказал я. "Теперь, если бы только был какой-то способ узнать, где."


«Разве нет? Разве все звонки не регистрируются автоматически?»


«Только готовые».


«Как насчет полученного нами звонка? Он был завершен».


«И если бы у меня был хороший друг в телефонной компании, я мог бы получить данные. Конгам однажды удалось нечто подобное, но я не держу их под контролем, а компьютеры телефонной компании взломать труднее, чем раньше. И ты знаешь, чем это обернется, не так ли?»


"Как?"


«Это будет телефон-автомат, с которого звонили, и что это за помощь?»


— Крысы, — сказала она. «Я думал, что поступил хорошо».


«То, что ты сделал, было хорошо. Просто это ни к чему не привело. Но все же может. Мы можем попробовать еще раз позже».


— И оставить телефон снятым с крючка до тех пор?


«Нет, мы просто не будем звонить. Таким образом, каждый раз, когда вы будете набирать номер, вы снова получите этот номер. И если вам действительно нужно позвонить, сделайте это и не беспокойтесь об этом, потому что я не У меня нет больших надежд, что мы собираемся получить его таким образом».


«Крысы». Она нажала кнопку, еще раз проиграла сообщение. "Знаешь что?" она сказала. "Он врет."


"Я знаю."


«Он хочет, чтобы ты перестал давить, что является хорошим знаком, не так ли? Это означает, что ты приближаешься. И он хочет заставить тебя ослабить бдительность. Но он все еще намерен тебя убить».


— Тяжело, — сказал я.


Я не хотел оставаться на ужин. Я только что поел в Буффало и не хотел торчать здесь, если Вистер решит прийти снова, с ордером на дерьмо или без него. Элейн задавалась вопросом, будут ли они следить за нашим зданием. Я не думал, что они будут тратить рабочую силу впустую, но я бы продолжал использовать служебный вход. Я только что пришел таким образом, вероятно, по привычке, и я останусь с этой привычкой.


Я выпил чашку кофе и рассказал ей о том, что узнал в маленьком городке Аттика, где государственная тюрьма была основной отраслью. Гэри Аллен Даулинг, который на самом деле использовал имена Гэри Фаррелли и Пэт Фаррелли как случайные псевдонимы, был освобожден в начале июня после того, как отсидел немногим более двенадцати лет от двадцати до пожизненного заключения за убийство второй степени. Он и его сообщник ограбили круглосуточный магазин в Айрондекуа, пригороде Рочестера. По словам сообщника, который перевернулся на Даулинга и сослался на меньшее обвинение в грабеже и непредумышленном убийстве, именно Даулинг загнал двух сотрудников и клиента в заднюю комнату, заставил их лечь лицом вниз на пол и казнил их всех. с двумя выстрелами в голову.


Я вспомнил случай. В то время я не обращал на это особого внимания, потому что это произошло в паре сотен миль от севера штата, а в городе всегда было достаточно преступности, чтобы занять мои мысли. Но я читал об этом, и это было кормом для политиков в Олбани, которые пытались получить законопроект о смертной казни через офис губернатора. Оказалось, что проще найти нового губернатора.


Даулингу было двадцать четыре года, когда он стрелял в этих людей, и двадцать пять, когда он ушел. Сейчас ему было бы тридцать семь.


Он отправился в Аттику, а его предателя-соучастника преступления отправили в Синг-Синг, что в Оссининге. Через несколько месяцев напарник был найден мертвым во дворе для прогулок. Он делал жим лежа, а на штанге, которую он должен был поднимать, было более пятисот фунтов железа. Его грудь была раздавлена, и никто, казалось, не знал, как это произошло и кто мог приложить к этому руку.


Даулинг сообщил всей Аттике, что он это устроил. Он сказал, что месть сладка. Было бы еще слаще, если бы он мог быть там, чтобы увидеть, как он падает, но все равно это было сладко.


Позже в том же году заключенный, с которым он поговорил, был зарезан до смерти, и в стенах было так много убийств, что вы знали, кто это сделал, но вы не могли надеяться доказать это. В результате Доулинг сделал свой первый бит в одиночке. Вам не нужны были доказательства, чтобы засадить человека в яму.


Его мать была единственным человеком, который навещал его, и она приезжала из Рочестера раз в месяц, чтобы увидеться с ним. В последние годы ее визиты были менее частыми, потому что она была больна, и ей нужно было, чтобы кто-то ее отвез. Это был рак, и она умерла от него в последнюю зиму его заточения. Возможно, его отпустили на ее похороны, но в то время он находился в одиночной камере. Это было забавно, он научился вести себя в тюрьме, но потерял это, когда узнал о ее смерти и задушил охранника до полусмерти, прежде чем его вытащили. Вы хотели сделать скидку на кого-то, кто только что получил такие новости, но это был тот случай, который вы не могли пропустить, и он был в яме, в то время как его мать была в своей собственной яме.


5 июня его выпустили. Не вопрос, действительно, с хорошим временем, которое он накопил. Он был бы настроен на смертную казнь, если бы она была предусмотрена в книгах в то время, но даже без нее можно было бы ожидать, что кто-то, кто сделал то, что сделал он, будет отбывать пожизненный срок без права досрочного освобождения. Однако не так, как это сработало.


Чиновник, с которым я разговаривал, не особо верил в систему, которой он служил. Ему не казалось, что идет сплошная реабилитация. Были люди, которые никогда не делали ничего плохого до той ночи, когда напивались и убивали свою жену или лучшего друга, и с большинством из них, вероятно, все будет в порядке после освобождения, но он не был уверен, что тюремная система выдержит такое испытание. кредит. Были и насильники, и лучше верить в зубную фею, чем в возможность вылечить этих монстров. Что касается ваших закоренелых преступников, ну, некоторые состарились и просто больше не могли терпеть, но можно ли назвать это реабилитацией? Все, что вы делали, это складировали их до истечения срока годности.


В одном он был уверен, сказал он мне. Гэри Аллен Даулинг вернется. Если не в Аттике, то в каком-нибудь другом заведении. Он был уверен в этом.


Я надеялся, что он ошибся.


Этому я научился в Аттике. Я не думаю, что смог бы рассказать ей все это, не тогда, за одной чашкой кофе. Впрочем, большую часть я рассказал ей, а остальное чуть позже рассказал Мику.


Телефон зазвонил, пока я пыталась решить, хочу ли я вторую чашку. Я подошел послушать аппарат и взял трубку, когда услышал голос Мика. «Ей-богу, — сказал он, — ты весь вечер разговаривал по телефону?»


"Вечер молод," сказал я. — А я вообще не разговаривал по телефону. Элейн сняла трубку, и я объясню вам почему в другой раз.


"Я схожу с ума," сказал он. «Я ни с кем не могу связаться. Ты слышал об Энди или Томе?»


— Нет, но телефон был отключен, так что…


«Поэтому они не могли бы позвонить тебе, даже если бы захотели, и не могли бы позвонить мне, потому что у них нет номера. Дважды я звонил Энди, и дважды его мать сказала мне, что его нет дома, и она не знает, где. в доме Тома вообще никто не отвечает».


«Может быть, они где-то пьют пиво».


"Может быть, они," сказал он. — У тебя самого есть какие-нибудь планы?


Это была пятница. Я всегда ходил на собрание в Сент-Пол в пятницу вечером. После этого я всегда пил кофе с Джимом. Я думал, что смогу сделать первое, даже если не смогу сделать второе.


Но мне нужно было многое ему рассказать. Я узнал довольно много с тех пор, как разговаривал с ним в последний раз.


— Никаких планов, — сказал я.


— Я зайду за тобой. Пятнадцать минут?


«Сделайте двадцать, — сказал я, — и не объезжайте переднюю. В самом деле, почему бы вам не остановиться перед рестораном Ральфа на Пятьдесят шестой и девятой?»


Я поцеловал Элейн и сказал ей, что не знаю, когда вернусь. — И давай, звони, если хочешь, — сказал я.


— Я думала, — сказала она. «Если я буду совершать исходящие вызовы с другого внутреннего номера, это не изменит механизм повторного набора на этом телефоне. Или я что-то забыл?»


«Нет, — сказал я, — я думаю, вы правы, и я должен был подумать об этом».


— Тогда я тебе был бы не нужен.


«Да, я бы хотел. Но я думаю, что попробую еще раз, прежде чем уйти».


Я набрал номер, и в маленьком окошке появилось *69, а через мгновение зазвонил чей-то телефон. Я думал, как долго его давать, а потом в середине четвертого или пятого звонка его сняли. Сначала было молчание, а потом мягкий мужской голос сказал: «Алло?»


Голос был странно знакомым. Я хотел, чтобы он сказал больше, но когда он снова заговорил, слова были гораздо слабее, как будто он говорил с кем-то другим, а не в трубку. «Там никого нет», — сказал он, и снова повисла тишина, а потом связь оборвалась.


— Бинго, — сказал я Элейн.


— Это сработало, да?


«Как амулет. Это было блестяще — снять трубку с телефона. Ты гений».


"Это то, что мой отец всегда говорил," сказала она. «И моя мать всегда говорила ему, что он сумасшедший».


Я сделал пометку о времени. Утром мне нужно было найти кого-нибудь в телефонной компании, кто мог бы снять LUDS с моего телефона, и я мог бы узнать, кому я только что звонил. Потому что я не думал, что это таксофон. И если бы я мог узнать, где он находится, я мог бы найти их, когда они думали, что их нельзя найти.


Я думаю, что абонент имеет право на запись своих звонков, если вы можете найти нужного человека, чтобы спросить. Я знаю, что коп может получить такую информацию в спешке, и если я не мог найти копа, который помог бы мне, я всегда мог сам выдать себя за него. Это противозаконно, но в последнее время мне казалось, что все, что я делаю, противозаконно.


Я спустился в подвал и вышел через служебный вход. У Вистера могли быть две команды, наблюдающие за зданием, одна сзади, а другая впереди, но я не думал, что у него вообще была хоть одна. Я огляделся, просто чтобы убедиться, а потом подошел и остановился в темном дверном проеме рядом с Ральфом. Он не заставил меня долго ждать.


— Сын, чтобы отомстить за него, — сказал Мик. «Это больше, чем когда-либо заслуживали такие, как Пэдди Фаррелли».


«Он сын, который точно не покрыл себя славой в течение своей молодой жизни».


— Значит, истинный сын отца. Повтори имя матери.


«Элизабет Даулинг».


«Я знал часть Даулингов на протяжении многих лет, но не помню Элизабет».


«Женщина в Бронксе назвала ее Бетти Энн. Она жила там, когда родился ребенок, и, возможно, она жила там или поблизости все это время».


«Интересно, как Пэдди познакомился с ней. Это могло быть на танцах. Так ты знакомился с ирландскими девушками, на танцах в субботу вечером». У него был далекий взгляд в его глазах. - Я никогда не знал ее, и я сомневаюсь, что она когда-либо знала меня. Но она, должно быть, знала обо мне и знала, что это я выкинул Пэдди из ее жизни и из его собственной. Боже, за милость, которую я ей оказал. Вместо этого она сделала из него героя, а из меня злодея, и вырастила мальчика, чтобы убить меня».


— Думаю, ему всегда нравилось убивать, — сказал я. «У него не было никакой практической причины убивать тех людей в магазине. Все, что он сделал, это добавил жару. Это в значительной степени гарантировало, что его поймают и отсидят значительное время. Он убил их, потому что хотел».


«То же самое с Кенни и Маккартни».


— И то же самое, когда вьетнамец, которого он встретил в тюрьме, обстрелял ваш бар пулями, а другой его тюремный приятель бросил бомбу. Кстати, Муна зовут Вирджил Гафтер, он подозревается в паре убийств, связанных с уголовным преступлением, но это было нападение. обвинение, которое поместило его в Аттику».


«Ты многому научился в этой тюрьме».


— Все так делают, — сказал я. «Некоторые из них учатся жить в рамках законов, а остальные учатся лучше их нарушать».


«Я думаю, копы знают, что Чилтон Первис стрелял в китайском ресторане», — сказал я. — Они бы узнали так же, как и я. Ходили слухи, и кто-то со значком услышал это от одного из его осведомителей. его уже забрали и нашли в морге».


— И поэтому они пришли искать тебя?


— Вот почему, — сказал я. «Если они не знают, что Первис был стрелком, его смерть — просто очередное убийство, предположительно «черное на черном», предположительно связанное с наркотиками. Двое мужчин стреляют друг в друга, а один уходит. Но теперь у них есть кто-то с мотив убить Первиса».


— А именно себя.


«Они также нашли кровавый след, — сказал я, — так что причина в том, что мы с Первисом стреляли друг в друга, а я скрылся с места происшествия. Готов поспорить, что они проверили больницы, и держу пари, что когда появился Вистер со своим он ожидал, что найдет меня в постели и перевязанным. В противном случае он предпочел бы найти 38-й калибр, соответствующий пулям, которые они выкопали из Первиса».


— Что будет, когда они тебя догонят?


— Сейчас я не могу об этом беспокоиться. Самое смешное, что кровь может очистить меня. Потому что я не получил ни единой царапины, когда мы с Первисом обменялись выстрелами, и нет никакой возможности, чтобы они нашли совпадение ДНК между моя кровь и кровь TJ. Если они попытаются сопоставить кровь с ним, ну, это совсем другая история, но им придется подумать об этом, и я не уверен, что они это сделают».


— Я так понимаю, мы едем в Бронкс.


«Это менее примечательно, чем некоторые из ваших подвигов обнаружения, — сказал он, — поскольку мы почти у цели».


"Куда мы идем?"


«Перри Авеню».


«Где живет Том».


Он кивнул. — Ты помнишь, мы бросили его там после неприятностей у Грогана.


Беда в ирландском смысле. В Америке проблемы — это то, что ребенок изучает алгебру. В Ирландии все может быть немного драматичнее.


Я сказал: «Потому что вы не могли дозвониться до него по телефону?»


«Он жилец в доме старухи. У него есть комната и кухня, и он может смотреть телевизор в гостиной по вечерам. Он ест там, завтракает и ужинает, если он там, чтобы поесть».


"Так?"


«Телефон ее, — сказал он, — и она всегда дома, чтобы ответить на звонок. А сегодня каждый раз, когда я звонил, он звонил без ответа».


— Она не могла выйти?


«Она никогда этого не делает. У нее артрит, и это тяжелый случай. Он держит ее дома».


«А когда ей нужно что-то с рынка…»


«Она звонит в магазин на углу, и они доставляют. Или Том идет за ней».


«Наверное, этому есть объяснение».


"Я боюсь, что есть," сказал он, "и я боюсь, что я знаю, что это такое".


Я ничего не сказал. Он остановился на красный свет, посмотрел в обе стороны и поехал дальше. Я старался не представлять, что может случиться, если нас остановит полицейский.


Он сказал: «У меня есть предчувствие».


«Я столько же собрал».


"Я, конечно, сказал вам , что моя мать сказала."


— Что у тебя есть шестое чувство.


«Второе зрение — так она это назвала, но я бы сказал, что это одно и то же, шестое чувство или второе зрение. Я получил его от нее самой. Когда мой брат Деннис отправился во Вьетнам, мы оба знали, что мы» видел его живым в последний раз».


— И это второй взгляд?


«Я не закончил».


"Мне жаль."


«Однажды она зовет меня к себе. Микки, — говорит она, — прошлой ночью я видела твоего младшего брата, и он был весь в белом. «Все в порядке, Микки, — говорит он. — Обо мне можешь не беспокоиться, — говорит он. — И не в тот день, а через день после того, как она получила телеграмму».


Я почувствовал холодок. У меня появляются предчувствия и чувства, и я научился доверять им в своей работе, хотя я не позволяю им мешать мне выходить из дома и стучать в двери. Я верю в интуицию и в способы познания, о которых разум ничего не знает. Тем не менее, подобные истории вызывают у меня озноб.


«У меня было чувство, прежде чем я позвонил ему домой. До первого раза, что он звонит и остается без ответа».


«И я понимаю, что чувство сохранилось».


"Это сделало."


— Но ты подождал, пока не достигнешь меня, прежде чем отправиться сюда.


«Ты или Энди. Ты был первым, кого я достиг. Но ты бы удивился, почему я не пошел один». Он помолчал. — Этот ответ не делает мне чести, — сказал он. «Это из-за страха перед тем, что я могу найти, перед тем, что я знаю, что найду. Я не хочу наткнуться на это в одиночку».


— У тебя есть пистолет?


«Вы дали мне два, — сказал я, — и оба они у меня».


— Хорошая работа, она спрятала тот, где копы его не найдут. В подвале, да?


«Вон там, в нашем складском бункере. Даже если бы они знали, что он существует, я не думаю, что их ордер покрыл бы его».


— Ах, она умница, — сказал он. «Это была быстрая мысль».


«Ты и половины не знаешь», — сказал я и рассказал ему о ее фокусе с *69.


— Так вот почему она сняла трубку. И он оставил тебе сообщение? Это был сам мальчик Пэдди?


«Я так не думаю. Голос показался мне знакомым, и я думаю, что это был парень, у которого я забрал пистолет. Должно быть, Донни Скальцо».


— Из Бенсонхерста, не так ли? Слышали о другой национальности.


«Но я, возможно, слышал голос Доулинга», — сказал я и рассказал ему о последнем телефонном звонке перед тем, как покинуть квартиру, тихим голосом поздоровавшись, а затем сообщив кому-то еще, что там никого нет.


— Вы бы не подумали, что у него мягкий голос.


— Ты бы не стал. И его голос показался мне знакомым, и я не знаю, почему.


"Когда бы вы слышали его раньше?"


«Я не думаю, что когда-либо говорил, и мне хотелось бы, чтобы этот голос говорил больше, потому что в нем было что-то знакомое, и я не могу сказать, что и почему. Если только это не было просто тем, что он звучал по-ирландски».


— Ирландец, — сказал он.


«Был намек на акцент».


«Ну, Фаррелли и Даулинг, это ирландский язык с обеих сторон. Можно сказать, что он пришел к этому честно. У Пэдди не было ничего, что можно было бы назвать акцентом. а некоторые нет, а я никогда не делал». Его глаза сузились. «Намёк на акцент. Знакомый голос, намек на акцент».


«Я проследю звонок завтра, — сказал я, — и проясню некоторые тайны».


* * *


Дом на Перри-авеню стоял отдельно, маленькая двухэтажная коробка на маленьком участке. Лужайка перед домом была покрыта коричневыми пятнами, но аккуратно подстрижена. Полагаю, какой-нибудь соседский пацан позаботился об этом для старухи, или, может быть, Том проезжал по нему косилкой раз или два в неделю. Это не займет у него много времени. Потом он заходил и пил пиво, и она благодарила его за такую хорошую работу.


Мы припарковались через две двери, прямо возле пожарного гидранта. Я указал на это, и Мик сказал, что в такой час не будет никого, кто бы выписал нам билеты, не говоря уже о том, чтобы отбуксировать машину. Да и в любом случае мы не задержались бы в помещении надолго.


Мы тоже. Мы подошли по дорожке к входной двери, постучали и позвонили в звонок. Дверь была деревянной, с окном, разделенным на четыре стекла, и он не стал долго ждать, прежде чем вытащить пистолет из-за пояса и прикладом выбить одно из окон. Он протянул руку через отверстие, повернул ручку и впустил нас.


Я почувствовала запах смерти через разбитое окно и вошла в дверь, чтобы увидеть ее вблизи. Старуха с редеющими седыми волосами и сильно распухшими ногами сидела в своей инвалидной коляске в передней комнате, голова ее свесилась набок, горло перерезано. Вся ее грудь была пропитана ее кровью, и в ней жужжали мухи.


Мик издал ужасный стон при виде ее и перекрестился. Я не видел, чтобы он делал это раньше.


Мы нашли Тома Хини на кухне, лежащим на полу, с огнестрельными ранениями в грудь и висок. На его лице был след от пятки, как будто его пнули или наступили. Его глаза были широко открыты.


Как и дверца холодильника. Я мог представить себе Тома, стоящего у открытого холодильника, наливающего себе пиво или готовящего бутерброд. Или, может быть, тяжелая работа по убийству пробудила аппетит у одного из убийц, и он остановился перекусить на выходе.


Мик наклонился и закрыл Тому глаза. Он выпрямился и на мгновение закрыл свою. Затем он коротко кивнул мне, и мы вышли оттуда.


— Ах, это опять я, миссис Бакли, еще раз побеспокоил вас. Вы знаете, он еще не вернулся? Ах, это хорошо. Он прикрыл рукой трубку мобильного телефона. "Она получает его," сказал он.


Мы были в машине, припаркованной на противоположной стороне Бейнбридж-авеню от дома Бакли. Мы добирались сюда окольным путем: Мик сворачивал то на одну улицу, то на другую почти наугад, а большой «Каприс» пробирался через Бронкс, как слон, ковыляющий в высокой траве. Никто из нас не разговаривал, пока он вел машину, и в просторной старой машине стояла тяжелая тишина, тяжелая и густая. Было слишком много смертей, и казалось, что они были там с нами, все эти подлые акты убийства, тела, сваленные на заднем сиденье, души, вытесняющие сам воздух.


Теперь он сказал: «Энди, добрый человек. Твоя машина стоит прямо через дорогу от тебя, а мы в ней ждем тебя».


Он сложил телефон, положил его обратно в карман. "Он будет минуту," сказал он. "Это облегчение, чтобы найти его дома".


"Да."


— Я вам скажу, — сказал он, — когда она ответила, я почувствовал облегчение. Его мать. Теперь, когда эти ублюдки охотятся за старухами.


Я наблюдал за дверью через улицу, и через несколько минут в нее вошел Энди в клетчатой рубашке и синих джинсах с подвернутыми манжетами, в кожаной куртке. У обочины он остановился, чтобы надеть куртку, а затем побежал через улицу. Мик вышел, а Энди сел за руль. Я тоже вышел и сел сзади, а Мик обошел машину и сел впереди рядом с Энди.


«Безумный день», — сказал Энди. "Я ни с кем не мог связаться. Я перепробовал все номера, которые у меня были для тебя, Мик, и я позвонил в пару баров, разыскивая тебя. Я действительно не думал, что ты будешь там, но я не знал, как связаться с на связи с вами».


"Я пытался тебя и никогда не мог найти тебя внутри."


«Я знаю, моя старушка сказала, что вы звонили. Меня не было весь день, я взял машину своего кузена и поехал туда. Я сходил с ума, понимаете? как это выглядит, все из фанеры и желтой ленты».


— Я сам проезжал мимо него вчера вечером.


«И я звонил тебе, Мэтт, но повесил трубку, когда ответил аппарат. А потом я звонил пару раз, и линия была занята. Я подумал, что вы двое разговариваете друг с другом, и поэтому я не мог достучаться до любого из вас».


Он включил передачу и, когда движение уменьшилось, отъехал от бордюра. Он спросил, следует ли ему направиться куда-то конкретно. Мик велел ему ехать туда, куда ему нравится, так как одно место ничем не хуже другого.


Он ездил по кругу, полностью останавливаясь перед знаками остановки, соблюдая установленную скорость. Через несколько кварталов он спросил, говорил ли кто-нибудь из нас с Томом. «Потому что я тоже пытался до него дозвониться, но никто не ответил, а ты знаешь, что женщина, с которой он живет, никогда не выходит из дома. удар или что-то в этом роде, и он отвез ее в больницу. Или что-то не так с телефоном, так что я пошел туда и прислонился к дверному звонку».


"Когда это было?" – удивился Мик.


"Не знаю, я не заметил время. Может быть, час назад? Я позвонил в звонок и постучал в дверь, а потом я обошёл вокруг и позвонил в заднюю дверь и постучал в ту дверь, и когда я увидел ничего не происходило, я вернулся в свою машину. Хочешь позвонить ему? Или даже поехать туда, потому что, признаюсь, я напуган».


— Мы только что оттуда, — сказал Мик и рассказал ему, что мы нашли.


— Господи, — сказал Энди. Он нажал на тормоз, но не так резко, как это сделал Мик, когда узнал, что Ти Джея застрелили. Сначала он посмотрел в зеркало, затормозил до плавной остановки, остановился и припарковался. — Я должен принять это, — ровно сказал он. — Дай мне минутку, а?


— Сколько хочешь, парень.


— Оба мертвы? Том и старуха?


«Они застрелили его и перерезали ей горло».


«Иисус Христос. Все, что я могу думать, это мог быть наш дом, и я, и моя мать. Так же просто».


— Я только что обрадовался, когда она сказала, что ты дома, — сказал Мик, — но до этого я был рад просто услышать ее голос. Потому что я сам думал так же.


Энди сидел, кивая самому себе. Затем он сказал: «Ну, это только добавляет к этому, не так ли? Укрепляет его».


"Как это?"


«Почему я пытался войти в контакт», сказал он. "Что-то я думал."


"О чем?"


«Насчет того, что они преследуют нас так, как они это делают. Отстреливают нас одного за другим. У меня была идея».


«Давайте послушаем».


«Нас осталось только трое. Я думаю, мы должны держаться вместе. И я думаю, что мы должны выбрать какое-нибудь безопасное место. Мэтт, ты в здании швейцара, может быть, это другая история, но ты не можешь оставаться внутри с закрытой дверью все время. они перестреляли всех остальных, а потом подошли и выбили твою дверь?


— Ничего, — сказал я.


«И Мик, ты заперся и никому не говоришь, где, и это умно, но все, что тебе нужно делать, это передвигаться так, как будто ты передвигаешься прямо сейчас, катаясь на машине, и ты довольно узнаваемый парень. Все, что тебе нужно, это один человек, чтобы увидеть тебя и не тот человек, чтобы узнать об этом, ты понимаешь, что я имею в виду?


— И каков твой ответ?


"Ферма."


— Ферма, — сказал Мик и задумался. Наконец он сказал: «Я сказал Мэтту, что ему следует поехать в Ирландию. Он сказал, что я должен приехать и показать ему страну. Разве это не одно и то же?»


"Не совсем."


«В любом случае я убегаю от них».


«Ты бы не убежал, Мик. В этом весь смысл. Ты бы занял позицию и ждал, пока они придут к тебе».


«Теперь ты меня заинтересовал», — сказал Мик.


"Мы поедем туда сегодня вечером и обустроимся. Сразу же, не давая этим ублюдкам еще одного выстрела. Мы устанавливаем нашу защиту. Там только один вход, не так ли? Долгая поездка, которую мы предприняли в последний раз, когда были там? "


«С конскими каштанами».


— Если ты так говоришь. Все, что я знаю, это рождественские елки и тому подобное. Они появляются на той дороге, когда мы знаем, что они идут, как рыба в бочке, не так ли?


«Продолжайте говорить».


«Я даже не знаю, кто знает, что ферма существует за пределами нас троих. Но, вероятно, есть и такие, кто знает. …»


— Ты хорошо справляешься, чувак.


«Ну, видите, мы обустраиваемся. А потом мы сообщаем слово кому-то с большим ртом. Мы знаем об этих парнях одно: у них есть хорошие источники информации. Если слово на улице, они услышат И пойдут слухи, что мы втроем засели там, где, мы уверены, никто никогда не узнает об этом, и мы пьем, как рыба, и бегаем туда-сюда, просто веселимся днем. и ночь. Мне нужно расшифровывать это? Ты можешь взять это отсюда, Мик.


«Они рассчитывали, что им будет легко. Но мы будем ждать их».


— И поймай многих из них, Мик.


— Все на ферме, — сказал он. «Придется копать, не так ли? И нам понадобится яма побольше, чем в прошлый раз». Уголки его рта приподнялись. «Но я не буду возражать против работы. Я бы сказал, что мы можем использовать упражнение».


Мы поедем немедленно, решили мы. Нам ничего не нужно. На ферме было достаточно еды, чтобы продержаться всю зиму, между тем, что росло в саду, и тем, что миссис О'Гара раскладывала в банках. В Элленвилле был магазин, и, если мы пробудем там достаточно долго, чтобы нам понадобится смена одежды, мы сможем купить там то, что нам нужно.


А на заднем сиденье лежала кожаная сумка Мика с оружием, боеприпасами и наличными. У него даже был там отцовский фартук и стариковский тесак. А еще на ферме было запасное огнестрельное оружие: дробовик О'Гара двенадцатого калибра и охотничье ружье с оптическим прицелом.


— Только одно, — сказал Энди. «Я хочу пройти мимо своего дома, сказать маме, что она не увидит меня несколько дней».


— Позвони ей, — сказал Мик. «Воспользуйся моим мобильным телефоном или подожди и позвони ей с фермы».


«Я лучше скажу ей лично», — сказал он. — У меня в комнате есть еще ящик патронов для ружья, которое я ношу. Я бы их скорее принес. ферма без сигареты».


— Это твоя машина, ты будешь вести ее, — сказал Мик. «Я думаю, ты можешь курить в своей машине, если хочешь».


«Трудно паре некурящих, — сказал Энди. — Это теснота в закрытой машине или даже с открытым окном. Я просто выкурю сигарету в доме, прежде чем мы поедем. И вот еще что. "Бостон. Она говорила, что давно не видела своего брата, и что ей лучше поехать? Потому что они могут искать меня, Мик, и может быть неважно, был я там или нет, и я не хотелось бы, чтобы с ней что-нибудь случилось».


«Боже, нет».


«Кто знает, пойдет ли она вообще, но не помешает предложить ей это. И когда я думаю о Томе и старушке…»


"Достаточно сказано."


Вскоре мы снова оказались на Бейнбридж-авеню и припарковались перед домом Энди. Он вышел из машины и побежал по дорожке, воспользовался ключом и скрылся в доме. Через мгновение Мик достал свой сотовый и набрал номер, затем почти сразу захлопнул его. «Я думал позвонить О'Гаре, — сказал он, — но я не хочу звонить по этой штуке. Мне повезло, что трубку поднимет не тот человек».


— На пломбах в его зубах. Мы можем найти телефон-автомат.


"Мы можем просто пойти туда", сказал он. — Еще не так поздно, и ему не нужно заранее предупреждать. Он помолчал какое-то время, потом тяжело вздохнул. — Поменяйтесь со мной местами, — сказал он. «Я вернусь назад, где смогу поднять ноги. Я мог бы даже закрыть глаза и немного поспать на выезде».


Я вышел из машины, и мы поменялись местами. Он обошел машину и сел на заднее сиденье за водителем, повернувшись так, чтобы закинуть ноги на сиденье.


Через несколько минут появился Энди. Он закурил сигарету и остановился на тротуаре, чтобы сделать долгую затяжку. Он сделал последнюю затяжку, стоя возле открытой дверцы машины, а затем выбросил окурок на улицу. Искры танцевали, когда он ударялся о тротуар.


Он сел в машину, повернул ключ, завел двигатель. Он ухмыльнулся, дважды постучал по рулю. — Мы уходим, — сказал он. «Все настороже».


Энди поехал по Большому Залу до Кросс-Бронкса, затем поехал прямо на запад. Мы пересекли мост Джорджа Вашингтона в Нью-Джерси и поехали по Палисейдс-Паркуэй. Мик до сих пор молчал, и я подумал, что он, возможно, задремал там, но теперь он сказал: «Я тут подумал. Это твоя грандиозная идея, Энди».


«Ну, у меня было свободное время, а мишени под рукой не было, чтобы отвлечься».


— Ты стратег, — сказал Мик. «Ты еще один Майкл Коллинз».


"О, давай сейчас."


"Вы действительно."


«Я его русский двоюродный брат, — сказал Энди. «Водка Коллинз».


— Мы заманим их в ловушку, — сказал Мик, — и затянем концы потуже, и они там окажутся. Ах, я хочу увидеть выражение его лица, когда он узнает, что я сделал для Он из Бронкса, Энди. Ты знал об этом?


"Нет."


— Он давно потерянный незаконнорожденный сын Пэдди Фаррелли, и я собираюсь отправить его туда же, куда отправил его грязного незаконнорожденного отца. Да, он из Бронкса, хотя и уехал много лет назад. Куда он переехал? к, Мэтт? Северная часть штата, не так ли?


«Ему было десять или одиннадцать, когда он переехал с Валентайн-авеню, — сказал я, — но я точно не знаю, когда это было».


«Он жил на Валентайн-авеню? Это где-то в двух кварталах от Бейнбриджа».


«Он был в одиннадцатом квартале, — сказал я, — так что он не жил по соседству с вами. Они переехали, когда ему было одиннадцать, и он жил в Рочестере, когда совершил преступление, за которое попал в тюрьму. но я не знаю, какие временные шаги могла предпринять его мать».


— Именно в Бронксе он провел годы своего становления, — сказал Мик, перекатывая фразу на языке. "Его годы становления. Так что мы можем смело называть его мальчиком из Бронкса. Ну, посадить мальчика из Бронкса, чтобы поймать мальчика из Бронкса, а? Пока мы катались, я поймал себя на мысли, какой великолепный район Бронкс. Это стало шуткой для какое-то время там, не так ли? Но есть в этом и красивые части».


— Я и сам так думал.


«Мэтт сам жил в Бронксе. Или я неправильно помню?»


— С твоей памятью все в порядке. Но мы жили там недолго.


«Поэтому мы не можем называть тебя мальчиком из Бронкса».


"Я так не думаю."


— У твоего отца был магазин, — сказал Мик. «Он продавал детскую обувь».


— Господи, как ты это запомнил?


— Не знаю, — сказал он. «Как мы помним одни вещи и забываем другие? Дело, конечно, не в том, что полезно помнить, а что нет. Нет конца полезным вещам, которые я не могу вспомнить, чтобы спастись, и все же я помню обувной магазин твоего отца».


Чуть позже он сказал: «Твоя мать здорова, Энди?»


«Да, Мик. Слава Богу».


— Благодарение Богу, — повторил он. — Когда вы только что пошли поговорить с ней, я полагаю, вы нашли ее на кухне.


«На самом деле, она была припаркована перед телевизором».


— Она смотрела программу?


— И в то же время глядя на бумагу. Почему, Мик?


"Ах, просто интересно. Глядя на газету. Ирландское эхо, это было?"


«Я даже не заметил. Это могло быть Эхо».


— Ты когда-нибудь читал ее сам, Энди?


«Больше для пожилых людей, не так ли? Или зеленорогов, только что сошедших с лодки».


— В последнее время не летают. Ну, вы знаете, ваш народ — это большая старинная семья. Я говорю о Бакли. вместе с жребием в Дублинском замке были представители британской короны в Ирландии. Но были и другие Бакли, которые были очень республиканскими. Интересно, кто из них был вашим?


Энди рассмеялся. «Меня спрашивают, не родственник ли я тому парню, понимаешь, кого я имею в виду, который использует все громкие слова на телевидении? "


— Твоя мать когда-нибудь возвращалась?


«Нет, она была просто девочкой, когда приехала. Ей неинтересно возвращаться. Достаточно трудно уговорить ее навестить брата в Массачусетсе».


"Твой дядя Конни, это был бы."


"Верно."


— А как насчет тебя? Ты когда-нибудь был в старой стране?


— Ты шутишь? Я никогда нигде не был, Мик.


"Ах, тебе пора идти. Ничто так не расширяет человека, как путешествие. Хотя я и сам мало что делал. Ирландия, конечно, и Франция. Мэтт был во Франции. И в Италии тоже, не так ли? "


— Коротко, — сказал я.


«Я сам там не был. Но в последний раз, когда я был в Ирландии, я также отправился в Англию, просто чтобы посмотреть, были ли они теми дьяволами, которых я узнал, что они сидят на коленях у моей матери».


"И были ли они?"


— Вовсе нет, — сказал он. «Они не могли быть лучше. Ко мне относились прилично, куда бы я ни пошел. Несмотря на все проблемы, которые у них были с ирландцами, они всегда радушно принимали меня».


«Может быть, они не знали, что ты ирландец», — предположил Энди.


— Ты совершенно прав, — сказал Мик. «Скорее всего, они приняли меня за китайца».


Когда мы свернули на 209, он сказал: «Это хороший план, Энди. Я думал об этом последние несколько миль. Единственная трудность будет в том, чтобы сообщить им, чтобы они не заподозрили источник этого. Было бы полезно, если бы мы знали, кто помогал им все это время. У тебя самого есть какие-нибудь идеи, парень?


Энди задумался, покачал головой. «У Грогана тусуется много парней, — сказал он.


"Не сейчас нет."


— Ну, раньше были. Люди, которые выполняли для вас поручения или помогали в больших делах. Я должен был предположить, я бы сказал, что кто-то отвел одного из них в сторону и влил в него несколько рюмок, он говорит».


"Вы думаете, что это все, не так ли?"


"Будь моим гостем."


«Есть великая ирландская традиция ненавидеть осведомителей, — сказал Мик. «Вот этот фильм, и я помню про обувной магазин твоего отца, Мэтт, так почему я не могу вспомнить имя этого актера? Я вижу его лицо, но не могу вспомнить его имя».


— Виктор МакЛаглен, — представил я.


«Тот самый человек. О, самым ненавистным человеком в Ирландии был человек, который рассказывал сказки. «Мать Патриота». Ты знаешь эту песню?»


Никто из нас этого не сделал. Удивительно мягким голосом он пропел:


Алана, алана, тень стыда


Никогда еще не падал на одно твое имя


И о, пусть пища из моей груди, которую ты извлек


В ваших венах превращается в яд, прежде чем вы станете неправдой


«Это поет мать, — объяснил он, — и она призывает своего мальчика скорее умереть на виселице, чем доносить на своих товарищей.


Алана Макри, о, Алана Макри


Конечно, оленем и предателем ты никогда не будешь


«Ах, это ужасная старая песня, но она дает вам представление о том, что наши люди думали по этому поводу. Великая традиция ненавидеть доносчиков. И вы, конечно, знаете, что это значит».


"Какая?"


«Отличная традиция информирования», — сказал он. «Ибо как вы могли иметь одно без другого?»


Caprice не предлагал такой плавной езды, как Cadillac. Он также не был таким тихим, слышно больше дорожного шума и грохота где-то в задней части. Но все равно было комфортно: Энди и я впереди, Мик растянулся сзади, а фары прорезали темноту перед нами. Я наполовину хотел, чтобы мы могли ездить так вечно.


Мы свернули на безымянную дорогу, и Мик сказал: «Здесь мы видели оленя».


— Я помню, — сказал Энди. — Я чуть не ударил его.


"Вы не сделали. Вы остановились в достаточном количестве времени."


— Тоже хорошо. Он был большой. Если бы я думал, я бы посчитал очки.


"Точки?"


— На его рогах, Мик. Так охотники оценивают оленей по количеству очков на их рогах. ."


"Охотники. О'Гара вывешивает собственность, не пускает на нее охотников. Я не хочу, чтобы кто-то посягал на нее, знаете ли. И я не хочу, чтобы на моей земле стреляли олени. Они ужасные хищники, вы не можете держите их подальше от сада, но я не допущу, чтобы люди стреляли в них. Интересно, почему это так».


«Ты становишься мягким в старости».


— Должен быть, — согласился он. "Помедленнее немного, почему бы и нет?"


"Замедлять?"


«Здесь повсюду водятся олени. Большой олень стоял посреди дороги, но иногда ты вообще не предупредишь, и они выпрыгивают прямо перед тобой».


Я подумал о Дэнни Бое и его списке и представил себе оленя, выбегающего из-за припаркованных машин.


Энди прибавил газу, и машина немного притормозила.


«На самом деле, — сказал Мик, — почему бы вам вообще не остановиться?»


"Натяни?"


«Конечно, куда мы торопимся? Мы все разомнемся, и вы сможете выкурить сигарету».


— Я бы подождал, если честно. Мы почти у цели.


— Притормози, — сказал Мик.


«Да, конечно, — сказал Энди, — только мне нужно найти место со свободным пространством на плече. Скоро должно появиться место».


Мик перевел дыхание, затем наклонился вперед и обвил Энди рукой за горло. Он сказал: «Мэтт, возьми руль, это хороший человек. Энди, нажми на тормоз и делай это осторожно, мальчик, или, клянусь, я тебя задушу. Уведи нас с дороги, Мэтт, это мило. , а теперь выключи зажигание. И возьми его пистолет, тот, что у него за поясом, и посмотри, нет ли у него другого.


«Это сумасшествие, — сказал Энди. — Мик, не делай этого.


Там было два пистолета, один под поясом спереди, другой на пояснице. Я получил их обоих, и Мик жестом попросил меня установить их на приборную панель.


— Из машины, — сказал Мик. Вот наш шпион, Мэтт. А вот и наш информатор. Стой спокойно, Энди. И даже не думай бежать. Ты не убежишь и на десять ярдов. Я бы."


— Я никуда не пойду, — сказал Энди. — Ты все неправильно понял. Мэтт, скажи ему, ладно? Он все неправильно понял.


— Я в этом не уверен, — сказал я.


Мне Мик сказал: «Ты знал, не так ли?»


«Не так рано, как ты. Я чувствовал, куда ты направляешься, но думал, что ты просто ловишь рыбу. Но потом я понял, когда он сказал, что его мать смотрит телевизор».


«И читать газету».


"Верно."


«Ребята, вы оба спятили? Я шпион, потому что моя мама смотрит телевизор?»


«Тот звонок, который вы сделали, — сказал я, — через минуту или две после того, как Энди вошел в дом. Вы приняли его за звонок О'Гаре и повесили трубку до того, как он успел ответить. не так ли? Ты набрал номер Энди.


"Я сделал."


«И у вас сигнал «занято», — сказал я. — Значит, вы знали, что он разговаривает по телефону, звонит Доулингу и сообщает, что мы уже в пути?


Энди сказал: «Позвольте мне объяснить это прямо. Вы звонили мне домой, Мик? Пока я был там и разговаривал с моей матерью?»


— Но ты не разговаривал с ней, — сказал Мик. — Вы разговаривали с сыном Пэдди Фаррелли. Жаль, что вместо этого вы не поговорили с ней. Возможно, она спела вам куплет или два из этой песни. «Мать патриота», и я надеюсь, что вы помните ее так же, как и я. сердце, чтобы снова спеть ее для тебя».


«Линия была занята», — сказал Энди. "Вот о чем все это? Линия была занята?"


"Это было."


«Господи, я был в туалете. Может, она позвонила, пока я отливал. Почему бы тебе не позвонить ей прямо сейчас и не спросить?»


Мик вздохнул и положил руку Энди на плечо. — Энди, — мягко сказал он, — как ты думаешь, почему люди ходили на исповедь все эти столетия? После этого им становится легче. И не говори мне, что тебе не в чем исповедоваться. Энди, посмотри на меня. Энди, Я знаю, что это ты».


«Аааа, Господи, Мик».


«Предложили пойти на ферму, всем нам, и устроить им ловушку. Это вызвало тревожный звон. Лучше бы вы позволили мне самой придумать эту идею, может быть, с малейшим намеком. от себя, чтобы направить меня в этом направлении.


— И ты не мог знать, что я буду настороже, как только упомяну ферму. Видишь ли, твой кровожадный друг сам попал в маленькую ловушку. Человек, который ответил, ничего не сказал. Но разве вы не говорили, что он говорил по-ирландски? И у него был мягкий голос?


Я кивнул.


— О'Гара, должно быть. Они оставили его в живых на случай, если я позвоню, чтобы он мог ответить на звонок. «Там никого нет», — сказал он им, и они прервали связь. Жена еще жива, Энди? Или их уже убили, раз ты позвонил и сказал, что мы уже в пути?


«Господи, Мик».


«Вы были там, когда они убили Тома, Энди? А старуха в инвалидном кресле?»


«Они никогда не говорили, что собираются это сделать».


— И что, по-твоему, они собираются с ней делать? Посадить ее в автобус до Атлантик-Сити с сумкой монет для игровых автоматов?


— О, Боже, — сказал он. Его лицо было в повязках, и его плечи вздымались.


Мик мягко сказал: «Как он попал к тебе, Энди? Он помнил тебя со школы?»


«Он был на год позади меня в Сент-Игнатиусе».


— И вы хорошо знали его, не так ли?


«Совсем плохо, но когда он появился, я сразу его узнал. У него было такое же лицо, когда он был ребенком».


«И он повернул тебя. Настроил тебя против меня».


Руки Энди висели по бокам. Его челюсть отвисла, а глаза остекленели. Он сказал: «Я не знаю, что случилось, клянусь, я не думаю, что это были и пряник, и кнут одновременно. Я бросился к нему. И он сказал, что я был бы мертв, если бы я этого не сделал. И она со мной.


"Твоя мама."


"Да."


«Ты должен был прийти прямо ко мне, Энди».


«Я знаю. Боже, я знаю. Я никогда не думал…»


"Какая?"


— Не знаю, — сказал он. "Я не знаю, что я думал. Какая разница? Ты меня убьешь. Ну, черт, давай. Я не могу сказать, что не заслуживаю этого".


— Ах, Энди, — сказал он. — Зачем мне убивать тебя?


«Мы оба знаем, почему. Бог знает, что я дал вам причину».


«Разве я не говорил вам, что у нас есть великая национальная традиция информирования? Вы заправили свою постель, но зачем лежать в ней, если вы можете заправить ее снова?»


"Что ты имеешь в виду?"


Мик хлопнул его по плечу. «Вы перешли на другую сторону, — сказал он, — а теперь снова переметнетесь и вернетесь на свое место. Они устроили нам ловушку, не так ли? и увидеть, как они попали в собственную ловушку».


— Ты позволишь мне вернуться?


«А почему бы и нет? Господи, ты был со мной много лет и против меня несколько дней. Мы нужны друг другу, Энди».


«Мик, я ублюдок. Ты хороший человек, а я всего лишь ублюдок».


— Забудь об этом пока.


«Мик, мы можем это сделать. Они ожидают, что мы будем въезжать, как будто мы владеем этим местом. Затем я паркую машину там, где я всегда ее паркую, и я отхожу назад и выкуриваю сигарету, пока вы с Мэттом идете к дому. И они выходят из дома с оружием в руках».


— Это был хороший план. Как ты думаешь, они могли бы выставить часового? Кто-нибудь, кто заметит нас, когда мы свернём в подъезд?


"Они могли бы."


«Я бы, — сказал он, — на их месте. Я бы поставил кого-нибудь так, чтобы он мог видеть фары. А что насчет О'Гара? Его еще не убили?»


«Не знаю. Они мало что мне рассказали. Хозяйка Тома Хини, это застало меня врасплох. Я не думал, что они это сделают, я действительно не думал».


"И тебя это беспокоит, но разве это хуже, чем убить беднягу Тома? Ах, пусть это будет. Разговоры не вернут ни его, ни кого-либо из других. Джона Кенни и Барри Маккартни. Вы знали, что они идут на склад Вы пошли вместе с Даулингом, не так ли?


«Я остался снаружи, — сказал он, — чтобы они меня не увидели. Предполагалось, что это будет прямой угон, и я собирался вести грузовик. Потом я услышал выстрелы». Он вздохнул. «Я не знал, что будет какое-то убийство, Мик. Это началось как способ украсть у тебя. Они собирались забрать ликер и продать его, а я собирался получить свою долю».


— И никто не собирался пострадать.


«Не так, как я это слышал. А потом Барри и Джон были мертвы, а я был в центре всего этого, а потом это просто выросло».


— Вышел из-под контроля, — сказал Мик. «Как лесной пожар».


"Худший."


"Хуже. Питер Руни, и Берк, и все те, кто умер у Грогана. И друг Мэтта, который отправился в ритрит с дзен-буддистами. И меня спасли напоследок. Разве они не пытались заставить тебя сделать это, Энди? Для тебя это было бы легко. Пуля в затылок, когда я смотрел в другую сторону. Легче, чем устроиться на ферме и заманить меня туда.


— Я бы никогда не смог этого сделать, Мик.


— Нет, я не думал, что ты сможешь.


— И он хочет сделать это сам. Он ненавидит тебя.


"Он делает."


— Он говорит, что ты убил его отца. Я не знаю, видел ли он когда-нибудь этого человека, да и какое это имеет значение? Это, черт возьми, древняя история, черт возьми.


— Так же, как и битва при Бойне, — сказал Мик, — и все же есть некоторые, кто так и не оправился от нее. Ах, Энди. Это должен был быть ты или Том, и однажды я увидел мертвого Тома, и остался только ты. Это разбило мне сердце. , знаю это."


«Мик…»


«Но ты вернулся, и это главное. Хорошо, что ты вернулся, Энди».


— Господи, Мик. Тебе больше никогда не придется обо мне беспокоиться. Богом клянусь, Мик.


— Ах, разве я этого не знаю? — сказал он и положил сложенную чашечкой руку на затылок Энди, а другую руку подложил под подбородок Энди, двинул обеими руками и сломал Энди Бакли шею.


«Какой у меня был выбор? Что еще я мог сделать?»


У меня не было ответа. Он достал ключи от замка зажигания, подошел к багажнику, отпер его. Он вернулся, поднял труп Энди без видимых усилий и понес его на плече, потом аккуратно положил в багажник и захлопнул крышку. Звук, когда она закрывалась, был резким и внезапным на этой темной и тихой проселочной дороге.


«Нет никакого выбора, — сказал он, — и я клянусь, что не хотел этого делать».


— Я не думал, что ты собираешься, — сказал я. "Тогда, во всяком случае, нет. Вы застали меня врасплох."


— И его тоже, я не должен удивляться. Я хотел дать ему немного надежды, знаете ли, и успокоить его. было, должно быть, было мгновение, когда он понял, что происходит, и тогда все было кончено. Ах, Господи, это плохой старый мир.


"Это так, хорошо."


«Тяжелая жизнь в плохом старом мире. Он был так близок к тому, чтобы иметь сына. Пэдди Фаррелли завел себе сына, скорее всего, навязав себя этой суке Даулинга, а его мальчик рисовал город. кровью, чтобы отомстить за память отца. И мой сын ему в этом помогает». Он успокоился, перевел дыхание. — Вот только он не мой сын и никогда им не был. Просто порядочный парень, который никогда особо не складывался. Хорошая твердая рука, с дротиком или рулем. Думаешь, мне следовало оставить его в живых?


«Я не могу на это ответить».


«Что бы вы сделали сами? Вы можете ответить на этот вопрос, не так ли?»


— Ему никогда нельзя было доверять, — сказал я.


"Нет."


— Или успокойся, зная, что он сделал. Все эти люди, вся эта кровь. Будучи человеком, которым ты являешься, я не понимаю, как ты мог поступить иначе.


«Быть мужчиной, которым я являюсь».


«Ну, ты никогда не был тем, кто прощает и забывает».


— Нет, — сказал он. — Никогда. И должен сказать, что слишком стар, чтобы учиться новым трюкам. Он наклонился, поднял пачку «Мальборо», которую уронил Энди. — Подсказка, — иронически сказал он, — и теперь на ней мои отпечатки. Да и кого вообще это волнует? Он швырнул рюкзак через дорогу, снова согнулся и достал зажигалку Энди «Зиппо». Я думал, что он собирается бросить и его, но он нахмурился и сунул его в карман. Затем он зачерпнул горсть гравия и швырнул ее вслед за сигаретами.


Я подождал, пока он прислонится к стене машины и позволит ярости вытечь из него. Затем совершенно другим тоном он сказал: «Чего они не знают, так это того, что есть другой путь на территорию. можно пройти через несколько акров леса, и ты на моей земле за старым садом Они будут знать только, что нужно следить за подъездной дорожкой, и они будут ждать троих мужчин на машине, а не двух пеших. "


«Это дает нам небольшое преимущество».


— А он нам понадобится, потому что нас двое, а их кто знает, сколько. Надо было спросить у него, сколько их было, но знал бы он?


«Были двое, которые ограбили меня. Донни Скальцо и тот, чье лицо я никогда не видел. Вьетнамец мертв, но его напарник Мун Гафтер все еще здесь, и он, вероятно, будет готов к финалу. Даулинг делает четыре, но могут быть еще один или два, о которых мы не знаем».


«Четыре как минимум», — сказал он. -- Очень вероятно, пятеро, а может, и шестеро. Все выстроились против нас двоих. Они защищаются, а мы атакуем, что им выгодно, но мы лучше их знаем местность. преимущества домашнего поля».


«И элемент неожиданности».


— И это, — согласился он. — Но, знаешь, я кое-что предполагаю и не имею на это права. Потому что ты не обязан участвовать во всем остальном. Можешь идти домой.


Я только покачал головой. — Слишком поздно для этого, — сказал я. «Если только мы оба не вернемся домой. Они устроили ловушку, и ты понял ее и ушел от нее, и убил человека, который ее устроил. Ты мог уйти и позволить им решить, что делать дальше».


«Я лучше разберусь с ними сейчас, пока они все у меня там заперты».


«Я согласен. И я буду там с тобой».


Мы сели в машину. Он начал это. Я поймал себя на том, что пытаюсь определить, стала ли машина легче после того, как с нами больше не было Энди, и тут я вспомнил, что вес остался прежним. Раньше он был за рулем, а теперь он был в багажнике.


— У меня было предчувствие, знаете ли.


«Об Энди».


«Должно быть, с самого начала. После неприятностей в баре я позаботился о том, чтобы высадить его и оставить машину себе. Я не хотел, чтобы он знал, где я остановился. номер сотового телефона».


«Я не знаю насчет второго зрения, — сказал я, — но я бы сказал, что у вас хорошее чутье».


«Может быть, это все, — сказал он, — но я не знаю. Позвольте мне сейчас сосредоточиться, наша очередь приближается, и ее легко пропустить. Ах, вы только посмотрите на это! "


Впереди нас по узкой дороге перескакивало целое стадо оленей. Я насчитал восемь из них, и, возможно, я пропустил один.


«Они плохо справляются с посевами и кустами, — сказал он, — и чертовски опасны на шоссе, но какое же это красивое зрелище. Какого черта кому-то захочется в них стрелять?»


«У меня есть друг в Огайо, полицейский по имени Хавличек, который всегда пытается заставить меня пойти туда и поохотиться с ним на оленей. Он не может понять, почему я не заинтересован, и я не могу понять, почему он."


«Этого достаточно, чтобы убивать людей», — сказал он. «Мне некогда тратить время на оленей».


Он нашел проселочную дорогу, которую искал, и мы повернули. Через полмили через дорогу была цепочка с табличкой о том, что доступ запрещен, кроме уполномоченного персонала. Я вышел и отцепил цепь. Он проехал, я заменил цепь и вернулся в машину.


Мы шли по однополосной дороге через лес. Я не мог сказать, сколько мы проехали. Мы ползли медленно, редко превышая десять миль в час. Я все ждал, когда еще олени вырвутся из укрытия прямо перед нами, а в лесу их было полно, но других мы не видели.


В конце концов дорога закончилась небольшой поляной. Там была маленькая хижина, а недалеко от нее припарковался полноприводный внедорожник с брезентовым верхом. Мик залез в багажник «Шевроле» и перерыл кожаную сумку, выбрав кое-что из ее содержимого и сложив в темно-серый холщовый мешок. Он взял в основном оружие и дополнительные боеприпасы, а деньги и документы из сейфа оставил. Он уже достал из бардачка красный пластиковый фонарик, и я по наитию проверил внедорожник. Он был не заперт, как я и предполагал, и у него был фонарик, закрепленный на зажиме над пассажирской дверью, заключенный в жесткую черную резину и вдвое более яркий, чем у «Каприса».


— Хороший человек, — сказал Мик.


Я не видел другого выхода, кроме того, как мы вошли, но Мик повернул налево, и луч его фонарика высветил проход. В одной руке у него был холщовый мешок, а в другой фонарик, а я нес второй фонарь, а вторая рука была свободна. У меня был револьвер, который он мне дал, в кобуре на плече, а маленький автомат 22-го калибра — в кармане. И я сохранил одно из ружей, которое взял у Энди, другое автоматическое, на этот раз 9-миллиметровое. Я носил его так же, как и он, под поясом в пояснице.


Воздух был прохладным, и я был рад кевларовому жилету хотя бы из-за тепла, которое он обеспечивал. Земля под ногами была мягкой, тропинка узкая. Единственным звуком, который я мог слышать, были наши собственные шаги, и мне казалось, что мы производим много шума, хотя я не понимал, какое это имеет значение. Мы были вне пределов слышимости кого-либо на ферме.


После долгого молчания он сказал: «У него не было священника. Интересно, имеет ли это какое-то значение. Раньше мы думали, что да, но с годами многое изменилось. Я сомневаюсь, что его заботило, есть у него священник или нет. Священник или не священник, сейчас он это увидит».


«Видеть…»


«Картина его жизни. Если это то, что произойдет. Но кто знает, что произойдет? Хотя я подозреваю, что скоро узнаю».


— Мы оба можем.


— Нет, — сказал он. "Все у тебя будет хорошо."


— Это обещание?


"Это следующее дело", сказал он. «Скоро ты будешь дома, будешь сидеть на кухне и пить кофе со своей хорошей женщиной. У меня на этот счет сильное предчувствие».


«Еще одно чувство».


«И рядом с этим есть двойное чувство», — сказал он. "Обо мне."


Я ничего не сказал.


«У тебя есть второе зрение, — сказала моя мать, — и прямо сейчас это чудо для тебя, Микки, но ты обнаружишь, что это такое же проклятие, как когда-то оно было благословением, потому что оно покажет тебе то, что ты «Лучше не видеть». Были вещи, в которых она ошибалась, клянусь Богом, но это никогда не было одним из них. Я не думаю, что доживу до восхода солнца, чувак».


«Если ты действительно в это веришь, — сказал я, — почему бы нам не развернуться и не пойти домой?»


«Мы продолжим».


"Почему?"


— Потому что мы должны. Потому что у меня не было бы другого пути. Потому что, если я не боюсь людей и их оружия, почему я должен бояться своих собственных мыслей? И я должен тебе это сказать. я не хочу умирать».


"Ой?"


«Кто бы мог подумать, что я продержусь так долго? Можно было подумать, что кто-нибудь уже убил бы меня, или я бы умер от собственного безрассудства. О, у меня был старый добрый опыт. и жаль, что я этого не делал, и есть другие вещи, которые я хотел бы сделать и никогда не сделаю, но я бы не изменил всего этого, если бы мог. И точно так же, потому что ты никогда не сможешь, не так ли?


И все слезы твои не смывают ни слова…


"Нет, я сказал. «Ты никогда не сможешь».


«Мне повезло, что у меня было то, что у меня было, и если это закончилось, то все кончено. И я видел слишком много людей, умирающих, чтобы бояться акта смерти. Если есть боль, что ж, в жизни достаточно боли. Я этого не боюсь».


«Когда вы тогда были в Ирландии, — вспомнил я, — мне пришлось обменять чемодан, полный денег, на похищенного ребенка, и для этого мне пришлось подойти прямо к паре пушек. пушки были нестабильны, и один из них был сумасшедшим, как крыса из дерьма. Я подумал, что есть очень большая вероятность, что я умру здесь и сейчас. Но я, честно говоря, не боялся. Я знаю, что должен был сказать тебе это, но я когда-либо говорил вам, почему?"


"Скажи-ка."


«У меня была такая мысль. Я понял, что прожил слишком долго, чтобы умереть молодым. И я не знаю, почему, черт возьми, я нашел это обнадеживающим, но я это сделал. И я не боялся».


«И это было несколько лет назад, — сказал он, — и я на пару лет старше тебя». Он прочистил горло. «Я сам не хочу иметь священника», — сказал он. — Знаешь, должен сказать, что меня это беспокоит.


"Имеет ли это?"


«Не отсутствие какого-то бледного парня в собачьем ошейнике, который тронул меня за лоб и отправил меня порхать к Иисусу», — сказал он. «Меня это не волнует. Но я всегда думал, что у меня будет шанс полностью исповедоваться перед смертью. мне."


"Я понимаю."


«А вы? Вероятно, нет, вы не воспитаны в вере. Трудно объяснить исповедь тому, кто не католик. Что это такое и что оно дает вам».


«У нас есть что-то подобное в АА».


"Ты?" Он остановился как вкопанный. — Но я никогда этого не слышал. У вас есть таинство исповеди? Вы ходите к священникам и обнажаете свои души?


«Не совсем так, — сказал я, — но я думаю, что это, по сути, одно и то же. Есть программа предлагаемых шагов».


"Двенадцать из них, не так ли?"


"Правильно. Не все обращают на них внимание, особенно поначалу, когда достаточно трудно просто не выпить первую рюмку. Но у тех, кто работает по ступенькам, больше шансов остаться трезвыми в долгосрочной перспективе, поэтому большинство добраться до них рано или поздно».


"И признание является частью этого?"


— Пятый шаг, — сказал я. "Точный язык этого - но вы действительно хотите услышать все это?"


"Конечно, знаю."


«То, что вы должны сделать, — это признать перед Богом, самим собой и другим человеком истинную природу ваших ошибок».


— Твои грехи, — сказал он. "Но как вы решаете, что является грехом?"


- Ты сам догадайся, - сказал я. «В АА нет власти. Никто не отвечает».


«Сумасшедшие управляют приютом».


«Вот и все. И то, как вы подходите к этому шагу, можно интерпретировать. Мне посоветовали записывать все, что я когда-либо делал в своей жизни, что меня беспокоило».


«Боже мой, неужели твоя рука не свело судорогой к тому времени, когда ты закончишь?»


«Именно так и произошло. Затем я сел с моими заметками перед собой и обсудил все это с другим человеком».


"Священник?"


«Некоторые люди делают это со священником. Раньше это было обычным способом. В настоящее время большинство людей делают шаг со своим спонсором».


— Это то, что ты сделал?


"Да."


«И это был буддист? Почему я никогда не могу вспомнить имя этого бедняги?»


«Джим Фабер».


— И ты рассказал ему обо всех плохих поступках, которые когда-либо делал.


«В значительной степени. Было несколько вещей, о которых я не думал до тех пор, пока позже, но я рассказал ему все, что мог вспомнить в то время».


— А потом что? Он дал тебе отпущение грехов?


— Нет, он просто слушал.


"Ах."


«А потом он сказал: «Ну, вот и все. Как ты себя сейчас чувствуешь?» И я сказал, что думаю, что чувствую то же самое. И он сказал, почему бы нам не выпить кофе, и мы пошли, и на этом все. Но позже я почувствовал…»


"С облегчением?"


"Я думаю, что да."


Он кивнул. "Я понятия не имел, что ваша компания сделала что-нибудь из этого," сказал он. «Это немного похоже на Исповедь, но в нашем подходе больше ритуала и формальности. Неудивительно, а? Во всем, что мы делаем, больше ритуала и формальности. Вы никогда не делали этого по-нашему, не так ли?»


"Нет, конечно нет."


"'Нет, конечно нет.' У вас же нет "конечно" об этом, не так ли? Вы были со мной на мессе. Более того, вы приняли Святое Причастие. Вы хоть это помните?


— Я вряд ли забуду это.


— И я сам! Ей-богу, какое это было странное, черт возьми, время. Мы вдвоем только что из Маспета, с кровью на руках, и вот мы в церкви св. другие подошли взять облатку.И вдруг вот ты на ногах и идешь к алтарной ограде,а я на шаг позади тебя.Я с десятилетиями неисповеданных грехов,а ты вообще некрещеный язычник , и мы причастились!"


«Я не знаю, почему я это сделал».


"И я никогда не знал, почему я последовал за вами! И все же я чувствовал себя прекрасно после этого. Я не мог сказать вам, почему, но я сделал."


«Я тоже. Я никогда не делал ничего подобного снова».


"Я должен надеяться, что нет," сказал он. — Я тоже, можешь быть в этом уверен.


Мы прошли немного в тишине, а потом он сказал: «Ритуал и формальность, как я уже говорил. «Благослови меня, Отец, ибо я согрешил», — вот что я сказал бы для начала. Со времени моей последней исповеди прошло сорок с лишним лет. Сладкий Иисусе, сорок лет!"


Я ничего не сказал.


«И тогда я не знаю, что бы я сказал. Я не думаю, что есть заповедь, которую я не нарушил бы. священники могут сказать сами за себя, но я не могу брать на себя ответственность за это, поскольку их пощадило отсутствие склонности. Я полагаю, что мог бы пройтись по списку, заповедь за заповедью».


«Некоторые люди делают Пятый Шаг, просматривая список смертных грехов. Знаете, гордыня, жадность, гнев, чревоугодие…»


Грехов семь, а это на три меньше, чем заповеди. А вот твой путь мне нравится. плохая жизнь и совершение плохих поступков».


Под ногами хрустнула ветка, и я услышал, как что-то зашуршало в кустах, какое-то маленькое животное, которого мы напугали. Вдалеке я услышал, должно быть, уханье совы. Я не думаю, что когда-либо слышал его раньше. Он остановился, прислонился спиной к дереву.


«Однажды, — сказал он, — я пытался разговорить этого человека. У него были спрятаны деньги, и он не хотел говорить, где они. вырвал у него из головы, а я подержал в ладони и показал ему: «Ваш глаз смотрит на вас, — сказал я, — и он может заглянуть прямо в вашу душу. мне взять и другую? И он заговорил, и мы получили деньги, и я приставил ствол своего пистолета к его пустой глазнице и вышиб ему мозги».


Он замолчал, и его слова повисли в воздухе вокруг нас, пока ветер не унес их прочь.


«А потом было другое время, — сказал он…


Я забыл почти все, что он сказал.


Я не могу объяснить, как это произошло. Не то чтобы я не обращал внимания. Как я мог поступить иначе? Гость на свадьбе мог бы проще проигнорировать Древнего Моряка.


Тем не менее, слова, которые он сказал, прошли через мое сознание и куда-то улетели. Как будто я был каналом, каналом для его признания. Может быть, так у священников и психиатров, которые регулярно слышат подобные откровения. А может и нет. Я не мог сказать.


Мы шли, и он говорил, иногда очень долго, иногда довольно кратко. Был момент, когда мы достигли поляны и сели на землю, и он продолжал говорить, а я продолжал слушать.


А потом был момент, когда он был сделан.


«Прогулка длиннее, чем я помнил», — сказал он. «Ночью медленнее, и мы время от времени останавливались по пути, не так ли? Ручей — моя граница владения. Это просто сухая канава в летнюю жару и обычный поток, когда снег тает весной Давай найдем место, чтобы пересечь его, где ноги не промокнут».


И мы справились, наступив на пару камней.


-- После того, как выслушал тебя, твой друг-буддист, -- начал он и спохватился. «Джим Фабер, то есть».


— Ты запомнил его имя.


"У меня еще есть надежда. После того, как он выслушал тебя, на этом все и закончилось? Он не отпустил тебе твоих грехов. Он хоть какое-то покаяние дал тебе? Какие-нибудь Авесы сказать? Какие-нибудь Отцы Наши?"


"Нет."


"Он просто оставил это на этом?"


«Остальное зависело от меня. Как мы это делаем, мы должны простить себя».


"Как, ради бога?"


«Ну, есть и другие шаги. Это не совсем покаяние, но, может быть, это работает так же. Искупление причиненного вреда».


"Но человек должен знать, с чего начать?"


— И самопринятие, — сказал я. «Это большая часть этого, и не спрашивайте меня, как вы это делаете. Это не совсем моя область знаний».


Он подумал об этом и медленно кивнул. Уголки его рта чуть приподнялись. «Значит, вы не дадите мне отпущения грехов», — сказал он.


"Я бы сделал, если б мог."


— Ах, какой же ты священник? Совсем не тот. Зная тебя, ты, наверное, вино на воду сменил бы.


— Чудо Несуществования, — сказал я.


"Вино в Perrier," сказал он. «Со всеми крошечными пузырьками».


Мы были на его земле с того момента, как перешли вброд небольшой ручей, и у нас было еще пять минут в лесу, прежде чем мы вышли на расчищенный участок земли. На возвышенности по другую сторону поляны был фруктовый сад, в стороне от которого мы похоронили Кенни и Маккартни. За фруктовым садом тянулись сады, свинарник и курятник, а чуть дальше стоял старый фермерский дом.


— А теперь нам лучше помолчать, — пробормотал он, — потому что голоса разносятся. Они никогда не услышат нас так далеко, но звери могут. На самом деле, это будет дьявольская уловка, чтобы пройти мимо свиного двора без зверей. зная это. Даже если мы будем вести себя совершенно тихо, они учуют наш запах, хотя то, как они вообще могут учуять что-либо, кроме собственного сырого запаха, для меня большая загадка.


И еще, сказал он, в загоне с его курами было несколько цесарок. Милые существа, которые устроились на деревьях и устроили шум, когда вы приблизились к ним. О'Гара любил их есть, любил, как они выглядели, и уверял его, что это деликатес и высоко ценится на самом изысканном столе, но он нашел их более жесткими, чем курица, и не такими вкусными. Зато они великолепно поднимали тревогу, настоящие сторожевые псы с крыльями, и от них будет немного шума, немного хрюканья от свиней, как бы осторожно мы ни пробирались мимо них. Но мы шли за городскими мальчишками, и что им делать с карканьем и хрюканьем домашнего скота?


Мы выключили фонари. Лунного света было достаточно, чтобы пройти по расчищенной местности. Мы шли медленно, неторопливо поднимая ноги и мягко ставя их. Когда мы очистили сад, я увидел, что в доме горит свет. Единственным звуком, который я мог слышать, было собственное дыхание.


Мы пошли дальше. Там была покрытая гравием дорожка, но мы держались ее стороны, где трава и сорняки создавали более спокойную поверхность под ногами, чем рыхлый гравий. Освещенное окно в фермерском доме продолжало привлекать мой взгляд. Я мог представить себе, как они сидят за столом, едят и пьют из большого старого холодильника, открывают банки с шариками и ложкой достают варенье, приготовленное миссис О'Гара. Я не хотел все это представлять, я хотел сосредоточиться на том, что я делаю, но образы все равно заполнили мою голову.


Он остановился как вкопанный, схватил меня за руку.


— Слушай, — прошептал он.


"К чему?"


— Вот и все, — сказал он. «Как бы мы ни были близки, мы должны их услышать».


"В доме?"


— Животные, — сказал он. «Они нас слышат. Они должны шевелиться, и мы должны их слышать».


— Я их не слышу, — прошептал я в ответ, — но точно чувствую их запах.


Он кивнул и понюхал воздух, снова понюхал. «Меня это не волнует, — сказал он.


"Кто-нибудь будет?"


Он нахмурился. Он улавливал что-то в ночном эфире, чего я не мог разобрать. Думаю, он привык нюхать своих свиней и цыплят и знал, когда что-то пахнет не так, как должно.


Он прикоснулся пальцем к своим губам, затем повел вперед. Запах усилился, когда мы приблизились к огороженной хлеву. Он подошел вплотную к забору, оперся предплечьями о самые верхние перила. Изнутри не доносилось ни звука, а теперь я тоже чувствовал его запах — затхлая верхняя нота к обычному смраду животных экскрементов.


Он включил фонарик, провел им по загону и остановил луч, когда тот осветил дохлую свинью. Животное лежало на боку в собственной крови, его большой белый бок был прошит пулевыми отверстиями. Он перемещал свет туда и сюда, и я мог разглядеть других.


Он выключил свет, кивнул сам себе и пошел к курятнику. Там была та же история, но чуть более яркая, везде кровь и перья. Он стоял там и смотрел на бойню и глубоко дышал, вдыхая и выдыхая, вдыхая и выдыхая. Затем он выключил свет, развернулся на каблуках и пошел тем же путем, которым мы пришли.


Моей первой мыслью было, что он собирается уйти от этого, от всего этого, что мы вернемся через ручей и через лес туда, где оставили «шеви». Но я знал, что этого не может быть, и понял, что он направляется к маленькому сараю для инструментов, похожему на уборную. Я знал, что там есть лопата, и невольно пришла еще одна глупая мысль, что он собирается закопать убитых животных. Но и этого не могло быть.


Он сказал: «Когда норка или ласка заберутся в курятник, она убьет вот так. Вы найдете каждую курицу мертвой, и ни одна из них не будет съедена. Видите ли, у ласки есть причина. Она хочет крови. Она пьет кровь каждого из них и оставляет плоть. Так что, если бы вы сказали, что она кровожадна, почему, вы сказали бы только простую истину. Она жаждет кровь."


Он повернулся ко мне. «Чего они хотели, — сказал он, — так это стрельбы по мишеням. Шанса испытать свое оружие и покрасоваться друг перед другом. И подстрелить животное и посмотреть, как оно шатается, истекая кровью, а затем снова выстрелить в него». . И опять."


Я думал о том, что он сказал. Я кивнул.


«В каком-то смысле, — сказал он, — это облегчает задачу».


"Что ты имеешь в виду?"


«Я пытался придумать, как вытащить оттуда О'Гара. С небольшим шансом, что они еще живы. Но теперь я знаю, что шансов нет вообще.


«Я не мог поклясться в этом. Но я думаю, что, вероятно, да».


«Вот для чего они оставили его в живых», — сказал он. «Не тебе звонить, потому что они никогда бы не подумали, что это может случиться. Но если бы я позвонил. Я мог бы позвонить до того, как вышел, и он был бы там, чтобы ответить с пистолетом у головы и ружье у его жены, и он не может делать ничего, кроме того, что ему скажут».


— Разве они не могут быть еще живы?


-- Нет, -- сказал он, -- и вы можете обвинить меня в этом, если хотите. Звонок Энди убил их. Если бы я помешал ему вернуться домой, он бы У меня не было возможности сделать этот звонок. И они оставили бы О'Гару в живых, и его, и его жену, и они были бы живы и сейчас. Я думал об этом, понимаете, но я подумал об этом слишком поздно. Я подумал об этом, когда набрал номер Энди и получил сигнал «занято». Теперь они узнают, что мы уже в пути, подумал я, а потом меня осенило, какими немедленными последствиями могут быть эти знания, и я понял свою ошибку.


— Ты не можешь винить себя за это.


-- Я мог бы, -- сказал он, -- но я не стану тратить на это много чувств. Позови или не позови, они все равно уже могли убить их. От скуки, за неимением другого, чтобы убивать. даже если бы они были живы сейчас, маловероятно, что они все еще дышали бы через час. У нас впереди достаточно сложная задача, и нам не нужно вытаскивать двух человек из этого дома живыми ». Он вздохнул. «Они оба вели безупречную жизнь. Они попали на небеса на несколько часов раньше, вот и все. Они сейчас там, наверху, не правда ли? Пока мы здесь, в аду».


«У нас есть еще одно большое преимущество, — сказал он. «Они тупые».


Он был наполовину в маленьком сарае для инструментов, наполовину вылез из него, готовясь, наполняя банки и бутылки из пятигаллонной банки, набивая им рты яростью в качестве пробок. Я присела рядом, держа для него фонарь. Инструментальный сарай был далеко позади фруктового сада, недалеко от того места, где мы выкопали могилу для двоих. Земля немного осела с тех пор, как мы насыпали на нее землю, но все еще можно было увидеть ее выпуклость.


Ферма находилась в паре сотен ярдов. Они не могли нас услышать с такого расстояния, но даже в этом случае он понизил голос.


— Глупо, — снова сказал он. «Это было хуже, чем глупость, которая привела к резне свиней и кур, но все же это была глупость. Предположим, мы поехали прямо туда. осмотреть место захоронения, или посмотреть на животных, или вообще по какому-нибудь чёрту поводу? Это хороший знак, эта глупость. Если они глупы в одном, то могут быть глупы и в другом. Помогите мне с этим, но берите не больше, чем, как вы знаете, можете унести. или вообще шуметь с ними. Лучше два раза съездить».


Всего нас было трое, с закупоренными банками и бутылками, с самой наполовину пустой банкой, с матерчатым мешком с оружием и дополнительными боеприпасами. Мы спрятали все в высокой траве на краю птичьего двора. Когда мы закончили, Мик прислонился к столбу забора и отдышался, затем потянулся к серебряной фляжке в заднем кармане. Он вынул его и посмотрел на него, а затем положил обратно в карман, не открывая.


Он приблизил свою голову к моей и заговорил тихим шепотом. «Как бы глупы они ни были, — сказал он, — возможно, они не выставили часового. Но мы должны убедиться, и я почти надеюсь, что они это сделали. Мы можем убрать его и сократить шансы».


Мы оставили свои фонарики с бутылками, банками и запасным оружием. Мик полез в матерчатый мешок и достал глушитель. Он убедился, что он подходит к его пистолету, затем снял его и положил в карман, а пистолет обратно за пояс.


Мы подошли к дому, беззвучно поднимая и опуская ноги, держась в глубокой тени, делая несколько шагов, потом ожидая и прислушиваясь, потом делая еще несколько шагов. Когда мы поравнялись с домом, я услышал звуки, доносившиеся из открытого окна. То, что я слышал, было разговором, и у одного из динамиков был более высокий женский голос. На мгновение я подумал, что это миссис О'Гара, а через мгновение понял, что это телевизионная программа. Они завладели фермой, перебили всех людей и животных, поставили ловушку и теперь смотрят телевизор.


Как только мы прошли около двадцати ярдов от дома, я выдохнула и поняла, что наполовину сдерживала дыхание в течение долгого времени, ограничивая себя очень поверхностными вдохами, словно из боязни потревожить воздух. Я сделал глубокий вдох. Мы прошли участок, где они, скорее всего, услышали бы посторонний звук от нас, но задача прямо перед нами была сложнее. Нам пришлось искать часового, не зная, где он будет стоять и есть ли он там вообще.


Мик шел впереди, держась слева от усыпанной гравием дорожки, а я держался справа и ярдах в пяти позади. Я продвигался вперед, когда он делал это, останавливался, когда он останавливался. Это была длинная подъездная дорожка, плавно изгибавшаяся влево, когда мы спускались по ней, и следовавшая по склону самой земли. Он также был хорошо затенен деревьями и кустами, и мне пришлось опустить ноги, не видя, куда именно я их ставлю. Мое продвижение было тихим, но не таким гробовым, как мне бы хотелось.


Впереди меня Мик остановился как вкопанный. Я удивился, почему, а потом сам услышал его, слабый, но безошибочный. Прямо перед нами играла спокойная музыка.


Он двинулся дальше, осторожно, а я не отставала. Громкость музыки увеличивалась по мере того, как мы приближались к ней. Затем Мик поднял руку, чтобы остановить меня, и поднес палец к губам. Он сунул руку в карман одной рукой, а другой вытащил пистолет из-за пояса, и я мог сказать, что он приспосабливает глушитель к оружию.


Затем он двинулся вперед и глубже в тени, и я не мог ясно его видеть. Я вытащил револьвер из наплечной кобуры и схватился за него. Я внимательно слушал, и все, что я слышал, было радио, играющее песни в стиле кантри и вестерн. Это звучало знакомо, но я не мог разобрать слов.


Я уловил запах чего-то и понюхал воздух. Я почувствовал запах дыма, сигаретного дыма.


Потом я услышал, должно быть, выстрелы. Я бы не услышал их, если бы не прислушивался к ним, не узнал бы их, если бы не знал, чего ожидать. Это были тихие лопающиеся звуки, которые вы слышите, когда отрываете пузырь от куска пузырчатой пленки.


Мик вышел из тени и поманил меня вперед. Я шел бесшумно, хотя мы отошли от дома достаточно далеко, чтобы шагов не было слышно. Тем не менее, не было никакого смысла поднимать ненужный шум.


На краю подъездной дорожки в холщовом кресле с перевязями лежал мужчина. Он был одет в куртку для разминки «Чикаго Буллз» и пару «Ливайс», а на ногах — черный «Доктор Мартенс» и белые спортивные носки. На коленях у него был пистолет, один из тех 9-миллиметровых, которые поставляются с увеличенной обоймой, вмещающей десять или дюжину патронов. Однако он никогда не сможет их использовать, потому что его дни боевика прошли. Он был ранен дважды, один раз в центр груди и один раз в середину лба, и если бы Дэнни Бой знал этого сукина сына, он мог бы внести его имя в список.


Рядом на земле играло маленькое портативное радио, а рядом с радио стоял полугаллонный кувшин вина, заполненный примерно на две трети. На земле также валялся сотовый телефон, а в нескольких футах от него валялась сигарета, которую он курил. Мик выставил ногу и наступил на нее, помедлил, потом тоже наступил на мобильник.


В руке у него была Zippo Энди, он крутил колесо и держал пламя перед лицом мужчины. Я внимательно посмотрел и покачал головой. Он был никем, кого я когда-либо видел раньше.


— Я полагаю, он мог быть одним из грабителей, — прошептал я. — Не Скальцо, а тот, которого я так и не успел рассмотреть. Конечно, в ту ночь на нем были мягкие туфли, а не на докторе Мартенсе.


«Возможно, он усвоил урок».


— Ты преподал ему лучший урок, чем я. Включи свет еще раз, ладно? Один раз в сердце и один раз в голове, и это большие раны, почти без крови ни в одной из них. Какой бы выстрел ни попал в него первым, это должно было быть мгновенно фатальным».


«Господи, — сказал он, — тебе не нужно расследовать это гребаное дело. Мы знаем, кто убил этого». Он закрыл зажигалку, убрал ее, снял с пистолета глушитель, сунул его в карман, затем снял обойму с пистолета и заменил две выпущенные им пули. Он подобрал гильзы, выброшенные из пистолета, начал складывать их в карман, передумал и вытер их о пол рубашки, а затем бросил мертвецу на колени.


Мы оставили его там, пистолет и гильзы на коленях, радио играло.


Я стоял позади дома. На нем была установлена большая металлическая коробка, дверца которой теперь была открыта. Я схватился за ручку главного выключателя и наклонился, насколько мог, влево, выглядывая из-за угла дома туда, где стоял Мик. На нем был фартук отца. Я пытался отговорить его от этого, это сделало бы его слишком заметной мишенью, но он этого не услышал. Теперь его рука двинулась по сигналу, и я опустил ручку и отключил электричество в доме.


В доме, разумеется, мгновенно потемнело и стало тихо. Молчание длилось всего секунду или две, но Мик уже был в движении. Зажег фитиль одной из своих бутылок, взмахнул ею, промчался на дюжину лет вправо, чтобы зажечь еще один фитиль и швырнуть еще одну бутылку.


В доме поднялся шум. Мужчины кричали, перекликались, отодвигали стулья, в темноте натыкались на стены и столы. Я отбежал на несколько ярдов туда, где оставил свой тайник с банками и бутылками, поцарапал спичку, зажег клочок ткани, служивший фитилем, и бросил его в окно на первом этаже. Стекло разбилось, и бутылка исчезла внутри, а затем произошел взрыв, и я увидел, как за тем, что осталось от окна, прыгало пламя.


Перед домом прогремели и другие взрывы. Внутри мужчины кричали друг на друга. Я закурил и швырнул две оставшиеся канистры с бензином, подбросив одну к окну второго этажа, а другую к задней двери как раз в тот момент, когда кто-то пытался ее открыть. Он взорвался от удара, и в дверном проеме вспыхнуло пламя.


Я опустился на землю. Я услышал стрельбу из передней части дома, а теперь в окне сзади появилась какая-то фигура. Я выстрелил в него, и человек, в которого я выстрелил, сделал пару выстрелов в мою сторону, а затем отпрянул от окна.


Я присел на корточки и побежал туда, где мог видеть, что происходит впереди, при этом закрывая заднюю дверь. Пуля просвистела над головой, и я ударился о землю, затем развернулся и открыл ответный огонь. Я ни во что не попал, если не считать сам дом.


Теперь он горел бойко, пламя было видно на обоих этажах и во всех углах. Был большой взрыв. Или имплозия, когда лопнуло боковое окно на втором этаже. На крыльцо выбежал мужчина, а я быстро обогнул дом и выстрелил в него. Он выстрелил в меня, перепрыгнул через перила крыльца и с разбегу приземлился. Он предпочитал одну ногу, и я подумал, не был ли он, а не мертвый часовой, одним из тех двоих, кто ограбил меня. Или он только что поранил ногу, прыгая с крыльца?


Я держал пистолет обеими руками и нажимал на курок, но ударник щелкнул по пустому патрону. Я бросил пистолет и выдернул из-за спины девятку Энди. Он увидел меня сейчас и дважды выстрелил, и одна пуля попала мне в правый бок чуть ниже ключицы. Жилет остановил его, но удар выбил меня из равновесия. Я выпрямился, прицелился и нажал на спусковой крючок, и ничего не произошло, а я большим пальцем нашел предохранитель, вынул его, прицелился и выстрелил, а он схватился за грудь, сделал шаг и упал на землю. Я выждал мгновение, а когда он не двигался, подбежал к нему и выстрелил ему в голову.


Я оставил револьвер там, где он лежал. Я вернулся и нашел его, вскрыл, высыпал пустые патроны и пошарил в кармане пиджака. Я втиснул их в камеры и защелкнул цилиндр на место, задняя дверь дома распахнулась, и из охваченного пламенем дверного проема выскочил человек.


Донни Скальцо. У него в руках был какой-то автомат, и он дал очередь, но меня не видел, и пули не подходили близко. Я прицелился в него, выстрелил, промазал. Он издал крик и повернул пистолет ко мне. Он выстрелил и промазал высоко, а я поднял пистолет и выстрелил ему в плечо. Он вскрикнул и повернулся, словно собираясь бежать обратно в дом, но дверной проем теперь был охвачен пламенем. Он снова развернулся, свесив одну руку и теперь неуклюже сжимая пистолет в левой руке, и я выстрелил и промазал, выстрелил снова и попал ему в живот, на полпути между пупком и пахом. Он ревел, падал и цеплялся за себя, и я вспомнил, как оставил его в живых в прошлый раз. Я подбежал к нему, он посмотрел на меня, я дважды выстрелил в него, и он умер.


* * *


Не было никакого смысла прикрывать заднюю часть дома, потому что никто не мог войти через заднюю дверь. Я сделал круг вправо и огляделся в поисках Мика. По белому фартуку мясника его было легко узнать. Теперь мы оба были перед горящим фермерским домом, но в противоположных его концах.


Стрельба велась из окна, и он открыл ответный огонь по ее источнику. Раздался громкий шум, который, казалось, доносился со второго этажа, лопнула балка крыши, упала часть потолка, что-то в этом роде. Затем наступило короткое молчание, а затем на крыльце с интервалом в несколько секунд появились двое мужчин. Один ворвался в парадную дверь, а другой выбил то, что осталось от окна, и ловко перешагнул через подоконник.


Один из них был мужчиной, которого я никогда раньше не видел. У него была помпадур, как у старомодного кантри-певца, и усы, как у речного игрока, в каждой руке он держал по пистолету и стрелял из них по очереди. Я не знаю, во что он стрелял, и я даже не уверен, что его глаза были открыты. Он стоял, распластавшись, стреляя из своих двух ружей. Я выстрелил в него и промахнулся, а Мик дважды выстрелил в него и попал в него, и он упал обратно через окно в горящий дом.


Другим мужчиной был Мун Гафтер.


Я никогда раньше его не видел, но это не помешало мне его узнать. Он был высоким, по крайней мере шесть футов пять дюймов, с костлявым телосложением и большим белым лунообразным лицом. С его длинными жилистыми руками и огромной головой он был похож на существо с другой планеты или на гигантского богомола.


Он посмотрел прямо на меня, но я не думаю, что он видел меня. Он увидел Мика и направил пистолет на испачканный белый фартук. Я прицелился и выстрелил в него, и пуля попала ему в левую часть грудной клетки. Он как будто не заметил этого, и я подумал, что он сам, должно быть, был в жилете, но потом я увидел, как текла кровь, стекая по его ремню и вниз по штанине. Но он все еще стоял, не обращая внимания на рану, и начал стрелять в Мика.


Я поднял пистолет, целясь ему в сердце, но выстрелив, попал ему высоко в плечо. Эта рана тоже кровоточила, но если он и чувствовал ее, то не подавал вида. Он стрелял в Мика, а теперь сбежал по ступенькам крыльца и побежал к Мику, стреляя на бегу.


Мик выстрелил в него и ударил в грудь, что немного замедлило его, но он продолжал идти. Я подбежал к ним двоим, нацелил большой автомат на Гафтера и на бегу сделал три выстрела, и один промахнулся, но два попали в цель, один в пояс, а другой в поясницу, но они не попали. на него вроде бы не действует.


Тут Мик шагнул к нему и выстрелил, а Гафтер остановился как вкопанный, и пистолет выпал из его пальцев. И Мик подбежал, сунул пистолет в широко раскрытый рот мужчине и снес ему затылок.


— Иисусе, — сказал он. «Ей-богу, он чертовски много убивает».


Я стоял, пытаясь отдышаться, а сзади меня раздалась очередь, и я бросился на землю. Я обернулся и увидел самого Даулинга, внебрачного сына Пэдди Фаррелли, вырисовывающегося на фоне горящего дома. У него была автоматическая винтовка, похожая на ту, из которой Нгуен Тран Бао застрелил Грогана, и он посмотрел на меня, и наши взгляды на мгновение встретились, как в ту первую ночь в баре. Потом я выстрелил и промахнулся, и он выстрелил в меня как раз в тот момент, когда я бросился на землю. Этот взрыв был высоким. Затем он переправился, и следующая очередь перекопала газон передо мной.


Я посмотрел вверх. Мик стоял на ногах лицом к Даулингу, целясь из пистолета. Он дважды выстрелил и промахнулся. Даулинг выстрелил, но ненадолго, потому что обойма была пуста. Он израсходовал слишком много патронов на свиней и кур.


Я выстрелил в него и промахнулся, а Мик прицелился, выстрелил и промахнулся, а Даулинг отшвырнул револьвер в сторону, перепрыгнул через перила крыльца и помчался в сторону свинарника, птичьего двора и сада за ним.


Мик выстрелил в него, промахнулся и попытался снова. Раздался щелчок, и он бросил пустой пистолет. Затем он вскочил и двинулся, изо всех сил бежал за Даулингом. Мой револьвер был пуст. Я думал, что у меня в автомате остался один или два патрона, но я не мог сделать четкий выстрел. Я все равно не думаю, что смог бы поразить движущуюся цель на таком расстоянии, но с Миком между мной и Даулингом я не осмелился попытаться.


Я думал, Даулинг сбежит от него. Он был старше Мика на двадцать пять лет и, должно быть, был на пятьдесят фунтов легче, но Мик сбил его и бросился в воздух на молодого человека. Потом они оба упали, и я не мог видеть, что происходит. Я увидел руку Мика, высоко поднятую над головой, и лунный свет отражался от чего-то в его руке. Рука опустилась, и раздался крик, пронзительный и пронзительный в ночи. Рука Мика поднялась и опустилась, и крик резко оборвался. И снова рука поднималась и опускалась, поднималась и опускалась.


Я стоял на ногах, прерывисто дыша, в каждой руке по бесполезному пистолету. На какое-то время все стихло, кроме звуков огня позади меня. Затем Мик поднялся на ноги. Он пнул что-то, затем подошел ко мне, задержавшись достаточно долго, чтобы еще раз сильно пнуть что-то. Он пнул его в третий раз, и я, конечно, уже знал, что это было.


Он катился перед ним, как бесформенный футбольный мяч, и на этот раз, когда он дотянулся до него, он нагнулся, схватил его и вынес перед собой на вытянутой руке. Он подошел прямо ко мне, схватив за волосы отрубленную голову Даулинга. Глаза были широко открыты.


«Посмотрите на ублюдка!» воскликнул он. — А разве он теперь не коп и не копирует своего отца, а? У тебя есть кожаная сумка, приятель? И не возьмем ли мы юного Пэдди сюда, по барам, чтобы все могли им восхищаться и угощать его выпивкой?


Я ничего не сказал. Единственный ответ пришел из дома, где балка крыши с громким треском рухнула. Я обернулся на шум и увидел, как прогнулась крыша и из нее вырвались искры.


"Ах, Христос!" – взревел Мик. И он отвел руку назад и, как баскетболист, бросивший мяч с половины корта на зуммер, метнул головой по большой дуге. Он влетел в широко открытое окно и исчез в огне.


Он посмотрел ему вслед, а затем вытащил из заднего кармана серебряную фляжку. Он открыл его, запрокинул голову и пил, пока фляжка не опустела. Это была первая рюмка, которую он выпил с тех пор, как мы нашли тела в доме Тома Хини.


Он закрутил крышку на пустой фляжке, и на мгновение мне показалось, что он собирается швырнуть ее туда же, куда бросил голову Даулинга. Но все, что он сделал, это положил его обратно в карман.


Мы бросили в горящий дом наши ружья, и газовый баллончик, и матерчатый мешок с лишними ружьями и патронами. Затем мы повернулись и пошли обратно тем же путем, что и пришли, по длинной дороге, мимо убитых свиней и кур, мимо сарая для инструментов и в фруктовый сад.


— Назад через лес, — сказал он. — Это короче, чем дорога, хотя и медленнее. Но мы же не хотим сейчас ни с кем встречаться, не так ли?


"Нет."


— Не то чтобы в такое позднее время на дороге будет много людей. Сомневаюсь, что пожарные вообще приедут. здесь саржа давно сгорела до основания».


— Хороший был дом, — сказал я.


— Добротный. Он был построен до Гражданской войны, по крайней мере, мне так говорили. То есть центральная часть дома. сторона."


«Думаю, это был лучший способ их вытащить. Сжечь дом».


«Я бы сказал, что да, — сказал он, — но если бы я мог хлопнуть в ладоши, и если бы это вывело их всех подряд, сложив руки перед собой, ожидая, когда их расстреляют, ну , у меня все еще была бы рутинная работа по сжиганию дома после этого."


— Ты хотел, чтобы он сгорел.


Я только жалею, что не удержал немного бензина для свинарника и курятника. Я бы тоже увидел их в огне, если бы мог. Ты считаешь это странным с моей стороны?


«Я больше не знаю, что тут странного».


«Как я мог снова оказаться там? Как я мог когда-либо снова смотреть на это гребаное место? ... И О'Гара тоже мертвы, и, слава богу, мне не пришлось видеть их тела. Пусть они сгорят, а?" Он покачал головой. "Знаешь, это была ферма О'Гара. В документах указано его имя. Что ж, пусть кто-нибудь другой решит, что с ней делать. Пусть государство разберется с этим и возьмет ее в счет налогов через пару лет. Можно на соседний участок пристроить, и тогда все это может быть государственной землей. И черт с ней, черт с ней».


Мы потеряли фонарь из бардачка Энди, но он сохранил лучший, черный резиновый фонарик, который я взял из внедорожника. Он включил его и осветил путь, и мы направились к ручью и пересекли его, но на этот раз мы не стали искать камни, на которые можно было бы наступить. Мы просто пробрались через него.


На нем все еще был отцовский фартук, и он достал фонарик из одного из его карманов. Другой карман был отягощен старым тесаком его отца, очевидно, достаточно острым для той работы, для которой он его взял.


На фартуке было много свежей крови.


Машина была там, где мы ее оставили, на поляне напротив маленькой хижины. Полноприводная машина все еще была припаркована на том же месте, и Мик с удивлением наблюдал, как я воспользовался моментом, чтобы вернуть фонарик туда, где я его нашел. Мы сели в «Каприз», и двигатель сразу же заглох. когда он включил зажигание.


Всю дорогу до цепи со знаком ограниченного доступа мы ехали молча, лебедку я опустил и заменил, как и раньше. Когда мы свернули на дорогу, он сказал: «Их было больше, чем мы думали».


— Шесть, — сказал я. — Даулинг, Скальцо и Гафтер. И часовой, и тот, с копной волос, как у Джерри Ли Льюиса. Трудно угадать, как он вписался в эту толпу.


«Трудно сказать, как кто-то из них сделал».


— И еще один. Он спрыгнул с крыльца, и то ли поранил при этом ногу, то ли еще хромал, когда я наступила ему на ногу. Не знаю, кто это был, он или часовой, потому что ни один из них не выглядел знакомым».


— И ты выстрелил в него.


— Мы стреляли друг в друга, — сказал я. «Его пуля отскочила от жилета».


«Боже, это снова спасло тебя? После всего этого ты будешь носить его в постели».


— Мне это нравится, — признался я. «Ты был идеальной мишенью в этом большом белом фартуке»


«Теперь меньше белого».


"Я заметил. Они не могли ударить тебя, не так ли?"


«Это было не из-за того, что они не старались. Они были плохими стрелками, многие из них. Но шестеро ублюдков, хорошие или нет, но мы убили их всех».


— И отделался без единой царапины, — сказал я. «Несмотря на второе зрение».


— А, — сказал он. — Я ждал, что ты поднимешь этот вопрос.


«Я сдерживался, пока мог».


«Моя мать говорила, что у меня второе зрение, и это не единственное, в чем она когда-либо ошибалась. Она никогда в жизни не находила приличного слова для англичан, и разве я не говорил тебе, как они были добры ко мне? время, когда я был там?»


"Это точка."


«Хотя, скажу вам прямо. Я честно думал, что умру».


— Я знаю, что ты это сделал.


— И чертовски хорошо, что я ошибся, не имея лучшего священника, чем ты, чтобы выслушать мою исповедь. Ей-богу, неужели я не нашел много неприятных старых вещей, чтобы сказать тебе!


— Ты продолжал какое-то время.


«Я должен сказать, что не жалею об этом. О, есть немало поступков, о которых я сожалею. Мужчине пришлось бы. Но я не жалею, что рассказал тебе обо всем.


"Я рад слышать это."


«И ты все еще стоял со мной и видел ночь насквозь, даже после всего, что я сказал».


«Честно говоря, — сказал я, — я мало что помню из того, что вы мне рассказывали».


— Что, ты не обращал внимания?


«Пристальное внимание. Я ловил каждое слово. Но они не оставались со мной. Они прошли сквозь меня, и я не знаю, куда они делись.


«В одно ухо и в другое».


— Что-то в этом роде, — согласился я. «Все, что я действительно помню, это первое, что вы упомянули. О том, как вынуть глаз человека и показать его ему».


— А, — сказал он. — Ну, это было бы трудно забыть, не так ли?


Позже он сказал: «Я думал о том, что я мог бы сделать дальше».


— Я думал об этом.


«Вы знаете, мы хорошо посмеялись над моим чувством».


«Предчувствие».


Он кивнул. «Возможно, это было не совсем неправильно. Есть разные способы умереть и переродиться. Я не поцарапан, но разве вся моя жизнь не прошла и не умерла вокруг меня? Гроган в руинах, а ферма в пепле. Кенни И Маккартни ушел, и Берк, и Питер Руни, и Том Хини, и Энди.


— Ушли все. И О'Гара, и его жена. И свиньи, и куры, все ушли. Он ударил по рулю. — Ушел, — сказал он.


Я ничего не сказал.


«Я думал, — сказал он, — что мне некуда идти. Но это неправда. Мне есть куда идти».


"Где это находится?"


"Стейтн-Айленд."


— Монастырь, — сказал я.


— Фессалоникийские братья. Они примут меня. Они это делают, понимаете. Вы идете туда, и они принимают вас.


"Как долго вы пробудете?"


"Пока они будут иметь меня."


«Разве они позволяют это? Могут ли люди оставаться надолго?»


— На всю жизнь, если хочешь.


— О, — сказал я. — Ты хочешь остаться там.


— Разве я не это сказал?


"Что именно ты будешь делать? Ты станешь монахом?"


-- Я не знаю, смогу ли я это сделать. Скорее всего, я был бы мирянином. Но они должны будут указывать мне, что и когда я должен делать. пойдите туда, а второе — заставить одного из них выслушать мою исповедь». Он улыбнулся. «Теперь, когда я испытал это на тебе», сказал он. «Теперь, когда я узнал, это меня не убьет».


— Брат Мик, — сказал я.


Когда мы переходили мост Джорджа Вашингтона, я сказал: «Мы кое-что забыли».


"И что бы это было?"


«Ну, я не уверен, что должен говорить об этом будущему слуге Божьему, — сказал я, — но у нас в багажнике труп».


«Я думал об этом, — сказал он, — с тех пор, как мы сели в машину».


"Ну, я не думал. Это совершенно вылетело из моей головы. Что, черт возьми, мы собираемся делать с ним?"


-- Было бы лучше оставить его на ферме. Похоронить там. У него не было бы недостатка в обществе. Или даже положить его там, на лужайке, с другими мертвецами. ложись с ними на постель, которую он сделал».


«Сейчас уже слишком поздно для этого».


-- Ах, все было слишком поздно, ибо как мы могли нести его через две-три мили по лесу? И я не хотел оставлять его там, где мы поставили машину, и даже если бы мы нашли лопату и закопали его там кто-то мог наткнуться на могилу. Я вам скажу, человеку так же трудно бороться с мертвым, как и с живым.


— Мы должны что-то сделать, — сказал я. «Мы не можем просто оставить его в багажнике».


«Я тут подумал. Разве это не его машина? И кто имеет больше прав лежать в ее багажнике, чем сам человек?»


— Я полагаю, вы правы.


«Я думал оставить его на улице, — сказал он, — в его любимом Бронксе, с незапертыми дверями и ключом в замке зажигания. Как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь возьмет его на прогулку?»


"Недолго."


«И они могли бы хранить его довольно долго, особенно если бы мы позаботились оставить его с полным баком бензина. Конечно, если бы у них спустило колесо и они отправились бы искать запаску…»


«Боже, какая мысль».


«Ах, это жестокий старый мир, если ты не можешь смеяться, и даже если можешь. Знаешь, что я думаю, что я сделаю? Я дал его на прошлой неделе. А потом я отнесу его к пирсу и спущу в реку, с опущенными окнами, чтобы он утонул и остался на плаву. Могут ли они снять отпечатки пальцев с буксируемой машины? из воды?"


«Было время, когда они не могли, — сказал я, — но теперь они, вероятно, могут. Я думаю, что они могут почти поднять их с пылинок, танцующих в луче света».


«Я хорошенько вытру его, — сказал он, — прежде чем столкну его с края. Просто для уверенности».


Через мгновение я сказал: «Что ты скажешь его матери?»


«Что ему пришлось уехать, — сказал он без колебаний, — с опасной миссией, и что может пройти какое-то время, прежде чем она получит от него известие. Это должно удержать ее на те несколько лет, что ей осталось жить в этом мире. У нее рак». , тебе известно."


"Я не сделал."


«Бедняжка. Я буду молиться за нее и за него тоже, когда меня научат».


«Молитесь за всех нас», — сказал я.


Я поднялся на лифте, вставил ключ в замок. К тому времени, как я открыл дверь, она уже стояла передо мной в черном халате, который я для нее купил. На нем были белые и желтые цветы и крошечные бабочки.


— Все в порядке, — сказала она. "Слава Богу."


"Я в порядке."


«ТиДжей спит на диване», — сказала она. «Я собиралась принести ему обед, но он настоял, чтобы он пришел за ним, и тогда я не отпустила его домой. Я боялась, но я не знаю, за кого я боялась, за него или за меня. ."


— В любом случае, вы оба в порядке.


— И ты в порядке, и слава богу. Все кончено, не так ли?


«Да, все кончено».


— Слава богу. А как насчет Мика? С Миком все в порядке?


«У него было предчувствие, — сказал я, — и это отдельная история, но оказалось, что у него есть астигматизм в третьем глазу, потому что он в порядке. На самом деле можно сказать, что он никогда не был лучше».


— А все остальные?


Я сказал: «Все остальные? Все остальные мертвы».


«Напомню вам, — сказал Рэй Грулиоу, — что мистер Скаддер здесь по собственной воле и что он ответит только на те вопросы, на которые я готов, чтобы он ответил».


«А это значит, что он ни хрена не скажет», — сказал Джордж Уистер.


И это оказалось довольно близко к истине. В комнате было с полдюжины копов, Джо Дуркин и Джордж Уистер, двое парней из Бруклинского отдела убийств и еще двое, функции которых мне так и не объяснили. Мне было все равно, кто они, потому что все, что они могли делать, это сидеть там, пока я по существу ничего не говорил.


Однако вопросов у них не было. Они хотели знать, что я знаю о Чилтоне Первисе, которого они связали с убийством Джима Фабера в результате полученной информации, а это означало, что чей-то стукач действительно сообщил эту новость. Однако у них не было никаких доказательств, подтверждающих слова осведомителя, и до сих пор им не удалось найти свидетеля стрельбы в Lucky Panda, который посмотрел бы на тело Первиса и опознал бы его как стрелка.


Я не мог им помочь. Во всяком случае, я решил, что это была их собственная вина. Если бы они должным образом обучили своего свидетеля, он дал бы им то, что они хотели.


Возможно, один или оба неизвестных мужчины в комнате были из Бронкса, потому что были вопросы о Томе Хини и Мэри Эйлин Рафферти, которая оказалась квартирной хозяйкой Тома. Я узнал, что в Тома стреляли пулями из двух разных пистолетов, и ни одна из пуль не совпала ни с одной из пуль, извлеченных при любом из других рассматриваемых убийств, хотя одна совпала с пулей, извлеченной из трупа в Сохо в 1995. Поскольку большинство игроков провели тот год в Аттике, я решил, что с этим оружием связана какая-то давняя история.


В общем, я им ничего особо не давал, да и внимания особо не обращал. Я просто сидел и смотрел на Рэя, и я не открывал рта, пока он не кивнул мне. И делал он это не так уж часто.


Полагаю, мы пробыли там около часа, а потом Вистер немного растерялся и сказал что-то гадкое, а Рэй ждал этого. — Вот и все, — сказал он, вставая на ноги. — Мы уходим отсюда.


— Ты не можешь этого сделать, — сказал Джо.


«О, правда? Просто посмотри на нас».


«И попрощайтесь с вашей лицензией», — сказал Вистер. «У меня на столе бумаги, официальный запрос к штату, чтобы отозвать ваш билет, со всеми причинами, изложенными, чтобы упростить им задачу. Почта."


«И будет слушание, — сказал Рэй, — и вас вызовут в суд, что, я знаю, вы, ребята, просто обожаете. освещение в газетах, чтобы он выглядел героем».


— Он не будет выглядеть героем, — сказал Джо. «Он будет выглядеть как чертов преступник, вот и все, на что он будет похож.


— Достаточно, — сказал Рэй.


«Нет, этого недостаточно. Мэтт, что, черт возьми, с тобой случилось? Ты потеряешь свои права».


Я сказал: «Ты что-то знаешь? Мне все равно, знаю ли я».


— Не говори больше ни слова, — сказал Рэй.


«Нет, — сказал я, — я скажу вот что, и я говорю это вам в той же мере, что и им. Они могут делать все, что хотят, и если государство аннулирует мою лицензию, это нормально. Вы можете бороться с этим». , и, может быть, мы бы выиграли, но это не стоит заморачиваться».


— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — сказал Джо.


— Я знаю, что прекрасно обходился без лицензии более двадцати лет, — сказал я. «Я не знаю, какого черта я когда-то думал, что мне это нужно. Может быть, я зарабатываю на несколько долларов больше, чем без него, но я всегда зарабатывал достаточно. цена следующей выпивки. Вы хотите лишить меня прав? Продолжайте. Какое мне, черт возьми, дело?"


Мы вышли из полицейского участка и спустились по ступенькам, а когда мы оказались вне пределов слышимости, Рэй сказал: «Они отнимут у вас права, а я верну их. Не проблема».


"Нет, я сказал. «Спасибо, но я не просто так сказал. Я имею в виду то, что сказал. Мы оставим это, и черт с ним».


«Во-первых, он тебе никогда не был нужен», — заверила меня Элейн. «Что, чтобы вы могли работать еще на нескольких юристов? И они могли бы выставлять счета за ваши услуги немного выше?


"Именно моя точка зрения."


«Кроме того, — сказала она, — мы знаем настоящую причину, по которой ты получил лицензию. Ты хотел быть респектабельным. И это как все те люди на Дороге из желтого кирпича, детка. Ты все время был респектабельным».


"Нет, я сказал. «Я не был и до сих пор не являюсь. Но лицензия ничего не изменила».


И это было бы хорошим местом, чтобы оставить это, за исключением того, что в этой истории есть еще кое-что. Как и все остальное, это не закончится, пока не закончится.


Это было в сентябре, а в середине декабря мы получили рождественскую открытку с обратным адресом на Статен-Айленде. На нем было написано «Сезонные поздравления» вместо «Счастливого Рождества», без сомнения, из уважения к еврею-вегетарианцу, которому он когда-то дал ветчину, а внутри, под безупречным печатным посланием, он написал «Божья любовь к вам обоим» и подписал его «Мик».


Элейн сказала, что уверена, что он подпишет его, о. Майкл Ф. Баллоу, SJ Я сказал, что он был с фессалоникийцами, а не с иезуитами, и она сказала, что гои есть гои.


Затем, в конце апреля, Т.Дж. упомянул, что проходил мимо магазина «У Грогана» и видел мусорный контейнер на обочине и строительную бригаду, усердно работающую. Я сказал, что скоро там появится корейский овощной магазин.


А через неделю зазвонил телефон, и Элейн сняла трубку и пришла сказать мне, что я ни за что не догадаюсь, кто это был.


— Держу пари, это отец Мик, — сказал я.


«Ах, Джейсус, — сказала она, — и поладить с тобой, и разве эти маленькие люди не одарили тебя вторым зрением?»


— Бегорра, — сказал я.


Я поднял трубку, и он пригласил меня спуститься и посмотреть, как продвигается работа. «Конечно, невозможно сделать так, чтобы он выглядел старым, — сказал он, — и есть дыры от пуль, которые они хотят замазать, и их следует оставить как есть. У них есть история».


Я пошел туда, и несмотря на все это, они, казалось, делали хорошую работу, и делали это скорее правильно, чем нет. Я сказал, что понял, что это означает, что он снова в деле.


— Я, — сказал он.


— Ты сказал, что останешься там, пока тебя не выгонят.


«Ах. Ну, они этого не сделали. Они никогда этого не сделают». Он сделал глоток из своей серебряной фляги. «Они милые мужчины, — сказал он. «Самые приятные мужчины, которых я когда-либо встречала в своей жизни. И они были так добры, что позволили мне не торопиться, чтобы понять для себя, что я не принадлежу этому. они позволили мне увидеть столько же».


«А вот и ты».


— А вот и я, — согласился он. "И рад вернуться, и вы рады, что я?"


«Чертовски рад, — сказал я, — и Элейн тоже. Мы скучали по тебе».


Его история, как я сказал ранее, его история намного больше, чем моя. Но как вы могли заставить его рассказать об этом?


Вы могли бы назвать это убийством


Лоуренс Блок


1.


ЭТО НАЧАЛОСЬ у Тафтов, за ужином. На протяжении всего ужина у меня было отчетливое впечатление, что на подходе нечто большее, чем еда. Сама еда, безусловно, была достаточно превосходной — прекрасное жаркое из ребрышек с прожаркой по бокам с жареным картофелем, превосходное красное бордо в дополнение к жареному мясу, запеченная брокколи, салат от шеф-повара с заправкой рокфор, за всем этим последовал ягодный пирог, насыщенный крепкий кофе и бокалы Драмбуи. Когда случайные знакомые приглашают кого-то на такое угощение, нет особых причин для жалоб, но я не мог отделаться от мысли, что что-то немного выходит за рамки.


Возможно, это был разговор — тщательно случайный, почти продуманно безобидный. Возможно, это была атмосфера подавленной срочности, которая пропитала большую столовую. Что бы это ни было, я нисколько не удивился, когда Эдгар Тафт отозвал меня в сторону.


“Рой”, - сказал он. “Могу я поговорить с вами минуту или две?”


Я последовал за ним через гостиную в его кабинет, комнату в строгом мужском стиле с сосновыми панелями на стенах и охотничьим мотивом. Мы сели в большие коричневые кожаные кресла. Он предложил мне сигару. Я передал это и закурил сигарету.


“Есть кое-что, что я хотел обсудить с тобой, Рой”, - сказал он. “У меня проблема. Мне нужна ваша помощь ”.


“Я подумал, что ужина было слишком много, чтобы тратить его просто ради удовольствия от моей компании —”


“Прекрати это”, - сказал он. “Ты знаешь, мне нравится собираться с тобой. Марианна тоже. Но—”


“Но у тебя есть проблема”.


Он кивнул. Он резко встал, затем начал расхаживать по кабинету, в его глазах была тревога. Он был крупным мужчиной с резкими чертами лица и твердыми серыми глазами. У него были серо-стальные волосы, широкие плечи. Ему было несколько за пятьдесят, но приятная внешность и почти военная выправка скрасили годы с его внешности.


Он был не из тех людей, от которых можно ожидать проблем. Или, если бы у него было убийство, вы бы ожидали, что он раскроет его сам. У него было много денег, и он заработал все это сам. Он сколотил свое первое небольшое состояние много лет назад, занимаясь бурением скважин в Техасе, удвоил это состояние, спекулируя на фондовом рынке, и увеличил эти прибыли, купив контроль над неизвестной электронной корпорацией, ускорив исследования и получая прибыль из рук в руки. кулак. Теперь, официально, он был на пенсии, но я был относительно уверен, что он тут и там приложил руку к пирогам. Он был слишком динамичным, чтобы пустить себя на самотек.


Он внезапно повернулся ко мне. “Вы знаете мою дочь?”


“Я встречал ее однажды”, - сказал я. “Высокая девушка, блондинка. Я не помню ее имени ”.


“Это Барб. Барбара.”


Я кивнул. “Должно быть, это было четыре года назад, когда я видел ее в последний раз”, - сказал я. “Она была в той неловкой стадии между девушкой и молодой женщиной, очень осторожной, чтобы не споткнуться о собственные ноги или не сказать неверное слово. Но очень красивое.”


“Теперь она старше”, - мрачно сказал он. “Но все еще на той неловкой стадии. И намного красивее ”.


“И проблема?”


“И проблемой”. Он стряхнул пепел со своей сигары, затем снова повернулся ко мне лицом. “К черту все это, Рой. Я мог бы также выйти прямо и сказать это. Она пропала ”.


“Пропал без вести?”


Он кивнул. “Пропавший человек”, - сказал он. “Что бы это ни значило, именно. Неделю назад я получил письмо от какой-то старой суки, которая является деканом женского факультета в Рэдборне. Это маленький колледж в Нью-Гэмпшире, место, куда ходила Барб. В письме говорилось, что Барб пропала из школы на несколько дней. Они хотели проверить, была ли она дома, сообщить нам, что ее там не было ”.


“Но ее здесь не было?”


“Конечно, нет. Я чертовски разволновался, подумал, что кто-то мог похитить ее, подумал, что ее могла сбить машина или Бог знает что еще. Я сделал несколько телефонных звонков в колледж и попросил их все проверить. Она обналичила три крупных чека за день до того, как сбежала, сняла деньги со своего текущего счета. Исходя из этого, это было не так уж трудно вычислить ”.


“Понятно”, - сказал я. “Вы предполагаете, что она ушла сама?”


“Конечно. Черт возьми, она должна была. Сбежала с ее деньгами и чемоданом, полным ее одежды. Сумма этих чеков составила чуть больше тысячи долларов, Рой. Возможно, недостаточно, чтобы уйти на пенсию. Но достаточно, чтобы зайти настолько далеко, насколько она хотела бы зайти. Вы можете объехать весь мир на тысячу баксов ”.


Я затушил сигарету. “Почему она хотела уйти?”


“Будь я проклят, если знаю. Черт, возможно, у нее были причины. Она не слишком хорошо училась в школе, согласно тому, что они мне сказали. Барб всегда была умным ребенком, но она никогда не была хорошей ученицей. Она завалила один или два курса и не побила никаких рекордов на остальных. Или это мог быть какой-нибудь парень — какой-нибудь хитрый маленький ублюдок, который рассчитывает жениться на ней и завладеть моими деньгами. Вот почему я сидел сложа руки, полагая, что получу от нее весточку, звонок или телеграмму о том, что она замужем ”.


“Но этого не произошло”.


Он покачал головой.


“Сколько ей лет, Эдгар?”


“Двадцать. В марте исполнится двадцать один.”


“Это делает брак менее вероятным”, - сказала я ему. “Сейчас декабрь. Можно подумать, она стала бы ждать, пока ей исполнится двадцать один, чтобы выйти замуж без согласия, тем более что ждать осталось всего три месяца.”


“Я думал об этом. Но она импульсивна. Трудно понять.”


Я коротко кивнул. “Школа ведет расследование?”


“Не их работа. Они проверили весь город, но это все ”


“И вы не позвонили в полицию?”


“Нет”.


“Почему нет?”


Он посмотрел на меня. “Куча причин”, - сказал он. “Во-первых, каким копам мне позвонить? Рэдборн в каком-то городке под названием Клиффс-Энд. Я думаю, что это город-призрак, когда колледж закрывает магазин на лето. У них есть полиция из трех человек, состоящая из Микки Мауса, прямо из полиции Кистоуна. Они не могут сделать чертовски много. Нью-йоркские копы тоже не могут — ее здесь, в Нью-Йорке, нет, а если и есть, то нет способа узнать об этом. ФБР? Черт возьми, это не похищение. Или, если это так, это чертовски забавное убийство ”.


Он был прав.


“Это еще не все”, - продолжил он. “Я богат, Рой. Каждый раз, когда я плюю, одна из таблоидов находит для этого место. Я не хочу, чтобы это попало в газеты. Может быть, это совершенно невинно, может быть, Барб просто ушла на неделю или около того, и все в порядке. Но как только я кричу в полицию, Барб надолго создает себе отвратительную репутацию. Я этого не хочу ”.


Он сделал паузу. “Вот почему я позвонил тебе”, - сказал он. “Я боюсь выбирать обычного частного детектива. Я использовал множество из них в своем бизнесе и знаю, каким из них вы можете доверять. Даже в крупных агентствах есть оперативники, которые слишком много болтают. И вы никогда не знаете, когда один из их парней попадет в ситуацию с потенциалом шантажа и откроет лавочку для себя. Мне нужен друг, тот, кому я могу полностью доверять ”.


“И вы хотите, чтобы я нашел ее?”


“Вот и все”.


Я думал об этом. Нелегко найти пропавшего человека, еще труднее, когда этот человек может быть практически в любом месте страны, не говоря уже о мире. Аналогия с иголкой в стоге сена никогда не подходила так идеально.


“Я не знаю, чего я могу добиться, Эдгар. Но я буду рад сделать то, что смогу ”.


“Это все, чего я хочу”, - сказал он. Он сел за свой стол и, выдвинув ящик, достал чековую книжку. Он снял колпачок с ручки, в спешке заполнил чек, вырвал его из блокнота и протянул мне. “Это аванс, Рой. В любое время, когда вам захочется больше денег, все, что вам нужно сделать, это попросить об этом. Меня не волнует, чего это мне будет стоить. Деньги не имеют ни малейшего значения. Я просто хочу вернуть Барб, знать, что с ней все в порядке ”.


Я взял чек, взглянул на него. Оно было выплачено Рою Маркхэму в размере десяти тысяч долларов. Это было подписано Эдгаром Тафтом. Я сложил его вдвое и дал ему временное пристанище в моем бумажнике.


“Этого достаточно?”


“Более чем достаточно”, - честно сказал я. “Я—”


“Тебе нужно больше, просто кричи. Не беспокойтесь о том, насколько высоки ваши расходы. Я не собираюсь беспокоиться о них. Просто делай, что можешь ”.


“Мне понадобится информация”.


“Я дам тебе все, что смогу, Рой”.


“Фотографии помогли бы”, - сказал я. “Для начала. Прошло некоторое время с тех пор, как я видел Барбару в последний раз ”.


Он кивал. Он снова открыл тот же ящик стола и достал простой белый конверт. Он передал это мне. “Это недавние преступления”, - сказал он. “И все это в течение последних двух или трех лет. Она не делает хороших снимков, но они не так уж плохи ”.


Я открыл конверт, достал несколько снимков. Девушка на фотографиях была красивее, чем я помнил. Она становилась очень красивой женщиной. У нее был широкий и умный лоб, полные губы, длинные, светлые и прекрасные волосы.


“Это поможет”, - сказал я.


“Что дальше?”


Следующий вопрос был сложнее. “Как ты с ней ладишь, Эдгар? Вы ... близки? Дружелюбный?”


“Она моя дочь”.


“Я знаю это. Вы в хороших отношениях?”


Он нахмурился, затем отвел взгляд. “Не лучшие условия”, - сказал он. “Тоже неплохие условия. Я потратил много времени, зарабатывая деньги, Рой. Почти все мое время. Это единственное, что я знаю. Я не очень образован, не читаю книг, терпеть не могу высшее общество и модные вечеринки. Я бизнесмен, и это все, что я знаю. Полагаю, я должен был научиться быть семейным человеком где-то на этом пути. Я этого не делал ”.


Я ждал.


“Я никогда не проводил много времени с Барб. Бог свидетель, у нее было все, что она когда—либо хотела - одежда, деньги, поездка в Европу в прошлом году, дорогое образование, работа. Но не слишком большой близости, черт возьми. И это заметно ”.


“Как?”


“Мы не ладим”, - сказал он. “О, мы не кидаемся друг в друга камнями или что-то в этом роде. Но мы не ладим. Она думает, что я скучный старик, который оплачивает счета. Точка. Она намного ближе к Марианне, чем ко мне. Но она также не посвящает Марианну в свои тайны. Она многое держит при себе ”.


Он сделал паузу. “Может быть, поэтому я понятия не имею, где она сейчас. Или тем, что она задумала. Может быть, именно поэтому я боюсь этого дела намного больше, чем следовало бы. Черт возьми, я не знаю. Она забавный ребенок, Рой ”.


“У нее когда-нибудь были неприятности?”


“Нет... не совсем.”


“Что это значит?”


Он обдумал это. “Это значит то, что я сказал”, - сказал он наконец. “У нее никогда не было настоящих неприятностей. Но она путешествует с довольно быстрой компанией, Рой. Кучка таких детей, как она, детей с большим количеством денег, чем они должны иметь. Знаете, когда я был ребенком, у моего старика был горшок и окно, и это все. Горшок, в который можно нагадить, и окно, из которого можно это выбросить. Предполагается, что это превращает ребенка в преступника, верно?”


“Иногда”.


“Со мной это сработало по-другому. Я огляделся вокруг и сказал себе, что, черт возьми, для меня это было лучше, чем это. Я так и не закончил среднюю школу. Я бросил учебу и устроился на работу, работая по двенадцать часов в день шесть дней в неделю. Я положил свои деньги в банк, чтобы мне было с чем работать, с каким капиталом поиграть. Затем я искал правильные дальние удары и поддерживал их всю дорогу. Я начал с нуля, и я вышел из этого с кучей ”.


“А с Барбарой все по-другому?”


“Возможно. Черт, я не знаю точно, что я пытаюсь сказать. У ее компании слишком много бабок. Она получает большие карманные деньги и тратит их до последнего пенни, не мечтает сэкономить ни цента. Она знает, что ее ждет нечто большее. Она водит свою машину чертовски быстро. Она встречается с парнями, которые чертовски много пьют. Она не выходит из дома слишком поздно. Может быть, она спит со всеми подряд. Говорят, все девушки из колледжа спят со всеми подряд. Вы что-нибудь знаете об этом?”


‘Они слишком молоды для меня”.


Он не улыбнулся. “Иногда я беспокоюсь”, - сказал он. “Может быть, я недостаточно волнуюсь. Я не могу говорить с ней об этом, не могу говорить с ней ни о чем, черт возьми. Всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с ней, она выходит из себя, и у нас получается небольшой фейерверк. Некоторое время мы кричим друг на друга. О, к черту все это. Я хочу, чтобы ты нашел Барб, Рой. Я хочу, чтобы ты вернул ее сюда. Это все, что я могу сказать ”.


Я задал еще несколько вопросов, но его ответы не сильно помогли. Он не знал имен ни одного из ее друзей в Рэдборне, не знал ни о каком мужчине или мальчике, с которыми она встречалась на постоянной основе. Я предположил, что его жена могла бы помочь.


“Э-э-э”, - сказал он. “Я обсуждал это с Марианной уже дюжину раз. Я знаю все, что знает она ”.


“Это не слишком много”.


“Я знаю это”, - сказал он. “Черт возьми, я знаю это. Ты сделаешь, что сможешь?”


“Конечно”.


Мы пожали друг другу руки, более или менее скрепляя сделку, которая уже была заключена в тот момент, когда я получил его чек. Интервью закончилось. Он вывел меня из своего кабинета в гостиную. Марианна ждала нас.


Она была милой, хрупкой женщиной со спокойными седыми волосами и доверчивыми щенячьими глазами. Она была из тех людей, перед кем никто не ругался. У меня всегда было впечатление, что внутри она была намного сильнее, чем кто-либо подозревал.


“Рой собирается помочь нам”, - сказал Тафт.


Марианна улыбнулась. “Я рада”, - тихо сказала она. “Ты найдешь Барб, не так ли, Рой?”


Я сказал, что попытаюсь.


“Конечно, ты найдешь ее”, - сказала она, вежливо отметая возможность неудачи. “Я так рад, что вы будете нам помогать. Позвони нам, как только найдешь Барб, хорошо?”


Я сказал ей, что так и сделаю. Я поблагодарил ее за ужин и очень правдиво сказал ей, что это была великолепная еда. Затем Эдгар Тафт вывел меня из дома и повел по длинной наклонной подъездной дорожке. Его машина была припаркована напротив.


“Машины нет”, - сказал он. “Как так вышло? Тебе не нравится водить машину в Нью-Йорке?”


“У меня какое-то время была машина”, - сказал я ему. “Я избавился от этого”.


Он посмотрел на меня. “Это было бы в Нью-Йорке, а я был бы в Сан-Франциско”, - объяснил я. “Или это было бы в Сан-Франциско, а я был бы в Лондоне. Мне так и не удалось полностью догнать меня. Поэтому я решил, что обойдусь без этого ”.


“Ты все еще так много путешествуешь?”


Я кивнул. “Мне нравится постоянно быть в движении”, - сказал я. “Я все еще содержу свой особняк в районе восточных шестидесятых, но я почти никогда там не бываю. Прямо сейчас я остановился в "Коммодоре".’


“Я звонил в ваш офис —”


“Вы звонили на мой автоответчик”, - сказал я. “Мой офис - это мой чемодан. Я был в Нью-Йорке всего неделю. И я думаю, что я не задержусь здесь надолго ”.


“Ну”, - сказал он. “Запрыгивай. Я отвезу тебя в участок ”.


Дом Тафтов находился в Бедфорд Хиллс, богатом районе в округе верхний Вестчестер. Дом был огромным, в голландском колониальном стиле, с видом на Гудзон. Вековые деревья затеняли холмистую лужайку. Я сел на переднее сиденье его Линкольна, и мы уехали.


Мы говорили о мелочах на протяжении части поездки. Затем, когда мы приближались к железнодорожной станции, он спросил меня, с чего я собираюсь начать.


“Кажется, есть только одно место”, - сказал я. “Мне придется начать с колледжа. Рэдборн. Как, вы сказали, назывался город?”


“Конец Клиффа. Клиффс-Энд, Нью-Гэмпшир.”


Это звучало достаточно уныло. Я спросил его, ходят ли туда какие-нибудь поезда. Он сказал, что не знал, что Барбара всегда подъезжала. У нее был красный спортивный родстер MG. Номер лицензии был написан на обороте одного из снимков, которые он мне дал.


“Оставайтесь на связи со мной”, - сказал он в участке. “Звони мне раз в день, чтобы забрать деньги. После ужина - лучшее время, чтобы поймать меня. Черт, Барб может появиться в любую минуту. Я бы не хотел, чтобы вы зря тратили свое время ”.


“Я позвоню тебе”.


“Прекрасно”, - сказал он. “Сделай все, что в твоих силах, Рой”. Он посмотрел на часы. “Следующий поезд в Нью-Йорк должен быть через пятнадцать минут или около того. Удача”.


Я пожал ему руку. Его хватка была твердой. Затем я подошел к железнодорожной платформе и оглянулся, наблюдая, как отъезжает "Линкольн". Я зажег сигарету и стал ждать прибытия поезда.


Платформа была пуста от других. Я стоял, курил и думал об Эдгаре Тафте и его заблудшей дочери. Что-то отказывалось соответствовать, что-то было непоследовательным. Я не мог определить это с ходу — я мог только наверняка осознать, что все было не совсем так, как казалось.


Что, по американской терминологии, означало то, как мяч отскочил, как тутси покатился. Sic friat crustulum, как сказали бы в Риме. Так крошится печенье.


Пришел поезд, и я сел в него. Это был антикварный автомобиль на колесиках, но сиденья в нем были удобными. Я сел в один из них, достал из заднего кармана книгу в бумажном переплете и прочитал несколько стихов Катулла, пока бедный старый поезд не втащил себя на Центральный вокзал.


Я закрыл книгу, вышел из поезда. Я поднялся по лестнице в вестибюль Commodore, затем поднялся на лифте на четырнадцатый этаж. Это был бы тринадцатый этаж, если бы не довольно странный американский обычай исключать этот этаж из общей схемы вещей.


Коридорный принес мне пинту скотча и бутылку белой содовой. Я налила немного каждого из них в стакан и приготовила смесь, разложив передо мной полдюжины фотографий Барбары Тафт. Я посмотрел на фотографии и попытался придумать способ найти девушку.


Это было бы нелегко.


У нее была машина, и у нее был значительный банковский счет, и с любым из двух она могла бы увеличить расстояние между собой и городом Клиффс-Энд. Я подумал, что она просто взяла отпуск на неделю или две. Эдгар Тафт сказал, что она была девочкой, которая бегала с дикой толпой; если это было так, не казалось маловероятным, что она могла решить сбежать из школы по жаворонку.


И, если это было так, почему он так волновался?


Вопросов было больше, чем ответов. Я принял горячую ванну и позволил мышцам расслабиться, а напряжению улетучиться. Я вытерся, смешал еще немного скотча с содовой и лег в постель. Коридорный также принес кубики льда, без уважительной причины. Я предпочитаю британский обычай употреблять ликер комнатной температуры, источник нескончаемого веселья для американцев. Лед убивает вкус.


Это был долгий день. Я положил снимки Барбары Тафт в свой бумажник, достал чек Эдгара, посмотрел на него с благоговением. Я перевел это в свой банк, вложил в почтовый конверт и опустил в почтовый ящик в холле. Затем я вернулся в свою комнату, допил свой напиток и лег в постель.


Сон пришел быстро.


Два


КЛИФФС-ЭНД - неуловимая цель. Сначала вы едете на нью-йоркском центральном в Бостон. Вы ждете там час или около того, затем пересаживаетесь на железную дорогу, которая, как ни странно, называется "Северная Массачусетс". Это оставляет вас в деревушке, известной как Байингтон, Нью-Гэмпшир. Там, после ожидания еще пару часов, вы садитесь в автобус, который в конечном итоге высаживает вас в Клиффс-Энде.


Я сделал это. Поездка — или аттракционы, на самом деле — была, по крайней мере, так плоха, как звучит. Возможно, хуже. Был поздний вечер, когда я вышел из автобуса в Клиффс-Энде, без церемоний оставленный на главном перекрестке города по колено в снегу. Я закурил сигарету и начал искать колледж.


Найти его было нетрудно, поскольку в городе больше ничего не было. Девочки с конскими хвостами и мальчики с короткими стрижками поспешили во всех направлениях. Мальчики кидались снежками в девочек. Девушки пригибались и хихикали, или хихикали и пригибались. Я спросил одного, где находится административное здание. Она неопределенно указала налево от меня. Это была тактическая ошибка, потому что неопытный юнец опрометчиво запустил в нее снежком. Она все равно хихикнула.


Я оставил ее хихикать и более или менее самостоятельно добрался до административного здания. Это было большое кирпичное здание в готическом стиле с огромными и, по-видимому, бессмысленными башнями, поднимающимися с обоих концов в голубое небо. Я зашла внутрь и попросила кого-нибудь показать мне, где находится кабинет декана женского факультета. Как оказалось, ее звали Хелен Макилхенни. Я представился, и она улыбнулась мне.


“Садитесь, мистер Маркхэм”, - сказала она. “Мистер Тафт позвонил мне этим утром. Он сказал, что ты придешь как-нибудь сегодня, и попросил меня помочь тебе, насколько это возможно. Я буду рад ”.


Ей было почти шестьдесят, и она все еще изящно старела. Ее черные волосы были лишь слегка тронуты сединой, а глаза казались кусочками кремня на подтянутом, проницательном лице. У нее было обручальное кольцо на безымянном пальце и хрупкая золотая брошь спереди на пиджаке. Она мило улыбнулась.


“Теперь я не слишком уверена, какую помощь я могу вам оказать”, - сказала она. “Я рассказала мистеру Тафту все, что знала. Я не так уж много знаю, мистер Маркхэм. Барбара просто исчезла. Однажды она была здесь, а на следующий день ее не было”


“Когда ее видели в последний раз?”


“Дай-ка подумать ... Сегодня четверг, не так ли? Барбара пропустила все свои занятия неделю назад, во вторник. Она посещала одиннадцатичасовой урок французского в понедельник утром. С тех пор ее никто не видел ”.


“Тогда она могла уйти в любое время после полудня в понедельник?”


“Это верно”.


“Она делила комнату с другой девушкой?”


Хелен Макилхенни кивнула. “Девушку зовут Гвен Дэвисон. Ее комната в Локсли-холле - комната 304. Я уверен, что она будет сотрудничать в меру своих возможностей ”.


“Она была близкой подругой Барбары?”


“Нет, именно поэтому она будет сотрудничать”. Глаза декана сверкнули в мою сторону. “Я не могу представить менее вероятную пару, чем Барбара и Гвен, мистер Маркхэм. Гвен - идеальная ученица, в некотором смысле. Она не гениальна, никогда не была сияющей звездой, но она делает свою работу тщательно и вот уже три года поддерживает среднюю оценку "Б" с плюсом. Никогда не попадал в беду, никогда не был эмоционально расстроен ”.


“А Барбара не такая?”


“Вряд ли. Вы знаете ее?”


Я покачал головой.


“Барбара, - сказала она, - не идеальная ученица”.


“Я собрал столько же”.


“И все же в некотором смысле она более ценный человек, мистер Маркхэм. Она очень глубокая личность, глубокий человек. Она подвержена приступам депрессии, которые кажутся почти психотическими по своей интенсивности. Она погрузится в тему, которая ее интересует, исключая все остальные темы. Она глубоко все чувствует и реагирует очень драматично. Она часто влюбляется и разлюбливает. Начинает ли вырисовываться картина?”


“Я думаю, да”.


Она наклонилась вперед и пристально посмотрела на меня. “Мне трудно подобрать слова для этого. Девушка динамична — вы должны знать ее, чтобы понять. С ней нелегко справиться. Но у меня такое чувство, что она стоит усилий, если вы последуете за мной. В этом есть большой потенциал, много индивидуальности. Она могла бы превратиться в эффектную личность ”.


Я сменил тему. “Как ты думаешь, где она?”


“Понятия не имею”.


“Вы думаете, она вышла замуж?”


Она поджала губы и обдумала это. “Это возможно, мистер Маркхэм. Брак на побегушках всегда возможен в любом кампусе колледжа. Если это так, то она выходит замуж не за парня из Рэдборнов ”.


“Никто не пропал?”


“Никаких. Но она могла выйти замуж за кого-то другого, конечно. Кто-то из другого колледжа. Кто-то из Нью-Йорка ”.


“Что ты думаешь?”


“Я сомневаюсь в этом”.


“Почему?”


Ее глаза сузились. “Я не говорила этого мистеру Тафту”, - сказала она. “Я не хотел доводить его до крайности. Согласно тому, что я узнал на данный момент, у Барбары были какие-то неприятности.”


“Что ты имеешь в виду?”


“Хотел бы я знать. Возможно, она была беременна, но я почему-то сомневаюсь в этом. Несколько девушек упомянули, что она нервничала в последнее время, как раз перед тем, как исчезнуть. Нервный, замкнутый и напряженный. Беспокоился о чем-то, но не сказал о чем ”.


Я сказал: “Беременна—”


“Это случается в лучших семьях, мистер Маркхэм. И в лучшие колледжи”.


“Но вы не думаете, что это случилось с Барбарой?”


“Я не знаю. Честно говоря, я не думаю, что это бы ее так сильно встревожило. Это кажется странным, не так ли? Но я подозреваю, что Барбара просто нашла бы себе хорошего специалиста по абортам и сделала аборт. И вернулась бы, не пропустив ни одного урока, который она не хотела пропускать ”.


Я снова сменил тему. “Она встречалась с какими-нибудь парнями конкретно?”


“С несколькими. Недавно она встречалась с парнем по имени Алан Марстен. Я говорил с ним, и он говорит, что ничего не знает об исчезновении Барбары. Возможно, вы захотите поговорить с ним ”.


Я записал имя. “Это все, о чем я могу думать”, - сказала она, вставая. “Если есть какие—либо другие вопросы ...”


Я сказал ей, что сам ничего придумать не могу.


“Тогда у меня назначена встреча, на которую я вполне могу прийти. Вы управляете кампусом, конечно. И если будет что-то еще, пожалуйста, позвони мне. Ты останешься в Клиффс-Энде на ночь?”


“Я мог бы быть”.


“Тебе, вероятно, придется”, - сказала она мне. “Последний автобус проходит через полтора часа, и вы пробудете здесь дольше, не так ли?” Она не стала дожидаться ответа. “Миссис Липтон сдает комнаты на сутки и содержит уютный дом. Адрес - Филлипс-стрит, 504. Я понимаю, что цены достаточно разумные. Поесть вы можете в школьной столовой или таверне в городе. Я рекомендую таверну. Было приятно, мистер Маркхэм.”


Я последовал за ней из ее кабинета, подождал, пока она заперла дверь маленьким латунным ключом. Мы вместе вышли через главный вход большого здания.


“Должно быть, интересно быть детективом”, - лениво сказала она. “Тебе это нравится?”


“Мне это нравится”.


“Я подозреваю, что это немного похоже на должность декана”, - задумчиво сказала она. “Вы, без сомнения, захотите увидеть Гвен Дэвисон сейчас. Локсли Холл находится в той стороне — трехэтажное кирпичное здание вдоль той дорожки. Да, это то самое. Удачи, мистер Маркхэм.”


Я постоял мгновение и посмотрел ей вслед. Ее походка была твердой, и она двигалась с удивительной скоростью для женщины ее возраста. Ее ум работал еще быстрее.


Я повернулся и побрел прочь по снегу.


У меня сложилось неправильное представление о Гвен Дэвисон. Я пошел в комнату 304 Локсли Холла, ожидая встретиться с круглолицым и бесполым существом в черепаховых очках и с застывшим взглядом. Она была совсем не такой.


Во-первых, она была симпатичной. Ее волосы были черными, как смоль, и вились маленькими локонами. Ее цвет лица был подобран из рекламы мыла, а фигура - из рекламы бюстгальтера. Молодые груди, натянутые спереди на бледно-голубой кашемировый свитер. Теплые карие глаза смерили меня взглядом и на какое-то время отложили одобрение.


Я пересмотрел свою оценку ее. Я ожидал увидеть фригидную студентку, а она была совсем не такой. Вместо этого она была идеальной американской студенткой. Она была девушкой, которая разыгрывала все по той или иной книге, которая сыграет "Секс по "Руководству по браку" и "Жизнь" Нормана Винсента Пила, которая выйдет замуж за сотрудника компании и родит две целых семь десятых детей.


“Я не знаю, где Барб”, - сказала она. “Я не знаю, что с ней случилось. Бьюсь об заклад, она заслужила это, что бы это ни было ”.


“Она вам не нравится?”


Она пожала плечами. “Она мне не нравится или она мне не нравится. У нас не было ничего общего, кроме этой комнаты.” Она обвела рукой вокруг. В комнате, которая была у них общей, не было ничего такого, от чего можно было бы впасть в экстаз. Там было четыре стены, потолок и пол, с обычным количеством мебели в общежитии. Это не было похоже на то место, в котором кто-то хотел бы жить.


“И с ней нельзя было договориться”, - продолжила она. “Она была таблеткой. Она приходила в пять утра, включала свет, хлопала дверьми и устраивала ад. Она выпивала слишком много и выливала это в раковину. Она доставила мне истинное удовольствие, поверьте мне ”.


“Когда вы видели ее в последний раз?”


“Утро понедельника”.


“С тех пор - нет?”


“Нет. Кто-то сказал, что она пошла на свои одиннадцатичасовые занятия. Я не знаю наверняка. Но она не оставалась здесь в понедельник вечером.”


“Вы сообщили об этом?”


“Конечно, нет”. Она бросила на меня странный взгляд. “Послушай, мне не нравилась Барб. Я говорил тебе, она - таблетка. Я могу жить без нее. Но если она хочет где-то провести ночь, это ее дело ”.


“Она делала это раньше?”


Она пропустила это мимо ушей. “Когда я не видел ее две ночи, я позвонил декану. Я подумал, что с ней что-то могло случиться. Вот и все ”.


Я спросил ее, волнует ли ее, курю ли я. Она этого не сделала. Я зажег сигарету и выпустил облако дыма в потолок. Я попытался сосредоточиться. Это не сработало.


Я никуда не продвинулся. Мне даже не указали правильного направления. Все, что я знал, это то, что Барбары не было в кампусе, о чем мне удалось догадаться давным-давно. Декан женского факультета любила ее, но не одобряла, ее соседка по комнате не любила и не одобряла ее, и я не знал, где, во имя всего святого, она была.


Головоломка.


“Она взяла свою машину?”


“Естественно”, - сказала Гвен Дэвисон. “Любой, у кого есть такая машина, взял бы ее с собой”.


“А ее одежда?”


“Просто полный чемодан. Она оставила больше одежды, чем у меня есть. Разве ты не знал, что она на два размера больше меня?”


Я посмотрел на темноволосую девушку, перевел взгляд на ее свитер спереди. Я был готов поспорить, что определенная часть анатомии Барбары была не на два размера больше, чем у Гвен. Это было просто биологически невозможно.


“Я хотел бы просмотреть одежду Барбары”, - сказал я. “И ее стол и книги. Если ты не против.”


“Мне все равно”, - сказала она. “Просто оставьте все так, как вы это нашли. Вот и все ”.


Она восприняла это как сигнал игнорировать меня. Она взяла книгу — учебник социологии — и уткнулась в нее лицом. Я подошел к столу Барбары и начал выдвигать ящики и просматривать бумаги. Это была пустая трата времени.


Там были письма и бумаги. Все письма были из дома, все от Марианны, и все они были яркими, жизнерадостными и безвкусными. Бумаги были в основном заметками того или иного рода, обрывками стихов, над которыми работала Барбара, случайными конспектами лекций. Они были расположены в произвольном порядке.


Я осмотрел ее комод, чувствуя себя скорее подглядывающим, когда перебирал горы нижнего белья. Я проверил ее шкаф и ничего не нашел. Я узнал несколько вещей, но все они казались мне вещами, которые я уже знал.


“Гвен—”


Она повернулась, чтобы посмотреть на меня.


“Она ушла в спешке”, - сказал я. “Она бросила несколько предметов одежды в чемодан и поспешила прочь. И это озадачивает. Декан Макилхенни сказал, что Барбара в последнее время нервничает. Я бы предположил, что она планировала уехать, потратила бы время, чтобы все упаковать. Но она оставила почти всю свою одежду. Как будто она убежала, повинуясь импульсу ”.


“Она импульсивная девушка”.


“Как вы думаете, что произошло?”


Она обдумала это. “Я думаю, ее что-то беспокоило. Она время от времени впадает в депрессию и сидит в комнате, хандря. Она делала это. И она впала в небольшую истерику, если вы понимаете, что я имею в виду. Вы знаете — смеяться очень пронзительно и коротко вообще ни над чем, расхаживая по полу, как лев в клетке. Жить с ней становилось тяжело ”.


“И вы думаете, что она просто ушла под влиянием момента?”


“Я говорила тебе раньше”, - сказала она. “Я не знаю, что она сделала, и мне все равно. Но если бы мне пришлось гадать, это то, что я бы сказал. Я думаю, она схватила чемодан, запрыгнула в свою маленькую машину и уехала на некоторое время. Потом она во что-то ввязалась и забыла вернуться. Вы знаете, что произойдет дальше?”


“Что?”


“Она вернется”, - сказала она уверенно. “Она вернется на своей роскошной машине с чемоданом в руке и улыбкой на лице, и она будет ожидать, что все будут обнимать ее, целовать и приветствовать с распростертыми объятиями. Боюсь, у нее шок ”.


“Почему?”


“Потому что это немного чересчур”, - сказала мне Гвен Дэвисон. “Ты не можешь исчезнуть на полторы недели, не сказав ни слова. За это ее вышвырнут из Рэдборна ”. Она нахмурилась. “Не то, чтобы это имело значение для Барб. Что ей нужно с дипломом колледжа? На деньги своего отца она может купить себе почетную степень, если захочет. Она обречена на жизнь с колледжем или без. Так почему ее это должно волновать?”


Мы поговорили еще несколько минут, но я больше ничего не добился от девушки. Единственным другом Барбары, о котором она знала, был тот, о ком упоминала Хелен Макилхенни, Алан Марстен. Он ей тоже был безразличен.


“Один из богемных элементов”, - сказала она. “Вы знаете такого рода. Он никогда не носит ничего, кроме забрызганных краской комбинезонов и грязной толстовки. Стригется раз в шесть месяцев. Сидит с романтичным и артистичным видом. Обычно вы можете его найти. ошиваться в маленьком кафе в городе. Это называется "Виноградные листья". Бог знает почему”.


Я поблагодарил ее и ушел. На улице стало холоднее, и небо потемнело. Теперь снова шел снег, хлопья медленно опускались в свежем воздухе. Я поднял воротник пальто, закурил сигарету и направился в сторону города.


Улицы Клиффс-Энда были холодными и непривлекательными. Без колледжа город был бы типичной крошечной деревушкой Новой Англии, скоплением низких зданий, сгруппированных вокруг неизбежной деревенской площади с ее неизбежным зданием суда в колониальном стиле. Колледж изменил это, и, хотя это, возможно, значительно повысило благосостояние региона, это было все, что он сделал с положительной стороны. Магазины нацелили свои витрины на студенческую торговлю. Жители деревни сидели на своих ступеньках, бесконечно раскачиваясь и бормоча гадости о жителях колледжа. Это был холодный маленький городок, и снег лишь частично был причиной холода.


Я нашел виноградные листья через дорогу от таверны. Заведение было закрыто; написанная от руки табличка в окне сообщала, что заведение откроется примерно через час. Я перешел улицу к таверне, внезапно вспомнив, что с самого завтрака у меня не было ничего похожего на еду. Бутерброды, которые я поглощал на различных автобусных и железнодорожных станциях, были всего лишь защитой от голода. Теперь я был голоден.


Таверна была оформлена в английском стиле, и я на мгновение затосковал по Лондону. Я сел на жесткий деревянный стул за старый деревянный стол и заказал кружку эля в качестве закуски. Студент в фартуке принес мне эль в оловянной кружке с толстым стеклянным дном. Оно было насыщенным и вкусным.


Еда не совсем соответствовала элю, но это было лучше, чем я ожидал. Я заказал небольшой стейк с луком и печеную картошку, запив еще одной кружкой эля, чтобы составить им компанию. От двух кружек эля у меня немного помутилось в голове, и я прояснил ситуацию с помощью кофейника черного кофе.


К тому времени, как я вышел из таверны, в кофейне через дорогу горел свет. Я подошел, распахнул дверь и вошел внутрь. Заведение было обставлено в стиле Гринвич-Виллидж, что, возможно, является излишним описанием. Свечи капали на бутылки с кьянти, стоявшие на маленьких столиках. Горстка студентов, большинство из которых были в самом плохом состоянии, развалились за столами, погрузившись либо в разговор, либо в размышления, либо в какие-то эзотерические грезы, навеваемые книгами в бумажных переплетах, которые они читали. Официант спросил меня, что я хочу. Когда я сказал ему, что ищу Алана Марстена, он указал на парня лет двадцати, ссутулившегося над маленькой чашечкой кофе за столиком у стены. Затем он отвернулся и проигнорировал меня.


Я подошел и сел напротив Алана Марстена. Он поднял глаза, тупо уставился на меня, затем вернулся к своему кофе. Мгновение спустя он снова поднял глаза.


“Ты все еще здесь”, - медленно произнес он. “Я подумал, может быть, ты уйдешь”.


“Вы Алан Марстен?”


“Почему?”


На нем была униформа, которую описала Гвен Дэвисон — синие джинсовые брюки, забрызганные краской разных оттенков, толстовка с аналогичным рисунком, пара грязных ботинок "чукка". Его волосы были длинными и нуждались в расчесывании. Ему не помешало бы побриться.


“Я хочу поговорить с тобой”, - сказал я. “О Барбаре Тафт”.


“Иди к черту”.


Слова были ядовитыми. Он уставился на меня водянисто-голубыми глазами и ненавидел меня в них. Его кулаки были сжаты на крышке стола.


“Кто ты, чувак?”


“Рой Маркхэм”, - сказал я.


“Я думаю, это название. Кто вас послал?”


“Эдгар Тафт. Отец Барбары.”


Он фыркнул на меня. “Итак, старик начинает потеть. Что ж, он этого добился. Скажи ему, что он может отправиться в ад сам, ладно? Чего он хочет?”


Я смотрела на него и пыталась угадать, что Барбара могла в нем найти. Черты его лица были хорошими, за исключением безвольных рта и подбородка. Мне было интересно, кем он себя считал — хипстером, битником или сердитым молодым человеком. Я решил, что он был просто неопрятным ребенком.


“Барбара пропала”, - сказал я. “Он беспокоится о ней. Он хочет знать, где она ”.


“Я тоже”.


“Ты не знаешь?”


Он внимательно посмотрел на меня. “Я не знаю”, - сказал он. “Если бы я знал, я бы вам не сказал. Я бы никому не сказал ”.


“Почему нет?”


“Потому что это дело Барб, чем она занимается. Она уже большая девочка, чувак. Она может сама о себе позаботиться ”.


“Может быть, она в беде”.


“Возможно”.


“Это она?”


Его глаза насмехались надо мной. “Я говорил тебе”, - сказал он. Барб большая девочка. Она может сама о себе позаботиться. В чем твоя доля, в любом случае? Ты что-то вроде копа?”


“Я частный детектив”.


“Я буду сукиным сыном. Старик нанял частных детективов, которые ищут ее. Кто-то должен пристрелить его ”.


Он действовал мне на нервы. “Ты проявляешь ко всему этому немалый интерес, не так ли?”


“Возможно”.


“Почему? Она оплачивала твои счета за тебя?”


“Не позволяй одежде одурачить тебя”, - отрезал он. “Мой старик такой же при деньгах, как и Барб. И таким же ублюдком.”


Я не очень далеко продвинулся. Я зажег сигарету и закурил, ожидая, что он скажет что-нибудь еще. Девушка с длинными черными волосами и слишком большим количеством помады спросила меня, что я хочу заказать. Я попросил кофе, и она принесла мне чашечку демитассе. Оно было черным и горьким и обошлось мне в четвертак.


“Что за черт”, - сказал он наконец. “Я не смог бы вам ничего рассказать, даже если бы захотел. Я не знаю, куда она пошла ”.


“Она ушла, не сказав вам?”


Он кивнул. “Я не был удивлен. Что-то не давало ей покоя. Она в беде, большой беде ”.


“Какого рода неприятности?”


Он пожал плечами. “Есть все виды. Проблемы с деньгами, проблемы с мужчиной, проблемы с беременностью, проблемы со школой, проблемы с грустью. Я не думаю, что это были деньги — ее старик дает ей достаточно хлеба, даже если он больше ничего ей не показывает. Я не думаю, что она была беременна —”


“Ты спал с ней?”


“Не твое дело”, - сказал он, теперь уже сердито. “То, что я делаю, - это мое дело. То, что делает Барб, - это ее дело ”.


Это могло означать что угодно, решил я. “Ты любишь ее?”


Его глаза затуманились. “Возможно. Громкое слово, любовь. Она ушла, может быть, она вернется, может быть, нет. Я не знаю.”


Я задал ему еще несколько вопросов, и у него не было на них ответов. Он сказал, что не знает, почему она ушла или куда она могла пойти, не знает никого, кто мог бы или захотел бы дать какие-либо ответы. Я не был уверен, говорил он правду или нет. У меня было предчувствие, что он знал больше, чем был готов мне рассказать, но я мало что мог с этим поделать.


Я докурил свою сигарету. Пепельниц не было; я бросил окурок на голый деревянный пол и раздавил его ногой. Я оставила кофе там. Руководство любезно разрешило разогреть его и получить за это еще четвертак.


И я оставил виноградные листья.


Было около восьми. Я нашел аптеку, поменял пару долларов на телефонную будку. У фармацевта были сильно прикрытые глаза и грязные руки. Мне было интересно, сколько контрацептивов он продал студентам Рэдборна.


Я заперся в телефонной будке, опустил десятицентовик в щель и сумел убедить оператора, что хочу позвонить в Бедфорд-Хиллз, Нью-Йорк. Я не стал утруждать себя попытками заставить ее оплатить звонок, как предлагал Эдгар Тафт. Это было бы слишком большой проблемой.


Вместо этого я сыпал в телефон никелевые, десятицентовиковые монеты и четвертаки, пока женщина не была удовлетворена. После досадной задержки зазвонил телефон. Кто-то поднял трубку в середине первого гудка и рявкнул мне "Привет".


Я просил позвать Тафта.


“Кто это?”


“Рой Маркхэм”, - сказал я.


“Маркхэм”, - сказал голос. “Вы частный детектив, которого Тафт послал искать свою дочь?”


“Это верно”.


“Вы можете прекратить поиски”.


“Кто это?”


“Ханован”, - сказал голос. “Отдел убийств. Мы нашли девушку в Гудзоне, Маркхэм. Это похоже на самоубийство ”.


Я сказал: “Боже”.


“Да. Это было грязно. Это всегда грязно. Она провела несколько дней, плавая, и они выглядят не слишком красиво после нескольких дней в реке. Мертвые они никогда не выглядят красиво ”.


Я ничего не сказал.


“Я думаю, это все”, - сказал он. “Но тебе больше не нужно ее искать”.


“Могу я поговорить с мистером Тафтом?”


“Я не знаю, Маркхэм. Он довольно разбит. К нам пришел врач и дал его жене успокоительное, усыпил ее на некоторое время. Но Тафт...


Я услышал шум на заднем плане. Затем по проводу раздался громкий голос Тафта.


“Это Рой Маркхэм? Дай мне телефон, черт возьми. Позвольте мне поговорить с ним ”.


Кто-то, должно быть, дал ему телефон. Он сказал: “Это ужасно, Рой. Боже, это ужасно ”.


Я не знал, что сказать и должен ли я был вообще что-то говорить. Он не дал мне времени беспокоиться об этом. “Возвращайся прямо в Нью-Йорк”, - сказал он. “Поднимись сюда прямо сейчас. Эти копы думают, что она покончила с собой. Я не верю в это, Рой. Барб бы не сделала ничего подобного.”


“Ну—”


“Приезжай сюда как можно скорее”, - продолжал он. “Кто-то убил мою дочь, Рой. Я хочу этого убийцу. Я хочу, чтобы вы нашли его, и я хочу увидеть, как его отправят на стул. Я хочу посмотреть, как он умрет, Рой.”


Я ничего не сказал. Я посмотрел через стеклянную дверь телефонной будки. Фармацевт был занят подсчетом таблеток. Пара студентов у входа в магазин листала журналы на витрине.


“Рой? Ты идешь?”


Я перевел дыхание и понял, что сдерживал его долгое время.


“Я иду”, - сказал я. “Я буду там, как только смогу”.


Три


Я НАШЕЛ студента-наемника на древнем "Паккарде" и подкупил подвезти до Байингтона. Автобусы не ходили, и я не могу сказать, что винил их. Дороги покрылись снежным ковром, в то время как ветер сдувал еще больше снега через дорогу к нам. Но старая машина была крепкой, как гвоздь, созданной для плохой погоды и дорог, и мальчик знал, как водить. Он довез меня до Байингтона за гораздо меньшее время, чем потребовалось бы на автобусе, с широкой улыбкой положил взятку в карман, развернул "Паккард" и снова направил его на Клиффс-Энд. Прошло меньше двадцати минут, прежде чем приехал "Массачусетс Нортерн", чтобы отвезти меня в Бостон. Там я сел на Центральный и поехал на нем в Нью-Йорк, затем сошел с него и пересел на другой, который доставил меня обратно по долине Гудзона до Бедфорд-Хиллз. Я позвонил Тафтам домой из телефона-автомата на вокзале — было поздно, и такси поблизости не было. Полицейский, который сказал, что его зовут Ханован, ответил и сказал мне, что пришлет за мной машину. Я подождал, пока подъехал черный "Форд" без опознавательных знаков и мне помахали рукой.


Я подошел к машине, сел в нее. Мужчина за рулем был одет в помятый серый деловой костюм. У него были черные волосы, широкий нос, усталые глаза. Я спросил его, не Ханован ли послал его.


“Я Ханован”, - сказал он. “Итак, вы Маркхэм. Я говорил с Биллом Раньоном о тебе. Он сказал, что с тобой все в порядке.”


“Я работал с ним однажды”.


“Он сказал мне”. Он достал сигарету и закурил, не предлагая мне пачку. Я прикурил свою сигарету и втянул дым в легкие. Мотор машины работал, но мы все еще стояли у обочины. Я задавался вопросом, чего мы ждали.


“Я хотел поговорить с тобой”, - сказал он. “Не слушая Тафта. Вот почему я остался около его дома. Там нечего делать, но я хотел поговорить с тобой ”.


Я ничего не сказал.


“Девочка покончила с собой”, - сказал он. “Никаких вопросов по этому поводу. Мы выловили ее из Гудзона около восемьдесят первого пирса — это место на линии Hudson Day Line рядом с Сорок второй улицей. Смерть наступила в результате утопления — ни шишек на голове, ни пулевых отверстий, ничего. Она прыгнула в выпивку и утонула ”.


Я сглотнул. “Как долго она была мертва?”


“Трудно сказать, Маркхэм. Если оставить кого-то в воде более чем на два дня, вы не сможете рассказать слишком много. Доктор говорит, что она пробыла в больнице минимум три дня. Может быть, целых пять.” Он героически пожал плечами. “Это настолько близко, насколько он мог это сделать. Послушайте, позвольте мне рассказать вам, что у нас есть. Как мы предполагаем, она упала в воду с одного из пирсов между Пятьдесят девятой улицей и Сорок второй. Ее машина обнаружилась в гараже на Западной пятьдесят третьей между восьмой и девятой. Он стоял там с поздней ночи понедельника, и парень, с которым мы говорили, ничего не помнил о том, кто его припарковал. Это подходит ко времени, Маркхэм. Сейчас ночь четверга. Это означало бы четыре дня в воде, что согласуется с предположениями судмедэксперта ”.


Я кивнул.


“Мы решили, что она поставила машину в гараж и пошла прогуляться. В это время ночи доки пусты. Она вышла на пирс, сняла с себя одежду —”


“Она была голой, когда вы нашли ее?”


Он выразительно кивнул. “Самоубийства обычно происходят таким образом. В любом случае, те, кто идет купаться. Они снимают все и аккуратно складывают, а затем идут и прыгают ”.


“Вы нашли ее одежду?”


“Нет. Что неудивительно, если остановиться и подумать об этом. Вы оставляете что-то на пирсе и не собираетесь находить это три дня спустя. Она была богатым ребенком, носила дорогую одежду. Где-то у портового грузчика есть жена или подружка в красивом новом платье ”.


“Продолжай”.


Он повернул руки ладонями вверх. “Куда пойти? Вот и все, Маркхэм. Смотрите, она пошла и она прыгнула. Точка. Она была капризным ребенком и плохо училась в школе. Итак, она выбрала то, что казалось легким выходом, превратила себя в утопленницу. Это происходит постоянно. Это некрасиво, это не выглядит красиво и не пахнет сладко. Но это происходит постоянно ”.


“Она была беременна?”


Он покачал головой. “Мы проверили, конечно. Она не была. Вот почему многие из них идут купаться. Не это.”


Я затянулся сигаретой и наблюдал за ним краем глаза. Он казался совершенно непринужденным, рациональным человеком, прямолинейно объясняющим ситуацию. Я опустил боковое стекло и бросил сигарету на землю. Я обернулся и снова посмотрел на него.


“Почему?”


Он оглянулся на меня. “Почему она покончила с собой? Черт возьми, я не знаю. Она, вероятно—”


“Это не то, что я имею в виду. Зачем придавать мне такой сложный вид? Я не ваш начальник. Ты не должен мне отчитываться или оказывать услугу. Зачем мне все это рассказывать?”


Он покраснел. “Я просто пытался тебе помочь”.


“Я уверен, что так и было. Почему?”


Он изучал свою сигарету. Оно обожгло его почти до кончиков пальцев. “Смотри”, - сказал он. “Эта девушка — дочь Тафта — покончила с собой. Я знаю это. Ты это знаешь. Даже жена Тафта знает это ”.


“Но Тафт этого не делает?”


“Ты догадалась”. Он тяжело вздохнул. “Обычно, если старик самоубийцы хочет пошуметь, я просто киваю и успокаиваю его, а затем оставляю в покое. Я не сижу и не держу его за руку всю ночь напролет. Черт возьми, я коп из Нью-Йорка, а это Вестчестер. Зачем беспокоиться о нем?”


Я ничего не сказал.


“Это другое, Маркхэм. Тафт богат. Он знает много людей, пользуется большим весом. Я не могу сказать ему, что он полон дерьма, не могу отмахнуться от него. Я должен быть милым ”.


“И вы хотите, чтобы я сказал ему, что она покончила с собой?”


“Неправильно”. Он затушил сигарету. “Он хочет, чтобы вы провели расследование”, - сказал он. “Я сказал ему, что мы разберемся с этим, но у него нет никакой веры в нас, главным образом потому, что я уже сказал ему, насколько я уверен, что это полное самоубийство. Чего я хочу, так это чтобы ты сказал ему, что поработаешь над этим, ты сам не слишком увлечен идеей самоубийства. Затем вы переходите к делу ”.


“И искать мифического убийцу?”


“Мне наплевать, если ты будешь сидеть сложа руки, Маркхэм. Я хочу, чтобы ты делал вид, что работаешь как турок. Постепенно вы ничего не можете найти. Постепенно он просыпается и понимает, что я пытался сказать ему все это время. Постепенно он понимает, что это самоубийство. А пока он держится от меня подальше ”.


Я ничего не сказал. Он спросил меня, понял ли я это, и я сказал ему, что понял, все в порядке. Мне это не понравилось.


Мне не нравилась идея тратить свое время и деньги Эдгара Тафта только для того, чтобы оказать услугу нью-йоркской полиции. Мне не понравилась “постепенная” рутина — постепенное разочарование Эдгара Тафта, постепенное изменение тона.


“Ты сделаешь это, Маркхэм?” Я не ответил ему. “Посмотри на это с другой стороны. Ты окажешь старику услугу. Прямо сейчас он полностью разбит. Он не может смириться с мыслью, что какая-то его дочь покончила с собой. Для него это большое дело. Ладно, значит, вы должны позволить ему поверить, что кто-то ее убил. И он хочет действий. Итак, вы даете ему то, что он считает действием, пока его разум не привыкнет к мысли о том, что произошло на самом деле. Это намного облегчает жизнь многим людям, Маркхэм. Я один из них. Я признаю это. Но Тафту от этого тоже легче”.


“Хорошо”, - сказал я.


“Ты согласишься с этим?”


“Я сказала, что сделаю”, - сказала я ему, теперь мой голос был усталым. “Теперь, почему бы тебе не попробовать закрыть свой рот и сесть за руль?”


Он посмотрел на меня и обдумал это. Затем он включил передачу и сильно нажал на педаль газа. Никто из нас не сказал ни слова по дороге к дому Тафта.


Эдгар Тафт был раздавлен, но силен, сломлен, но на удивление тверд. Он не разглагольствовал, не бесновался, у рта не шла пена. Вместо этого он говорил болезненно спокойным голосом, очень серьезно объясняя мне, что полиция - кучка дураков, что в глубине души он знал Барбару так же, как самого себя, что она не могла покончить с собой так же, как и он.


“Кучка проклятых дураков, Рой. Они не смогли бы найти дерьмо в уборной, даже если бы вы взяли их и засунули их головы в отверстия. Я предоставляю вам полную власть и все расходы. Я говорю им сотрудничать с вами. В деньгах есть одна приятная черта, Рой. Если я прикажу им сотрудничать с тобой, они позволят тебе делать все, что ты захочешь. Рой —”


Было нечто большее. Но все это было в том же духе, все отштамповано по одной и той же схеме. Все сводилось к тому, что он хотел, чтобы я нашел убийцу его дочери. Это было все, что от него требовалось. Я дал ему понять, что это была непростая задача, согласился с тем, что полиция слишком поспешила списать дело на самоубийство, и сказал ему, что сделаю все, что смогу. Но Марианна была другой.


Она была такой же хорошо воспитанной, как всегда, такой же аккуратной, милой и с мягким голосом, какой была всегда. Она была милостивой леди, принимала реальность и приветствовала ее с соблюдением приличий, сохраняя свою позу и будучи тем, кем она должна была быть.


“Рой”, - сказала она. “Я ... я очень рад видеть тебя, Рой. Для меня все это очень тяжело. Моя дочь совершила самоубийство, Рой. Барб покончила с собой, прыгнула в воду и утопилась. Это тяжело для меня ”.


Это было тяжело, но она справлялась с этим хорошо. Я всегда думал о ней как о человеке с внутренней силой, и теперь она доказывала мою правоту. Я взял ее за руку. Мы нашли диван и сели на него бок о бок. Я зажег сигареты для нас обоих.


“Бедный Эдгар”, - сказала она. “Он не может в это поверить, вы знаете. Он будет вечно кричать на воображаемых убийц ”.


“А ты?”


Ее глаза затуманились. Может быть, я более реалистична ”, - сказала она. Я... Я боялся, что это случилось ... или случится ... с того момента, как мы узнали, что она бросила школу. Мне кажется, я перепутал времена в этом предложении, Рой.”


“Я бы не беспокоился об этом. Эдгар говорит, что Барбара была не из тех девушек, которые совершают самоубийство ”.


“Эдгар неправ”.


“Он такой?”


Она кивнула. “Он неправ”, - снова сказала она. “Он никогда не понимал ее, по-настоящему”.


“Он говорит, что знает ее, как самого себя”


Это вызвало улыбку. Безрадостным. “Возможно, он так и делает”, - почти прошептала она. “Или сделал. Потому что сейчас осталось очень мало, что нужно знать, не так ли?”


“Марианна—”


“Со мной все в порядке, Рой. На самом деле, я в порядке. Возвращаясь к тому, что я говорил — Эдгар и Барбара были очень похожи. Она была таким же человеком. Может быть, поэтому они так много ссорились. Раньше я тоже так думал ”.


Я посмотрел на нее. “Он бы не выбрал самоубийство, Марианна”.


“Ты думаешь, что нет?” Ее взгляд был удивительно твердым. “Он никогда не подводил, Рой. У него никогда не было причин убивать себя. Барб, очевидно, потерпела неудачу, или думала, что потерпела. Я полагаю, это сводится к одному и тому же, не так ли?”


Ханован отвез меня обратно в Нью-Йорк. Он включил радио, и мы послушали какое-то подростковое увлечение, играющее на гитаре и ужасно стонущее. Я полагаю, это послужило своей цели — по крайней мере, мы с Ханован были избавлены от необходимости разговаривать друг с другом, что было удачно.


На самом деле, у меня не было причин его не любить. В некотором смысле он советовал курс действий, который, вероятно, был лучшим из всех возможных для вовлеченных людей. Естественно, это сделало его жизнь намного проще, но это также помогло психологически разрешить травмы Эдгара Тафта.


Мне удавалось игнорировать и Ханована, и эрзац-музыку, пока он не высадил меня из машины на Таймс-сквер. Я был измотан, но спать не хотелось. Я был так же голоден, как и устал — маленький стейк в таверне в Клиффс Энде был слишком маленьким и слишком давно. Я нашел ночной ресторан, зашел и сел. Официантка принесла мне омлет с грибами, домашнюю картошку фри и чашку черного кофе. Я съел омлет и картошку и постарался не слушать музыкальный автомат, из которого доносилась та же псевдомузыка, которую я пытался не слушать в машине Ханована. Я выпил кофе, выкурил сигарету.


Снаружи, на 42-й улице, было холодно. Не так холодно, как в деревушке ламбл в Клиффс-Энде, но достаточно холодно, чтобы заставить меня отказаться от идеи пройтись пешком через весь город до "Коммодора". Ветер усилился, и мое дыхание дымилось в холодном воздухе. Я вышел на тротуар и остановил такси.


Он остановился. Я открыл дверь, шагнул внутрь. Я пробормотал " Коммодор" хриплому водителю и начал закрывать дверь. Затем внезапно кто-то снова открыл ее и забрался в такси вместе со мной.


“Ты должен мне помочь!”


Этот кто-то был девушкой. Ее волосы были черными и короткими, глаза большими и испуганными. Она пыталась отдышаться, и это казалось безнадежным делом.


Я спросил ее, в чем дело. Она попыталась сказать мне, открыла рот, не произнеся ни слова, затем развернулась на своем месте и указала. Я следил за направлением точки. Два мрачных персонажа, невысокие, темноволосые и уродливые, ловили собственное такси.


“После меня”, - пробормотала она, запинаясь. “Пытался убить меня. О, помогите мне, ради Бога!”


Водитель смотрел на нас и задавался вопросом, что, во имя всего святого, происходит. Я не мог сказать, что винил его. Я сам задавался примерно тем же вопросом.


“Просто веди”, - сказал я ему.


“Вы все еще хотите коммодора?”


“Нет”, - сказал я. “Просто поезжай вокруг. Посмотрим, что получится ”.


Он разъезжал по округе, пока я видел, что произошло. Он повернул в центр города на Бродвей, прошел по Бродвею до 36-й улицы, направился на восток по 36-й улице до Мэдисона, затем снова повернул на север. Я не сводил одного глаза с девушки, а другим смотрел в заднее стекло. Девушка осталась на своем месте, а такси с двумя мрачными в нем осталось у нас на хвосте. Кем бы они ни были, они следили за нами.


“Они все еще держат нас”, - сказал водитель.


“Я знаю”.


“Что дальше?”


Я наклонился вперед на сиденье. “Держу пари на десять долларов, что ты их не потеряешь”, - сказал я.


Он счастливо улыбнулся. “Ты проиграл, приятель”.


“Я бы хотел проиграть”.


Ухмылка стала шире, затем исчезла совсем. Сейчас у него не было времени на ухмылки. Вместо этого он полностью посвятил себя задаче потерять наш хвост. Он был профессионалом, и он дал мне то, что стоило моих денег.


Он направил машину на север по Мэдисон-авеню, немного сбавил скорость, затем промчался по 42-й улице на желтый свет. Светофор был красным для парней позади нас. Это их не беспокоило. Они включили сигнал, едва разминулись с легким пикапом и остались с нами.


Водитель такси тихо выругался. Он проехал поворот на двух колесах или меньше, вдавил педаль в пол на протяжении квартала, самостоятельно проехал на красный свет и выехал не в ту сторону на улице с односторонним движением. Затем он свернул за другой угол, промчался по переулку между двумя складами, нормально проехал три квартала и испустил долгий вздох.


“Десять баксов”, - сказал он. “Заплати человеку”.


Наш хвост исчез, если не был забыт. Я положил хрустящую десятидолларовую купюру в его протянутую ладонь и смотрел, как она исчезает. Я повернулся к девушке, глаза которой были такими же широко раскрытыми, как всегда, если не такими испуганными. Я впервые заметил, что она была довольно красива, что меня вполне устраивало. Если кто-то собирается практиковать спасение девушек, попавших в беду, он мог бы также выбрать прекрасных девушек.


“О”, - сказала она. “О, спасибо”.


Я спросил ее, куда она хотела бы пойти дальше. Она была взволнована. “Я действительно не знаю”, - сказала она. “Я... Я был так напуган. Они собирались убить меня ”.


“Почему?”


Она отвела взгляд. “Это долгая история”, - сказала она.


“Тогда предложи место, где ты сможешь рассказать мне все об этом”.


“Я не знаю, где. У них есть мой адрес, поэтому мы не можем пойти в мою квартиру. Я—”


Такси все еще двигалось в пробке, а на счетчике уже была впечатляющая сумма. Я быстро подумал. Я довольно хорошо знал девушку по имени Кэрол Миранда. У нее была квартира на западной окраине Гринвич-Виллидж, и она была во Флориде месяц или около того. Что означало, что ее квартира была пуста.


У меня был ключ к этому. Неважно, почему.


“Улица Горацио”, - сказал я водителю. “Номер сорок девять, недалеко от угла Гудзона”.


Он кивнул и направил машину в указанном направлении. У меня было несколько десятков вопросов, которые нужно было задать девушке, но все они будут отложены до тех пор, пока мы не доберемся до квартиры Кэрол. Тем временем мы оба откинулись назад и наслаждались поездкой. Она откинулась на спинку сиденья в состоянии полного изнеможения, что было ее способом наслаждаться поездкой. Я посмотрел на нее, что было в моей манере.


Красивая девушка. Ее волосы были короткими и иссиня-черными и обрамляли бледное овальное лицо. Ее кожа была белой, как камея. Ее маленькие руки покоились на коленях. У нее были тонкие пальцы. Ее ногти не были отполированы.


Было трудно что-либо сказать о ее фигуре. Ее тело было завернуто в пальто из плотной черной ткани, которое оставляло все на волю воображения. Мое воображение работало сверхурочно.


“Мы на месте”, - сказал мне водитель.


“Мы здесь”, - сказал я ей. Она открыла дверь со своей стороны, и я последовал за ней из такси. Цифры на счетчике были достаточно высоки, чтобы я дал ему пятидолларовую купюру и сказал, чтобы сдачу оставил себе.


Мы стояли на тротуаре перед реконструированным особняком из бурого камня, в котором чувствовалась неопределенная жизнерадостность. На окнах были подоконники, в которых в лучшую погоду стояли цветущие растения. Деревянная отделка здания была свежевыкрашена в ярко-красные и синие тона. Голубую входную дверь украшал венок из остролиста.


“Где мы?”


“Квартира друга”, - сказал я ей. “Друга нет в городе. Здесь вы будете в полной безопасности ”.


Это удовлетворило ее. По пути к двери она держала меня за руку и немного расслабилась рядом со мной. Я открыл входную дверь, отпер внутреннюю дверь в вестибюле одним из ключей, которые дала мне Кэрол. Мы прошли по коридору, освещенному синими лампочками с абажурами, и поднялись на два лестничных пролета. Лестница протестующе заскрипела.


“Это захватывающе”, - сказала она.


“Это так?”


“Как незаконная связь”, - сказала она. “Где это место? Верхний этаж?”


Я сказал ей, что это было.


“Боже”, - сказала она. “Тогда это не так захватывающе. Никто не смог бы продолжать незаконную связь после такого восхождения. Кроме того, у меня на высоте идет кровь из носа ”.


Мы справились с оставшимися двумя лестницами. Я нашел дверь в квартиру Кэрол, надеялся, что ее действительно нет в городе, вставил ключ в замок и открыл дверь. Я нащупал выключатель, нашел его и осветил комнату.


“Теперь ты можешь рассказать мне все об этом”, - сказал я.


“Я—”


“Но сначала я приготовлю напитки. Подождите минутку.”


Она подождала мгновение, пока я вспоминал, где Кэрол хранила свой запас спиртного. Я нашел бутылку хорошего скотча и пару стаканов. Я разлил скотч по стаканам, один оставил себе, а другой дал ей. Мы церемонно чокнулись и выпили.


“Меня зовут Рой Маркхэм”, - сказал я ей.


Она сказала: “О”.


“Теперь твоя очередь. Но ты должен сказать мне гораздо больше, чем свое имя. Вы должны сказать мне, кто вы, и кто были те люди, и почему они преследовали вас ”.


“Они хотели убить меня”.


“Начни с самого начала”, - сказал я. “И давайте возьмем все это”.


Она попросила сигарету, и я дал ей одну, зажег для нее. Я взял одну для себя, затем отхлебнул еще скотча. Мы несколько мгновений сидели вместе в тишине на большом синем диване Кэрол в викторианском стиле. Затем она начала.


“Меня зовут Линда”, - сказала она. “Линда Джефферс. Я живу здесь, в Нью-Йорке. На Ист-Энд-авеню, недалеко от Девяносто четвертой улицы. Вы знаете, где это?”


Я кивнул.


“Я секретарь. Ну, на самом деле, просто машинисткой. Я работаю в Midtown Life в машинописном бюро. Это просто работа, но мне это нравится, вроде как ”.


Я ждал, когда она перейдет к сути. По пути туда она рассказала мне, что ей двадцать четыре, что она приехала в Нью-Йорк после окончания колледжа в южном Иллинойсе, где жила ее семья, что она не замужем, не помолвлена и ни с кем не встречается, что она живет одна. Все это было интересно, но это вряд ли объясняло, почему пара головорезов хотела ее убить.


“Ты видишь?” - внезапно сказала она. “Я просто обычный человек, на самом деле. Как и все остальные ”.


Я мог бы сказать ей, что это неправда. Она сняла пальто, и на ней были мужская рубашка с узорами и черная шерстяная юбка, и тело, которое их заполняло, было совсем не таким, как у всех остальных. Это было превосходное тело.


У нее была тонкая талия, пышный бюст, на который приятно было смотреть. У нее были очень длинные ноги для невысокой девушки, и когда она скрестила их, я увидел, что они были так же хороши, как и длинные, с аккуратными лодыжками и слегка округлыми икрами. Это было прекрасное тело, и оно прекрасно сочеталось с ее прекрасным лицом.


“Как и все остальные”, - странно повторила она. “За исключением того, что они хотят убить меня”.


“Кто они?”


“Человек по имени Дауч. Я не знаю его имени.”


“Он был одним из тех, кто следил за нами?”


Она кивнула. “Тот, что пониже”.


“И почему он преследует вас?”


“Это очень просто”, - сказала она. “Я видел, как он убил человека”.


Четыре


“ЭТО была самая ужасная вещь, которая когда-либо случалась ”, - сказала она мне, ее глаза расширились, а голос дрожал. “Я был дома в то время. Это было три дня назад. Вечер понедельника. Я живу в здании, похожем на это. За исключением того, что я живу в комнате, а не в квартире. Просто меблированная комната. Это хороший район, и арендная плата достаточно дешевая, чтобы я мог себе позволить, и ...


“Ты видела убийство”, - напомнил я ей.


“Да. Это было ночью, около девяти. Я был в коридоре по пути обратно в свою комнату. В моей комнате нет ванной, у меня просто есть эта меблированная комната, и ...


Она действительно покраснела. Я не знал, что американские девушки все еще знают, как этого добиться. Я сказал ей продолжать.


Она сделала это в спешке. “Человек по имени мистер Келлер занимал комнату в конце коридора. Его дверь была открыта. Там было двое мужчин с мистером Келлером. Они спорили, кричали друг на друга. Я слышал, как мистер Келлер назвал одного из них Даучем.Вот откуда я знаю его имя ”.


“О чем они спорили?”


“Я не уверен. Деньги, я думаю. Мистер Келлер продолжал говорить, что у него этого не было, и двое мужчин продолжали с ним спорить. Затем другой мужчина — не Дауч - ударил мистера Келлера в живот. Мистер Келлер издал стон и начал падать вперед. Затем он выпрямился и пошел прямо на Дауча ”.


“А потом?”


Она на секунду закрыла глаза. Она открыла их и посмотрела на меня, ее лицо было маской страха. “Это произошло очень быстро. Я услышал щелчок.Затем мистер Келлер отступил с ужасным выражением на лице. Он прижал руки к груди, и через его рубашку спереди проступила кровь. Он начал что-то говорить. Но прежде чем он смог сказать хоть слово, он упал на пол ”.


“Что ты сделал?”


“Боюсь, я, должно быть, закричала или что-то в этом роде. Потому что внезапно Дауч и другой мужчина повернулись и посмотрели на меня. У Дауча в одной руке был окровавленный нож. Я не знаю, что произошло бы дальше. Но я побежал в свою комнату и запер дверь. Я даже пододвинул к нему кровать. Я боялся, что они собирались убить меня так же, как убили мистера Келлера ”.


“Но они оставили тебя в покое?”


Она кивнула. “Один из них хотел выломать мою дверь и позаботиться обо мне. Вот как он это сказал. Но другой сказал ему, что они не могут терять время. Я просто оставался там, где был, и молился. Я сидел на краю кровати, чтобы затруднить им открытие двери. Затем я услышал, как они спускаются по лестнице. Это звучало так, как будто они тащили что-то тяжелое ”.


“Тело Келлера?”


Она вздрогнула. “Должно быть, так и было. Я... Я оставался там, где был, около получаса. Я был напуган до смерти, слишком напуган, чтобы пошевелиться. Затем я отодвинула кровать в сторону, открыла свою дверь и вернулась посмотреть, там ли еще мистер Келлер. Я думал, что мог бы помочь ему, если бы он был все еще жив. Но я знал, что он мертв, я был уверен в этом. В любом случае, я подумал, что могу позвонить в полицию ”.


“Тело исчезло”.


“Это верно”, - сказала она. “Там ... на ковре даже не было крови, ничего, что указывало бы на то, что что-то произошло. Я даже начал думать, что это было мое воображение или что-то в этом роде. Я знал, что не смогу позвонить в полицию. Они бы сказали мне, что я сумасшедший. Я продолжал читать газеты, чтобы узнать, нашли ли где-нибудь мистера Келлера. Но они этого не сделали ”.


“Значит, вы так и не связались с полицией”, - сказал я. Я обдумал это. “Ну, я могу сделать для тебя одну вещь. Я могу узнать, объявился ли Келлер ”.


“Как?”


“Позвонив в полицию и спросив их. Это достаточно просто, вы не находите? Не могли бы вы дать мне полное описание этого человека?”


Она смотрела на меня мгновение или два, затем описала мне Келлера. Я подошел к телефону и набрал номер полицейского управления. Я попросил Ханована в отделе по расследованию убийств. Он хрипло ответил на звонок.


“Рой Маркхэм”, - сказал я ему. “Я ищу неопознанный труп, мужчина, около тридцати пяти, темно-каштановые волосы, желтоватый цвет лица, лысеющий спереди, рост около пяти футов восьми дюймов, среднего телосложения. Вы обнаружили что-нибудь подобное с вечера понедельника?”


“Почему?”


“Я просто поинтересовался”.


“Пошел ты к черту”, - огрызнулся Ханован. “Послушай—”


“Ты послушай”, - сказала я сладко. “Я должен рассчитывать на полное сотрудничество со стороны всех офицеров полиции. Разве ты не помнишь? А теперь окажите мне хоть малую толику такого сотрудничества, черт бы вас побрал ”.


Он долго молчал. Затем он сказал, что проверит. Я держал линию, пока он исчезал на несколько минут.


“Ничего”, - сказал он наконец. “Ничего даже близкого к списку неопознанных. В списке идентифицированных нет ничего даже близкого. Ты собираешься сказать мне, к чему все это должно было привести, или я должен догадаться?”


“Вы можете догадаться”, - сказал я ему. “И большое спасибо за ваше сотрудничество”.


Я повесил трубку и повернулся к Линде. “Ваш мистер Келлер еще официально не появился”, - сказал я. “Так что, очевидно, вам нет смысла обращаться в полицию”.


“Как получилось, что они сказали вам это?”


“Мы вернемся к этому позже”, - быстро сказал я. “Давайте вернемся к этому парню Даучу. Он охотился за тобой сегодня вечером. Это первое, что вы услышали о нем после убийства?”


“Нет. Он... он позвонил мне на следующий день. По крайней мере, я думаю, что это был он. Я поднял трубку, и голос сказал мне забыть все, что я видел прошлой ночью, или мне будет больно. Дауч повесил трубку, прежде чем я смог сказать хоть слово.” Она сделала паузу. “С тех пор у меня было еще несколько подобных звонков. Всегда один и тот же голос. Иногда он был очень... откровенен. О том, что случилось бы, если бы я не забыл Келлера. Он говорил грязные вещи, которые он сделал бы со мной ”.


“И потом вы видели его сегодня вечером?”


Она колебалась. “Сегодня вечером я ел поздний ужин в центре города. У меня было ощущение, что кто-то следит за мной, но я никого не видел. Но я не хотел идти домой. Я пошел в кино один на Бродвей. И даже в театре я чувствовал, что кто-то наблюдает за мной. Это ужасное чувство. Картинка была паршивая, но я остался на весь двойной фильм. Я боялся идти домой. И затем, наконец, мне пришлось уйти ”.


“И вы видели Дауча?”


“Это верно. Вот так я... приземлился у тебя на коленях, я полагаю. Это то, что произошло, не так ли?”


“Случались вещи и похуже”.


Она улыбнулась. “Ты милый”, - сказала она. “В любом случае, я был на Сорок второй улице и видел его, его и другого мужчину. Они были позади меня, и я смотрел на них, а они смотрели на меня. Я не думаю, что они собирались что-то предпринимать. Я думаю, они просто следили за мной, ожидая шанса застать меня одного. Я побежал к ближайшему такси. Так случилось, что это было то, во что ты ввязывался, но я не позволила этому остановить меня.” Она усмехнулась. “Я просто распахнул дверь и запрыгнул внутрь. Я не думаю, что это было слишком по-женски, но тогда я не беспокоилась об этом ”.


Я обдумал это. Должно было быть что-то, что я мог сделать для девушки, но будь я проклят, если смогу указать пальцем на это. Мужчина пытался убить ее, и все, что она знала, это его фамилию. Я мог бы попытаться выяснить, кто он такой, мог бы попытаться отговорить его от дальнейших приставаний к ней. Я мог бы узнать больше о Келлере и попытаться решить проблему полностью — отправив Даучча на скамью подсудимых.


Но все это должно было подождать до утра.


“Теперь твоя очередь”, - сказала она. “Рой, все, что ты сделал, это позвонил в полицию, и они рассказали тебе все, что ты хотел знать. Вы полицейский?”


“Не совсем”. Она вопросительно посмотрела на меня. “Я частный детектив”, - объяснил я.


“Звучит захватывающе”.


“Иногда”, - сказал я.


“Над чем ты работаешь? Вы можете мне помочь? Или ты занят? Или вы просто занимаетесь разведением и тому подобными вещами?”


Итак, я рассказал ей об этом, потому что делать было особо нечего и потому что мне захотелось поговорить. Я повторил свой первоначальный разговор с Эдгаром Тафтом прошлой ночью, рассказал ей о моей погоне за дикими гусями в Нью-Гэмпшире, рассказал ей о телефонном разговоре с Тафтом, возвращении в Нью-Йорк, игре, в которую мы играли с человеком в Бедфорд-Хиллз.


“Тогда ты ничего не делаешь”, - медленно произнесла она. “Ты просто притворяешься, что ищешь убийцу”.


“Не совсем”.


Она посмотрела на меня.


“Я не совсем уверен в этом самоубийстве”, - сказал я.


“Но если полиция—”


“Полиция иногда ошибается. Вы должны учитывать их положение. Существует огромное искушение списать убийство на самоубийство, когда это возможно. Это значительно облегчает их работу ”.


“Это ужасно!”


Я пожал плечами. “Я уверен, они верят, что это самоубийство”, - сказал я. “Это, безусловно, следует установленной схеме. Но я не думаю, что они провели расследование так тщательно, как могли бы ”.


“Значит, вы собираетесь тратить свое время на поиски убийцы, которого не существует?”


“Вы могли бы назвать это и так”. Я улыбнулся. “По правде говоря, я подозреваю, что вердикт о самоубийстве является правильным. Я подозреваю, что моя нерешительность принять это больше проистекает из личного отвращения к тому, что мне платят за работу, не выполняя ее. Эдгар Тафт нанял меня. Он заплатил мне солидный аванс и будет платить еще. Я не могу отказаться от дела, как бы мне этого ни хотелось. Так что я мог бы просто дать ценность взамен, если это возможно ”.


Она молчала. Я посмотрел на нее и увидел, какая она красивая. Я задавался вопросом, где были Дауч и его друг, и что они делали. Я задавался вопросом, почему Келлер был убит.


“Кроме того, ” сказал я, - есть несколько моментов здесь и там, которые меня беспокоят. Люди в Клиффз-Энд, казалось, неохотно говорили со мной о Барбаре Тафт. Где-то был секрет, о котором никто ничего не говорил. Один Бог знает, что это может быть. Возможно, это просто мое воображение. Но я хочу взглянуть поближе ”.


“Ты не собираешься возвращаться туда?”


“Пока нет. По крайней мере, пока мы не разберемся с этим делом Дауч-Келлера. Но я, вероятно, вернусь туда вовремя. Хотя я бы очень хотел отложить свою поездку до весны. В Нью-Гэмпшире холодно ”.


Мы сидели там и допивали наши напитки. Мне потребовалось много времени, чтобы вспомнить, который был час. Было очень поздно.


Я встал.


“Куда ты идешь, Рой?”


“Возвращаюсь в свой отель. Уже поздно. Нам обоим нужно выспаться ”.


“Не уходи, Рой”.


“Нет?”


“Нет”.


“Почему нет?”


“Потому что я этого не хочу”.


Может быть, для меня было слишком поздно. Я был тупоголовым, больше, чем обычно. Я стоял и смотрел на нее, пока она встала и придвинулась ближе ко мне.


“Я не хочу оставаться здесь одна”, - сказала она.


“Испугался?”


Она кивнула.


“Полагаю, я мог бы поспать на диване”, - идиотски предложил я. “Тогда я был бы прямо здесь. На случай, если я тебе для чего-нибудь понадоблюсь.”


Она засмеялась, сладким девичьим смехом. Она подошла ко мне вплотную и сразу оказалась в моих объятиях, ее лицо прижалось к моей груди. Мои руки сразу же обхватили ее, и я прижал ее к себе. Возможно, я был идиотом, но всему есть пределы.


Я приподнял ее лицо и нашел ее рот своим. Я поцеловал ее. Ее губы были сладкими. Ее собственные руки обвились вокруг моей шеи, и ее мягкое молодое тело было плотно прижато ко мне.


“Ты глупый мужчина”, - шептала она. “Ты не собираешься спать на диване. Ты собираешься спать в кровати, старая глупышка, и я тоже. И таким образом ты будешь рядом, когда ты мне понадобишься. И ты мне будешь нужен”.


И затем она поцеловала меня снова.


Мы тихо двигались по квартире, выключая свет и выбрасывая предметы одежды. Мы нашли спальню Кэрол в темноте, и мы нашли ее кровать в темноте, и, наконец, мы нашли друг друга в темноте.


Там были скрипки, и приглушенные трубы, и грохочущие тарелки, и вся прочая оркестровая атрибутика, о которой читаешь в дешевых романах. Там были ее груди, твердые, полные и сладкие, предлагающие мне свою юную свежесть. Там было ее мягкое и замечательное тело, и был ее тихий животный голос у моего уха, издающий тихие животные звуки.


Затем, после, был сон.


Когда я проснулся, я был единственным в постели. Это было горьким разочарованием. Я выкрикнул ее имя раз или два, неуклюже выбираясь из кровати и натягивая одежду. Потом я нашел ее записку. Это было приколото к ее подушке, и я должен был заметить это в первую очередь.


"Рой, дорогой", - гласило оно. Работающая девушка должна работать. Я ухожу в машинописный отдел Мидтаун Лайф. Надеюсь, я не утону в этом. Я заканчиваю работу в пять и сразу вернусь сюда. Пожалуйста, будь здесь, когда я приеду. У тебя единственный ключ, и я бы чувствовал себя глупо, как грех, охлаждая пятки в коридоре.


Кстати, у твоего “друга”, который живет здесь, странный вкус в одежде. Я позаимствовала одно из ее платьев. Кстати, я думаю, что я ревную . . .


Было что-то еще, но это было слишком личное, чтобы повторять. Это также было слишком личным, чтобы оставлять его где попало. Я прочитал это, глупо улыбнулся и разорвал в клочья. Я выбросил осколки в унитаз и смыл их.


Мои часы показали мне, что было половина одиннадцатого. Я нашел небольшой ресторан на Гудзон-стрит, который был открыт. Большинство ресторанов в Виллидж начинают подавать завтрак в полдень, что, если хорошенько подумать, приобретает немалый смысл. Половина одиннадцатого - слишком ранний час для того, чтобы цивилизованный человек проснулся. Я зашел в ресторан и съел апельсиновый сок, тост и кофе. Это было немного, но это успокоило внутреннего человека.


Тогда пришло время начать раздражать полицию.


Я пошел в отдел по расследованию убийств. Моего приятеля Ханована не было рядом, но он оставил сообщение о том, что я отвратительная помеха, которую приходится терпеть. Они терпели меня. Кто-то принес мне копию отчета медицинского эксперта о Барбаре Тафт.


Я внимательно прочитал это, что было лишь пустой тратой времени. В нем говорилось по существу то, что сказал мне Ханован ночью назад — смерть наступила примерно три-пять дней назад, смерть наступила в результате утопления, и никаких дополнительных травм описано не было. На теле трупа были видны ушибы здесь и там, но они были интерпретированы как нанесенные, когда тело находилось в воде. Ни один из них не был нанесен по голове, что, казалось, убивало мысль о том, что она была без сознания перед тем, как ее сбросили в реку.


Я положил отчет обратно и попросил посмотреть криминальные досье всех, кого звали Дауч. Это их немного встревожило. Они спросили, почему, и я сказал им, что это не их дело, что, возможно, немного преувеличивало. Но приказ потакать этому британскому идиоту, очевидно, был действительно твердым. Полицейский в форме принес мне поднос, полный карточек. Всего их было четырнадцать. Кто бы мог заподозрить, что у стольких людей по имени Дауч было криминальное прошлое в Нью-Йорке?


Я просмотрел карточки. Четверо мужчин явно выбыли из игры. Всем им было за пятьдесят, седовласые и немощные. Еще пятеро в настоящее время отбывали наказание в той или иной тюрьме. Из пятерых оставшихся, одному было девятнадцать лет, двое были высокими блондинами, один был негром. Последний “подозреваемый”, если вы хотите называть его так, просто, казалось, не подходил под шаблон. Он был бывшим банковским кассиром, которого однажды осудили за мелкую растрату, и который теперь работал продавцом обуви в Вашингтон-Хайтс. Я не мог представить его тяжелым типом, который доставлял Линде столько хлопот.


Я вздохнул. Я зажег сигарету и вернул поднос с карточками многострадальному полицейскому. Казалось, не было другого способа побеспокоить его, поэтому я покинул участок.


На углу улицы была телефонная будка-автомат. Я вошел в это и позвонил в свою службу автоответчика. Было полдюжины звонков с тех пор, как я говорил с ними в последний раз. Я записал имена и номера на клочке бумаги, поблагодарил девушку с медовым голоском на другом конце провода и поймал такси обратно в "Коммодор".


Трудно сказать, что мне было нужно больше, душ или бритье. У меня было и то, и другое, и я снова чувствовал себя человеком. Я надел чистую одежду, подошел к телефону и начал набирать имена и цифры на клочке бумаги.


Декан Хелен Макилхенни была первой. У нее был окольный отчет о том, что произошло, и она хотела проверить это со мной. Я подтвердил то, что она слышала.


“Ужасная вещь”, - сказала она. “Конечно, я этого боялся. Это ужасно, когда студент заканчивает свою жизнь ”.


“Вы боялись, что это произойдет?”


“Конечно”, - сказала она. “Не так ли, мистер Маркхэм? Конечно, никто из нас не предполагал такой возможности. Никто никогда этого не делает. Но всегда боишься самоубийства, когда пропадает капризный подросток. Это один из менее приятных фактов жизни. Или смертью.”


Я согласился, что это было неприятно.


“И это случается раз или два в год”, - продолжила она. “Даже в таком маленьком колледже, как Рэдборн. Вы можете рассчитывать на это — одно, два самоубийства каждый год. Ужасно, что это должно было случиться с кем-то вроде Барбары. Я много думал об этой девушке. Трудно справиться, но стоит того, чтобы справиться ”.


Мы поговорили еще немного, затем закончили. Я сказал ей, что, возможно, скоро приеду в Клиффс-Энд, чтобы завершить дело. Она заверила меня, что мне там всегда будут рады и что она сделает все, что в ее силах, чтобы помочь мне.


Я сделал еще три звонка, ни один из них не имел никакого отношения к Барбаре Тафт. Одно было адресовано портному, у которого был готов костюм для предварительной примерки. Я сказал ему, что был чертовски занят, и назначил встречу на неделю позже. В моем банке был мой чек, который я выписал стоя. Подпись отличалась от обычной, и они хотели уточнить у меня, прежде чем чтить ее. Я сказал им продолжать. Другой номер, как оказалось, принадлежал человеку, который хотел продать мне страховку на жизнь. Когда я узнал, чего он хотел, я сказал ему, что с его стороны было подло оставить номер без объяснения причин. Тогда я сказал ему убираться к дьяволу и повесил трубку.


Осталось сделать два звонка. Одно из них было для бульварной газеты. Репортер с комком в горле спросил меня, могу ли я сделать какое-либо заявление относительно моей роли в “деле Тафта”. Я сказал ему, что меня нанял Эдгар Тафт. Он спросил меня, что еще я хотел сказать. Я сказал, что это все, и повесил трубку.


Затем я позвонил самому Эдгару Тафту.


“Просто хотел посоветоваться с вами”, - сказал он. “Есть что-нибудь


пока?”


“Пока нет”.


“Я тут подумал”, - сказал он. “Послушайте, они думают, что она покончила с собой. Они думают, что она проделала весь путь из Нью-Гэмпшира в Нью-Йорк только для того, чтобы броситься в Гудзон. Для тебя это имеет какой-нибудь чертов смысл?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Черт”, - сказал он. “Подумай об этом, Рой. Теперь давайте забудем о том, какой девушкой была Барб. Я говорю, что она не покончила бы с собой и через миллион лет, но давайте забудем об этом на минуту. Предположим, она хотела это сделать, у нее была депрессия, может быть, она была немного не в себе. Хорошо?”


“Хорошо. Но—”


“Дай мне закончить”, - сказал он. “Итак, разве она не могла бы просто пойти дальше и покончить с собой там, в Рэдборне? Или, может быть, погонять на ее машине и разбить ее по дороге? Черт возьми, зачем ей ехать до самого Нью-Йорка, ехать прямо в город, даже не заезжая домой, затем аккуратно припарковать машину и прыгнуть в реку? Что-то не сходится.”


“Если только она не хотела сначала увидеть кого-нибудь здесь”.


“Ты имеешь в виду какого-то парня?”


“Мужчина или женщина. Кто угодно.”


Он ничего не сказал на мгновение. “Возможно”, - сказал он. “Я предполагаю, что все могло быть именно так. Но я не могу этого понять, Рой. Я знаю, что кто-то убил ее ”.


Он сделал паузу. “Ты действительно будешь работать над этим, не так ли? Этот коп говорил так чертовски уверенно в себе, что я думаю, он оценивал меня для моей собственной камеры с обитыми войлоком стенами. Не просто подыгрывай мне, Рой. Не надо просто потакать мне. Если ты не хочешь работать на меня, скажи мне. Я могу найти кого-нибудь другого ”.


“Я хочу работать на тебя, Эдгар”. Я не лгал. Там было слишком много незавершенных дел, чтобы я мог так легко принять версию о самоубийстве. “Я думаю, в том, что вы только что сказали, есть многое. Я не знаю, чего я могу достичь, но я хочу работать над этим ”.


“Это все, что я хотел, чтобы ты сказал”. Он невесело рассмеялся. “Я вредный”, - продолжал он. “Я, вероятно, буду звонить тебе раз в день. Не обращай на меня внимания, Рой. Я привык кричать на людей, пока не получу результатов. Просто делай то, что должен, и игнорируй меня ”.


Я хотел сказать ему, что было бы так же легко игнорировать торнадо. Вместо этого я повторил, что сделаю все, что смогу. Затем я положил трубку и покинул отель.


В тот день был болезненный процесс звонков людям и проверки версий, которые даже не начали появляться. Все, чего мне удалось добиться, - это некоторых отрицательных результатов. Друг в газетном морге Times принес мне то, что появилось в статье о Барбаре Тафт. Не было почти ничего, и ничто из этого не помогло.


Я просмотрел другие источники и обнаружил другие пробелы. Короче говоря, мне удалось убить несколько часов, пока внезапно не пробило пять. Пришло время возвращаться на улицу Горацио. Я должен был быть там, когда приехала Линда. В конце концов, я не хотел, чтобы она остывала в коридоре, как она выразилась.


Я поймал такси и позволил своему водителю беспокоиться о пробках в час пик. Он потел и проклинал свой путь на улицу Горацио. Я вышел из его такси, заплатил ему, оставил чаевые и вошел в здание.


Я вошел в вестибюль, вставил свой ключ в дверь. Я открыл его и зашел внутрь.


Какое-то шестое чувство предупредило меня. Это предупредило меня как раз вовремя, и я быстро отступил.


Пуля просвистела мимо моего уха.


Я поймал руку, которая держала это, быстро повернулся и двинулся вперед. Мой мужчина резко обернулся. Я отпустил его и вонзил кулак ему в живот. Он согнулся, и я ударил его по лицу.


Но было еще одно. У него тоже был пистолет, и он ударил меня им по голове. Мир закружился, и я мельком увидел пару небесных тел. Я узнал Марс и Сатурн. И куча разных звезд.


Я опустился на одно колено. Первый — тот, кого я ударил ремнем, тот, кто промахнулся в меня своей дубинкой — стоял у стены, согнувшись пополам от боли и выглядя несчастным. Другой был готов снова ударить меня по голове.


Я откатился в сторону. Он промахнулся по мне — очевидно, ни один из них мало что мог сделать против движущейся цели. Я поднялась и бросилась на него, и мы оба упали на пол, причем я оказалась сверху. Я взял одну руку и ударил его ею по лицу. В комнате все еще было каменисто, и у меня ужасно болела голова, поэтому я поднял руку и ударил его снова.


Это была ошибка.


Потому что, пока я был занят тем, что лежал там и бил одного клоуна по лицу, у другого клоуна было время частично восстановиться. Я вспомнил о нем слишком поздно. Я начал убираться с дороги, но на этот раз, клянусь Богом, он знал, как попасть в движущуюся цель.


Сок ударил меня по затылку, и я шлепнулся на пол, как рыба шлепается на дно лодки. На этот раз вся чертова галактика предстала перед моими глазами. Я даже видел Уран.


Затем все звезды и планеты мигнули и исчезли. Мир почернел и затих.


И на этом все было кончено.


Пять


СНАЧАЛА я услышал голоса.


Голоса были высокими, мягкими и нежными, и на один-два несчастных момента я подумала, что умерла и попала на небеса. Затем реальность вернулась; никакие ангелы не обладали таким сильным акцентом, такими оглушительными обертонами коренного Нью-Йорка. Ангелы, конечно, говорят по-английски королевы - или для чего нужен рай?


“Он, должно быть, мертв, Берни”, - говорил один из ангелов. “Посмотри на парня. Он не двигается.”


“Он не мертв”, - сказал Берни.


“Да?”


“Да”.


“Кто говорит?”


Превосходящее фырканье от Берни. “Ты тупой болван, Арни. Ты даже не взглянул на него, придурок. Он дышит ”.


“Да?”


“Да”.


Тишина на мгновение. Тот, кого звали Берни, похоже, был прав. Я был жив. Я мог сказать, потому что чувствовал свою голову. Я действительно не хотел, но ничего не мог поделать. Ощущение было такое, как будто кто-то опустил на него пневматический молоток. Я начал вспоминать пару клоунов, которые ждали меня, болвана, который вывел меня из игры.


“Ты полон этого, Берни. Он мертв ”.


“Хочешь поспорить?”


“Сколько?”


Как бы трудно это ни было, я немного перевернулся и открыл один или два глаза. Свет был лучом желтой боли, который прожег мой мозг насквозь. “Привет”, - сказал я вежливо. “Привет, Бернард. Привет, Арнольд. Тебе лучше поберечь свои деньги, Арнольд. Я еще не мертв. Почти, но не совсем.”


“Боже!”


“Совершенно верно”, - сказал я. “Именно так”. Я совершил ошибку, попытавшись встать. Похоже, это не сработало. Мои ноги старались изо всех сил, но оказались не в состоянии справиться со своей задачей. Комната покачнулась, и я снова села. Я все еще был в коридоре дома Кэрол на улице Горацио, и начинало казаться, что я буду там до скончания времен.


“Бернард”, - сказал я. Он шагнул вперед. Я полез в карман куртки и обнаружил, что они оставили мне бумажник, я достал его и нашел в нем долларовую купюру. Я аккуратно сложил доллар и передал его Бернарду.


“Для чего это, мистер?”


“За то, что был хорошим мальчиком”, - сказал я. “За то, что сбегал в ближайшую аптеку и принес дяде Рою тройную бром-сельтерскую”.


“Кто такой дядя Рой?”


“Я”, - сказал я. “А теперь принеси тот бром, ладно?”


Он неуверенно кивнул мне. Он ударил Арни по руке, и они сорвались с места, направляясь из здания вниз по улице. Мне было интересно, увижу ли я их когда-нибудь снова. Наверное, нет, решил я. Когда вы настолько глупы, что даете двенадцатилетнему ребенку доллар, вы не должны ожидать, что увидите его снова.


Я снова попытался встать. На этот раз это сработало, хотя я чувствовал себя несчастным. Я, спотыкаясь, прошел через вестибюль и сел снаружи на крыльце перед зданием, обхватив голову руками. Проходящая пара странно уставилась на меня. Я ни в малейшей степени не винил их. Я вытряхнул сигарету из мятой пачки в кармане и сумел прикурить. Я втянул резкий дым в легкие, закашлялся, затем сделал еще одну затяжку сигаретой. Мир на несколько секунд поплыл по кругу и вернулся в фокус. Моя голова все еще болела.


Вероятно, это продолжалось бы какое-то время.


Я не вспомнил о Линде, пока не взглянул на часы. Было шесть тридцать. Я был без сознания около часа, и за это время Линда, должно быть, вернулась с работы. Я подумала о приеме, который, должно быть, оказала ей пара головорезов, и мой желудок начал переворачиваться.


Теперь она у них. И у меня была головная боль и нечистая совесть. Я задавался вопросом, куда они ее увезли, что они сделали или собирались с ней сделать.


Она была у Дауча, конечно. Но как, черт возьми, ему удалось подцепить ее, было выше моего понимания. Я был совершенно уверен, что им не удалось проследить за нами прошлой ночью. Наш таксист был мастером своего дела, и он аккуратно их упустил. Они могли напасть на ее след в ее офисе, конечно. Если бы они знали, что она работала в Midtown Life, они могли бы наблюдать за зданием и проследить за ней до дома.


Но они были там до того, как она приехала. До того, как я приехал, если уж на то пошло.


Что означало, что они, должно быть, узнали меня. Они, должно быть, видели меня в такси с Линдой, должно быть, знали, кто я такой. Затем они подобрали меня в "Коммодоре" днем и последовали за мной и—


Прекрасно.


Но как кровавым ублюдкам удалось вернуться в дом Кэрол раньше меня?


“Эй, мистер—”


Я поднял глаза, и моя вера в молодость Америки была восстановлена. Берни и Арни стояли передо мной. Берни протягивал два больших бумажных стаканчика, один наполненный водой, другой - порошком брома. Я взял их у него, налил воды в бром и смотрел, как он шипит, как это бывает в телевизионной рекламе. Потом я выпил его, и вкус у него был ужасный.


Но это помогло. Я глубоко вздохнул, еще раз затянулся сигаретой и поднялся на ноги.


“Вот ваша сдача, мистер”.


“О, нет”, - сказал я. “Это твое”.


“Да?”


“Подарок на день рождения от твоего дяди Роя”, - сказал я.


“Это не наш день рождения”.


“Рождественский подарок”, - сказал я. “Знаешь, скоро Рождество”.


“Мы знаем”, - сказал Арни. “Мистер, послушайте. Мы с Берни околачиваемся здесь почти все время. Если вам когда-нибудь понадобится услуга, просто попросите нас. Мы вам поможем ”.


Я погладил их по голове и сказал им, что все в порядке. Я ушел, задаваясь вопросом, чем могли бы мне помочь двое двенадцатилетних подростков. Возможно, они могли бы принести мне еще бром, когда я в следующий раз зайду в дубинку. Это было что-то.


Такси направлялось в центр города по Хадсон-стрит. Я приветствовал это и с благодарностью опустился на сиденье. На этот раз никакая милая молодая брюнетка не открыла дверь и не забралась внутрь вслед за мной. Я ехал один, и мне было одиноко.


Трудной частью было найти место для начала.


Линда Джефферс ушла, если не была забыта. Насколько я мог определить, у нее были довольно хорошие шансы получить пулю в лоб. Я не мог до конца понять мотивы Дауча; девушка явно не собиралась бежать в полицию, и даже если бы она это сделала, он оставался в значительной степени на свободе.


Но факт оставался фактом: Дауч и его парни-хулиганы преследовали ее и поймали. Возможно, она скармливала мне историю — возможно, она убегала от Дауча по совершенно другой причине, и никакой человек по имени Келлер вообще не был убит. Что бы ни случилось, я должен был что-то сделать. Я должен был найти девушку.


Я думал пойти в полицию. В идее была определенная доля здравого смысла. В городе Нью-Йорк было около двадцати тысяч полицейских, и я был только один. Они могли бы лучше справляться с охотой на людей — или на женщин, в зависимости от обстоятельств, — чем я, хотя бы из-за огромного количества людей.


Но что я должен был им дать? У меня было имя — Даутч — и я уже определил ранее, что они не могли сопоставить это имя с записью в полицейских файлах. У меня было другое имя — Линда Джефферс, — но это тоже не принесло бы им большой пользы. И у меня была притянутая за уши история о случайно увиденном убийстве, в которую я сам начал терять веру.


Они бы смеялись надо мной до упаду.


Я решил узнать немного больше о Линде Джефферс. Она сказала, что живет на Ист-Энд-авеню, недалеко от 94-й улицы. Может быть, я мог бы узнать что-нибудь о ней, где она жила. Может быть, если уж на то пошло, она передумала и сначала пошла домой с работы.


Я прощаюсь со своим такси на углу Ист-Энд и 93-й. В квартале между 93-й и 94-й было четыре жилых особняка, в дополнение к штаб-квартире перуанского посольства и дому для матерей-незамужних. Я прошел мимо посольства и загона для жеребят и навел справки в четырех особняках. Ни у кого из них не было жильца по имени Линда Джефферс, и ни у кого не было жильца мужского пола по имени Келлер.


В следующем квартале, между 94-й и 95-й улицами, я попробовал построить еще несколько зданий. И снова я получил те же ответы. Никто ничего не знал ни о Линде, ни о Келлере. От чистого отчаяния я проверил несколько зданий на самой 94-й улице, думая, что что-то перепутал. Мне не повезло.


Может быть, я все неправильно понял. Может быть, она сказала Вест-Энд-авеню. Может быть, она сказала "84-я улица". Возможно.


А может и нет.


Я поймал другое такси и вернулся в Коммодор. Кто-то играл со мной в игры, и я совсем этого не понимал. Я был под рукой, и Линда подбросила мне удобную скороговорку, предназначенную для того, чтобы я не путался под ногами. По той или иной причине за ней кто—то гнался - и не было никаких оснований предполагать, что его действительно звали Дауч, поскольку все остальное было ложью. Мое такси было неподалеку, и я был приятным хозяином. Мне лгали, использовали и заплатили в постели.


И на этом все было кончено.


Мне это не понравилось. Мне не понравилось, что меня избила в коридоре пара головорезов просто потому, что какая-то девчонка держала меня за лоха. Мне не нравилось гоняться за дикими гусями по всему столичному Нью-Йорку.


Мне не нравилось, когда меня использовали.


И адский факт оставался фактом: девушка все еще была в беде. Так или иначе, она умудрилась заразиться вшами. Так или иначе, Дауч — или как там, черт возьми, его звали — снова завладел ею. Я не знал, хотел ли он убить ее или что, но после погони, которую они устроили за нами прошлой ночью, он явно хотел ее, и она так же очевидно хотела держаться от него подальше.


Ну и черт с ней. У меня были более важные причины для беспокойства, чем девчонка, которая с самого начала держала меня за чертова дуру. Я остановился у стола в "Коммодоре" и взял несколько клочков бумаги, плюс пару писем. Я сунул их в карман, даже не потрудившись взглянуть на них, и сказал парню за стойкой, чтобы тот прислал мальчика с бутылкой скотча, когда у него будет такая возможность. Затем я поднялся на лифте на свой этаж и пошел в свою комнату. Поездка на лифте снова заставила мою бедную голову закружиться, и я растянулся на кровати на секунду или две, чтобы снова прийти в себя.


Звонок в дверь разбудил меня через десять минут. Я задремал с удивительной легкостью. Я поднялся на ноги, открыл дверь и знаком попросил бутылку скотча. Я открыл его в спешке и налил много в стакан для воды. Это помогло. Это сработало даже лучше, чем бромсельтерская, которую принесли мне Берни и Арни.


Затем я просмотрел бумаги со стола. Два письма были счетами. Я выписывал чеки, чтобы покрыть их, и опускал их в почтовый ящик в холле. Затем я проверил сообщения.


Одно было от Эдгара Тафта. Там говорилось, что он вспомнил, что у меня не было машины, и подумал, что я могла бы оценить ее использование. Кроме того, продолжил он, ему больше не нужен был Barb's MG, и он не хотел иметь его при себе. Соответственно, он был припаркован в гараже коммодора, ожидая, когда я пущу его в ход.


Что было приятно. Если у кого-то будет машина, пусть у него будет хорошая машина. И если бы я собирался совершить какие-либо дополнительные поездки в Клиффс-Энд, было бы большой радостью избежать отвратительной комбинации автобусов и поездов, которой я был вынужден воспользоваться в первый раз.


Другой обрывок оказался счетом от Коммодора. Был конец недели, и был мой счет, и разве это не мило с их стороны? Я нацарапал чек и сделал пометку оставить его на стойке регистрации, когда буду уходить.


Мой стакан был пуст. Я налил в нее еще скотча, сделал маленький глоток, и в одно мгновение глупая штуковина снова опустела.


Странно.


Затем он снова был полон.


А потом он снова был пуст.


Странно. Я подумал. В дурацком стекле должно быть отверстие. Скотч исчезает в тот момент, когда его наливают.


Странно.


Потом я растянулся на кровати, слишком уставший и слишком пьяный, чтобы беспокоиться о том, чтобы снять обувь. Мои глаза закрылись сами собой, и мир пополз прочь на маленьких кошачьих лапках, оставив меня парить в воздухе.


Мне снились Линда Джефферс и Барбара Тафт. Мне снилось, как меня бьют по голове, как я мчусь по темным улицам в быстром такси, которое превращается в MG. Мне снились нелепые сны, и я спал сном праведника.


Что могло быть, а могло и не быть подходящим.


Телефон завыл, как ФАУ-2 над Лондоном. Блиц был уже давно, но мне все еще хотелось нырнуть под кровать и дождаться, когда прозвучит сигнал "Все чисто". Вместо этого я поднял трубку и пробормотал в нее невнятное “Алло”.


Американские телефонные операторы неизменно обладают металлическими голосами. Эта девушка говорила как робот. “Мистер Рой Маркхэм? У меня для тебя междугородний звонок. Это мистер Маркхэм?”


Я признал, что это было.


“Одну минуту, пожалуйста”.


Я выждал момент, как она просила. Затем на линии раздался голос.


“Мистер Маркхэм?”


“Кто это?”


“Хелен Макилхенни”, - сказал голос. “Декан женского факультета в Рэдборне”.


“О”, - сказал я. “Что это?”


“Извините, что беспокою вас”, - сказала она. “Ты спал?”


Я хмыкнул. Я задавался вопросом, который был час. Мои часы все еще были у меня на запястье; я не забыл снять их перед тем, как отключиться. Там было написано 3:48, но я отказывался в это верить.


“Который час?”


“Время?” Она казалась ошеломленной. “Время?”


“Время”.


“О”, - сказала она. “Без четверти четыре. Мистер Маркхэм, произошло нечто ужасное ”.


Она не обязана была говорить мне это. Произошло нечто совершенно ужасное, клянусь Богом. Кто-то позвонил мне посреди кровавой ночи.


“Мистер Маркхэм? Ты здесь?”


“Я здесь”.


“Мне неприятно звонить тебе в такое время”, - продолжила она. “Но я только что услышал, это только что обнаружили, и я подумал, что вы захотите узнать об этом прямо сейчас. Потому что это соответствует тому, что вы делаете, конечно. Это ужасно, но это вписывается ”.


“Что делает?”


“Ты помнишь Гвен Дэвисон?”


Я вспомнил девушку с большой грудью, девушку, которая жила в одной комнате с Барбарой Тафт, девушку, которая мне не очень помогла.


“Да”, - сказал я. “Я помню ее. Почему?”


Она искала правильные слова. “Она... ее нашли, мистер Маркхэм”.


“Я не знал, что она пропала”.


“Нет, это не то, что я имею в виду. Она была найдена... мертвой. Она была убита ”.


Мое лицо вытянулось.


“Убит”, - продолжила Хелен Макилхенни. “Ее зарезали в кампусе. Пара студентов нашла ее. А вы помните мальчика по имени Алан Марстен?”


Тип битника, тот, что в виноградных листьях. “Я помню его”.


“Полиция задерживает его. Они обвинили его в убийстве. Они думают, что он убил ее ”.


Для меня все происходило слишком быстро.


“Я подумала, что вы, возможно, захотите знать”, - оживленно продолжила она. “Я чувствовал, что это могло бы ... вписаться ... в ваше расследование смерти Барбары. Ты так не думаешь?”


“Ты был прав”.


“И хотя сейчас неподходящее время называть —”


“Я рад, что ты позвонила”, - сказал я ей, достаточно честно. “Это выставляет все в новом свете. Сколько времени нужно, чтобы доехать из Нью-Йорка в Клиффс-Энд?”


Вопрос застал ее врасплох. “Почему... пять или шесть часов, я полагаю. Почему?”


“Я сейчас подойду”, - сказал я. “Я буду там, как только смогу. Ты будешь в сознании?”


Ее голос был мрачен. “Я буду бодрствовать, мистер Маркхэм. Я сомневаюсь, что мне удастся много спать в течение следующих нескольких дней. Я не смог бы уснуть, даже если бы у меня было время. И у меня нет времени ”.


“Тогда скоро увидимся”, - сказал я. “И еще раз спасибо за звонок”.


Моя одежда выглядела так, как будто я спал в ней, возможно, потому что я спал. Я разделся, быстро принял душ и снова оделся. Легкая боль похмелья заменила оглушительную пульсацию, вызванную ударом дубинки. Я быстро глотнул скотча из бутылки, собачья шерсть. так сказать. Затем я спустился в вестибюль.


“Для меня есть машина”. Я сказал швейцару. “MG, который мужчина оставил для меня. Ты получишь это?”


Он кивнул и побежал за ним. Несколько мгновений спустя он остановил ее перед домом, красную пожарную машину, гладкую, низкую и красивую.


“Адская машина”. Швейцар заверил меня. “Держу пари, вы действительно можете путешествовать в таком фургоне”.


Я сказал ему, что надеюсь на это. Я дал ему доллар и сел на ковшеобразное сиденье за рулем. Я давно не водил спортивную машину, но все это вернулось достаточно быстро. Я пристегнул себя ремнем безопасности, завел машину, сбавил скорость и тронулся с места.


Служащий заправочной станции наполнил маленький бак и дал мне достаточно дорожных карт, чтобы довезти меня до Клиффс-Энд. Я изучал их в течение нескольких минут, вычислил правильный маршрут и отметил его карандашом на различных картах. Затем я положил карты на сиденье рядом со мной и направил машину на Ист-Сайд Драйв. Это был самый быстрый способ покинуть город.


Машина была демоном на колесах. В тот час на дорогах было мало машин, поскольку не все были такими дураками, как я. Я прижимал педаль акселератора к полу, и машина быстро тронулась с места.


Я был в Коннектикуте задолго до рассвета. Был один длинный прекрасный участок дороги, который проходил прямо через Коннектикут, и движение на этой дороге было интенсивным, но все машины направлялись в сторону Нью-Йорка — группы пассажиров, приехавших рано утром из пригородов по дороге на Мэдисон-авеню. Никто


казалось, я направлялся на север, и вся дорога была в моем распоряжении.


MG спели мне, и мы переехали через Коннектикут в Массачусетс. Это был ясный день, как только он начался, с солнцем, горячим и тяжелым в небе. Дул легкий ветерок, но ничего сильного. Снега не было, и на дорогах его почти не осталось, что было благословением.


Когда мы с машиной приблизились к границе Нью-Гэмпшира, погода оставалась такой же, но дорожные условия были хуже. Снег был навален по сторонам каждой дороги, по которой я ехал, и кое-где мощеное покрытие было скользким. На менее уверенной машине мне пришлось бы действовать полегче, но MG знал, как держаться на дороге. Педаль оставалась у пола, а машина продолжала бешено мчаться.


Гвен Дэвисон была мертва. Предполагалось, что ее убил Алан Марстен. И самоубийство Барбары Тафт с каждой минутой все меньше походило на самоубийство.


Сбивает с толку.


Декан Макилхенни предполагал, что потребуется пять или шесть часов, чтобы добраться до Конца Клиффа. Я мог понять почему — это была адская поездка от Нью-Гэмпширской границы и далее, с извилистыми дорогами и отвратительной погодой. Пять или шесть часов было бы хорошим временем.


Но машина Барбары Тафт была адом на колесах. Я добрался ровно за четыре часа.


Шесть


Я поехал прямо к дому Хелен Макилхенни, маленькому домику на обсаженной деревьями улице. На крыльце горел свет, и другие лампы горели в том, что, казалось, было гостиной. Я оставил MG у обочины, прошел по заснеженной дорожке к двери. Я позвонил в звонок, и она открыла мне дверь.


“Ты добрался сюда так быстро”, - сказала она. “О, это машина Барбары? Или у вас есть что-нибудь похожее?”


“Это принадлежит Барбаре. Или было. Ее отец позволяет мне использовать это ”.


“Это отличная машина”, - сказала она. “Я всегда хотел прокатиться на одной из этих маленьких штуковин. Мужчины брали меня покататься, но, боюсь, это было во времена rumble seat. Не более.” Ее глаза заблестели. “Но я позволяю тебе заморозить себя. Проходите прямо внутрь, мистер Маркхэм ”.


Она налила кофе в чашки, и мы сидели, потягивая его. “Я просто была готова пойти в свой офис”, - сказала она. “Я должен быть там через полчаса, в девять часов. Но я подумал, что, возможно, я уйду пораньше на случай, если вы приедете в ранний час. Ты добрался сюда раньше, чем я ожидал.”


“Это быстрая машина”.


“Должно быть. Мистер Маркхэм, это ужасная ситуация. Это... это ужасно ”.


Я ничего не сказал.


“Гвен Дэвисон убита. Убийство - чрезвычайно уродливое слово, мистер Маркхэм. Леденящий душу.”


“Где ее нашли?”


“В ее собственной комнате, комнате, которую она делила с Барбарой. Она была убита ножом, нанесенным в живот и поперек груди и ...


Она замолчала и отвернулась.


“Я думаю, вы сказали мне, что они удерживают мальчика Марстена”, - сказал я. “Как они пришли к его подозрению?”


“Это был его нож. Один из студентов узнал это, и полиция забрала его. Он признал, что это был его нож, когда ему его показали ”.


“Он признался?”


“Нет”.


Я зажег сигарету. “Он придумал объяснение?”


“Он странный молодой человек”, - сказала она. “Его защита пассивна, мистер Маркхэм. Он сказал, что кто-то, должно быть, украл у него нож. Он отказывается сказать, где он был, когда убили Гвен. Должно быть, он убил ее ”.


“Но никто его не видел?”


“Нет”.


“Когда она была убита?”


“Около полуночи”.


Я обдумал это. “В ее комнате в общежитии?”


“Это верно”, - сказала она. “Студентам мужского пола не разрешается находиться в женских общежитиях в это время, само собой разумеется. Но я даже не задумывалась об этом.” Она выдавила слабую улыбку. “Это относительно незначительное нарушение правил. По сравнению с убийством, то есть.”


Гвен Дэвисон была мертва, и Алан Марстен, похоже, был ее убийцей. И где-то должна была быть связь между этой новой смертью и смертью Барбары Тафт.


Найти это было чем-то другим.


“Где сейчас Алан?”


“В тюрьме”, - сказала она мне. “Тюрьма в Клиффс-Энде на самом деле не такая уж и тюрьма, мистер Маркхэм. Это просто комната в маленьком полицейском участке с несколькими решетками на двери. Здесь редко бывает что-то похожее на серьезное преступление. Время от времени студент становится пьяным и проводит ночь в камере. У нас никогда раньше не было ... убийств. Не на моей памяти, а я здесь уже много лет.”


Я не стал утруждать себя бормотанием о том, что все бывает в первый раз. Я затушил сигарету в маленькой хрустальной пепельнице, допил кофе и поднялся на ноги. “Я хочу увидеть Марстена”, - сказал я. “Как вы думаете, вы могли бы уладить это для меня с полицией?”


Она улыбнулась. “Все уже устроено. Я предвидел ваши желания. Они ожидают тебя ”.


Я сказал ей, что завезу ее в офис по дороге. Она была довольна этим, так как это дало бы ей шанс прокатиться на MG.


“Прошло много времени”, - сказала она. “Мне обязательно пристегивать этот ремень безопасности?”


“Мы не будем действовать так быстро”.


“Это хорошо”, - сказала она. “Это как самолет. Если кто-нибудь из студентов увидит, как их хороший декан развлекается этим пустяком, я никогда этого не переживу ”.


Я усмехнулся ей. “Держу пари, что многие мужчины заставали вас покрутиться”.


“Но тогда все машины были мармонами и Стауц-Беаркэтс, мистер Маркхэм. Это совсем другое ”.


Я высадил ее у ее офиса. Она сказала мне, что поездка была намного лучше, чем "Мармон" или "Стутц". Затем она рассказала мне, как найти полицейский участок. “Это немного”, - объяснила она. “Если вы не будете присматриваться, вы даже не увидите этого”.


Я выяснил, что она имела в виду. Небольшое белое каркасное здание, высотой в один этаж и шириной менее двадцати футов, приткнувшееся в конце тупиковой улицы. Это был полицейский участок. Сержант в форме сидел за старым дубовым столом. Он был единственным мужчиной в участке.


Я сказала ему, кто я и чего хочу.


“Ага”, - сказал он. “Ага”. Его голос был решительно новоанглийским. “Вы тот англичанин, о котором говорил декан. Пришли взглянуть на нашего убийцу, не так ли?”


“Это верно”.


“Слышал, он вам нужен для чего-то другого. Убийство, которое он совершил в Нью-Йорке ”.


“Хорошо”, - сказал я. “Я не так уверен в этом”.


“Выдать его не составит труда”, - сказал мужчина. “Хотя, я думаю, мы можем судить его и здесь примерно так же. Ты хочешь увидеть его сейчас, не так ли?”


“Да”.


“Сюда”.


Он повел меня в заднюю часть здания. Там была тяжелая деревянная дверь. Его единственное окно было забрано ржавыми железными пластинами. Я посмотрел между прутьями. Алан Марстен сидел на краю древней армейской койки, обхватив голову руками. Он не поднял глаз.


Полицейский вставил ключ в замок и повернул его. Дверь распахнулась, ее ржавые петли металлически заскрипели в знак протеста против такого вторжения в частную жизнь.


“Вот он”, - сказал полицейский. “Вы говорите, что хотите от него. Я не обращу внимания ”. Он подмигнул слезящимся глазом. “Я знаю, как вы, детективы из большого города, работаете”, - добавил он доверительно. “Я всегда буду там, впереди. Я ничего не хочу слышать. Если вы обведете этого убийцу вокруг пальца, я об этом не узнаю ”.


Я вошел в камеру. Дверь со скрипом закрылась, и ключ снова повернулся в замке. Я слушала его удаляющиеся шаги, когда он оставил меня наедине с мальчиком.


Я сказал: “Алан”.


Он поднял глаза, моргнул, узнал меня. “Ты”, - сказал он. “Частный детектив. Чего ты хочешь?”


“Поговорить”.


“Да”, - сказал он. “Говори. Солидно. У тебя есть какие-нибудь натуралы? Они забрали мою ”.


“Натуралы?”


“Сигареты”, - сказал он. “Это сленг. Вы знаете — живописный язык, на котором говорят американские крестьяне ”.


Я дал ему сигарету, чиркнул спичкой и поднес ему огонек. Он сделал очень глубокую затяжку, закашлялся, выпустил полные легкие дыма. “Спасибо”, - сказал он. “Я схожу с ума без сигареты каждые несколько минут. Я слишком много курю, я заболею раком, мне все равно. Это смешно, да? Я не проживу достаточно долго, чтобы заболеть раком. Они повесят меня. Или чем это они занимаются в Нью-Гэмпшире? Повесить тебя, или отравить газом, или казнить на электрическом стуле, или что?”


Я сказал ему, что не знаю.


“Может быть, они отменили смертную казнь. Вероятно, нет — вы не можете ожидать многого от такой отсталой дыры, как Нью-Гэмпшир. И даже если бы они это сделали, тогда я предстал бы перед судом в Нью-Йорке. Ты хочешь, чтобы я обвинил Барб в убийстве, да?”


Я ничего не сказал.


“Черт с ним”, - сказал он. “Барб мертва. Они могут делать все, что захотят. Мне наплевать”.


“Это вы убили Гвен Дэвисон?”


Он удивленно посмотрел на меня. “Теперь это новый взгляд”, - сказал он. “Все остальные спрашивают, почему я убил ее. Они даже не думают, что я могу быть невиновен. Ты - глоток свежего воздуха, чувак ”.


“А ты?”


Он снова отвел взгляд. “Нет”, - сказал он. “Я не делал. Ты мне веришь?”


“Я не знаю”.


“Ну, это что-то”, - сказал он. “Это пока самое близкое. По крайней мере, ты не сказал прямо "нет", чувак. Ты на втором месте”.


“Она была убита в полночь”, - сказал я.


“Я модный”.


“Где вы были в то время?”


Он пожал плечами.


“Где ты был, Марстен? Послушай, ты, чертов дурак — ты по уши в этом деле, знаешь ты это или нет. Коп за столом дал мне разрешение выбить из тебя правду, если я захочу. Он говорит, что ему все равно, повесят тебя в Нью-Гэмпшире или Нью-Йорке. Почему бы тебе не попробовать заговорить?”


Его глаза были вызывающими. “Я был совсем один”, - сказал он. “Как тебе такое алиби? Я был совсем один, и никто меня не видел. Я бродил вокруг, здесь и там. Это нормально?”


“Ты лжешь”.


Еще одно пожатие плечами. Маленькому дурачку, казалось, было наплевать, верю я ему или нет.


“Как твой нож оказался в теле Гвен?”


“Я не знаю”.


“Кто-то забрал это у тебя? И что вы вообще делали с ножом?”


Он выглядел совершенно скучающим. “Возможно, кто-то взял это”, - сказал он. “Может быть, у него выросли крылья и он улетел. Я храню это в ящике в своей комнате. Я никогда не пропускал это, пока мне не сказали, что это было использовано для убийства Гвен. Черт возьми, они даже мне не сказали. Они ткнули передо мной окровавленным ножом и спросили, видел ли я его раньше. Так я им и сказал. Какого черта, они бы все равно узнали.”


“И почему у вас был нож?”


“Я использовал это, чтобы подстричь ногти”.


Я не хотел его бить. Я знал, что дерзость происходила от страха, что замкнутость и вообще несносность его личности были скорее защитным механизмом, чем чем-либо еще. Но небольшая взбучка ему бы не повредила. Если бы он был невиновен, это могло бы вывести его из задумчивости. Если он был убийцей, то я чувствовал, что он заслужил это.


Я сказал: “Вставай”.


“Почему, чувак?”


Он не двигался. Я вцепился рукой в его рубашку спереди и рывком поставил его на ноги. Я сильно ударил его по лицу и удержал его другой рукой. Он выглядел пораженным.


Я сжал руку в кулак и ударил его в живот. Я отпустила его, и он тяжело опустился на кровать. Его глаза были злыми.


“Итак, ты большой человек”, - сказал он. “Поздравляю”.


“Ты хочешь большего?”


“Нет”, - сказал он.


“Значит, вы готовы говорить?”


“Да”, - сказал он. “Конечно”.


Я сказал: “Барбара Тафт была замешана в чем-то, из-за чего ее убили. Гвен Дэвисон была вовлечена в то же самое, так или иначе. И ты в этом замешан. Все, что я хочу знать, это то, что все это значит ”.


Он посмотрел на меня.


“Ну?”


“О, к черту все это”, - сказал он. “Все хотят дать мне по шее. Я думал, ты будешь другим, но тебе пришлось наброситься на меня как тяжеловесу. Эдвард Г. Робинсон пока еще с английским акцентом.”


Я ничего не сказал.


“Ты ничего от меня не получишь, чувак. Ты такой же ублюдок, как и все остальные. Ты хочешь ударить меня, давай, ударь меня. Может быть, это заставит тебя почувствовать себя большим человеком. Выплесни всю свою агрессию ”.


“Я не собираюсь тебя бить”.


“Нет?”


“Нет”.


“Солидно”, - сказал он. Тогда проваливай, да? Ты еще больший зануда, чем была Гвен.”


“Ты поэтому убил ее?”


Он нахмурился. “Иисус Христос”, - сказал он. “Ну вот, опять. Это было прямо из телевизора. Почему бы вам не нанять приличного писателя?”


“Я бы хотел, но это малобюджетное шоу. Ты не слишком популярен в Клиффс-Энде, Марстен. Возможно, вам нужен друг. Если ты решишь, что это так, ты мог бы позвонить мне. Парень на дежурстве свяжется со мной ”.


“Конечно. Но не задерживайте дыхание ”.


Я достал свою пачку сигарет, прикурил одну для себя, затем бросил ему пачку и коробок спичек. “Возможно, вы захотите это”, - сказал я.


Он смотрел на меня, приподняв брови, секунду или две. Я видел, как в его голове вращались колесики. Затем он пожал плечами и сунул пачку в карман.


Я подошел к двери и позвал тюремщика, чтобы он выпустил меня из клетки. Тюрьмы точно не оказывают возвышающего эффекта на мой дух. Я хотел выйти на улицу и снова подышать свежим воздухом. Это была однокомнатная тюрьма в маленьком городке, если это вообще можно было назвать тюрьмой. Но воздух был воздухом всех тюрем повсюду, и мне было на это наплевать.


“Чувак—”


Я обернулся. У Алана Марстена было задумчивое выражение лица.


Мой старик богат”, - сказал он. “Он пришлет одного из своих дорогих адвокатов. Один из тех городских котов, которые могут выставить этих деревенщин идиотами. Он избавит меня от этого, не так ли?”


Я прислушивался к размеренным шагам тюремщика. Он не устанавливал никаких рекордов скорости.


“Не так ли, чувак?”


“Возможно”, - сказал я ему. “Возможно, было бы интересно посмотреть, сможет он или нет. Независимо от того, повесят они вас или нет ”.


Тюремщик открыл дверь и еще раз заговорщически подмигнул мне. Он хлопнул меня по спине, и у меня возникло странное желание вытереться. Я оставил Алана Марстена гадать, повесят его или нет, оставил тюремщика отхаркиваться и сплевывать в зеленую металлическую корзину для мусора сбоку от его стола, оставил серость полицейского участка ради ослепительной белизны солнечного света, отражающегося от снега. MG ждал там, где я его оставил, котенок с низкой посадкой и кроваво-красной шерстью. Я уехал очень быстро.


Миссис Грейс Липтон жила в большом старом доме на Филлипс-стрит. Она сдавала комнаты туристам и нескольким студентам, которые каким-то образом добились разрешения жить за пределами кампуса. Хелен Макилхенни порекомендовала пансионат во время моего первого визита в Клиффс-Энд. Теперь все выглядело так, как будто мне действительно придется остаться в городе на ночь. Я заплатил пожилой женщине три доллара за ночлег, притащил свой чемодан из "MG" и быстро принял душ.


Декан Макилхенни был где-то на конференции, когда я вернулся в административное здание Рэдборна. Я ждал в ее офисе и убивал время, связываясь с Ханован в Нью-Йорке. Я оплатил звонок, просто чтобы посмотреть, что произойдет, и он удивил меня, приняв обвинения.


“Я сукин сын”, - сказал он с удивительной точностью. “Вы на самом деле работаете над этим делом”.


“Конечно”.


“Нашли что-нибудь?”


“Достаточно, чтобы поставить под сомнение ваш вердикт о самоубийстве”, - сказал я ему.


“Да?”


Я вкратце рассказал ему о том, что произошло в Рэдборне, объяснив, что, по словам полиции, соседка Барбары Тафт по комнате была убита ее бывшим компаньоном. Он переваривал это в тишине.


Затем: “Вы думаете, он это сделал?”


“Нет”.


“Есть какая-нибудь причина?”


“Просто ощущение”.


Я почти слышала, как он пожимает плечами. “Провинциальные копы”, - сказал он. “Я полагаю, вы знаете об этом больше, чем они. Все в порядке, Маркхэм. Это хорошо ”.


“Это так?”


“Да. Для нас, по крайней мере. Послушайте, парень Тафт был во что-то замешан, верно? Мы должны понимать это таким образом. Это не совпадение — независимо от того, покончила ли она с собой или ей помогли, между ней и убийством там, где вы находитесь, все еще есть связь. Верно?”


“Похоже, что так”.


Он проигнорировал сарказм. “Что связывает это с колледжем”, - продолжил он. “Это больше не нью-йоркское дело. Мы ничего не можем с этим поделать, кроме как сотрудничать с Нью-Гэмпширом ”.


Я хотел сделать ему комплимент за его бесстрашие и неустанную преданность долгу. Я избавил себя от хлопот. “Говоря о сотрудничестве”, - сказал я.


“Да?”


“Мне нужна некоторая помощь”, - сказал я. “У меня была стычка с молодой женщиной день или около того назад. Она рассказала мне историю о том, как стала свидетельницей убийства и попала в беду. Имя, которое она мне подсунула, было фальшивым, и я думаю, что ее история была такой же фальшивой, как и ее имя. Но она в беде ”.


“Откуда ты знаешь?”


“За ней охотилась пара головорезов. Они преследовали нас, но мы от них отделались. Затем на следующее утро я ждал встречи с ней, и они ждали меня ”.


Ханован фыркнул. “Ты был в холодной одежде?” В его словах сквозило веселье.


“Их было тридцать”, - сказал я. “И у всех у них были атомно-лучевые пистолеты. Я думаю, что они сбежали с девушкой, и я думаю, что они, возможно, убили ее ”.


“Дайте мне описание”.


Я дал ему очень полное описание. Я даже сказал ему, что она боялась аппендэктомии, плюс родинка высоко на внутренней стороне правого бедра.


Он радостно присвистнул. “Просто случайный знакомый”, - сказал он.


“Это верно”.


“У тебя была хорошая жизнь”, - сказал он. “Это как-то связано с махинациями Тафта?”


“Нет”, - сказал я. “Это просто услуга, которую ты собираешься мне оказать. Дайте мне знать, если она где-нибудь объявится, или если вам попадется имя Линда Джефферс ”.


Я дал ему номер дина Макилхенни, плюс номер телефона Грейс Липтон. Затем я повесил трубку и закурил сигарету.


Еще один разговор с Хелен Макилхенни не дал мне больше никакой относящейся к делу информации. Это дало только две вещи — новую оценку женщине и разрешение осмотреть комнату Гвен Дэвисон. По ее словам, полиция Клиффс-Энда не удосужилась обыскать комнату. Очевидно, концепция раскрытия мотива убийства была вне их компетенции. Ханован, возможно, ошибался во многих вещах, но я не мог поспорить с его мнением о полиции маленького городка.


В комнате в Локсли-холле было тихо и безрадостно. Опрятность и аккуратность мертвой девушки все еще отличали комнату. Все было чисто и на своих местах, и это делало окровавленный пол еще более неуместным.


Я закрыл глаза и увидел ее, стоящую там, увидел безликого нападавшего, приближающегося к ней с ножом. Я удивился, почему никто не слышал ее крика или, по крайней мере, не слышал звуков потасовки. Ни одна девушка, какой бы точной и аккуратной она ни была, не стоит неподвижно и не позволяет зарезать себя до смерти.


Я предполагаю, что она знала своего убийцу. Кем бы он или она ни были, Гвен впустила убийцу в свою комнату, позволила убийце подобраться к ней достаточно близко, чтобы воткнуть в нее нож, прежде чем она смогла позвать на помощь.


Об этом было о чем подумать.


Так же, если уж на то пошло, была идея о мужчине или мальчике, входящем в общежитие в полночь и выходящем из него после полуночи незамеченным.


Я зажег сигарету и начал рыться в ее столе. Я нашел груды школьных заметок за все годы, что она провела в Рэдборне, все они классифицированы по предметам и скреплены бумажными застежками. Ее почерк был безупречен по методу Палмера, ее набор текста болезненно безупречен.


Вся ее одежда была аккуратно сложена в ящиках ее комода. Я просмотрел их больше для проформы, чем потому, что ожидал что-нибудь найти. У нее было великое множество свитеров; я предположил, что она, должно быть, гордилась тем, как она их наполняла.


Теперь все, что она когда-либо заполнит, - это саван. И дырой в земле где-нибудь.


Что-то удерживало меня в комнате даже после того, как я решил, что зря трачу свое время, даже когда я начал чувствовать себя отвратительно, просматривая стопки одежды, которые она никогда больше не наденет. Что-то заставляло меня методично искать крупицу зацепки, грамм улик, указывающих в ту или иную сторону.


Возможно, это было полное отсутствие мотива для ее убийства. Поскольку даже такой болван, как Ханован, был достаточно проницателен, чтобы понять, что между Барбарой Тафт и Гвен Дэвисон существовала очевидная связь. Они жили вместе и умерли почти одновременно. Что означало, что у убийства Гвен был мотив, причина.


Которое я, похоже, не смог определить.


Итак, я продолжил свои глупые поиски. Может быть, меня поддерживал мой детективный нюх, может быть, какое-то шестое чувство, может быть, какая-то форма интуиции.


Что бы это ни было, это было ценно.


Это сработало.


Это сработало, как и случилось, на верхней полке шкафа Гвен Дэвисон. Это сработало, когда я вытащила шляпную коробку, ее края были надежно заклеены клейкой лентой. Я на мгновение задумался, зачем кому-то понадобилось утруждать себя тем, чтобы заклеить шляпную коробку клейкой лентой. Затем я оторвал пленку и взглянул.


В коробке был один-единственный конверт из манилы. Это было восемь дюймов в ширину и десять дюймов в длину, и оно было скреплено металлической застежкой. Застежка выглядела так, как будто ее открывали и закрывали много раз.


Я открыл его.


Я достал пачку фотографий. Все они были глянцевыми отпечатками, все лишь немного меньше, чем размеры конверта из искусственной кожи, в котором они находились.


Я посмотрел на них.


Честно говоря, я уставился на них. Я пристально посмотрел на каждого по очереди, и всего их было шестеро. Они не были лучшими из существующих примеров искусства фотографии. В некоторых случаях фон был не в фокусе. В других кадрах была небольшая недоэкспонированность.


Это не уменьшило моего интереса.


Это были картины того сорта, которые можно купить в подсобных помещениях небольших магазинов в Сохо, или в районе Таймс-сквер, или в районе тендерлойн почти в любом крупном городе. На каждой фотографии были мужчина и девушка на кровати. На каждой фотографии мужчина и девушка участвовали в той или иной форме полового акта.


Порнографические фотографии.


Что само по себе было не так уж и примечательно. Гвен Дэвисон была бы не первой девушкой из колледжа, заинтересованной в заместительном сексуальном возбуждении.


Но было нечто большее. Лица мужчин на всех шести фотографиях были либо отвернуты от камеры, либо намеренно скрыты от глаз. Лица девушек были отчетливо видны на каждой фотографии. Лица, в двух случаях, были знакомы.


Я взял одну фотографию и изучил ее. Девушка на фотографии была высокой и светловолосой. Она вступала в сексуальные отношения с мужчиной довольно странным образом, и выражение ее лица свидетельствовало о значительном удовольствии.


Я поспешно убрал фотографию. Есть что-то необычайно отвратительное в том, чтобы смотреть на порнографические фотографии трупа. И эта девушка теперь была трупом.


Это была Барбара Тафт.


И затем я еще раз посмотрел на другую фотографию, которую я узнал. Я видел яркие глаза, полные груди, красивое лицо. Я видел темные волосы, тонкую талию.


Я видел шрам от аппендэктомии. Я увидел — едва заметную, но безошибочно присутствующую — родинку высоко на внутренней стороне ее правого бедра.


Я видел лицо. Лицо девушки, которую я знал раньше, но под именем, которое, вероятно, было вымышленным.


Линда Джефферс.


Семь


К тому времени, как я вернулся в полицейский участок, более молодой человек заменил старшего за столом. Он был достаточно высоким, чтобы я чувствовала себя маленькой, и достаточно молодым, чтобы я чувствовала себя старой. У него было телосложение лесничего и лицо бойскаута. Его глаза были голубыми и очень откровенными.


“Рой Маркхэм”, - сказал я. “Я хотел бы увидеть мальчика Марстена”.


Он жестом предложил мне сесть. “Пит рассказал мне о тебе”, - сказал он. “Я Билл Пирсолл. Адвокат парня сейчас с ним. Присаживайтесь.”


У меня было место. “У него там честный адвокат из Филадельфии”, - сказал Пирсолл. “Марстены живут в Филадельфии. Основная линия семьи. Итак, адвокат - адвокат из Филадельфии. Разве это не то, что написано в книгах?”


“Это, безусловно, так”, - сказал я, чтобы сделать его счастливым. Казалось, это сделало его счастливым. “Во сколько он пришел сюда?”


“Адвокат?”


Я кивнул.


“Около часа назад. Была с ним все это время. Интересно, о чем он хочет поговорить ”.


“Вы слышали что-нибудь из этого?”


Он покачал головой с желтой макушкой. “Ни слова”, - сказал он. “Ну, я действительно слышал об этом слово. Больше, чем просто слово. Тот адвокат сказал несколько вещей, прежде чем я вышел из камеры. Но будь я проклят, если он использовал слово, состоящее менее чем из четырех слогов. Каждое второе слово из его уст было обычным разбитием челюстей ”.


“Ты хоть представляешь, как долго они будут?”


“Без понятия”, - сказал он. “Я думаю, мы просто подождем их”.


Мы ждали их. Было бы проще отнести фотографию Хелен Макилхенни для опознания, но я не могла представить себя показывающей порнографические снимки декану женского факультета. Некоторые мужчины, возможно, способны разыграть подобную пьесу. У меня были бы проблемы.


Я рассудил, что Алан Марстен сможет рассказать мне, кто такая Линда Джефферс, а также миссис Макилхенни. И за этим было нечто большее. Если только я не был достаточно далеко от следа, Марстен знал намного больше, чем рассказывал мне. Фотография может быть, так сказать, щелью в его разговорной броне. Как только я выложу эту единственную карту на стол, он, возможно, захочет вылезти из своей скорлупы.


По крайней мере, это было возможно. Но прежде всего я должен был опознать девушку. Я совершил большую ошибку, сказав Ханован из Отдела по расследованию убийств в Нью-Йорке, что моя маленькая голубка с родинкой на бедре не имеет никакого отношения к Барбаре Тафт. Она была в этом по самую макушку своей хорошенькой головки. Они с Барбарой были частью кровавого набора, если уж на то пошло - набора грязных картинок в шкафу у девушки в строгом стиле.


Что было интересно.


Теперь все принимало свои собственные очертания, и некоторые части гигантской головоломки начали складываться на столе. Но у меня все еще было слишком мало деталей, чтобы собрать их воедино и придумать что-то, отдаленно напоминающее реальность. Мне нужно было больше, и я надеялся, что Алан сможет дать мне что-то из этого.


Прямо сейчас это выглядело как шантаж, конечно. Но это была игра с шантажом, в центре которой оказались шесть девушек, а не одна или две. Казалось, что это имело размеры полномасштабной сети шантажа с большим планированием и большой потенциальной прибылью в результате.


Это выглядело как множество вещей. Но я все равно был на шести разных деревьях одновременно. Я не мог даже предположить, кто занимался шантажом, не говоря уже о том, чтобы предположить, кто совершил убийство.


Я наполовину докурил третью сигарету к тому времени, когда появился адвокат Марстена. Он повелительно позвал из камеры, и мы с Пирсоллом пошли туда. Пирсолл открыл дверь, и адвокат вышел. Он был высоким и песочного цвета, его осанка была напряженной, взгляд острым.


Я попросил у него прощения и прошел мимо него в камеру.


“А кто вы такой, сэр?”


“Я Рой Маркхэм”, - сказал я. “Я собираюсь поговорить с вашим клиентом, советник”.


Ему это совсем не понравилось. Ему не понравилась идея моего разговора с Аланом наедине, и я не хотела, чтобы он был рядом, когда я начала показывать непристойные фотографии. Алан уладил спор достаточно просто, сказав парню, чтобы тот убирался восвояси. Ему это ни капельки не понравилось, но он заблудился.


Пирсолл снова запер нас в камере.


“Так это ваш адвокат”.


“Это мой адвокат”, - сказал он. “На него не очень-то приятно смотреть, не так ли? Но он остер, как голубое лезвие. Он настоящий хлыст. Только самое лучшее для сына мистера Марстена, Алана”.


Он все еще сидел на краю своей койки. Он курил одну из сигарет, которые я оставил у него. Он не казался таким счастливым, как показывали его слова. Он выглядел еще хуже — на его лбу и в уголках рта пролегли тревожные морщинки, и я не могла видеть ничего, кроме напряжения в его глазах.


Я не терял времени даром. Я достал фотографию с Линдой из манильского конверта, взглянул на нее сам, затем передал ему. Я спросил его, знал ли он девушку.


Ему не нужно было отвечать; его глаза сделали это за него. Было мгновенное узнавание в сочетании с большим количеством шока. У него отвисла челюсть, и он уставился на меня, как золотая рыбка в аквариуме.


“В конверте есть еще фотографии”, - сказал я.


Он тупо кивнул.


“И тебе нужно мне кое-что сказать”, - продолжил я. “На этот раз ты будешь говорить. Вы знаете чертовски немного больше, чем сказали до сих пор, и я хочу это услышать ”.


Он снова кивнул. “Да”, - сказал он. “Солидно. Где ты это взял?”


“Какое тебе дело?”


“Черт”, - сказал он. Он посмотрел на фотографию, затем вернул ее мне. “Я могу поговорить с тобой сейчас”, - сказал он. “У тебя есть фотография Барб, да?”


“В конверте”.


“Это то, чего я боялся. Я не хотел рассказывать о ... вещах ... если только кто-то уже не знал о фотографиях. Я не знаю. Глупо, я думаю. Я подумал, что если Барб мертва, то фотографии, по крайней мере, могут остаться в секрете. Вы понимаете, о чем я говорю?”


“Нет”.


“Ох. Что ты знаешь, чувак?”


Я сказал: “Я могу догадаться. Кто-то сделал порнографические фотографии шести девушек, может быть, больше. Барбара была одной из них. Ее шантажировали, вымогали большие деньги ”.


“Пока правильно”.


“Это все, что я могу сказать”, - сказал я. “Теперь твоя очередь”.


Он бросил сигарету на пол камеры, прикрыл ее ногой и медленно и обдуманно затушил. Он наконец посмотрел на меня.


“Что вы хотите знать?”


“Вы могли бы начать с девушки на фотографии. Кто она?”


“Меня зовут Джилл Линкольн. Она была чем-то вроде подруги Барб. Часть той же толпы ”.


“Вы знали, что ее шантажировали?”


Он покачал головой. “Я знал только о Барб. И я не знал всего этого. Только то, что она мне рассказала.”


“Продолжай”.


“Пару недель назад”, - сказал он. “Я был с ней, и она так нервничала, что я думал, она позеленеет в любую минуту. Она продолжала терять нить разговора, продолжала блуждать и теряться в своих собственных словах. Я спросил ее, в чем дело, что ее беспокоит ”.


“И?”


“Она не сказала. Она продолжала говорить, что все в порядке, она просто волновалась из-за экзамена, который у нее был, какой-то джаз вроде этого. Я мог бы сказать, что это было что-то другое. Она не беспокоилась так о своих занятиях. Ей просто было не так уж и важно. Поэтому я продолжал забрасывать ее вопросами, говоря ей, что она должна рассказать мне все об этом ”.


Он отвел взгляд. “Мы были очень близки”, - сказал он. “Не то чтобы я знал все, что у нее на уме, ничего подобного. У нее была своя жизнь, а у меня была моя, вы знаете. Мы даже не собирались вместе на постоянной основе. Но мы были близки. Мы могли бы поговорить друг с другом. Ее что-то беспокоило, обычно она рассказывала мне об этом ”.


“Продолжай”.


Он пожал плечами. “Так она мне сказала. Мы сидели в ее машине, и она открыла бардачок и достала фотографию. Она передала это мне. Это было похоже на то, что вы мне показали. За исключением того, что в нем была колючка. Барб и какая-то кошка ”.


“Она показала это вам?”


“Да. Я почти сдался. Она даже не покраснела или что-то в этом роде, просто протянула это мне и сказала— ‘Вот, разве это не мило?’ Я спросил ее, откуда, черт возьми, это взялось ”.


“Что она сказала?”


“Она точно не сказала”, - сказал он мне. “Она сказала, что кто-то шантажировал ее, угрожая разослать фотографию по всему миру, если она не будет играть в мяч”.


Я сказал: “Почему это должно ее так сильно волновать? Предполагается, что она вращалась в довольно быстрой компании. Ее родители знали это. Я уверен, они не подозревали, что она была девственницей ”.


Он посмотрел на меня. “Подумай головой, чувак. Есть разница между тем, чтобы знать, что твоя дочь спит с кем попало, и видеть фотографию этого. И этот ублюдок собирался сделать больше, чем просто отправить отпечаток старику Барб. Несколько отпечатков были переданы школьным чиновникам. Другие отпечатки достались другим людям. А потом негатив собирались продать одной из тех фирм, которые продают подобные картины по всей стране. Вы знаете — льготные пинки для детишек. Они бы продавали фотографию Барб в каждой средней школе Америки. Уловили картину?”


Я получил картину. Это было некрасиво.


“Это означало, что меня выгнали из школы”, - продолжил Алан Марстен. “Это означало гнилую репутацию на чертовски долгое время. Это означало большие неприятности. Барб не понравилась эта идея ”.


“Она сказала, когда была сделана фотография?”


“Она рассказала мне немного об этом. Была эта вечеринка — она и несколько ее друзей и группа людей не из колледжа. Кто-то из тупиковых ребят в городе, я полагаю. Она была под кайфом, сказала, что, по ее мнению, в напитках было что-то помимо алкоголя. После этого она ничего не помнила. Может быть, она не хотела вспоминать. Я не знаю.”


“И она не сказала, кто был шантажистом?”


“Ни слова. Она также не сказала мне, как много он хотел от нее. Я подумал, что если это был такой большой кусок, я мог бы помочь ей с этим. получите немного дополнительных бабок от моего старика. Но она не хотела говорить. Так что мы не разговаривали.”


“И это было все?”


“Это было все”. Он порылся в кармане в поисках сигарет, выбрал одну. Это было извращением. Он расправил его пальцами, зажал между губами, чиркнул спичкой и зажег. Он глубоко затянулся и выпустил облако дыма в потолок.


“Тогда Барб отключилась”, - сказал он. “Я подумал, что она больше не могла этого выносить, хотела сбежать куда-нибудь подальше и попробовать начать все сначала. Возможно, она решила, что если уедет из города, то сможет разоблачить блеф этого ублюдка, переждать его или что-то в этом роде.”


“Потом она умерла”.


“Да”, - тяжело сказал он. “Ты приехал сюда в поисках ее, набросился на меня в "Виноградных листьях" с кучей вопросов. Я сказал тебе убираться. Я понял так, как сказал. Потом я услышал, что она мертва, и многое больше не имело значения ”.


“И теперь ты в тюрьме”.


Он рассмеялся. “Солидно — я в тюрьме. И ты задаешь все вопросы, а я прохожу через все ответы. Не возражаешь против вопроса, чувак?”


Я сказал ему продолжать.


“Где вы нашли фотографии?”


“В шкафу Гвен Дэвисон”.


Его челюсть снова отвисла, а глаза выпучились. “Ты шутишь?”


“Нет”.


“Я этого не понимаю”, - сказал он. “Она была шантажисткой? И одна из других девушек убила ее?”


“Ты так думаешь?”


“Что еще, чувак?”


Я перевел дыхание. “У нее не было негативов”, - сказал я. “Просто набор отпечатков”.


“Возможно, она хранила негативы в надежном месте”.


“Это еще не все”, - сказал я ему. “Я с трудом могу представить девушку, подобную ей, создающую что-то подобное. Это слишком сложно. У этого слишком много сторон ”.


Я не стал утруждать себя добавлением, что тот, кто все подстроил, очевидно, имел связи с Нью-Йорком — мог нанимать бандитов, дергать за ниточки. Это было не его дело. Это была исключительно моя личная головная боль.


Он сказал: “Наверное, я этого не понимаю”.


“Я тоже Ты не убивал Гвен, не так ли?”


“Зачем мне это?”


“Может быть, вы обнаружили, что она участвовала в схеме шантажа”, - предположил я. “Ты был влюблен в Барбару. Ты обвинил Гвен в смерти Барбары. Итак, ты убил ее своим ножом.”


“Ты ведь не веришь в это, не так ли?”


Я этого не делал. Он был слишком удивлен фотографией, слишком удивлен, что я нашла ее в комнате Гвен. Но это было то, чем можно было швырнуть в него. Независимо от того, верил я в это сам или нет.


“Это все время возвращается к проклятому ножу”, - сказал он. “Вы знаете, что случилось с тем ножом? Черт возьми, вы в это не поверите ”.


“Попробуй это”.


“Я отдал это Барб”, - сказал он. “За несколько дней до моего отъезда я отдал это ей. Она попросила одолжить это. Бог знает, зачем ей это было нужно. Я не спрашивал. Я позволил ей забрать это.” Ему удалось ухмыльнуться. “Кто, черт возьми, поверит в подобную историю?”


“Я мог бы”.


“Да?”


“Но я не знаю, согласятся ли присяжные, ” сказал я.


После того, как я ушла от него, я нашла телефон и позвонила в общежитие Джилл Линкольн. Девушка ответила на звонок почти сразу и сказала мне, что проверит, была ли Джилл в своей комнате. Она проверила и определила, что это не так. Я сказал ей, что сообщения не было, и положил трубку обратно на рычаг, где ей и положено быть.


Затем я пошел вниз по улице в таверну. Следующим шагом было схватить Джилл Линкольн, предпочтительно за горло. Мне нужно было задать ей много вопросов, и она собиралась дать ответы, даже если бы мне пришлось держать ее вверх ногами и вытряхивать их из нее. Но она продолжала— Я не мог найти ее в данный момент, и было уже достаточно поздно, чтобы мой желудок по-медвежьи заурчал. Обед почему-то остался за кадром в тот день. Завтрак был давным-давно.


Я умирал с голоду.


Я вспомнил о маленьком стейке и решил, что он слишком маленький. Я сказал официанту принести мне самую большую вырезку, которую они смогли найти на кухне, а рядом с ней - самый большой запеченный Айдахо. А пока, добавил я, он должен попытаться найти мне кружку-другую эля. Он в спешке принес эль, и тот легко осушился.


Джилл Линкольн.


Она была неплохой девушкой, решил я. Она поменяла свои инициалы, придумала себе новое имя, придумала притянутую за уши историю и заставила меня в это поверить. Она подставила меня для удара по голове, затем аккуратно исчезла и оставила меня гоняться по городу, пытаясь спасти ее.


Но почему?


В этом было не больше смысла, чем во всем остальном. И не меньше — потому что, казалось, вообще ничего не имело смысла. Самым тревожным фактом во всем этом деле было то, что чем больше я узнавал, тем менее логичным все становилось. У меня складывалось все больше и больше кусочков головоломки, и ни один из них не подходил ни к одному из других. Это было невероятно.


По словам Алана, обычный шантаж был объяснением самоубийства Барбары. Я сам не мог смотреть на это с такой точки зрения. В ее распоряжении было много денег, а ее отец был более чем щедр. Она сняла более тысячи долларов, прежде чем уехала из Рэдборна. Таким образом, шантажист, кем бы он ни был, вряд ли мог прижать ее спиной к стене.


Так почему она должна была покончить с собой?


И, далее, зачем бежать в Нью-Йорк, чтобы совершить это? Это все еще не сходилось. Если бы она собиралась покончить с собой, она все равно могла бы с таким же успехом сделать это в Нью-Гэмпшире.


Что снова привело к убийству. Но зачем шантажисту убивать жертву? Есть более простые способы разбогатеть. Это был бы классический пример убийства курицы, несущей золотые яйца.


Официант спас меня, принеся мой стейк. Я силой выбросил Барбару, Гвен и Джилл из головы, взял нож и вилку и набросился на кусок толстого красного мяса. Я выпил еще две кружки эля, чтобы запить все это, и наконец вышел из-за стола, чувствуя себя на несколько фунтов тяжелее и на несколько градусов более примиренным с миром. Я воспользовался телефоном на стене в таверне, чтобы снова позвонить Джилл Линкольн. На этот раз ответил другой женский голос, но информация была той же самой. Джилл отсутствовала. Я упустил еще одну возможность оставить сообщение, вернулся к своему столику и оплатил свой чек. Я вышел на улицу и глубоко вдохнул холодный воздух.


Что дальше? Я мог бы бегать вокруг, как безголовый цыпленок, если бы захотел, но я не мог понять, какая от этого была бы польза. Джилл была тем человеком, которого я должен был увидеть. Пока я не увидел ее, я был слишком погружен в темноту, чтобы что-то понять.


Мне пришла в голову мысль, что с ней могло что-то случиться, что, возможно, она была в опасности в Нью-Йорке. Это казалось маловероятным, но в данном случае все, что было маловероятным, могло случиться так же, как и все остальное. Или, может быть, она все еще была в Нью-Йорке — казалось, что студенты могли отсутствовать в Рэдборне невероятно долго, прежде чем кто-нибудь заметил или сообщил об их отсутствии.


Я сдался, сел в MG Барбары и поехал обратно в дом миссис Липтон за своенравными детективами. Я должен был бы предположить, что Джилл была где-то поблизости, что в конечном итоге она отправилась бы в свою спальню, и я мог бы связаться с ней там. Тем временем я мог бы посидеть в уютной комнате, сбрить щетину с лица и в остальном спокойно относиться ко всему.


Я нашел дорогу обратно к старому дому и припарковался перед ним. Я заглушил двигатель и положил ключ в карман. Я была на полпути к двери, когда услышала, как кто-то настойчивым шепотом зовет меня по имени.


Я обернулся и увидел ее.


“Рой”, - сказала она. “Иди сюда”.


Она была в зарослях кустарника сбоку от дома. Я подошел к ней, не уверенный, должен ли я одобрительно усмехнуться или выбить из нее всю дурь.


“Привет, Джилл”.


“О”, - сказала она. “Ты узнал мое имя”.


“Ага. Я видел твою фотографию ”.


“Рой, мне нужно с тобой поговорить”.


“Это преуменьшение века”, - сказал я. “Тебе предстоит много говорить”.


“Не здесь”, - сказала она. “О, Боже. Здесь небезопасно. Слушай, мы можем пойти в твою комнату?”


“В моей комнате?”


“Наверху”, - сказала она.


“Это безумие. Я относительно уверен, что миссис Липтон была бы против того, чтобы я развлекал студенток в своей комнате. И —”


“Рой”.


Я посмотрел на нее. Она знала, как изобразить страх — я вспомнил ее великолепный номер в такси, когда мы впервые встретились. Но я не мог поверить, что она сейчас притворяется. На ее верхней губе выступили капельки пота, и у нее развился нервный тик под левым глазом. Даже в актерской студии трудно научить кого-то трюкам такого порядка.


“Я рисковал, придя сюда, Рой”.


“Ты слишком часто рискуешь”.


“Это было большое убийство. Пойдем в твою комнату. Если они увидят нас вместе, они убьют меня ”.


“Если мы пойдем в мою комнату, меня снова ударят по голове?”


Она прикусила губу. “Я сожалею об этом. Честно, мне жаль. Я не знал, что это произойдет. Я сожалею о многих вещах ”. Она нахмурилась. “Мы не можем пойти в твою комнату?”


“О, черт”, - сказал я. “Конечно, мы можем пойти в мою комнату. Давай.”


Восемь


ПРОСТОЙ курс, по всем признакам, казался лучшим из возможных. Я не пытался заманить Джилл в дом миссис Липтон через заднее окно, или отправить ее взбираться по лестнице, или иным образом доставить ее в мою комнату тайными методами. Без сомнения, Грейс Липтон уже была знакома с подобными методами, поскольку ее комнаты снимали студенты-пансионеры. Беспечность оказалась лучшим вариантом. Я взял Джилл за руку и повел ее через дверь в дом, по коридору, мимо гостиной, где миссис Липтон сидела, погрузившись в телевизор, вверх по лестнице и в свою комнату. Никто не задавал нам вопросов, не смотрел на нас косо или иным образом не вмешивался в наши дела.


Я закрыл дверь, повернул щеколду. Она бросила свое пальто на стул с прямой спинкой, пока я вешал свое на крючок в маленьком шкафу. Затем она села на кровать, в то время как я стоял, прикуривая сигарету и наблюдая за ней сквозь дым. Она молча смотрела на меня в ответ, пока я тушил спичку и искал пепельницу, чтобы бросить ее в нее. Страх все еще присутствовал в ее глазах.


“Лучше бы это было вкусно”, - сказал я.


“Так и будет”.


“И лучше бы это было правдой. Ты довольно эффективная маленькая лгунья, Джилл.”


“Ты поверил во все это?”


“Я даже ходил искать тебя на Ист-Энд-авеню. Если это вас хоть немного удовлетворит.”


Очевидно, так оно и было. Улыбка приподняла уголки ее рта, затем погасла там, когда ее лицо снова приняло серьезное выражение. “Я ужасно сожалею об этом, Рой. Я не хотел рассказывать вам подобную историю. Я продолжал хотеть сломаться и сказать тебе правду. Но я не мог ”.


“Начни с самого начала”.


Она вздохнула. “Можно мне сигарету? Спасибо. Ты сказал что-то о том, что видел мою фотографию раньше. Я имею в виду, когда мы были на холоде. Вы это видели?”


Я кивнул.


“Нас было шестеро, Рой. Я и еще пять девушек. Барб Тафт была одной из нас и ...


“Я видел весь набор”.


“Шестеро?”


“Да”.


Она затянулась сигаретой. “Ну”, - сказала она. “Ну, это настоящая демонстрация художественной фотографии, не так ли? Тогда вы, вероятно, сможете выяснить большую часть этого. Мы были на вечеринке, Рой. Вечеринка в Форт-Макнейре - это следующий город вдоль шестьдесят восьмого шоссе, и он еще меньше и скучнее, чем Клиффс-Энд.”


“Чья это была вечеринка?”


“Несколько парней из Клиффс-Энда. Одной из девушек — я думаю, это была Барб, но я не уверен — удалось подцепить себя одному из парней. Его зовут Хэнк, Хэнк Саттон. Он лидер ”.


“Из шайки шантажистов?”


“Верно, Рой. Он... гангстер. Я не думал, что в таких захолустных городках, как этот, водятся гангстеры. Но он отвечает за расчеты, букмекерство и Бог знает за что еще в этой половине Нью-Гэмпшира. Даже когда я узнал о нем, я подумал, что он, должно быть, мелкий. Но у него есть связи с нью-йоркскими гангстерами. Я выяснил это ”.


Я затушил сигарету. “Давайте вернемся к вечеринке”.


“Конечно. Ну, это была... отличная вечеринка. Мы шестеро не кучка девственниц-весталок. Я полагаю, вы поняли это для себя, не так ли? Ну, мы не такие. Но мы не думали, что это будет такая вечеринка. Я имею в виду, мы рассчитывали на крепкие объятия и, возможно, перейдем все границы, если нам этого захочется ”.


“Тебе не хотелось этого?”


“У нас не было выбора. Я не знаю, что этот ублюдок Хэнк подмешал в напитки, но это сработало. Боже, это сработало! Я помню, как началась вечеринка, но это почти все, что я помню. Остальное - сплошной пробел. Потом я помню, как вышел из тумана, когда они выпускали нас из своих машин обратно в кампус. Мы два часа сидели без дела, пили кофе, пытались проснуться и понять, что произошло ”. Она сделала драматическую паузу. “Ну, через несколько дней мы узнали”.


Я сказал: “Они показали вам фотографии?”


Она покачала головой. “Они отправили их нам по почте. Каждый из нас получил по почте набор отпечатков, шесть симпатичных маленьких отпечатков в маниловом конверте. Ни записки, ни письма, ничего. Вы можете представить, каково было вскрывать конверт ”.


“Я знаю, на что это было похоже”. Я решил бросить ей вызов. “Я нашел один из тех конвертов. Это было в шкафу Гвен Дэвисон ”.


Я ждал монументальной реакции. Джилл разочаровала меня. Она даже ресницами не моргнула, просто кивнула, как будто это было совершенно естественно.


“Должно быть, это была декорация Барб”, - сказала она. “Не ... э-э ... теряй их, ладно? Я бы не хотел, чтобы они плавали по кампусу. Это может быть немного неловко ”.


“Возможно”, - согласился я. “Давайте вернемся к фотографиям. Этот Хэнк Саттон связывался с вами?”


“По телефону. Он сказал мне, что он собирался сделать с фотографиями, если я не буду ‘играть в мяч’. Я спросил его, что значит играть в мяч. Это означало двести долларов с каждого из нас. Это было началом. Не так давно он снова хотел больше денег. На самом деле, всего за день или два до исчезновения Барб.”


“Как вы ему заплатили?”


“Я встречалась с остальными девушками. Мы решили, что должны расплатиться, по крайней мере, на данный момент. Пока мы не придумали, что мы могли бы сделать. Каждый из нас внес двести баксов, и я отнес добычу Хэнку ”.


“Вы были посыльным?”


Она серьезно кивнула. “Маленький старый я. Достаточно того, что я заплатил ему тысячу двести долларов. Этого было недостаточно. Он решил, что я ему нравлюсь. Он ... он заставил меня остаться там с ним. Это было не очень весело, Рой.”


Я мог себе представить. Я посмотрел на нее, все еще нервничающую, но начинающую приходить в себя. Теперь я получал множество фотографий, включая порнографические в манильском конверте, но кроме этого мы ничего конкретного не получили. У меня все еще не было ни малейшего представления, покончила ли Барбара с собой или ей помогли. Я все еще не знал, кто лишил Гвен Дэвисон юной жизни.


Я спросил: “Как получилось, что вы подобрали меня?”


“В Нью-Йорке? Это было по приказу, Рой. Приказ от Хэнка Саттона ”.


“Расскажи мне об этом”.


Она кивнула. “Ну, Барб сбежала. Вы знаете об этом. Я думал, она пошла на это ради денег или чего-то в этом роде, или просто пыталась бежать быстро и изо всех сил, чтобы держаться подальше от Хэнка и Рэдборна и всего этого отвратительного беспорядка.


“Но вместо этого она покончила с собой. Хэнк узнал об этом почти сразу, как полиция выловила ее из Гудзона. Потом он услышал, что ты занимаешься этим делом — я не знаю, как. Поэтому он отправил меня в Нью-Йорк поработать над тобой ”.


Она сделала паузу и сузила глаза. “У меня не было выбора, Рой. Он сказал мне уйти, и я пошел. Меня вынудили к этому шантажом — фотографии все еще были у него, и пока они были у него, я должен был делать все, что он хотел ”.


“Продолжай”.


“Я поехал в Нью-Йорк. Люди Хэнка там проверяли тебя. Они, должно быть, повсюду следили за вами. Я удивлен, что вы их не заметили ”.


“Я не искал их”.


“Я думаю, что нет. Конечно, вы не могли знать, что кто-то захочет следить за вами, не так ли?”


Я согласился, что не мог. Она докурила сигарету и выдавила из себя улыбку. Это было не очень серьезное убийство. “Так вот что это было, Рой. Я подобрал тебя, когда ты выходил из ресторана на Таймс-сквер. Я побежал к вашему такси и запрыгнул в него. Затем те двое мужчин — они были нью-йоркскими друзьями Хэнка — притворились, что преследуют меня. Они не должны были преследовать слишком усердно. Даже с обычным таксистом мы бы ушли. Водитель, которого мы наняли, оторвался от них так красиво, что это совсем не выглядело как подстроенное ”.


“Это достаточно верно. Что ты должен был делать дальше?”


“Только то, что я сделал — дал вам фальшивую историю, выяснил, что вы знали о Барб и собирались ли вы расследовать. Хэнк решил, что если ты останешься в деле, то узнаешь о фотографиях, и это будет грязно. Он думал, что я смогу выяснить, были ли вы заинтересованы в этом или вы собирались позволить этому умереть естественной смертью ”.


“И мне было интересно”.


“Ага. Итак, тогда я должен был попытаться отвлечь ваш интерес. Господи Иисусе, это было похоже на шпионский фильм или что-то в этомроде. Вы знаете — Мата Хари и весь этот джаз ”.


Я сказал: “Отвлеки мое внимание. И это объясняет твое поведение в постели, я полагаю.”


“Ты гнилой ублюдок!”


“Ну—”


“Я должен был накачать тебя, черт возьми. Вот и все. Затем я должен был договориться с тобой о встрече на следующий день и подставить тебя. Таким образом, вы бы подумали, что я попал в беду. Предполагалось, что это заставит тебя забыть о Барб ”.


Теперь она стояла, ее глаза были свирепыми, руки на бедрах, а ноздри раздувались. Я сказал ей остыть. Она обдумала это, затем снова села.


“Я переспала с тобой, потому что хотела”, - сказала она наконец. “Возьми это и подпитывай этим свое эго, если хочешь. Я не бродяга. Я был рядом, я веду полноценную жизнь для себя. Я не бродяга. Не называй меня таковым ”.


Я посмотрел на нее. “Зачем ты пришел сюда сегодня вечером?”


“Чтобы поговорить с тобой”.


“Почему?”


“Потому что я думаю, вы можете мне помочь. Потому что я думаю, что мы можем помочь друг другу. Я уже рассказал вам несколько вещей, не так ли?”


“Ничего такого, о чем бы я не догадывался”, - сказал я. “Почему твои приятели передали мне сообщение о блэкджеке?”


Ее лицо потемнело. “Я сожалею об этом. Я не знал, что они собирались ”.


“Как продвигались планы?”


“Они были не слишком точны”. Она закинула одну ногу на другую, бросив мне быстрый взгляд на бедро и сопровождая это загадочной улыбкой. “Я должен был подставить тебя прошлой ночью. Затем этим утром или днем вам бы позвонили, или навестили, или еще что-нибудь. Звонок от меня или визит кого-нибудь из мальчиков. Это бы тебя совсем завело, и ты бы забыл о Барб ”.


“Затем планы изменились”.


“Ага. Хэнк звонил мне этим утром, Рой. Он сказал мне, что сосед Барб по комнате был зарезан этим чудаком Элом Марстеном. Это сделало довольно очевидным, что ты собирался снова заинтересоваться Барб. Поэтому я поспешил вернуться сюда ”.


Я нашел свой чемодан в шкафу, открыл его, достал то, что осталось от пинтовой бутылки скотча, которую принес мне коридорный. Я огляделся в поисках очков и не нашел ни одного. Вероятно, в туалете дальше по коридору был стакан или два, но мне не хотелось отправляться в экспедицию. Я открыл бутылку и сделал большой глоток прямо из нее.


“Неужели я ничего не понимаю, Рой?”


“Нет”, - сказал я.


Я сделал еще глоток, подольше, и снова закрыл бутылку. Я распаковал свой чемодан — поскольку все выглядело так, будто я хорошо проведу время в Клиффс-Энде - и спрятал бутылку в ящике комода между парой белых рубашек. Я снова повернулся к ней лицом, скотч творил необъяснимо чудесные вещи с моей кровью.


Я сказал: “Это кровавый позор”.


“Это так?”


“Да”.


“Что такое?”


“Что ты не моложе, или что я не старше. Ты заслуживаешь порки, старушка. Вас следовало бы перекинуть через чье-нибудь колено и избить до слез ”.


“Я?”


“Ты. Вы случайно не осознали, что вы по уши в по меньшей мере одном и, вероятно, двух убийствах? Или это не приходило вам в голову?”


“О чем ты говоришь?”


“Я говорю об убийстве. Барбара, например. Представление о самоубийстве было туманным с самого начала. Теперь это превращается в гороховый суп, причем жидкий суп. Возможно, мытьем посуды.”


“Вы думаете, ее убили?”


“Возможно”. Я изучал ее. “И потом, если уж на то пошло, есть мисс Дэвисон”.


“Но Алан—”


“... сидит в камере”, — закончил я за нее. “Обвиняемый в ее убийстве. Я не думаю, что он виновен ”.


“Тогда кто же?”


“Я не знаю, я боюсь. Как Хэнк Саттон подходит на эту роль? Он сунул руку во все остальные дела ”.


Она тщательно все обдумала. Она попросила у меня еще одну сигарету, затем сумела убедить меня, что сама заслужила немного скотча. Я достал бутылку из комода и передал ей, наблюдая, как она пьет прямо из бутылки, не кашляя и не морща свой хорошенький носик.


“Это была помощь”, - сказала она, возвращая бутылку. “Я хотел бы думать, что это сделал Хэнк, Рой. Я хотел бы найти вескую причину, чтобы отправить его на электрический стул. Или посмотреть, как кто-то другой отправит его. Боже, я ненавижу этого человека!”


“Но—?”


“Но я не могу в это поверить. Рой, когда я говорил с ним по телефону этим утром, он был потрясен. Он не мог поверить в то, что случилось с Гвен, что ты снова будешь здесь, на его шее, и все такое. Зачем ему убивать ее? Он пытался дать всему остыть, а это только раззадорило их снова ”.


Она была права.


“В любом случае, давай забудем о нем на минуту”, - внезапно сказала она. “Разве ты не хочешь знать, почему я пришел к тебе?”


“Я уже знаю”.


“Ты понимаешь?”


“Конечно”, - сказал я криво. “Вы недавно были свидетелем убийства. Человек по имени Дауч ...


“Будь ты проклят, Рой!”


Я смеялся над ней. “Теперь мы почти квиты”, - сказал я. “Значит, ты можешь сказать мне сейчас”.


“Дело вот в чем”, - сказала она. “У Хэнка Саттона есть эти фотографии. Негативы, по крайней мере. И одному Богу известно, сколько у него отпечатков с каждой из фотографий ”.


“Продолжай”.


Она продолжала. “Я был у него дома, Рой. Чтобы доставить деньги, конечно. И до этого ... на вечеринке.”


“Фотосессия?”


Она покраснела. “Фотосессия”, - повторила она. “Да, я полагаю, ты мог бы назвать это так, О, ты мог бы назвать это многими вещами, Рой. Но к черту все это. Послушайте — я был у него дома. Это большое старое место на окраине Форт Макнейра, и он живет там совсем один. У него есть ... компания, иногда. Я был в его компании один или два раза, так что я знаю. Я рассказывала вам об этом, о том, как он думал, что я была очень веселой. Дополнительный дивиденд в игре с шантажом ”.


Я кивнул и пожелал, чтобы она дошла до того, что она пыталась сказать. Хэнк Саттон жил один в большом старом доме. Но какое это имело отношение к чему-либо?


“Эти фотографии превращают все в адский беспорядок, Рой. Если бы они были в стороне, вы могли бы чего-то добиться в своем расследовании. И мы с остальными девочками могли бы относиться ко всему спокойно, немного расслабиться. Это ужасно, знать, что существуют подобные фотографии. Что-то вроде фотографического дамоклова меча ”.


Я начинал понимать.


“Это было бы так просто, Рой. Мы приходили туда поздно, когда он уже спал. И мы вошли бы в дом и забрали у него фотографии.” Ее глаза сверлили мои, излучая нежность, тепло и невинность.


“Ты поможешь мне”, - сказала она. “Мы достанем их. Не так ли, Рой?”


Девять


ДОРОГА была лентой лунного света, а красный MG был лунной ракетой. И, хотя этот конкретный образ, возможно, обеспокоил Альфреда Нойеса, меня это нисколько не беспокоило. У меня были другие, гораздо более веские соображения на уме.


“Будь прав”, - говорила Джилл. “Затем поверните налево на следующий сигнал светофора”.


Я кивнул и продолжил движение. Было поздно — далеко за полночь, и я не спал с четырех утра. Было уже достаточно поздно, чтобы я мог вести себя как последний дурак, и я делал именно это. Мы направлялись к дому, где жил Хэнк Саттон. Мы собирались украсть у него несколько непристойных фотографий.


Я все еще не понимал мудрости этого шага, как и тогда, когда Джилл впервые предложила это. У нее было действительно трудное время, когда она предлагала мне эту идею. Но она, очевидно, была хорошей продавщицей. Мы направлялись к дому Саттон, готовые сделать или умереть, с сердцем, настроенным на то, чтобы сохранить фотографии раз и навсегда.


На мой взгляд, это было не совсем бесцельно. Саму Джилл было примерно так же сложно разгадать, как загадку четырехлетнего ребенка, так же прозрачно, как разбитое окно. Она хотела вернуть фотографии, потому что устала от шантажа, устала выполнять приказы нью-гэмпширской версии Аль Капоне. Ее детская болтовня о том, чтобы раздобыть фотографии, чтобы разрядить обстановку, была сплошным кровавым бредом, призванным заставить меня думать, что она занимает свою позицию на стороне ангелов.


Тем не менее, в целом, она оказалась права, хотя и по неправильным причинам. Проклятые фотографии появлялись независимо от того, в какую сторону я поворачивался. В некотором смысле они были центральной точкой всего дела. До тех пор, пока этот человек Саттон был в его распоряжении, он бы бросал в меня кубики на каждом шагу.


Но если бы они были у нас, он мог бы вообще выпасть из игры. Возможно, надеяться на это было слишком, но, по крайней мере, он был бы усмирен, у него отобрали бы одно главное оружие. Это было отдаленно похоже на ядерное разоружение; он все еще мог начать войну, но он и близко не мог причинить такого большого ущерба.


И мы были в пути.


“Поверни направо”, - сказала она. “Ага. Теперь продолжайте идти прямо три или четыре квартала. Ты сейчас в Форт Макнейр. Разве это не захватывающий город?”


“Не особенно”, - сказал я ей. Это было не так — очень немногие крошечные городки особенно увлекательны после полуночи. Этот не был исключением, с его тенистыми аллеями и домами с зелеными ставнями. Возможно, это прекрасное место для жизни, но я бы не хотел там бывать.


“Ты уже почти выбрался из Форт-Макнейра, Рой”.


“Это было быстро”.


“Разве не так? Вон его дом, на другой стороне этого открытого поля. Видишь это?”


Я кивнул.


“Открытые поля со всех сторон. Он любит тишину и покой. Это должно облегчить нам все, ты не думаешь?”


Я снова кивнул. Я притормозил машину, и теперь мы ехали накатом. Я остановился перед полем, о котором она упоминала, и посмотрел за него на дом Саттон. Все огни были погашены. На подъездной дорожке стояла машина, Линкольн последней модели.


“Он дома”, - сказала она. “Это его машина, единственная, которая у него есть. Итак, он дома ”.


“Спит?”


“Он должен быть. Или в постели, по крайней мере. Возможно, с ним была девушка, Рой.”


“Не при выключенном свете”, - сказал я.


“Почему нет?”


“Потому что вы не можете делать снимки в темноте”.


Это заставило ее немного покраснеть. Она выключила румяна, достала сигарету и позволила мне прикурить для нее. “Входная дверь, вероятно, заперта”, - сказала она. “Насколько хорошо ты разбираешься в замках?”


“Довольно неплохо”.


“Ты талантливый парень, Рой. Хорошо, вы входите через парадную дверь. Лестница прямо впереди, один лестничный пролет на второй этаж. Его спальня прямо на лестничной площадке.”


“Спальня?”


“Там он хранит фотографии. Они у него в металлическом сейфе, который он держит под кроватью. Вы можете просто взять всю коробку. Вам не обязательно его открывать ”.


Она была удивительной девушкой. Я бросил еще один долгий взгляд на дом и машину, затем короткий взгляд на Джилл. Она ждала, что я что-нибудь скажу.


“Это все, что я должен сделать”, - сказал я. “Просто вскройте замок, поднимитесь по лестнице, прокрадитесь в спальню, где он либо спит, либо занимается с кем-то любовью, заползите под кровать, возьмите сейф и уходите”.


“Ага”.


Я сказал: “Вы, должно быть, не в своем уме”.


“Вы можете придумать способ получше?”


Я придумал множество превосходных методов, таких как мгновенное разворачивание машины и прямая дорога обратно в Клиффс-Энд. Я предложил несколько методов подобного рода, и она нахмурилась, глядя на меня. Она выглядела крайне несчастной.


“Ты можешь это сделать”, - сказала она. “Я говорил тебе, что он совсем один. Или у него там девушка, но с ней не будет никаких проблем. Он, вероятно, один. Он будет спать, а вы будете бодрствовать. Почему у тебя должны быть трудности с ним?”


Я спросил ее, где она будет находиться во время всего этого веселья и игр. “Я подожду тебя здесь”, - сказала она. “В машине. Если кто-нибудь придет или еще что-нибудь, я нажму на клаксон и предупрежу вас. И когда ты выйдешь из дома, я подогоню машину спереди, чтобы ты мог просто запрыгнуть внутрь. Я знаю, как управлять этим багги. Барб обычно позволяла мне попробовать. Я хороший водитель ”.


Я сказал ей, что это обнадеживает. Я вышел из машины, оставив ключи у Джилл. Она легко скользнула за руль и улыбнулась мне. Я подошел к багажнику, открыл его. Там был набор инструментов, и в наборе инструментов мне удалось найти монтировку. Это казалось идеальным для того, чтобы ударить Хэнка Саттона по голове, поэтому я опустил его в карман и подошел к окну Джилл.


“Вверх по лестнице и в спальню”, - сказала она. “Дверь в спальню справа от лестничной площадки. Не забывай.”


“Я не буду”.


“Мой герой”, - сказала она, лишь отчасти с сарказмом. “Мой герой в мешковатом твиде. Поцелуй меня на прощание”.


Я поцеловал ее на прощание, а она превратила это в Пенелопу, прощающуюся с Улиссом. Ее руки обвились вокруг моей шеи, а ее язык проник на половину моего горла. Когда она отпустила меня, в ее глазах были звезды.


“Будь осторожен”, - сказала она. “Будь осторожен, Рой”.


Я был осторожен.


Я очень осторожно поднялся по дорожке к дому. Я поднялся по трем деревянным ступенькам, которые лишь слегка поскрипывали. Сбоку от дверного косяка был дверной звонок, а на самой двери - молоток, и я подавил психотическое желание позвонить, постучать молотком и закричать Алло!во всю мощь моих легких.


Я этого не делал. Вместо этого я выудил из кармана свой нож, хитроумный инструмент, изготовленный в Германии и оборудованный для выполнения любой задачи, от удаления волос из носа до препарирования лабораторных животных. Это ни черта не порезало бы — режущее лезвие не удержало бы лезвие, чтобы спастись. Но это было отлично для открытия запертых дверей.


У застекленной штормовой двери был крючок, который опускался в проушину, ввинченную в дверной косяк. Я просунул длинное режущее лезвие ножа между дверью и косяком, чтобы снять крючок. Это позаботилось о штормовой двери.


Настоящая дверь была из тяжелого дуба. У него было два замка — пружинный замок типа "штифт-тумблер" и дополнительный засов, поворачиваемый вручную. Я использовал отверточное лезвие ножа, чтобы отодвинуть засов, затем щелкнул пружинным замком с помощью режущего лезвия. Я повернул медную ручку и медленно и осторожно приоткрыл дверь. Она открылась без звука.


Я смотрел в темноту и внимательно слушал. В старом доме было тихо, как в могиле, и темно, как в угольной шахте в Уэльсе. Я вошел внутрь и закрыл за собой дверь. В одной из других комнат тикали часы. Я стоял и слушал это, ожидая, пока мои глаза привыкнут к темноте.


Они делали это понемногу за раз. Постепенно я стал осознавать тот факт, что затемненный интерьер дома не был полностью черным, что там были формы, оттенки и тени. Лестница маячила передо мной. Я приблизился к ней, насчитал четырнадцать ступенек и подумал, как сильно будут скрипеть ступени, когда я поднимусь по ним. Джилл не упомянула этот момент.


Но они вообще едва скрипнули. Я поднимался по ним, как человек, который несколько дней без передышки скакал верхом, ставя ноги на внешние края ступеней и стараясь никогда не наступать на середину доски. Я неподвижно стоял наверху лестницы и мечтал о сигарете, большом глотке скотча и месте в салоне вагона скорого поезда, направляющегося в Нью-Йорк. Я опустил руку в карман и вытащил монтировку. Я взвесил это в руке. Это было тяжело.


Одной рукой я держался за монтировку, другой потянулся к дверной ручке. Я повернул его и услышал зачатки металлического протеста. Это ныло, как комар, нацелившийся на убийство. Я сделала глубокий вдох и распахнула дверь. Шума было достаточно, чтобы разбудить мертвого, а Хэнк Саттон даже не был мертв. Он был очень даже жив.


Он очнулся в спешке. Я увидела неясные очертания его большого тела, движущегося на такой же большой кровати. Он свесил обе ноги с кровати и начал подниматься.


“Кто, черт возьми—”


В комнате было совершенно темно, все шторы были задернуты. Я отошел от дверного проема к одной стене и прижался к ней спиной. Он не знал, кто я и где я, и он ничего не мог видеть. Он не двигался.


“Хорошо”, - отрезал он. “Ты здесь, кем бы ты ни был. Почему бы не включить свет, если мы собираемся поиграть в игры?”


Я не ответил. Я услышала звук выдвигающегося ящика, увидела, как его рука двигается вокруг крошечного ночного столика сбоку от кровати. Рука высунулась из ящика, держа что-то, что могло быть только пистолетом.


“Пошел ты к черту”, - сказал он. “Ты начинаешь говорить быстро, или я проделываю дыру в твоей чертовой башке”.


Но он направил пистолет в сторону от меня, на дверной проем. Я сделала глубокий вдох и надеялась, что он не слышал, как я втягиваю воздух в легкие. У него был пистолет, а у меня была монтировка, а пистолет может быть гораздо более эффективным оружием, чем монтировка.


Но я знал, где он был. Что было еще большим преимуществом. У меня не было всего времени в мире. В любой момент его глаза осознали бы тот факт, что он снова проснулся, и в это время он был бы способен видеть. И если бы он мог видеть, тот факт, что он не мог слышать меня, не имел бы никакого значения. Он бы проделал дыру в моей голове, как и обещал.


“Давай, черт возьми, кто в—”


Я бросился на него.


Я побежал прямо на него на максимальной скорости, монтировка поднималась и опускалась. Пистолет выстрелил, сотрясая комнату и наполняя ее тонким запахом горящего пороха. Но пистолет выстрелил в том направлении, в котором он целился, а это было не то направление, с которого я шел.


Затем монтировка изогнулась по красивой дуге, разбив все к чертям собачьим его запястье. Пистолет с грохотом выпал из его руки и покатился по полу. Я врезался в него, пока он ревел, как кастрированный верблюд, и схватил его за запястье другой рукой. Я отскочила от него — каждое действие вызывало равную и противоположную реакцию — и оказалась на полу. Где-то в ходе всего этого монтировка умудрилась потерять саму себя.


“Сукин сын”, - взвыл он. “Что ты пытаешься сделать — убить меня? Ты, сукин сын—”


Я не пытался его убить. Я пытался вырубить его холоднее, чем пара его головорезов сделали для меня в Нью-Йорке. Я поднялся на ноги и пошел на него. На этот раз он увидел, что я приближаюсь, и нанес удар правой в меня.


Это была ошибка. Удар пришелся в цель, но это причинило ему боль больше, чем мне. Он замахнулся на меня, прежде чем вспомнил, что случилось с его запястьем, и когда его рука уперлась мне в грудь, он снова взвыл и упал навзничь.


Настала моя очередь. Я ударил его в живот всем своим весом в ответ на удар, и он аккуратно сложился вдвое. Я нанес ему удар правой в челюсть, и он снова выпрямился. Он прижался спиной к стене, затем опустил голову и бросился на меня, как раненый бык бросается на матадора.


Он ударился коленом и упал ничком.


Он не двигался. Я поднял его голову раз или два и стукнул ею об пол чисто из спортивного интереса. Затем я вернулся к дверному проему и шарил одной рукой по стене, пока мои пальцы не нашли выключатель света. Я включил свет и моргнул — к тому времени мои глаза полностью привыкли к темноте. Я нашел в кармане смятую пачку сигарет, достал смятую сигарету и зажег ее.


Хэнк Саттон был крупным мужчиной. У него было больше волос на груди, чем на голове. Его нос, должно быть, когда-то был сломан и плохо сросся, а его запястье было сломано совсем недавно моей монтировкой. Он растянулся на полу и спал как младенец. Мне даже не пришлось быть осторожным, чтобы не разбудить его.


Я заглянул под кровать и заметил сейф. Это был обычный предмет из серой стали примерно в фут длиной, шесть дюймов глубиной и четыре дюйма высотой. Я полез под кровать и вытащил это. У него было три круглых переключателя с цифрами на них от одного до десяти, которые представляли собой своего рода кодовый замок, который на самом деле не удержал бы решительного человека вне ящика. Я мог бы открыть его через минуту или две, но я не хотел тратить время.


Так что я оставил его там. Я взял свою монтировку, засунул его 38-й калибр за пояс брюк, а его сейф - под мышку и в спешке спустился по лестнице. На этот раз я не утруждал себя осторожными шагами, и на этот раз каждая доска, на которую я натыкался, визжала, как испуганная мышь.


Это было прекрасно — я зашел туда, раздробил ему запястье монтировкой, украл коробку с непристойными фотографиями и в придачу забрал его пистолет. И этот чертов дурак даже не знал, кто я такой! Он даже не видел моего лица и не слышал моего голоса.


Он собирался быть несчастным. Он собирался проснуться с тихой великолепной головной болью, выбросить материалы для шантажа в окно и пистолет вместе с ними. Я знал о головной боли — его друзья устроили мне одну из моих собственных в Нью-Йорке, и он заслужил это. Но самое прекрасное во всем этом было то, что он не знал, кто, черт возьми, все это с ним сделал.


Что было мило.


Я спустился вниз, распахнул входную дверь и вышел через нее. Я увидел, что MG все еще припаркован перед полем, и когда я спускался по дорожке, я услышал, как она завела мотор и направилась ко мне. Она притормозила достаточно надолго, чтобы я смог сесть, затем вдавила акселератор в пол.


“Эй! Успокойся, девочка.”


Она посмотрела на меня. “Он будет охотиться за нами, Рой. Он захочет вернуть ту коробку. Он...


“Он спит как труп”.


“Ты не разбудил его?”


“Я разбудил его. Затем я снова усыпил его ”.


“Ты ... ты убил его? Рой —”


Разговор быстро становился бессмысленным. Итак, я сказал ей заткнуться на мгновение, а затем я рассказал ей, что произошло, и затем внезапно машина была припаркована у обочины, мотор выключен, и она была в моих объятиях, яростно обнимая меня и говоря мне, какой я замечательный.


Это было связано.


Наконец я сказал: “Поторопись и веди машину, Джилл. Уже поздно, и нам обоим пора в постель”


‘В постель? Почему?”


“Потому что в MG недостаточно места”. Я поцеловал ее в нос, в веки. “И нам с тобой нужно много места”.


“Я знаю”, - тихо сказала она. “Я помню”.


“Тогда начинай водить”.


Она упрямо покачала головой. “Ты ошибаешься”, - сказала она.


“По поводу чего?”


“О том, что в MG нет места. Здесь полно места. Вы никогда не знали Барб Тафт очень хорошо, не так ли?”


“Не очень хорошо”.


Она усмехнулась. “У Барб никогда бы не было машины, если бы в ней не было достаточно места. Видишь?”


Я видел.


“Кроме того, - продолжала она, - если бы я сейчас села за руль, это испортило бы настроение, а сейчас слишком хорошее настроение, чтобы его нарушать. Ты так не думаешь?”


“Это прекрасное настроение”.


“Ага. И, кроме того, я не хочу ждать. Всю дорогу до Клиффс Энд, ради Бога. А потом пытался проникнуть в твою старую заплесневелую комнату. Я не хочу ждать ”.


Ее рот прижался к моему горлу. Ее тело крепко прижималось к моему, а ее голос был теплым шепотом.


“Мы можем остаться прямо здесь”, - сказала она. “И мы можем провести очень приятный вечер. Я думаю.”


И, как оказалось, она была права.


Десять


Я высадил ее у общежития, несмотря на ее протесты. Она хотела пойти со мной, хотела быть под рукой, когда я открывал сейф Саттон, но я не стал ее слушать. Я объяснил, что было уже чертовски поздно, что я хотел открыть шкатулку в уединении своей комнаты, и что одного раза за вечер было вполне достаточно, чтобы тайком поднять ее по лестнице миссис Липтон. Она немного поспорила, немного надулась и, наконец, приняла положение дел. Она поцеловала меня на прощание почти достаточно страстно, чтобы я передумал, затем убежала в свою спальню.


Я поехал обратно к миссис Липтон, припарковал машину снаружи и отнес сейф в свою комнату. Была середина ночи, почти середина утра, и скоро ложный рассвет должен был нарисовать скуку на лице неба. Я был измотан, и кровать манила.


Как и сейф. Я присел с ним на край кровати и задумчиво осмотрел его. Кодовый замок был простым устройством — три циферблата с цифрами, идущими от нуля до девяти, с последующими девятьюстами девяносто девятью возможностями, такими же, как шансы в лотерее "Полис-слип". Я начал бесцельно крутить циферблаты, пытаясь набрать правильную комбинацию, затем отказался от этого как от фундаментального безумия. Вместо этого я взял пистолет Хэнка Саттона, взвесил его за ствол и ударил прикладом по коробке.


Это произвело адский шум. Какое-то время я сидел неподвижно и чувствовал себя виноватым. Я задавался вопросом, скольких пансионеров мне удалось разбудить. Тогда я решил, что с таким же успехом можно разбудить их всех, и снова захлопнул сейф пистолетом.


На этот раз она открылась. Я убрал пистолет в ящик и открыл коробку. Его содержимое не было феноменальным сюрпризом. Прежде всего, там было двенадцать негативов — по два в каждой из шести поз. Я предположил, что он готовился использовать старый гамбит продажи негативов по высокой цене, а затем возобновить уловку с шантажом. Там тоже были отпечатки. Их было восемнадцать, всего три комплекта. Все они одинаково глянцевые, одинаково подробные и одинаково порнографические.


Я не тратил время, разглядывая их. Я положила их обратно в коробку, добавив набор, который нашла в шкафу Гвен Дэвисон. Завтра у меня будет что сжечь на удобном поле; на данный момент меня интересовал только сон.


Сейф — и пистолет тоже — отправились в ящик комода. Убирая их, я наткнулся на то немногое, что осталось от моей бутылки скотча, и это не могло бы сработать более аккуратно, даже если бы я это спланировал. Я прикончил бутылку и, наконец, отправился в постель.


Я внезапно проснулся. Был полдень, и я все еще был уставшим, но мне невероятно повезло проснуться уставшим или нет. Я сел на край кровати и огляделся в поисках сигарет. Похоже, ничего подобного не было.


Вот такой был день. Бывают дни, когда человек вскакивает с постели, наполненный жизнью и легким духом. Бывают и другие дни, когда человек просыпается покрытым тонким слоем отвратительного пота, и в те дни этот пот, кажется, просачивается в мозг. И это был такой день. Мой мозг покрылся испариной.


Я потрясла головой, чтобы прояснить ее, затем прошаркала по коридору в общую ванную. Кто-то был замешан в этом. Я вернулся в свою комнату и неловко переминался с ноги на ногу, пока кто-нибудь не вышел, а затем занял его или ее место. Душ был либо слишком горячим, либо слишком холодным все время, пока я был под ним, струя либо слишком жесткая, либо слишком мягкая. Я боролся с управлением совсем недолго. В такие дни, как этот, вы не можете бороться с судьбой. У вас нет ни единого шанса на успех.


Возможно, предоставленное полотенце промокнуло небольшую лужицу чернил. Это не подошло бы для человека в натуральную величину. Я сделал с ним все, что мог, затем вернулся в свою комнату и подождал, пока вода испарится. У меня было сильное желание поваляться на ковре, но мне удалось сдержаться.


В один из тех дней.


Я оделся и потащился из дома. Период похолодания закончился, что должно было стать приятным поворотом, но это был неподходящий день, чтобы ожидать приятных поворотов. Вместе с теплым воздухом пришел дождь, дождь, который смешался с выпавшим снегом и превратил его в слякоть. В Нью-Йорке вы учитесь воспринимать слякоть как часть зимней страны чудес. В Нью-Гэмпшире вы ожидаете немного лучшей погоды.


Я пробрался по слякоти к MG и подумал, не откажется ли он заводиться. Но боги улыбнулись, и двигатель заработал. Я выехал на главную улицу города и припарковал машину.


В аптеке не осталось ни одной сигареты моей марки. Я должен был ожидать этого. Я ограничился пачкой чего-то другого, затем зашел в соседнюю комнату и выкурил сигарету, пока официантка приносила мне апельсиновый сок, тосты и кофе. С апельсиновым соком все было в порядке, но тост подгорел, а девушка добавила сливок в кофе.


Что было в порядке вещей.


Я съел тост без жалоб, попросил ее сменить чашку с водой для мытья посуды на чашку черного кофе и выкурил свою вторую сигарету за день. Затем я сидел там несколько мгновений, задаваясь вопросом, что должно было произойти дальше. Что-то, без сомнения. Что-то отвратительное.


Итак, я вышел из закусочной и пошел в полицейский участок, И это случилось.


Я спросил старого полицейского, могу ли я поговорить с Аланом Марстеном, Он уставился на меня. “Вы хотите сказать, что не слышали?”


“Слышал что?”


“Насчет ребенка”, - сказал он. “О том, что он сделал, парнишка Марстен”.


“Я ничего не слышал”, - сказал я мягко.


“Нет?”


“Я спал”, - терпеливо сказал я. “Я только что проснулся”.


“Ага”, - сказал он. “Спишь до полудня, да? Вы, частная полиция, заключили выгодную сделку, клянусь Богом. Спать до полудня!”


Мы заключили правильную сделку, клянусь Богом. Я задавался вопросом, бросят ли они меня в тюрьму за то, что я ударил старого дурака в его толстый живот. Я решил, что они, вероятно, так и сделают.


“Парень Марстена”, - напомнил я ему.


“Сбежал”.


“Что!”


Он смачно улыбнулся. “Сбежал, я сказал. Сбежал, ушел в лес, исчез ”.


“Когда? Каким образом? Что...


“Подожди”, - сказал он. “По одному за раз. Сначала часть " когда". Произошло около трех часов назад, сразу после того, как я заступил на дежурство. Затем, как— к нему пришел его адвокат. Я открыл дверь, и парень ударил меня по голове, этого было достаточно, чтобы я упал на пол. Когда я пришел в себя, его уже не было. Говорят, он выбежал, запрыгнул в машину, в которой какой-то чертов дурак оставил ключи. И он вылетел, как летучая мышь из ада ”.


Должно быть, у меня было восхитительно глупое выражение лица, потому что он покровительственно улыбался мне. “Адвокат”, - удалось мне сказать. “А как насчет адвоката?”


“Парень ударил его. Ударь его так же, как он ударил меня, одной из ножек, которые он отломал от того маленького стула в своей камере. Адвокат все еще был без сознания, когда я встал ”.


Вероятно, в этом было достаточно мало даже слегка юмористического, но это произошло в нужное время, в дополнение к отсутствию сигарет, подгоревшим тостам и кофе со сливками, в дополнение к занятому душу, чувству плохого самочувствия и всему остальному, что сопровождало это. Мысленная картина того прекрасного адвоката из Филадельфии, которого ударили по голове ножкой от стула, была слишком сильной для меня.


Я рассмеялся. Я выл как гиена, одной рукой схватившись за живот, а другой молотя воздух. Я ревел и истерически вопил, в то время как оправдание полицейского смотрело на меня так, как будто я сошел с ума. Возможно, так и было.


Смех прекратился почти так же внезапно, как и начался. Я выпрямился и попытался вернуть себе достоинство. “Никто не знает, куда он направлялся?”


“Нет”.


“Или почему он убежал?”


“Черт”, - сказал он. “Думаю, это достаточно просто. Он решил, что ему лучше сбежать, пока мы его не повесили. Он чертовски виновен и хочет спасти свою шкуру ”.


Я не верил в это. Чем больше развивалась ситуация, чем больше маленьких кусочков головоломки начало появляться в поле зрения, тем менее вероятным казалось, что Алан Марстен убил Гвен Дэвисон. После того, что я узнал за последний день, он, черт возьми, был вне подозрений. Я был полностью готов предложить освободить мальчика, когда маленький дурачок решил освободить себя.


“Мы поймаем его”, - заверил меня коп. “Вы знаете, что они говорят — он может убежать, но он не может спрятаться. Самое глупое, что мог сделать человек, убежать, как кролик, так, как он это сделал. Таким образом, ни одна душа в мире не поверит, что он не разорвал ту девушку на куски ”.


Он хитро подмигнул мне. “Более того, я не думаю, что он понравится его адвокату. Не собираюсь слишком усердствовать, чтобы вытащить его. Парень действительно позволил ему поиметь себя ножкой от стула, позвольте мне сказать вам. Клянусь Богом, у этого модного болтуна на голове была шишка размером с индюшачье яйцо!”


У него была шишка на его собственной голове. Это было больше размером с утиное яйцо, как это случилось, но я решил не упоминать об этом при нем. Он, вероятно, уже знал.


Вместо этого я поблагодарил его, ни за что в частности, и оставил его там. Я снова вышел в слякоть и использовал окурок одной сигареты, чтобы закурить новую.


По дороге к тому месту, где был припаркован MG, я столкнулся с Биллом Пирсоллом, более молодым и несколько более компетентным офицером полиции Клиффс-Энда. Он рассказал мне то, чего другой либо не знал, либо не счел нужным упоминать. Машина, которую выбрал Алан Марстен, была темно-синим "Понтиаком" трехлетней давности с номерами штата Нью-Гэмпшир. Полиция штата уже получила известие о побеге из тюрьмы плюс описания мальчика и машины, и они были в процессе установки контрольно-пропускных пунктов в этом районе.


Что, по словам Пирсолла, не было сложной процедурой. “Всего в нескольких километрах отсюда”, - объяснил он. “Они могут запечатать их все в кратчайшие сроки. Этот мальчик попался в сети, мистер Маркхэм. Он не сможет далеко уйти ”.


“Что, если он останется в городе?”


Он непонимающе посмотрел на меня. “Зачем он это сделал? Он мертвая утка, если останется здесь. Да ведь он почти признал свою вину, сбежав вот так. Он остается поблизости, и у него нет ни малейшего шанса поймать рыбу в пустыне”.


“Возможно”, - сказал я. “Но, возможно, ему было бы безопаснее пытаться спрятаться, особенно когда дороги перекрыты”.


Он задумчиво кивнул. “Мы проверим”, - заверил он меня. “Мы устроим в городе хорошую проверку, посмотрим, сможем ли мы его выставить. Но я думаю, что он сорвется с места и сбежит, мистер Маркхэм. Я думаю, что они заберут его на семнадцатом шоссе, направляющемся на юг, на самом деле. Видите ли, он бежит в страхе. Возможно, для него было бы безопаснее пытаться спрятаться, но он не остановится, чтобы подумать об этом. Он сбежал из камеры, потому что был напуган, и он сбежит по той же причине ”.


Он направлялся в участок. Я отпустил его и сел в красный MG, вставил ключ в замок зажигания и завел мотор. Я подумал, что анализ Пирсолла был достаточно разумным, но, вероятно, он был неправильным.


Если я был прав, Алан не убивал Гвен Дэвисон. И, в таком случае, он убегал не из-за страха. Он бежал в попытке чего-то достичь, найти кого-то, выполнить ту или иную задачу. И если бы это было так, он бы не покидал Клиффс-Энд. Он либо пошел бы прямо к тому, кого хотел увидеть, либо спрятался бы и ждал, пока все прояснится.


Так мне это представлялось. Что, принимая во внимание то, как прошел день до сих пор, указывало на то, что Пирсолл, вероятно, был прав. Алан был убийцей в бегах, и они подобрали бы его на блокпосту на шоссе 17.


Это был такой день. Но это должен быть чертовски плохой день, прежде чем я перестану разыгрывать свои собственные догадки. И все было еще не так плохо.


Не совсем.


Прежде всего, я поехал домой вдали от дома. Эти фотографии все еще были в ходу, и пока они существовали, они были потенциальным оружием для любого, кто держал их в руках. Что касается этого, я не знал, взяла ли миссис Липтон за правило рыться в ящиках комода своих гостей просто из любопытства. Я не хотел, чтобы она видела.


Я припарковал машину и вошел в большой туристический дом. Миссис Липтон встретила меня с улыбкой и спросила, останусь ли я еще на одну ночь. Я улыбнулся ей в ответ, сказал, что, вероятно, так и сделаю, и заплатил ей за еще один вечер. Она сохраняла улыбку, пока убирала купюры в карман, затем отступила с моего пути и позволила мне подняться по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Я зашел в свою комнату и закрыл за собой дверь.


Сейф был в ящике, а фотографии и негативы были в сейфе. Я отнес коробку в туалет, заперся и разорвал каждую из восемнадцати фотографий на крошечные и безобидные клочки. Я проделал то же самое с одной полосой из шести негативов, но передумал и сложил другую полоску, положив ее в свой бумажник. Всегда был шанс, что фотографии могут пригодиться позже. Даже если бы они этого не сделали, я всегда мог бы сделать отпечатки и продать их старшеклассникам, если дела пойдут плохо.


Я смыл измельченные отпечатки и негативы в унитаз, отпер дверь и оставил ванную для тех, кому это могло понадобиться. Я положил сломанный сейф обратно в ящик, потому что больше с ним было нечего делать, и засунул пистолет обратно за пояс брюк. Бог знал, какое применение я мог бы найти этому, но, возможно, это могло бы пригодиться.


Вернувшись в MG, я на мгновение почувствовал себя волчком йо-йо на веревочке, прыгающим взад-вперед по всему городку Клиффс-Энд и вообще ничего не достигающим. Подобные мысли могут угнетать только одного. Я снова завел машину и уехал.


Джилл не было в ее спальне. Соседка по коридору сказала мне, что в тот день у нее были занятия с часу до трех, а затем она обычно заходила в кафе колледжа перекусить. Я оставил записку на ее столе о том, что встречусь с ней в кафе после трех, на тот случай, если она вернется прямо в свою комнату. Я посмотрел на свои часы — было половина второго, что давало мне полтора часа, чтобы убить, прежде чем я смогу увидеть ее. Я искал способ покончить с этим.


Хелен Макилхенни была одним из способов. Я нашел декана в ее кабинете, очевидно, она была не слишком занята, чтобы встретиться со мной. Я сел в кресло и посмотрел через ее стол на женщину. Она спросила меня, добиваюсь ли я чего-нибудь, и я сказал ей правду.


“Происходит несколько дюжин событий”, - сказал я. “Но пока не выработан шаблон. Может быть, я ничего не добился. Трудно сказать ”.


“Ты накапливаешь улики?”


Я грустно улыбнулся. “В реальной жизни так не работает”, - сказал я. “Только в комиксах. Вы берете кусочек здесь и кусочек там, и вы никогда не знаете, какие из них улики, а какие мелочи. Затем последняя деталь встает на свои места, и все получается само собой. Это весело, когда все заканчивается, но головная боль, пока это продолжается.” Я превратил грустную улыбку в усмешку. “По крайней мере, иногда болит голова”.


“То есть сейчас, я полагаю?”


“То есть сейчас”.


Она кивнула. “Я могу что-нибудь для вас сделать, мистер Маркхэм? Я могу вам что-нибудь сказать?”


“Возможно. Есть ли что-нибудь о комендантском часе для здешних студентов? Проверка постели или что-то в этомроде?”


“Первокурсники должны быть в своих общежитиях к полуночи, в два часа по выходным. Это строго соблюдается ”.


“А девочки постарше?”


“Никакого комендантского часа”, - сказала она. “У нас в Рэдборне довольно либеральная философия образования, мистер Маркхэм. Мы считаем, что вы должны возложить на студента ответственность, чтобы научить его справляться с этим. Проверка постелей или комендантский час были бы довольно несовместимы с таким образом мышления ”.


“Так и было бы. Требуется ли присутствие на занятиях?”


“Только первое и последнее занятие каждой сессии. Если студент собирается приобретать знания, он или она будут делать это из мотивации, а не по принуждению. Посещение занятий не обязательно. Некоторые студенты также изучают материал самостоятельно. И, если быть до боли откровенным, некоторые из наших лекторов не стоят того, чтобы ради них вставать в восемь утра. Как студентам достаточно хорошо известно, мистер Маркхэм.”


Я кивнул. “Тогда у студента была бы возможность покинуть кампус на день или два так, чтобы никто этого не заметил”.


“О”, - сказала она. “Ты имеешь в виду Барбару—”


“Не конкретно”.


“О”, - снова сказала она. “Да, я был бы склонен сказать, что это вполне возможно, мистер Маркхэм. Студент мог уйти и вернуться, не привлекая моего внимания или внимания кого-либо из начальства. Конечно, длительное отсутствие не осталось бы незамеченным. Случай Барбары - показательный пример. Некоторые студенты беспокоились о ней и обратили на это мое внимание ”.


Она на мгновение задумалась. “И длительное отсутствие не будет оставлено без внимания”, - продолжила она. “Против этого нет жестких правил, вы понимаете. Но это было бы нежелательно ”.


Я ничего не сказал. Я не думал о Барбаре Тафт в тот момент. На самом деле, я прояснял поездку Джилл Линкольн в Нью-Йорк, среди прочего. Я посмотрел на Хелен Макилхенни. На ее лице было задумчивое выражение.


“Мистер Маркхэм, - сказала она, - у меня такое чувство, что вы знаете что-то, чего не знаю я”.


“Это маловероятно, не так ли?”


Ее проницательные глаза блеснули. “О, боюсь, это весьма вероятно. Ты должен сказать мне. Предполагается, что я держу руку на пульсе Рэдборна, так сказать. Декан должен знать все, что происходит в этом маленьком кампусе ”.


“Так должен поступить детектив”, - сказал я.


“Значит, тебе нечего мне сказать? У меня такое чувство, что за моей спиной что-то происходит, что-то серьезное. И что это связано с убийством ”.


Я признал, что это было возможно. “Когда у меня что-нибудь появится, - сказал я, - я дам вам об этом знать”.


“Ты будешь?”


“Конечно”.


“Интересно, согласитесь ли вы, мистер Маркхэм”.


Последовала многозначительная пауза. Была моя очередь спросить ее кое о чем, поэтому я подхватил реплику.


“Что вы знаете о девушке по имени Джилл Линкольн?”


“Джилл Линкольн? Почему?”


Я пытался быть беспечным. “Кто-то упомянул ее как близкую подругу Барбары”, - сказал я. “Возможно, у меня скоро будет с ней разговор, чтобы выяснить, знает ли она что-нибудь. Мне нравится узнавать что-то о человеке перед конференцией ”.


“И это все?” - спросил я.


“Конечно”.


Она вопросительно посмотрела на меня. “Ну что ж”, - сказала она. “Я подозреваю, что вы скажете мне, что хотите и когда захотите, и я подозреваю, что это ваша привилегия. Что ты хочешь знать о ней?”


“Все, что вы считаете уместным”


“Я понимаю. Что ж, боюсь, тут особо нечего сказать. Я никогда особо не общался с девушкой, мистер Маркхэм. Она достаточно компетентная студентка, и у нее никогда не было серьезных неприятностей, таких, на которые следует обратить внимание декана.”


“Из богатой семьи?”


“Почему ты так думаешь?”


“Я не знаю”. Я пожал плечами. “У Барбары, похоже, были друзья из высшего круга, так сказать”.


Хелен Макилхенни нахмурилась, глядя на меня. “Либерализм Рэдборна - это также социальное дело, мистер Маркхэм. Там удивительно мало группировок по долларовым линиям. На самом деле, семья Джилл вообще не слишком состоятельна, едва ли в одном классе с семьей Барбары. Ее отец владеет двумя или тремя магазинами галантереи, насколько я понимаю. Он не кандидат в богадельню, ни при каком напряжении воображения. Истинный представитель среднего класса — возможно, это был бы хороший способ выразить это Нет, Джилл не происходит от богатых родителей ”.


По дороге в полицейский участок я зашел в аптеку, временно поселился в телефонной будке и позвонил в дом Тафтов в Бедфорд-Хиллз. Эдгара Тафта там не было, но Марианна была.


Она ответила на звонок.


“Рой, - сказала она, - я надеялась, что ты позвонишь. Сейчас, пока Эдгар был в отключке”


“Что-то случилось?”


“Нет”, - сказала она. “На самом деле ничего не произошло. Но я хотел сказать вам, что ... что вам не нужно больше терять время в Клиффс-Энде. Теперь ты можешь вернуться в Нью-Йорк в любое время, когда тебе захочется ”.


“Правда? Это идея Эдгара?”


Она колебалась. “Не... точно. Рой. Я ценю то, что вы сделали. Он был очень эмоционально расстроен смертью Барб; вы это знаете. Ты оказал успокаивающее влияние. В противном случае он бы сидел без дела, чувствуя, что ничего не делается, а он человек, который не может жить с этим чувством.


Она остановилась, вероятно, чтобы перевести дух. Я ждал, когда она вернется на путь истинный.


“Но теперь, я думаю, он принял тот факт, что Барб покончила с собой, Рой. Я ... я пытался помочь ему прийти к такому выводу. Его отношение было обычным. Он думает о самоубийстве как о трусливом поступке, поступке никчемного человека. Но я заставлял его ... Я должен сказать, помогая ему ... осознать, что Барб была очень больной девушкой, крайне неуравновешенной девушкой. И это может иметь значение. Теперь он это понимает ”.


Я позволил ей дождаться ответа, пока у меня не закурилась новая сигарета. Тогда я сказал: “Итак, теперь он остыл, и я должен все бросить. В этом и заключается идея?”


“Более или менее”.


“Я понимаю. Марианна —”


“Ты мог бы приехать в Нью-Йорк, Рой. Приходи к нам сегодня вечером, поговори с Эдгаром, скажи ему, что ты работал как проклятый, и ничего не нашлось, что указывало бы на что-либо, кроме самоубийства. Тогда скажите ему, что что касается причины ее депрессии, то, похоже, определить ее наверняка будет невозможно. Скажи ему, что это была просто одна из тех неудачных вещей, которые...


“Марианна”.


Она остановилась.


“Я могу написать свой собственный диалог, Марианна. Знаете, мне не нужен сценарий ”.


“Мне жаль”, - сказала она.


“Боюсь, я пробуду в Клиффс-Энде еще день или около того, по крайней мере. Не только из-за смерти вашей дочери. Я также вовлечен в другое дело ”.


“В конце Клиффа?”


‘Это верно”.


Многозначительная пауза. “Я понимаю, Рой. Ну, хорошо. Я просто подумал, что чем скорее он сможет убедиться раз и навсегда, что Барбара не была убита. Что ж, я полагаю, ты достаточно скоро вернешься.”


“Полагаю, да”.


“Да”, - сказала она. “Рой, я хочу, чтобы ты знал, как сильно я ценю все, что ты сделал до сих пор. Это очень много значит как для Эдгара, так и для меня ”.


Я не ответил.


“Когда Эдгар вернется домой, должен ли я передать ему какое-нибудь сообщение? Или я мог бы позвонить в его офис, если это что-то важное. Ему не нравится, когда я беспокою его в рабочее время — ”


“Я думал, он на пенсии”.


Легкий смешок. “О, ты знаешь Эдгара. Он бы сошел с ума без офиса. Рой, ты хочешь, чтобы я что-нибудь ему сказал? Какое-нибудь сообщение?”


“Нет”, - сказал я. “Там нет сообщения”.


Я положил трубку на рычаг и задумался, почему что-то меня беспокоит. Я должен был чувствовать себя достаточно расслабленным. Я этого не делал.


Алан Марстен. Я должен был добраться до полицейского участка и выяснить, что, если вообще что-нибудь, произошло. У Пирсола была своя теория, что мальчика поймают на блокпосту, и если это правда, то его, вероятно, уже поймали.


Если нет, я хотел найти его.


Потому что, если Пирсолл ошибался, а я был прав, тогда Алан Марстен был куда-то в пути, искал кого-то, готовый что-то сделать. Кто-нибудь мог пострадать — либо Алан, либо человек, которого он искал.


За кем бы он охотился? Почему он убежал — как кролик или как лев, в зависимости от вашей точки зрения — и что, во имя Господа, он планировал?


Хорошие вопросы.


Тогда я придумал ответ ...


Одиннадцать


БИЛЛ ПИРСОЛЛ утратил большую часть облика лесничего. Сейчас он сидел за своим столом, чашка черного кофе стояла у его локтя, телефонная трубка была прижата к уху и крепко зажата в одной руке, сигарета догорала между вторым и безымянным пальцами другой руки. Что касается телефонного разговора, он, казалось, больше слушал, чем говорил. Я стоял перед его столом, игнорируя его жесты, призывающие сесть и расслабиться. Вместо этого я нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и ждала, когда он закончит.


Он сделал, наконец. Он несколько по-мальчишески выругался и положил трубку на рычаг, затем уставился на меня усталыми глазами.


“Пока ничего”, - сказал он. “Ни черта”.


“Никаких действий с блокпостами?”


“О, у нас было много дел”, - с горечью сказал он. “Пока задержаны трое подозреваемых, и никто из них не был похож на этого Эла Марстена больше, чем вы или я. Одному из них было тридцать шесть — вы можете себе это представить? Тридцать шесть лет, и ты безумнее ада, что тебя втянули в это, как мошенника, и ты готов подать в суд на весь чертов штат Нью-Гэмпшир за ложный арест.”


Он взял кофейную чашку и выпил большую часть того, что в ней было. Он поставил чашку на стол и скорчил гримасу. “Холодно”, - объяснил он. “Даже кофе остыл в этом богом забытом штате”.


“Значит, у тебя ничего не было?”


“Ничего”. Он допил свой остывший кофе и снова скривил лицо от отвращения. “Похоже, ты права”, - сказал он не слишком неохотно. “Должно быть, он скрывается в городе. Даже местный житель не смог бы пройти через эти блокпосты, а он не местный. Он совсем не знает страну ”.


“Где блоки?”


“Один погиб на семнадцатой улице отсюда до Джеймисон Фоллс. Я думал, что там мы его и поймаем. И есть несколько ...


“Как насчет шестидесяти восьми? Дорога перекрыта?”


“Конечно”.


“По эту сторону форта Макнейр?”


Он качал головой. “Другая сторона”, - сказал он. “Шестьдесят восьмая - единственная дорога через Макнейр, так что они могли бы с таким же успехом перекрыть ее дальше, чтобы убедиться, что он не добрался туда раньше них. Что происходит в Макнейре?”


“Я не уверен”, - сказал я. “Но я думаю, что мы найдем там Алана Марстена”.


“Ты что-то знаешь?”


“Я мог бы. Хотите помочь мне взглянуть?”


“Правильно!”


Он вскочил и обежал вокруг стола, как подстреленный. Он бросил сигарету на пол и прикрыл ее ногой. Затем мы вдвоем вышли из здания.


“Моя машина за углом —”


“Мы возьмем мое”, - сказал я. “Это движется быстрее”.


Мы запихнули себя в MG. По дороге я заметил пистолет у него на бедре и вспомнил, что у меня есть свой собственный пистолет, на моем собственном бедре. Его пистолет был в кобуре, в то время как мой был заткнут за пояс.


Я подумал, будем ли мы их использовать.


Я завел MG и дал двигателю волю. Машина быстро набрала скорость и понеслась по дороге.


“Какая-то машина”, - сказал Пирсолл.


“Это хорошее убийство”.


Он смеялся, и я посмотрела на него. “Просто задумался”, - сказал он. “Просто поразило меня. Разве это не был бы ад, если бы какой-нибудь тупой сукин сын полицейский остановил нас за превышение скорости? Разве это не было бы тем самым?”


“Не волнуйся”, - сказал я. “Они не смогли нас поймать”.


Я вдавил педаль акселератора до упора в пол и оставил ее там.


“Хэнк Саттон”, - сказал я. “Знаете что-нибудь о нем?” Мы подъезжали к окраине Макнейра, и я позволил MG немного притормозить. Погода начинала проясняться. Я вспомнил, как погода соответствовала отвратительному настроению в начале дня. Я подумал, не должно ли улучшение быть предзнаменованием.


“Я знаю, что он сукин сын”.


“И это все?” - спросил я.


“Нет”, - сказал он. “Я знаю, что он управляет всем нечестно в этой части штата. И что многие люди хотели бы видеть его в камере. Или с веревкой на шее. Он живет в Макнейре, не так ли?”


“Да”.


“Это то, куда мы направляемся?”


“Да”.


“Я буду сукиным сыном”, - сказал Билл Пирсолл. “Я буду сукиным сыном с кольцеобразным хвостом”.


Было что-то совершенно обезоруживающее в том, как он ругался. Это было почти неловко, как бывает, когда слышишь, как незамужняя тетя употребляет грязное слово. Это казалось неприличным, предательством Закона скаутов или чем-то в этом роде.


“Мы выступаем против Саттон?”


“Возможно. Он в этом по уши ”.


“В чем?”


“Эта история с Марстеном”.


“Разве Марстен не убил девушку?”


“Нет”.


“Сукин сын”, - сказал он. “Кто это сделал? Саттон?”


Я сказал: “Я не знаю, кто ее убил. Но теперь Саттон собирается убить Марстена. Возможно.”


“Я не понимаю”, - сказал он озадаченно. Я сказал ему, что я действительно не понял этого сам, не полностью, и что мы оба узнаем намного больше об этом за достаточно короткий промежуток времени. Это на самом деле не удовлетворило его, но оставило его без каких-либо вопросов. Поэтому он перестал задавать вопросы.


Либо я запомнил маршрут, по которому мы с Джилл ехали прошлой ночью, либо машина сама знала дорогу. В любом случае, я делал правильные повороты и вел машину правильно, пока мы внезапно не выехали на другую сторону Макнейра, и в поле зрения не появился большой и старинный дом Саттон. Это было на другой стороне поля, перед которым Джилл ждала прошлой ночью.


Мы не ждали у поля. Я остановил машину прямо на подъездной дорожке и сильно ударил по тормозам. Мы остановились как вкопанные всего в нескольких футах от большого Линкольна Саттона. Это все еще было там, где было прошлой ночью.


И синий "Понтиак" был припаркован перед домом.


“Он здесь! Я буду сукиным сыном—”


Но мы пришли в движение прежде, чем он смог произнести слово “сука”. Мы вышли из машины и начали двигаться автоматически. Он направлялся к боковой двери дома, пока я обходил его спереди.


“Я бы хотел заполучить этого ублюдка”, - сказал он. “Этот ублюдок Саттон. Он большой, но не настолько, чтобы сбить спесь ”.


“Ну, он внутри”.


“Да”, - сказал он. “Может быть, он выйдет”.


Он крикнул: “Открывай, Саттон! Полиция!”


Ответа не было. Я подергал дверь, она была заперта. На этот раз я не стал играть в детские игры со своим немецким ножом. Я направил пистолет Саттон в замок Саттон и нажал на спусковой крючок. Был соответствующий впечатляющий шум и запах горящего дерева. Затем я пнул дверь, и она распахнулась.


Пирсолл внезапно оказался рядом со мной. Очевидно, он решил отказаться от подхода через боковую дверь и присоединиться ко мне у входа. Он снова накричал на Саттон. Ответа не было.


Мы вошли в вестибюль, все еще держа оружие наготове. Я посмотрела на лестничный пролет, по которому я так медленно и бесшумно поднималась прошлой ночью.


Затем я увидел движение. Я схватил Пирсолла, толкнул его и сам бросился на пол.


Пистолет выстрелил, и пуля пролетела над нашими головами.


Мы присели по обе стороны от арки вестибюля. Саттон был в спальне наверху лестницы, в комнате, где я наполовину размозжил ему голову всего двенадцать или тринадцать часов назад. Он не мог спуститься, а мы не могли подняться.


“Должно быть, здесь другая лестница”, - говорил Пирсолл. “Я пройдусь, посмотрю, что я могу сделать”.


Я покачал головой. “Других лестниц нет”, - сказал я. “Не в таком доме, как этот. Вот эта лестница и все. Он застрял там, а мы застряли здесь ”.


“Мы можем переждать его. Перезвоните за помощью, уморите его голодом ”. Он почесал в затылке. “Может быть, попросить их притащить немного слезоточивого газа. Это заводит их каждый раз ”.


“По телевизору?” Он выглядел застенчивым, и мне стало стыдно за себя. “В любом случае, мальчик у него. Алан Марстен. Возможно, он все еще жив, но он не будет жив, если мы не доставим его в спешке ”.


“Как?”


Это был чертовски хороший вопрос. На первый взгляд это выглядело так же, как патовая ситуация, как и все, что когда-либо выглядело, Но должен был быть ответ. Нас было двое, а Саттон была только одна.


И это должно что-то изменить, изменить в нашу пользу. Два к одному - неплохие шансы.


Я осторожно заглянул через арку. Его пистолет выстрелил снова, и я отпрянула назад. Пуля прошла в футе от цели, и все равно казалось, что она слишком близко.


“Он заставил нас крепко заткнуться”, - сказал Пирсолл. “И мы заставили его заткнуться так же крепко”.


Я попытался вспомнить предыдущую ночь. Что-то в его комнате—


“Сзади есть веранда”, - сказал я. “Веранда наверху рядом со спальней, что-то вроде маленького балкона”.


“Есть, да? Ты уверен?”


“Вы можете видеть это с дороги”, - солгал я.


“Не заметил этого”, - сказал он. “Что вы думаете?”


“Ты останешься здесь”, - сказал я ему. “Не позволяйте ему выходить из той спальни. Стреляйте в него каждые несколько минут, чтобы он продолжал сидеть там. Я посмотрю, что я могу сделать ”.


“Ты собираешься подняться на это крыльцо?”


“Я могу”.


Он беззвучно присвистнул. “Это ловкий трюк”, - прошептал он. “Если он увидит, что ты приближаешься —”


“Тогда я мертв”.


“Ты сказал это. Уверен, что не хочешь переждать его?”


“Мы бы ждали весь день. Я бы предпочел рискнуть ”.


Я выстрелил в дверь Хэнка Саттона и позволил звуку стрельбы накрыть меня, пока я выбегал из дома, как испуганный кролик. Затем я прошел по подъездной дорожке и вдоль дома на задний двор. Рядом со спальней была веранда. Невероятно, но вы могли видеть это с дороги.


В гараже было все, что есть на доброй земле, за единственным исключением лестницы. Я огляделся в поисках лестницы, пока не убедился, что ее там нет, затем снова вернулся к самому дому. Мусорные баки были выстроены в аккуратный ряд рядом с дверью в подвал. Если бы я мог подтащить одну поближе к крыльцу так, чтобы Саттон меня не услышала, и если бы я мог встать на нее и добраться до крыльца—


И если бы желания были лошадьми.


В последнее время я не видел много нищих верхом. Никто, кроме Алана Марстена, и он приехал на чужой машине. Если бы желания были понтиаками—


Я нашел один из мусорных баков, единственный, не заполненный мусором того или иного вида. Я поднял его, предварительно опустив крышку в снег, и перенес поближе к крыльцу. Затем я перевернул это, чтобы у меня была поверхность, на которую я мог встать, и поставил это.


Это произвело шум. Но в этот самый момент один из мужчин в доме выстрелил в другого мужчину, и это заглушило сравнительно тихий звук мусорного бака. Мне удалось взобраться на него, снова произведя небольшой шум, который, казалось, никто не заметил.


Теперь я мог добраться до крыльца.


Я нашел удобный карман и опустил в него пистолет Саттон, надеясь, что он не выстрелит, пока я буду карабкаться, и не проделает дыру у меня в ноге. Я протянул руку и взялся обеими руками за край пола веранды, затем одной рукой ухватился за перекладину в деревянных перилах. Я частично приподнялся и увидел, что неправильно все оценил. Я поднимался прямо перед дверью, которая выходила на крыльцо. Если бы он оглянулся, он бы увидел меня. И если бы он увидел меня, он бы смотрел на самую красивую мишень в мире со времен изобретения "яблочка". Я держался обеими руками за чертовы перила, и если бы я отпустил, то упал бы лицом вниз.


Но были компенсации. Так, по крайней мере, у меня была возможность заглянуть в спальню изнутри. Я внимательно посмотрел.


Саттон стоял ко мне спиной. Я видел пистолет в одной из его больших рук. Он был у двери, готовый нанести еще один удар по Пирсоллу.


Потом я увидела Алана.


На него было не на что смотреть. Он был скрючен в ногах кровати, и было невозможно сказать, жив он или мертв. Я видел пятна крови — или что-то похожее на них — на ковре. Казалось логичным предположить, что кровь принадлежала Алану.


Я изо всех сил потянулся обеими руками и поднялся еще на несколько футов. Я дотянулся до верхней части перил, ухватился за них и удивился, насколько они прочные. Очевидно, это было достаточно сильно. Я поставил обе ноги на внешний край пола веранды и приготовился перешагнуть через перила.


Раздался выстрел, и я снова чуть не упал. Саттон отдернул голову назад — очевидно, Пирсолл сделал еще один выстрел в него.


Я перевел дыхание. Затем я вытащил свой пистолет, достал его из кармана и позволил указательному пальцу сомкнуться на спусковом крючке. Я хотел, чтобы он был жив, но это может быть трудно таким образом.


Я посмотрел на Саттон. Он все еще не повернулся ко мне, что было идеально. Я надеялся, что он этого не сделает.


Мне удалось перебросить одну ногу через перила. Я начал приводить другого, чтобы составить ему компанию, затем остановился посреди номера и застыл там, как балерина в пятой позиции.


Потому что Алан Марстен застонал.


Звук был едва слышен через дверь на крыльцо, но он, должно быть, был достаточно отчетлив для Хэнка Саттона. Я стояла там, мило позируя, пока он поворачивался в направлении стона. Я поднял пистолет, чтобы прикрыть его.


Но он не видел меня. Он смотрел на Алана.


Затем он направил пистолет на Алана. И я сразу понял, что он собирался устранить эту стонущую помеху, что он собирался застрелить Алана насмерть.


Я закричал: “Саттон!”


Он развернулся на шум, и его пистолет быстро поднялся, подальше от мальчика и нацелился прямо на меня. Должно быть, я выстрелил примерно в то же время, что и он, потому что я услышал только один звук. Пуля пробила стеклянную дверь и просвистела над моим плечом. Еще одна пуля — одна из моих — пробила дверь и попала ему в центр его большой бочкообразной груди.


Он хмыкнул. Он сделал один неохотный шаг назад, а затем огромная рука поднялась, чтобы нащупать дыру у него в груди. Это не принесло ему никакой пользы. Он снова отступил — на этот раз всего на полшага — а затем изменил направление движения, упав лицом вперед.


И вот я там, с одной ногой по обе стороны от перил. Теперь я реагировал очень медленно, почти оцепенев. Я поднял отсталую ногу и продвинул ее, очень осторожно подняв ее и перенеся через перила. Дверь на крыльцо была заперта, так что я снял замок просто ради удовольствия. Чертов пистолет теперь был игрушкой, а я был ребенком, играющим в игры.


Я поднялся на верхнюю площадку лестницы и позвал Пирсолла.


Саттон была хладнокровно мертва. Мы перевернули его и проверили пульс. Мы поднесли осколок стекла от входной двери сначала к его носу, а затем ко рту. Не было ни пульса, ни сердцебиения, и никакое дыхание не заморозило осколок стекла. Мы отпустили его, и он снова упал, уставившись в потолок пустыми глазами.


“Отличная стрельба”, - восхищенно сказал Пирсолл. “Он собирался застрелить тебя, да?”


“Он пытался. Он готовился всадить пулю в мальчика. Чтобы убрать его с дороги, я бы предположил.”


Это напомнило нам, что в комнате был третий человек. Мы обратились к Алану. Он был в сознании, в некотором роде. Но он, очевидно, подвергся жестокому избиению. Один глаз был выбит, а его лицо было запекшимся от крови из носа и рта. У него не хватало одного зуба, и можно было поспорить, что несколько его ребер были помяты.


Он сказал: “... у него были фотографии”.


Я слушал его. Нам пришлось срочно отвезти его в больницу, но сначала я хотел узнать все, что он хотел мне рассказать.


“Думал... думал, что я их взял. Я этого не делал. Пришел за ним, чтобы забрать их. Но—”


Он остановился, пытаясь отдышаться, втягивая в легкие огромные глотки воздуха. Его здоровый глаз на мгновение закрылся, затем сумел открыться.


Он сказал: “Ублюдок”.


И на этом его разговор закончился. Он снова закрыл здоровый глаз и тихо отключился, я решил, что это его привилегия. Я его ни капельки не винил.


“Этого парня нужно отправить в больницу”, - сказал Пирсолл. “Его избили”.


“Я знаю. Есть ли кто-нибудь поблизости?”


“В пяти милях вниз по дороге. Не хочешь помочь мне с ним? Нам лучше быть осторожными — у него могут быть сломаны ребра и одному Богу известно, что еще. Мы не хотим сделать его еще хуже, чем он уже есть, бедный сукин сын ”.


Каждый из нас взялся за руку и сумел поднять Алана на ноги. Мы проводили его до лестницы, затем медленно, ступенька за ступенькой, спустили вниз.


“Будь сукиным сыном”, - снова сказал Пирсолл. Ругань теперь начинала звучать несколько более естественно. Он врастал в это.


“Надо отдать должное этому парню”, - сказал он. “Он пошел против ублюдка, все верно. Саттон может убить почти любого. Могли, то есть. Полагаю, он сейчас никого не может забрать, не так ли?”


“Я думаю, что нет”.


“Это была отличная стрельба”, - снова сказал он мне. “Я был просто чертовым пятым колесом, не так ли? Сидел в безопасности и уюте, в то время как ты пошел и забрался прямо за ним”.


“Один из нас должен был остаться там”.


“Да”, - сказал он. “Я думаю”. Он прикусил губу. “Но это была отличная стрельба”.


Мы вынесли Алана из дома и повели по дорожке. Он все еще был без сознания, и я надеялся, что он останется в таком состоянии, пока не попадет в больницу, где игла морфия облегчит ему жизнь. Саттон была профессионалом, а никто не может нанести побои так, как это может профессионал.


“Черт”, - сказал Пирсолл. “Как мы собираемся это сделать?”


“Сделать что?”


“Отведите его туда”, - сказал он. “В этом чертовом MG есть место только для одного. Я имею в виду, один плюс водитель. Мы же не можем засунуть его в багажник, не так ли?”


Мы, довольно очевидно, не могли.


“Предположим, мы могли бы взять его в ”Понтиаке"", - сказал он с сомнением. “Но это будет достаточно мило на блокпосту, когда она будет стоять. Некоторые из этих солдат не знают меня. Они устроят нам неприятности, если увидят ”Понтиак " ".


“Возьми MG”.


“Только я и он?”


“В этом и заключается идея”, - сказал я. “Во-первых, это движется быстрее. Во-вторых, тебе не нужно, чтобы я был рядом. И вы можете пристегнуть его ремнем безопасности, который удержит его на месте ”.


“Я никогда не водил ни одного из них”, - сказал он. Затем он широко улыбнулся. “Думаю, будет забавно попробовать. У нее была обычная ночная смена или что?”


Я объяснил, что было три скорости движения вперед и показал ему, где находится каждая передача. Затем мы погрузили все еще находящегося без сознания Алана Марстена на правое сиденье и надежно пристегнули его ремнями.


Пирсолл устроился за рулем. Он поиграл с рычагом переключения передач, пока не понял это сам, затем повернулся, чтобы посмотреть на меня.


“Как ты собираешься вернуться в город?”


“В "Понтиаке" или "Линкольне". Одно или другое.”


“Удачи”, - сказал он. “Мы наверняка совершили какое-то действие, не так ли?”


“Это было”.


“У нас здесь не часто такое случается”, - сказал он. “В основном это тихий городок, спокойная часть страны. Я почти никогда раньше не стрелял из пистолета, выполняя то, что они называют исполнением долга. Предупредительные выстрелы время от времени, что-то в этомроде. Но никогда не стреляли на поражение ”.


“Немного волнения никогда не повредит”, - сказал я.


“Да. Что ж, я рад, что кто-то наконец добрался до Саттон. Он был сукиным сыном, настоящим живым сукиным сыном. И теперь он мертв ”.


Он завел MG, снизил скорость и уехал. Я наблюдал за ним, пока он не скрылся из виду, затем подошел к "Понтиаку". Ключей не было в замке зажигания.


Я тихо выругался, затем проверил Линкольн. Ключей нет.


Я вернулся в дом Хэнка Саттона, выдернул лампу из розетки и отрезал кусок провода. Я обрезал концы своим ножом, отнес провод к "Линкольну" и притворился, что я всеамериканский малолетний преступник, подключающий горячий провод к машине, чтобы весело прокатиться по кварталу.


Если бы мне пришлось переделывать машину, это с таким же успехом мог бы быть Линкольн. Водить было не только веселее, но и "Понтиак" был машиной, которую будет искать полиция. Я не хотел, чтобы меня останавливали.


Я вспомнил, что делать, и сделал это. Удивительно, но это сработало. Двигатель завелся, и я включил задний ход на "Линкольне" и выехал с подъездной дорожки. После MG Lincoln был громоздким и неуклюжим, огромным и перевесившим комок металлических нервов.


Но на шоссе он расслабился и показал мне, какой у него приятный чистый мотор. Я направил машину в сторону Клиффс-Энд и взглянул на часы. Было всего без четверти три, и это казалось невозможным.


Я собирался прийти вовремя на наше свидание.


Двенадцать


Кафе RADBOURNE было холодной серой комнатой в подвале студенческой гостиной. Группа столов — круглых на восемь персон и квадратных на четыре персоны — поблескивала пластиком тут и там по всей комнате. Студенты пили кофе, потягивали неизвестные напитки через соломинки, жевали чизбургеры и шумно и непрерывно разговаривали.


Я огляделся в поисках Джилл и не нашел ее. Я подошел к стойке, купил чашку кофе и отнес ее к свободному столику. Я сел и закурил сигарету, пока ждал, пока остынет кофе. И чтобы Джилл приехала.


За столиком недалеко от моего сидели молодой человек и девушка и ели мороженое. Мальчик был типичным американцем — короткая стрижка, широкий лоб, свитер с вырезом лодочкой, брюки цвета хаки, интеллигентное, но лишенное воображения выражение лица. Девушка была довольно миловидной, со светло-каштановыми волосами и румяными, как яблочки, щеками. В ней было что-то раздражающе знакомое, и все же я был уверен, что мы никогда не встречались.


Затем я понял, что именно было таким раздражающе знакомым, и я виновато отвернулся. Она была знакомой, конечно. Я видел ее фотографию.


И на той фотографии она и близко не выглядела такой здоровой.


Я попробовал кофе. Все еще было слишком горячо, и я поставил чашку обратно на блюдце и сделал еще одну глубокую затяжку сигаретой. Я посмотрел на свои часы. Было уже больше трех, и Джилл должна была появиться с минуты на минуту.


Мне было интересно, каким был Алан Марстен. Он получил адское избиение, профессиональное наказание, вполне профессионально проведенное. Но он был игроком. Игры достаточно, чтобы вырубить пару человек, чтобы сбежать из своей тюремной камеры. Игра достаточная, чтобы сразиться с таким тяжеловесом, как Хэнк Саттон. Все это сделало его действительно очень забавным.


Я надеялся, что с ним все будет в порядке.


Теперь Алан был в больнице, шел на поправку, а Саттон был в своем собственном доме, лежал мертвый, холодея и коченея. И я ждал, когда придет симпатичная девушка и выпьет со мной чашечку кофе, и гадал, когда, во имя всего Святого, она появится.


В конце концов, она прибыла. Было почти половина четвертого, когда она вошла в дверь, ее волосы были аккуратно причесаны, выражение лица настороженное. Под мышкой у нее была кожаная записная книжка, на ней было свободное габардиновое пальто поверх плотного свитера и брюки в клетку.


Я увидел ее раньше, чем она увидела меня. Она выпрямилась и обвела комнату проницательным взглядом, смотря куда угодно, но не на меня. Затем, наконец, она увидела меня и направилась к моему столику. Она тяжело опустилась на стул прямо напротив меня и довольно драматично хлопнула своим портфелем по столу. Ее щеки порозовели от холода, а глаза сияли.


“Привет, Рой”.


“Привет”.


“Я получила твою записку”, - сказала она. “Ты хотел меня видеть”.


“Это верно”.


“Как так вышло?”


“Поговорить”.


Тяжелый притворный вздох. “Это разочаровывает”, - сказала она. “Это чертовски разочаровывает”.


“Это так?”


“Ага”.


“Почему?”


“Потому что, - прошептала она, - я подумала, может быть, ты хотел заняться со мной любовью. Но все, что ты хочешь сделать, это поговорить. И это, добрый сэр, разочаровывает ”.


Она снова встала. “Не то чтобы я не хотела говорить”, - сказала она. “Но сначала мой организм требует кофе. Подожди здесь, Рой. Я вернусь, как только убедлю идиота за прилавком продать мне кружку глины ”.


Я смотрел, как она идет к стойке, ее полные бедра слегка покачивались под пальто. Я снова попробовал свой кофе, и на этот раз его можно было пить. Джилл вернулась, ее кофе остыл и был испорчен сливками и сахаром. Она снова села и попросила у меня сигарету. Я дал ей один. Когда она наклонилась вперед, чтобы взять фонарь, который я держал для нее, я почувствовал аромат ее волос. Я посмотрел на нее, и я вспомнил предыдущую ночь, и еще одну ночь, незадолго до этого.


Она сказала: “Привет, тебе”.


Я ничего не сказал.


“Эй! Вы слышали об Алане?


“Что насчет него?”


“Он сбежал из тюрьмы”, - сказала она. “Разве это не просто так, по книгам?”


“Я слышал”.


“Один для книг”, - повторила она. “Я не знаю точно, что произошло — я слышал это из четвертых, или из пятых, или, может быть, из десятых рук. Но он ударил своего собственного адвоката, избил полицейского, угнал машину и сбежал из города ”.


Я сказал ей, что, по сути, именно это и произошло. Ее глаза сузились.


“Тогда это все”, - сказала она. “Отчасти это убивает и вашу теорию тоже”.


“Моя теория?”


“Что он был невиновен. Он бы не сбежал из тюрьмы, если бы был невиновен, не так ли?”


Я не ответил.


“Должно быть, он убил Гвен”, - сказала она. “Вероятно, это сломило его, когда Барб покончила с собой — я предполагаю, что он был более глубоко связан с ней, чем кто-либо осознавал. И он знал, что Барб и Гвен никогда не ладили очень хорошо. Так что, вероятно, это вывело его из себя. Заставило его захотеть отомстить, если вы понимаете, что я имею в виду. Как будто Гвен имела какое-то отношение к тому, что случилось с Барб.”


Я задумчиво кивнул.


“Это немного безумно”, - сказала она. “Но он вроде как псих. Он всегда был, знаете, немного странным. Что-то вроде смерти Барб могло вывести его из себя и заставить окончательно сойти с ума ”.


Я взял свою чашку с кофе и осушил ее, затем поставил пустую чашку на блюдце. Я посмотрел на часы на стене, перевел взгляд на буфетную стойку. Теперь я очень устал, устал от убийств, устал от насилия, устал от колледжа Рэдборн и городка Клиффс-Энд и всего этого чертова штата Нью-Гэмпшир. Я хотел пойти в какое-нибудь более цивилизованное место и отвратительно напиться.


Я сказал: “Марстен найден”.


Она уставилась. “Ты шутишь!”


“Я серьезно”.


“Но ... О, это невозможно! Рой, ты позволяешь мне снова и снова болтать о нем, а его уже нашли. Ты ужасен, ты знал это? Но расскажи мне об этом, Рой. Где он был? Кто его нашел? Что произошло?”


Я перевел дыхание. “Я заехал в полицейский участок по дороге сюда”, - сказал я ей. “Они не могли рассказать мне слишком много. Минуту или две назад им позвонили из полиции штата. Они нашли Марстена в городке в нескольких милях к северу отсюда. Они не сказали мне, в каком городе, но я не думаю, что это имеет значение ”.


Я очень внимательно наблюдал за ее лицом. “Кажется, он сошел с ума”, - продолжил я. “Они нашли там человека, которого убил Марстен. Затем мальчик засунул пистолет себе в рот и вышиб себе мозги. Убийство с последующим самоубийством ”.


Она попыталась скрыть облегчение, отразившееся на ее лице. Она была довольно опытной актрисой, но она была недостаточно хороша. Ее губы нахмурились, но глаза не могли сдержать радостного блеска.


Она сказала: “Что, черт возьми —”


“Некоторые соседи вызвали полицию”, - сказал я. “Когда они услышали выстрелы. Похоже, что Марстен вломился в дом этого человека, чтобы использовать его место, чтобы спрятаться. Очевидно, мужчина так или иначе сопротивлялся, и нашему мальчику это не понравилось. У Алана был пистолет — одному Богу известно, где он его нашел, — и он застрелил человека.


“Затем, я полагаю, он внезапно осознал, что он сделал. Он убил Гвен Дэвисон и убил невинного человека, и эти два поступка были слишком тяжелы для него. Итак, он покончил с собой, и на этом все закончилось ”.


Теперь облегчение было очевидным. Сейчас она была счастливой маленькой девочкой. Она отпила еще кофе, допив свою чашку, и стряхнула в нее пепел с сигареты.


“Тогда я была права”, - сказала она.


“Очевидно”.


“Ну”, - сказала она. “Это проясняет вашу работу, не так ли? Вы можете сказать родным Барб, что она покончила с собой, но не говорите им о фотографиях — это только заставит их чувствовать себя плохо. И убийство Гвен теперь полностью раскрыто ”. Она улыбнулась. “И я сорвался с крючка шантажа Хэнка Саттона, благодаря вам. Прошлой ночью ты оказал мне большую услугу, Рой. Большое одолжение.”


Я ничего не сказал.


“Бедная Барб”, - сказала Джилл Линкольн. “Бедный ребенок — если бы она просто держала себя в руках, все было бы в порядке. Я пытался сказать ей, чтобы она просто держалась, продолжала платить Саттону, пока мы не найдем способ остановить его раз и навсегда. Но она была довольно запутанным ребенком, Рой. И этого было достаточно, чтобы подтолкнуть ее к краю ”.


“Это позор, не так ли?”


Она печально кивнула. “Бедная Барб”, - снова сказала она. “И бедная Гвен, погибает почти случайно. И бедный Алан, и тот бедный человек, который встал у него на пути. Это, должно быть, было ужасно для Алана, Рой. Тот ужасный момент, когда занавес поднялся, и он понял, что натворил. А затем покончил с собой”.


Она опустила глаза и изучала крышку стола. Я потянулся через стол и накрыл ее руку своей.


“Давай”, - сказал я. “Давай выбираться отсюда”.


“Куда ты хочешь пойти?”


“В каком-нибудь уединенном месте. Есть предложения?”


Она думала, что с этим покончено. “Я думаю, моя комната в порядке”.


“В вашем общежитии?”


“Ага”.


“Мне разрешено туда входить?”


“В течение дня вы. Поехали”.


Мы встали со своих стульев и вышли из кафе. Она сунула свой кожаный блокнот под мышку и застегнула габардиновое пальто. Когда мы выходили из здания, она взяла меня за руку.


“Где твоя машина, Рой?”


“Я оставил это в центре. Мы можем дойти до твоего общежития, не так ли? Это недалеко ”.


Мы шли к ее общежитию. Я оставил "Линкольн" Саттон припаркованным недалеко от дома, но ее общежитие было в другой стороне, и мы не проехали мимо большой машины. Я был рад этому. Это была необычная машина, и я подозреваю, что она могла бы ее узнать.


Мы вошли в ее здание, поднялись по лестнице на ее этаж, прошли по коридору в ее комнату. Ее соседки по комнате не было дома. Джилл бросила свой блокнот на кровать, затем повернулась, чтобы закрыть дверь комнаты.


“Теперь внимательно следите за этой частью”, - сказала она.


Я внимательно наблюдал. Она порылась на комоде, пока ей не удалось найти заколку для волос. Затем она вернулась к двери и что-то сделала с заколкой для волос. Она торжествующе повернулась ко мне и просияла.


“Видишь?”


Я не видел.


“Иди сюда”, - сказала она. “Я покажу тебе”.


Я подошел, и она показала. Я смотрел, пока она объясняла. “Я просверлила маленькую дырочку в штуковине, которая закрывает дверь, - сказала она, - и когда вы втыкаете булавку, она запирает дверь. Вам не разрешается запирать двери на висячий замок или что-то в этом роде, но это работает идеально. Теперь никто не сможет войти, пока чек на месте. Это идеально ”.


Я сказал ей, что это удивительно, на что готовы пойти студенты колледжа, чтобы обеспечить конфиденциальность. Я сказал ей, что механизм, который она изобрела, был гениальным. Затем она обвила руками мою шею и поцеловала меня. Это был типичный поцелуй Джилл Линкольн, из тех, что щекочут гланды.


“Уединение”, - сказала она. “Ты Тарзан. Я Джейн. Эта —”указывающая“—кровать.”


Мне удалось улыбнуться.


“О, черт возьми”, - сказала она.


“Черт возьми, что?”


“Просто это.Ты собираешься вернуться в Нью-Йорк сейчас, не так ли? Я имею в виду, что все дело закрыто, или скомкано, или что там детектив делает с делами. Ты больше не сможешь оставаться здесь и развлекаться со мной ”.


“Это правда”.


“Со мной весело развлекаться, Рой?”


“Отличное развлечение”.


Она усмехнулась. “Вы сами не так уж плохо развлекаетесь, добрый сэр. Может быть, я смогу время от времени наведываться в Нью-Йорк. Может быть, мы могли бы еще немного потянуть время ”.


“Возможно”.


Она снова шагнула вперед, готовая к поцелую, и даже сейчас мне хотелось заключить ее в объятия и целовать ее, держать ее, заниматься с ней прекрасной любовью. Личный магнетизм девушки был необычайным. Даже сейчас, зная то, что знал я, когда все фрагменты головоломки были надежно сложены и вся уродливая картина открылась, девушке удавалось быть очаровательной и волнующей.


Но я отступил. Ее глаза изучали мои и, возможно, что-то там увидели. Она ждала, что я что-нибудь скажу.


“Ты очень хорошенькая, Джилл”.


“Что ж, спасибо—”


“Ты очень красивая”, - повторил я. “Пусть ваш адвокат добьется значительного перевеса мужчин в составе присяжных, дорогая. Так вас не повесят. Вы отправитесь в тюрьму на очень долгий срок, но вас не повесят ”.


Она уставилась на меня. Теперь она стала очень уверенной в себе и была абсолютно счастлива во всем, и мои слова вылетали из левого поля зрения.


“Потому что ты убил Гвен”.


У нее отвисла челюсть.


“Верно”, - сказал я. “Ты убил ее. Алан Марстен позволил Барб одолжить свой нож. Она, должно быть, дала это вам. И ты убил этим Гвен.”


“Предполагается, что это шутка, Рой? Потому что это не очень смешно ”.


“Это не шутка”.


“Ты действительно думаешь, что я—”


“Да. Я действительно думаю, что ты убил ее ”.


Она на мгновение замерла, медленно кивая головой самой себе. Затем она повернулась, подошла к кровати. Сел на это. Она взяла свой кожаный блокнот и поиграла с застежкой-молнией, не сводя с меня глаз.


Она сказала: “Ты не в своем уме, ты знаешь”.


“Я так не думаю”.


“Неужели?”


“Действительно”.


“Тогда придвинь стул”, - сказала она, ее голос был едким. “Сядь и расскажи мне все об этом. Это должно быть интересно. Была ли у меня какая-то особая причина для убийства Гвен?”


“Да. Она мешала твоей операции по шантажу, и ты боялся, что у тебя будут неприятности.”


Ее глаза расширились, как чайные чашки. “Мой шантаж ... О, ты шутишь”.


Я придвинул стул к кровати и сел. “Это была очень красивая подстава”, - сказал я. “Я должен согласиться с вами в этом. Я предположил, что кто-то был внутри, что Саттон не мог разобраться во всем сам. Вы рассказали мне короткую историю о том, что Саттон был подкуплен Барб, сказали мне, что остальные из вас пошли на вечеринку, чтобы повеселиться. Но это не сходилось.


“Операция, подобная этой, нуждалась в подготовке”, - продолжил я. “Кто-то должен был выбрать правильных девушек, должен был обладать достаточной их уверенностью, чтобы привести их на вечеринку в Форт Макнейр. Во-первых, у девушек должны были быть деньги. Никто не был бы настолько глуп, чтобы шантажировать среднюю студентку колледжа чем-то большим, чем ее девственность. Средняя студентка колледжа получает несколько долларов в неделю и не больше. Но девочки из вашей маленькой группы были хорошими объектами для шантажа, не так ли?”


Она не ответила. Она все еще играла с застежкой-молнией на блокноте, водила им взад-вперед, избегая смотреть мне в глаза своими собственными глазами.


Я продолжил. “Сначала я думал, что Гвен была девушкой изнутри. В то время это казалось достаточно логичным — ее возмущало богатство Барбары Тафт, и когда я нашел фотографии в ее шкафу, я подумал, что она участвовала в операции. Эта мысль заставила меня ходить кругами. Я ничего не мог с этим поделать.


“Гораздо логичнее было представить все так, как это произошло на самом деле, Джилл. Одну из девушек, которых шантажировали, на самом деле вовсе не шантажировали. Она была внутри, все организовывала и получала свою долю прибыли. И она всегда была вне подозрений, насколько это касалось жертв шантажа. Они думали, что она была в той же лодке, что и они. Они так и не поняли, что она свела их с Хэнком Саттоном ”.


“И я девушка?”


“Да”.


“Почему? Почему я?”


“Несколько причин”, - сказал я ей. “Во-первых, ты был самым нищим в группе. Барб, конечно, не была бы шантажисткой, не с теми средствами, которые были в ее распоряжении. Я думал о такой возможности, на самом деле, но это не имело особого смысла. Декан Макилхенни сказал мне сегодня днем, что у тебя совсем не так много денег, Джилл. Ты прикидываешься богатым и дорого одеваешься, но у твоего отца не так много денег. Это должно было откуда-то взяться ”.


Она ничего не сказала.


“И вы были девушкой, которую Саттон использовал для выполнения своих поручений; вы сами в этом признались. Ты приехал в Нью-Йорк, чтобы сбить меня со следа. Вы собирали для него деньги на шантаж. Вы знали, где находится его дом, и бывали там достаточно часто, чтобы запомнить планировку. Боже мой, вы даже знали, где он спрятал негативы! Он не сказал бы вам, что если бы вы были у него на крючке — это не принесло бы ему никакой пользы. Но как его партнер, вы имели определенное право знать.”


Она покусывала свою нижнюю губу. Я мог видеть, как она пыталась найти выход из положения. Она еще не смогла найти ни одного.


“Позволь мне рассказать тебе, что произошло, Джилл. Вы все организовали, и они работали великолепно. Затем Барбара Тафт исчезла, и вы начали беспокоиться. Я приехал в Клиффс-Энд, разыскивая ее, и ты забеспокоился немного больше, достаточно, чтобы рассказать Саттон все об этом. Его даже не было в кампусе; он никогда бы не узнал, что я веду расследование. Но ты был здесь и ты узнал ”.


“Что случилось потом, Рой?”


“Затем ты последовал за мной обратно в Нью-Йорк”, - сказал я. “Вы попросили Саттона позвонить его друзьям в Нью-Йорк и договориться о паре вечеринок. Его друзья преследовали нас в такси, чтобы вы могли выкачать из меня информацию. Потом они позволили нам уйти, и я спрятал тебя в квартире в Виллидж ”.


“Где мы занимались любовью”.


Я проигнорировал это. “Ты ушел рано утром”, - продолжил я. “Ты сел на первый поезд обратно в Рэдборн и оставил меня на растерзание другим друзьям Саттон. Ты сказал мне на днях, что вернулся сюда, когда убили Гвен. Это была ложь, Джилл. Ты сразу же вернулся, решив, что я был достаточно сбит с толку на данный момент. Затем ты убил Гвен.”


“Зачем мне убивать ее?” Теперь она улыбалась, но улыбка не совсем погасла. “Я пытался сбить тебя со следа, помнишь? Зачем делать что-то, что усиливает ваши подозрения и снова приводит вас сюда?”


“Потому что ты ничего не мог с этим поделать”.


“Почему нет?”


“Потому что Гвен нашла набор фотографий Барб”, - сказал я ей. “Она узнала вашу фотографию и позвонила вам”.


“Значит, я убил ее, потому что она собиралась шантажировать меня? Не говори как идиот, Рой. Я сам был шантажистом, помните? И у меня не было денег, поэтому она, конечно, не могла шантажировать меня. Так что это опровергает вашу теорию —”


“Она не шантажировала тебя”.


“Нет?”


“Она не была шантажисткой”, - продолжил я. “Она была из тех девушек, которые верили в то, что все должно быть по правилам. Она наткнулась на фотографии, у нее хватило здравого смысла понять, что ими кого-то шантажировали, и решила обратиться к властям. Но сначала она хотела выяснить все, что могла об этом. Она позвонила вам, рассказала, что собирается сделать, и, вероятно, спросила, пойдете ли вы с ней в полицию.”


Я зажег сигарету. Я выпустил облако дыма в потолок и вздохнул.


“И ты запаниковала, Джилл. У вас был с собой нож, и вы им воспользовались. Или вы сказали ей ничего не предпринимать, пока у вас не будет возможности поговорить с ней подробно, затем вернулись той ночью и зарезали ее ножом Алана Марстена. Если подумать, это звучит более вероятно.


“Видите ли, Алан не мог проскользнуть в женское общежитие и выйти из него в такое время, не привлекая внимания. Он не мог подобраться достаточно близко, чтобы убить ее так, чтобы она не закричала. Но ты могла бы, Джилл. И ты это сделал. Она ожидала тебя и едва ли боялась тебя. Ты убил ее, бросил там и ушел, и никто не удостоил тебя вторым взглядом ”.


“Рой—”


“Подожди”, - сказал я. “И сиди спокойно, дорогая. Ты начинаешь немного нервничать прямо сейчас, не так ли? Давай не будем делать резких движений. Я хочу, чтобы вы прослушали это от начала до конца ”.


Она перестала ерзать и спокойно посмотрела на меня. Даже сейчас мне было более чем немного трудно поверить, что все, что я говорил, было правдой. Она выглядела как милая и скромная студентка колледжа.


Не как шантажист.


Или убийцей.


“Потом я появился снова”, - сказал я. “Тебе чертовски не хотелось, чтобы я знал, кто ты такой, но ты ничего не мог с собой поделать. По двум причинам — я, вероятно, все равно узнал бы, если бы копался достаточно долго. И что более важно, тебе нужна была небольшая помощь. Пока у Саттон были эти фотографии, вы были в беде. Он может сыграть в игру с шантажом, и это может иметь неприятные последствия, и вы пострадаете. Или он мог бы начать шантажировать вас, если уж на то пошло.


“Но поскольку Саттон так или иначе выбыл из игры, он почти ничего не мог сделать. Итак, вы послали меня за ним, чтобы получить фотографии, полагая, что могло произойти одно из трех. Он мог убить меня, и в этом случае, по крайней мере, я был бы вне твоей досягаемости. Или я мог бы убить его, и в этом случае все было бы так же идеально. Так даже лучше.


“Или я мог бы получить фотографии — что, конечно, и произошло. Это помогло. Это было еще не все ”.


Она посмотрела на меня. “О, скажи мне”, - сказала она, сарказм придавал ее словам горький оттенок. “Расскажи мне все, дорогой Рой. Не заставляй меня гадать.”


Я сказал: “Я подвез тебя к твоему общежитию прошлой ночью. Потом я пошел домой спать, а ты снова вышел на улицу. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, куда ты пошел?”


“Конечно”.


“Ты пошел в полицейский участок. О, ты не зашел внутрь, потому что это было бы бессмысленно. Ты обошел машину сзади и постучал в окно Алана. Вы разбудили его и скормили ему историю, длинную историю о том, как человек по имени Хэнк Саттон был так или иначе ответственен за смерть Барбары. Я не знаю, что вы сказали — возможно, что он шантажировал ее, и она покончила с собой, возможно, что он на самом деле убил ее. На самом деле это не имеет значения. Что бы это ни было, этого было достаточно, чтобы взорвать его, как бомбу. Он сбежал из тюрьмы и напал на Саттон ”.


“Почему я это сделал?”


“Потому что ты думал, что это может помочь только тебе. Если бы Саттон убила Алана, то на Алане навсегда висел бы ярлык убийцы Гвен. Все бы рассудили, что невинный мальчик не сбежал бы из тюремной камеры.


“И если Алан убил Саттон, это было так же хорошо, насколько вы были обеспокоены. Алана, конечно, повесили бы, а Саттон убрался бы с дороги.


“Неужели?”


“Действительно”.


“Ну”, - сказала она. “Ну, они оба мертвы, не так ли? Так что все получилось идеально. И теперь, когда они оба мертвы, тебе будет нелегко убедить кого бы то ни было, что в этой твоей маленькой фантазии есть хоть капля правды, не так ли?”


Я просто улыбнулся.


“Ну? Не так ли?”


Я сказал: “Алан Марстен мог бы мне помочь”.


“Но он мертв!” Ее глаза снова расширились. “Черт возьми, ты сказал, что он мертв!”


“Итак, я солгал”, - сказал я. “Вы можете подать на меня в суд”.


Она снова опустила глаза, и мы сидели там в тишине. Она потихоньку расстегнула кожаную записную книжку до конца, ее пальцы нервничали.


Я рассказал ей, что произошло, как Биллу Пирсоллу и мне удалось добраться до дома Саттон, как я застрелил Саттон, как Алан уже был в больнице, выздоравливая.


“Тогда я расскажу о вас полиции”, - сказал я. “И если они мне не верят, он может помочь с подходящим словом здесь и там. И тогда вы знаете, что произойдет?”


“Что?”


“Тогда ты отправишься в тюрьму”, - сказал я. “И вы предстанете перед судом за убийство. Вы будете признаны виновным. Но я не думаю, что вас повесят, в жюри присяжных недостаточно мужчин. Вы закончите в тюрьме пожизненно. При хорошем поведении вы выйдете на свободу лет через двадцать-тридцать или около того.”


“Рой—”


“Что?”


Она решила не отвечать. Я задавался вопросом, почему она продолжала дурачиться с кожаной записной книжкой. Она погружала в это одну руку, когда я спохватился.


Я нырнул за ней. К тому времени, когда я добрался до нее, в ее руке был пистолет, но она просто была недостаточно быстра. Я ударил по пистолету одной рукой, а по ее челюсти другой. Пистолет отлетел к стене и бесцельно выстрелил, пуля врезалась в потолок. На нас посыпалась штукатурка.


Я встал, пошатываясь. Она села еще более шатко, потирая челюсть, куда я ударил ее одной рукой. Игра была закончена, и она признала этот факт. В ее глазах застыло измученное выражение. Она сдавалась.


И тогда весь Ад вырвался на свободу. Выстрел привлек определенное внимание, половина женского населения Рэдборна стучала в нашу дверь и интересовалась, что случилось. И дверь, конечно, была заперта. Ее заколка для волос надежно удерживала его на месте.


Я подошел, чтобы забрать пистолет. Я держал его направленным на нее и обратно к двери, вытаскивая и отбрасывая заколку для волос. Я открыл дверь и повернулся к первой девушке, которую увидел.


Затем Джилл закричала. “Он пытался изнасиловать меня! Вызовите полицию; он пытался изнасиловать меня!”


Девушка посмотрела на меня.


“Позвони в полицию”, - сказал я ей. “Во что бы то ни стало. Я хочу, чем арестовать Джилл за убийство ”.


“Убийство?”


“Убийство Гвен Дэвисон. Поторопитесь, пожалуйста!”


Девушка посмотрела на меня, на Джилл, снова на меня. Джилл продолжала кричать что-то глупое об изнасиловании, в то время как я мужественно игнорировал ее. Девушка кивнула мне, затем пошла искать полицейского.


Я снова подошел к Джилл. Теперь ее глаза были тусклыми. Она предприняла последнюю отчаянную попытку, последний виток отчаяния, и это не сработало.


“У тебя не было шанса”, - сказал я


“Нет?”


“Нет. Никто не мог изнасиловать тебя, Джилл.”


“Почему нет?”


“Потому что ты бы никогда не сопротивлялся”, - сказал я.


Затем я снова сел в кресло и держал пистолет направленным на нее, пока мы ждали приезда полиции.


Тринадцать


ЭТО ЗАКОНЧИЛОСЬ у Тафтов, за ужином.


На этот раз на ужин были бутерброды и пиво, и никто из нас не был особо голоден. Джилл Линкольн сидела в тюрьме в Нью-Гэмпшире по обвинению в убийстве Гвен Дэвисон. Алан Марстен был в больнице, выздоравливал. Хэнк Саттон был в морге, разлагался. Барбара Тафт была мертва и похоронена.


Во время ужина я говорила, а Эдгар и Марианна молча слушали. Тягостное молчание. Я сказал то, что должен был сказать, и они слушали, потому что они должны были слушать, конечно, не потому, что они хотели.


Эдгар Тафт, наконец, встал.


“Тогда она действительно покончила с собой, Рой”.


“Боюсь, что она это сделала”, - сказал я.


“Это не играет по-другому, не так ли?”


“Нет”.


Он тяжело кивнул. “Вы уж извините меня”, - сказал он. “Я хотел бы несколько минут побыть один”.


Мы с Марианной неловко сидели там, пока он выходил из комнаты и направлялся в свой кабинет. Она посмотрела на меня, и я посмотрел на нее в ответ. Я ждал.


“Мне жаль, что тебе пришлось рассказать ему”, - сказала она.


“Что это было самоубийство?”


“Остальное, Рой. Эти... эти фотографии. Эта грязь. Все это.”


“Это все равно всплыло бы на суде над Джилл”.


“Я знаю. Но это кажется таким ...


Она не договорила фразу. Я достал сигарету из своей пачки, прикурил, предложил ей одну. Она покачала головой, я и я задули спичку и бросили ее в пепельницу.


“Ты не хотел, чтобы я рассказывал ему о фотографиях”, - сказал я. “И это все?”


“Просто это —”


“Но ты знала о них все это время”, - сказал я, прерывая ее. “Не так ли, Марианна?”


Ее руки дрожали. “Ты знал”, - сказала она. “Ты знал—”


“Да”, - сказал я. “Я знал. Я знал, что ты знал, если ты это имеешь в виду. Была причина, по которой Барбара приехала в Нью-Йорк, чтобы покончить с собой, Марианна. Потому что она пришла сюда не за этим. Она пришла навестить свою мать ”.


Она закрыла глаза. Ее лицо было очень бледным.


“Шантаж беспокоил ее”, - продолжил я. “Ей не нравилось, когда ей пускали кровь, даже если бы она могла позволить себе такие деньги. Ей не нравилось позволять какому-то грязному мошеннику держать грязную фотографию над ее головой, как меч. Говорят, по-настоящему храброго человека нельзя шантажировать, Марианна. Я подозреваю, что в этом утверждении есть довольно большая доля правды. И я подозреваю, что Барбара была очень храброй девушкой ”.


“Храбрый, но глупый, Рой”.


“Возможно”. Я вздохнул. “Она была достаточно храбра, чтобы захотеть разоблачить блеф шантажиста. Она была чертовски сбита с толку — она бросила школу, на некоторое время пропала из виду, затем вернулась домой. Она пришла к тебе, Марианна. Не так ли?”


Она сказала: “Да”. Слово было едва слышно. Это был скорее вздох, чем слово.


“Она хотела поддержки”, - продолжил я. “Она рассказала вам о фотографиях и шантаже. Она сказала вам, что собирается послать этого человека к черту, а затем сообщить полиции, что он делал. Она знала, что будет огласка, и что это будет худшего рода — возможно, ее попросят уйти из школы, и пойдут неприятные слухи ”.


“Это было бы плохо для нее, Рой. Репутация на ее шее на всю жизнь. Это...


“Итак, вы сказали ей продолжать платить. Ты, вероятно, был груб с ней, хотя вряд ли это имеет значение. Что имело значение для Барбары, так это то, что ее мать не поддержала бы ее, что ее мать, казалось, больше интересовалась внешним видом, чем реальностью. Это погубило ее, Марианна. Ее собственная мать не поддержала бы ее. Ее собственная мать подвела ее ”.


“Я никогда не думал, что она покончит с собой, Рой”.


“Я знаю это”.


“Я никогда не думал ... Я был ужасен с ней, Рой. Но мне показалось более разумным заплатить деньги, чем рисковать оглаской. Я не принял во внимание ничего другого. Я—”


Она замолчала. Мы снова сидели неловко. Я докурил свою сигарету.


“Вот почему вы не хотели, чтобы я слишком усердно работал над этим делом”, - сказал я. “Вот почему ты сказал мне по телефону, чтобы я бросил это как можно быстрее. Вы думали, что я могу показать фотографии, а вы этого не хотели.”


“Это причинило бы боль Эдгару”.


“Это причиняет ему боль сейчас”, - сказал я. “Но смерть Барбары причинила ему гораздо больше боли”.


Она ничего не сказала.


“Мне жаль, Марианна”.


“Рой—”


Я посмотрел на нее.


“Ты не... расскажешь Эдгару, не так ли?”


Внешность была всем. Она все еще жила в маленьком мире Того, что думают другие люди, и реальность не поднимала свою уродливую голову, по крайней мере, если она могла с этим поделать. Она была уравновешенной и отполированной, как статуэтка. И столь же существенным.


“Нет, ” сказал я. “Конечно, нет”.


Поезд доставил меня на Центральный вокзал. Я подошел к Commodore, забрал свой ключ у клерка, забрал счета и сообщения. Я поднялся на лифте в свою комнату и положил счета и сообщения в ящик стола, не глядя на них.


Я снял пальто, пиджак, галстук. Я мог слышать рождественские гимны, доносящиеся откуда-то. Я хотел, чтобы они прекратились. Рождество приближалось со дня на день, и мне было все равно.


Я поднял телефонную трубку, вызвал обслуживание номеров. Я попросил отвечающий голос прислать немного скотча. Я сказал ему забыть о льду и содовой и сделать пятую порцию, а не пинту.


Я сел, чтобы дождаться выпивки. Рождественские гимны все еще продолжались, и я старался их не слушать. Это была неподходящая ночь для них.


Новое послесловие автора


Второй книгой, вышедшей под моим собственным именем, был "Поцелуй труса", которую ее издателям хватило ума переименовать "Смерть ведет двойную игру". В послесловии к электронному изданию этой книги я объясняю, как книга выросла из задания написать вступительный роман по мотивам Маркхэма, телесериала с Рэем Милландом в главной роли, который, должен сказать, был создан для лучшего.


Что ж, я тоже — и таким, как оказалось, был Поцелуй труса. Мы с моим агентом чувствовали, что книга, которую я написал, заслуживает большего, чем просто вступительный роман, и редактор Gold Medal Books согласился. Мы изменили имена персонажей, и все.


За исключением того, что мне все еще нужно было написать книгу. "Белмонт Букс" договорилась заплатить мне тысячу долларов за то, чтобы я написал для них эту врезку, и я фактически уже получил половину аванса, так что же мне было делать? Придушить их? Это было бы некрасиво. Расплатиться с ними? Это было бы ненормально.


Очевидно, все, что я мог сделать, это написать книгу. И я не мог допустить, чтобы тот факт, что я уже написал это однажды, встал у меня на пути.


Я мало что помню об опыте написания "Маркхэма" — именно так я назвал рукопись в то время, и как назвал ее Бельмонт, вместе с подзаголовком: Дело о порнографических фотографиях.Мне кажется, я, должно быть, начал работать над этим, как только закончил "Поцелуй труса", но сначала мне потребовалась неделя или около того, чтобы написать ежемесячный том для Билла Хэмлинга из Nightstand Books.


В то время я жил на 69-й Западной улице, 110. Я вышла замуж в марте 1960 года, и к концу года у нас скоро должен был родиться ребенок, и мы переехали в более просторные кварталы на окраине города. Итак, я написал о Рое Маркхэме где-то летом или осенью 1960 года, и в декабре мы переехали в 444 Central Park West; в марте родилась моя дочь Эми. Через несколько месяцев после этого был опубликован "Маркхэм" с подзаголовком и всем прочим, и впервые я узнал об этом, когда однажды поздно вечером мне позвонил мой друг-писатель по имени Рэндалл П. Гарретт.


Теперь Рэнди жил существенно меньше чем в миле от нас, в районе 110-й улицы и Бродвея, и когда он не работал дома, он был за углом в соседнем салуне. Но той ночью он позвонил мне из Бостона. Я не знаю, что привело его в Бостон. (Ну, да, поезд, но зачем он туда поехал? Это так и не было объяснено.) То, что Рэнди позвонил мне, совершенно неожиданно, было то, что он взял экземпляр Маркхэма и что он прочитал его за один присест и подумал, что это просто замечательно.


Я не думаю, что Рэнди когда-либо звонил мне раньше, и я сомневаюсь, что он когда-либо читал что-либо из моего тоже. Я рассказал об инциденте своему другу Дону Уэстлейку, который догадался, что рано или поздно Рэнди попросит у меня небольшой заем, и тем временем закладывал основу. Этого никогда не было. Хотя наши пути с Рэнди пересекались еще несколько раз, прежде чем он исчез в Тихоокеанском часовом поясе, он больше никогда не звонил, ничего не говорил о Маркхэме или о чем-либо еще, что я написал, и никогда не пытался занять даже на проезд в метро.


Он был очень интересным парнем, Рэнди Гаррет. Тогда, до того, как стало ясно, что демократии лучше всего служит пьяный электорат, бары в Нью-Йорке были обязаны закрываться в день выборов. Все знали, где найти Рэнди в первый вторник ноября. Он был бы в коктейль-баре Организации Объединенных Наций, единственном общественном месте в пяти районах, где можно легально продавать спиртное.


Когда я его знал, Рэнди в основном писал научную фантастику. Он продолжал зарабатывать репутацию автора альтернативной истории и наиболее известен романами Лорда Дарси, в которых династия Плантагенетов доживает до двадцатого века, а магия научно обоснована. Я не читал книги Лорда Дарси, но понимаю, что они богаты каламбурами и игрой слов, и мне не трудно в это поверить, потому что я никогда не встречал никого, кто был бы так одарен в рифмовании или “остроумии”, как Рэнди.


Во время нашего знакомства он был англиканцем Высшей церкви и регулярно встречался для духовного консультирования с каноником церкви. Иногда он рассказывал шутки каноника, и однажды подумал, не слишком ли рискованна шутка, которую он только что рассказал, для ушей священника. “О, с твоими шутками все в порядке”, - сказал мужчина. “Кроме того, я всегда могу использовать их в качестве материала для своих проповедей”.


“Это мудрый каноник, который знает, что ему делать”, - немедленно ответил Рэнди.


Как, черт возьми, он это сделал? Чем больше вы думаете об этом, тем более замечательной становится шутка.


Рэнди, опытного стихотворца, принял как личный вызов тому, что правда рифмы не существует слов, оранжевый или серебристый, и он дал пару четверостиший для исправления ситуации:


О, я съела отравленный апельсин


И я знаю, что скоро буду мертв


Потому что я продолжаю видеть больше злости-


элик образуется вокруг моей кровати.


Или:


“Хотя мои волосы стали серебряными,”


Сказал Джордж Вашингтон с гордостью,


“Все знают, что я все еще вер-


воплощенная жестокость”.


Гениально, говорю я. Просто гениально. И подумать только, что человек, способный на такое красноречие, позвонил мне, чтобы сказать, что ему понравилась моя книга!


Я чувствую, что должен добавить, что он был единственным человеком, который когда-либо сказал что-нибудь хорошее о Маркхэме.


Теперь это звучит так, как будто книга ужасна, или как будто люди думали, что это ужасно. И это может быть, и они могли, но никто никогда не говорил мне об этом. Насколько я знаю, Рэнди Гарретт - единственный человек, который когда-либо это читал.


Бельмонт опубликовал это тихо, но тогда это единственный способ, которым они когда-либо что-либо публиковали. Телешоу, к которому это было привязано, оказалось действительно хрупкой связью, отмененной после одного сезона и снятой с эфиров еще до того, как книга появилась на прилавках.


Должно быть, это было двадцать лет спустя, когда Лу Канненстайн, который реанимировал четыре книги Чипа Харрисона в виде двухтомников, начал рыскать в поисках других моих работ, чтобы переиздать их под своим псевдонимом "Фол Плей Пресс". Я предложил "Маркхэм", и мы согласились, что название придется убрать, а вместе с ним можно взять и его дурацкий подзаголовок. Но как, подумал он, я бы хотел это назвать?


“Хммм”, - сказал я, или что-то в этом роде. Я не читал книгу с тех пор, как написал ее. “Ну, дай мне подумать, Лу. Вы могли бы назвать это, э—э...”


“Минутку, я не все расслышал. Позвольте мне это записать. "Ты мог бы назвать Это..."”


Была одна мысль. Я просто бормотал что-то невнятное, но, возможно, то, что я бормотал, могло бы превратиться в название. Но о чем была книга? Я не мог вспомнить сюжет, за исключением того, что в нем были фотографии, причем грязные, если верить подзаголовку. Но должно было быть что-то еще, не так ли?


Как убийство, например.


“Убийство”, - сказал я.


“Вы могли бы назвать Это Убийством. Мне это нравится”


“Что ж, я рад”, - сказал я. “Потому что на это ушло много мыслей”.


Лоуренс Блок


Посреди смерти


## Глава 1


Октябрь примерно так же хорош, как и город. Остатки летней жары ушли, а настоящие холода еще не наступили. В сентябре был дождь, довольно много, но теперь он прошел. Воздух был чуть менее загрязнен, чем обычно, а из-за температуры казался даже чище, чем был на самом деле.


Я остановился у телефонной будки на Третьей авеню в пятидесятых. На углу старуха рассыпала голубям хлебные крошки и ворковала, кормя их. Кажется, есть городское постановление, запрещающее кормить голубей. Мы цитировали его в отделе, когда объясняли новичкам, что есть законы, которые вы применяете, и законы, о которых вы забыли.


Я вошел в кабинку. Как минимум один раз его приняли за общественный туалет, что вполне естественно. По крайней мере, телефон работал. Большинство из них делают в эти дни. Пять-шесть лет назад большинство телефонов в уличных кабинках не работали. Так что не все в нашем мире становится хуже. Некоторые вещи действительно улучшаются.


Я набрал номер Порции Карр. Ее автоответчик всегда срабатывал после второго звонка, поэтому, когда телефон зазвонил в третий раз, я решил, что набрал неверный номер. Я начал считать само собой разумеющимся, что ее никогда не будет дома, когда я позвоню.


Потом она ответила на звонок. "Да?"


— Мисс Карр?


— Да, это она говорит. Голос звучал не так низко, как на записи автоответчика, а мэйферский акцент был менее заметен.


— Меня зовут Скаддер, — сказал я. «Я хотел бы зайти и увидеть вас. Я живу по соседству и…»


«Ужасно жаль, — перебила она. — Боюсь, я больше не увижусь с людьми. Спасибо».


"Я хотел- "


«Позови кого-нибудь еще». И она прервала связь.


Я нашел еще одну монету и собирался бросить ее в прорезь и снова позвонить ей, когда передумал и положил монетку обратно в карман. Я прошел два квартала в центре города и один квартал на восток до Второй авеню и Пятьдесят четвертой улицы, где я обнаружил закусочную с телефоном-автоматом, который был виден у входа в ее здание. Я бросил монетку в этот телефон и набрал ее номер.


Как только она взяла трубку, я сказал: «Меня зовут Скаддер, и я хочу поговорить с вами о Джерри Бродфилде».


Была пауза. Потом она сказала: «Кто это?»


«Я же говорил вам. Меня зовут Мэтью Скаддер».


— Ты звонил несколько минут назад.


«Верно. Ты бросила трубку».


"Я думал- "


«Я знаю, что вы подумали. Я хочу поговорить с вами».


«Мне очень жаль, разве вы не знаете, но я не буду давать интервью».


«Я не из прессы».


— Тогда в чем ваш интерес, мистер Скаддер?


«Вы узнаете, когда увидите меня. Я думаю, вам лучше увидеться со мной, мисс Карр».


"Я думаю, что нет, на самом деле."


«Я не уверен, что у вас есть выбор. Я живу по соседству. Буду у вас через пять минут».


"Нет пожалуйста." Пауза. «Я только что свалился с кровати, разве ты не видишь? Тебе придется дать мне час. Ты можешь дать мне час?»


"Если я должен."


— Значит, час, и вы очнетесь. У вас, я полагаю, есть адрес?


Я сказал ей, что знаю. Я повесил трубку и сел за стойку с чашкой кофе и булочкой. Я повернулся лицом к окну, чтобы следить за ее зданием, и впервые увидел ее, когда кофе стал достаточно прохладным, чтобы его можно было пить. Должно быть, она была одета, когда мы разговаривали, потому что ей потребовалось всего семь минут и переодеться, чтобы выйти на улицу.


Не было большим достижением узнать ее. Описание прикололо ее само собой — огненная грива темно-рыжих волос, рост. И она связала все это вместе с царственным присутствием львицы.


Я встал и направился к двери, готовый последовать за ней, как только я узнаю, куда она идет. Но она продолжала идти прямо к кофейне, и когда она вошла в дверь, я отвернулся от нее и вернулся к своей чашке кофе.


Она направилась прямо к телефонной будке.


Я полагаю, я не должен был быть удивлен. Прослушивается достаточное количество телефонов, чтобы каждый, кто занимается преступной или политической деятельностью, знал, что все телефоны следует рассматривать как прослушиваемые и действовать соответственно. Важные или деликатные звонки нельзя делать с собственного телефона. И это был ближайший общественный телефон к ее зданию. Вот почему я выбрал его сам, и именно поэтому она использовала его сейчас.


Я подошел немного ближе к будке, просто чтобы убедиться, что это не принесет мне никакой пользы. Я не видел номер, который она набирала, и ничего не слышал. Убедившись в этом, я заплатил за булочку и кофе и ушел.


Я перешел улицу и подошел к ее зданию.


Я рисковал. Если она закончит разговор и сядет в такси, я потеряю ее, а сейчас я не хотел ее терять. Не после того времени, которое мне понадобилось, чтобы найти ее. Я хотел знать, кому она сейчас звонит, и если она куда-то ушла, я хотел знать, куда и почему.


Но я не думал, что она возьмет такси. У нее даже не было с собой сумочки, и если бы она захотела куда-то пойти, то, вероятно, сначала вернулась бы за своей сумкой и кинула одежду в чемодан. И она договорилась со мной, чтобы дать себе час свободы действий.


Так что я пошел в ее здание и нашел у двери маленького седовласого парня. У него были бесхитростные голубые глаза и сыпь из лопнувших капилляров на скулах. Он выглядел так, как будто очень гордился своей униформой.


— Карр, — сказал я.


— Только что ушел минуту назад. Ты только что пропустил ее, не больше минуты.


"Я знаю." Я вытащил бумажник и быстро открыл его. Там не было ничего, что он мог бы увидеть, даже значка младшего G-man, но это не имело значения. Делают это движения, и в первую очередь он похож на полицейского. Он получил быструю вспышку кожи и был соответствующим образом впечатлен. С его стороны было бы дурным тоном требовать более пристального взгляда.


"Какая квартира?"


— Я очень надеюсь, что ты не доставишь мне неприятностей.


— Нет, если играть по правилам. В какой квартире она?


«Четыре Г».


— Дай мне свой пароль, а?


«Я не должен этого делать».


— Угу. Хочешь пойти в центр и поговорить об этом?


Он этого не сделал. Он хотел, чтобы я куда-нибудь пошла и умерла, но не сказал об этом. Он повернул свой ключ доступа.


— Она вернется через пару минут. Не стоит говорить ей, что я наверху.


«Мне это не нравится».


"Вы не должны."


«Она милая женщина, всегда была добра ко мне».


— Щедрый на Рождество, да?


«Она очень приятный человек, — сказал он.


«Я уверен, что у вас отличные отношения. Но предупредите ее, и я узнаю об этом, и я не буду счастлив. Вы следите за мной?»


«Я не собираюсь ничего говорить».


— И ты получишь обратно свой ключ. Не беспокойся об этом.


"Это меньше всего," сказал он.


Я поднялся на лифте на четвертый этаж. Квартира G выходила окнами на улицу, и я сидел у ее окна и смотрел на вход в кофейню. С этого ракурса я не мог сказать, был ли кто-нибудь в телефонной будке или нет, так что она могла уже уйти, могла нырнуть за угол и сесть в такси, но я так не думал. Я сел на стул и стал ждать, а минут через десять она вышла из кофейни и встала на углу, длинная, высокая и эффектная.


И, видимо, неуверенно. Она просто стояла там какое-то время, и я мог прочесть нерешительность в ее мыслях. Она могла пойти почти в любом направлении. Но через мгновение она решительно повернулась и пошла обратно ко мне. Я выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание, и уселся ждать ее.


КОГДА я услышал ее ключ в замке, я отошел от окна и прижался к стене. Она открыла дверь, закрыла ее за собой и выстрелила в засов. Она очень эффективно запирала дверь, но я уже был внутри.


Она сняла бледно-голубой плащ и повесила его в прихожей. Под ним на ней была клетчатая юбка до колен и сшитая на заказ желтая блузка с воротником на пуговицах. У нее были очень длинные ноги и мощное спортивное тело.


Она снова повернулась, и ее глаза не доходили до того места, где я стоял, и я сказал: «Здравствуй, Порция».


Крик не вырвался. Она остановила его, зажав рот ладонью. Какое-то время она стояла очень неподвижно, балансируя на кончиках пальцев ног, а затем заставила руку выпасть изо рта и снова опустилась на пятки. Она глубоко вздохнула и заставила себя держаться за него. Сначала ее цвет лица был очень светлым, но теперь ее лицо выглядело обесцвеченным. Она положила руку на сердце. Жест выглядел театральным, неискренним. Словно поняв это, она снова опустила руку и несколько раз глубоко вздохнула, вдох и выдох, вдох и выдох.


"Твое имя- "


"Скаддер".


— Ты звонил раньше.


"Да."


— Ты обещал дать мне час.


«Мои часы в последнее время спешат».


"Имеет это действительно." Она сделала еще один очень глубокий вдох и медленно выдохнула. Она закрыла глаза. Я отошел от своего поста у стены и встал посреди комнаты в нескольких шагах от нее. Она не была похожа на человека, который легко падает в обморок, а если бы это было так, то она, вероятно, уже сделала бы это, но она все еще была очень бледной, и если она собиралась провалиться, я хотел иметь хороший шанс поймать ее по дороге. вниз. Но краска начала просачиваться обратно в ее лицо, и она открыла глаза.


— Мне нужно что-нибудь выпить, — объявила она. "Будете ли вы что-нибудь?"


"Спасибо, не надо."


«Поэтому я пью один». Она пошла на кухню. Я следовал достаточно близко, чтобы держать ее в поле зрения. Она взяла из холодильника пятую часть виски и немного содовой и налила в стакан примерно по три унции каждого. — Нет льда, — сказала она. - Я не люблю, чтобы кубики стучали о зубы. Но я привык пить напитки охлажденными. Здесь, знаете ли, теплее, так что питье комнатной температуры совсем не годится. Ты уверен, что не присоединишься ко мне?»


"Не прямо сейчас."


— Тогда здравствуй. Она избавилась от напитка одним очень долгим глотком. Я смотрел, как работают мышцы ее горла. Длинная красивая шея. У нее была эта идеальная английская кожа, и ей требовалось много времени, чтобы покрыть ее. Я около шести футов ростом, а она была, по крайней мере, моего роста, а может быть, и немного выше. Я представил ее с Джерри Бродфилдом, который был примерно на четыре дюйма выше нее и мог сравниться с ней своим присутствием. Должно быть, они составили яркую пару.


Она еще раз вздохнула, вздрогнула и поставила пустой стакан в раковину. Я спросил ее, все ли с ней в порядке.


«О, просто прелесть», — сказала она. Ее глаза были очень бледно-голубыми, граничащими с серыми, рот полный, но бескровный. Я отошел в сторону, и она прошла мимо меня в гостиную. Ее бедра едва коснулись меня, когда она проходила мимо. Этого было достаточно. Большего и не потребуется, только не с ней.


Она села на синевато-серый диван и взяла маленькую сигару из тиковой шкатулки, стоявшей на столе из прозрачного плексигласа. Она зажгла сигару от деревянной спички, затем жестом указала на коробку, чтобы я помог себе. Я сказал ей, что не курю.


«Я перешла на них, потому что их нельзя вдыхать», — сказала она. — Значит, я их все равно вдыхаю, и, конечно, они крепче сигарет. Как ты сюда попал?


Я поднял ключ.


— Тимми дал тебе это?


— Он не хотел. Я не давала ему особого выбора. Он говорит, что ты всегда была к нему добра.


"Я достаточно чаевых ему, глупый маленький ублюдок. Знаешь, ты меня напугал. Я не знаю, чего ты хочешь и почему ты здесь. И кто ты, если уж на то пошло. имя уже». Я предоставил это. — Мэтью, — сказала она. — Я не знаю, почему ты здесь, Мэтью.


— Кому ты звонил из кофейни?


— Ты был там? Я тебя не заметил.


— Кому ты звонил?


Она выиграла время, попыхивая сигарой. Ее глаза стали задумчивыми. "Я не думаю , что я собираюсь сказать вам," сказала она наконец.


«Почему вы выдвигаете обвинения против Джерри Бродфилда?»


«За вымогательство».


— Почему, мисс Карр?


«Ты раньше называл меня Порцией. Или это было просто для шока? Очистители всегда называют тебя по имени. Это должно показать их презрение к тебе, это должно дать им какое-то психологическое преимущество, не так ли?» Она указала на меня своей сигарой. "Вы. Вы не полицейский, не так ли?"


"Нет."


— Но что-то в тебе есть.


«Раньше я был полицейским».


"Ах." Она кивнула, довольная. — И вы знали Джерри, когда служили в полиции?


— Тогда я его не знал.


— Но теперь ты его знаешь.


"Вот так."


— И ты его друг? Нет, это невозможно. У Джерри ведь нет друзей, не так ли?


"Не так ли?"


— Вряд ли. Вы бы это знали, если бы знали его хорошо.


— Я плохо его знаю.


"Интересно, если кто-нибудь делает." Еще одна затяжка сигары, осторожно стряхиваемый пепел в скульптурную стеклянную пепельницу. «У Джерри Бродфилда есть знакомые. Сколько угодно знакомых. Но я сомневаюсь, что у него есть хоть один друг в мире».


— Ты точно не его друг.


— Я никогда не говорил, что был.


«Зачем обвинять его в вымогательстве?»


«Потому что обвинение верно». Ей удалось слегка улыбнуться. — Он настоял, чтобы я давал ему денег. Сто долларов в неделю, иначе он доставит мне неприятности. Вы знаете, проститутки — уязвимые создания. заплатить, чтобы лечь спать с одним из них». Она жестикулировала руками, указывая на свое тело. «Итак, я заплатила ему», — сказала она. «Деньги, которые он просил, и я сделала себя доступной для него в сексуальном плане».


"На сколько долго?"


— Обычно около часа. Почему?


— Как долго вы ему платили?


"О, я не знаю. Около года, я полагаю."


— А вы давно в этой стране?


«Немногим более трех лет».


— И ты не хочешь вернуться, не так ли? Я встал, подошел к дивану. «Вероятно, так они и зацепили крючок», — сказал я. «Играй по-ихнему, иначе тебя депортируют как нежелательного пришельца. Так они тебя преподнесли?»


«Что за фраза. Нежелательный пришелец».


— Это то, что они…


«Большинство людей считают меня очень желанным пришельцем». Холодные глаза бросили мне вызов. "Я не думаю , что у вас есть мнение по этому вопросу?"


Она доставала меня, и это чертовски беспокоило меня. Она мне не очень нравилась, так почему она должна меня доставать? Я вспомнил слова Элейн Марделл о том, что большая часть списка клиентов Порции Карр состояла из мазохистов. Я никогда не понимал, что заводит мазохиста, но нескольких минут в ее присутствии хватило, чтобы понять, что мазохист найдет именно эту женщину идеальным компонентом для своих фантазий. И, несколько по-другому, она прекрасно вписалась в мою собственную.


Мы ходили вокруг да около некоторое время. Она продолжала настаивать на том, что Бродфилд действительно вымогал у нее деньги, а я продолжал пытаться донести это до человека, который заставил ее работать над ним. Мы никуда не шли, то есть я никуда не шел, а ей некуда было идти.


Поэтому я сказал: «Послушай, когда дело доходит до этого, это совсем не имеет значения. Не имеет значения, получал ли он от тебя деньги, и не имеет значения, кто заставил тебя выдвинуть обвинения против него. ."


«Тогда почему ты здесь, ангел? Только ради любви?»


«Важно то, что нужно сделать, чтобы вы сняли обвинения».


"К чему торопиться?" Она улыбнулась. — Джерри еще даже не арестовали, не так ли?


«Вы не собираетесь нести это до зала суда, — продолжал я. «Вам нужны доказательства, чтобы получить обвинительное заключение, и если бы они у вас были, они бы уже вышли наружу. Так что это всего лишь клевета, но для него это неуклюжая клевета, и он хотел бы стереть ее. нужно, чтобы обвинения были сняты?»


— Джерри должен это знать.


"Ой?"


«Все, что ему нужно сделать, это перестать делать то, что он делал».


— Ты имеешь в виду с Преджаняном?


"Я?" Она докурила сигару и достала из тикового ящика еще одну. Но она не зажгла его, просто играла с ним. "Может быть, я ничего не имею в виду. Но взгляните на записи. Это американизм, который мне больше всего нравится. Давайте посмотрим на записи. Все эти годы Джерри неплохо работал полицейским. У него есть свой очаровательный домик в Форест Хиллс, его очаровательная жена и его очаровательные дети. Вы встречались с его женой и детьми?


"Нет."


"Я тоже, но я видел их фотографии. Американские мужчины необыкновенные. Сначала они показывают фотографии своих жен и детей, а потом хотят лечь спать. Вы женаты?"


"Уже нет."


"Вы играли вокруг, когда вы были?"


"Сейчас и потом."


"Но вы не показывали фотографии вокруг, не так ли?" Я покачал головой. «Как-то я так не думал». Она вернула сигару в коробку, выпрямилась и зевнула. -- Все это у него, во всяком случае, было, а потом он пошел к этому спецпрокурору с этой длинной историей о полицейской коррупции, и он стал давать интервью газетам, и он взял отпуск в полиции, и все вдруг он попал в беду и его обвиняют в том, что он тряс бедную маленькую шлюху за сто долларов в неделю. Это заставляет задуматься, не так ли?


«Вот что он должен сделать? Брось Преджаняна, и ты снимешь обвинения?»


— Я ведь не сразу пришел и не сказал этого, не так ли? И вообще, он, должно быть, знал это и без твоего копания. Я имею в виду, это довольно очевидно, не так ли?


Мы еще немного походили и ничего не добились. Я не знаю, чего я надеялся достичь и почему вообще взял пятьсот долларов у Бродфилда. Кто-то запугал Порцию Карр намного серьезнее, чем я, несмотря на всю мою ловкость в проникновении в ее квартиру. Тем временем мы болтали бессмысленно, и мы оба сознавали бессмысленность этого.


«Это глупо», — сказала она в какой-то момент. "Я собираюсь выпить еще. Вы присоединитесь ко мне?"


Мне ужасно хотелось пить. — Я пропущу, — сказал я.


Она погладила меня по дороге на кухню. Я почувствовал сильный запах незнакомого мне парфюма. Я решил, что узнаю его, когда в следующий раз понюхаю. Она вернулась с напитком в руке и снова села на диван. — Глупо, — снова сказала она. «Почему бы тебе не присесть рядом со мной, и мы поговорим о чем-нибудь другом. Или вообще ни о чем».


— У тебя могут быть проблемы, Порция.


На ее лице отразилась тревога. — Ты не должен так говорить.


«Ты ставишь себя прямо посередине. Ты большая сильная девочка, но ты можешь оказаться не такой сильной, как ты думаешь».


«Ты угрожаешь мне? Нет, это не угроза, не так ли?»


Я покачал головой. «Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Но у тебя и без меня достаточно забот».


Ее глаза опустились. «Я так устала быть сильной», — сказала она. — Я хорош в этом, ты же знаешь.


"Я уверен, что вы."


«Но это утомительно».


"Может быть, я мог бы помочь вам."


«Я не думаю, что кто-то может».


"Ой?"


Она быстро изучила меня, затем опустила глаза. Она встала и подошла к окну. Я мог бы пройти за ней. Что-то в ее позе говорило о том, что она ожидала от меня этого. Но я остался на месте.


Она сказала: «Там что-то есть, не так ли?»


"Да."


«Но сейчас это бесполезно. Время выбрано неподходящее». Она смотрела в окно. «Сейчас ни один из нас не может сделать друг другу ничего хорошего».


Я ничего не сказал.


— Вам лучше уйти сейчас.


"Хорошо."


«На улице так красиво. Солнце, свежий воздух». Она повернулась, чтобы посмотреть на меня. — Тебе нравится это время года?


"Да очень."


«Я думаю, это мое любимое время. Октябрь, ноябрь, лучшее время года. Но также и самое грустное, не так ли?»


"Грустно? Почему?"


— О, очень грустно, — сказала она. «Потому что скоро зима».


## Глава 2


Выходя, я оставил ключ у швейцара. Теперь он не казался счастливее, хотя на этот раз ему предстояло увидеть, как я ухожу. Я подошел к Джонни Джойсу на Второй улице и сел в кабинке. Большая часть обедающей толпы уже ушла. Те, кто остался, уже выпили одну или две рюмки мартини и, вероятно, вообще не вернутся в свои офисы. Я съел гамбургер и бутылку «Арфы», затем выпил пару рюмок бурбона с кофе.


Я попробовал номер Бродфилда. Он звонил какое-то время, и никто не ответил. Я вернулся в свою кабинку, выпил еще бурбона и подумал о некоторых вещах. Были вопросы, на которые я не мог ответить. Почему я отказался от предложения Порции Карр выпить, когда мне так сильно хотелось выпить? И почему (если это не была другая версия того же вопроса) я пропустил саму Порцию Карр?


Я еще немного подумал на Западной Сорок девятой улице, в актерской часовне в церкви Святого Малахии. Часовня находится ниже уровня улицы, это большая скромная комната, которая обеспечивает меру тишины и покоя, которые иначе трудно найти в самом сердце театрального района Бродвея. Я занял место у прохода и позволил своим мыслям блуждать.


Актриса, которую я знал давным-давно, как-то сказала мне, что она приходила в церковь Св. Малахии каждый день, когда не работала. «Интересно, имеет ли значение то, что я не католик, Мэтт. Я так не думаю. Я произношу свою маленькую молитву, зажигаю свою маленькую свечу и молюсь о работе. полагаю, это нормально просить у Бога достойную роль?»


Должно быть, я просидел там около часа, прокручивая в уме разные мысли. На выходе я положил пару баксов в ящик для бедняков и зажег несколько свечей. Я не читал никаких молитв.


Я провел большую часть вечера в Полли Кейдж, через дорогу от моего отеля. Чак сидел за барной стойкой и был в таком экспансивном настроении, что дом покупал каждый второй раунд. Я связался со своим клиентом ближе к вечеру и вкратце рассказал ему о своей встрече с Карром. Он спросил меня, куда я собираюсь отправиться оттуда, и я сказал, что мне придется решить это и что я свяжусь с ним, когда у меня будет что-то, что он должен знать. В тот вечер ничего из этой категории не появилось, так что мне не пришлось ему звонить. У меня также не было причин звонить кому-то еще. В моем отеле я перехватил телефонное сообщение: звонила Анита и хотела, чтобы я ей позвонил, но это был не тот вечер, когда мне хотелось бы поговорить с бывшей женой. Я остался у Полли и опустошал свой стакан каждый раз, когда Чак наполнял его.


Около одиннадцати тридцати вошла парочка детей и начала играть в музыкальном автомате только кантри и вестерн. Обычно я могу переварить это, как и все остальное, но по какой-то причине это было не то, что я хотел услышать в тот момент. Я расплатился со своим счетом и пошел за угол к Армстронгу, где Дон настроил радио на WNCN. Они играли Моцарта, и толпа была такой маленькой, что можно было услышать музыку.


«Они продали станцию», — сказал Дон. «Новые владельцы переходят на формат поп-рок. Еще одна рок-станция — то, что нужно городу».


«Все всегда портится».


«Я не могу спорить с этим. Есть протестное движение, чтобы заставить их продолжать политику классической музыки. Я не думаю, что это принесет пользу, не так ли?»


Я покачал головой. «Ничто никогда не приносит пользы».


«Что ж, у тебя сегодня прекрасное настроение. Я рад, что ты решил распространить здесь сладость и свет вместо того, чтобы оставаться взаперти в своей комнате».


Я налил бурбона в кофе и размешал. У меня было скверное настроение, и я не мог понять почему. Плохо, когда знаешь, что тебя беспокоит. Когда преследующие вас демоны невидимы, бороться с ними намного труднее.


Это был странный сон.


Я мало мечтаю. Алкоголь заставляет вас спать на более глубоком уровне, ниже уровня, на котором снятся сны. Мне сказали, что DT представляют собой настойчивость психики в том, чтобы иметь возможность мечтать; неспособный видеть сны во сне, человек видит сны после пробуждения. Но у меня еще не было DT, и я благодарен за мой сон без сновидений. Было время, когда это само по себе было достаточным аргументом в пользу пьянства.


Но в ту ночь мне приснился сон, и сон показался мне странным. Она была в нем. Порция, с ее размерами, поразительной красотой, глубоким голосом и хорошим английским акцентом. И мы сидели и разговаривали, она и я, но не в ее квартире. Мы были в полицейском участке. Я не знаю, что это мог быть за участок, но помню, что я чувствовал себя там как дома, так что, возможно, это было место, где я когда-то служил. Вокруг ходили полицейские в форме, граждане писали жалобы, и все статисты играли в моем сне те же роли, что и в подобных сценах в фильмах о полицейских и грабителях.


И мы были посреди всего этого, Порция и я, и мы были наги. Мы собирались заняться любовью, но сначала нам нужно было кое-что установить через разговор. Я не помню, что нужно было установить, но наш разговор продолжался и продолжался, становясь все более отвлеченным, и мы не приблизились к спальне, и тут зазвонил телефон, и Порция протянула руку и взяла трубку в гостиной. голос ее автоответчика.


За исключением того, что он продолжал звонить.


Мой телефон, конечно. Я включил его кольцо в свой сон. Если бы он не разбудил меня своим звоном, я уверен, что в конце концов я бы полностью забыл этот сон. Вместо этого я встряхнулся, стряхивая остатки сна. Я нащупал телефон и поднес трубку к уху.


"Привет?"


— Мэтт, извини, черт возьми, если я разбудил тебя. Я…


"Это кто?"


«Джерри. Джерри Бродфилд».


Я обычно кладу часы на прикроватную тумбочку, когда ложусь спать. Сейчас я нащупала их, но не нашла. Я сказал: "Бродфилд?"


— Я думаю, ты спал. Послушай, Мэтт…


"Который сейчас час?"


— Несколько минут шестого. Я просто…


"Христос!"


— Мэтт, ты проснулся?


«Да, черт возьми, я не сплю. Боже. Я сказал, позвони мне, но я не сказал, позвони мне посреди ночи».


"Послушай, это чрезвычайная ситуация. Ты просто дашь мне поговорить?" Впервые я ощутил полосу напряжения в его голосе. Должно быть, он был там все время, но я не замечал его раньше. «Извините, что разбудил вас, — говорил он, — но у меня наконец-то появилась возможность позвонить по телефону, и я не знаю, как долго они позволят мне остаться. Дайте мне минутку поговорить. "


"Где ты, черт возьми?"


«Мужской дом заключения».


"Гробницы?"


«Правильно, Гробницы». Теперь он говорил быстро, словно хотел выговориться, прежде чем я снова прерву его. «Они ждали меня. В квартире на Барроу-стрит они ждали меня. Я вернулся туда около половины третьего, и они ждали меня, и это первый шанс, который у меня был, чтобы добраться до телефона. Как только я закончу с тобой, я позвоню адвокату Но мне понадобится больше, чем адвокат, Мэтт Они слишком хорошо собрали колоду, чтобы кто-то мог исправить ситуацию перед присяжными Они меня поймали по яйцам».


"О чем ты говоришь?"


«Порция».


"Что насчет нее?"


«Кто-то убил ее прошлой ночью. Задушил ее или что-то в этом роде, бросил ее в моей квартире, а потом сообщил копам. Я не знаю всех подробностей. Они наказали меня за это. Мэтт, я этого не делал».


Я ничего не сказал.


Его голос повысился, гранича с истерией. «Я этого не делал. Зачем мне убивать эту пизду? И оставлять ее в своей квартире? и они могут заставить его прилипнуть. Мэтт, они приклеят его!"


«Полегче, Бродфилд».


Тишина. Я представил, как он стиснул зубы, сдерживая свои эмоции, словно дрессировщик, бьющий кнутом по клетке, полной львов и тигров. — Верно, — сказал он снова хриплым голосом. «Я устал, и это начинает доходить до меня. Мэтт, мне понадобится помощь в этом. От тебя, Мэтт. Я могу заплатить тебе, сколько ты попросишь».


Я сказал ему подождать минуту. Я спал, может быть, часа три и, наконец, достаточно проснулся, чтобы понять, насколько гнилым я себя чувствую. Я положила трубку, пошла в ванную и плеснула в лицо холодной водой. Я старалась не смотреться в зеркало, потому что прекрасно представляла, как может выглядеть лицо, смотревшее на меня сердито. В кварте на моем комоде осталось около дюйма бурбона. Я отпил прямо из бутылки, вздрогнул, снова сел на кровать и взял трубку.


Я спросил его, был ли он заказан.


"Только что. За убийство. После того, как меня арестовали, они не могли больше держать меня подальше от телефона. Знаешь, что они сделали? Они проинформировали меня о моих правах, когда меня арестовывали. Вся эта речь, Миранда-Эскобедо, как много раз, как ты думаешь, я зачитывал этот чертов маленький наборчик какому-то гребаному жулику? И они должны были прочитать его мне слово в слово.


— Вам нужно позвонить адвокату?


«Да. Парень, который должен быть хорошим, но он никак не может сделать все это».


"Ну, я не знаю, что я могу сделать для вас."


«Можешь спуститься сюда? Не сейчас, я сейчас никого не вижу. Подожди минутку». Должно быть, он отвернулся от телефона, но я слышал, как он спрашивал кого-то, когда к нему могут прийти гости. — Десять часов, — сказал он мне. "Вы могли бы быть здесь между десятью и полуднем?"


— Я так полагаю.


«Мне нужно многое рассказать тебе, Мэтт, но я не могу говорить по телефону».


Я сказал ему, что увижу его где-то после десяти. Я положила трубку и постучала по бутылке бурбона, чтобы попробовать еще немного. У меня тупо болела голова, и я подозревал, что бурбон, вероятно, не самая лучшая вещь в мире для этого, но ничего лучше я не мог придумать. Я вернулась в постель и натянула на себя одеяло. Мне нужно было поспать, и я знал, что не получу его, но, по крайней мере, я мог оставаться в горизонтальном положении еще час или два и немного отдыхать.


Потом я вспомнил сон, из которого меня вырвал его звонок. Я вспомнил об этом, увидел чистую, яркую вспышку и начал трястись.


## Глава 3


Это началось двумя днями ранее, в морозный полдень вторника. Я начинал день в «Армстронге», балансируя между кофе и бурбоном, кофе, чтобы ускорить процесс, и бурбоном, чтобы замедлить его. Я читал «Пост» и настолько увлекся тем, что читал, что даже не заметил, как он отодвинул стул напротив меня и рухнул на него. Затем он откашлялся, и я посмотрел на него.


Он был маленьким парнем с копной вьющихся черных волос. Щеки у него впалые, лоб очень выступающий. Он носил козлиную бородку, но держал начисто выбритую верхнюю губу. Его глаза, увеличенные толстыми очками, были темно-карими и очень живыми.


Он сказал: "Занят, Мэтт?"


"Не совсем."


— Я хотел поговорить с тобой минутку.


"Конечно."


Я знал его, но не очень хорошо. Его звали Дуглас Фурманн, и он был завсегдатаем Армстронга. Он не пил чертовски много, но имел обыкновение заглядывать четыре или пять раз в неделю, иногда с подружкой, иногда в одиночестве. Обычно он пил пиво и болтал о спорте, политике или о любой другой теме разговора, стоявшей на повестке дня. Насколько я понял, он был писателем, хотя я не припомню, чтобы слышал, как он обсуждал свою работу. Но он, очевидно, делал достаточно хорошо, так что ему не пришлось удерживать работу.


Я спросил, что у него на уме.


— Один мой знакомый хочет тебя видеть, Мэтт.


"Ой?"


— Я думаю, он хотел бы нанять вас.


«Приведи его».


"Это невозможно."


"Ой?"


Он начал было что-то говорить, но остановился, потому что Трина шла узнать, что он хочет выпить. Он заказал пиво, и мы неловко сидели, а она пошла за пивом, принесла и снова ушла.


Затем он сказал: «Это сложно. Его нельзя показывать на публике. Он, ну, прячется».


"Кто он?"


«Это конфиденциально». Я взглянул на него. "Ну, ладно. Если это сегодняшняя "Пост", может быть, вы читали о нем. Вы бы все равно читали о нем, он был во всех газетах за последние несколько недель".


"Как его зовут?"


«Джерри Бродфилд».


"Это правильно?"


«Сейчас он очень горяч», — сказал Фурманн. «С тех пор, как англичанка выдвинула против него обвинения, он скрывается. Но он не может прятаться вечно».


— Где он прячется?


«Квартира у него есть. Он хочет, чтобы вы видели его там».


"Где это находится?"


"Деревня."


Я взял свою чашку кофе и посмотрел в нее, как будто она собиралась мне что-то сказать. "Почему я?" Я сказал. «Что, по его мнению, я могу сделать для него? Я не понимаю».


«Он хочет, чтобы я отвез вас туда», — сказал Фурманн. «В этом есть немного денег для тебя, Мэтт. Как насчет этого?»


Мы взяли такси по Девятой авеню и оказались на Барроу-стрит недалеко от Бедфорда. Я позволил Фюрману заплатить за такси. Мы вошли в вестибюль пятиэтажки. Более чем на половине дверных звонков отсутствовали идентификационные этикетки. Либо здание освобождали перед сносом, либо другие жильцы Бродфилда разделяли его стремление к анонимности. Фурманн позвонил в один из немаркированных колокольчиков, трижды нажал на кнопку, подождал, нажал один раз, затем еще три раза.


— Это код, — сказал он.


«Один, если по суше, и два, если по морю».


"Хм?"


"Забудь это."


Послышался шум, и он толкнул дверь. "Ты иди наверх," сказал он. "Квартира D на третьем этаже."


— Ты не идешь?


— Он хочет видеть тебя наедине.


Я был на полпути к одному пролету, прежде чем мне пришло в голову, что это был симпатичный способ настроить меня на что-то. Фурманн вычеркнул себя из картины, и я не мог знать, что я найду в трехмерной квартире. Но также я не мог придумать никого, у кого была бы особенно веская причина желать причинить мне существенный вред. Я остановился на полпути к лестнице, чтобы подумать, мое любопытство успешно боролось с моим более разумным желанием развернуться, пойти домой и не вмешиваться. Я поднялся на третий этаж и постучал три-один-три в нужную дверь. Она открылась почти до того, как я закончил стучать.


Он выглядел точно так же, как его фотографии. Последние несколько недель он был во всех газетах, с тех пор как начал сотрудничать с Эбнером Преджаняном в расследовании коррупции в Департаменте полиции Нью-Йорка. Но новостные фотографии не давали вам ощущения высоты. Он был ростом шесть футов четыре сантиметра и был хорошо сложен, широкоплечий, с массивной грудью. Он также начал уплотняться в кишечнике; сейчас ему было немного за тридцать, а еще через десять лет он прибавит еще фунтов сорок-пятьдесят, и ему понадобится каждый дюйм его роста, чтобы хорошо носить его.


Если бы он прожил еще десять лет.


Он сказал: «Где Дуг?»


— Он оставил меня у двери. Сказал, что ты хочешь увидеть меня наедине.


"Да, но стук, я думал, что это он."


«Я взломал код».


"А? О". Он вдруг усмехнулся, и это действительно осветило комнату. У него было много зубов, и он позволял мне смотреть на них, но улыбка делала больше. Он осветил все его лицо. «Значит, вы — Мэтт Скаддер», — сказал он. «Заходи, Мэтт. Это немного, но это лучше, чем тюремная камера».


— Могут ли они посадить вас в тюрьму?


«Они могут попытаться. Они чертовски хорошо стараются».


— Что у них есть на тебя?


«У них есть сумасшедшая английская киска, которую кто-то держит. Как много вы знаете о том, что происходит?»


— Только то, что я читал в газетах.


И я не обращал особого внимания на бумаги. Итак, я знал, что его зовут Джером Бродфилд, и он полицейский. Он прослужил в полиции дюжину лет. Шесть или семь лет назад он сделал штатское, а через пару лет сделал детектива третьего, где и остался. Затем, несколько недель назад, он бросил свой щит в ящик стола и начал помогать Преджаняну ставить полицию Нью-Йорка на ухо.


Я стоял рядом, пока он запирал дверь. Я обмерял место. Все выглядело так, как будто домовладелец сдал ее с мебелью, и ничто в квартире не давало ни малейшего намека на характер ее арендатора.


— Бумаги, — сказал он. "Ну, они близки. Они говорят, что Порция Карр была шлюхой. Что ж, в этом они правы. Они говорят, что я знал ее. Это тоже правда".


— А еще говорят, что ты ее тряс.


— Неправильно. Говорят, она говорит, что я ее тряс.


"Вы были?"


"Нет. Вот, присаживайся, Мэтт. Устраивайся поудобнее. Как насчет выпить, а?"


"Хорошо."


«У меня есть скотч, есть водка, есть бурбон и, кажется, немного бренди».


"Бурбон хорош."


"Камни? Газировка?"


«Просто прямо».


Он делал напитки. Чистый бурбон для меня, длинный виски и содовая для себя. Я сидел на стеганом диване с зеленым принтом, а он сидел на таком же клубном стуле. Я потягивал бурбон. Он достал из нагрудного кармана пиджака пачку винстонов и предложил мне одну. Я покачал головой, и он закурил для себя. Зажигалка, которую он использовал, была Dunhill, либо позолоченная, либо из чистого золота. Костюм выглядел сшитым на заказ, а рубашка определенно была сшита по размеру, с его монограммой, украшающей нагрудный карман.


Мы смотрели друг на друга за выпивкой. У него было большое лицо с квадратной челюстью, выступающие над голубыми глазами брови, одна из которых была разделена старым шрамом пополам. Его волосы были песочного цвета и слишком короткие, чтобы выглядеть агрессивно модно. Лицо выглядело открытым и честным, но, посмотрев на него некоторое время, я решил, что это просто поза. Он знал, как использовать свое лицо в своих интересах.


Он смотрел, как дым поднимается от его сигареты, как будто он хотел что-то сказать ему. Он сказал: «Газеты выставляют меня в дурном свете, не так ли? Умный полицейский ругает весь отдел, а потом оказывается, что он забрал какую-то бедную маленькую проститутку. лет это было?"


«Около пятнадцати».


«Итак, вы знаете о газетах. Пресса не обязательно все понимает правильно. Они занимаются продажей газет».


"Так?"


— Так что, читая газеты, у вас должно сложиться обо мне одно из двух. Либо я мошенник, позволивший Особой прокуратуре наложить на меня какой-то молоток, либо я какой-то чокнутый.


"Какой правильный?"


Он ухмыльнулся. "Ни то, ни другое. Боже, я был в полиции тринадцать лет. Я не только вчера понял, что пара парней, возможно, время от времени берет доллар. И ни у кого вообще ничего не было на меня. Они выдавали опровержения. из кабинета Преджаняна направо и налево. Они говорили, что все это время я сотрудничал добровольно, что я пришел к ним без приглашения, весь номер. Слушай, Мэтт, они люди. Если им удалось подставить меня и перевернуть меня на свои собственные, они бы хвастались этим, не отрицая этого. Но они все равно, что сказать, что я пришел и вручил им все это на блюде ».


"Так?"


— Значит, это правда. Вот и все.


Он думал, что я священник? Мне было все равно, псих он или мошенник, или и то, и другое, или ни то, ни другое. Я не хотел слышать его признания. Он привел меня сюда, по-видимому, с какой-то целью, и теперь оправдывался передо мной.


Ни один мужчина не должен оправдываться передо мной. У меня достаточно проблем с оправданием себя перед самой собой.


«Мэтт, у меня проблема».


— Ты сказал, что у них на тебя ничего нет.


«Эта Порция Карр. Она говорит, что я ее тряс. Я требовал сто в неделю, иначе собирался ее арестовать».


«Но это неправда».


"Нет, это не так."


— Значит, она не может этого доказать.


«Нет. Она ни хрена не может доказать».


— Тогда в чем проблема?


«Она также говорит, что я трахал ее».


"Ой."


"Да. Я не знаю, сможет ли она доказать эту часть, но, черт возьми, это правда. Знаешь, ничего страшного в этом не было. Я никогда не был святым. , и вдруг я не знаю, приду я или уйду.Мой брак немного шаткий с самого начала, и все, что нужно моей жене, это истории для ее друзей и семьи, чтобы прочитать о том, как я живу с этой английской пиздой. Ты женился, Мэтт?


"Раньше я был."


"Разведен? Есть дети?"


"Два мальчика."


«У меня две девочки и мальчик». Он сделал глоток, стряхнул пепел с сигареты. «Не знаю, может быть, тебе нравится быть разведенной. Я не хочу в этом участвовать. И обвинение в вымогательстве, это сломает мне яйца. Я боюсь выходить из этой чертовой квартиры».


«Чье это место? Я всегда думал, что Фурманн живет в моем районе».


«Он в Вест-Пятидесятых. Это ваш район?» Я кивнул. «Ну, это место мое, Мэтт. Я владею им чуть больше года. Я купил дом в Форест-Хиллз и подумал, что было бы неплохо иметь жилье в городе на случай, если оно мне понадобится».


— Кто знает об этом месте?


"Никто." Он наклонился, потушил сигарету. «Они рассказывают историю об этих политиках, — сказал он. «Этот парень, опросы показывают, что он в беде, его противник подтирает им пол. Тогда его руководитель кампании говорит: «Хорошо, что мы сделаем, мы распространим историю о нем. Мы расскажем всем». он трахает свиней». Итак, кандидат спрашивает, правда ли это, а руководитель кампании говорит, что это не так. «Значит, мы позволим ему это отрицать, — говорит он. — Мы позволим ему это отрицать». "


"Я следую за тобой."


«Набросайте достаточно грязи, и часть ее прилипнет. Какой-то чертов полицейский опирается на Порцию, вот что происходит. Он хочет, чтобы я перестал работать с Преджаняном, а взамен она снимет обвинения. Вот в чем все дело».


— Ты знаешь, кто это делает?


"Нет. Но я не могу порвать с Эбнером. И я хочу, чтобы эти обвинения были сняты. Они ничего не могут мне сделать в суде, но не в этом дело. Даже без суда у них будет ведомственное расследование". ... Только они не будут расследовать ни черта, потому что они уже знают, к какому выводу они хотят прийти. Они немедленно отстранят меня от работы и в конце концов выгонят из отдела».


— Я думал, ты ушел в отставку.


Он покачал головой. «Почему я должен уйти в отставку, ради Христа? Я стал лучше, чем двенадцать лет, почти тринадцать. Почему я должен уйти сейчас? Я взял отпуск, когда впервые решил связаться с Преджаняном. действующую службу и в то же время играть в мяч со специальным прокурором. У департамента было бы слишком много лазеек, чтобы выманить вас. Но я даже не думал об отставке. Когда это закончится, я ожидаю, что вернусь в полицию».


Я посмотрел на него. Если он действительно имел в виду это последнее предложение, то он был намного глупее, чем выглядел или действовал. Я не знал, с какой стороны он помогает Преджаняну, но я знал, что с точки зрения полицейского управления ему конец на всю жизнь. Он превратил себя в неприкасаемого и будет носить знак касты до конца своих дней. Не имело значения, потрясло ли расследование отдел или нет. Неважно, кого заставили уйти на досрочную пенсию или кто пошел на хлопки. Все это не имело значения. Каждый полицейский в полиции, чистый или грязный, прямой или согнутый, на всю оставшуюся жизнь заклеймит Джерома Бродфилда как паршивого.


И он должен был это знать. Он носил значок более двенадцати лет.


Я сказал: «Я не вижу, куда я вхожу».


"Освежить этот напиток для вас, Мэтт?"


"Нет, я в порядке. Куда мне войти, Бродфилд?"


Он склонил голову набок, прищурил глаза. — Просто, — сказал он. «Раньше ты был копом, так что знаешь ходы. А теперь ты частный детектив, так что можешь действовать свободно. И…»


«Я не частный детектив».


"Это то, что я слышал."


«Детективы сдают сложные экзамены, чтобы получить лицензию. Они взимают плату, ведут записи и подают декларации о подоходном налоге. Я не делаю ничего из этого. Иногда я делаю определенные вещи для определенных друзей. мне деньги. В качестве услуги.


Он снова склонил голову набок, затем задумчиво кивнул, как бы говоря, что он знал, что есть уловка, и что он был счастлив узнать, что это была за уловка. Потому что у каждого был свой угол, а это был мой, и он был достаточно проницателен, чтобы это оценить. Мальчик любил ракурсы.


Если ему нравились ракурсы, какого черта он делал с Эбнером Преджаняном?


— Что ж, — сказал он. «Детектив или нет, но вы могли бы сделать мне одолжение. Вы могли бы увидеть Порцию и узнать, насколько завязанной в этом она хочет быть. .Очень важно было бы выяснить, кто именно предъявил ей обвинения. Если бы мы знали имя этого ублюдка, мы могли бы придумать, как с ним бороться».


Он продолжал в том же духе, но я не обращал особого внимания. Когда он замедлился, чтобы перевести дух, я сказал: «Они хотят, чтобы вы успокоились с Преджаняном. Убирайтесь из города, прекратите сотрудничать, что-то в этом роде».


«Это должно быть то, чего они хотят».


— Так почему бы и нет?


Он уставился на меня. «Ты, должно быть, шутишь».


«Почему вы связались с Prejanian в первую очередь?»


«Это мое дело, Мэтт, тебе не кажется? Я нанимаю тебя, чтобы ты кое-что для меня сделал». Возможно, слова прозвучали для него немного резко. Он попытался смягчить их улыбкой. «Черт возьми, Мэтт, ведь тебе не обязательно знать дату моего рождения и сумму сдачи в моем кармане, чтобы помочь мне. Верно?»


«У Преджаняна на тебя ничего не было. Ты просто пришел сам и сказал ему, что у тебя есть информация, которая может встряхнуть весь отдел».


"Вот так."


— И это не значит, что последние двенадцать лет ты провел в шорах. Ты не певчий.


"Мне?" Широкая зубастая улыбка. "Не вряд ли, Мэтт."


"Тогда я не понимаю. Где твой угол?"


"Я должен иметь угол?"


— Ты никогда не ходил по улице без него.


Он подумал об этом и решил не обижаться на линию. Вместо этого он усмехнулся. — А тебе обязательно знать мою точку зрения, Мэтт?


"Ага."


Он сделал глоток и задумался. Я почти надеялся, что он скажет мне отъебаться. Я хотел уйти и забыть о нем. Он был человеком, которого мне никогда не хотелось бы вовлекать в то, чего я не могла понять. Мне действительно не хотелось вмешиваться ни в одну из его проблем.


Затем он сказал: «Тебе лучше всех понять».


Я ничего не сказал.


«Ты был в полиции пятнадцать лет, Мэтт. Верно? И тебя повысили по службе, ты неплохо справлялся, так что, должно быть, ты знал счет. Ты должен был быть парнем, который играл в эту игру. Я прав?»


«Продолжайте говорить».


«Итак, у вас есть пятнадцать лет и пять лет, чтобы пойти за талоном на питание, и вы его упаковываете. Ставит вас в ту же лодку, что и я, не так ли? Вы достигаете точки, когда вы больше не можете взломать его. Коррупция , вымогательства, откупы. Это доходит до вас. Ваше дело, вы просто упаковываете его и выходите из него. Я могу это уважать. Поверьте мне, я могу это уважать. Я сам это рассматривал, но потом решил, что это не так. Мне этого было недостаточно, подход был для меня неправильным, я не мог просто уйти от того, чем занимался двенадцать лет».


«Идет тринадцать».


"Хм?"


— Ничего. Ты говорил?


«Я говорил, что не могу просто повернуться спиной и уйти. Я должен был что-то сделать, чтобы стало лучше. и я сожалею об этом, но так должно быть». Широкая улыбка, внезапная и тревожная, появилась на этом лице, которое было так занято стремлением быть искренним. «Послушай, Мэтт, я не какой-то гребаный Кристер. Я уголовник, ты назвал меня по этому поводу, и это правда. Я знаю вещи, в которые Эбнер с трудом верит. вещи, потому что умные парни придумают, когда он войдет в комнату. Но такой парень, как я, получает шанс все услышать». Он наклонился вперед. — Я тебе кое-что скажу. Может быть, ты этого не знаешь, может, когда ты носил значок, все было еще не так плохо. Но весь этот чертов город продается. Ты можешь купить полицию по всему миру. прямо к Убийце Один».


«Я никогда этого не слышал». Что было не совсем так. Я слышал это. Я просто никогда не верил в это.


- Не каждый коп, Мэтт. Не то чтобы. Но я знаю два случая - это два, которые я знаю точно, - когда парней поймали с их членами на блоке за убийство, и они выкупились из-под земли. И наркотики, блять, я про наркотики рассказывать не надо. Это секрет полишинеля. Каждый крупный торговец держит пару тысяч в специальном кармане. Он без них на улицу не выйдет. полицейский, который арестовывает вас и позволяет вам уйти».


Всегда ли так было? Мне казалось, что это не так. Всегда были полицейские, которые брали, некоторые брали немного, а некоторые брали много, некоторые не отказывались от легких денег, а другие действительно шли и добивались их. Но были и вещи, которые никто никогда не делал. Никто не брал деньги за убийство, и никто не брал деньги за наркотики.


Но все меняется.


— Значит, тебе просто надоело, — сказал я.


«Верно. И ты последний человек, которому я должен это объяснять».


«Я не оставил службу из-за коррупции».


«О? Моя ошибка».


Я встала и подошла к тому месту, где он оставил бутылку из-под бурбона. Я освежил свой напиток и выпил половину. Все еще стоя на ногах, я сказал: «Коррупция никогда меня особо не беспокоила. Она поставила много еды на стол моей семьи». Я говорил больше сам с собой, чем с Бродфилдом. Ему было на самом деле все равно, почему я ушел из полиции, не больше, чем мне было важно, знает ли он правильную причину или нет. «Я брал то, что попадалось на моем пути. Я не ходил с протянутой рукой, и я никогда не позволял мужчине купить себе выход из того, что я считал серьезным преступлением, но не было недели, когда мы жили на то, что платил город. мне." Я осушил свой стакан. «Вы берете много. Город не покупал этот костюм».


"Нет вопросов." Снова ухмылка. Мне не очень понравилась эта ухмылка. «Я выпил много, Мэтт. Никаких аргументов. Но у всех нас есть определенные линии, которые мы проводим, верно? Почему ты вообще ушел?»


«Мне не понравились часы».


"Серьезно."


— Это достаточно серьезно.


Это было все, что я хотел сказать ему. Насколько я знал, у него уже была вся история, или как бы она ни звучала в наши дни.


То, что произошло, было достаточно просто. Несколько лет назад я выпивал в баре в Вашингтон-Хайтс. Я был не на дежурстве и имел право пить, если захочу, а в баре полицейские могли пить под руку, что, возможно, представляло собой коррупцию в полиции, но никогда не давало мне бессонной ночи.


Потом пара панков задержала заведение и на выходе застрелила бармена. Я погнался за ними по улице и разрядил в них свой табельный револьвер, и убил одного из ублюдков, а другого покалечил, но одна пуля не попала куда надо. Он срикошетил от чего-то другого и попал в глаз семилетней девочки по имени Эстреллита Ривера, а затем через глаз и в мозг, и Эстреллита Ривера умерла, как и большая часть меня.


Было ведомственное расследование, закончившееся тем, что меня полностью реабилитировали и даже наградили благодарностью, а через некоторое время я уволился из полиции, отделился от Аниты и переехал в свою гостиницу на Пятьдесят седьмой улице. Я не знаю, как все это совмещается, или совмещается ли все это вместе, но, похоже, все сводилось к тому, что мне больше не нравилось быть полицейским. Но все это не касалось Джерри Бродфилда, и он не собирался слышать об этом от меня.


Поэтому я сказал: «Я действительно не знаю, что я могу сделать для вас».


«Ты можешь больше, чем я. Ты не застрял в этой паршивой квартире».


— Кто приносит тебе еду?


"Моя еда? О. Я выхожу перекусить и тому подобное. Но не часто и не часто. И я слежу, чтобы никто не смотрел, когда я выхожу из здания или возвращаюсь в него".


«Рано или поздно кто-нибудь пометит тебя».


— Черт, я знаю это. Он закурил еще одну сигарету. Золотой «Данхилл» был всего лишь плоским куском металла, потерянным в его большой руке. «Я просто пытаюсь выиграть пару дней», — сказал он. "Это почти все. Вчера она расплескалась во всех газетах. Я здесь с тех пор. Я думаю, что смогу продержаться неделю, если мне повезет, такой тихий район. К тому времени, может быть, вы сможете пережать ее предохранитель".


«Или, может быть, я ничего не умею».


— Попробуешь, Мэтт?


Я действительно не хотел. У меня было мало денег, но это меня не слишком беспокоило. Это было в начале месяца, и моя арендная плата была выплачена до конца месяца, и у меня было достаточно наличных денег, чтобы держать меня на бурбоне и кофе, и немного оставалось на такие предметы роскоши, как еда.


Мне не нравился большой дерзкий сукин сын. Но это не мешало. На самом деле, я обычно предпочитаю работать на мужчин, которых не люблю и не уважаю. Мне меньше больно придавать им низкую ценность.


Так что не имело значения, что мне не нравился Бродфилд. Или что я не верил, что более 20 процентов того, что он сказал мне, было правдой. И я даже не был уверен, каким 20 процентам верить.


Последнее, возможно, и определило мое решение. Потому что я, очевидно, хотел выяснить, что было правдой, а что ложью о Джероме Бродфилде. И почему он оказался в постели с Эбнером Преджаняном, и какое место в этой картине занимает Порция Карр, и кто его подставил, как и почему. Не знаю, зачем я хотел все это знать, но, видимо, хотел.


— Хорошо, — сказал я.


"Вы будете стрелять в него?"


Я кивнул.


"Вы будете хотеть немного денег."


Я снова кивнул.


"Сколько?"


Я никогда не знаю, как установить плату. Это не звучало так, как будто это займет слишком много времени — я либо найду способ помочь ему, либо нет, и в любом случае я узнаю об этом достаточно скоро. Но я не хотел дешеветь. Потому что он мне не нравился. Потому что он был скользким, носил дорогую одежду и зажигал сигареты от золотой сигареты Dunhill.


"Пятьсот долларов."


Ему показалось, что это довольно круто. Я сказал ему, что он может найти кого-нибудь еще, если захочет. Он тут же заверил меня, что не имел в виду ничего подобного, вынул бумажник из внутреннего нагрудного кармана и отсчитал двадцать и пятьдесят. В кошельке еще оставалось много денег после того, как он выложил на стол перед собой пятьсот долларов.


«Надеюсь, вы не возражаете против наличных», — сказал он.


Я сказал ему, что наличными можно.


— Не так уж много людей возражают, — сказал он и снова ухмыльнулся. Я просто сидел там минуту или две, глядя на него. Тогда я наклонился и взял деньги.


## Глава 4


Его официальное название — Манхэттенский центр заключения для мужчин, но я не думаю, что когда-либо слышал, чтобы кто-то так его называл. Все называют его Гробницами. Я не знаю почему. Но название как-то соответствует размытому, выгоревшему, выжженному ощущению сооружения и его обитателей.


Он находится на Уайт-стрит в центре, удобно расположен рядом со штаб-квартирой полиции и зданием уголовного суда. Время от времени это попадает в газеты и телевизионные новости, потому что там бунт. Потом гражданам докладывают об ужасных условиях, и много хороших людей подписывают петиции, и кто-то назначает следственную комиссию, и много политиков созывают пресс-конференции, и охранники просят прибавку к зарплате, и после несколько недель все проходит.


Я не думаю, что это намного хуже, чем в большинстве городских тюрем. Уровень самоубийств высок, но это отчасти результат склонности пуэрториканских мужчин в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет вешаться в своих камерах без особой причины, если только вы не считаете, что быть пуэрториканцем и находиться в камере адекватным. повод убить себя. Черные и белые в этой возрастной группе и при таких обстоятельствах тоже убивают себя, но у PR гораздо более высокий показатель, и в Нью-Йорке их больше, чем в большинстве городов.


Еще одна вещь, которая повышает скорость, заключается в том, что охранники в Гробницах не потеряли бы сна, если бы каждый пуэрториканец в Америке оказался раскачивающимся на осветительных приборах.


Я добрался до Гробниц около половины одиннадцатого после того, как провел несколько часов, не засыпая и не просыпаясь полностью. Я позавтракал и прочитал «Таймс» и «Ньюс», не узнав ничего интересного ни о Бродфилде, ни о девушке, которую он должен был убить. По крайней мере, в «Ньюс» была история, и, конечно же, они дали ей заголовок и большую вспышку на третьей странице. Порция Карр не была задушена, если верить газете; вместо этого кто-то проткнул ей мозг чем-то тяжелым, а затем воткнул в сердце что-то острое.


Бродфилд сказал по телефону, что, по его мнению, ее задушили. А это означало, что он мог быть милым, или он мог ошибиться в истории, или новости были полны дерьма.


Это было почти все, что было в новостях, правильно или неправильно. Остальное было фоном. Тем не менее, они опередили «Таймс» — в последнем городском издании не было ни строчки об убийстве.


ОНИ позволили мне увидеть его в камере. Он был одет в клетчатый костюм, светло-голубой на темно-синем, поверх еще одной сшитой на заказ рубашки. Вы можете оставить себе одежду, если вас задержали для суда. Если вы отбываете наказание в Гробницах, вы носите стандартную тюремную форму. В случае Бродфилда этого бы не произошло, потому что, если бы он был осужден, его отправили бы на север штата в Синг-Синг, Даннемору или Аттику. В Гробницах не убивают.


Охранник открыл дверь и запер меня с собой. Мы смотрели друг на друга, ничего не говоря, пока охранник, по-видимому, не был вне пределов слышимости. Затем он сказал: «Иисус, Ты пришел».


— Я сказал, что буду.


«Да, но я не знал, верить тебе или нет. Когда ты оглядываешься и понимаешь, что ты заперт в тюремной камере, что ты заключенный, что с тобой может случиться то, во что ты никогда не верил на самом деле происходит, дерьмо, Мэтт, ты уже не знаешь, во что верить». Он достал из кармана пачку сигарет и протянул мне. Я покачал головой. Он прикурил сигарету от золотой зажигалки, затем взвесил зажигалку в руке. «Они позволили мне держаться за это», — сказал он. «Это меня удивило. Я не думал, что тебе разрешат иметь зажигалку или спички».


— Может быть, они тебе доверяют.


"Да, конечно." Он указал на кровать. «Я бы сказал взять стул, но мне его не дали. Добро пожаловать в кровать. Конечно, есть большая вероятность, что в ней живут маленькие существа».


«Мне удобно стоять».


"Да, я тоже. Это будет настоящий пикник, спать в этой кровати сегодня ночью. Почему эти ублюдки не могли хотя бы дать мне стул, на котором я мог бы сидеть? Знаешь, они забрали мой галстук".


— Думаю, это стандартная процедура.


- Не вопрос. Знаете, у меня было преимущество. В ту минуту, когда я вошла в дверь, я знала, что окажусь в камере. В то время я ничего не знала о Порции, о том, что она была там, что она был мертв, что угодно. Но как только я их увидел, я понял, что меня арестуют из-за жалобы, которую она выругалась. Верно? Итак, пока они задают мне вопросы, я снимаю куртку, вылезаю из штаны, сбрасываю туфли. Знаешь почему?


"Почему?"


"Потому что они должны позволить тебе одеться. Если ты одет с самого начала, они могут провести тебя туда, но если ты не одет, они должны позволить тебе одеться, они не могут тащить тебя в центр города в нижнем белье". ... Так что они позволили мне одеться, и я выбрал костюм с брюками без ремня». Он открыл куртку, чтобы показать мне. "И пару лоферов. Видишь?" Он задрал штанину брюк, чтобы продемонстрировать темно-синий ботинок. Кожа выглядела как ящерица. «Я знал, что они захотят забрать мой ремень и шнурки. Поэтому я выбрал одежду, которая не требовала ремня или шнурков».


— Но ты был в галстуке.


Он снова одарил меня прежней улыбкой. Я впервые увидел его сегодня утром. «Черт возьми, я так и сделал. Знаешь почему?»


"Почему?"


«Потому что я собираюсь выбраться отсюда. Ты поможешь мне, Мэтт. Я этого не делал, и ты найдешь способ доказать это, и как бы им ни была ненавистна сама мысль, что они» Мне придется выпустить меня. И когда они это сделают, они вернут мне мои часы и мой бумажник, и я надену свои часы на запястье, а бумажник в карман. И они дадут мне мой галстук, и я встану перед зеркалом и не тороплюсь, чтобы правильно завязать узел. Я могу завязать его три или четыре раза, чтобы получить тот узел, который мне нравится. А потом я выйду через парадную дверь и вниз по этим каменным ступеням, выглядящим как миллион долларов. Вот почему я носил этот чертов галстук».


Речь, вероятно, пошла ему на пользу. По крайней мере, это напомнило ему, что он был классным парнем, парнем со стилем, и это было полезно для него в тюремной камере. Он расправил свои широкие плечи и избавился от жалости к себе в голосе, а я достал свой блокнот и задал ему несколько вопросов. Ответы были не так уж и плохи, но они не сильно помогли ему сорваться с крючка.


Он пошел перекусить бутербродом вскоре после того, как я с ним поговорила, скажем, около половины седьмого. Он купил бутерброд и несколько бутылок пива в гастрономе на Гроув-стрит и принес их домой. Потом он сидел, слушая радио и попивая пиво, пока незадолго до полуночи снова зазвонил телефон.


— Я подумал, что это ты, — сказал он. «Никто никогда не звонит мне туда. Телефона нет в списке. Я подумал, что это ты».


Но это был голос, которого он не узнал. Мужской голос, и он звучал так, как будто он был намеренно замаскирован. Звонивший сказал, что может заставить Порцию Карр передумать и снять обвинения. Бродфилд должен был немедленно отправиться в бар на Овингтон-авеню в районе Бэй-Ридж в Бруклине. Он должен был сидеть в баре и пить пиво, пока кто-нибудь не свяжется с ним.


— Чтобы увести тебя из квартиры, — сказал я. «Может быть, они были слишком милыми. Если ты сможешь доказать, что был в баре, и если время будет правильным…»


— Бара не было, Мэтт.


"Хм?"


«Я должен был знать лучше, чем идти в первую очередь. Но я подумал, что я могу потерять, верно? Если кто-то хочет арестовать меня, и они уже знают о моей квартире, они не должны быть такими милыми, верно? Так что я поехал на метро до Бэй-Ридж и нашел Овингтон-авеню. Ты вообще знаешь Бруклин?»


"Не очень хорошо."


«Я тоже. Я нашел Овингтон, и этот бар не там, где он должен быть, поэтому я подумал, что, должно быть, облажался, и я посмотрел в бруклинских Желтых страницах, и его нет в списке, но я продолжаю разведывать вокруг, вы знаете, и я, наконец, сдаюсь и возвращаюсь домой. В этот момент я подумал, что меня подставили для чего-то или другого, но я все еще не могу определить угол. Затем я захожу в свою квартиру, и везде копы, и потом я узнаю, что в углу стоит Порция, накрытая простыней, и поэтому какой-то сукин сын хотел, чтобы я гонялся за своим хвостом в Бэй-Ридж. Пока я был там, я посетил еще пару баров, но я не мог назвать вам названия. И это ничего не доказывает».


— Может быть, кто-нибудь из барменов узнает вас.


"И быть уверенным насчет времени? И даже так, это ничего не доказывает, Мэтт. Я ехал на метро в обе стороны, а поезда ходили медленно. Скажем, я взял такси, чтобы попытаться установить алиби. Черт, даже с Судя по тому, как ходят поезда, я мог бы убить Порцию в своей квартире около одиннадцати тридцати еще до того, как уехал в Бэй-Ридж. Вот только ее там не было, когда я уходил. Вот только я ее не убивал.


"Кто это сделал?"


«Это довольно очевидно, не так ли? Кто-то, кто хочет видеть меня за решеткой за убийство, где я не могу передать стрелу старой доброй полиции Нью-Йорка. Теперь, кто захочет, чтобы это произошло? У кого есть причина? "


Я смотрела на него с минуту, затем отвела глаза в сторону. Я спросил его, кто знает о квартире.


"Никто."


"Это дерьмо. Дуг Фурманн знал - он взял меня туда. Я знал. Я также знал номер телефона, потому что ты дал мне его. Фурманн знал номер?"


— Думаю, да. Да, я почти уверен, что так и было.


«Откуда вы с Дугом стали такими хорошими друзьями?»


«Однажды он брал у меня интервью, предыстория книги, которую он писал. Мы должны были быть хорошими собутыльниками. Почему?»


«Мне просто интересно. Кто еще знал о квартире? Ваша жена?»


«Диана? Черт, нет. Она знала, что время от времени мне приходилось оставаться в городе, но я сказал ей, что останавливаюсь в отелях. Она последний человек, которому я расскажу о квартире. квартира, это будет значить для нее только одно». Он снова усмехнулся, как всегда резко. «Самое смешное, что я снял чертову квартиру в первую очередь для того, чтобы было где поспать, когда захочу. Место для сменной одежды и тому подобное. когда-либо делал это. Обычно у них было собственное место ».


— Но вы взяли туда несколько женщин.


«Время от времени. Встретить замужнюю женщину в баре и тому подобное. Большую часть времени они никогда не узнают моего имени».


«Кого еще вы взяли туда, кто мог бы знать ваше имя? Порция Карр?»


Он колебался, что было равносильно ответу. «У нее было свое место».


— Но вы также отвезли ее на Барроу-стрит.


— Всего раз или два. Но она ведь не вытащит меня оттуда, а потом прокрадется и свалится с ног, не так ли?


Я позволил этому уйти. Он попытался вспомнить кого-нибудь еще, кто мог знать о квартире, и ничего не придумал. И насколько он знал, только Фурманн и я знали, что он прячется в квартире.


- Но любой, кто знал о квартире, мог бы догадаться, Мэтт. Все, что им нужно было сделать, это взять телефонную трубку и выстрелить в нее. даже не помню. «О, я держу пари, что этот ублюдок прячется в этой его квартире» - и тогда кто-то еще знает об этом месте.


«А в офисе Преджаняна знали о квартире?»


«Какого черта они должны знать?»


— Вы разговаривали с ними после того, как Карр предъявил вам обвинения?


Он покачал головой. «Зачем? В ту минуту, когда ее история попала в газеты, я перестал существовать для сукина сына. Нет смысла обращаться к нему за помощью. Все, чего хочет мистер Чистый, — это стать первым армянином, избранным губернатором штата Нью-Йорк. Он все время положил глаз на Олбани. Он не будет первым парнем, который совершит путешествие вверх по Гудзону благодаря репутации борца с преступностью».


«Я, наверное, и сам мог бы придумать».


— Я не удивлен. Нет, если бы я заставил Порцию изменить свою историю, Преджанян был бы достаточно рад меня видеть. Теперь она никогда не изменит свою историю, и он никогда не попытается сделать мне что-то хорошее. да было лучше с Хардести ".


"Хардести?"


— Нокс Хардести. Окружной прокурор США. По крайней мере, он федеральный. Он сам амбициозный сукин сын, но он может принести мне больше пользы, чем Преджанян.


«Как Хардести появляется на картинке?»


"Он не делает." Он подошел к узкой кровати, сел на нее. Он закурил еще одну сигарету и выпустил облачко дыма. «Они позволили мне принести блок сигарет», — сказал он. «Думаю, если ты окажешься в тюрьме, может быть и хуже».


— Почему ты упомянул Хардести?


«Я думал о том, чтобы пойти к нему. На самом деле я прощупал его, но он не был заинтересован. Он занимается муниципальной коррупцией, но только в политической сфере. Полицейская коррупция его не интересует».


— Значит, он послал тебя к Преджаниану.


"Ты смеешься?" Он казался пораженным, что я могу предложить что-то подобное. «Преджанян — республиканец, — сказал он. «Хардести - демократ. Они оба хотели бы стать губернаторами, и через пару лет они могут столкнуться друг с другом. Думаешь, Хардести пошлет что-нибудь Преджаняну? Хардести более или менее сказал мне идти домой и мочить голову ... Пойти к Эбнеру было моей идеей.


«И ты ушел, потому что просто не мог больше терпеть эту порчу».


Он посмотрел на меня. — Это такая же веская причина, как и любая другая, — ровным голосом сказал он.


"Если ты так говоришь."


"Я так говорю." Его ноздри раздулись. «Какая разница, почему я пошел к Преджаниану? Теперь он со мной покончил. Тот, кто подставил меня, получил именно то, что хотел. Он уже был на ногах, жестикулируя сигаретами. «Вы должны выяснить, кто меня подставил и как это было сделано, потому что ничто другое меня не снимет с крючка. Я мог бы выиграть это дело в суде, но надо мной всегда была бы тень. Люди просто решили бы, что мне повезло. в суде.Сколько людей вы можете вспомнить, кто был обвинен в тяжких преступлениях, которые получили много тепла?И когда они вышли, вы и все остальные считаете само собой разумеющимся, что они виновны?Они говорят, что вы не получаете покончим с убийством, Мэтт, но сколько ты знаешь имён людей, которым ты мог бы поклясться, что убийство сойдет с рук?


Я думал об этом. — Я мог бы назвать дюжину имен, — сказал я. «И это не в моей голове».


"Верно. И если бы вы включили тех, в отношении которых вы думаете, что они, вероятно, виновны, вы могли бы назвать шесть десятков. Все те парни, которых Ли Бейли защищает и выходит, все всегда уверены, что эти ублюдки виновны. Не раз я слышал, как копы говорят Такой-то должен быть виновен, иначе зачем ему Бейли, чтобы защищать его?»


«Я слышал ту же строчку».


"Конечно. Мой адвокат должен быть хорошим, но мне нужно больше, чем адвокат. Потому что я хочу большего, чем оправдательный приговор. И я ничего не могу добиться от копов. Те, кто поймал это дело, любят его таким, какой он есть". Ничто не делает их счастливее, чем видеть меня с головой на плахе. Так зачем им искать дальше? Все, что они будут искать, это новые способы пригвоздить меня к стене. И если они найдут что-то, что повредит их делу, Вы можете догадаться, что они с ним сделают. Они закопают его так глубоко, что его будет легче достать, если вы начнете копать в Китае».


* * *


МЫ обсудили еще несколько вещей, и я записал различные пункты в свой блокнот. У меня есть его домашний адрес в Форест-Хиллз, имя его жены, имя его адвоката и другие мелкие детали. Он взял чистый лист бумаги из моего блокнота, одолжил у меня ручку и написал доверенность для своей жены дать мне две с половиной тысячи долларов.


«Наличными, Мэтт. И есть еще деньги, если этого недостаточно. Тратьте, что вам нужно. Я буду поддерживать вас во всем.


«Откуда берутся все деньги?»


Он посмотрел на меня. "Это имеет значение?"


"Я не знаю."


«Что, черт возьми, я должен сказать? Что я копил их из своей зарплаты? Тебе виднее. Я уже говорил тебе, что никогда не был бойскаутом».


"Ага."


— Какая разница, откуда деньги?


Я думал об этом. "Нет, я сказал. "Нет, я не думаю, что это делает."


НА обратном пути по коридорам охранник сказал: «Вы сами были копом, верно?»


"Какое-то время."


— А теперь ты работаешь на него.


"Вот так."


«Ну, — сказал он рассудительно, — мы не всегда можем выбирать, на кого мы будем работать. А человек должен зарабатывать себе на жизнь».


"Это правда."


Он тихо свистнул. Ему было далеко за пятьдесят, сутулый и сутуловатый, с печеночными пятнами на тыльной стороне ладоней. Его голос огрубел от многолетнего употребления виски и табака.


"Надеюсь, чтобы получить его?"


«Я не юрист. Если я смогу найти какие-нибудь улики, может быть, его адвокат сможет его отвадить. Почему?»


«Просто подумал. Если он не выйдет, он, вероятно, пожелает, чтобы у них все еще была смертная казнь».


"Почему это?"


— Он полицейский, не так ли?


"Так?"


-- Ну, ты только подумай. Сейчас мы его посадили в камеру у одиночки. Ждет суда и все такое, в своей одежде, сам себя держит. до, скажем, Аттики. И вот он в тюрьме, переполненной уголовниками, которым полиция ни к чему, и больше половины из них енотами, родившимися с ненавистью к полиции. Есть много способов отсидеть срок, но знаешь ли ты что-нибудь более тяжелое, чем то, что этот несчастный ублюдок собирается отсидеть?»


"Я не думал об этом."


Охранник цокнул языком о нёбо. - Да ведь у него не будет минуты, когда бы ему не пришлось беспокоиться о том, что какой-нибудь черный ублюдок придет к нему с самодельным ножом. Они крадут ложки из столовой и точат их в механической мастерской, Вы знаете. Я работал в Аттике несколько лет назад, я знаю, как они там делают. Вы помните большой бунт? Когда они захватили заложников и все такое? был взят в заложники и убит. Это адское место, эта Аттика. Твоего приятеля Бродфилда отправили туда, я бы сказал, что ему повезло, если он жив после двух лет.


Остаток пути мы прошли молча. Собираясь уйти от меня, он сказал: «Самое тяжелое время в мире — это время, когда полицейский сидит в тюрьме. Но я должен сказать, что этот ублюдок заслуживает этого, если кто-то это делает».


«Может быть, он не убивал девушку».


— О, стреляй, — сказал он. "Кого волнует, если он убил ее? Он пошел и предал своих, не так ли? Он предал свой значок, не так ли? Мне наплевать на какую-то грязную проститутку и кто убил или не убил ее. Этот ублюдок заслуживает того, что получит».


## Глава 5


Я пошел туда первым из-за местоположения. Гробницы находятся на улице Уайт в центре, а у Эбнера Преджаняна и его нетерпеливых бобров был ряд офисов в четырех кварталах от Уорта, между Черчем и Бродвеем. Здание представляло собой узкий фасад из желтого кирпича, который Преджанян делил с парой бухгалтеров, копировальной службой, несколькими людьми, занимающимися импортом-экспортом, а на первом этаже располагалась мастерская по ремонту обуви и переклейке шляп. Я поднимался по крутым скрипучим лестницам, и их было слишком много; если бы он был этажом выше, я бы сдался и обернулся. Но я добрался до его этажа, и дверь была открыта, и я вошел.


Во вторник, после моей первой встречи с Джерри Бродфилдом, я потратил почти два десятицентовых доллара, пытаясь связаться с Порцией Карр. Не все сразу, конечно, а по копейке за раз. У нее был автоответчик, а когда вы дозваниваетесь до автоответчика с телефона-автомата, вы обычно теряете свои десять центов. Если вы повесите трубку достаточно быстро, и если вам повезет и ваши рефлексы в порядке, вы вернете свои десять центов. С течением дня это происходит все реже и реже.


В тот день, когда я не тратил десять центов, я попробовал несколько других подходов, и один из них касался девушки по имени Элейн Марделл. У нее была та же работа, что и у Порции Карр, и она жила в том же районе. Я пошел к Элейн, и она рассказала мне кое-что о Порции. Ничего из первых рук — она не знала ее лично, — но какие-то сплетни, которые она когда-то слышала. Что Порция специализировалась на исполнении фантазий SM, что в последнее время она якобы отказывалась от свиданий, и что у нее был «особый друг», который был известным, или печально известным, или влиятельным, или что-то в этом роде.


Девушка в кабинете Преджаняна была достаточно похожа на Элейн, чтобы быть ее сестрой. Она нахмурилась, и я понял, что смотрю на нее. Второй взгляд показал мне, что на самом деле она не очень похожа на Элейн. Сходство было в основном в глазах. У нее были такие же темные глубоко посаженные еврейские глаза, и они почти так же доминировали над всем ее лицом.


Она спросила, может ли она мне помочь. Я сказал, что хочу увидеть мистера Преджаняна, и она спросила, назначена ли мне встреча. Я признался, что нет, и она сказала, что он ушел на обед, как и большинство его сотрудников. Я решил не думать, что она секретарша только потому, что она женщина, и начал рассказывать ей, чего я хочу.


— Я всего лишь секретарь, — сказала она. — Вы хотите подождать, пока мистер Преджанян вернется? Или есть мистер Лорбер. Кажется, он в своем кабинете.


"Кто такой мистер Лорбир?"


«Ассистент господина Преджаняна».


Это по-прежнему мало что мне говорило, но я попросил о встрече с ним. Она пригласила меня присесть, указывая на деревянный складной стул, который выглядел не менее привлекательно, чем кровать в камере Бродфилда. Я остался на ногах.


Несколько минут спустя я сидел напротив старого дубового шпонированного стола от Клода Лорбера. Когда я был ребенком, в каждой школьной комнате, где я когда-либо был, была такая же парта для учителя. У меня были только учителя-женщины, за исключением спортзала и магазина, но если бы у меня был учитель-мужчина, он мог бы выглядеть как Лорбер, который определенно чувствовал себя как дома за этой партой. У него были короткие темно-каштановые волосы и узкий рот с глубоко выгравированными линиями, похожими на парные скобки, по обе стороны от него. Руки у него были пухлые с короткими короткими пальцами. Они были бледными и казались мягкими. На нем была белая рубашка и темно-бордовый галстук, а рукава рубашки были закатаны. Что-то в нем заставило меня почувствовать, что я, должно быть, сделал что-то не так, и что мое незнание того, что это может быть, вовсе не оправдание.


— Мистер Скаддер, — сказал он. «Я полагаю, вы тот офицер, с которым я разговаривал по телефону сегодня утром. Я могу только повторить то, что сказал ранее. У мистера Преджаняна нет информации, которую он мог бы предоставить полиции. выходит за рамки этого расследования и, конечно же, никоим образом не известно этому офису. Мы еще не разговаривали с представителями прессы, но, конечно, будем придерживаться с ними той же тактики. Мы отказываемся от комментариев и подчеркнем, что г-н Бродфилд вызвался предоставить нам определенную информацию, но мы не предприняли никаких действий в отношении информации, предоставленной им, и не предвидим этого, пока правовой статус г-на Бродфилда не определен в настоящее время».


Он говорил все это так, как будто читал по готовому тексту. У большинства людей возникают проблемы с произношением предложений. Лорбер говорил абзацами, структурно сложными абзацами, и произносил свою короткую речь, устремив бледные глаза на кончик моего левого плеча.


Я сказал: «Думаю, вы сделали поспешный вывод. Я не полицейский».


— Вы из прессы? Я думал…


«Раньше я был полицейским. Я уволился из полиции пару лет назад».


Его лицо приняло интересный оттенок при этих новостях. В этом был какой-то расчет. Глядя на него, у меня возникло дежавю, и мне потребовалась минута, чтобы поставить его на место. Он напомнил мне Бродфилда при нашей первой встрече: голова склонилась набок, а лицо нахмурилось от сосредоточенности. Как и Бродфилд, Лорбир хотел знать, какова моя точка зрения. Он мог быть реформатором, он мог работать на самого мистера Чистота, но по-своему он был так же занят, как полицейский, ищущий милостыню.


— Я только что был в Бродфилде, — сказал я. «Я работаю на него. Он говорит, что не убивал женщину Карр».


— Естественно, он так сказал, не так ли? Я так понимаю, ее тело было найдено в его квартире.


Я кивнул. «Он полагает, что его намеренно подставили в ее убийстве. Он хочет, чтобы я попытался выяснить, кто его подставил».


"Я понимаю." Теперь он был несколько менее заинтересован во мне, так как я просто пытался раскрыть убийство. Он надеялся, что я помогу ему растерзать целое полицейское управление. "Ну. Я не уверен, как наш офис будет вовлечен".


«Может быть, нет. Я просто хочу получить более полную картину. Я плохо знаю Бродфилда, я только что встретил его в первый раз во вторник. Он хитрый клиент. Я не всегда могу понять, когда он мне лжет».


На губах Клода Лорбера появилась легкая улыбка. Там это выглядело неуместно. «Мне нравится, как вы это изложили», — сказал он. — Он искусный лжец, не так ли?


«Вот что трудно сказать. Насколько он хитер и как много он лжет? Он говорит, что просто пришел и предложил свои услуги вам, люди. Что вам не нужно было его принуждать».


"Это совершенно верно."


"В это трудно поверить."


Лорбер сделал шатер из кончиков пальцев. — Вам не труднее, чем нам, — сказал он. «Бродфилд только что вошел с улицы. Он даже не позвонил нам первым, чтобы сообщить, что придет. Мы никогда не слышали о нем, пока он не предложил нам землю и ничего не попросил взамен».


«Это не имеет смысла».


"Я знаю это." Он наклонился вперед, выражение его лица было очень сосредоточенным. Я полагаю, ему было около двадцати восьми. Его манеры добавили ему лет, но когда он стал напряженным, эти годы ушли, и вы поняли, насколько молодым он был под всем этим. «Вот почему так трудно доверять всему, что говорит этот человек, мистер Скаддер. Не видно никаких возможных мотивов для него. О, он просил иммунитета от судебного преследования за все, что он может раскрыть, что касается его самого, но мы допускаем, что автоматически. Но он не хотел ничего большего».


— Тогда зачем он пришел сюда?


"Понятия не имею. Я вам кое-что скажу. Я ему сразу не поверил. Не потому, что он мошенник. Мы постоянно имеем дело с мошенниками. Нам приходится иметь дело с мошенниками, но, по крайней мере, они разумные мошенники, и иррационально. Я сказал мистеру Преджаняну, что не доверяю Бродфилду. Я сказал, что чувствую, что он чудак, чудак. Я вообще не хотел связываться с ним ».


— И вы сказали то же самое Предджаняну.


«Да, я был. Я был бы счастлив поверить, что Бродфилд пережил какой-то религиозный опыт и превратился в совершенно нового человека. Возможно, такое случается. Не очень часто, я думаю».


"Возможно нет."


«Но он даже не притворялся, что это так. Он был тем же человеком, что и раньше, циничным и легкомысленным, и очень хорошим оператором». Он вздохнул. «Теперь мистер Преджанян согласен со мной. Он сожалеет, что мы вообще связались с Бродфилдом. Этот человек, очевидно, совершил убийство, и, о, даже до этого имело место досадная огласка, вызванная обвинениями, выдвинутыми против него этой женщиной. все это поставило нас в довольно щекотливое положение. Мы ничего не сделали, знаете ли, но огласка вряд ли может работать в нашу пользу.


Я кивнул. — О Бродфилде, — сказал я. — Ты часто его видел?


— Не очень часто. Он работал непосредственно с мистером Преджаняном.


— Он когда-нибудь приводил кого-нибудь в этот офис? Женщину?


— Нет, он всегда был один.


«Встречал ли Преджанян или кто-либо из этого офиса его где-нибудь еще?»


— Нет, он всегда приходил сюда.


— Ты знаешь, где была его квартира?


— Барроу-стрит, не так ли? Я приободрился, но потом он сказал: «Я даже не знал, что у него есть квартира в Нью-Йорке, но что-то было об этом в газете, не так ли? Я думаю, что это было где-то в Гринвич-Виллидж. "


— Имя Порции Карр когда-нибудь всплывало?


— Это женщина, которую он убил, не так ли?


— Это женщина, которую убили.


Ему удалось улыбнуться. «Я исправляюсь. Я полагаю, что нельзя делать поспешных выводов, какими бы очевидными они ни казались. Нет, я уверен, что никогда не слышал ее имени до того, как эта статья появилась в газете за понедельник».


Я показал ему фотографию Порции, вырванную из утренних новостей. Добавил словесное описание. Но он никогда не видел ее раньше.


«Посмотрим, все ли у меня в порядке», — сказал он. — Он вымогал деньги у этой женщины. Кажется, сто долларов в неделю? И она разоблачила его в понедельник, а прошлой ночью ее убили в его квартире.


«Она сказала, что он вымогал у нее деньги. Я встречался с ней, и она рассказала мне ту же историю. Я думаю, что она лгала».


— Зачем ей лгать?


«Для дискредитации Бродфилда».


Он казался искренне озадаченным. «Но зачем ей это? Она была проституткой, не так ли? Почему проститутка должна пытаться помешать нашему крестовому походу против коррупции в полиции? И зачем кому-то еще убивать проститутку в квартире Бродфилда? Все это очень запутанно. "


— Ну, я не буду с тобой спорить по этому поводу.


— Ужасно запутанно, — сказал он. «Я даже не могу понять, почему Бродфилд вообще обратился к нам».


Я мог бы. По крайней мере, теперь у меня появилась хорошая идея. Но я решил оставить это себе.


## Глава 6


Я задержался в отеле на достаточное время, чтобы быстро принять душ и провести электробритвой по лицу. В моей ячейке было три сообщения, три звонивших, которые хотели, чтобы им перезвонили. Анита позвонила снова, и лейтенант полиции по имени Эдди Келер. И мисс Марделл.


Я решил, что Анита и Эдди могут подождать. Я позвонил Элейн из телефона-автомата в вестибюле. Это был не звонок, который я хотел направить через коммутатор отеля. Может быть, они не слушают, но, может быть, и слушают.


Когда она ответила, я сказал: «Здравствуйте. Вы знаете, кто это?»


"Я думаю так."


«Я перезваниваю».


— Угу. Так и думал. У тебя проблемы с телефоном?


"Я в кабинке, а как насчет тебя?"


«Этот телефон должен быть чистым. Я плачу этому маленькому гавайскому коту, чтобы он приходил раз в неделю и проверял наличие жучков. Пока он их не нашел, но, возможно, он не знает, как искать. Откуда мне знать? Он действительно очень маленький кот. Я думаю, что он должен быть полностью транзисторным».


— Вы забавная дама.


«Ну, куда же мы без чувства юмора, а? Но по телефону мы могли бы быть достаточно крутыми. Вы, наверное, догадываетесь, о чем я звонил».


"Ага."


«Вопросы, которые вы задавали на днях, и я девушка, которая читает газету каждое утро, и мне было интересно, может ли что-нибудь из этого привести ко мне? Это то, о чем мне следует начать беспокоиться?»


«Ни шанса».


"Это прямо?"


«Абсолютно. Если только некоторые из звонков, которые вы сделали, чтобы выяснить что-то, не обернутся против вас. Вы говорили с некоторыми людьми».


— Я уже подумал об этом и запечатал. Если вы говорите, что мне не о чем беспокоиться, значит, так и есть, а маленькой дочке миссис Марделл это нравится.


— Я думал, ты сменил имя.


«А? О, нет, не я. Я родилась Элейн Марделл, детка. Не сказать, что мой отец не изменил это некоторое время назад, но к тому времени, когда я появился на сцене, это уже было мило и по-гойски».


— Я могу прийти позже, Элейн.


«Бизнес или удовольствие? Позвольте мне переформулировать это. Ваше дело или мое?»


Я поймал себя на том, что улыбаюсь в трубку. «Может быть, немного того и другого», — сказал я. «Мне нужно съездить в Квинс, но потом я позвоню тебе, если приеду».


«Позвони мне в любом случае, детка. Если не можешь прийти, позвони. Вот почему они поставили…»


«Десятицентовики в презервативах. Я знаю».


«Аууу, ты знаешь все мои лучшие шутки», — сказала она. — Ты совсем не веселый.


МОЙ вагон метро раскрасил сумасшедший баллончиком с краской. У него было только одно сообщение для мира, и он приложил все усилия, чтобы записать его везде, где представлялась возможность, повторяя свою аргументацию снова и снова, работая над замысловатыми завитушками и другими украшениями.


МЫ ЛЮДИ ДВА, сообщил он нам. Я не мог решить, было ли последнее слово простой орфографической ошибкой или представляло собой какое-то важное озарение, вдохновленное наркотиками.


МЫ ЛЮДИ ДВА.


У меня было достаточно времени, чтобы обдумать значение этой фразы, вплоть до Квинс-Бульвар и Континенталь. Я вышел из поезда и прошел несколько кварталов, минуя улицы, названные в честь подготовительных школ. Эксетер, Гротон, Харроу. В конце концов я добрался до Нансен-стрит, где жили Бродфилд и его семья. Я не знаю, как они назвали улицу Нансена.


Дом в Бродфилде был хорош, стоял в стороне от красивого ландшафтного участка. Старый клен на полоске лужайки между тротуаром и улицей не оставлял сомнений в том, какое сейчас время года. Все было в огне красным и золотым.


Сам дом был двухэтажным и тридцати-сорокалетним. Он хорошо постарел. Весь квартал состоял из одинаковых домов, но они настолько различались, что не было ощущения, что ты находишься в застройке.


У меня также не было ощущения, что я нахожусь в пределах пяти районов Нью-Йорка. Живя на Манхэттене, трудно вспомнить, какой процент жителей Нью-Йорка проживает в домах на одну семью на усаженных деревьями улицах. Даже политикам иногда трудно помнить об этом.


Я прошел по каменистой дорожке к входной двери и позвонил в звонок. Я слышал, как в доме звонят куранты. Затем шаги приблизились к двери, и ее распахнула стройная женщина с короткими темными волосами. На ней был светло-зеленый свитер и темно-зеленые брюки. Зеленый был для нее хорошим цветом, подходил к ее глазам и подчеркивал черты застенчивой лесной нимфы, которую она излучала. Она была привлекательна и была бы еще красивее, если бы в последнее время не плакала. Ее глаза были обведены красным, а лицо осунулось.


Я назвал ей свое имя, и она пригласила меня внутрь. Она сказала, что я должен извинить ее, что все было в беспорядке, потому что это был плохой день для нее.


Я последовал за ней в гостиную и занял указанное ею кресло. Несмотря на то, что она сказала, ничто не выглядело беспорядком. Комната была безупречной и очень со вкусом обставленной. Декор был консервативным и традиционным, но без ощущения музея. Тут и там были фотографии в серебряных рамках. На пианино стоял раскрытый сборник нот. Она подняла его, закрыла и убрала на скамью для пианино.


— Дети наверху, — сказала она. «Сара и Дженнифер пошли в школу этим утром. Они ушли до того, как я узнал новости. Когда они вернулись домой с обеда, я оставил их дома. Эрик не пойдет в детский сад до следующего года, поэтому он привык быть дома. Я не знаю, о чем они думают, и я не знаю, что им сказать. А телефон продолжает звонить. Я бы с радостью сняла трубку, но что, если это что-то важное? Я бы пропустила твой звонок, если бы Я снял это с крючка. Хотел бы я знать, что делать». Она вздрогнула и заломила руки. — Прости, — сказала она теперь более ровным голосом. «Я в шоке. Меня это оцепенело и нервно одновременно. Два дня я не знала, где мой муж. Теперь я знаю, что он в тюремной камере. И обвиняется в убийстве». Она заставила себя перевести дух. «Хочешь кофе? Я только что приготовила свежую чашку. Или могу дать тебе что-нибудь покрепче».


Я сказал, что кофе с виски было бы неплохо. Она пошла на кухню и вернулась с двумя большими кружками кофе. «Я не знаю, какой виски и сколько добавить», — сказала она. «Вот винный шкаф. Почему бы тебе не выбрать то, что тебе нравится?»


Шкаф был хорошо укомплектован дорогими брендами. Это меня не удивило. Я никогда не знал копа, который бы не выпивал на Рождество. Людям, которые немного стесняются давать вам наличные, легче дать вам бутылку или ящик приличной выпивки. Я кладу в свою чашку здоровый кусок дикой индейки. Я полагаю, это была пустая трата времени. Один бурбон на вкус очень похож на другой, когда вы наливаете его в кофе.


— Это хорошо? Она стояла рядом со мной, обеими руками держа свою кружку. "Может быть, я попробую немного. Обычно я не очень много пью. Мне никогда не нравился его вкус. Как ты думаешь, выпивка меня расслабит?"


«Возможно, это не повредит».


Она протянула кружку. "Пожалуйста?"


Я наполнил ее кружку, она помешала ее ложкой и сделала неуверенный глоток. — О, это хорошо, — сказала она почти детским голосом. «Он согревает, не так ли? Он очень сильнодействующий?»


«Крепость примерно такая же, как у коктейля. И кофе имеет тенденцию нейтрализовывать некоторые эффекты алкоголя».


— Ты имеешь в виду, что не напиваешься?


«В конце концов, ты все равно напиваешься. Но ты не устаешь в дороге. Ты обычно напиваешься от одной рюмки?»


«Обычно я могу почувствовать одну рюмку. Боюсь, я не особо пью. Но не думаю, что это причинит мне вред».


Она посмотрела на меня, и на мгновение мы бросили друг другу вызов глазами. Я не знал тогда и не знаю теперь точно, что произошло, но наши взгляды встретились и обменялись бессловесными сообщениями, и что-то, должно быть, решилось на месте, хотя мы не осознавали ни урегулирования, ни даже сообщений, которые предшествовали Это.


Я сломал взгляд. Я вынул из бумажника записку, которую написал ее муж, и протянул ей. Она быстро просмотрела его, а затем прочитала более внимательно. — Двести пятьсот долларов, — сказала она. «Полагаю, вы захотите этого прямо сейчас, мистер Скаддер».


«Вероятно, у меня будут некоторые расходы».


"Безусловно." Она сложила записку пополам, потом еще раз. «Я не припомню, чтобы Джерри упоминал ваше имя. Вы давно знакомы?»


«Совсем недолго».


— Вы в полиции. Вы работали вместе?


«Раньше я служил в полиции, миссис Бродфилд. Теперь я что-то вроде частного детектива».


— Просто типа?


«Нелицензионный тип. После всех этих лет в отделе у меня отвращение к заполнению форм».


«Отвращение».


"Простите?"


— Я сказал это вслух? Она вдруг улыбнулась, и все ее лицо просветлело. «Я не думаю, что когда-либо слышал, чтобы полицейский использовал это слово. О, они используют громкие слова, но определенного рода, знаете ли. «Предполагаемый преступник» — моя любимая фраза из всех. А «злоумышленник» — это чудесное слово. Никто, кроме полицейского или репортера, никогда никого не называл негодяем, а репортеры просто пишут это, они никогда не произносят этого вслух». Наши взгляды снова встретились, и ее улыбка исчезла. «Извините, мистер Скаддер. Я снова болтаю, не так ли?»


— Мне нравится, как ты болтаешь.


На секунду мне показалось, что она покраснеет, но этого не произошло. Она вздохнула и заверила меня, что я получу свои деньги через минуту. Я сказал, что спешить некуда, но она сказала, что так же легко все покончить с этим. Я сел и принялся за кофе, а она вышла из комнаты и поднялась по лестнице.


Через несколько минут она вернулась с пачкой счетов, которые протянула мне. Я обмахивал их. Все они были пятидесятыми и сотнями. Я положил их в карман куртки.


— Ты не собираешься их считать? Я покачал головой. «Вы очень доверчивы, мистер Скаддер. Я уверен, что вы назвали мне свое имя, но я, кажется, его не помню».


"Мэтью."


«Моя Диана». Она взяла кофейную кружку и быстро осушила ее, как будто выпила крепкое лекарство. «Будет ли полезно, если я скажу, что мой муж был со мной прошлой ночью?»


— Его арестовали в Нью-Йорке, миссис Бродфилд.


— Я только что сказал тебе свое имя. Ты не собираешься его использовать? Потом она вспомнила, о чем мы говорили, и ее тон изменился. "Во сколько он был арестован?"


«Около половины второго».


"Где?"


— Квартира в Виллидж. Он останавливался там с тех пор, как мисс Карр выдвинула против него обвинения. Его выманили оттуда прошлой ночью, и пока он отсутствовал, кто-то привел женщину Карр в его квартиру и убил ее там, а потом сообщил полиции. Или привел ее туда после того, как она умерла».


— Или Джерри убил ее.


«Это не имеет смысла таким образом».


Она подумала об этом, затем взяла другую тактику. — Чья это была квартира?


"Я не уверен."


"Правда? Это, должно быть, была его квартира. О, я всегда был уверен, что она у него есть. Есть его одежда, которую я не видел целую вечность, так что я полагаю, что он хранит часть своего гардероба где-то в городе". Она вздохнула. «Интересно, почему он пытается что-то скрывать от меня. Я так много знаю, и он должен знать, что я знаю, не так ли? Он думает, что я не знаю, что у него есть другие женщины? "


"Не так ли?"


Она долго и пристально смотрела на меня. Я не думал, что она ответит на вопрос, но потом она ответила. «Конечно, меня это волнует», — сказала она. «Конечно, меня это волнует». Она посмотрела на свою кофейную кружку и, казалось, встревожилась, увидев, что она пуста. — Я собираюсь выпить еще кофе, — сказала она. — Хочешь немного, Мэтью?


"Спасибо."


Она понесла кружки на кухню. На обратном пути она остановилась у винного шкафа, чтобы подлечить их обоих. У нее была щедрая рука с бутылкой «Дикая индейка», благодаря чему мой напиток стал как минимум в два раза крепче, чем тот, который я приготовил для себя.


Она снова села на диван, но на этот раз поближе к моему стулу. Она отхлебнула кофе и посмотрела на меня поверх кружки. — Во сколько была убита эта девушка?


«Согласно последним новостям, которые я слышал, они оценивают время смерти в полночь».


— И его арестовали около половины второго?


«Примерно в то время, да».


— Ну, это упрощает дело, не так ли? Я скажу, что он пришел домой сразу после того, как дети легли спать. Он хотел увидеть меня и переодеться. И он был со мной, смотрел телевизор с одиннадцати часов. часов, пока не закончилось шоу Карсона, а затем он вернулся в Нью-Йорк и прибыл туда как раз вовремя, чтобы его арестовали. В чем дело?


— Это не поможет, Диана.


"Почему бы и нет?"


— Никто на это не купится. Единственное алиби, которое пойдет вашему мужу на пользу, — это железное алиби, а неподтвержденное слово жены — нет, оно не поможет.


"Я полагаю , что я должен был знать это."


"Конечно."


— Он убил ее, Мэтью?


— Он говорит, что не делал.


— Ты ему веришь?


Я кивнул. «Я считаю, что ее убил кто-то другой. И намеренно подставил его».


"Почему?"


«Чтобы остановить расследование в отношении полицейского управления. Или по личным причинам — если у кого-то была причина убить Порцию Карр, ваш муж, безусловно, был идеальным парнем».


— Я не это имел в виду. Почему вы считаете, что он невиновен?


Я думал об этом. У меня было несколько довольно веских причин, в том числе тот факт, что он был слишком умен, чтобы совершить убийство таким глупым способом. Он мог убить женщину в собственной квартире, но не оставил бы ее там и не провел бы пару часов, скитаясь по округе, даже не установив алиби. Но ни одна из моих причин не имела большого значения, и о них не стоило повторять ей.


«Я просто не верю, что он это сделал. Я долгое время был копом. У вас развиваются инстинкты, интуиция. "


— Держу пари, ты был хорош.


«Я был неплох. У меня были движения, у меня были инстинкты. И я был настолько вовлечен в то, что делал, что в конечном итоге использовал много себя в своей работе. Это имеет значение. будь хорош в том, чем ты действительно увлечен».


— А потом ты ушел из отряда?


— Да. Несколько лет назад.


"Добровольно?" Она покраснела и поднесла руку к губам. — Мне очень жаль, — сказала она. — Это глупый вопрос, и это не мое дело.


«Это не глупо. Да, я ушел добровольно».


— Почему? Не то чтобы это меня тоже касалось.


«Частные причины».


"Конечно. Мне ужасно жаль, кажется, я чувствую это виски. Простите меня?"


«Нечего прощать. Причины личные, вот и все. Может быть, я когда-нибудь расскажу тебе об этом».


— Может быть, ты будешь, Мэтью.


И наши глаза снова встретились и оставались прикованы друг к другу, пока она резко не перевела дыхание и не допила жидкость в своей кофейной кружке.


Она сказала: «Вы брали деньги? Я имею в виду, когда вы были в полиции».


"Некоторые. Я не разбогател на этом, и я не искал его, но я брал то, что мне попадалось. Мы никогда не жили на мою зарплату".


"Ты женат?"


«О, потому что я сказал «мы». Я разведен».


— Иногда я думаю о разводе. Теперь, конечно, я не могу об этом думать. Теперь долг верной, многострадальной жены — остаться рядом с мужем в час нужды. Почему ты улыбаешься?


«Я обменяю вам три антипатии на одного действующего президента».


«Это торговля». Она опустила глаза. «Джерри берет много денег», — сказала она.


«Итак, я собрался».


"Те деньги, которые я дал тебе. Две тысячи пятьсот долларов. Представьте, что у меня столько денег в доме. Все, что я сделал, я просто пошел наверх и пересчитал их. В сейфе еще много осталось. Я не знаю сколько у него там. Я никогда не считал.


Я ничего не сказал. Она сидела, скрестив ноги в коленях и аккуратно сложив руки на коленях. Темно-зеленые штаны на длинных ногах, ярко-зеленый свитер, холодные мятно-зеленые глаза. Чувствительные руки с длинными тонкими пальцами и коротко подстриженными неначищенными ногтями.


«Я даже не знал о сейфе до тех пор, пока он не начал консультироваться с этим специальным прокурором. Я никак не могу вспомнить имя этого человека».


«Абнер Преджанян».


- Да. Конечно, я знал, что Джерри брал деньги. Он никогда не говорил об этом так многословно, но это было очевидно, и он действительно намекал на это. Как будто он хотел, чтобы я знал, но не хотел говорить мне прямо. Для меня было очевидно, что мы не жили на то, что он зарабатывал законным путем. И он тратит так много денег на свою одежду, и я полагаю, что он тратит деньги на других женщин». Ее голос был близок к тому, чтобы сломаться, но она плыла дальше, как будто ничего не произошло. «Однажды он отвел меня в сторону и показал мне коробку. Там есть кодовый замок, и он научил меня этой комбинации. Он сказал, что я могу помочь себе заработать деньги в любое время, когда они мне понадобятся, что их всегда будет больше там, откуда они приходят.


Я не открывал коробку до сих пор. Не для того, чтобы сосчитать или что-то в этом роде. Я не хотел смотреть на нее, я не хотел об этом думать, я не хотел знать, сколько там денег. "Хочешь узнать кое-что интересное? Как-то вечером на прошлой неделе я подумывал уйти от него и не мог себе представить, как я смогу позволить себе это сделать. Я имею в виду в финансовом отношении. И я даже не подумал о том, деньги в сейфе.Это никогда не приходило мне в голову.


- Я не знаю, очень ли я нравственный человек или нет. На самом деле я таковым не думаю. Но там так много денег, разве вы не видите, и мне не хочется думать, что должен был бы сделать человек, чтобы получить все эти деньги. Я имею для тебя хоть какой-то смысл, Мэтью?


"Да."


«Может быть, он действительно убил ту женщину. Если бы он решил, что должен убить человека, я не думаю, что у него были бы моральные угрызения совести по этому поводу».


— Он когда-нибудь убивал кого-нибудь при исполнении служебных обязанностей?


«Нет. Он застрелил нескольких преступников, но никто из них не погиб».


— Он был на службе?


«Он базировался в Германии пару лет. Он никогда не был в бою».


— Он жесток? Он когда-нибудь бил тебя?


— Нет, никогда. Иногда я боялась его, но не могла объяснить почему. Он никогда не давал мне настоящей причины для страха. Я бросила бы любого, кто меня ударил. Она горько улыбнулась. — По крайней мере, я так думаю. Но когда-то я думала, что брошу любого мужчину, у которого есть другие женщины. Почему мы никогда не знаем себя так хорошо, как нам кажется, Мэтью?


"Это хороший вопрос."


«У меня так много хороших вопросов. Я совсем не знаю этого человека. Разве это не замечательно? Я была замужем за ним все эти годы и не знаю его. Я никогда его не знала. Он рассказал вам, почему решил сотрудничать со спецпрокурором?


— Я надеялся, что он, возможно, сказал тебе.


Она покачала головой. "И я вообще понятия не имею. Но тогда я никогда не знаю, почему он что-то делает. Почему он женился на мне? Вот хороший вопрос. Есть то, что я бы назвал чертовски хорошим вопросом, Мэтью. маленькая Диана Каммингс?»


«О, да ладно. Ты должен знать, что ты привлекателен».


«Я знаю, что я не урод».


«Ты гораздо больше, чем не урод». И твои руки сидят на твоих бедрах, как пара голубей. А мужчина мог и вовсе потеряться в твоих глазах.


— Я не очень драматизирую, Мэтью.


«Я не слежу за тобой».


"Как объяснить? Дай-ка я посмотрю. Ты знаешь, как некоторые актеры могут просто выйти на сцену, и все взгляды прикованы к ним? драматическое качество, которое вы должны смотреть на них. Я не такой, совсем нет. И, конечно же, Джерри».


«Конечно, он поразителен. Его рост, вероятно, имеет к этому какое-то отношение».


"Это больше, чем это. Он высокий и красивый, но это нечто большее. У него есть качество. Люди смотрят на него на улице. Они всегда смотрели, сколько я его знаю. И не думайте, что он не работает. Иногда я видел, как он работает над этим, Мэтью. Я узнаю нарочито небрежный жест, который я замечал за ним раньше, и я узнаю, насколько он рассчитан, и вот так я могу искренне презирать этого человека».


Снаружи проехала машина. Мы сидели, глаза наши не встречались, и мы слушали далекие уличные звуки и личные мысли.


— Вы сказали, что развелись.


"Да."


"Совсем недавно?"


"Несколько лет."


"Дети?"


«Два мальчика. Опека у моей жены».


«У меня две девочки и мальчик. Я, должно быть, говорил вам об этом».


«Сара, Дженнифер и Эрик».


- У тебя замечательная память. Она посмотрела на свои руки. — Разве лучше? Развестись?


«Я не знаю. Иногда это лучше, а иногда хуже. На самом деле я не думаю об этом в этих терминах, потому что на самом деле не было никакого выбора. Так должно было быть».


«Ваша жена хотела развода».


«Нет, я был тем, кто этого хотел. Тот, кто должен был жить один. Но мое желание не было вопросом выбора, если это имеет для вас какое-то значение. Я должен был быть один».


— Ты все еще живешь один?


"Да."


"Вам это нравится?"


"Кто-нибудь?"


Она долго молчала. Она сидела, обхватив руками колено, голова запрокинута, глаза закрыты, а мысли обращены внутрь себя. Не открывая глаз, она сказала: «Что будет с Джерри?»


— Невозможно сказать. Если что-то не подвернется, он пойдет под суд. Он может выйти, а может и нет. Могущественный адвокат может надолго затянуть дело.


— Но возможно ли, что его осудят?


Я поколебался, потом кивнул.


— И в тюрьму?


"Это возможно."


"Бог."


Она взяла свою кружку и уставилась в нее, затем подняла глаза, чтобы встретиться с моими. — Мне принести нам еще кофе, Мэтью?


«Нет больше для меня».


«Мне еще выпить? Мне еще выпить?»


— Если это то, что тебе нужно.


Она подумала об этом. «Это не то, что мне нужно», — решила она. — Ты знаешь, что мне нужно?


Я ничего не сказал.


«Мне нужно, чтобы ты подошла сюда и села рядом со мной. Меня нужно держать».


Я сел на кушетку рядом с ней, и она жадно бросилась мне в объятия, как маленький зверек, ищущий тепла. Ее лицо было очень мягким на моем, ее дыхание было теплым и сладким. Когда мой рот нашел ее, она на мгновение напряглась. Потом, словно поняв, что ее решение давно принято, расслабилась в моих объятиях и ответила на поцелуй.


В какой-то момент она сказала: «Давайте просто заставим все уйти. Все». И тогда ей уже не надо было ничего говорить после этого, и мне тоже.


Чуть позже мы сидели как прежде, она на диване, я на своем стуле. Она потягивала неразбавленный кофе, а у меня был стакан чистого бурбона, который я выпил чуть больше, чем наполовину. Мы тихо разговаривали и прекратили разговор, когда на лестнице послышались шаги. В комнату вошла девочка лет десяти. Она была похожа на свою мать.


Она сказала: «Мама, мы с Дженнифер хотим…»


«Дженнифер и я».


Ребенок театрально вздохнул. «Мама, Дженнифер и я хотим посмотреть «Фантастическое путешествие», а Эрик ведет себя как свинья и хочет смотреть «Флинтстоунов», а я и Дженнифер, я имею в виду Дженнифер, и я ненавижу «Флинтстоунов».


«Не называй Эрика свиньей».


«Я не называл Эрика свиньей. Я просто сказал, что он ведет себя как свинья».


«Я полагаю, есть разница. Вы с Дженнифер можете посмотреть свою программу в моей комнате. Вы этого хотели?»


«Почему Эрик не смотрит в твоей комнате? В конце концов, мамочка, он смотрит наш сет в нашей комнате».


«Я не хочу, чтобы Эрик был один в моей комнате».


«Ну, мы с Дженнифер не хотим, чтобы он был один в нашей комнате, мамочка, и…»


"Сара-"


"Хорошо. Мы будем смотреть в твоей комнате."


«Сара, это мистер Скаддер».


«Здравствуйте, мистер Скаддер. Можно мне идти, мамочка?»


"Вперед, продолжать."


Когда ребенок скрылся на лестнице, мать издала протяжный низкий свист. «Я не знаю, что со мной такое, — сказала она. «Я никогда не делал ничего подобного раньше. Я не имею в виду, что я был святым. Я был… в прошлом году был кое-кто, с кем я был связан. Но в моем собственном доме, Боже, и с моими детьми дома Сара могла бы зайти прямо к нам. Я бы никогда ее не услышала. Она вдруг улыбнулась. «Я бы не стал слушать Третью мировую войну. Ты милый человек, Мэтью. Я не знаю, как это произошло, но я не собираюсь оправдываться за это. Я рад, что это произошло».


"И я тоже."


«Знаете ли вы, что до сих пор не назвали мое имя? Все, что вы называли меня, это миссис Бродфилд».


Я произнесла ее имя один раз вслух и много раз про себя. Но я сказал это снова сейчас. "Диана."


"Это намного лучше."


«Диана, богиня луны».


— И об охоте.


— И охоты тоже? Я только что знал о луне.


"Интересно, будет ли она сегодня ночью. Луна. Уже темнеет, не так ли? Я не могу в это поверить. Куда подевалось лето? На днях была весна, а сейчас октябрь. через пару недель три моих диких индейца будут наряжаться в костюмы и вымогать у соседей конфеты». Ее лицо омрачилось. — В конце концов, это семейная традиция. Вымогательство.


"Диана-"


— А до Дня Благодарения всего месяц. Разве не кажется, что День Благодарения у нас был три месяца назад? Или, самое большее, четыре?


«Я понимаю, что ты имеешь в виду. Дни проходят так же долго, как и всегда, но годы летят незаметно».


Она кивнула. «Я всегда думал, что моя бабушка сошла с ума. Она говорила мне, что время шло гораздо быстрее, когда ты был старше. Либо она была сумасшедшей, либо считала меня очень доверчивым ребенком, потому что как время может менять свой темп в зависимости от возраста человека? Это разница. Год - это три процента моей жизни и десять процентов жизни Сары, так что, конечно, он летит для меня и ползет для нее. немного. О, Мэтью, не так уж весело стареть.


"Глупый."


"Я? Почему?"


«Говоря о том, чтобы быть старым, когда ты сам еще ребенок».


«Ты больше не можешь быть ребенком, когда ты чья-то мать».


«Черт возьми, ты не можешь».


«И я становлюсь старше, Мэтью. Посмотри, насколько я старше сегодня, чем вчера».


— Старше? Но и моложе, не так ли? В каком-то смысле?


— О да, — сказала она. — Да, ты прав. А я об этом даже не подумал.


Когда мой стакан опустел, я встал и сказал ей, что мне лучше идти. Она сказала, что было бы неплохо, если бы я могла остаться, и я сказал, что, наверное, хорошо, что я не могу. Она подумала об этом и согласилась, что это, вероятно, правда, но сказала, что все равно было бы неплохо.


— Тебе будет холодно, — сказала она. «Он быстро остывает, как только солнце садится. Я отвезу тебя на Манхэттен. Сделать это? Сара уже достаточно взрослая, чтобы присматривать за ребенком в течение такого отрезка времени. Я загоню тебя, это быстрее, чем поезд. "


«Позвольте мне сесть на поезд, Диана».


— Тогда я отвезу тебя туда.


«Я бы просто отказался от выпивки».


Она изучила меня, затем кивнула. "Хорошо."


— Я позвоню тебе, как только что-нибудь узнаю.


"Или даже если вы этого не сделаете?"


«Или даже если я этого не сделаю».


Я потянулся к ней, но она отвернулась. «Я хочу, чтобы ты знал, что я не собираюсь цепляться, Мэтью».


"Я знаю это."


«Ты не должен чувствовать, что ты мне что-то должен».


"Иди сюда."


"О, мой милый человек."


И у двери она сказала: «И ты будешь продолжать работать на Джерри. Это все усложнит?»


"Все обычно делает," сказал я.


На улице было холодно. Когда я добрался до угла и повернул на север, прямо за моей спиной дул сильный порывистый ветер. Я был в костюме, и этого было недостаточно.


На полпути к станции метро я понял, что мог бы одолжить его пальто. У человека с энтузиазмом Джерри Бродфилда в отношении одежды наверняка было три или четыре таких платья, и Диана была бы достаточно счастлива, чтобы одолжить мне один. Я не думал об этом, и она не вызвалась, и теперь я решил, что это к лучшему. Пока что сегодня я сидел в его кресле, пил его виски, брал его деньги и занимался любовью с его женой. Мне не нужно было ходить по городу в его одежде.


Платформа метро была приподнята и напоминала остановку железной дороги Лонг-Айленда. Очевидно, только что прошел поезд, хотя я этого не слышал. Я был единственным человеком, ожидающим на западной платформе. Постепенно ко мне присоединились другие люди и стали курить.


Теоретически запрещено курить на станциях метро, независимо от того, находятся они на земле или под землей. Почти все соблюдают это правило под землей, и практически все курильщики не стесняются курить на приподнятых платформах. Я понятия не имею, почему это так. Станции метро, как наземные, так и подземные, одинаково пожаробезопасны, и воздух в обеих настолько грязный, что дым не сделает его заметно хуже. Но закон соблюдается на одном типе станций и регулярно нарушается (и не соблюдается) на другом, и никто так и не объяснил, почему.


Любопытный.


Поезд наконец пришел. Люди выбрасывали сигареты и садились в него. Машина, в которой я ехал, была украшена граффити, но легенды ограничивались ставшими общепринятыми прозвищами и номерами. Нет ничего более изобретательного, чем МЫ - ЛЮДИ ДВА.


Я не планировал трахать его жену.


Был момент, когда я даже не подумал об этом, и еще один момент, когда я точно знал, что это произойдет, и эти две точки были расположены удивительно близко друг к другу во времени.


Трудно сказать, почему именно это произошло.


Я не так уж часто встречаюсь с женщинами, которых хочу. Это происходит все реже и реже, либо из-за какого-то аспекта процесса старения, либо в результате моих личных метаморфоз. Я встретил одну такую женщину день назад и по разным причинам, как известным, так и неизвестным, ничего не предпринял. И теперь у нас с ней никогда не будет шанса случиться друг с другом.


Возможно, какие-то идиотские клетки в моем мозгу сумели убедить себя, что, если я не возьму Диану Бродфилд на ее диван в гостиной, придет какой-нибудь маньяк и зарежет ее.


В машине было тепло, но меня знобило, как будто я все еще стоял на приподнятой платформе, обдуваемой резким дуновением ветра. Это было лучшее время года, но и самое грустное. Потому что приближалась зима.


## Глава 7


В моем отеле меня ждали еще сообщения. Анита звонила снова, и Эдди Келер звонил дважды. Я подошел к лифту, затем повернулся и воспользовался телефоном-автоматом, чтобы позвонить Элейн.


— Я сказал, что позвоню в любом случае, — сказал я ей. «Не думаю, что я заеду сегодня вечером. Может быть, завтра».


"Конечно, Мэтт. Было что-то важное?"


«Ты помнишь, о чем мы говорили раньше. Если бы ты мог узнать больше на эту тему, я бы сделал это стоящим».


— Не знаю, — сказала она. «Я не хочу высовываться. Мне нравится оставаться в тени. Я делаю свою работу и откладываю свои гроши на старость».


"Недвижимость, не так ли?"


«Угу. Многоквартирные дома в Квинсе».


«Тяжело видеть тебя хозяйкой».


«Жильцы никогда не видели меня. Эта управляющая фирма позаботится обо всем. Парень, который занимается этим для меня, я знаю его профессионально».


"Угу. Разбогатеть?"


«Все в порядке. Я не собираюсь быть одной из тех старых бродвейских дам, у которых есть доллар в день, чтобы прокормиться. Ни за что».


«Ну, ты можешь задать несколько вопросов и заработать несколько долларов. Если тебе интересно».


«Полагаю, я мог бы попробовать. Вы не будете упоминать мое имя во всем, верно? Вы просто хотите, чтобы я придумал что-то, что даст вам возможность».


"Вот так."


«Ну, я мог видеть, что происходит».


— Сделай это, Элейн. Я зайду завтра.


«Сначала позвони».


Я поднялся наверх, скинул туфли и растянулся на кровати. Я закрыл глаза на минуту или две. Я был уже на грани сна, когда заставил себя сесть. Бутылка бурбона на тумбочке была пуста. Я бросил его в мусорную корзину и проверил полку в шкафу. Меня ждала нераспечатанная пинта Джима Бима. Я сломал его и сделал небольшой глоток из него. Это не была Дикая Турция, но она выполнила свою работу.


Эдди Келер хотел, чтобы я ему позвонил, но я не видел причин, по которым этот разговор не мог бы подождать день или два. Я мог догадаться, что он собирался мне сказать, и это было совсем не то, что я хотел услышать.


Должно быть, было около четверти восьмого, когда я снял трубку и позвонил Аните.


Нам нечего было сказать друг другу. Она сказала мне, что счета в последнее время были большими, ей сделали кое-какую пломбировку корневых каналов, и мальчики, казалось, переросли все сразу, и если бы я мог уделить пару баксов, это было бы кстати. Я сказал, что только что нашел работу и утром отправлю ей денежный перевод.


«Это было бы большой помощью, Мэтт. Но причина, по которой я продолжал оставлять тебе сообщения, заключалась в том, что мальчики хотели поговорить с тобой».


"Конечно."


Сначала я поговорил с Микки. Он действительно мало что сказал. В школе было хорошо, все было нормально - обычная скороговорка, автоматическая и бессмысленная. Затем он поставил своего старшего брата на линию.


"Папа? В "Скаутах" есть такая штука, например, на первом домашнем матче "Нетс" против "Сквайрз"? И это должна быть сделка между отцом и сыном, понимаете? сидеть вместе».


— А вы с Микки хотели бы пойти?


«Ну, не могли бы мы? Я и Мик оба фанаты «Нетс», и в этом году они должны быть хороши».


«Дженнифер и я».


"Хм?"


"Ничего такого."


«Единственное, что это дороговато».


"Сколько это стоит?"


«Ну, это пятнадцать долларов на человека, но это включает в себя сначала ужин и поездку на автобусе до Колизея».


«Сколько вам придется заплатить, если вы не поужинаете?»


— А? Я не… о. Он начал хихикать. "Эй, это действительно здорово", сказал он. «Позвольте мне сказать Мику. Папа хочет знать, сколько вам придется заплатить, если вы не поужинаете. Разве вы не понимаете, дурак? Папа? "


"Это идея."


«Держу пари, что на ужин будет цыпленок по-королевски».


«Это всегда цыпленок по-королевски. Послушай, стоимость не проблема, и если места хоть наполовину приличные, это не кажется слишком плохой сделкой. Когда это будет?»


«Ну, завтра через неделю. В пятницу вечером».


«Это может быть проблемой. Это довольно короткий срок».


«Нам только что сказали на последнем собрании. Мы не можем пойти?»


«Я не знаю. У меня есть дело, и я не знаю, как долго оно будет продолжаться. Или смогу ли я украсть несколько часов посреди него».


— Полагаю, это довольно важное дело, да?


«Парень, которому я пытаюсь помочь, обвиняется в убийстве».


— Он сделал это?


«Я так не думаю, но это не то же самое, что знать, как это доказать».


«Разве полиция не может провести расследование и выяснить это?»


Не тогда, когда они не хотят, подумал я. Я сказал: «Ну, они думают, что мой друг виновен, и не хотят искать дальше. Вот почему он заставил меня работать на него». Я потер висок, где пульс начал пульсировать. «Послушай, вот как мы это сделаем. Почему бы тебе не заняться приготовлениями, хорошо? Завтра я пришлю твоей матери немного денег и пришлю еще сорок пять баксов на билеты. Если я не смогу прийти, я дам вам знать, и вы можете просто отдать один билет и присоединиться к кому-то еще. Как это звучит?»


Была пауза. — Дело в том, что Джек сказал, что возьмет нас, если ты не сможешь.


"Джек?"


«Он друг мамы».


"Ага."


«Но знаешь, это должны быть отношения между отцом и сыном, а он не наш отец».


"Хорошо. Подожди секунду, хорошо?" На самом деле мне не нужно было пить, но я не представлял, как это может повредить мне. Я закрыл бутылку и спросил: «Как ты ладишь с Джеком?»


— О, он в порядке.


"Это хорошо. Ну, послушай, как это звучит. Я отвезу тебя, если смогу. Если нет, ты можешь воспользоваться моим билетом и взять Джека. Хорошо?"


Вот так мы и оставили.


В «Армстронге» я кивнул четырем или пятерым людям, но не нашел человека, которого искал. Я сел за свой стол. Когда Трина подошла, я спросил ее, был ли Дуг Фурманн.


— Ты опоздал на час, — сказала она. «Он зашел, выпил пива, обналичил чек и разделился».


— Вы случайно не знаете, где он живет?


Она покачала головой. «По соседству, но я не могу сказать вам, где. Почему?»


«Я хотел связаться с ним».


— Я спрошу Дона.


Но и Дон не знал. Я съел тарелку горохового супа и гамбургер. Когда Трина принесла мне кофе, она села напротив меня и положила свой острый подбородок на тыльную сторону ладони. — Ты в забавном настроении, — сказала она.


«Я всегда в смешном настроении».


— Я имею в виду, смешно для тебя. Либо ты работаешь, либо ты чем-то обеспокоен.


"Возможно оба."


"Работаете ли вы?"


"Ага."


— Поэтому вы ищете Дуга Фурманна? Вы работаете на него?


«Для его друга».


"Вы пробовали телефонную книгу?"


Я коснулся указательным пальцем кончика ее носика. «Тебе следовало бы стать детективом, — сказал я. «Возможно, у него это получается намного лучше, чем у меня».


За исключением того, что его не было в книге.


В справочнике Манхэттена было около двух десятков Фурманов, вдвое больше Фурманов и горстка Ферманов и Ферминов. Я установил все это в своем гостиничном номере с помощью телефонной книги, а затем звонил из будки внизу, периодически останавливаясь, чтобы получить еще десять центов от Винни. Звонки из моего номера стоят вдвое дороже, и это достаточно раздражает, чтобы тратить десять центов впустую. Я перепробовал всех Фурманов, как бы они ни писались, в радиусе двух миль от Армстронга, и я разговаривал со многими людьми с той же фамилией, что и у моего друга-писателя, и с несколькими людьми с таким же именем, но я не Я не мог связаться с кем-либо, кто знал его, и потребовалось много десятицентовиков, прежде чем я сдался.


Я вернулся к Армстронгу около одиннадцати, может, чуть позже. У пары медсестер был мой обычный стол, так что я заняла место сбоку. Я бросил быстрый взгляд на толпу в баре, просто чтобы убедиться, что Фурманна там нет, а затем Трина поспешила ко мне и сказала: «Не смотри и не смотри, но в баре кто-то спрашивал о тебе».


«Я не знал, что ты можешь говорить, не шевеля губами».


«Примерно в трех табуретках впереди. Большой парень, на нем была шляпа, но я не знаю, есть ли она еще».


"Он."


"Ты его знаешь?"


«Ты всегда можешь бросить эту рутинную работу и стать чревовещателем», — предложил я. «Или ты мог бы сыграть в одном из тех старых тюремных фильмов. Если они до сих пор их снимают. Он не может читать по твоим губам, малыш. Ты стоишь к нему спиной».


— Вы знаете, кто он?


— Угу. Все в порядке.


— Мне сказать ему, что ты здесь?


— Тебе не обязательно. Он идет сюда. Узнай у Дона, что он пьет, и принеси ему еще. А я возьму свое, как обычно.


Я смотрел, как подошел Эдди Келер, отодвинул стул и уселся на него. Мы посмотрели друг на друга, внимательно оценивая взгляды. Он достал из кармана куртки сигару и развернул ее, затем похлопал себя по карманам, пока не нашел зубочистку, чтобы проткнуть ее конец. Он провел много времени, зажигая сигару, подворачивая ее в пламя, чтобы она горела равномерно.


Мы еще не разговаривали, когда Трина вернулась с выпивкой. Он выглядел как скотч с водой. Она спросила, не хочет ли он смешать, и он кивнул. Она смешала его и поставила на стол перед ним, затем подала мне мою чашку кофе и двойную порцию бурбона. Я сделал небольшой глоток чистого бурбона и влил остаток в свой кофе.


Эдди сказал: «С вами трудно связаться. Я оставил вам пару сообщений. Я думаю, вы так и не приехали в свой отель, чтобы забрать их».


«Я подобрал их».


«Да, это то, что клерк сказал ранее, когда я проверял. Так что я думаю, что моя линия, должно быть, была занята, когда вы пытались позвонить мне».


«Я не звонил».


"Это так?"


- У меня были дела, Эдди.


— Нет времени звонить старому другу, а?


— Я решил позвонить тебе утром.


"Ага."


— Все равно когда-нибудь завтра.


«Угу. Сегодня ты был занят».


"Вот так."


Казалось, он впервые заметил свою выпивку. Он смотрел на него так, словно видел его впервые. Он переложил сигару в левую руку и поднял стакан правой. Он понюхал его и посмотрел на меня. «Пахнет, как то, что я пил», — сказал он.


— Я сказал ей принести тебе еще одну такую же.


"Ничего особенного. Seagram's. То же, что я пил много лет".


«Правильно, это то, что у тебя всегда было».


Он кивнул. «Конечно, я редко выпиваю больше двух-трех порций в день. Две-три порции — я думаю, это как раз то, что ты ешь на завтрак, а, Мэтт?»


— О, это не так уж и плохо, Эдди.


"Нет? Рад слышать это. Вы знаете, вы слышите вещи вокруг, вы знаете. Поразитесь тому, что вы слышите вокруг."


"Я могу представить."


— Конечно, можешь. Ну, а за что ты хочешь выпить? Какой-нибудь особый тост?


"Ничего особенного."


«Кстати, об особом, а как насчет специального прокурора? У вас есть возражения против выпивки перед мистером Эбнером Л. Преджаняном?»


«Как скажешь».


"Отлично." Он поднял свой стакан. «Прежаниану, пусть он упадет замертво и пусть сгниет».


Я коснулась своей чашкой его стакана, и мы выпили.


— Ты не возражаешь против того, чтобы выпить за этот тост, а?


Я пожал плечами. — Нет, если это сделает тебя счастливым. Я не знаю человека, за которого мы пьем.


— Ты никогда не встречался с сукиным сыном?


"Нет."


"Я сделал. Сальный маленький хуесос." Он сделал еще глоток, потом с досадой покачал головой и поставил стакан на стол. «Ой, к черту это, Мэтт. Как долго мы знаем друг друга?»


— Прошло несколько лет, Эдди.


— Наверное, да. Какого хрена ты делаешь с таким мудаком, как Бродфилд, можешь мне это сказать? Какого хрена ты играешь с ним в игры?


«Он нанял меня».


"Сделать что?"


«Найди улики, которые оправдают его».


«Найди способ снять с него обвинение в убийстве, он хочет, чтобы ты это сделал. Ты знаешь, какой он сукин сын? У тебя есть какие-нибудь гребаные идеи?»


«У меня есть очень хорошая идея».


«Он попытается натравить на весь отдел весь отдел, вот и все, что он пытается сделать. развратил копа так, как ты когда-либо хотел бы это увидеть. Я имею в виду, что он отправился на охоту за этим, Мэтт. Не просто брал все, что они ему давали. Он охотился за этим. торговцы и все остальное. Но не для того, чтобы арестовать их. Только если у них не было денег, то они могли бы пойти в участок. Но он был в бизнесе для себя. Его значок был лицензией на кражу ".


— Я все это знаю.


— Ты все это знаешь, и тем не менее ты работаешь на него.


— Что, если он не убивал девушку, Эдди?


«Она была мертва в его квартире».


— И ты думаешь, он настолько глуп, чтобы убить ее и оставить там?


"Вот дерьмо." Он затянулся сигарой, и кончик ее засветился красным. "Он выбрался оттуда и выбросил орудия убийства. Чем бы он ни ударил ее и чем бы ни заколол. Скажем, он пошел к реке и выбросил их. Потом он где-то остановился, чтобы выпить пару пива, потому что он дерзкий сын" сука, и он немного сумасшедший. Затем он вернулся за телом. Он собирался бросить ее где-нибудь, но к тому времени у нас появились люди, и они ложатся для него ".


«Поэтому он пошел прямо в их объятия».


"Так?"


Я покачал головой. "Это не имеет смысла. Он может быть немного сумасшедшим, но он определенно не глуп, и вы утверждаете, что он вел себя как идиот. Как ваши мальчики вообще узнали, что нужно идти в эту квартиру? В газетах говорилось, что вы получил телефонную подсказку. Это верно?"


"Это верно."


"Анонимно?"


"Да так?"


"Это очень удобно. Кто бы знал, чтобы дать вам чаевые? Она кричала? Кто-нибудь еще ее слышал? Откуда чаевые?"


— Какая разница? Может, кто-то заглядывал в окно. Тот, кто звонил, сказал, что в такой-то квартире убита женщина, и туда пошли двое пацанов и нашли женщину с шишкой на голове и ножом. рана в спину, и она была мертва. Кого волнует, как осведомитель узнал, что она была там?»


— Это может иметь значение. Если, например, он посадит ее туда.


— Ой, да ладно, Мэтт.


«У вас нет веских доказательств. Ни одного. Все косвенно».


«Достаточно, чтобы закрыть крышку. У нас есть мотив, у нас есть возможность, мы убили женщину в его чертовой квартире, ради всего святого. Что еще вам нужно? У него были все причины убить ее. к стене, и, конечно же, он хотел, чтобы она умерла». Он проглотил еще немного своего напитка. Он сказал: «Знаешь, раньше ты был чертовски хорошим копом. Может быть, в последнее время тебя достала выпивка. Может быть, это больше, чем ты можешь вынести».


"Может быть."


"О черт." Он тяжело вздохнул. "Ты можешь забрать его деньги, Мэтт. Парень должен зарабатывать на жизнь. Я знаю, как это бывает. Только не мешайся, а? Возьми его деньги и натяни на него все, что он стоит. на другом конце его достаточно часто. Пусть для разнообразия поиграют с ним как с лохом ».


— Я не думаю, что он убил ее.


"Дерьмо." Он вынул сигару изо рта и уставился на нее, затем сжал ее зубами и затянулся. Затем более мягким тоном он сказал: «Знаешь, Мэтт, в эти дни в отделении довольно чисто. Чистее, чем за последние годы. Почти все старые блокноты убраны. Вопрос об этом, но старая система с деньгами, доставляемыми мешочником и распределяемыми по всему участку, вы больше не увидите».


— Даже на окраине?


«Ну, один из участков на окраине города, вероятно, все еще немного грязный. Там трудно содержать его в чистоте. Вы знаете, как это бывает. Впрочем, кроме этого, в отделе все очень хорошо».


"Так?"


«Итак, мы очень хорошо следим за собой, и этот сукин сын заставляет нас снова выглядеть как дерьмо, и много хороших людей будут стоять к стенке только потому, что один сукин сын хочет быть Ангел, а еще один сукин сын торговца коврами хочет быть губернатором».


«Вот почему ты ненавидишь Бродфилда, но…»


— Ты чертовски прав, я его ненавижу.


"- но почему вы хотите видеть его в тюрьме?" Я наклонился вперед. "Он уже закончил, Эдди. Он вымыт. Я разговаривал с одним из сотрудников Преджаняна. Он им не нужен. Завтра он может сорваться с крючка, и Предджанян не посмеет его забрать. Тот, кто подставил его, уже сделал достаточно работы на него с вашей точки зрения. Что плохого в том, что я буду преследовать убийцу?


«Мы уже поймали убийцу. Он в камере в Гробницах».


— Предположим, ты ошибаешься, Эдди. Что тогда?


Он пристально посмотрел на меня. — Хорошо, — сказал он. -- Допустим, я не прав. Предположим, что ваш мальчик чист и чист, как снег. Допустим, он ни разу в жизни не сделал ничего плохого. Допустим, кто-то другой убил Как-ее-имя.


«Порция Карр».


"Правильно. И кто-то намеренно подставил Бродфилда и подставил его к падению."


"Так?"


«И ты пойдешь за парнем, и ты поймаешь его».


"Так?"


— И он полицейский, потому что у кого еще может быть такая чертовски веская причина посылать Бродфилда?


"Ой."


"Да, о. Это будет выглядеть потрясающе, не так ли?" Его подбородок торчал в мою сторону, а сухожилия в горле были натянуты. Его глаза были в ярости. "Я не говорю, что это то, что произошло", сказал он. - Потому что за мои деньги Бродфилд виновен, как Иуда, а если нет, то кто-то на него напал, и кто это может быть, как не пара ментов, которые хотят воздать этому сукину сыну по заслугам? Красиво выглядит, не так ли? Полицейский убивает девушку и сваливает это на другого копа, чтобы помешать расследованию коррупции в полиции. Это выглядело бы просто прекрасно».


Я думал об этом. «И если это то, что произошло, вы бы предпочли, чтобы Бродфилда посадили в тюрьму за то, чего он не делал, чем чтобы об этом стало известно открыто. Это то, что вы хотите сказать?»


"Дерьмо."


— Ты это хочешь сказать, Эдди?


«О, ради всего святого. Я бы предпочел увидеть его мертвым, Мэтт. Даже если бы мне пришлось снести ему гребаную голову в одиночку».


— МЭТТ? Ты в порядке?


Я посмотрел на Трину. Ее фартук был снят, а пальто было перекинуто через руку. "Ты уходишь?"


«Я только что закончил свою смену. Ты оставил много бурбона. Мне просто интересно, все ли у тебя в порядке».


Я кивнул.


— Кто был тот человек, с которым вы разговаривали?


— Старый друг. Он полицейский, лейтенант, работающий в Шестом участке. Это внизу, в Виллидж. Я взял свой стакан, но снова поставил его, так и не выпив из него. «Он был почти лучшим другом, который у меня был в полиции. Не приятель-приятель, но мы довольно хорошо ладили. Конечно, с годами вы расходитесь».


— Чего он хотел?


— Он просто хотел поговорить.


— Ты казался расстроенным после того, как он ушел.


Я посмотрел на нее. Я сказал: «Дело в том, что убийство — это другое. Отнять человеческую жизнь — это нечто совершенно другое. Никому нельзя позволять это сойти с рук. Никому и никогда нельзя позволять это сойти с рук».


«Я не слежу за тобой».


«Он этого не делал, черт возьми. Он не делал этого, он невиновен, и никому до него дела нет. Эдди Келеру все равно. Я знаю Эдди Келера. Он хороший полицейский».


"Мэтт-"


«Но ему все равно. Он хочет, чтобы я бежал и даже не пытался, потому что он хочет, чтобы этот бедный ублюдок попал в тюрьму за убийство, которого он не совершал. И он хочет, чтобы тот, кто действительно это сделал, ушел. с этим."


«Кажется, я не понимаю, о чем ты говоришь, Мэтт. Послушай, не допивай этот напиток, а? Тебе он действительно не нужен, не так ли?»


Мне все казалось очень ясным. Я не мог понять, почему Трине было трудно следовать за мной. Я произносил достаточно ясно, и мои мысли, по крайней мере для меня, текли с кристальной ясностью.


— Кристальная чистота, — сказал я.


"Какая?"


«Я знаю, чего он хочет. Никто другой не может этого понять, но это очевидно. Ты знаешь, чего он хочет, Диана?»


«Меня зовут Трина, Мэтт. Дорогая, разве ты не знаешь, кто я?»


«Конечно знаю. Оговорка. Разве ты не знаешь, чего он хочет, детка? Он хочет славы».


— Кто знает, Мэтт? Человек, с которым ты разговаривал?


"Эдди?" Я посмеялся над этой идеей. «Эдди Келеру плевать на славу. Я говорю о Джерри. Старый добрый Джерри».


"Ага." Она разжала мои пальцы вокруг стакана и подняла его. — Я скоро вернусь, — сказала она. "Я не буду минуту, Мэтт." А потом она ушла, а вскоре после этого снова вернулась. Возможно, я продолжал говорить с ней, пока ее не было за столом. Я не слишком уверен в том или ином случае.


«Пойдем домой, Мэтт. Я провожу тебя до дома, хорошо? Или ты хочешь остаться у меня сегодня вечером?»


Я покачал головой. «Не могу этого сделать».


"Конечно вы можете."


«Нет. Нужно увидеть Дуга Фурманна. Очень важно увидеть старого Дуга, детка».


— Ты нашел его в книге?


«Вот оно. Книга. Он может поместить нас всех в книгу, детка. Вот где он появляется».


"Я не понимаю."


Я нахмурился, раздраженный. Я все понимал и не мог понять, почему мой смысл явно ускользал от нее. Она была умной девушкой, Трина. Она должна быть в состоянии понять.


— Чек, — сказал я.


«Ты уже оплатил свой чек, Мэтт. И ты дал мне чаевые, ты дал мне слишком много. Давай, пожалуйста, встань, это ангел. О, детка, мир поработал над тобой, не так ли? хорошо. Каждый раз, когда ты помогал мне собраться, я могу делать это для тебя время от времени, не так ли?»


— Чек, Трина.


— Ты заплатил по чеку, я только что сказал тебе, и…


«Чек Фюрмана». Теперь мне было легче ясно говорить, легче думать яснее, стоя на ногах. «Он обналичил здесь чек сегодня вечером. Это то, что ты сказал».


"Так?"


"Чек будет в реестре, не так ли?"


«Конечно. Ну и что? Послушай, Мэтт, давай выйдем на свежий воздух, и тебе станет намного лучше».


Я поднял руку. — Я в порядке, — настаивал я. — Чек Фурманна в кассе. Спроси Дона, можно ли на него взглянуть. Она по-прежнему не следовала за мной. — Его адрес, — объяснил я. «У большинства людей на чеках напечатан адрес. Я должен был подумать об этом раньше. Сходи-ка, а? Пожалуйста?»


И чек был в реестре, и на нем был его адрес. Она вернулась и зачитала мне адрес. Я дал ей свой блокнот и ручку и сказал, чтобы она записала это для меня.


«Но ты не можешь идти туда сейчас, Мэтт. Слишком поздно, и ты не в состоянии».


«Слишком поздно, и я слишком пьян».


"Утром- "


— Обычно я так не напиваюсь, Трина. Но я в порядке.


«Конечно, детка. Давай выйдем в воздух. Видишь? Уже лучше. Это ребенок».


## Глава 8


Это было тяжелое утро. Я проглотил немного аспирина и спустился в «Красное пламя» выпить много кофе. Это немного помогло. Мои руки слегка тряслись, а желудок грозил перевернуться.


Чего я хотел, так это выпить. Но я хотел этого достаточно сильно, чтобы знать, что его не будет. У меня было чем заняться, куда пойти, с кем повидаться. Так что я остановился на кофе.


В почтовом отделении на Шестидесятой улице я купил денежный перевод на тысячу долларов и еще один на сорок пять долларов. Я адресовал конверт и отправил их по почте Аните. Затем я свернул за угол к церкви Святого Павла на Девятой авеню. Должно быть, я просидел так минут пятнадцать или двадцать, ни о чем особо не думая. На выходе я остановился перед чучелом святого Антония и зажег пару свечей за отсутствующих друзей. Один был для Порции Карр, другой для Эстреллиты Риверы, еще пара для пары других людей. Затем я положил пять пятидесятидолларовых купюр в прорезь ящика для бедняков и вышел на холодный утренний воздух.


У меня странные отношения с церквями, и я сам не совсем понимаю их. Это началось вскоре после того, как я переехал в свой отель на Пятьдесят седьмой улице. Я стал проводить время в церквях, стал зажигать свечи и, в конце концов, начал платить десятину. Последнее — самая любопытная часть из всех. Я отдаю десятую часть всех денег, которые зарабатываю, в первую церковь, в которую попаду после получения оплаты. Я не знаю, что они делают с деньгами. Половину они, вероятно, тратят на обращение счастливых язычников, а остальное используют на покупку больших автомобилей для духовенства. Но я продолжаю отдавать им свои деньги и продолжаю задаваться вопросом, почему.


Католики получают большую часть моих денег из-за часов, которые они держат. Их церкви чаще открыты. В остальном я настолько экуменист, насколько это возможно. Десятая часть первого платежа Бродфилда мне пошла в церковь Святого Варфоломея, епископальную церковь по соседству с Порцией Карр, а теперь десятая часть его второго платежа пошла в церковь Святого Павла.


Бог знает почему.


* * *


ДУГ Фурманн жил на Девятой авеню между Пятьдесят третьей и Пятьдесят четвертой. Слева от скобяной лавки на первом этаже был дверной проем с табличкой, сообщавшей о наличии меблированных комнат на неделю или месяц. В вестибюле не было ни почтовых ящиков, ни индивидуальных звонков. Я позвонил в звонок у внутренней двери и подождал, пока женщина с волосами цвета хны подошла к двери и открыла ее. На ней был клетчатый халат, а на ногах были поношенные домашние тапочки. "Полный", сказала она. «Попробуйте через три двери вниз, у него обычно есть что-нибудь доступное».


Я сказал ей, что ищу Дугласа Фурманна.


— Четвертый этаж, фасад, — сказала она. — Он ждет тебя?


"Да." Хотя он не был.


«Потому что он обычно поздно ложится. Ты можешь подняться».


Я поднялся на три лестничных пролета, пробираясь сквозь кислые запахи здания, которое сдалось вместе со своими жильцами. Меня удивило, что Фурманн живет в таком месте. Мужчины, которые живут в полуразрушенных ночлежках Адской Кухни, обычно не печатают свои адреса на чеках. У них обычно нет расчетных счетов.


Я стоял перед его дверью. Играло радио, а потом я услышал очень быстрый набор текста, потом ничего, кроме радио. Я постучал в дверь. Я услышал звук отодвигаемого стула, а затем голос Фурмана спросил, кто это был.


"Скаддер".


«Мэтт? Секундочку». Я подождал, и дверь открылась, и Фурман широко мне улыбнулся. "Входите," сказал он. «Господи, ты выглядишь чертовски. Ты простудился или что-то в этом роде?»


«У меня была тяжелая ночь».


«Хотите кофе? Я могу дать вам чашку растворимого. Как вы меня нашли? Или это профессиональный секрет? Я думаю, детективы должны уметь находить людей».


Он забегал вокруг, включил электрический чайник, отмерил растворимый кофе в пару белых фарфоровых чашек. Он поддерживал постоянный поток разговоров, но я его не слушал. Я был занят осмотром места, где он жил.


Я не был к этому готов. Это была всего одна комната, но большая, размером примерно восемнадцать на двадцать пять футов, с двумя окнами, выходившими на Девятую авеню. Что делало его замечательным, так это резкий контраст между ним и зданием, в котором он располагался. Вся серость и ветхость остановились на пороге Фурманна.


На полу у него лежал ковер, то ли настоящий персидский, то ли убедительная имитация. Его стены были увешаны встроенными книжными полками от пола до потолка. Перед окнами стоял письменный стол целых двенадцать футов в длину. Он тоже был встроен. Даже краска на стенах была своеобразной, сами стены, где не было книжных полок, были выкрашены в цвет темной слоновой кости, отделка отделана блестящей белой эмалью.


Он видел, как я все понимаю, и его глаза заплясали за толстыми очками. «Так все реагируют», — сказал он. «Вы поднимаетесь по этой лестнице, и это угнетает, верно? А потом вы входите в мое маленькое убежище, и это почти шокирует». Чайник засвистнул, и он заварил нам кофе. «Не то чтобы я так планировал», — сказал он. «Я снял это место дюжину лет назад, потому что мог себе это позволить, а больше ничего не мог себе позволить. Я платил четырнадцать долларов в неделю. придумай четырнадцать баксов».


Он помешал кофе, передал мне мою чашку. «Потом я стал зарабатывать на жизнь, но даже при этом я немного колебался по поводу переезда. Мне нравится расположение, ощущение соседства. Мне даже нравится название района. Адская кухня. Чтобы быть писателем, где лучше жить, чем в месте под названием Адская кухня? Кроме того, я не хотел брать на себя большую арендную плату. , но даже в этом случае это не постоянный бизнес, и я не хотел иметь большой ежемесячный орех, который нужно расколоть. Так что я сделал, я начал ремонтировать это место и сделать его сносным. Я делал понемногу за раз. "Первое, что я сделал, это поставил полную систему охранной сигнализации, потому что я был действительно параноиком из-за мысли о том, что какой-нибудь наркоман вышибет дверь и украл мою пишущую машинку. Затем книжные полки, потому что я устал от того, что все мои книги были свалены в коробки. ... А потом письменный стол, а потом я избавился от старой кровати, на которой, я думаю, спал Джордж Вашингтон, и Я купил ту кровать-платформу, на которой в крайнем случае может разместиться восемь человек, и мало-помалу все стало на свои места. Мне это нравится. Я не думаю, что когда-нибудь перееду.


— Тебе идет, Дуг.


Он с готовностью кивнул. "Да, я думаю, что да. Пару лет назад я начал дергаться, потому что мне пришло в голову, что меня могут выгнать. Здесь я вложил тонну денег в это место, и что я буду делать, если они поднимут мне арендную плату? Я Я все еще платил по неделям, черт возьми. Арендная плата выросла, может быть, двадцать баксов, но предположим, они поднимут ее до ста в неделю? Кто знает, что они собираются делать, понимаете? Так что я Я сказал им, что буду платить сто двадцать пять в месяц, а вдобавок к этому дам им пятьсот наличными под столом. За это я хотел аренду на тридцать лет.


— И они дали его тебе?


«Вы когда-нибудь слышали о ком-то, кто арендовал комнату на Девятой авеню на тридцать лет? Они думали, что у них в руках настоящий идиот». Он усмехнулся. «Кроме того, они никогда не снимали комнату больше, чем за двадцать в неделю, а я предлагал тридцать с лишним наличными под столом. Они составили договор аренды, и я подписал его. Вы знаете, сколько люди платят за однокомнатную квартиру такого размера и размера». это место?"


«Сейчас? Два пятьдесят, триста».


— Триста легко. Я по-прежнему плачу один с четвертью. Еще через два-три года это место будет стоить пятьсот в месяц, может быть, тысячу, если инфляция сохранится. И я по-прежнему буду платить один с четвертью. "Есть парень, скупающий недвижимость вдоль и поперек Девятой авеню. Когда-нибудь они начнут сносить эти здания, как кегли. Но им придется либо выкупить у меня аренду, либо ждать до 1998 года, чтобы снести здание. вниз, потому что столько времени у меня осталось в аренде. Красиво?»


— У тебя хорошая сделка, Даг.


«Единственный умный поступок, который я когда-либо делал в своей жизни, Мэтт. И я не стремился быть умным. Просто мне здесь комфортно, и я ненавижу двигаться».


Я сделал глоток кофе. Это было не намного хуже, чем то, что я ел на завтрак. Я сказал: «Как вы с Бродфилдом стали такими приятелями?»


«Да, я подумал, что именно поэтому ты здесь. Он что, сошел с ума? Почему он пошел и убил ее? В этом нет никакого смысла».


"Я знаю это."


«Он всегда казался мне уравновешенным парнем. Мужчины такого роста должны быть устойчивыми, иначе они наносят слишком много урона. никаких повреждений, но Бродфилд… я думаю, он взорвался и убил ее, да?»


Я покачал головой. «Кто-то ударил ее по голове, а затем воткнул в нее нож. Вы не делаете этого импульсивно».


— То, как ты это сказал, звучит так, как будто ты не думаешь, что он это сделал.


— Я уверен, что нет.


«Иисус, надеюсь, ты прав».


Я посмотрел на него. Большой лоб и толстые очки придавали ему вид очень умного насекомого. Я сказал: «Даг, откуда ты его знаешь?»


«Статья, которую я когда-то писал. Мне нужно было поговорить с несколькими копами для расследования, и он был одним из тех, с кем я разговаривал. Мы довольно хорошо поладили».


"Когда это было?"


«Может быть, четыре, пять лет назад. Почему?»


"И вы просто друзья? И поэтому он решил обратиться к вам, когда был на месте?"


«Ну, я не думаю, что у него слишком много друзей, Мэтт. И он не мог обратиться ни к одному из своих друзей-полицейских. Однажды он сказал мне, что у копов обычно не так много друзей вне службы».


Это было достаточно верно. Но у Бродфилда, похоже, тоже не было много друзей в полиции.


«Почему он вообще пошел к Преджаниану, Дуг?»


«Черт, не спрашивайте меня. Спросите Бродфилда».


— Но ты знаешь ответ, не так ли?


"Мэтт-"


«Он хочет написать книгу. Вот и все, не так ли? Он хочет произвести достаточно большой фурор, чтобы стать знаменитостью, и он хочет, чтобы вы написали его книгу для него. И тогда он сможет участвовать во всех телевизионных ток-шоу. и ухмыльнуться своей милой ухмылкой и назвать многих важных людей по именам. Вот где вы входите в это. Это единственный способ, которым вы можете войти в это, и это единственная причина, по которой он отправил бы его в офис Абнера Преджаняна ."


Он не смотрел на меня. — Он хотел, чтобы это было секретом, Мэтт.


«Конечно. А после этого он просто напишет книгу. В ответ на просьбу народа».


«Это может быть динамит. Не только его роль в расследовании, но и вся его жизнь. Он рассказал мне самые захватывающие вещи, которые я когда-либо слышал. Я бы хотел, чтобы он позволил мне записать некоторые из них, но пока все не для протокола Когда я услышал, что он убил ее, я понял, что моя жизнь может пойти насмарку. Но если он действительно невиновен...


«Откуда у него появилась идея написать книгу?»


Он поколебался, потом пожал плечами. «Вы могли бы также знать все это. Это естественная идея, полицейские книги в наши дни популярны, но он, возможно, не додумался до этого сам».


«Порция Карр».


— Верно, Мэтт.


«Она предложила это? Нет, это не имеет смысла».


«Она говорила о написании книги сама».


Я поставил чашку и подошел к окну. "Что за книга?"


— Не знаю. Наверное, что-то вроде «Счастливой проститутки». Какая разница?


«Твердость».


"Хм?"


«Держу пари, именно поэтому он пошел в Хардести».


Он посмотрел на меня.


— Нокс Хардести, — сказал я. — Окружной прокурор США. Бродфилд обращался к нему до того, как он обратился к Преджаняну, и когда я спросил его, почему он не имел особого смысла. Потому что Преджанян был логичным человеком, к которому можно было обратиться. это не будет иметь большого веса с федеральным окружным прокурором».


"Так?"


«Так что Бродфилд знал об этом. Он выбрал бы Хардести только в том случае, если бы подумал, что у него там есть что-то вроде этого. Вероятно, идея написать книгу пришла ему в голову от Порции Карр. ."


«Какое отношение Порция Карр имеет к Ноксу Хардести?»


Я сказал ему, что это хороший вопрос.


## Глава 9


Офисы Хардести находились по адресу: Federal Plaza, 26, вместе с остальными подразделениями Министерства юстиции в Нью-Йорке. Таким образом, он оказался всего в паре кварталов от Абнера Преджаняна; Я подумал, не заходил ли Бродфилд к ним обоим в один и тот же день.


Сначала я позвонил, чтобы убедиться, что Хардести не в суде и не в городе. Он не был ни тем, ни другим, но я сэкономила себе на поездке в центр, потому что его секретарь сказала мне, что он не приходил, что он дома с желудочным гриппом. Я попросил его домашний адрес и номер телефона, но она не позволила мне их дать.


Телефонная компания также не была ограничена. Он был внесен в список. Хардести, Нокс, Ист-Энд-авеню, 114, и номер телефона станции Regent 4. Я позвонил по этому номеру и дозвонился до Хардести. Он говорил так, словно желудочный грипп был вежливым термином для обозначения похмелья. Я сказал ему свое имя и то, что я хотел бы видеть его. Он сказал, что плохо себя чувствует, и начал подстраховываться, а единственной приличной картой, которая у меня была, было имя Порции Карр, так что я ее разыграл.


Я не уверен, какой именно реакции я ожидал, но точно не той, которую получил. "Бедная Порция. Это была трагедия, не так ли? Вы были ее другом, Скаддер? Очень хотелось встретиться с вами. Я не думаю, что сейчас она свободна. Хорошо, очень хорошо. Ты знаешь адрес здесь?


Я понял это в такси по дороге туда. Каким-то образом мне удавалось считать само собой разумеющимся, что Хардести был одним из клиентов Порции, и я представляла, как он прыгает в балетной пачке, пока она хлещет его хлыстом. А мужчины на государственных должностях с политическими амбициями обычно не приветствуют расспросы об их неортодоксальных сексуальных практиках от совершенно незнакомых людей. Я ожидал прямого отрицания того, что он знал о существовании Порции Карр, или, по крайней мере, какой-то подстраховки. Вместо этого я получил очень радушный прием.


Так что я, очевидно, добавил что-то неправильно. В списке известных клиентов Порции не было Нокса Хардести. У них, без сомнения, были профессиональные отношения, но это была его профессия, а не ее.


И таким образом это имело большой смысл. И это соответствовало литературным устремлениям Порции и тесно связано с амбициями Бродфилда в этом направлении.


Дом Хардести был довоенным каменным фасадом в четырнадцать этажей. Вестибюль в стиле ар-деко с высокими потолками и большим количеством черного мрамора. У швейцара были каштановые волосы и усы гвардейца. Он установил, что меня ждут, и передал лифтеру, низкорослому чернокожему, едва достававшему до верхней кнопки. И он должен был добраться до него, потому что у Хардести был пентхаус.


И пентхаус впечатлил. Высокие потолки, богатые ковры с длинным ворсом, камины, восточный антиквариат. Горничная с Ямайки провела меня в кабинет, где меня ждал Хардести. Он встал и вышел из-за стола, протянув руку. Мы обменялись рукопожатием, и он жестом указал мне на стул.


— Выпить? Чашку кофе? Я сам пью молоко из-за этой проклятой язвы. Я подцепил желудочный грипп, и язва всегда обостряется. А что будешь ты, Скаддер?


— Кофе, если не сложно. Черный.


Хардести повторил приказ горничной, как будто от нее нельзя было ожидать, что она будет следить за нашим разговором. Она почти сразу же вернулась с зеркальным подносом, на котором стояли серебряный кофейник, фарфоровая чашка с блюдцем, серебряный набор для сливок и сахара и ложка. Я налил чашку кофе и сделал глоток.


— Значит, вы знали Порцию, — сказал Хардести. Он выпил немного молока, поставил стакан. Он был высоким и худым, его волосы на висках густо седели, а летний загар еще не полностью исчез. Я мог себе представить, какая поразительная пара должна была составить Бродфилд и Порция. Она бы хорошо смотрелась и на руке Нокса Хардести.


— Я плохо ее знал, — сказал я. — Но я знал ее, да.


«Да. Хммм. Кажется, я не спрашивал тебя о твоей профессии, Скаддер».


«Я частный детектив».


"О, очень интересно. Очень интересно. Кстати, с этим кофе все в порядке?"


«Это лучшее, что я когда-либо пробовал».


Он позволил себе улыбнуться. «Моя жена — фанатка кофе. Я никогда не был таким большим энтузиастом, а из-за язвы предпочитаю молоко. Если интересно, могу узнать марку».


«Я живу в отеле, мистер Хардести. Когда я хочу кофе, я иду за ним за угол. Но спасибо».


"Ну, ты всегда можешь зайти сюда и выпить приличную чашку этой дряни, не так ли?" Он подарил мне красивую богатую улыбку. Нокс Хардести не жил на свою зарплату прокурора США в Южном округе Нью-Йорка. Это не покроет его арендную плату. Но это не означало, что он ходил с протянутой рукой. Дедушка Хардести владел Hardesty Iron and Steel до того, как US Steel купила его, а дедушка Нокс следовал за длинной чередой Ноксов Новой Англии в судоходстве. Нокс Хардести мог тратить деньги обеими руками и при этом никогда не беспокоиться о том, откуда взять следующий стакан молока.


Он сказал: «Частный детектив, и вы были знакомы с Порцией. Вы могли бы быть очень полезны для меня, мистер Скаддер».


«Я надеялся, что все может работать наоборот».


"Извините?" Его лицо изменилось, спина напряглась, и он выглядел так, словно только что учуял что-то крайне неприятное. Я предполагаю, что моя реплика звучала как увертюра к шантажу.


— У меня уже есть клиент, — сказал я. «Я пришел к вам, чтобы кое-что узнать, а не выдать информацию. Или даже продать ее, насколько это возможно. И я не шантажист, сэр. Я не хотел бы производить такое впечатление».


— У вас есть клиент?


Я кивнул. Я был так же рад, что произвел такое впечатление, хотя это было непреднамеренно с моей стороны. Его реакция была достаточно однозначной. Если бы я был шантажистом, он не хотел бы быть частью меня. И это обычно означает, что у человека, о котором идет речь, нет причин опасаться шантажа. Какими бы ни были его отношения с Порцией, ему не составит труда смириться с этим.


«Я представляю Джерома Бродфилда».


«Человек, убивший ее».


— Полиция так думает, мистер Хардести. Опять же, вы ожидаете, что они будут так думать, не так ли?


«Хорошее замечание. Мне дали понять, что он был фактически пойман на месте преступления. Это не так?» Я покачал головой. «Интересно. И вы хотели бы узнать…»


«Я хотел бы узнать, кто убил мисс Карр и подставил моего клиента».


Он кивнул. «Но я не понимаю, как я могу помочь вам в этом, мистер Скаддер».


Меня повысили — от Скаддера до мистера Скаддера. Я сказал: «Откуда вы познакомились с Порцией Карр?»


«В моей работе нужно знать самых разных людей. Самые плодотворные контакты — это не обязательно те люди, с которыми ты предпочел бы общаться. Я уверен, что это был и твой собственный опыт, не так ли? Я подозреваю, что один вид следственной работы похож на другой. Он милостиво улыбнулся; Меня должны были похвалить за то, что он считает свою работу похожей на мою.


— Я слышал о мисс Карр еще до того, как встретил ее, — продолжал он. «Лучшие проститутки могут быть очень полезны для нашего офиса. Мне сообщили, что мисс Карр довольно дорогая и что ее список клиентов в первую очередь интересует, ох, менее ортодоксальные формы секса».


«Я так понимаю, что она специализировалась на мазохистах».


"Довольно." Он сделал лицо; он бы предпочел, если бы я был менее конкретным. -- Английский, знаете ли. Это так называемый английский порок, и американский мазохист нашел бы английскую любовницу особенно желанной. По крайней мере, мисс Карр сообщила мне об этом. пользу от своих мазохистских клиентов? Мисс Карр уверяла меня, что это обычная практика. Немецкий акцент в особенности для клиентов-евреев, что я нахожу очаровательным».


Я освежил свою чашку кофе.


«Тот факт, что акцент мисс Карр был вполне аутентичным, увеличил мой интерес к ней. Видите ли, она была уязвима».


«Потому что ее могут депортировать».


Он кивнул. «У нас достаточно хорошие рабочие отношения с ребятами из отдела иммиграции и натурализации. Не то чтобы часто приходилось выполнять свои угрозы. Традиционная молчаливая верность проститутки своим клиентам — это не только романтическое тщеславие, но и ее золотое сердце. Самой простой угрозы депортации достаточно, чтобы немедленно предложить полное сотрудничество».


— А то же самое было с Порцией Карр?


"Абсолютно. На самом деле, она стала очень нетерпеливой. Я думаю, что она наслаждалась ролью Маты Хари, собирая информацию в постели и передавая ее мне. источник моих исследований».


— Какое-то конкретное расследование?


Просто было небольшое колебание. — Ничего конкретного, — сказал он. «Я мог только видеть, что она будет полезна».


Я выпил еще немного кофе. По крайней мере, Хардести позволил мне узнать, как много знает мой собственный клиент. Поскольку Бродфилд предпочел играть со мной скромно, я должен был получить эту информацию косвенным путем. Но Хардести не знал, что Бродфилд был не совсем честен со мной, поэтому он не мог отрицать ничего из того, чему я предположительно мог научиться от него.


— Значит, она с энтузиазмом сотрудничала, — сказал я.


— О, очень даже. Он улыбнулся воспоминаниям. — Знаете, она была очень очаровательна. И у нее возникла идея написать для меня книгу о своей жизни проституткой и о своей работе. ногой в стране из-за той роли, которую она сыграла, но я действительно не думаю, что Порция Карр когда-нибудь соберется написать эту книгу, а вы?»


"Я не знаю. Она не будет теперь."


"Нет, конечно нет."


— Хотя Джерри Бродфилд мог бы. Он был ужасно разочарован, когда вы сказали ему, что вас не интересует коррупция в полиции?


«Я не уверен, что выразился именно так». Он резко нахмурился. «Он поэтому пришел ко мне? Ради бога. Он хотел написать книгу?» Он недоверчиво покачал головой. «Я никогда не пойму людей, — сказал он. «Я знал, что самодовольство было притворством, и это заставило меня решить не иметь с ним ничего общего, это было больше, чем информация, которую он мог предложить. Я просто не мог доверять ему и чувствовал, что он сделает это». от моих расследований больше вреда, чем пользы. И тогда он заскочил к этому особому прокурору.


Этот спецпрокурор глава. Нетрудно было сказать, что Нокс Хардести думал об Эбнере Л. Преджаняне.


Я сказал: «Вас не беспокоило, что он пошел к Преджаниану?»


— С какой стати меня это должно беспокоить?


Я пожал плечами. «Преджанян начал получать много чернил. Газеты устроили ему хорошую игру».


«Больше власти для него, если он хочет огласки. Однако сейчас это, похоже, обернулось для него неприятными последствиями. Не так ли?»


— И это должно вам понравиться.


«Это подтверждает мое суждение, но, кроме того, почему это должно мне нравиться?»


"Ну, вы с Преджаняном соперники, не так ли?"


— О, я бы вряд ли так выразился.


— Нет? Я так и думал. Я подумал, что именно поэтому ты заставил ее обвинить Бродфилда в вымогательстве.


"Какая!"


— Зачем еще ты это делаешь? Я сделал свой тон преднамеренно небрежным, не обвиняя его, но принимая как должное, что это было то, что мы оба знали и признавали. «Как только она выдвинула против него обвинения, он был обезврежен, а Преджанян даже не слышал, чтобы его имя упоминалось. И это заставило Преджаняна выглядеть легковерным из-за того, что он в первую очередь использовал Бродфилд».


Его дед или прадед мог потерять контроль. Но у Хардести было достаточно поколений хорошего воспитания за плечами, чтобы он мог сохранять почти все свое хладнокровие. Он выпрямился в кресле, но на этом все и закончилось. «Вас дезинформировали, — сказал он мне.


— Обвинение не было идеей Порции.


— И не мое.


«Тогда почему она позвонила тебе около полудня позавчера? Она хотела твоего совета, а ты сказал ей продолжать вести себя так, как будто обвинение было правдой. Почему она позвонила тебе? И почему ты сказал ей это?»


На этот раз никакого возмущения. Небольшая заминка: беру стакан с молоком, ставлю его на стол, не попробовав, возится с пресс-папье и ножом для вскрытия писем. Затем он посмотрел на меня и спросил, как я узнал, что она звонила ему.


"Я был здесь."


— Ты был… — Его глаза расширились. «Вы были тем человеком, который хотел поговорить с ней. Но я думал… тогда вы работали на Бродфилда до убийства».


"Да."


"Ради бога. Я думала... ну, очевидно, я думала, что вы были помолвлены после того, как его арестовали за убийство. Хммм. Значит, вы были тем человеком, из-за которого она так нервничала. Но я говорил с ней до того, как она встретила вас. Она я даже не знала твоего имени, когда мы разговаривали. Откуда ты знаешь, она не сказала тебе, это последнее, что она сделала бы. О, ради бога. Это был блеф, не так ли?


«Можно назвать это обоснованным предположением».


«Я бы с таким же успехом назвал это блефом. Я не уверен, что хотел бы играть с вами в покер, мистер Скаддер. Да, она позвонила мне — я мог бы с таким же успехом признать это, поскольку это довольно очевидно. И я сказал ей настаивать на том, что обвинение было правдой, хотя я знал, что это не так. Но я не подталкивал ее к предъявлению обвинения в первую очередь.


— Тогда кто?


— Несколько полицейских. Я не знаю их имен и не склонен думать, что мисс Карр знала. не хотела выдвигать эти обвинения. Если бы у меня был шанс снять ее с этого крючка, она бы сделала все, что могла». Он улыбнулся. «Вы можете подумать, что у меня были причины бросить тень на расследование г-на Преджаняна. Хотя я не опечален видом этого человека с яйцом на лице, я бы никогда не взял на себя труд поставить его туда. Некоторые полицейские Однако у него был гораздо более веский мотив саботировать это расследование».


— Что у них было на Карра?


— Не знаю. Проститутки, конечно, всегда уязвимы, но…


"Да?"


«О, это просто интуитивно с моей стороны. У меня сложилось впечатление, что они угрожали ей не законом, а каким-то внезаконным наказанием. Я думаю, что она боялась их физически».


Я кивнул. Это подтверждалось вибрациями, которые я уловил на собственной встрече с Порцией Карр. Она вела себя не как человек, боящийся депортации или ареста, а как человек, опасающийся быть избитым или убитым. Кто-то волновался, потому что был октябрь и она ждала зиму.


## Глава 10


Элейн жила всего в трех кварталах от того места, где жила Порция Карр. Ее дом находился на Пятьдесят первой между Первой и Второй. Швейцар проверил меня по интеркому и жестом пригласил пройти. К тому времени, как лифт доставил меня на девятый этаж, Элейн ждала в открытом дверном проеме.


Я решил, что она выглядит намного лучше, чем секретарша Преджаняна. Полагаю, ей сейчас около тридцати. Она всегда выглядела моложе своих лет, и у нее лицо, полное хороших костей, которые будут хорошо стареть. Ее мягкость резко контрастировала с суровой современной атмосферой ее квартиры. У нее был ковер из белой махры, а мебель была сплошь угловатая, геометрических плоскостей и основных цветов. Обычно мне не нравятся комнаты, оформленные таким образом, но почему-то ее место мне подошло. Однажды она сказала мне, что сама сделала украшение.


Мы целовались, как старые друзья. Затем она схватила меня за локти и откинулась назад. — Секретный агент Марделл сообщает, — сказала она. «Меня нельзя воспринимать легкомысленно, чувак. Эта моя камера выглядит как камера. На самом деле это зажим для галстука».


«Я думаю, что это отстало».


— Что ж, я очень на это надеюсь. Она повернулась, отскочила. «На самом деле я чертовски многого не узнала. Вы хотите знать, какие выдающиеся люди были в ее книге, верно?»


«Особенно, если они политически видны».


«Вот что я имел в виду. Все, кого я спрашивал, называли одни и те же три или четыре имени. Актеры, пара музыкантов. Честно говоря, некоторые девушки по вызову так же плохи, как поклонницы.


«Ты второй человек сегодня, который сказал мне, что девушки по вызову не хранят все в секрете».


«Ха! Твоя обычная проститутка не совсем Стелла Стейбл, Мэтт. Конечно, я победительница конкурса «Мисс психическое здоровье».


"Абсолютно."


— Если она не упомянула в своей книге, что такое политики, то, вероятно, потому, что не очень ими гордилась. Если бы она трахалась с губернатором или сенатором США, люди бы об этом услышали, местный, кого это волнует?


«Политикам, вероятно, было бы грустно узнать, что они не так важны».


"Они бы точно обосрались, не так ли?" Она закурила. «То, что тебе нужно, — это ее книга о Джоне. Даже если бы у нее хватило ума ее закодировать, у тебя были бы телефонные номера, и ты мог бы работать в обратном направлении».


"Твой в коде?"


«Имена и номера, сладкая». Она торжествующе улыбнулась. «Каждый, кто крадет мою книгу, крадет мусор, как сумку Отелло. Но это потому, что я Бренда Бриллиант. Не могли бы вы достать книгу Порции?»


Я покачал головой. «Я уверен, что полицейские выбросили ее из дома. И если у нее была книга, они ее нашли… и бросили. В реку. нарисовано и четвертовано, и единственная причина, по которой они оставили бы ее книгу, - это если бы имя Бродфилда было в ней единственным».


— Кто, по-вашему, убил ее, Мэтт? Какие-то копы?


«Люди продолжают предлагать это. Может быть, я слишком долго не работал в полиции. Мне трудно поверить, что полицейские на самом деле убили бы какую-то невинную проститутку только для того, чтобы подставить кого-то другого».


Она открыла рот, потом закрыла.


"Что-нибудь?"


— Ну, может быть, ты слишком долго не служил в полиции. Она хотела сказать что-то еще, но быстро тряхнула головой. "Я думаю, я сделаю себе чашку чая. Я гнилая хозяйка. Выпить? У меня закончился бурбон, но есть скотч."


Было время. «Маленький, прямой».


"Подступила."


Пока она была на кухне, я думал об отношениях копов и шлюх, а также об отношениях Элейн и себя. Я познакомился с ней за пару лет до того, как ушел из полицейского управления. Наша первая встреча была светской, хотя я не помню точных обстоятельств. Я полагаю, что нас познакомил общий друг в каком-то ресторане или другом, но, возможно, мы встретились на вечеринке. Я не помню.


Для проститутки полезно иметь полицейского, с которым она в особенно хороших отношениях. Он может сгладить ситуацию, если брат-офицер доставляет ей неприятности. Он может дать ей юридический совет, ориентированный на реальность, который часто бывает более полезным, чем совет, который она могла бы получить от адвоката. И она, конечно же, отвечает взаимностью на все это, как женщины всегда отвечали взаимностью на услуги, которые им делали мужчины.


Так что я провел пару лет в бесплатном списке Элейн Марделл, и я был человеком, которому она позвонила, когда стены вокруг нее начали рушиться. Никто из нас не злоупотреблял привилегией. Я видел ее время от времени, если мне случалось быть по соседству, и она звонила мне, наверное, раз полдюжины всего.


Затем я уволился из полиции и в течение нескольких месяцев не интересовался никакими человеческими контактами, тем более сексуальными контактами. И вот однажды я позвонил Элейн и пошел к ней. Она ни разу не упомянула, что я больше не полицейский и что, таким образом, наши отношения должны измениться. Если бы она это сделала, я бы, наверное, не хотел ее снова видеть. Но, уходя, я положил немного денег на кофейный столик, и она сказала, что надеется скоро снова меня увидеть, и время от времени она это делает.


Я предполагаю, что наши первоначальные отношения представляли собой форму полицейской коррупции. Я не выступал в роли защитника Элейн, и в мои обязанности не входило ее арестовывать. Но я видел ее в городском расписании, и именно мое официальное положение дало мне право делить с ней постель. Коррупция, я полагаю.


Она принесла мне мой напиток, стакан сока с примерно тремя унциями скотча, и села на диван с чашкой чая с молоком. Она поджала ноги под компактную маленькую попку и помешала чай ложечкой для демитасса.


— Прекрасная погода, — сказала она.


"Ага."


«Хотел бы я быть ближе к парку. Каждое утро я гуляю подолгу. В такие дни я бы хотел прогуляться по парку».


— Вы совершаете длительные прогулки каждое утро?


"Конечно. Это хорошо для вас. Почему?"


— Я думал, ты будешь спать до полудня.


«О, нет. Я рано встаю. И ко мне приходят гости с полудня, конечно. И я могу ложиться спать рано, потому что у меня редко бывает кто-нибудь здесь после десяти часов вечера».


"Это смешно. Вы думаете об этом как о бизнесе для ночных людей."


«Кроме того, это не так. Парни, знаете ли, должны вернуться домой к своим семьям. Я бы сказал, что с полудня до шести тридцати это может быть девяносто процентов людей, которых я вижу».


"Имеет смысл."


«Ко мне скоро кое-кто придет, Мэтт, но у нас есть время, если хочешь».


«Я лучше возьму дождевик».


"Ну, это круто."


Я выпил немного своего напитка. — Вернемся к Порции Карр, — сказал я. — Вы не нашли никого, кто мог бы иметь какую-то связь с правительством?


"Ну, я мог бы". Выражение моего лица, должно быть, изменилось, потому что она сказала: «Нет, ради бога, я вас не гоняю. Я выучила имя, но не знаю, правильно ли я его назвала, и не знаю, кто это. "


"Какое имя?"


— Что-то вроде Манца, или Манча, или Маннса. Я точно не знаю. Я знаю, что он связан с мэром, но я не знаю, что именно. По крайней мере, у меня есть такая история. имя, потому что никто не знает. Это тебе что-нибудь дает? Маннс, или Манц, или Манч, или что-то в этом роде?


"Это не звонит в колокол. Он связан с мэром?"


«Ну, это то, что я слышал. Я знаю, что он любит делать, если это поможет. Он туалетный раб».


"Что, черт возьми, туалетный раб?"


«Я бы хотел, чтобы вы знали, потому что меня не особенно волнует обсуждение этого». Она поставила чашку. «Туалетный раб, ну, у них бывают разные извращения, но, например, он хочет, чтобы ему приказывали пить мочу или есть дерьмо, или вычищать твою задницу своим языком, или чистить туалет. , или другие вещи. То, что вы должны сказать ему, может быть действительно отвратительным или просто символическим, например, если вы заставили его мыть пол в ванной».


- Зачем кому-то... неважно, не говорите мне.


«Это становится очень странным миром, Мэтт».


"Ага."


"Как будто никто больше не трахается. Вы можете заработать кучу денег, выполняя мазохистские трюки. Они заплатят целое состояние, если вы сможете удовлетворить их фантазии. Но я не думаю, что это того стоит. бороться со всеми этими странностями».


— Ты просто старомодная девушка, Элейн.


— Это я. Кринолины, саше с лавандой и все такое прочее. «Выпить нечего?»


«Просто прикосновение».


Когда она принесла его, я сказал: «Мэнс, или Манч, или что-то в этом роде. Я посмотрю, пойдет ли это куда-нибудь. Я все равно думаю, что это тупиковый путь. Я все больше и больше интересуюсь копами».


— Из-за того, что я сказал?


«Это, а также то, что говорили некоторые другие люди. У нее был кто-то в полиции, который присматривал за ней?»


«Ты имеешь в виду то, как ты обращался со мной? Конечно, она говорила, но к чему это привело тебя? Это был твой друг».


"Широкое поле?"


«Конечно. Этот номер вымогателя был чистой чушью, но я думаю, вы это знали».


Я кивнул. — У нее есть кто-нибудь еще?


«Может быть, но я никогда не слышал об этом. И никаких сутенеров и никаких бойфрендов, если только Бродфилда не считать бойфрендом».


— Были ли в ее жизни другие копы? Доставляли ей неприятности, что-нибудь в этом роде?


— Не то чтобы я слышал об этом.


Я сделал глоток скотча. «Это немного не по теме, Элейн, но копы когда-нибудь устраивают тебе неприятности?»


«Ты имеешь в виду, были ли они или когда-либо были? Это случалось в прошлом. Но потом я кое-чему научился.


"Конечно."


«А если я получаю неприятности от кого-то еще, я упоминаю некоторые имена или звоню по телефону, и все остывает. Знаете, что еще хуже? Не копы. Парни, притворяющиеся копами».


«Выдавать себя за офицера? Это уголовное преступление, знаете ли».


«Ну, дерьмо, Мэтт, я что, собираюсь выдвигать обвинения? Как будто у меня были кошки, которые светили мне значками, весь номер. Ты берешь зеленую девочку, которая только что приехала в город, и все, что она должна увидеть, это серебряный щит, и она Я буду свернуться калачиком в углу и иметь котят. Я сам очень крутой. Я внимательно смотрю на значок, и оказывается, что это игрушечная штука, которую маленький ребенок может носить с пистолетом в кепке. Я не смеюсь, я серьезно. Со мной такое случалось».


— А что они от тебя хотят? Деньги?


«О, они притворяются, что это шутка, когда я их подхватываю. Но это не шутка. Я заставлял их хотеть денег, но в основном все, что они хотят, это трахаться бесплатно».


«И они мигают игрушечным значком».


«Я видел значки, которые, можно поклясться, были из коробок с крекерами».


«Мужчины — странные животные».


"О, и мужчины, и женщины, дорогая. Я тебе кое-что скажу. Все странные, в сущности, все чудаки. Иногда это сексуальное явление, а иногда странности другого рода, но так или иначе все сходят с ума. Ты, я, весь мир».


Нетрудно было узнать, что полтора года назад Леон Дж. Мэнч был назначен помощником заместителя мэра. Все, что для этого потребовалось, — короткий сеанс в библиотеке Сорок второй улицы. В томе «Times Index», с которым я ознакомился, было множество Маннсов и Манцев, но ни один из них, похоже, не имел ничего существенного общего с нынешней администрацией. Манч упоминался в индексах Times только один раз за последние пять лет. В статье речь шла о его назначении, и я взял на себя труд прочитать статью в комнате для микрофильмов. Это была короткая статья, и Мэнч был одним из полудюжины людей, которым она рассказывала; все, что он сделал, это объявило, что он был назначен, и идентифицировало его как члена коллегии адвокатов. Я ничего не узнал о его возрасте, месте жительства, семейном положении и многом другом. Там не говорилось, что он туалетный раб, но я и так знал это.


Я не смог найти его в телефонной книге Манхэттена. Может быть, он жил в другом районе или вообще за чертой города. Возможно, у него был незарегистрированный телефон или он был указан на имя жены. Я позвонил в мэрию, и мне сказали, что он уехал на сегодня. Я даже не пытался узнать его домашний номер.


Я позвонил ей из бара на Мэдисон и Пятьдесят первой под названием «О'Брайен». Бармена звали Ник, и я знал его, потому что год назад он работал в «Армстронге». Мы заверили друг друга, что мир тесен, купили друг другу немного выпивки, а потом я подошел к телефонной будке в глубине и набрал ее номер. Пришлось искать в блокноте.


Когда она ответила, я сказал: «Это Мэтью. Ты можешь говорить?»


"Здравствуйте. Да, я могу поговорить. Я здесь совсем один. Моя сестра с мужем приехали из Бэйпорта и забрали детей этим утром. Они думали, что так будет лучше для детей и мне легче, я не очень хотела, чтобы они забирали детей, но спорить не было сил, и, может быть, они правы, может, так лучше. "


— Ты кажешься немного дрожащим.


— Не шаткий. Просто очень вытянутый, очень изношенный. С тобой все в порядке?


"Я в порядке."


"Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь."


"Я тоже."


"О, дорогой. Хотел бы я знать, что я чувствовал по этому поводу. Это пугает меня. Ты понимаешь, что я имею в виду?"


"Да."


— Его адвокат звонил ранее. Вы говорили с ним?


"Нет. Он пытался связаться со мной?"


- На самом деле он, похоже, не слишком интересовался вами. Он был очень уверен в победе в суде, и когда я сказал, что вы пытаетесь выяснить, кто на самом деле убил ту женщину, он казался... как бы это сказать? У меня сложилось впечатление, что он считал Джерри виновным. Он намеревается оправдать его, но на самом деле ни на минуту не верит, что он действительно невиновен.


— Многие юристы такие, Диана.


«Как хирург, решивший, что его работа — удалить аппендикс. Есть ли что-то не так с аппендиксом или нет».


«Я не уверен, что это точно то же самое, но я понимаю, что вы имеете в виду. Интересно, есть ли смысл связываться с этим адвокатом».


«Я не знаю. Что я хотел сказать… О, это глупо, и трудно сказать. Мэтью? Я был разочарован, когда взял трубку и это был адвокат. это был бы ты». Пауза. "Мэтью?"


"Я здесь."


— Разве я не должен был этого говорить?


— Нет, не глупи. У меня перехватило дыхание. В телефонной будке стало невыносимо жарко. Я немного приоткрыл дверь. «Я хотел позвонить вам раньше. Мне действительно не следовало звонить сейчас. Я не могу сказать, что добился большого прогресса».


— В любом случае, я рад, что ты позвонил. У тебя вообще что-нибудь получается?


— Возможно. Ваш муж когда-нибудь говорил вам что-нибудь о написании книги?


«Мне написать книгу? Я не знаю, с чего начать. Раньше я писал стихи. Боюсь, не очень хорошие стихи».


«Я имел в виду, говорил ли он что-нибудь о возможности написать книгу».


— Джерри? Он не читает книг, не говоря уже о том, чтобы их писать. Почему?


«Я скажу вам, когда увижу вас. Я учусь чему-то. Вопрос в том, согласуются ли они вместе во что-то значительное. Он этого не делал. Я это знаю».


— Ты уверен в этом больше, чем был вчера.


"Да." Пауза. "Я думал о вас."


"Это хорошо. Я думаю, что это хорошо. Что за мысли?"


«Любопытные».


"Хорошее любопытство или плохое любопытство?"


"О, хорошо, я думаю."


— Я тоже подумал.


## Глава 11


В итоге я провел вечер в деревне. Я был странно беспокойным, обладал ненаправленной энергией, которая ослабляла меня и заставляла двигаться. Это был вечер пятницы, и лучшие бары в центре города были переполнены и шумны, как всегда по пятницам. Я побывал в Кеттле, и в Минетте, и в Уайти, и в Макбелле, и в Сан-Джорджо, и в Львиной Голове, и в Ривьере, и в других местах, названий которых я не помню. Но из-за того, что я не мог нигде устроиться, я выпил только один стакан в баре и ушел от большей части эффекта алкоголя между напитками. Я продолжал двигаться и продолжал дрейфовать на запад, прочь от туристической зоны и ближе к тому месту, где деревня трется о реку Гудзон.


Должно быть, было около полуночи, когда я наткнулся на Синтии. Это было довольно далеко на западе, на Кристофер-стрит, последней остановке веселых крейсеров, направлявшихся на встречу с грузчиками и дальнобойщиками в тени доков. Гей-бары мне не угрожают, но это и не те места, которые я обычно ищу. Я иногда заглядывал к Синтиасу, когда был по соседству, потому что довольно хорошо знаю владельца. Пятнадцать лет назад мне пришлось арестовать его за соучастие в правонарушении несовершеннолетнего. Несовершеннолетнему, о котором идет речь, было семнадцать, он был измучен, и я сделал ошейник только потому, что у меня не было выбора — отец мальчика подал официальную жалобу. Адвокат Кенни тихо побеседовал с отцом мальчика и дал ему представление о том, что он вынесет на открытый суд, и на этом все закончилось.


С годами у нас с Кенни сложились отношения где-то на зыбкой почве между знакомством и дружбой. Он был за стойкой, когда я вошел, и, как всегда, выглядел молодым двадцативосьмилетним. Его настоящий возраст, должно быть, вдвое больше, и вам нужно стоять очень близко к нему, чтобы заметить шрамы от подтяжки лица. И тщательно причесанные волосы полностью принадлежат Кенни, даже если белокурый цвет - подарок от дамы по имени Клэроль.


У него было около пятнадцати клиентов. Глядя на них по одному, у вас не было бы причин подозревать, что они геи, но коллективно их гомосексуальность стал безошибочным, почти присутствие в длинной узкой комнате. Возможно, это их реакция на мое вторжение была ощутимой. Люди, которые проводят свою жизнь в любом полумире, всегда могут узнать полицейского, а я до сих пор не научился не выглядеть таковым.


— Сэр Мэтью из Скаддера, — пропел Кенни. «Добро пожаловать, добро пожаловать, как всегда. Торговля здесь редко бывает такой грубой, как ты, уважаемая личность. Все еще бурбон, дорогая? Все еще чистый?»


— Хорошо, Кенни.


«Я рад видеть, что ничего не меняется. Ты постоянная вещь в этом сумасбродном мире».


Я занял место в баре. Другие пьющие расслабились, когда Кенни окликнул меня, что вполне может быть тем, что он имел в виду, делая из этого такую постановку. Он налил довольно много бурбона в стакан и поставил его на стойку передо мной. Я выпил немного. Кенни наклонился ко мне, приподнявшись на локтях. Его лицо было сильно загорелым. Лето он проводит на Файер-Айленде, а в остальное время года использует солнечную лампу.


— Работаешь, сладкий?


— Да, по сути.


Он вздохнул. «Это случается с лучшими из нас. Я снова в упряжке со времен Дня труда и до сих пор не привык к этому. Такая радость лежать на солнце все лето и покидать это место для Альфреда, чтобы он не умел управляться. Ты знаешь Альфреда». ?"


"Нет."


«Я уверен, что он украл меня вслепую, и мне все равно. Я оставил это место открытым только для того, чтобы приспособиться к своей торговле. Не по доброте душевной, а потому, что я не хочу, чтобы эти девушки узнали там. Есть и другие заведения в городе, где продают спиртные напитки. Так что, пока я покрывал свои накладные расходы, я был счастлив. А потом я получил небольшую прибыль, которая была ничем иным, как подливкой ». Он подмигнул, а затем пробежался по барной стойке, чтобы пополнить запасы напитков и собрать немного денег. Затем он вернулся и снова позировал, подперев подбородок двумя руками.


Он сказал: «Спорим, я знаю, что ты задумал».


"Спорим, что нет."


"Чтобы выпить? Вы идете. Позвольте мне теперь посмотреть - его инициалы случайно не JB, не так ли? И я не имею в виду Джим Бим, который вы пьете. JB и его хороший друг ПК?" Его брови резко поднялись. «Боже, почему твоя бедная челюсть падает на полпути к пыльному полу, Мэтью? Разве не это в первую очередь привлекло тебя в это вездесущее логово?»


Я покачал головой.


"Действительно?"


«Я просто оказался по соседству».


«Это весьма примечательно».


«Я знаю, что он жил всего в нескольких кварталах отсюда, но почему это привязывает его к этому месту, Кенни? Рядом с его квартирой на Барроу десятки баров. ты что-то слышал?"


— Не знаю, можно ли назвать это догадкой. Скорее предположением. Он пил здесь.


"Широкое поле?"


- То же самое. Не так уж часто, но время от времени. Нет, он не гей, Мэтью. не дал никаких доказательств этого здесь, и Бог знает, что у него не было бы никаких проблем с поиском кого-то, кто был бы в восторге, чтобы забрать его домой. Он абсолютно великолепен ».


— Но не твой тип, не так ли?


— Совершенно не в моем вкусе. Мне самой нравятся грязные мальчишки. Как ты хорошо знаешь.


"Как я хорошо знаю."


— Как всем хорошо известно, дорогая. Кто-то постучал стаканом по барной стойке. «О, держи это в штанах, Мэри», — сказал ему Кенни с притворным британским акцентом. «Я просто поболтал с джентльменом из Двора». Мне он сказал: "Говоря о лаймийском акценте, он привел ее сюда, понимаете. Или вы не знали? Ну, теперь знаете. вы проиграли в пари. Давайте сделаем это три ". Он щедро налил двойную порцию, поставил бутылку. — Так что, естественно, я догадался, зачем ты здесь. Это все-таки не твой нормальный водопой. И они были здесь и порознь, и вместе, а теперь она умерла, а он в гостинице с решетками на окнах, и вывод казался неизбежным. MS хочет знать о JB и PC"


«Последняя часть, безусловно, правда».


— Тогда задавайте вопросы мне.


— Он пришел сюда первым один?


"Дольше всего он приходил сюда один. Поначалу он был отнюдь не частым гостем. Я бы сказал, что он впервые появился, может быть, года полтора назад. Я видел его пару раз в месяц, и всегда один.Конечно я ничего о нем тогда не знал.Он был похож на закон,но в то же время он и не был.Понимаете о чем я?Может дело было в его одежде.Без обид,но он был одет ужасно хорошо».


«Почему я должен обижаться?» Он пожал плечами и ушел по своим делам. Пока его не было, я пытался понять, почему Бродфилд покровительствует Синтии. Единственный смысл в этом заключался в том, что бывали времена, когда он хотел выбраться из своей квартиры, но не хотел натыкаться ни на кого из знакомых. Гей-бар идеально удовлетворил бы его потребности.


Когда Кенни вернулся, я сказал: «Вы упомянули, что он появился здесь с Порцией Карр. Когда?»


"Я не могу быть уверен. Он мог привезти ее сюда летом, и я бы не знал об этом. В первый раз я увидел их вместе три недели назад? Мне трудно фиксировать события во времени, когда я понятия не имел в то время, что они окажутся важными».


— Это было до или после того, как вы узнали, кто он такой?


-- Ах, умный, умный! Это было после того, как я узнал, кто он такой, так что три недели, наверное, точно, потому что я узнал его имя, когда он впервые связался с этим следователем, а потом я увидел его фотографию в газете, и потом он появился с амазонкой».


— Сколько раз они были здесь вместе?


"По крайней мере, два раза. Может быть, три раза. Это все было в течение недели. Могу я пополнить этот напиток для вас?" Я покачал головой. «Потом я больше не видел их двоих, но видел ее».


"Один?"


— Коротко. Вошла, села за столик, заказала выпить.


"Когда это было?"


«Что сегодня, пятница? Это должен был быть вечер вторника».


«И она была убита в среду вечером».


«Ну, не смотри на меня, любимый. Я этого не делал».


— Я поверю тебе на слово. Я вспомнил десятицентовики, которые бросил в разные телефоны во вторник вечером, когда звонил на номер Порции Карр и звонил на ее автоответчик. И она была здесь тогда.


— Зачем она пришла сюда, Кенни?


"Встретить кого-то."


"Широкое поле?"


«Это то, что я предполагал, но человек, который в конце концов встретил ее, действительно был далек от Бродфилда. Трудно было поверить, что они оба были представителями одного и того же вида».


— И он был тем, кого она ждала?


«О, совершенно точно. Он вошел, ища ее, и она поднимала голову каждый раз, когда открывалась дверь». Он на мгновение почесал затылок. "Я не знаю, знала она его или нет. Я имею в виду, по виду. У меня есть смутное ощущение, что она не знала, но я просто предполагаю. Это было не так давно, Мэтт, но я не я действительно не уделяю слишком много внимания».


— Как долго они были вместе?


«Они пробыли здесь вместе примерно полчаса. Может быть, чуть дольше. Потом они ушли вместе, так что, возможно, провели часы подряд в компании друг друга. Они не сочли нужным довериться мне».


— И ты не знаешь, кто этот парень.


«Никогда не видел его ни до, ни после».


— Как он выглядел, Кенни?


— Ну, он не очень-то выглядел, вот что я вам скажу. Но, я полагаю, вам нужно описание, а не критика. Дайте мне подумать. Он закрыл глаза, забарабанил пальцами по стойке бара. Не открывая глаз, он сказал: "Маленький человек, Матиуш. Невысокий, стройный. Впалые щеки. Большой лоб и ужасающее отсутствие подбородка. Он носил довольно небрежную бороду, чтобы скрыть отсутствие подбородка. Усов нет. Тяжелый рог -очки в оправе, так что я не видел его глаз и не мог толком поклясться, что они у него были, хотя догадывался, что были, как и у большинства людей вообще.Левый и правый, условно, хотя сейчас и тогда - что-то не так?"


— Ничего страшного, Кен.


"Ты знаешь его?"


"Да. Я знаю его."


Я ушел от Кенни вскоре после этого. Потом был отрезок времени, который я точно не помню. Я, наверное, попал в бар или два. В конце концов я оказался в вестибюле дома Джерри Бродфилда на Барроу-стрит.


Я не знаю, что привело меня туда и почему я думал, что должен быть там. Но в то время это должно было иметь для меня какой-то смысл.


Полоса целлулоида открыла внутренний замок и проделала ту же работу с дверью в его квартиру. Оказавшись в его квартире, я заперла дверь и пошла включать свет, чувствуя себя как дома. Я нашел бутылку бурбона и налил себе выпить, достал пиво из холодильника на охоту. Я сидел, потягивая бурбон и запивая его пивом. Через некоторое время я включил радио и нашел станцию, которая играла ненавязчивую музыку.


Выпив еще немного бурбона и еще пива, я снял свой костюм и аккуратно повесил его в шкаф. Я избавилась от остальной одежды и нашла в ящике комода пару его пижам. Я надел их. Мне пришлось подвернуть штаны, потому что они были мне немного длинны. Кроме того, они были не плохо подходят. Немного свободно, но не плохо сидит.


Как-то перед сном я взял телефон и набрал номер. Я не набирал его несколько дней, но до сих пор помню.


Низкий голос с английским акцентом. "Семь-два-пять-пять. Извините, но в данный момент дома никого нет. Если вы оставите свое имя и номер при звуке гудка, вам перезвонят в ближайшее время. Спасибо. ."


Постепенный процесс, смерть. Кто-то зарезал ее сорок восемь часов назад в этой самой квартире, но ее голос по-прежнему отвечал на звонки.


Я звонил еще два раза, просто чтобы услышать ее голос. Я не оставлял сообщений. Затем я выпил еще одну банку пива и остаток бурбона, забрался в его постель и уснул.


## Глава 12


Я проснулся растерянным и дезориентированным, преследуя следы бесформенного сна. На мгновение я стоял возле его кровати в его пижаме и не знал, где я был. Затем память нахлынула обратно, целиком и полностью. Я быстро принял душ, вытерся и снова оделся. Я выпил банку пива на завтрак и вышел оттуда, выйдя на яркий солнечный свет и чувствуя себя вором в ночи.


Я хотел двигаться прямо сейчас. Но я заставил себя съесть обильный завтрак из яиц, бекона, тостов и кофе в «Джимми Дэй» на Шеридан-сквер, выпил много кофе, а затем поехал на метро в центр города.


В моем отеле меня ждало сообщение, а также куча нежелательной почты, которая отправилась прямо в корзину. Сообщение было от Селдона Волка, который хотел, чтобы я позвонил ему, когда мне будет удобно. Я решил, что это максимально удобно, и позвонил ему из вестибюля отеля.


Его секретарь сразу же соединила меня. Он сказал: «Сегодня утром я видел своего клиента, мистера Скаддера. Он написал кое-что, чтобы я прочитал вам. Можно?»


"Вперед, продолжать."


«Мэтт… Ничего не знаю о Мэнче в связи с Порцией. Он помощник мэра? о Фурманне и наших планах, потому что я не понимал, какое это имело значение, и я предпочитаю держать все в себе. Забудь обо всем этом. Нужно сосредоточиться на двух полицейских, которые меня арестовали. Как они узнали, что пришли в мою квартиру? Работайте под этим углом. "


"Это все?"


«Вот и все, мистер Скаддер. Я чувствую себя курьером, пересылающим вопросы и ответы, не понимая их. С таким же успехом они могут быть закодированы. Надеюсь, это сообщение имеет для вас какой-то смысл?»


"Некоторые. Каким вам показался Бродфилд? Он в хорошем настроении?"


"О, очень даже так. Совершенно уверен, что он будет оправдан. Я думаю, что его оптимизм оправдан." И он мог многое сказать о различных юридических маневрах, которые позволили бы Бродфилду не попасть в тюрьму или добиться отмены приговора по апелляции. Я не стал слушать, а когда он немного замедлился, поблагодарил его и попрощался.


Я остановился в Red Flame выпить кофе и подумал о послании Бродфилда. Его предложение было совершенно неверным, и, подумав некоторое время, я понял, почему.


Он думал как полицейский. Это и понятно — он годами учился мыслить как полицейский, и сразу переориентироваться было сложно. Я все еще часто думал как полицейский, и у меня было несколько лет, чтобы отучиться от старых привычек. С точки зрения копа, было очень разумно решить проблему так, как хотел Бродфилд. Вы остались с достоверными данными и работали в обратном направлении, отслеживая все возможные подходы, пока не узнали, кто звонил в отчете об убийстве. Скорее всего, звонивший был также и убийцей. Если нет, то он, вероятно, что-то видел.


А если не он, то кто-то другой. Кто-то мог видеть, как Порция Карр входила в здание на Барроу-стрит в ночь ее смерти. Она не вошла туда одна. Кто-то видел, как она шла рука об руку с человеком, который впоследствии ее убил.


И это было то, что полицейский мог сбить. У полицейского управления было две вещи, которые заставляли такое расследование работать на них, — кадры и авторитет. И вам нужно было и то, и другое, чтобы осуществить это. Один человек, работающий в одиночку, никуда не денется. Один человек, не имеющий даже значка младшего G-man, чтобы убедить людей, что они должны поговорить с ним, даже не стал бы ничего делать таким образом.


Особенно, когда полиция даже не стала бы с ним сотрудничать. Особенно, когда они были против любого расследования, которое могло бы вывести Бродфилда из положения.


Так что мой подход должен был быть совершенно иным, и нельзя было ожидать, что его одобрит ни один полицейский. Я должен был выяснить, кто ее убил, а затем я должен был найти факты, которые могли бы подтвердить то, что я уже вылечил.


Но сначала я должен был найти кого-то.


Маленький человек, сказал Кенни. Короткий, стройный. Впалые щеки. Большой лоб и ужасающее отсутствие подбородка. Предварительная борода. Никаких усов. Тяжелые очки в роговой оправе…


* * *


Я зашел к Армстронгу первым, чтобы проверить. Его там не было и еще не было в то утро. Я подумал о том, чтобы выпить, но решил, что смогу справиться с Дугласом Фурманном и без него.


За исключением того, что у меня не было шанса. Я пошел к нему в ночлежку и позвонил, и мне ответила та же неряшливая женщина. Возможно, она была одета в тот же халат и тапочки. Еще раз она сказала мне, что сыта, и предложила мне попробовать три двери дальше по улице.


— Дуг Фурманн, — сказал я.


Ее глаза постарались сфокусироваться на моем лице. — Четвертый этаж, фасад, — сказала она. Она немного нахмурилась. — Ты был здесь раньше. Ищешь его.


"Вот так."


— Да, я думал, что видел тебя раньше. Она провела указательным пальцем по носу, вытерла его о халат. «Я не знаю, дома он или нет. Хочешь постучать в его дверь, давай».


"Хорошо."


«Только не трогай его дверь. У него установлена эта охранная сигнализация, он издает разные звуки. Я даже не могу войти туда, чтобы убрать за ним. Он сам убирает, представь себе».


«Он, вероятно, был с вами дольше, чем большинство».


"Слушай, он здесь дольше меня. Я работаю здесь сколько? Год? Два года?" Если бы она не знала, я бы не смог ей помочь. "Он был здесь годы и годы."


— Я думаю, ты хорошо его знаешь.


— Совсем его не знаю. Никого из них не знаю. У меня нет времени знакомиться с людьми, мистер. У меня свои проблемы, можешь поверить.


Я поверил в это, но это не заставило меня хотеть знать, что они собой представляли. Она, очевидно, не собиралась ничего рассказывать мне о Фурманне, и меня не интересовало, что еще она могла мне рассказать. Я прошел мимо нее и поднялся по лестнице.


Его не было дома. Я повернул ручку, и дверь была заперта. Вероятно, было бы достаточно легко выдернуть засов, но я не хотел включать сигнализацию. Интересно, вспомнил бы я это, если бы старуха не напомнила мне.


Я написал записку о том, что важно, чтобы он немедленно связался со мной. Я подписался, добавил свой номер телефона, подсунул бумажку под дверь. Потом я спустился вниз и вышел.


ТАМ был Леон Мэнч, внесенный в Бруклинскую книгу. Адрес был на Пьерпон-стрит, значит, он находился в Бруклин-Хайтс. Я решил, что это самое подходящее место для туалетной рабыни. Я набрал его номер, и телефон прозвонил дюжину раз, прежде чем я сдался.


Я зашел в офис Преджаняна. Никто не ответил. Даже крестоносцы работают только пять дней в неделю. Я обратился в мэрию, гадая, мог ли Мэнч пойти в офис. По крайней мере, там был кто-то, кто отвечал на телефонные звонки, даже если не было никого по имени Леон Мэнч.


В телефонной книге Эбнер Преджанян значился по адресу 444 Central Park West. Я набрала его номер наполовину, когда это показалось мне бессмысленным. Он не знал меня от Адама и вряд ли стал бы сотрудничать с совершенно незнакомым человеком по телефону. Я прервал связь, забрал свою монетку и поискал Клода Лорбера. На Манхэттене был только один Лорбер, J. Lorbeer на Вест-Энд-авеню. Я набрал номер, и когда женщина ответила, я спросил Клода. Когда он подошел к телефону, я спросил его, контактировал ли он с человеком по имени Дуглас Фурманн.


«Я не верю, что слышал это имя. В каком контексте?»


— Он партнер Бродфилда.


«Полицейский? Кажется, я не слышал этого имени».


— Может быть, это сделал твой босс. Я собирался ему позвонить, но он меня не знает.


«О, я рад, что вместо этого вы позвонили мне. Я мог бы позвонить мистеру Преджаняну и спросить его о вас, а затем я мог бы вернуться к вам. Что-нибудь еще вы хотите, чтобы я спросил у него?»


— Выясните, не напоминает ли ему имя Леон Мэнч. То есть в связи с Бродфилдом.


«Конечно. И я свяжусь с вами, мистер Скаддер».


Он перезвонил через пять минут. «Я только что разговаривал с мистером Преджаняном. Ни одно из названных вами имен не было ему знакомо. А, мистер Скаддер? Я бы на вашем месте избегал прямой конфронтации с мистером Предджаняном».


"Ой?"


— Он не то чтобы был в восторге от того, что я сотрудничаю с вами. Он не сказал об этом прямо, но я думаю, вы понимаете, к чему я клоню. Я могу оживить эту фразу. Конечно, ты оставишь это между нами, что я это сказал, не так ли?


"Конечно."


— Вы все еще убеждены, что Бродфилд невиновен?


«Сейчас больше, чем когда-либо».


"И этот человек Фурманн держит ключ?"


«Он мог бы. Все начинает складываться».


«Звучит завораживающе», — сказал он. "Ну, я не буду тебя задерживать. Если я могу что-то сделать, просто позвони мне, но давай сохраним это в секрете, хорошо?"


Чуть позже я позвонил Диане. Мы договорились встретиться в восемь тридцать во французском ресторане на Девятой авеню, в Бретани дю Суар. Это тихое и уединенное место, где у нас будет возможность побыть тихими и уединенными людьми.


— Тогда увидимся в восемь тридцать, — сказала она. «У тебя есть какие-то успехи? О, ты можешь сказать мне, когда увидишь меня».


"Верно."


— Я так много думал, Мэтью. Интересно, знаешь ли ты, на что это похоже? скажите все это. Я только напугаю вас ".


«Не беспокойся об этом».


«Вот что странно. Я не беспокоюсь. Не могли бы вы сказать, что это было странно?»


На обратном пути в гостиницу я остановился у дома Фурманна. Менеджер не ответил на мой звонок. Я предполагаю, что она была занята некоторыми проблемами, на которые намекала. Я вошел и поднялся по лестнице. Его не было дома и, очевидно, не было дома — я увидела записку, которую оставила ему под дверью.


Я пожалел, что не записал его номер телефона. Если предположить, что у него был телефон — во время моего визита я его не видел, но его стол был захламлен. У него мог быть телефон под одной из тех стопок бумаги.


Я снова пошел домой, принял душ, побрился, прибрался в комнате. Горничная сделала поверхностную чистку, и я больше ничего не мог сделать. Это всегда будет выглядеть так, как было, маленькой комнаткой в невзрачном отеле. Фурманн решил превратить свою меблированную комнату в продолжение самого себя. Я оставил свой, как я его нашел. Сначала я нашел его абсолютную простоту как-то уместной. Теперь я уже давно перестал замечать его, и только перспектива принять в нем гостя заставляла меня осознавать его появление.


Я проверил запас спиртного. Мне показалось, что этого достаточно, и я не знал, что она предпочитает пить. Магазин через улицу доставлял до одиннадцати.


Надень мой лучший костюм. Нанесла немного одеколона. Мальчики подарили мне его на Рождество. Я даже не был уверен, какое Рождество, и не мог вспомнить, когда я использовал его в последний раз. Нанес немного и почувствовал себя нелепо, но в некотором смысле это не было неприятно.


Остановился у Армстронга. Фурманн приходил и уходил примерно час назад. Я оставил ему записку. Позвонил Манчу, и на этот раз он взял трубку.


Я сказал: «Мистер Мэнч, меня зовут Мэтью Скаддер. Я друг Порции Карр».


Повисла пауза, достаточно долгая, чтобы сделать его ответ неубедительным. — Боюсь, я не знаю никого с таким именем.


«Я уверен, что да. Вы не хотите пробовать эту позицию, мистер Мэнч. Это не сработает».


"Что ты хочешь?"


«Я хочу увидеть тебя. Как-нибудь завтра».


"Как насчет?"


— Я скажу тебе, когда увижу тебя.


— Я не понимаю. Как, ты сказал, тебя зовут?


Я сказал ему.


«Ну, я не понимаю, мистер Скаддер. Я не знаю, чего вы хотите от меня».


— Я буду у тебя завтра днем.


"Я не- "


— Завтра днем, — сказал я. «Около трех. Было бы неплохо, если бы ты был там».


Он начал что-то говорить, но я не продержалась на линии достаточно долго, чтобы услышать. Было несколько минут восьмого. Я вышел на улицу и пошел по Девятой улице к ресторану.


## Глава 13


Мы сидели в кабинке. На ней было простое черное платье и никаких украшений. Ее духи были цветочным ароматом с оттенком специй. Я заказал ей сухой вермут со льдом и бурбон себе. Разговор оставался легким и воздушным на протяжении всей первой порции выпивки. Когда мы заказали второй раунд, мы также передали официантке заказ на ужин - сладкие хлебцы для нее, бифштекс для меня. Принесли напитки, и мы снова коснулись стаканов, и наши взгляды встретились, и мы погрузились в тишину, которая была немного неловкой.


Она сломала его. Она протянула руку, и я взял ее, а она опустила глаза и сказала: «Я не очень хороша в этом. Наверное, из-за практики».


"И я тоже."


— У тебя было несколько лет, чтобы привыкнуть к тому, что ты холостяк. У меня была одна маленькая интрижка, и в ней не было ничего особенного. Он был женат.


«Ты не должен говорить об этом».


«О, я знаю это. Он был женат, это было очень случайно и чисто физически, и, честно говоря, это было даже не так замечательно физически. И это не длилось очень долго». Она колебалась. Возможно, она ждала, что я что-то скажу, но я промолчал. Затем она сказала: «Вы можете захотеть, чтобы это было, о, непринужденно, и это нормально, Мэтью».


«Я не думаю, что мы можем быть случайными друг с другом».


"Нет, я не думаю, что мы можем. Я хочу... я не знаю, чего я хочу." Она подняла свой стакан и сделала глоток. «Возможно, сегодня вечером я немного напьюсь. Это плохая идея?»


"Это может быть хорошей идеей. Выпьем вина к еде?"


«Я бы хотел этого. Я полагаю, что это плохой знак — немного напиться».


«Ну, я последний, кто скажет тебе, что это плохая идея. Я напиваюсь понемногу каждый день в своей жизни».


— Это то, о чем мне следует беспокоиться?


«Я не знаю. Это чертовски хорошо, что ты должна знать об этом, Диана. Ты должна знать, с кем ты связываешься».


— Вы алкоголик?


«Ну, что такое алкоголик? Полагаю, я выпиваю достаточно алкоголя, чтобы претендовать на это. Это не мешает мне функционировать.


"Вы могли бы бросить пить? Или сократить?"


— Возможно. Если бы у меня была причина.


Официантка принесла нам закуски. Я заказал графин красного вина. Диана проткнула мидию маленькой вилкой и остановилась на полпути ко рту. — Может быть, нам пока не стоит об этом говорить.


"Возможно, нет."


«Я думаю, что мы относимся к большинству вещей одинаково. Я думаю, что мы хотим одного и того же, и я думаю, что наши страхи одинаковы».


— Или, по крайней мере, довольно близко.


Мэтью, может, ты и не выгоден. Я думаю, это то, что ты пытался мне сказать. Я сам не выгоден. Я не пью, но мог бы. уйти из рода человеческого. Я перестал быть собой. Я чувствую…


"Да?"


«Как будто у меня есть второй шанс. Как будто у меня был этот шанс все время, но он есть у тебя только тогда, когда ты знаешь, что он у тебя есть. И я не знаю, являешься ли ты частью этого шанса или ты просто дал мне знать об этом». Она положила вилку на тарелку, мидия все еще была зажата зубцами. «О, я в полном замешательстве. Все журналы пишут мне, что я как раз в подходящем возрасте для кризиса идентичности. Так ли это, или я влюбляюсь, и как вы определяете разницу? У вас есть сигарета? ?"


— Я возьму. Какую марку ты куришь?


«Я не курю. Да, любой марки. Уинстоны, наверное».


Я получил пакет из машины. Я открыл, дал ей сигарету, взял одну себе. Я чиркнул спичкой, и ее пальцы сомкнулись на моем запястье, когда она закурила сигарету. Кончики ее пальцев были очень холодными.


Она сказала: «У меня трое маленьких детей. У меня муж в тюрьме».


«А ты начинаешь пить и курить.


«А ты милый человек. Я говорил тебе это раньше? Это все еще правда».


Я позаботился о том, чтобы она выпила большую часть вина за обедом. После этого она выпила чашку эспрессо и немного бренди. Я вернулся к кофе и бурбону. Мы много разговаривали и долго молчали. Последние были по-своему такими же коммуникативными, как и наши разговоры.


Было около полуночи, когда я расплатился. Они очень хотели закрыться, но наша официантка была очень порядочна, оставив нас в покое. Я выразил признательность за ее терпение чаевыми, которые, вероятно, были чрезмерными. Мне было все равно. Я любил весь мир.


Мы вышли и остановились на Девятой авеню, попивая холодный воздух. Она открыла луну и поделилась ею со мной. "Он почти полон. Разве это не красиво?"


"Да."


«Иногда мне кажется, что я почти чувствую притяжение луны. Глупо, не так ли?»


— Не знаю. Море это чувствует. Вот почему бывают приливы. И нельзя отрицать, что луна влияет на поведение людей. Все копы это знают. Уровень преступности меняется вместе с луной.


"Честный?"


«Угу. Особенно странные преступления. Полная луна заставляет людей делать странные вещи».


"Как что?"


«Как целоваться на публике».


Чуть позже она сказала: «Ну, я не знаю, что это странно. На самом деле, я думаю, что это мило».


В «Армстронге» я заказал кофе и бурбон для нас обоих. «Потому что мне нравится ощущение, что я получаю Мэтью, но я не хочу засыпать. И мне понравился его вкус на днях».


Когда она принесла напитки, Трина протянула мне клочок бумаги. — Он был около часа назад, — сказала она. «До этого он звонил пару раз. Он очень хочет, чтобы вы связались с ним».


«Я развернул листок бумаги. Имя Дуга Фурманна и номер телефона.


Я сказал: «Спасибо. Ничего не может подождать до утра».


— Он сказал, что это срочно.


— Ну, это мнение одного человека. Мы с Дианой налили наш бурбон в кофе, и она спросила меня, о чем он. — Парень, который был близок с твоим мужем, — сказал я. «Он также сблизился с девушкой, которую убили. Думаю, я знаю почему, но я хочу поговорить с ним об этом».


— Хочешь позвонить ему? Или повидаться с ним ненадолго? Не пропускай его из-за меня, Мэтью.


«Он может подождать».


— Если ты считаешь, что это важно…


«Это не так. Он может подождать до завтра».


Очевидно, Фюрманн так не думал. Чуть позже зазвонил телефон. Трина ответила и направилась к нашему столу. — Звонивший тот же, — сказала она. — Ты хочешь поговорить с ним?


Я покачал головой. — Я был внутри, — сказал я. «Я получил его сообщение и сказал что-то о том, чтобы позвонить ему утром. А потом я выпил и ушел».


"Попался."


Через десять-двадцать минут мы ушли. Эстебан дежурил с полуночи до восьми за стойкой моего отеля. Он передал мне три сообщения, все от Фюрманна.


— Никаких звонков, — сказал я ему. "Неважно кто. Меня нет".


"Верно."


«Если зазвонит телефон, я решу, что здание горит, иначе мне не нужны звонки».


"Я понимаю."


Мы поднялись на лифте, прошли по коридору до моей двери. Я открыл ее и отошел в сторону, чтобы впустить ее. Когда она была рядом со мной, маленькая комната выглядела еще более пустынной и пустынной, чем когда-либо.


«Я думал о других местах, куда мы могли бы пойти», — сказал я ей. «Лучше отель или квартира друга, но я решил, что хочу, чтобы вы увидели, где я живу».


— Я рад, Мэтью.


"Все в порядке?"


«Конечно, все в порядке».


Мы поцеловались. Мы долго держали друг друга. Я вдыхал ее духи и ощущал сладость ее рта. Через некоторое время я отпустил ее. Она медленно и неторопливо двигалась по моей комнате, осматривая вещи, вникая в обстановку. Потом она повернулась ко мне и улыбнулась очень нежной улыбкой, и мы начали раздеваться.


## Глава 14


Всю ночь один из нас просыпался и будил другого. Потом я проснулась в последний раз и обнаружила, что я одна. Бледный солнечный свет, фильтруемый плохим воздухом, придавал комнате золотой оттенок. Я встала с кровати и взяла часы с прикроватной тумбочки. Был почти полдень.


Я почти закончил одеваться, когда нашел ее записку. Она застряла между стеклом и рамой зеркала над моим комодом. Почерк у нее был очень аккуратный и довольно мелкий.


Я читаю:


Милый-


Что говорят дети? Прошлая ночь была первой ночью в остальной части моей жизни. Мне так много нужно сказать, но я не в состоянии хорошо выражать свои мысли.


Пожалуйста, позвони мне. И позвони мне, пожалуйста,


Ваша Леди


Я перечитал ее пару раз. Затем аккуратно сложил его и сунул в бумажник.


В моем ящике было одно сообщение. Фурманн объявил последний тайм около половины второго. Потом он, очевидно, сдался и пошел спать. Я позвонил ему из вестибюля и получил сигнал «занято». Я вышел и позавтракал. Воздух, который из моего окна казался загрязненным, на улице оказался достаточно чистым. Может быть, это было мое настроение. Я давно не чувствовал себя так хорошо.


Я снова встал из-за стола и снова позвонил Фурманну после второй чашки кофе. Линия все еще была занята. Я вернулся, выпил третью чашку и выкурил одну из сигарет, которые купил для Дианы. Предыдущей ночью она выкурила три или четыре сигареты, и я выкуривал по одной каждый раз, когда она это делала. Я сжег примерно половину этого, оставил пачку на столе, попробовал Фурманна в третий раз, оплатил счет и пошел к Армстронгу, просто чтобы проверить, был ли он там или уже был. Его не было и не было.


Что-то витало на краю сознания, жалобно скуля на меня. Я снова позвонил ему из телефона-автомата у Армстронга. Тот же самый сигнал «занято», и для меня он звучал иначе, чем обычный сигнал «занято». Я позвонил оператору и сказал ей, что хочу знать, занят ли определенный номер или телефон просто снят с трубки. У меня была девушка, которая, очевидно, плохо говорила по-английски и не знала, как выполнить задание, о котором я ее попросил. Она предложила связать меня со своим начальником, но я был всего в полудюжине кварталов от дома Фурманна, так что я попросил ее не беспокоить.


Я был совершенно спокоен, когда отправился к нему домой, и очень взволнован, когда добрался туда. Может быть, я ловил сигналы, и они становились все сильнее по мере уменьшения расстояния. Но по той или иной причине я не позвонил в его вестибюль. Я заглянул внутрь и не увидел никого вокруг, а затем использовал свой кусок целлулоида, чтобы открыть замок.


Я поднялся по лестнице на верхний этаж, ни с кем не столкнувшись. В здании было абсолютно тихо. Я подошел к двери Фурмана и постучал в нее, назвал его имя, постучал снова.


Ничего такого.


Я вынул полоску целлулоида и посмотрел на нее и на дверь. Я думал о охранной сигнализации. Если он собирался взорваться, я хотел, чтобы дверь открылась к тому времени, когда он начнет издавать шум, чтобы я мог убраться оттуда к черту. Что исключало соскальзывание болта назад. У тонкости есть свое применение, но иногда требуется грубая сила.


Я выбил дверь ногой. Потребовался только один удар, потому что засов не был заперт. Вам нужен ключ, чтобы запереть засов, точно так же, как вам нужен ключ, чтобы включить сигнализацию, и у человека, который в последний раз выходил из квартиры Фурманна, не было этих ключей или он не удосужился ими воспользоваться. Так что тревога не сработала, что было хорошо, но это были все хорошие новости, которые я собирался получить.


Плохие новости ждали меня внутри, но я знал, что это будет, с того самого момента, когда не сработала сигнализация. В каком-то смысле я знал это еще до того, как добрался до здания, но это было инстинктивное знание, а когда тревога замолчала, оно стало дедуктивным знанием, а теперь, когда я мог видеть его, это был просто холодный, твердый факт.


Он был мертв. Он лежал на полу перед своим столом, и казалось, что он склонился над своим столом, когда убийца схватил его. Мне не нужно было прикасаться к нему, чтобы понять, что он мертв. Левая задняя часть его черепа была расплющена, а в самой комнате пахло смертью. Омертвевшие кишки и мочевые пузыри избавляются от своего содержимого. Трупы, до применения искусства гробовщика, пахнут так же скверно, как и смерть, охватившая их.


Я все равно дотронулась до него, чтобы угадать, как давно он мертв. Но его плоть была холодной, так что я мог знать только то, что он был мертв как минимум пять или шесть часов. Я никогда не удосужился получить много знаний в области судебной медицины. Мальчики-лаборанты справляются с этой областью, и у них это неплохо получается, если не наполовину так хорошо, как им хотелось бы притворяться.


Я подошел к двери и закрыл ее. Замок был бесполезен, но на полу валялась пластина для полицейского замка, я нашел стальной стержень и установил его на место. Я не собирался задерживаться надолго, но не хотел, чтобы меня отвлекали, пока я был там.


Телефон был отключен. Других следов борьбы не было, поэтому я предположил, что убийца снял трубку с крючка, чтобы замедлить обнаружение тела. Если бы он был таким милым, не было бы никаких отпечатков вокруг, но я все же постаралась не добавлять свои собственные и не смазать те, которые он мог сделать непреднамеренно.


Когда он был убит? Кровать была не заправлена, но, возможно, он не застилал ее каждый день. Мужчины, которые живут одни, часто этого не делают. Было ли это выдумано, когда я навещала его? Я подумал об этом и решил, что не могу быть уверен ни в том, ни в другом. Я вспомнил впечатление опрятности и аккуратности, которые предполагали, что она действительно была заправлена, но было также впечатление комфорта, которое вполне сочеталось бы с неубранной кроватью. Чем больше я думал об этом, тем больше я приходил к выводу, что это не имеет никакого значения, так или иначе. эксперт установит время смерти, и я не торопился узнать, что я узнаю от него достаточно скоро.


Так что я сел на край кровати и посмотрел на Дуга Фурманна, пытаясь вспомнить звук его голоса и то, как выглядело его лицо.


Он пытался связаться со мной. Снова и снова, и я не отвечал на его звонки. Потому что я был немного зол на него за то, что он утаил меня. Потому что я был с женщиной, которая поглощала все мое внимание, и это был для меня такой новый опыт, что я ни на мгновение не хотел, чтобы он растворялся.


А если бы я ответил на его звонок? Что ж, возможно, он сказал мне что-то такое, чего никогда бы не сказал сейчас. Но более вероятно, что он только подтвердит то, что я уже догадался о его отношениях с Порцией Карр.


Если бы я ответил на его звонок, был бы он сейчас жив?


Я мог бы потратить целый день, сидя на его кровати и задавая себе подобные вопросы. И каким бы ни был его ответ, я уже потерял достаточно времени.


Я отпер полицейский замок, приоткрыл дверь. Коридор был пуст. Я вышел из комнаты Фурмана, спустился по лестнице и вышел из здания, никого не встретив.


Северный Мидтаун — раньше это был Восемнадцатый участок — находится на Пятьдесят четвертой Западной, всего в нескольких кварталах от того места, где я был. Я позвонил им из будки в салуне под названием «Второй шанс». В баре сидело два любителя вина, а позади него, похоже, был третий алкаш. Когда мне ответили, я дал адрес Фурманна и сказал, что там был убит человек. Я положил трубку, пока дежурный офицер терпеливо спрашивал мое имя.


Я слишком торопился, чтобы взять такси. В метро было быстрее. Я доехал на ней до станции Кларк-Стрит через мост в Бруклине. Мне пришлось спросить дорогу, как добраться до Пьерпон-стрит.


Блок был в основном из коричневых камней. Здание, в котором жил Леон Мэнч, было четырнадцатиэтажным, гигантом среди своих собратьев. Швейцар был коренастым чернокожим с тремя глубокими горизонтальными морщинами на лбу.


— Леон Мэнч, — сказал я.


Он покачал головой. Я потянулась за своей записной книжкой, проверила его адрес, посмотрела на швейцара.


— У вас правильный адрес, — сказал он. У него был вест-индский акцент, и буква «а» получилась очень широкой. «Вы пришли не в тот день, вот и вся проблема».


«Меня ждут».


«Мистер Мэнч, его здесь больше нет».


— Он съехал? Это казалось невозможным.


— Он не хочет ждать лифта, — сказал он. «Поэтому он срезает путь».


"О чем ты говоришь?"


Джайв, как я позже решил, не был легкомыслием; это была попытка говорить на грани невыразимого. Теперь, отказавшись от этой тактики, он сказал: «Он выпрыгнул из окна. Приземлился прямо здесь». Он указал на участок тротуара, ничем не отличавшийся от остальных. — Он приземлился там, — повторил он.


"Когда?"


"Ночь Лас". Он коснулся своего лба, затем сделал знак, похожий на коленопреклонение. Я не знаю, был ли это личный ритуал или часть религии, с которой я не был знаком. «Арман тогда работал. Если я работаю, а человек выпрыгивает из окна, я не знаю, что делаю».


— Он был убит?


Он посмотрел на меня. «Что вы думаете, приятель? Мистер Мэнч, он живет на четырнадцать. Что вы думаете?»


Ближайший полицейский участок, в котором предположительно было дело, находился на Джоралемоне, недалеко от Боро-Холла. Тут мне повезло — я узнал копа по имени Кинселла, с которым работал несколько лет назад. И мне повезло во второй раз, потому что он, очевидно, не слышал, что я пошел работать на Джерри Бродфилда, так что у него не было причин не сотрудничать со мной.


«Случилось прошлой ночью», — сказал он. «Меня не было, когда это произошло, но, похоже, все ясно, Мэтт». Он перетасовал несколько бумаг, положил их на стол. «Манч жил один. Я полагаю, он был фруктом. Парень, живущий один в этом районе, вы можете сделать свои собственные выводы. Девять из десяти он гей».


И каждый десятый он туалетный раб.


«А теперь посмотрим. Вылетел в окно, сделал заголовок, умер по прибытии в больницу Адельфи. Идентификация основана на содержимом карманов и ярлыках на одежде, а также на том, какое окно было открыто».


"Ближайшие родственники не опознали?"


"Не то, чтобы я знал об этом. Здесь ничего не указано. Есть сомнения, что это он? Если вы хотите посмотреть на него, это ваше дело, но он приземлился головой вперед, так что..."


— Во всяком случае, я его никогда не видел. Он был один, когда вылез в окно? Кинселла кивнула. — Есть очевидцы?


— Нет. Но он оставил записку. Она была напечатана на пишущей машинке у него на столе.


— Записка была напечатана на машинке?


"Это не говорит."


"Я не думаю , что я мог бы взглянуть на записку?"


«Нет никаких шансов, Мэтт. У меня самого нет доступа к нему. Вы хотите поговорить с дежурным офицером, это Лью Марко, он будет дежурить сегодня вечером. Может быть, он сможет вам помочь».


— Не думаю, что это имеет значение.


«Погодите, формулировка скопирована сюда. Это вам вообще поможет?»


Я читаю:


Простите меня. Я не могу продолжать этот путь. Я прожил плохую жизнь.


Ни слова об убийстве.


Мог ли он это сделать? Многое зависело от того, когда был убит Фурманн, и я не знал бы этого, пока не узнал, что узнал судмедэксперт. Скажем, Манч убил Фюрмана, пришел домой, раскаялся, открыл окно...


Мне это не очень понравилось.


Я сказал: «В какое время он это сделал, Джим? Я не вижу этого в списке».


Он просмотрел записи, нахмурившись. «Здесь должно быть время. Я его не вижу. Он был DOA в Адельфи вчера вечером в одиннадцать тридцать пять, но это не говорит нам, во сколько он выпал из окна».


Но опять же, в этом не было необходимости. Дуг Фурманн в последний раз позвонил мне в час тридцать, через час и пятьдесят пять минут после того, как врач констатировал смерть Леона Манча.


Чем больше я об этом думал, тем больше мне это нравилось. Потому что для меня все начало вставать на свои места, и то, как это сломало Манча, не было убийцей Фурманна или Порции Карр. Может быть, Манч был убийцей Манча, может быть, он напечатал предсмертную записку, потому что не мог найти ручку, может быть, его угрызения совести были смешаны с отвращением к жизни туалетной рабыни. Я прожил плохую жизнь, ну и кто, черт возьми, не прожил?


Пока что не имело значения, покончил с собой Мэнч или нет. Может быть, ему помогли, но я этого еще не знала и не должна была знать, как доказывать.


Я знал, кто убил двух других, Порцию и Дага. Я знал это почти так же, как знал еще до того, как добрался до его дома, что Дуг Фурманн будет мертв. Мы называем такое знание продуктом интуиции, потому что мы не можем точно наметить работу ума. Он продолжает играть в компьютер, пока наше сознание направлено куда-то еще.


Я знал имя убийцы. У меня были сильные идеи о его мотивах. Мне предстояло еще многое охватить, прежде чем все было завершено, но самое сложное было позади. Как только вы поймете, что ищете, остальное дается легко.


## Глава 15


Прошло еще три или четыре часа, прежде чем я вышел из такси в Вест-Семидесятых и назвал свое имя швейцару. Это было не первое такси, которое я взял с тех пор, как вернулся из Бруклина. Мне пришлось увидеть несколько человек. Мне предложили выпить, но я не согласился. Я выпил кофе, в том числе пару чашек лучшего кофе, который я когда-либо пил.


Швейцар представил меня и повел к лифту. Поднялся на шестой этаж, нашел нужную дверь, постучал. Дверь открыла маленькая, похожая на птичку женщина с седыми волосами. Я представился, и она подала мне руку. «Мой сын смотрит футбольный матч, — сказала она. «Тебе нравится футбол? Я сам не нахожу в нем никакого реального интереса. А теперь присаживайся, и я скажу Клоду, что ты здесь».


Но не надо было ему говорить. Он стоял в арке в задней части гостиной. На нем был коричневый кардиган без рукавов поверх белой рубашки. На ногах у него были домашние тапочки. Большие пальцы его пухлых рук были зацеплены за ремень. Он сказал: «Добрый день, мистер Скаддер. Вы не пойдете сюда? Мама, мы с мистером Скаддером будем в берлоге».


Я последовал за ним в маленькую комнату, в которой несколько мягких стульев были сгруппированы вокруг цветного телевизора. На большом экране восточная девушка склонялась перед флаконом мужского одеколона.


— Кейбл, — сказал Лорбер. «Обеспечивает абсолютно идеальный прием. И это стоит всего пару долларов в месяц. До того, как мы подписались на него, мы никогда не получали действительно удовлетворительного приема».


— Ты давно здесь живешь?


— Всю жизнь. Ну, не совсем. Мы переехали сюда, когда мне было около двух с половиной лет. Конечно, тогда был жив мой отец. Это была его комната, его кабинет.


Я огляделся. На стенах английские охотничьи репродукции, несколько стоек с трубками, несколько фотографий в рамках. Я подошла к двери и закрыла ее. Лорбер отметил это без комментариев.


Я сказал: «Я говорил с вашим работодателем».


— Мистер Преджанян?


— Да. Он был очень рад услышать, что Джерри Бродфилд скоро выйдет на свободу. Он сказал, что не уверен, сколько пользы он извлечет из показаний Бродфилда, но рад видеть, что этого человека не осудят за преступление, которое он не совершал».


«Мистер Преджанян очень щедрый человек».


"Он?" Я пожал плечами. «У меня самого не сложилось такого впечатления, но я уверен, что вы знаете его лучше, чем я. Я почувствовал, что он рад видеть невиновность Бродфилда, потому что его собственная организация теперь выглядит не так уж плохо. все это время надеясь, что Бродфилд окажется невиновным». Я внимательно наблюдал за ним. «Он говорит, что был бы рад узнать раньше, что я работаю на Бродфилда».


"Действительно."


— Угу. Вот что он сказал.


Лорбер подошел ближе к телевизору. Он положил на него руку и посмотрел на тыльную сторону ладони. «Я пил горячий шоколад», — сказал он. «Воскресенье — дни полной регрессии для меня. Я сижу в удобной старой одежде, смотрю спортивные передачи по телевизору и потягиваю горячий шоколад. Не думаю, что тебе нужна чашка?


"Нет, спасибо."


— Выпить? Что-нибудь покрепче?


"Нет."


Он повернулся, чтобы посмотреть на меня. Пары линий в скобках по обеим сторонам его маленького рта теперь казались более глубокими. «Конечно, я не могу ожидать, что буду беспокоить мистера Преджаняна каждой мелочью, которая всплывает. Это одна из моих функций — ограждать его от мелочей. Его время очень ценно, а требований к нему и так слишком много. "


— Вот почему вы не удосужились позвонить ему вчера. Вы сказали мне, что разговаривали с ним, но этого не произошло. И вы предупредили меня, чтобы я направлял запросы через вас, чтобы не вызвать раздражение у Преджаняна.


«Просто выполняю свою работу, мистер Скаддер. Возможно, я совершил ошибку в оценке. Никто не совершенен, и я никогда не претендовал на совершенство».


Я наклонился, выключил телевизор. — Это отвлечение, — объяснил я. — Мы оба должны обратить на это внимание. Ты убийца, Клод, и я боюсь, что тебе это не сойдет с рук. Почему бы тебе не присесть?


«Это нелепое обвинение».


"Присаживайся."


«Мне вполне комфортно стоять. Вы только что сделали совершенно абсурдное обвинение. Я этого не понимаю».


Я сказал: «Полагаю, мне следовало подумать о тебе с самого начала. Но возникла проблема. Тот, кто убил Порцию Карр, должен был так или иначе быть связан с Бродфилдом. Она была убита в его квартире, поэтому ей пришлось быть убитым кем-то, кто знал, где находится его квартира, кем-то, кто взял на себя труд выманить его из нее первым и отправить в Бэй-Ридж на погоню за дикими гусями».


— Вы предполагаете, что Бродфилд невиновен. Я все еще не вижу оснований быть в этом уверенным.


«О, я знал, что он невиновен по дюжине причин».


«Даже если так, женщина Карр не знала о квартире Бродфилда?»


Я кивнул. — На самом деле, она это сделала. Но она не могла привести туда своего убийцу, потому что она была без сознания, когда совершала поездку. Сначала ее ударили по голове, а затем зарезали. В противном случае убийца продолжал бы бить ее, пока она не умерла. Он бы не стал останавливаться, чтобы взять нож. К тому времени ты избавился от всего, чем ударил ее, так что ты закончил работу ножом.


«Думаю, я выпью чашку шоколада. Ты уверен, что не хочешь немного?»


«Положительно. Я не хотел верить, что полицейский убьет Порцию Карр, чтобы подставить Бродфилда. Все указывало на это, но мне не нравилось ощущение этого. сходит с рук, что главной целью убийцы было избавиться от Порции. Но тогда откуда ему знать о квартире и номере телефона Бродфилда? Мне нужен был кто-то, кто был связан с ними обоими. И я нашел кое-кого, но там не было очевидного мотива».


"Вы должны иметь в виду меня," сказал он спокойно. «Поскольку у меня, конечно, не было мотива. Но тогда я также не знал человека Карра и почти не знал Бродфилда, так что ваши рассуждения ломаются, не так ли?»


«Не ты. Дуглас Фурманн. Он собирался написать книгу Бродфилда-призрака. Вот почему Бродфилд стал осведомителем — он хотел быть кем-то важным и написать бестселлер. ... Фурманну пришла в голову идея сыграть на обоих концах, и он связался с Карром, чтобы узнать, сможет ли он написать и ее книгу. Это то, что связало их двоих вместе - так и должно быть, - но это не мотив убийства ».


«Тогда почему я избран? Потому что вы не знаете никого другого?»


Я покачал головой. — Я знал, что это ты, еще до того, как понял, почему. Вчера днем я спросил тебя, знаешь ли ты что-нибудь о Дуге Фурманне. Ты знал о нем достаточно, чтобы прошлой ночью пойти к нему домой и убить его.


«Это замечательно. Теперь меня обвиняют в убийстве человека, о котором я никогда не слышал».


«Это не сработает, Клод. Фурманн представлял для вас угрозу, потому что он разговаривал с ними обоими, с Карром и с Бродфилдом. Он пытался связаться со мной прошлой ночью. , может быть, вы не смогли бы его убить. А может быть, и смогли бы, потому что, возможно, он не знал того, что знал. Вы были одним из клиентов Порции Карр.


«Это грязная ложь».


«Может быть, это грязно. Я не знаю. Я не знаю, что ты сделал с ней или что она сделала с тобой. Я могу сделать некоторые обоснованные предположения».


— Будь ты проклят, ты животное. Он не повысил голоса, но отвращение в нем было яростным. «Я буду благодарен тебе, если ты не будешь так разговаривать в одном доме с моей матерью».


Я только что посмотрел на него. Сначала он уверенно посмотрел мне в глаза, а потом его лицо, казалось, растаяло. Вся решимость ушла из него. Его плечи поникли, и он выглядел одновременно и намного старше, и намного моложе. Просто маленький мальчик средних лет.


— Нокс Хардести знал, — продолжал я. «Значит, ты убил Порцию ни за что. Я вполне могу понять, что произошло, Клод. Когда Бродфилд появился в офисе Преджаняна, ты узнал не только о коррупции в полиции. список клиентов, чтобы избежать депортации Ты был в этом списке, и ты решил, что это всего лишь вопрос времени, прежде чем она передаст тебя ему.


— Итак, вы заставили Порцию выдвинуть обвинения против Бродфилда, обвинив его в вымогательстве. Вы хотели сообщить ему мотив ее убийства, и это было легко устроить. Когда вы позвонили ей, она подумала, что вы полицейский, и достаточно легко, чтобы она согласилась с этим Так или иначе, тебе удалось довольно хорошо ее напугать Шлюх легко напугать.


- К этому моменту Бродфилд был прекрасно подготовлен. Вам даже не нужно было быть особенно блестящим в отношении самого убийства, потому что копы так стремились бы связать его с Бродфилдом. Вы заманили Порцию в Виллидж в то же самое время, когда вы отправил Бродфилда в Бруклин. Потом ты вырубил ее, затащил в свою квартиру, убил и выбрался оттуда. Ты уронил нож в канализацию, вымыл руки и вернулся домой к маме.


«Не вмешивай в это мою мать».


— Это тебя беспокоит, не так ли? Я упомянул твою мать?


"Да, это так." Он сжал руки вместе, как будто контролируя их. — Меня это очень беспокоит. Полагаю, поэтому ты это делаешь.


— Не совсем, Клод. Я перевел дыхание. — Тебе не следовало убивать ее. В этом не было никакого смысла. Хардести уже знал о тебе. быть живым.


"Манч?"


"Леон Мэнч. Казалось, что он мог убить Фюрмана, но время было выбрано неправильно. А потом казалось, что ты мог это подстроить, но ты сделал бы это лучше. Ты бы убил их в правильном порядке. Не так ли? Сначала Фурманн, а потом Манч, а не наоборот».


«Я не знаю, о чем вы говорите».


И на этот раз, очевидно, нет, и разница в его тоне была очевидна. «Леон Мэнч был еще одним именем в списке клиентов Порции. Он также был проводником Нокса Хардести в мэрию. Я позвонил ему вчера днем и договорился о встрече, и я думаю, что он не выдержал. Он выпрыгнул из окна прошлой ночью. ."


«Он действительно покончил с собой».


«Это выглядит именно так».


«Он мог убить Порцию Карр». Он сказал это не аргументированно, а задумчиво.


Я кивнул. — Да, он мог убить ее. Но он не мог убить Фурманна, потому что Фурманн сделал пару телефонных звонков после того, как Манч был официально объявлен мертвым. Понимаешь, что это значит, Клод?


"Какая?"


«Все, что вам нужно было сделать, это оставить этого маленького писателя в покое. Вы не могли этого знать, но это все, что вам нужно было сделать. Манч оставил записку. Он не признался в убийстве, но это могло быть истолковано таким образом. Я бы, конечно, истолковал это таким образом и сделал бы все возможное, чтобы связать убийство Карра с мертвым телом Манча. Если бы мне это удалось, Бродфилд был чист. Если нет, он сам предстанет перед судом. В любом случае, вы бы был свободен дома, потому что я бы остановился на Мэнче как на убийце, а копы уже остановились на Бродфилде, и поэтому никто в мире не охотился бы за тобой».


Он долго ничего не говорил. Затем он сузил глаза и сказал: «Вы пытаетесь заманить меня в ловушку».


— Ты уже в ловушке.


«Она была злой, грязной женщиной».


«И ты был ангелом мщения Господа».


"Нет. Ничего подобного. Вы пытаетесь заманить меня в ловушку, и это не сработает. Вы ничего не сможете доказать".


«Мне не нужно».


"Ой?"


«Я хочу, чтобы ты поехал со мной в полицейский участок, Клод. Я хочу, чтобы ты признался в убийстве Порции Карр и Дугласа Фюрманна».


«Вы, должно быть, сошли с ума».


"Нет."


«Тогда вы должны думать, что я сумасшедший. С какой стати я должен делать что-то подобное? Даже если я совершил убийство…»


— Чтобы пощадить себя, Клод.


"Я не понимаю."


Я посмотрел на часы. Было еще рано, и мне казалось, что я не спал уже несколько месяцев.


— Ты сказал, что я ничего не могу доказать, — сказал я ему. — И я сказал, что вы были правы. Но полиция может это доказать. Не сейчас, а после того, как они потратят некоторое время на раскопки. Нокс Хардести может установить, что вы были клиентом Порции Карр. показать ему, как это было замешано в убийстве, и он вряд ли утаит это в суде. И вы можете поспорить, что кто-то видел вас с Порцией в деревне, и кто-то видел вас на Девятой авеню, когда вы убили Фюрмана. свидетель, и когда полиция и окружная прокуратура тянут время, свидетели, как правило, появляются».


«Тогда пусть выявляют этих людей, если они существуют. Зачем мне признаваться, чтобы облегчить им задачу?»


— Потому что ты облегчишь себе жизнь, Клод. Намного легче.


«Это не имеет смысла».


— Если полиция начнет копать, они все получат, Клод. Они узнают, почему ты встречался с Порцией Карр. Сейчас никто не знает. Хардести не знает, я не знаю, никто не знает. копают, узнают... И в газетах будут инсинуации, и люди заподозрят, может, хуже правды заподозрят...


"Прекрати это."


— Все узнают об этом, Клод. Я склонил голову к закрытой двери. — Все, — сказал я.


"Черт тебя подери."


— Ты мог бы избавить ее от этого знания, Клод. Конечно, признание могло бы также принести тебе более мягкий приговор. Это теоретически не может произойти в «Убийстве номер один», но ты знаешь, как играют в эту игру. Это определенно не повредит твоим шансам. Но я думаю, что для тебя это второстепенное соображение, Клод. Не так ли? Я думаю, ты хотел бы избавить себя от скандала. Я прав?


Он открыл рот, но закрыл его, не говоря ни слова.


— Ты мог бы держать свой мотив в секрете, Клод. Ты мог бы что-то выдумать. Или просто отказаться от объяснений. Никто не стал бы давить на тебя, если бы ты уже признался в убийстве. им не нужно было бы знать другие вещи о вашей жизни».


Он поднес чашку шоколада к губам. Он отхлебнул, вернул на блюдце.


"Клод-"


— Просто дай мне немного подумать, ладно?


"Хорошо."


Я не знаю, как долго мы простояли так, я стоял, он сидел перед безмолвным телевизором. Скажем, пять минут. Потом вздохнул, скинул тапочки, потянулся, чтобы надеть туфли. Он связал их и встал на ноги. Я подошла к двери, открыла ее и отошла в сторону, чтобы он мог пройти через нее в гостиную.


Он сказал: «Мама, я ненадолго отлучусь. Мистеру Скаддеру нужна моя помощь. Произошло кое-что важное».


— О, но твой ужин, Клод. Он почти готов. Может быть, твой друг захочет присоединиться к нам?


Я сказал: «Боюсь, что нет, миссис Лорбир».


— Просто нет времени, мама, — согласился Клод. — Мне придется поужинать.


«Ну, если уж ничего не поделаешь».


Он расправил плечи, пошел в шкаф за пальто. «Теперь надень свое тяжелое пальто, — сказала она ему. «Снаружи стало довольно холодно. На улице холодно, не так ли, мистер Скаддер?»


— Да, — сказал я. «На улице очень холодно».


## Глава 16


Моя вторая поездка в Гробницы сильно отличалась от первой. Это было примерно в тот же час дня, около одиннадцати утра, но на этот раз я хорошо выспалась и накануне вечером очень мало выпила. Я впервые увидел его в камере. Теперь я встречался с ним и его адвокатом на стойке регистрации. Он оставил все это напряжение и депрессию в своей камере и выглядел героем-победителем.


Когда я вошел, он и Селдон Волк уже были наготове. Лицо Бродфилда просияло при виде меня. "Вот мой человек," крикнул он. «Мэтт, детка, ты самый лучший. Абсолютно лучший. Если бы я и сделал хоть один умный поступок в своей жизни, то это подцепил бы тебя». И он двигал мою руку и лучезарно улыбался мне. «Разве я не говорил тебе, что вылезаю из этого туалета? И не ты ли оказался тем парнем, который меня прыгнул?» Он заговорщически наклонил голову, понизил голос почти до шепота. «И я парень, который знает, как сказать спасибо, так что ты знаешь, что я имею в виду. Ты получишь бонус, приятель».


— Ты достаточно заплатил мне.


"Черт возьми, я сделал. Чего стоит жизнь человека?"


Я достаточно часто задавал себе тот же вопрос, но не совсем таким образом. Я сказал: «Я зарабатывал около пятисот долларов в день. Мне этого достаточно, Бродфилд».


"Джерри."


"Конечно."


— А я говорю, тебе обещают премию. Ты встречался с моим адвокатом? Селдоном Волком?


— Мы говорили, — сказал я. Мы с Волком обменялись рукопожатием и издали друг другу вежливые звуки.


"Ну, это примерно в то время," сказал Бродфилд. «Я полагаю, что все репортеры, которые собираются появиться, уже ждут там, тебе не кажется? Если кто-то из них промахнется, это научит их приходить вовремя на следующий выстрел. автомобиль?"


«Она ждет там, где вы хотели, чтобы она ждала», — сказал ему адвокат.


"Отлично. Ты встречался с моей женой, не так ли, Мэтт? Конечно же, я дал тебе ту записку, чтобы ты взял ее туда. Что мы должны сделать, ты найдешь женщину, и мы вчетвером пообедаем один из этих ночей. Мы должны узнать друг друга лучше, все мы ".


— Придется это сделать, — согласился я.


— Что ж, — сказал он. Он разорвал плотный конверт и вытряхнул его содержимое на стол. Он сунул бумажник в карман, надел часы на запястье, зачерпнул и сунул в карман горсть монет. Затем он накинул галстук на шею и под воротник рубашки и изобразил искусное представление, завязывая его. «Я говорил тебе, Мэтт? Думал, что мне придется завязать его дважды. Но я думаю, что узел выглядит почти правильно, не так ли?»


«Выглядит хорошо».


Он кивнул. — Да, — сказал он. "Я думаю, что это выглядит довольно хорошо, хорошо. Я скажу тебе кое-что. Мэтт, я чувствую себя хорошо. Как я выгляжу, Селдон?"


"Ты отлично выглядишь."


«Я чувствую себя на миллион долларов», — сказал он.


Он очень хорошо обращался с репортерами. Он отвечал на вопросы, находя хороший баланс между искренностью и дерзостью, и, пока у них все еще были вопросы, чтобы задать ему, он сверкнул ухмылкой номер один, победоносно помахал рукой, протиснулся сквозь них и сел в свою машину. Диана нажала на газ, и они доехали до конца квартала и свернули за угол. Я стоял и смотрел, пока они не скрылись из виду.


Конечно, она должна была прийти, чтобы забрать его. И она успокоится на день или два, а потом сообщит ему, как обстоят дела. Она сказала, что не ожидает от него особых неприятностей. Она была уверена, что он ее не любит и что она давно перестала иметь значение в его жизни. Но я должен был дать ей пару дней, а потом она позвонит.


«Ну, это было довольно захватывающе», — сказал голос позади меня. «Я подумал, может быть, мы должны были бросить рис в счастливую пару, что-то в этом роде».


Не оборачиваясь, я сказал: «Привет, Эдди».


"Здравствуй, Мэтт. Прекрасное утро, не так ли?"


"Неплохо."


— Я полагаю, ты чувствуешь себя довольно хорошо.


"Не так уж плохо."


"Сигара?" Лейтенант Эдди Келер, не дожидаясь ответа, сунул сигару в рот и закурил. Ему потребовалось три спички, потому что первые две сдул ветер. "Я должен получить зажигалку," сказал он. «Вы видели ту зажигалку, которую раньше использовал Бродфилд? Выглядела дорого».


«Я думаю, что это, вероятно, так».


«Похоже на золото для меня».


«Возможно. Хотя золото и позолота выглядят почти одинаково».


— Однако они не стоят столько же. Не так ли?


«Как правило, нет».


Он улыбнулся, взмахнул рукой и схватил меня за плечо. «Ай ты, сукин сын», — сказал он. «Позвольте мне угостить вас выпивкой, старый сукин сын».


— Эдди, мне еще рановато. Может быть, чашку кофе.


"Даже лучше. С каких это пор еще слишком рано покупать тебе выпивку?"


«О, я не знаю. Может быть, я буду немного спокойнее относиться к выпивке, посмотрим, изменится ли это».


"Ага?"


— Ну, во всяком случае, на какое-то время.


Он оценивающе посмотрел на меня. «Ты немного напоминаешь себя прежнего, ты знаешь это? Я не могу вспомнить, когда в последний раз ты звучал так».


«Не делай из этого слишком много, Эдди. Я всего лишь отказываюсь от выпивки».


«Нет, есть что-то еще. Я не могу понять, но что-то другое».


Мы пошли в маленькое заведение на Рид-стрит и заказали кофе и датский. Он сказал: «Ну, ты вытащил этого ублюдка. Я ненавижу видеть его сорвавшимся с крючка, но я не могу держать это против тебя. Ты его сорвал».


«Он не должен был быть на первом месте».


— Да, ну, это что-то еще, не так ли?


"Угу. Вы должны быть довольны тем, как все сложилось. Он не принесет большой пользы Эбнеру Преджаняну, потому что Предджаняну придется какое-то время вести себя сдержанно. слишком хорош сейчас. Его помощник только что попался за то, что убил двух человек и подставил главного свидетеля Эбнера. Вы жаловались, что он любит видеть свое имя в газетах. Я думаю, что он попытается скрыть свое имя от газет пару месяцев, не так ли?»


"Может быть."


— И Нокс Хардести тоже выглядит не слишком хорошо. С точки зрения публики он в порядке, но ходят слухи, что он не очень хорошо защищает своих свидетелей. У него был Карр, и Карр дал ему Манча. , и они оба мертвы, и это не лучший послужной список, когда вы пытаетесь заставить людей сотрудничать с вами».


«Конечно, Мэтт, в любом случае, он не беспокоил отдел».


— Пока нет. Но с преджанской тишиной он мог захотеть войти. Ты знаешь, как это бывает, Эдди. Как только им нужны заголовки, они стреляют в копов.


— Да, это гребаная правда.


«Значит, я не так уж плохо поступил с тобой, не так ли? Отдел неплохо выглядит».


— Нет, ты все сделал правильно, Мэтт.


"Ага."


Он взял сигару, затянулся. Оно исчезло. Он снова зажег его спичкой и наблюдал, как спичка сгорает почти до кончиков его пальцев, прежде чем встряхнуть ее и бросить в пепельницу. Я прожевал кусочек датского и проглотил его глотком кофе.


Я мог бы сократить выпивку. Были времена, когда это становилось трудным. Когда я подумал о Фурманне и о том, как я мог принять этот звонок от него. Или когда я думал о Манче и его падении на землю. Мой телефонный звонок не мог сделать все это сам по себе. Хардести все это время давил на него, и он годами нес груз вины. Но я не помог ему, и, может быть, если бы я не позвонил...


За исключением того, что ты не можешь позволить себе так думать. Что вам нужно сделать, так это напомнить себе, что вы поймали одного убийцу и спасли одного невинного человека от тюрьмы. Вы никогда не выиграете их все, и вы не можете винить себя, когда проигрываете одну.


"Мэтт?" Я посмотрел на него. «Тот разговор, который у нас был прошлой ночью. В том баре, где ты тусуешься?»


"Армстронг".


«Правильно, Армстронга. Я сказал кое-что, чего не должен был говорить».


— О, черт с ним, Эдди.


— Никаких обид?


"Конечно нет."


Пауза. «Ну, несколько парней, которые знали, что я собираюсь зайти сегодня, что я и делал, полагая, что ты будешь здесь, они попросили меня сообщить тебе, что у них нет обид на тебя. , просто они хотели, чтобы вы не были связаны с Бродфилдом в то время, если вы понимаете, что я имею в виду.


"Я думаю, я сделаю."


— И они надеются, что у тебя нет плохих чувств к департаменту, вот и все.


"Никто."


«Ну, это то, что я понял, но я думал, что вытащу это на всеобщее обозрение и буду уверен». Он провел рукой по лбу, взлохматил волосы. — Ты действительно думаешь, что лучше перенесешь выпивку?


— Можно попробовать. Почему?


«Я не знаю. Думаешь, ты готов воссоединиться с человечеством?»


"Я никогда не уходил в отставку, не так ли?"


"Ты знаешь о чем я говорю."


Я ничего не сказал.


«Знаешь, ты кое-что доказал. Ты по-прежнему хороший коп, Мэтт. Это то, в чем ты действительно хорош».


"Так?"


«Легче быть хорошим полицейским, когда у тебя есть значок».


«Иногда это сложнее. Если бы у меня был значок на прошлой неделе, мне бы сказали уволиться».


— Да, и тебе так и так сказали, а ты не слушал и не стал бы слушать, со значком или без значка. Я прав?


— Возможно. Я не знаю.


«Лучший способ создать хорошее полицейское управление — это держать в нем хороших полицейских. Я бы чертовски хотел, чтобы вы вернулись в полицию».


— Я так не думаю, Эдди.


«Я не просил тебя принимать решение. Я говорил, что ты можешь подумать об этом. И ты можешь подумать об этом в ближайшее время, не так ли? в тебе нет ни глотка выпивки двадцать четыре часа в сутки».


"Это возможно."


"Вы подумаете об этом?"


"Я подумаю об этом."


"Ага." Он помешал кофе. "Вы слышали от своих детей в последнее время?"


"Они в порядке."


"Ну вот хорошо."


«Я беру их в эту субботу. У них что-то вроде отношений отца и сына с отрядом скаутов, обед из резиновых цыплят, а затем места для игры Нетс».


«Я никогда не мог заинтересоваться «Нетс».


«У них должна быть хорошая команда».


«Да, это то, что они мне говорят. Что ж, здорово, что ты их видишь».


"Ага."


— Может, ты и Анита…


— Бросай, Эдди.


— Да, я слишком много говорю.


— У нее все равно есть кто-то еще.


«Вы не можете ожидать, что она будет сидеть без дела».


— Нет, и мне все равно. У меня есть еще кое-кто.


"О. Серьезно?"


"Я не знаю."


«Что-то, чтобы не торопиться и посмотреть, что произойдет, я думаю».


"Что-то такое."


ЭТО был понедельник. В течение следующих нескольких дней я много гулял и проводил время во многих церквях. Вечером я выпивал пару порций, чтобы легче было заснуть, но, по большому счету, я вообще не пил серьезно. Я гулял, наслаждался погодой, проверял телефонные сообщения, читал «Таймс» утром и «Пост» вечером. Через некоторое время я начал задаваться вопросом, почему я не получил телефонного сообщения, которого ждал, но я не был настолько расстроен, чтобы взять телефон и позвонить самому.


Затем в четверг, около двух часов дня, я шел, никуда особо не идя, и, проходя мимо газетного киоска на углу Пятьдесят седьмой и Восьмой, случайно бросил взгляд на заголовок «Пост». Обычно я ждал и покупал последнее издание, но меня зацепил заголовок, и я купил газету.


Джерри Бродфилд был мертв.


## Глава 17


Когда он сел напротив меня, я знала, кто это, не поднимая глаз. Я сказал: «Привет, Эдди».


— Думал, что найду тебя здесь.


— Нетрудно догадаться, не так ли? Я махнул рукой, сигнализируя Трине. «Что такое, Seagram’s? Принеси моему другу Seagram’s и воду. Я возьму еще вот это». Я сказал ему: «Это не заняло у вас много времени. Я сам был здесь всего около часа. час назад. Здесь сказано, что он получил его сегодня около восьми утра.


«Правильно, Мэтт. Согласно отчету, который я видел».


«Он вышел за дверь, и к обочине подъехала машина последней модели, и кто-то дал ему оба ствола обреза. Школьник сказал, что мужчина с ружьем был белым, но не знал о человеке в машина, водитель».


"Вот так."


«Один мужчина белый, машина описана как синяя, а пистолет был оставлен на месте происшествия. Я не думаю, что отпечатков пальцев нет».


"Возможно нет."


— Полагаю, нет возможности отследить обрез.


— Я не слышал, но…


— Но не будет никакого способа отследить его.


«Не похоже».


Трина принесла напитки. Я поднял свою и сказал: «Отсутствующие друзья, Эдди».


"Конечно".


- Он не был твоим другом, и хотя ты можешь этому не верить, он был меньше моим другом, чем твоим, но так мы выпьем тост за отсутствующих друзей. Я выпил твой тост так, как ты хотел, так что ты можешь выпить мой».


«Как скажешь».


"Отсутствующие друзья," сказал я.


Мы пили. Выпивка, казалось, стала сильнее после нескольких дней отдыха. Хотя я, конечно, не потерял к нему вкус. Все прошло легко и приятно, и я четко осознал, кто я такой.


Я сказал: «Ты думаешь, они когда-нибудь узнают, кто это сделал?»


"Хотите прямого ответа?"


— Думаешь, я хочу, чтобы ты солгал мне?


— Нет, я этого не понимаю.


"Так?"


— Не думаю, что они когда-нибудь узнают, кто это сделал, Мэтт.


— Будут ли они пытаться?


"Я так не думаю."


"Вы бы, если бы это был ваш случай?"


Он посмотрел на меня. "Ну, я буду совершенно честен с вами," сказал он после секундного размышления. "Я не знаю. Мне хотелось бы думать, что я бы попробовал. Я думаю, что некоторые... я думаю, черт возьми, я думаю, что парочка наших должна это сделать. Что, черт возьми, еще ты можешь думать, верно? "


"Верно."


«Тот, кто это сделал, был гребаным идиотом. Абсолютным гребаным идиотом, который только что причинил департаменту больше вреда, чем Бродфилд мог когда-либо надеяться. со всем, что у меня было, если бы это был мой случай». Он опустил глаза. «Но, если честно, я не знаю, стал бы я. Думаю, я бы сделал все возможное и заместил бы это под ковер».


«И это то, что они будут делать в Квинсе».


«Я не разговаривал с ними. Я не знаю, что они будут делать. Но я был бы удивлен, если бы они сделали что-то еще, и ты тоже».


"Ага."


— Что ты собираешься делать, Мэтт?


"Мне?" Я уставился на него. «Я? Что мне делать?»


«Я имею в виду, ты собираешься попытаться преследовать их? Потому что я не знаю, хорошая ли это идея».


— Почему я должен это делать, Эдди? Я развожу руки ладонями вверх. «Он не мой двоюродный брат. И никто не нанимает меня, чтобы выяснить, кто его убил».


"Это прямо?"


"Это прямо."


«Тебя трудно понять. Я думаю, что я тебя привязал, а потом нет». Он встал и положил на стол деньги. «Позвольте мне купить этот раунд», — сказал он.


«Останься, Эдди. Выпей еще».


Он не сделал ничего, кроме того, что прикоснулся к тому, что у него было. — Нет времени, — сказал он. «Мэтт, тебе не нужно лезть в бутылку только из-за этого. Это ничего не меняет».


"Это не так?"


— Черт, нет. У тебя все еще есть собственная жизнь. У тебя есть эта женщина, с которой ты встречаешься, у тебя…


"Нет."


"Хм?"


"Может быть, я увижу ее снова. Я не знаю. Вероятно, нет. Она могла бы позвонить к этому времени. И после того, как это случилось, можно было бы подумать, что она позвонила бы, если бы это было на самом деле".


«Я не слежу за тобой».


Но я не разговаривал с ним. «Мы оказались в нужном месте в нужное время, — продолжал я. «Поэтому казалось, что мы можем оказаться важными друг для друга. Если бы у нас когда-нибудь был шанс, я бы сказал, что этот шанс умер сегодня утром, когда выстрелил пистолет».


— Мэтт, ты не понимаешь.


«Для меня это имеет смысл. Может быть, это моя вина. Мы можем снова увидеться, я не знаю. Но независимо от того, увидимся мы или нет, это ничего не изменит. Люди не могут что-то изменить. Время от времени вещи меняют людей, но люди ничего не меняют».


— Мне пора, Мэтт. Полегче с выпивкой, а?


— Конечно, Эдди.


ОДНАЖДЫ той ночью я набрал ее номер в Форест-Хиллз. Телефон звонил дюжину раз, прежде чем я сдалась и вернула свои десять центов.


Я позвонил по другому номеру. Оставшийся голос продекламировал: «Семь-два-пять-пять. Прошу прощения, но в данный момент дома никого нет. насколько это возможно. Спасибо».


Раздался сигнал, и настала моя очередь. Но я не мог придумать, что сказать.


ЛОУРЕНС БЛОК


Вне


Передовой


Когда я представляю это, это всегда идеальное лето день, когда солнце высоко в ярком голубом небе. Это было летом, конечно, но я не знаю, какая погода была, или даже если бы это случилось в течение дня. Кто-то, рассказывая о происшествии, упомянул лунный свет, но и его там не было. Возможно его воображение представило луну, как и мое выбрал яркое солнце, голубое небо и россыпь ватных облаков.


Они на открытом крыльце из белой вагонки дом. Иногда я вижу их внутри, сидящими за сосновый стол на кухне, но чаще они стоят на крыльцо. У них есть большой стеклянный кувшин, наполненный смесь водки и грейпфрутового сока, а они сидят на крыльце и пьют соленые собаки.


Иногда я представляю, как они ходят по фермы, взявшись за руки или обняв одного чужие талии. Она много выпила, и это делает ее шумной, яркой и немного неустойчивой на шпильках. Она мычит на коров, кудахчет цыплят, хрюкает на свиней и смеется над весь мир.


1


2


Лоуренс Блок


Или я увижу, как они идут по лесу, тогда появляется на берегу ручья. Был Француз пару сотен лет назад, который всегда рисовал идеализированные деревенские сцены с босыми пастухами и доярками, резвящимися на природе. Он мог бы нарисовали этот конкретный плод моего воображения.


И теперь они голые, там у ручья сбоку, и они занимаются любовью в прохладной траве.


Мое воображение ограничено в этой области, или, возможно, это просто уважение к частной жизни. Все, что он обеспечивает, это крупный план ее лица. Выражения играют на ее лице, и они подобны газетным статьям во сне, они смещаются и теряют фокус как раз перед тем, как я могу читать их.


Затем он показывает ей нож. Ее глаза расширяются, и что-то выходит из них. И облако движется к закрывать солнце.


Я так себе это представляю и не думаю, что мой воображение очень близко подходит к реальным обстоятельствам. Как это могло быть? Даже показания очевидцев заведомо ненадежный, и я самая дальняя вещь от очевидца. Я никогда не видел ферму. Я не даже знать, есть ли на участке ручей.


Я ее тоже никогда не видел, разве что на фотографиях. Я глядя на одну из этих фотографий сейчас, и кажется, меня, что я почти вижу игру выражений на ее лицо, и ее глаза расширились. Но я, конечно, могу не вижу такого. Как и все фотографии, все, что я могу видеть момент, застывший во времени. Это не волшебная картинка НА СТРЕЛКЕ


3


тур. Вы не можете прочитать в нем ни прошлое, ни будущее. Если вы переворачиваете его, вы можете прочитать мое имя и номер телефона, но когда вы переворачиваете его снова, это каждый раз одна и та же поза, губы слегка приоткрыты, глаза смотрят в камеру, выражение загадочное. Вы можете смотреть на это все, что хотите, и это не Расскажу тебе какие-нибудь секреты.


Я знаю. Я смотрел на это достаточно долго.


1


В Нью-Йорке есть три известные братские организации актеров, и много лет назад актер по имени Морис Дженкинс-Ллойд рассказал о них всем, кто готов был слушать. «Игроки — джентльмены, — провозгласил он, — притворяющиеся актерами. Ягнята — актеры, притворяющиеся джентльменами. А монахи... монахи не являются ни тем, ни другим, притворяясь и тем, и другим.


Я не знаю, к какой категории относился Дженкинс-Ллойд. Когда я его знал, он был в основном пьян, притворяясь трезвым. Он пил в «Армстронге», который раньше находился на Девятой авеню между Пятьдесят седьмой и Пятьдесят восьмой.


Его напиток был Дьюара с содовой, и он мог пить его весь день и всю ночь, особо не показывая этого. Он никогда не повышал голоса, никогда не становился безобразным, никогда не падал со стула. Ближе к концу вечера он мог немного невнятно произносить слова, но не более того. Игрок, Агнец или монах, он пил как джентльмен.


И умер от этого. Я все еще пил, когда он умер от разрыва пищевода. это не 4


НА САМОМ ДЕЛЕ


5


первая причина смерти, о которой вы думаете для алкоголиков, но, кажется, не происходит с другими людьми. Я не знаю точно, чем это вызвано, будь то кумулятивный эффект выливания выпивки в пищевод за все эти годы или напряжение рвоты пару раз каждое утро.


Я давно не вспоминал о Морисе Дженкинсе-Ллойде. Я подумал о нем сейчас, потому что собирался на собрание анонимных алкоголиков на втором этаже того, что раньше было клубом «Лэмбс». Элегантное белое здание на Западной Сорок четвертой улице несколько лет назад стало роскошью, которую Лэмбз больше не могли себе позволить, и они продали собственность и разделили помещение с другим клубом где-то в центре города. Некая церковь купила эту собственность, и теперь в ней размещался экспериментальный театр, а также помещения для других церковных мероприятий. По вечерам в четверг группа Анонимных Алкоголиков «Новый старт» вносила символическую плату за использование конференц-зала.


Встреча проходила с восьми тридцати до девяти тридцати. Я пришел минут на десять раньше и представился руководителю программы. Я налил себе кофе и сел, куда он указал. Там было восемь или десять шестифутовых столов, расставленных открытым прямоугольником, и мое место было в дальнем конце от двери, рядом с креслом председателя.


К восьми тридцати вокруг столов сидело около тридцати пяти человек и пили 6


Лоуренс Блок


кофе из пенопластовых стаканчиков. Председатель открыл собрание и зачитал преамбулу, а затем призвал кого-то прочитать отрывок из пятой главы Большой книги. Объявлений было несколько: танцы в эти выходные в Верхнем Вест-Сайде, годовщина группы в Мюррей-Хилле, новая встреча, добавленная к расписанию в Alanon House. Группа, которая регулярно собиралась в синагоге на Девятой авеню, отменила следующие две встречи из-за еврейских праздников.


Затем председатель сказал: «Сегодня вечером наш спикер — Мэтт из Keep It Simple». Я нервничал, конечно. Я нервничал с той минуты, как вошёл в это место. Я всегда так перед тем, как вести совещание, но это проходит. Когда он представил меня, раздались вежливые аплодисменты, а когда они стихли, я сказал: «Спасибо. Меня зовут Мэтт, и я алкоголик». Потом нервозность прошла, и я села и рассказала свою историю.


Я говорил минут двадцать. Я не помню, что я сказал. По сути, ты рассказываешь, как это было раньше, что случилось и каково сейчас, и я так и сделал, но каждый раз, когда ты рассказываешь, получается что-то новое.


Истории некоторых людей достаточно вдохновляют для кабельного телевидения. Они расскажут вам, как у них были проблемы в Ист-Сент-Луисе, а теперь они президенты IBM и поднимаются НА САМЫЕ СОВРЕМЕННЫЕ УСЛОВИЯ.


7


ожидания. У меня нет такой истории, чтобы рассказать. Я до сих пор живу в том же месте и зарабатываю на жизнь одним и тем же. Разница в том, что раньше я пил, а теперь нет, и это меня очень вдохновляет.


Когда я закончил, последовал еще один раунд вежливых аплодисментов, а затем они передали корзину, и каждый положил доллар, четверть доллара или вообще ничего на арендную плату и кофе.


Был пятиминутный перерыв, после чего встреча возобновилась. Формат варьируется на разных встречах; вот они ходили по комнате, и каждый имел свою очередь что-то сказать.


В комнате было человек десять, которых я узнал, и еще полдюжины или около того, которые выглядели знакомыми. Одна женщина с сильной линией подбородка и густыми рыжими волосами сорвалась из-за того, что я был копом.


— Ты мог бы прийти ко мне домой, — сказала она.


«К нам приезжали полицейские раз в неделю. Мы с мужем выпивали и дрались, а кто-нибудь из соседей вызывал ментов, и они приезжали. Один и тот же полицейский появлялся три раза подряд, и следующее, что вы узнали, это то, что у меня с ним роман, и, прежде чем вы это узнали, мы с ним подрались, и кто-то вызвал копов. Люди всегда вызывали на меня полицию, даже когда я был с копом». В девять тридцать мы произнесли молитву «Отче наш» и закрыли собрание. Несколько человек подошли, чтобы пожать друг другу руки и поблагодарить меня за руководство 8


Лоуренс Блок


встреча. Большинство остальных поспешили покинуть здание, чтобы зажечь сигареты.


За окном стояла ясная ранняя осень. Лето было суровым, и теперь прохладные ночи приносили облегчение. Я прошел полквартала на запад, и тут из дверного проема вышел мужчина и спросил, не могу ли я раздать мелочь. На нем были разномастные брюки и пиджак, на ногах были изношенные теннисные кроссовки, носков не было. На вид ему было тридцать пять, но, вероятно, он был моложе. Улица старит тебя.


Ему нужно было принять ванну, побриться и подстричься.


Ему нужно было гораздо больше, чем я мог ему дать. Что я дал ему, так это доллар, выудив один из кармана брюк и вложив его ему в ладонь. Он поблагодарил меня и попросил Бога благословить меня. Я начал идти и был уже почти на углу Бродвея, когда услышал, как кто-то зовет меня по имени.


Я повернулся и узнал парня по имени Эдди. Он был на собрании, и я время от времени видела его на других собраниях. Теперь он торопился меня догнать.


— Привет, Мэтт, — сказал он. — Хочешь выпить кофе?


«У меня было три чашки на встрече. Думаю, я просто пойду домой».


«Ты едешь наверх? Я провожу тебя. Мы поехали по Бродвею до Сорок седьмой, дошли до Восьмой авеню, повернули направо и продолжили путь в центр города. Из пяти человек, которые попросили нас НА САМОМ ДЕЛЕ


9


for moneyen route я избавился от двух из них и дал остальным по доллару, а в ответ получил благодарность и благословение. После того, как третий взял ее доллар и благословил, Эдди сказал: «Иисус, ты должен быть самым нежным прикосновением во всем Вест-Сайде. Ты что, Мэтт, всего лишь мальчик, который не может сказать нет?


«Иногда я отказываюсь от них».


— Но чаще всего нет.


— В основном нет.


«Я видел мэра по телевизору на днях. Он говорит, что мы не должны давать деньги людям на улице. Он говорит, что в половине случаев они наркоманы, они просто тратят деньги на крэк».


— Верно, а другая половина потратит на еду и кров.


— Он говорит, что койко-место и горячее питание предоставляется бесплатно всем в городе, кто в них нуждается.


"Я знаю. Это заставляет задуматься, почему так много людей спят на улицах и едят из мусорных баков».


— Он тоже хочет расправиться с мойщиками окон. Знаешь, парни протирают тебе ветровое стекло, нужно оно тебе или нет, а потом бьют тебя за подачку? Он говорит, что ему не нравится, как это выглядит, когда парни так работают на улице».


— Он прав, — сказал я. — Они тоже здоровые ребята. Они должны грабить людей или громить винные магазины, что-то, что находится вне поля зрения общественности».


10. Лоуренс Блок


— Полагаю, вы не большой поклонник мэра.


— Я полагаю, с ним все в порядке, — сказал я. «Я думаю, что у него сердце размером с изюм, но, может быть, это требование, часть должностной инструкции. Я стараюсь не обращать слишком много внимания на то, кто такой мэр и что он говорит. Я раздаю несколько баксов каждый день, вот и все. Мне не больно и никому особо не помогает. Это именно то, чем я занимаюсь в эти дни».


«Их достаточно, чтобы просить об этом».


И действительно были. Вы видели их по всему городу, они спали в парках, в тоннелях метро, в вестибюлях автобусных и железнодорожных вокзалов. Некоторые из них были психически больными, некоторые были наркоманами, а некоторые из них были просто людьми, которые сбились с пути в великой гонке и которым негде жить. Трудно устроиться на работу, когда у тебя нет места жительства, трудно поддерживать себя достаточно презентабельно, чтобы тебя взяли на работу. Но у некоторых из них была работа. Квартиры в Нью-Йорке трудно найти, и еще труднее их себе позволить; с арендной платой, охраной и брокерской комиссией вам может понадобиться более двух тысяч долларов, чтобы войти в дверь квартиры. Даже если бы вы могли удержаться на работе, как вы смогли бы накопить такие деньги?


– Слава богу, у меня есть место, – сказал Эдди. «Это квартира, в которой я вырос, если вы можете в это поверить.


Квартал вверх и два квартала дальше, около Десятой. Не первое место, где я жил.


11


здание рухнуло, здесь построили новую среднюю школу. Мы уехали оттуда, когда мне было, не знаю, девять лет? Должно быть, потому что я был в третьем классе. Ты знаешь, что я отсидел срок?


— Не в третьем классе.


Он смеялся. — Нет, это было немного позже. Дело в том, что старик умер, пока я был в Грин-Хейвене, и когда я оттуда вышел, мне негде было остановиться, поэтому я переехал к маме.


Я редко бывал дома, это было просто место, где я хранил свою одежду и вещи, но потом, когда она заболела, я стал оставаться там с ней, а после ее смерти сохранил это место. Три маленькие комнатки на четвертом этаже, но, знаешь, это платная квартплата, Мэтт. 122,75 доллара в месяц. Отель, в который вы бы согласились зайти, в этом городе, дерьмо, вы бы заплатили столько за одну ночь. И, что удивительно, сам район был на подъеме. Адская кухня была суровым, упорным районом на протяжении ста лет, и теперь риелторы заставили людей называть его Клинтоном и превращать многоквартирные дома в кондоминиумы и получать за них шестизначные цены. Я никогда не мог понять, куда ушли бедняки и откуда взялись богатые.


Он сказал: «Прекрасная ночь, не так ли? Конечно, прежде чем мы это узнаем, мы будем жалеть, что слишком холодно. Однажды ты умрешь от жары и 12


Лоуренс Блок


в следующую минуту вы задаетесь вопросом, куда ушло лето. Всегда так, да?


— Вот что они говорят.


Ему было под тридцать, пять восемь или девять, худощавый, с бледной кожей и тусклыми голубыми глазами. Его волосы были светло-каштановыми, и он их терял, а залысины в сочетании с неправильным прикусом придавали ему слегка кроличий вид.


Если бы я не знал, что он отсидел, я бы, наверное, так и догадался, хотя не могу сказать почему, кроме того, что он похож на жулика. Возможно, сочетание бравады и скрытности, отношение, которое физически проявлялось в посаженных плечах и бегающих глазах. Я бы не сказал, что он выделялся во всем, но когда я впервые увидел его на встрече, у меня возникла мысль, что это парень, который накосячил, парень, который, скорее всего, ушел за этим.


Он достал пачку сигарет и предложил мне одну. Я покачал головой. Он выбрал один для себя и чиркнул спичкой, чтобы зажечь его, сложив руки чашечкой против ветра. Он выпустил дым, затем взял сигарету между большим и указательным пальцами и посмотрел на нее. «Я должен бросить этих маленьких ублюдков», — сказал он. «Протрезветь и умереть от рака, где в этом процент?»


— Как долго ты уже трезв, Эдди?


«Скоро семь месяцев».


НА САМОМ ДЕЛЕ


13


"Замечательно."


«Я посещал программу почти год, но мне потребовалось некоторое время, чтобы отказаться от напитка».


— Я тоже не сразу понял.


"Нет? Ну, я поскользнулся на месяц или два. А потом я подумал, что все еще могу курить травку, потому что, черт возьми, марихуана не была моей проблемой, моей проблемой был алкоголь. Но я думаю, что то, что я слышал на собраниях, наконец впиталось, и я тоже положил траву, и теперь я был совершенно чистым и сухим в течение почти семи месяцев».


"Это потрясающе."


"Наверное."


«Что касается сигарет, они говорят, что не стоит пытаться делать слишком много дел одновременно».


"Я знаю это. Я полагаю, что когда я закончу свой год, будет достаточно времени, чтобы бросить все это». Он сильно затянулся сигаретой, и кончик ее засветился красным.


«Здесь я сойду. Ты уверен, что не хочешь выпить кофе?


— Нет, но я пойду с тобой на Девятую. Мы прошли длинный квартал через весь город, а затем постояли на углу и несколько минут разговаривали. Я мало что помню из того, о чем мы говорили. На углу он сказал: «Когда он представил вас, он сказал, что ваша домашняя группа — Keep It Simple. Это группа встречается в St.


Апостол Павел?»


14


Лоуренс Блок


Я кивнул. «Официальное название — Keep It Simple, но все называют его просто St. Paul’s».


— Ты довольно часто туда ходишь?


"Чаще да, чем нет."


«Может, увидимся там. У тебя есть телефон или что-то в этом роде, Мэтт?


"Конечно. Я в отеле, Северо-Западный. Вы просто позвоните в офис, и они соединят вас со мной.


— Кого я прошу?


Я посмотрел на него секунду, а потом рассмеялся. В нагрудном кармане у меня была небольшая стопка фотографий размером с бумажник, на каждой из которых было написано мое имя и номер телефона. Я взял один и протянул ему. Он сказал: «Мэттью Скаддер». Это ты, да? Он перевернул карту. — Но это не ты.


— Ты узнаешь ее?


Он покачал головой. "Кто она?"


— Девушка, которую я пытаюсь найти.


«Я не виню тебя. Пока найди двух, я заберу одну из них у тебя из рук. Что это, работа, на которой ты работаешь?


"Вот так."


"Красивая девушка. Молодой, или, по крайней мере, она была, когда это было снято. Сколько ей лет двадцати одного?


«Сейчас двадцать четыре. Картине год или два».


— Двадцать четыре — это довольно молодо, — сказал он. Он снова перевернул карту. «Мэттью Скаддер. Забавно, как вы узнаете самое личное НА САМОМ КРАЯХ


15


вещи о ком-то, но вы не будете знать их имя. Их фамилия, я имею в виду. Мой Данфи, но, может быть, ты уже знал это.


"Нет."


— Я бы дал тебе свой телефон, если бы он у меня был. Отрезали за неуплату полтора года назад.


На днях надо будет его привести в порядок. Было приятно поговорить с тобой, Мэтт.


Может быть, увидимся завтра вечером в Сент-Луисе.


Пола».


— Я, скорее всего, буду там.


— Я обязательно туда доберусь. Ты позаботься сейчас.


— Ты тоже, Эдди.


Дождавшись света, потрусил по проспекту. На полпути он повернулся и улыбнулся мне. — Надеюсь, ты найдешь эту девушку, — сказал он.


Я не нашел ее в ту ночь, как и любую другую девушку. Остаток пути до Пятьдесят седьмой улицы я прошел пешком и остановился у конторки. Сообщений не было, но Джейкоб сообщил, что у меня было три звонка с интервалом в полчаса. «Возможно, каждый раз это был один и тот же человек», — сказал он. — Он не оставил никакого сообщения.


Я поднялся в свою комнату, сел и открыл книгу. Я прочитал несколько страниц, и тут зазвонил телефон.


Я поднял его, и мужчина сказал: «Этот Скаддер?» Я сказал, что это так. Он сказал: «Какова награда?»


— Какая награда?


16


Лоуренс Блок


«Разве ты не тот человек, который хочет найти эту девушку?»


Я мог бы повесить трубку, но вместо этого сказал:


"Что за девушка?"


— Ее фотография с одной стороны, а твое имя — с другой. Разве ты не ищешь ее?


"Ты знаешь, где она?"


— Сначала ответьте на мой вопрос, — сказал он. — Какая награда?


— Возможна небольшая награда.


«Насколько мала мала?»


«Недостаточно, чтобы разбогатеть».


«Назови число».


— Может, пару сотен долларов.


"Пятьсот долларов?"


Цена особого значения не имела. Ему нечего было мне продать. — Хорошо, — согласился я. "Пятьсот."


"Дерьмо. Это немного».


"Я знаю."


Была пауза. Затем он сказал бодро: «Хорошо. Вот что вы делаете. Вы знаете угол Бродвея и Пятьдесят третьей улицы, угол верхней части города со стороны Восьмой авеню.


Встретимся там через полчаса. И иметь с собой деньги. Если ты не принесешь хлеба, не приходи».


«Я не могу получить деньги в этот час».


— Разве у тебя нет одной из тех банковских карточек, работающих всю ночь? Дерьмо. Хорошо, сколько ты получил на себя? Вы можете дать мне немного сейчас, а остальные - на переднем крае.


17


завтра, но ты не хочешь стоять без дела, чувак, потому что цыпочка может быть завтра не на том же месте, ты понимаешь, что я говорю?


"Больше, чем ты знаешь."


"Чего-чего?"


"Как ее зовут?"


— Как это?


— Как зовут цыпленка?


— Ты ищешь ее. Разве ты не знаешь ее проклятого имени?


— Вы не знаете, не так ли?


Он подумал об этом. «Я знаю имя, которое она сейчас использует », — сказал он. Самые глупые становятся хитрыми. — Вероятно, это не то имя, которое вы знаете.


— Какое имя она использует?


"Ага. Это часть того, что вы купите на свои пятьсот долларов. Я бы купил предплечье поперек дыхательного горла, возможно, нож между ребрами. Те, у кого есть что-то для вас, никогда не начинают спрашивать о награде и не хотят встречаться с вами на улицах. Я чувствовал себя достаточно уставшим, чтобы повесить трубку, но он просто перезванивал снова.


Я сказал: «Заткнись на минутку. Мой клиент не санкционирует никакого вознаграждения, пока девочка не выздоровеет. Тебе нечего продать, и ты не собираешься вытягивать из меня доллар. Я не хочу встречаться с тобой на углу улицы, но если бы я это сделал, я бы не принес деньги с 18


Лоуренс Блок


мне. Я приносил пистолет, наручники и подстраховку, а потом отводил тебя куда-нибудь и работал над тобой, пока не убедился, что ты ничего не знаешь. Тогда я бы поработал над тобой еще немного, потому что я был бы зол на тебя за то, что ты тратишь мое время.


Это то, что вы хотите? Хочешь встретиться со мной на углу?


«Ублюдок…»


— Нет, — сказал я, — вы ошиблись. Ты ублюдок».


Я повесил трубку. — Придурок, — сказал я вслух, то ли ему, то ли себе, не знаю. Потом я принял душ и лег спать.


2


Девушку звали Паула Хёльдтке, и я не надеялся ее найти. Я пытался рассказать об этом ее отцу, но трудно говорить людям то, что они не готовы услышать.


У Уоррена Хёльдтке была большая квадратная челюсть, открытое лицо и густые волосы морковного цвета, которые уже седели. У него был дилерский центр Subaru в Манси, штат Индиана, и я мог представить, как он снимается в собственных телевизионных рекламных роликах, указывая на автомобили, глядя в камеру, говоря людям, что они получат наилучшую сделку в Hoeldtke Subaru.


Паула была четвертой из шести детей Хёльдткес. Она училась в колледже Болл Стейт, прямо в Манси. «Там был Дэвид Леттерман, — сказал мне Хёльдтке. — Вы, наверное, это знали. Конечно, это было еще до Паулы. Она специализировалась на театральном искусстве и сразу после окончания учебы приехала в Нью-Йорк. «Вы не можете сделать карьеру в театре в Манси, — сказал он мне. — Или где-нибудь в штате, если уж на то пошло. Вы должны поехать в Нью-Йорк или 19


20. Лоуренс Блок


Калифорния. Но я не знаю, даже если бы у нее не было пристрастия быть актрисой, я думаю, она бы ушла. У нее было желание уйти самой. Две ее старшие сестры, они обе вышли замуж за мальчиков из другого города, и в обоих случаях мужья решили переехать в Манси. А ее старший брат, мой сын Гордон, занимается со мной автомобильным бизнесом. И мальчик и девочка еще учатся в школе, так что кто знает наверняка, что они собираются делать, но я предполагаю, что они останутся рядом. Но Паула, у нее была эта страсть к путешествиям. Я был просто рад, что она задержалась достаточно долго, чтобы закончить колледж».


В Нью-Йорке она брала уроки актерского мастерства, работала официанткой, жила на западе пятидесятых и ходила на прослушивания. Она участвовала в показательной презентации « Другой части города» в театре на Второй авеню и участвовала в инсценировке « Очень хороших друзей» в Вест-Виллидж. У него были копии афиши, и он показал их мне, указав на ее имя и небольшие биографии, которые шли под заголовком «Кто есть кто в актерском составе».


«Ей не заплатили за это, — сказал он. «Вы не знаете, когда вы начинаете. Чтобы вы могли выступать, и люди могли вас видеть —


агенты, кастинги, режиссеры. Вы слышали все эти зарплаты, этот получает пять миллионов долларов за картину, но для большинства из них это мало или ничего в течение многих лет».


"Я знаю."


НА САМОМ ДЕЛЕ


21


«Мы хотели прийти на спектакль, ее мама и я. Не чтение, это были просто актеры, стоящие на сцене и читающие строки из сценария, это звучало не очень привлекательно, хотя мы бы пришли, если бы Паула захотела. Это.


Но она даже не хотела, чтобы мы пришли на спектакль.


Она сказала, что это была не очень хорошая пьеса, и ее роль все равно была маленькой. Она сказала, что нам следует подождать, пока она не оденется во что-нибудь приличное. В последний раз они слышали о ней в конце июня. Она звучала нормально. Она сказала что-то о возможном выезде из города на лето, но не вдавалась в подробности. Через пару недель от нее не было ни весточки, ей звонили и продолжали звонить на автоответчик.


«Она практически не бывала дома. Она сказала, что ее комната была крошечной, темной и угнетающей, поэтому она не проводила в ней много времени. Когда я увидел это на днях, я понял, почему. На самом деле я не видел ее комнату, я видел только здание и переднюю, но я мог понять. Люди платят высокие цены в Нью-Йорке, чтобы жить в местах, которые в любом другом месте были бы снесены». Поскольку она редко появлялась дома, ее обычно не вызывали. Вместо этого у них была система. Она звонила каждое второе или третье воскресенье, звоня лично для себя. Они сообщали оператору, что Паулы Хёльдтке нет дома, и затем перезванивали ей от станции к станции.


22


Лоуренс Блок


«На самом деле это не было их обманом, — сказал он, — потому что это стоило столько же, как если бы она звонила нам между станциями, но таким образом это было в нашем телефонном счете, а не в ее. И в результате она не торопилась сбрасывать трубку, так что телефонная компания тоже вышла вперед». Но она не звонила и не отвечала на сообщения на своем аппарате. Ближе к концу июля Хёльдтке, его жена и младшая дочь заправили один из «субару» и отправились в путешествие, поехав в Дакоту, чтобы провести неделю, катаясь на лошадях на ранчо и осматривая Бесплодные земли и гору Рашмор. Когда они вернулись, была середина августа, и когда они обратились к Пауле, они не получили ее машину. Вместо этого они получили запись о том, что ее телефон временно отключен.


-- Если она уедет на лето, -- сказал он,


«Возможно, она выключила телефон, чтобы сэкономить деньги. Но уйдет ли она, не дав никому знать? Это было не похоже на нее. Она может сделать что-то под влиянием момента, но она свяжется с вами и сообщит вам об этом. Она была ответственной». Но не слишком ответственно. Вы не могли настроить свои часы рядом с ней. Иногда за те три года, что прошли с тех пор, как она окончила Болл Стейт, между звонками у нее проходило больше двух-трех недель. Так что вполне возможно, что летом она уехала куда-то и оказалась на переднем крае войны.


23


слишком занят, чтобы связаться. Возможно, она пыталась позвонить, пока ее родители катались верхом на лошадях или гуляли по тропам в национальном парке «Пещера Ветра».


«Десять дней назад у ее матери был день рождения, — сказал Уоррен Хёльдтке. — И она не звонила.


«И это было то, что она бы не пропустила?»


"Никогда. Она бы не забыла и не пропустила бы звонок. А если бы она и промахнулась, то позвонила бы на следующий день. Он не знал, что делать. Он позвонил в полицию в Нью-Йорке и ничего не добился, что вполне предсказуемо. Он отправился в Манси, в офис национального детективного агентства. Следователь из их нью-йоркского офиса посетил ее последнее известное место жительства и установил, что она там больше не живет. Если бы он хотел дать им существенный гонорар, они были бы рады продолжить дело.


«Я подумал, что они сделали за мои деньги?


Пойти туда, где она жила, и узнать, что ее там не было? Я мог бы сделать это сам. Так что я сел в самолет и прилетел сюда».


Он пошел в ночлежку, где жила Паула. Где-то в начале июля она уехала, не оставив адреса для пересылки. Телефонная компания отказалась сообщить ему что-либо помимо того, что он уже знал, а именно, что рассматриваемый телефон был отключен.


24


Лоуренс Блок


Он пошел в ресторан, где она работала, и узнал, что она ушла с этой работы еще в апреле.


«Возможно, она даже сказала нам это», — сказал он.


«С тех пор, как она переехала в Нью-Йорк, она, должно быть, работала в шести или семи местах, и я не знаю, упоминала ли она об этом каждый раз, когда меняла работу.


Она уходила, потому что чаевые были плохими, или она не ладила с кем-то, или потому что ей не позволяли уйти, когда у нее было прослушивание. Таким образом, она могла уйти с последней работы и пойти работать куда-то еще, не сказав нам, или она могла сказать нам, и это не было зарегистрировано».


Он не мог придумать, что еще делать, поэтому обратился в полицию. Там ему сказали, что, во-первых, это не совсем дело полиции, что она, очевидно, переехала, не сообщив родителям, и что, будучи взрослой, она имеет на это полное законное право. Они также сказали ему, что он слишком долго ждал, что она исчезла почти три месяца назад, и какой бы след она ни оставил, к настоящему времени он уже остыл.


Если он хочет продолжить расследование, сказал ему полицейский, ему следует нанять частного детектива. Правила ведомства запрещали ему рекомендовать того или иного следователя. Однако офицер сказал, что он, вероятно, может сказать, что он сам сделал бы, если бы ему случилось оказаться в обстоятельствах г-на Хёльдтке. На переднем крае


25


парень по имени Скаддер, на самом деле бывший полицейский, который случайно проживал в том самом районе, где жила дочь мистера Хёльдтке, и...


— Кто был полицейским?


— Его зовут Даркин.


— Джо Даркин, — сказал я. — Это было очень порядочно с его стороны.


"Я любил его."


— Да, с ним все в порядке, — сказал я. Мы были в кофейне на Пятьдесят седьмой улице, в нескольких шагах от моего отеля. Обеденный перерыв закончился еще до того, как мы пришли туда, поэтому нам разрешили посидеть за чашечкой кофе. У меня была заправка. Перед Хёльдтке все еще стояла его первая чашка.


"Г-н. — Хельдтке, — сказал я, — я не уверен, что я тот человек, который вам нужен.


— Даркин сказал…


«Я знаю, что он сказал. Дело в том, что вы, вероятно, можете получить лучшее освещение от людей, которых вы использовали ранее, из офиса Манси. Они могут направить на это дело нескольких оперативников, и они могут собрать информацию гораздо более всесторонне, чем я.


— Вы хотите сказать, что они могут работать лучше? Я думал об этом. «Нет, — сказал я, — но они могут создать видимость. Во-первых, они предоставят вам подробные отчеты о том, что они делали, с кем разговаривали и что узнали. Они перечислят свои расходы и выставят вам счет до 26 лет.


Лоуренс Блок


особенно за те часы, которые они тратят на это дело». Я сделал глоток кофе, поставил чашку на блюдце. Я наклонился вперед и сказал:


Хельдтке, я вполне приличный детектив, но совершенно неофициальный. Вам нужна лицензия, чтобы работать в качестве частного сыщика в этом штате, а у меня ее нет. Мне никогда не хотелось пройти через хлопоты подачи заявления на один. Я не перечисляю расходы, не слежу за своим временем и не предоставляю подробных отчетов. У меня тоже нет офиса, поэтому мы встречаемся здесь за чашечкой кофе. Все, что у меня есть на самом деле, — это те инстинкты и способности, которые я развил за эти годы, и я не уверен, что вы хотите их использовать».


— Даркин не сказал мне, что у вас нет лицензии.


— Что ж, он мог. Это не секрет».


— Как вы думаете, почему он рекомендовал вас?


Должно быть, у меня случился приступ угрызений совести. Или, может быть, я не очень хотел эту работу.


«Отчасти потому, что он ожидает, что я дам ему рекомендательную плату», — сказал я.


Лицо Хёльдтке помрачнело. «Об этом он тоже не упоминал, — сказал он.


"Я не удивлен."


«Это не этично, — сказал он. "Это?"


— Нет, но с его стороны было неэтично вообще кого-то рекомендовать. И, надо отдать ему должное, он бы не направил вас ко мне, если бы не считал, что я тот самый человек, НА СТРЕЛКЕ.


27


чтобы вы наняли. Он, вероятно, думает, что я дам вам хорошую цену и честную сделку.


— А ты будешь?


Я кивнул. «И часть прямой сделки состоит в том, чтобы сказать вам прямо, что вы, скорее всего, тратите свои деньги впустую».


"Потому что-"


«Потому что она, вероятно, либо появится сама, либо не появится вообще». Какое-то время он молчал, обдумывая последствия того, что я только что сказал. Никто из нас еще не упомянул о возможности смерти его дочери, и казалось, что об этом не упомянули, но это не значит, что было так легко не думать об этом.


Он сказал: «Сколько денег я буду тратить впустую?»


— Предположим, вы дадите мне тысячу долларов.


— Это будет аванс, или гонорар, или что?


— Я не знаю, как вы хотели бы это назвать, — сказал я. «У меня нет дневной ставки, и я не слежу за своим временем. Я просто выхожу и делаю то, что кажется мне разумным. Есть ряд основных шагов, которые нужно предпринять для новичков, и я пройдусь по ним в первую очередь, хотя на самом деле я не ожидаю, что они приведут к чему-либо. Тогда есть еще несколько вещей, которые я могу сделать, и мы посмотрим, приведут ли они нас куда-нибудь или нет. Когда мне кажется 28


Лоуренс Блок


что ваша тысяча баксов израсходована, я попрошу у вас еще денег, а вы сами решите, хотите ли вы платить их или нет.


Он должен был смеяться. «Не очень деловой подход, — сказал он.


"Я знаю это. Боюсь, я не очень деловой человек.


«Как ни странно, это внушает доверие.


Тысяча долларов — я полагаю, ваши расходы будут дополнительными.


Я покачал головой. «Я не ожидаю больших расходов, и я лучше сам их заплачу, чем буду за них отчитываться».


«Хотите разместить рекламу в газете? Я думал сделать это сам, либо объявление в знакомствах, либо объявление с ее фотографией и предложением вознаграждения. Конечно, это не выйдет из вашей тысячи долларов. Вероятно, столько же или даже больше будет стоить любая масштабная реклама сама по себе». Я посоветовал против этого. «Она слишком стара, чтобы размещать свою фотографию на упаковке молока, — сказал я, — и я не уверен, что реклама в газетах — хорошая идея. Вы просто притягиваете к себе мошенников и охотников за наградой, и от них больше проблем, чем пользы».


«Я все время думаю, что у нее может быть амнезия. Если бы она увидела свою фотографию в газете или если бы ее увидел кто-то еще…


— Что ж, это возможно, — сказал я. — Но пока оставим его в резерве. НА САМОМ ДЕЛЕ


29


* * *


В конце концов, он дал мне чек на тысячу долларов и пару фотографий и ту информацию, которая у него была — ее последний адрес, названия нескольких ресторанов, где она работала. Он позволил мне оставить две афиши, заверив меня, что у них есть много копий обеих. Я записал его адрес в Манси и номера телефонов дома и в автосалоне.


«Звоните в любое время», — сказал он.


Я сказал ему, что, вероятно, не позвоню, пока не сообщу что-то конкретное. Когда я это сделаю, он услышит обо мне.


Он заплатил за наш кофе и оставил доллар официантке. У двери он сказал: «Я чувствую себя хорошо по этому поводу. Думаю, я сделал правильный шаг. Вы производите впечатление честного и прямолинейного человека, и я ценю это».


Снаружи дилер с тремя картами работал с небольшой толпой, призывая людей следить за красной карточкой, а сам следить за копами.


«Я читал об этой игре, — сказал Хёльдтке.


— Это не игра, — сказал я ему. «Это короткая афера, мошенничество. Игрок никогда не выигрывает».


«Это то, что я читал. Но люди продолжают играть».


— Я знаю, — сказал я. «Трудно сообразить». После того, как он ушел, я отнесла одну из фотографий в копировальную мастерскую и заставила их распродать сотню бумажников-30Лоуренс Блок.


размерные отпечатки. Я вернулся в свой гостиничный номер, где у меня был штамп с моим именем и номером телефона. Я проштамповала каждую фотографию на обороте.


Последним известным адресом Паулы Хёльдтке был обшарпанный ночлежный дом из красного кирпича на Пятьдесят четвертой улице, в нескольких дверях к востоку от Девятой авеню. Было чуть больше пяти, когда я направился туда, и улицы были полны конторских служащих, возвращавшихся домой. В вестибюле было множество дверных звонков, более пятидесяти, и единственный звонок с надписью «МЕНЕДЖЕР» сбоку. Прежде чем позвонить, я проверил бирки на других звонках.


Имя Паулы Хёльдтке не значилось.


Управляющая была высокой женщиной, худощавой, как рельс, с лицом, сужающимся от широкого лба к узкому подбородку. Она была одета в домашнее платье с цветочным принтом и держала в руках зажженную сигарету. Она на мгновение осмотрела меня. Затем она сказала:


«Извините, на данный момент у меня нет ничего свободного. Возможно, вы захотите перезвонить мне через несколько недель, если ничего не найдете».


«Сколько стоят ваши комнаты, когда у вас что-то есть?»


«Один двадцать в неделю, но некоторые из лучших стоят немного выше. Это включает в себя ваш электрический. Там не должно быть готовки, но вы могли бы иметь конфорку с одним конфорком, и все было бы в порядке. В каждом номере есть крошечный холодильник.


Они маленькие, но они не дадут вашему молоку испортиться».


«Я пью черный кофе».


НА САМОМ ДЕЛЕ


31


«Тогда, может быть, вам не нужен холодильник, но это не имеет большого значения, так как у меня нет свободных мест и не предвидится в ближайшее время».


— У Паулы Хёльдтке была плита?


«Она работала официанткой, так что я думаю, она ела там, где работала. Знаешь, моя первая мысль, когда я тебя увидела, что ты коп, но потом почему-то передумала. Пару недель назад у меня был коп, а на днях пришел мужчина и сказал, что он ее отец.


Симпатичный мужчина с яркими рыжими волосами, которые только начали седеть. Что случилось с Паулой?


— Вот это я и пытаюсь выяснить.


«Хотите войти внутрь? Я рассказал первому копу все, что знал, и рассказал обо всем ее отцу, но, полагаю, у вас есть свои вопросы. Так всегда бывает, не так ли?» Я последовал за ней внутрь и по длинному коридору. Стол у подножия лестницы был завален конвертами. «Здесь они забирают почту», — сказала она. «Вместо того, чтобы сортировать его и раскладывать по пятидесяти четырем отдельным почтовым ящикам, почтальон просто бросает туда всю стопку на стол. Не поверите, но так безопаснее.


В других местах есть почтовые ящики в вестибюлях, и наркоманы постоянно ломятся в них в поисках социальных чеков. Вот сюда, я последняя дверь слева.


Комната у нее была маленькая, но впечатляюще опрятная.


Там была капитанская кровать, заправленная диваном, деревянный стул с прямой спинкой и кресло, 32


Лоуренс Блок


небольшой кленовый письменный стол с откидной стойкой, расписной комод с телевизором на нем. Пол был покрыт линолеумом с кирпичным рисунком, большая часть которого, в свою очередь, была покрыта овальным плетеным ковром.


Я сел на один из стульев, а она открыла стол и пролистала книгу аренды. Она сказала: «Вот мы. В последний раз я ее видел, когда она в последний раз платила за квартиру, а это было шестого июля. Это был понедельник, когда нужно было платить арендную плату, и она заплатила 135 долларов в установленный срок. У нее была хорошая комната, всего на один этаж выше и больше, чем у некоторых из них. Затем на следующей неделе я не видел ее в понедельник, а в среду пошел ее искать.


Я так и сделаю, по средам я стучу в двери, когда люди еще не внесли арендную плату. Я не иду и не выселяю никого за опоздание на два дня, но я хожу и прошу денег, потому что у меня есть такие, которые никогда не заплатят, если я не приду просить.


«Я постучал в ее дверь, и она не ответила, а потом, спускаясь вниз, я постучал еще раз, а ее все еще не было дома. На следующее утро, это был четверг, шестнадцатое, я снова постучал в ее дверь, а когда никто не ответил, я воспользовался своим паролем. Она нахмурилась. «Теперь, зачем мне это делать? Обычно она приходила по утрам, но не всегда, и не опаздывала с арендной платой всего на три дня.


О, я помню! Для нее была почта, которая OUT ON THE CUTTING EDGE


33


несколько дней не забирали, письма я пересматривал пару раз, а между тем и задержкой арендной платы — во всяком случае, я открыл дверь.


"Что ты нашел?"


«Не то, что я боялся найти. Ты ненавидишь открывать дверь таким образом, знаешь ли. Ты полицейский, я не должен тебе этого говорить, не так ли? Люди, которые живут одни в меблированных комнатах, и вы открываете их двери, боясь того, что можете найти. Не в этот раз, слава богу. Ее место было пустым».


— Совсем пустой?


— Нет, если подумать. Она оставила постельное белье. Арендаторам приходится привозить собственное постельное белье. Раньше я обставлял его, но я изменил политику, о, я бы сказал, пятнадцать лет назад. Ее простыни, одеяла и наволочка все еще лежали на кровати. Но в шкафу не было ни одежды, ни ящиков, ни еды в холодильнике. Несомненно, что она съехала, ее больше нет».


«Интересно, почему она оставила белье».


«Может быть, она переезжала куда-то, где его поставляли. Может быть, она уезжала из города, и ей не хватило места, чтобы унести так много. Может быть, она просто забыла об этом. Когда вы собираетесь покинуть номер в мотеле, вы не берете с собой простыни и одеяла, если только вы не вор, и это похоже на жизнь в отеле. Я и раньше заставлял их оставлять белье. Господи, это не единственное, что я заставил их оставить после себя.


34


Лоуренс Блок


Она оставила это висеть там, но я оставил это лежать. Я сказал: «Вы сказали, что она была официанткой».


«Ну, вот как она зарабатывала себе на жизнь. Она была актрисой или собиралась ею стать. Большинство моих людей пытаются попасть в шоу-бизнес. Мои молодые люди. Со мной уже много лет живут несколько пожилых людей, живущих на пенсии и государственные чеки. У меня есть одна женщина, которая платит мне всего семнадцать долларов и тридцать центов в неделю, если вы можете в это поверить, и у нее одна из лучших комнат в доме. И мне нужно подняться на пять лестничных пролетов, чтобы получить ее арендную плату, и я вам скажу, что иногда по средам утром это не стоит усилий.


— Ты знаешь, где работала Паула незадолго до своего отъезда?


«Я даже не знаю , работала ли она. Если она сказала мне, я не помню, и я сомневаюсь, что она мне сказала. Я не подхожу к ним слишком близко, ты же знаешь.


Я скоротаю время дня, но это все. Потому что, знаете ли, они приходят и уходят. Мои старики со мной, пока Господь не призовет их домой, но мои молодые люди то приходят, то уходят отсюда, приходят и уходят. Они разочаровываются и уезжают домой, или копят деньги и снимают обычную квартиру, или женятся, или переезжают к кому-то, чем бы они ни занимались».


— Как долго Паула была здесь?


«Три года или что-то в этом роде. Она на переднем крае


35


переехала всего три года назад, на этой неделе, и я знаю, потому что просматривала, когда ее отец был здесь. Конечно, она уехала два месяца назад, так что ее не было здесь целых три года.


Несмотря на это, она была со мной дольше, чем большинство. Кое-кто из них прожил со мной дольше, я имею в виду, кроме моих стариков, которым платят за аренду.


Но не многие».


— Расскажи мне что-нибудь о ней.


"Скажу тебе что?"


"Я не знаю. Кто были ее друзья? Что она делала со своим временем? Вы наблюдательная женщина, вы, должно быть, многое заметили.


«Я наблюдателен, да, но иногда закрываю глаза. Ты знаешь, что я имею в виду?"


"Я думаю так."


«У меня есть пятьдесят четыре комнаты, которые я сдаю, и некоторые комнаты больше, и одну из них будут делить две девушки. У меня есть, я думаю, шестьдесят шесть арендаторов на данный момент. Все, о чем я спрашиваю, это тихие ли они, порядочные ли они, вовремя ли платят арендную плату. Я не спрашиваю, как они зарабатывают свои деньги».


— Паула проделывала трюки?


— У меня нет оснований думать, что она была. Но я не мог поклясться на Библии, что это не так. Скажу так, держу пари, что по крайней мере четверо моих жильцов зарабатывают таким образом деньги, а может и больше, и дело в том, что я не знаю, кто они. Если женщина встает и идет на работу, я не знаю, несет ли она тарелки в 36


Лоуренс Блок


ресторан или делать что-то еще в массажном салоне или как там это называется в этом году.


Мои жильцы не могут принимать гостей в свои комнаты.


Это мое дело. Что они делают вне помещений, это их дело».


— Ты никогда не встречал никого из ее друзей?


«Она никогда никого не приводила домой. Это было запрещено. Я не дурак, я знаю, что люди время от времени кого-то подкрадывают, но я достаточно обескураживаю, чтобы никто не пробовал это на регулярной основе. Если бы она дружила с кем-нибудь из девушек в здании или с кем-нибудь из молодых людей, если уж на то пошло, ну, я бы об этом не узнал.


— Она не оставила тебе адрес для пересылки.


"Нет. Я не слышал от нее ни слова после того, как она в последний раз платила за квартиру».


— Что ты сделал с ее почтой?


«Отдал почтальону. Пропало, без переадресации. Она не получала много писем. Телефонный счет, обычная нежелательная почта, которую получают все».


— Вы с ней хорошо ладили?


«Я бы сказал так. Она была тихой, она хорошо говорила, она была чиста. Она заплатила арендную плату. Она опаздывала несколько раз за три года». Она пролистала бухгалтерскую книгу. «Здесь она заплатила за две недели сразу. И вот она пропустила почти месяц, а потом доплачивала полтинник в неделю, пока не сравнялась со мной. Я позволю арендаторам сделать это, если они со мной какое-то время, и я знаю, что они хороши для этого. И если они не выходят на передний край


37


сделать это привычкой. Тебе приходится какое-то время возить людей, потому что у всех время от времени бывают плохие времена».


— Как вы думаете, почему она ушла, ничего вам не сказав?


— Не знаю, — сказала она.


"Без понятия?"


— Они сделают это, ты же знаешь. Просто встань и исчезни, прокрадись к двери со своими чемоданами посреди ночи. Но обычно они делают это, когда задерживаются с арендной платой на неделю или около того, а она платила следующей. На самом деле она могла быть полностью оплачена, потому что я точно не знаю, когда она уехала. В лучшем случае она опаздывала на два дня, но, насколько мне известно, она заплатила в понедельник и уехала на следующий день, потому что я не видел ее десять дней между тем, когда она в последний раз платила арендную плату, и днем Я использовал свой пароль.


«Кажется странным, что она ушла, не сказав ни слова».


— Ну, может быть, она ушла уже поздно и не хотела меня беспокоить. Или, может быть, это был приличный час, но меня не было дома. Знаешь, я хожу в кино при каждом удобном случае. Нет ничего, что мне нравилось бы больше, чем ходить в кино посреди буднего дня, когда кинотеатр почти пуст и есть только ты и картина. Я подумывал приобрести себе видеомагнитофон. Я мог смотреть любой фильм, какой хотел, в любое время 38


Лоуренс Блок


в день, и аренда одного стоит всего два-три доллара. Но это не то же самое, смотреть на собственном телевизоре в своей комнате и на маленьком экране телевизора. Это как разница между молитвой дома и в церкви». 3


Той ночью я провел час или около того, ходя от двери к двери в ночлежке, начиная с верхнего этажа и спускаясь вниз. Большинство жильцов отсутствовали. Я поговорил с полдюжиной арендаторов и ничего не узнал. Только одна из тех, с кем я разговаривал, узнала фотографию Паулы, и она даже не заметила, что Паула съехала.


Через некоторое время я объявил об увольнении и остановился у двери менеджера на выходе. Она смотрела Опасность и заставила меня ждать до рекламы. — Хорошая программа, — сказала она, выключая звук. «Они приглашают умных людей на это шоу. У тебя должен быть быстрый ум».


Я спросил, какая комната принадлежала Поле.


«Она была в номере двенадцать. Я думаю . Она посмотрела. «Да, двенадцать. Это на один рейс больше.


— Не думаю, что он все еще свободен. Она смеялась. — Разве я не говорил тебе, что у меня нет вакансий? Не думаю, что прошло больше суток, прежде чем я его арендовал. Дайте-ка подумать. Цена девушка 39


40Лоуренс Блок


снял эту комнату восемнадцатого июля. Когда я сказал, что Паула съехала?


«Мы не уверены, но это было шестнадцатое, когда вы узнали, что она пропала».


«Ну вот и ты. Свободна шестнадцатая, сдается восемнадцатая. Вероятно, арендовали семнадцатую, и она въехала на следующий день.


О моих вакансиях не может быть и речи.


У меня сейчас есть список ожидания, в котором полдюжины имен».


— Вы говорите, что нового жильца зовут Прайс?


«Джорджия Прайс. Она танцовщица. Многие из них стали танцорами в прошлом году или около того».


— Думаю, я посмотрю, дома ли она. Я дал ей одну из фотографий. -- Если ты о чем-нибудь думаешь, -- сказал я,


«Мой номер на обороте».


Она сказала: «Это Пола. Это хорошее сходство.


Тебя зовут Скаддер? Вот, минуточку, можешь взять одну из моих карточек.


Флоренс Эддерлинг, как было сказано на ее визитной карточке.


Комнаты в аренду.


«Люди называют меня Фло, — сказала она. — Или Флоренс, это не имеет значения.


Джорджии Прайс не было дома, а я постучал в достаточное количество дверей за день. Я купил бутерброд в гастрономе и съел его по дороге на встречу.


На следующее утро я отнес чек Уоррена Хёльдтке в банк и снял немного наличных, в том числе сотню наличными. Я хранил их в правом переднем кармане брюк.


НА САМОМ ДЕЛЕ


41


Никуда нельзя было пойти, не попросив денег. Иногда я их стряхивал.


Иногда я лез в карман и протягивал доллар.


Несколько лет назад я уволился из полиции, бросил жену и сыновей и переехал в свой отель. Примерно в то же время я начал давать десятину, отдавая десятую часть своего дохода тому молитвенному дому, который мне довелось посетить в следующий раз. Я стал много тусоваться в церквях. Я не знаю, что я там искал, и не могу сказать, нашел я это или нет, но мне показалось уместным отдать десять процентов своего заработка за то, что он мне дал.


После того, как я протрезвел, я какое-то время продолжал платить десятину, но мне это больше не казалось правильным, и я прекратил.


Это тоже не казалось правильным. Моим первым порывом было отдать деньги АА, но АА не хотели пожертвований. Они передают шляпу, чтобы покрыть расходы, но доллар за встречу — это примерно столько, сколько они хотят от вас.


Так что я начал раздавать деньги людям, которые выходили на улицы и просили их. Казалось, мне неудобно держать его для себя, и я еще не придумал, как с ним лучше поступить.


Я уверен, что некоторые люди потратили мои подачки на выпивку и наркотики, а почему бы и нет? Вы тратите деньги на то, что вам нужно больше всего.


Сначала поймал себя на том, что пытаюсь экранировать бег-42


Лоуренс Блок


гарс, но я делал это недолго. С одной стороны, это казалось самонадеянным с моей стороны, и в то же время это было слишком похоже на работу, форму мгновенного обнаружения. Когда я давал деньги церквям, я не удосужился узнать, что они с ними делают, и одобряю ли я это. Тогда я был готов за свою щедрость купить «кадиллаки» для монсеньоров. Почему бы мне сейчас не с такой же готовностью застраховать Порше для наркоторговцев?


Пока я был в настроении отдавать, я отправился в Северный Мидтаун и вручил пятьдесят долларов детективу Джозефу Даркину.


Я позвонил заранее, так что он ждал меня в отделении. Прошел год или больше с тех пор, как я видел его, но он выглядел точно так же. Он набрал пару фунтов, не больше, чем мог унести. Выпивка начала проявляться на его лице, но это не повод бросать курить. Кто когда-нибудь бросал пить из-за нескольких лопнувших сосудов, небольшого румянца на щеках?


Он сказал: «Я подумал, не свяжется ли с тобой этот дилер «Хонды». У него было немецкое имя, но я его не помню.


«Хёльдтке. И это Subaru, а не Honda».


— Это очень важное различие, Мэтт.


Как дела?


"Неплохо."


"Ты выглядишь хорошо. Чистая жизнь, верно?»


— Это мой секрет.


НА САМОМ ДЕЛЕ


43


«Ранние часы? Много клетчатки в вашем рационе?»


«Иногда я иду в парк и сгрызаю кору с дерева».


"Я тоже. Я просто не могу с собой поделать». Он протянул руку и откинул волосы назад. Она была темно-коричневой, близкой к черной, и не нуждалась в разглаживании; она ровно лежала на его голове, как он ее расчесывал. — Рад тебя видеть, ты знаешь это?


— Рад тебя видеть, Джо.


Мы пожали друг другу руки. Я подсовывал десятку и две двадцатки, и во время рукопожатия они переходили из моей руки в его. Его рука исчезла из поля зрения и появилась пустой. Он сказал: «Я полагаю, что вы немного поработали с ним».


— Не знаю, — сказал я. «Я взял у него немного денег и постучу в некоторые двери. Я не знаю, к чему это приведет».


— Вы его успокоили, вот и все. По крайней мере, он делает все, что может, понимаете? И ты его не замочишь.


"Нет."


«Я сфотографировал его и отправил в морг. С июня у них была пара неизвестных белых женщин, но она не подходит ни к одной из них.


— Я так и думал, что ты это сделал.


— Да, это все, что я сделал. Это не дело полиции».


"Я знаю."


— Вот почему я направил его к вам. 44


Лоуренс Блок


— Я знаю и ценю это.


"Не за что. Ты уже понял это?


«Еще немного рано. Одна вещь, она переехала.


Все собрал и уехал».


— Что ж, это хорошо, — сказал он. «Повышает вероятность того, что она жива».


— Я знаю, но есть вещи, которые не имеют смысла. Вы сказали, что проверили морг. А больницы?


— Думаешь, кома?


"Возможно."


— Когда они в последний раз получали от нее известия, где-то в июне? Это долгое время, чтобы быть в коме.


«Иногда они отсутствуют годами».


"Да, это правда."


«И последний раз она заплатила за квартиру шестого июля. Так что же, два месяца и несколько дней».


— Еще долго.


«Не для человека в коме. Это как мгновение ока».


Он посмотрел на меня. У него были бледно-серые глаза, по которым мало что видно, но теперь в них отражалось легкое скупое веселье. «Мгновение ока», — сказал он. «Сначала она выписывается из своего ночлежного дома, а затем регистрируется в больнице».


— Все, что нужно, — это совпадение, — сказал я. «Она переезжает, и в процессе переезда или через день-два с ней случается авария. Нет удостоверения личности, какой-то общественный гражданин крадет ее сумочку, пока НА САМОМ КРАЙНЕ


45


она без сознания, и это Джейн Доу где-то в палате. Она не позвонила своим родителям и не сказала им, что переезжает, потому что авария произошла первой. Я не говорю, что это произошло, просто это могло произойти».


"Я полагаю. Ты проверяешь больницы?


«Я думал, что смогу подойти к тем, кто по соседству. Рузвельта, Сент-Клэр.


«Конечно, авария могла произойти где угодно».


"Я знаю."


«Если бы она переехала, она могла бы переехать куда угодно, так что она могла бы оказаться в любой больнице в любом месте города».


— Я и сам так думал.


Он взглянул на меня. — Полагаю, у вас есть лишние фотографии. О, это удобно, с нашим номером на обороте. Я полагаю, вы не будете возражать, если я разошлю их для вас и попрошу их всех проверить, что делает Джейн.


— Это было бы очень полезно, — сказал я.


— Готов поспорить. Вы ожидаете многого по цене пальто.


Пальто, на полицейском языке, стоит сто долларов. Шляпа двадцать пять. Фунт равен пяти. Условия вступили в силу много лет назад, когда одежда была дешевле, чем сейчас, а курс британской валюты был выше. Я сказал: «Вам лучше посмотреть поближе.


Все, что у тебя есть, это пара шляп.


— Иисусе, — сказал он. «Ты дешевый ублюдок, кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе это?»


46


Лоуренс Блок


* * *


Ее не было в больнице, во всяком случае, в пяти районах. Я не ожидал, что она будет такой, но это было из тех вещей, которые нужно было проверить.


Пока я учился этому по каналам Даркина, я сам ходил по другим улицам. В течение следующих нескольких дней я еще несколько раз побывал в меблированных комнатах Флоренс Эддерлинг, где я стучал в другие двери и разговаривал с другими жильцами, когда находил их дома.


В доме были мужчины и женщины, старики и молодые, нью-йоркцы и приезжие, но большинство жильцов мисс Эддерлинг были похожи на Паулу Хёльдтке — молодых женщин, относительно недавно приехавших в город. город, много надежды и мало денег.


Немногие из них знали Паулу по имени, хотя большинство узнавали ее фотографию или думали, что знают. Как и она, они проводили большую часть времени вдали от ночлежки, а когда находились в своих комнатах, то были одни, за закрытыми дверями. «Я думала, что это будет похоже на те фильмы сороковых годов, — сказала мне одна девушка, — с остроумной квартирной хозяйкой и детьми, которые собираются в гостиной, чтобы поговорить о бойфрендах и прослушиваниях и сделать друг другу прически. Ну, раньше была гостиная, но ее перегородили много лет назад, сделали из нее две комнаты и сдали их внаем. Есть люди, которым я киваю и улыбаюсь, но я действительно не знаю ни одного человека в этой застройке НА САМОМ КРАЙНЕ


47


инж. Я видел эту девушку — Паулу? Но я никогда не знал ее имени и даже не знал, что она съехала.


Однажды утром я пошел в офис Actors Equity, где мне удалось установить, что Паула Хёльдтке не была членом этой организации. Молодой человек, проверявший списки, спросил меня, была ли она членом AFTRA или SAG; когда я сказал, что не знаю, он был достаточно любезен, чтобы позвонить от меня в два профсоюза.


Ни у кого из них не было ее имени в списках.


— Если только она не использовала другое имя, — сказал он.


«Ее имя не то чтобы совершенно невозможное, на самом деле оно хорошо выглядит в печати, но такое имя очень многие люди неправильно произносят или, по крайней мере, не уверены в его правильности. Как вы думаете, она пошла и изменила его на Паулу Холден или что-то в этом роде?


«Она ничего не сказала об этом своим родителям».


«Это не всегда то, о чем вы спешите сообщить своим родителям, особенно если они сильно привязаны к своему имени. Как часто делают родители.


— Я полагаю, ты прав. Но она использовала свое имя в двух шоу, в которых участвовала».


— Могу я это увидеть? Он взял у меня афиши. «О, теперь это может быть полезно. Да, вот и мы, Паула Хёльдтке. Я правильно произношу?»


48


Лоуренс Блок


"Да."


"Хороший. На самом деле я не могу придумать, как еще вы могли бы это произнести, но чувствуется неуверенность. Она могла просто написать это по-другому, ХОЛТКИ.


Но это будет выглядеть неправильно, не так ли? Посмотрим. «Паула Хёльдтке специализировалась на театральном искусстве в Государственном университете Болла» — о, бедняжка —


«где она появилась в «Цветущем персике» и «Саду Грегори». «Цветущий персик» — это Одетс, но что, черт возьми, вы думаете, мог бы быть Сад Грегори ? Студенческая работа, я так думаю. И это все, что они собираются рассказать нам о Пауле Хёльдтке. Что это вообще такое?


Другая часть города , какой любопытный выбор для витрины. Она играла Молли. Я плохо помню пьесу, но не думаю, что это главная роль».


«Она сказала родителям, что у нее есть небольшая роль».


«Я не думаю, что она преувеличила. Был ли кто-нибудь в этом? Хм. «Аксель Годин появляется с разрешения Actors Equity». Я не знаю, кто он, но могу дать вам его номер телефона. Он играл Оливера, так что он, вероятно, в преклонном возрасте, но никогда не знаешь наверняка, что в шоукейсе подбор актеров иногда имеет тенденцию быть творческим. Ей нравятся мужчины постарше?


"Я не знаю."


"Что это? Очень хорошие друзья . Неплохое название, а где делали? На Черри Лейн? Интересно, почему я никогда не слышал об этом. О, это было постановочное чтение, в нем было только одно выступление НА САМОМ КРАЙНЕ.


49


Манс. Неплохое название « Очень хорошие друзья» , немного наводящее на размышления, но вряд ли непослушное. О, это написал Джеральд Кэмерон. Он довольно хорош. Интересно, как она оказалась здесь?


— Это необычно?


— Ну вроде. У вас не было бы открытых прослушиваний для такого рода вещей, я не думаю. Видите ли, драматург, скорее всего, хотел получить представление о том, как будет звучать его произведение, поэтому он или назначенный режиссер наняли несколько подходящих актеров и заставили их пройтись по сцене, возможно, перед потенциальными покровителями, а возможно, и нет. Некоторые постановочные чтения в наши дни довольно тщательно продуманы, с обширными репетициями и изрядным количеством движений на сцене. В других актеры просто сидят на стульях, как будто играют радиоспектакль. И кто руководил этим? О, нам повезло.


— Кто-то, кого ты знаешь?


— Действительно, — сказал он. Он посмотрел номер, взял телефон и набрал его. Он сказал,


«Дэвид Куантрилл, пожалуйста. Дэйвид? Аарон Столлворт. Как дела ? Да неужели? Да, я слышал об этом . Он прикрыл мундштук и закатил глаза к потолку. «Дэвид, угадай, что у меня в руке. Нет, если подумать, не беспокойтесь. Это афиша инсценировки «Очень хороших друзей» . Это когда-нибудь проходило стадию поэтапного чтения, так сказать? Я понимаю.


Да я вижу. Я не слышал. О, это слишком плохо." Его лицо омрачилось, и он молча прислушался к звонку Лоуренса Блока.


момент. Затем он сказал: «Дэвид, почему я звоню, так это то, что со мной сейчас один парень, который пытается найти одного из актеров из чтения. Ее зовут Паула Хёльдтке, и здесь сказано, что она читала Марси. Да. Можете ли вы рассказать мне, как вы использовали ее? Я понимаю. Ну, послушай, как ты думаешь, мой друг мог бы прийти и поговорить с тобой? У него будут вопросы. Кажется, наша Паула исчезла с лица земли, а ее родители предсказуемо обезумели. Все будет в порядке? Хорошо, я пришлю его прямо сейчас. Нет, я так не думаю. Должен ли я спросить его?


Ага, понятно. Спасибо, Дэвид».


Он положил трубку, прижал кончики двух пальцев к центру лба, словно пытаясь подавить головную боль. Опустив глаза, он сказал: «Пьеса не была поставлена, потому что Джеральд Камерон хотел пересмотреть ее после чтения, а он не смог этого сделать, потому что был болен». Он посмотрел на меня.


"Очень плохо."


"Я понимаю."


«Все умирают. Вы заметили? Извини, я не хочу этого делать. Дэвид живет в Челси, позволь мне записать тебе адрес.


Я предположил, что вы предпочтете сами задавать ему вопросы, чем заставите меня действовать в качестве посредника в дневнике. Он хотел знать, не гей ли ты. Я сказал ему, что так не думаю».


"Я не."


— Я полагаю, он спросил только по привычке. НА САМОМ ДЕЛЕ


51


все, какая разница? Больше никто ничего не делает . И это не значит, что вам нужно спрашивать, кто гей, а кто нет. Все, что вам нужно сделать, это подождать несколько лет и посмотреть, кто еще жив». Он посмотрел на меня. — Вы читали о тюленях?


"Извините?"


— Вы знаете, — сказал он. «Тюлени». Он уперся локтями в ребра, хлопнул ладонями вместе, как ластами, и наклонил голову, изображая тюленя, балансирующего мячиком на носу. «В Северном море и по всему европейскому побережью.


Тюлени умирают, и никто не знает, почему.


О, они выделили вирус, но он существует много веков, это тот, который вызывает чумку у собак, и это не то, что какой-то ротвейлер гоняется вокруг кусающих тюленей. Лучше всего предположить, что это загрязнение. Северное море сильно загрязнено, и они думают, что это ослабило иммунную систему тюленей, оставив их без защиты от любого вируса, который приходит. Знаете, что я думаю?


"Какая?"


«На Земле СПИД. Мы все весело кружимся в пустоте на умирающей планете, а геи просто исполняют свой обычный номер, будучи как всегда беззастенчиво модными. Прямо впереди, на острие смерти». У Дэвида Куантрилла был чердак на девятом этаже переоборудованного промышленного здания на West Twenty-52.


Лоуренс Блок


вторая улица. Он состоял из одной огромной комнаты с высоким потолком, широким дощатым полом, выкрашенным в глянцево-белый цвет, матово-черными стенами, редко увешанными яркими абстрактными масляными красками. Мебель была из белой лозы, и ее было немного.


Куантриллу было за сорок, он был пухлым и практически лысым. Оставшиеся волосы он носил длинными, вьющимися над воротником. Он возился с трубкой из вереска и пытался вспомнить что-нибудь о Пауле Хёльдтке.


«Вы должны помнить, что это было почти год назад, — сказал он, — и я никогда не видел ее и не слышал ни до, ни после. Как она оказалась в «Друзьях» ? Кто-то знал ее, но кто? Ему потребовалось несколько минут, чтобы подтолкнуть память. На роль Марси он выбрал другую актрису, женщину по имени Вирджиния Сатклифф. — Потом Джинни позвонила мне, в самый последний момент, и сказала, что ей только что позвонили и предложили провести две недели в Качели в каком-то чертовом месте. Балтимор? Это не имеет значения. Во всяком случае, как бы она ни любила меня, и так далее, и тому подобное. Она сказала, что с ней в классе была девочка, которая, по ее словам, идеально подходила Марси. Я сказал, что увижусь с ней, и она спустилась и прочитала мне, и с ней все было в порядке. Он поднял фотографию. «Она красивая, не так ли, но в ее лице нет ничего по-настоящему захватывающего. Или ее сценическое обаяние, но она была адекватной, и у меня не было времени гоняться за королем-ВНЕ НА КРАЙ


53


дом стеклянной туфелькой в поисках Золушки. Я знал, что не буду использовать ее в реальном производстве. Я выбрал бы Джинни для этого, если бы у нее была правильная химия с остальными актерами, и предполагая, что к тому времени я простил ее за то, что она бросила меня и уехала в Балтимор».


Я спросил, как мне связаться с Джинни. У него был ее номер, и когда он не ответил, он позвонил в ее службу и узнал, что она в Лос-Анджелесе. Он позвонил ее агенту, взял ее номер в Калифорнии и позвонил туда. Он поболтал с ней пару минут, а потом включил меня.


«Я почти не помню Паулу, — сказала она. «Я знал ее по классу, и мне просто пришла в голову мысль, что она подойдет Марси. У нее есть это неуклюжее, неуверенное качество. Ты знаешь Паулу? Я сказал, что нет. — И вы, вероятно, не знаете пьесы, поэтому вы не понимаете, о чем, черт возьми, я говорю. Я никогда не видел ее после этого, поэтому я даже не знал, что Дэвид использовал ее».


— Вы были с ней на уроках актерского мастерства?


"Вот так. А я ее совсем не знала . Это был мастер-класс по импровизации под руководством Келли Грир, который проходил по два часа каждый четверг днем в студии на втором этаже на верхнем Бродвее. Она снялась в сцене, где два человека ждут автобус, и я считаю, что это было неплохо».


«Была ли она близка с кем-нибудь в классе? У нее был парень?»


54


Лоуренс Блок


«Я действительно ничего этого не знаю. Я не могу припомнить, чтобы когда-либо разговаривал с ней по-настоящему».


— Вы видели ее после того, как вернулись из Балтимора?


— Балтимор?


— Я думал, ты поехал туда на две недели, чтобы играть в пьесе, и поэтому не мог читать.


— О, Качели , — сказала она. «Это были не две недели в Балтиморе, это была неделя в Луисвилле и неделя в Мемфисе. По крайней мере, мне удалось увидеть Грейсленд. После этого я поехал домой в Мичиган на Рождество, а когда вернулся в Нью-Йорк, мне пришлось три недели работать в мыльной опере, что было настоящей находкой, но это позаботилось о моих четверговых днях. К тому времени, как я снова освободился, в одном из классов Эда Ковенса открылась вакансия, и я давно хотел заниматься с ним, и я решил, что лучше сделаю это, чем импровизацию. Так что Паулу я больше никогда не видел. У нее какие-то проблемы?


"Это возможно. Вы сказали, что ее учителем была Келли Грир?


"Вот так. Номер Келли в моей картотеке, которая лежит на моем столе в Нью-Йорке, так что это тебе не поможет. Но я уверен, что это есть в книге. Келли Грир, ГРИР».


— Я уверен, что смогу его найти.


"Ей. Я был бы удивлен, если бы Паула все еще училась НА САМОМ ПЕРВОМ ПОЛЕ


55


с ней. Обычно вы не остаетесь в одном и том же мастер-классе по импровизации навсегда, обычно это длится несколько месяцев, но, возможно, Келли сможет вам что-то сказать. Надеюсь, с Паулой все в порядке.


"Я тоже."


«Я могу представить ее сейчас, нащупывая свой путь через эту сцену. Она казалась — какое слово мне нужно? Уязвимый . Келли Грир была энергичной маленькой женщиной-гномом. У нее была копна седых кудрей и огромные карие глаза. Я нашел ее в книге и связался с ней в ее квартире. Вместо того чтобы пригласить меня к себе, она договорилась встретиться со мной в молочном ресторане на Бродвее в конце восьмидесятых.


Мы сели за столик впереди. Я съел бублик и кофе. Она съела порцию каши лаккес и выпила два высоких стакана пахты.


Она вспомнила Паулу.


— Она никуда не собиралась, — сказала она. «Я думаю, что она знала это, что поставило ее впереди большинства из них».


— Она была нехорошей?


«Она была в порядке. У большинства все в порядке.


О, некоторые из них безнадежны, но большинство из тех, кто зашел так далеко, обладают определенными способностями. Они не плохие. Они могут быть даже хорошими, они могут быть даже в порядке. Этого недостаточно».


"Что еще тебе нужно?"


«Ты должен быть потрясающим. Нам нравится думать, что это 56


Лоуренс Блок


вопрос в том, чтобы получить правильные перерывы, или в целом повезло. Или знать нужных людей, или спать с нужными людьми. Но на самом деле это не то, что делает это. Люди, которые преуспевают, превосходны. Недостаточно иметь какой-то талант. Вы должны быть положительно разрываются с этим. Вы должны осветить сцену, или экран, или лампу.


Ты должен светиться».


— А Паула — нет.


— Нет, и я думаю, что она знала это, или, по крайней мере, знала это наполовину, и более того, я не думаю, что это разбило ей сердце. Другое дело, кроме таланта надо иметь желание. Вы должны хотеть этого отчаянно, и я не думаю, что она этого хотела. Она задумалась на мгновение. — Но она чего-то хотела.


"Какая?"


"Я не знаю. Я не уверен, что она знала.


Деньги? Слава? Это то, что привлекает многих из них, особенно на Западном побережье. Они думают, что актерство — это способ разбогатеть. Это наименее вероятный способ, который я могу придумать.


— Это то, чего хотела Паула? Деньги и слава?


«Или гламур. Или волнение, приключение. Действительно, насколько хорошо я ее знал? Она начала приходить ко мне на занятия прошлой осенью и продолжала приходить около пяти месяцев. И она не была религиозной по этому поводу. Иногда она не появлялась. Это достаточно распространено, у них есть работа, или прослушивание, или что-то еще». НА САМОМ ДЕЛЕ


57


— Когда она уволилась?


«Она никогда не увольнялась формально, она просто перестала появляться. Я посмотрел это. Ее последний урок был в феврале.


У нее были имена и номера телефонов дюжины мужчин и женщин, которые учились у нее одновременно с Паулой. Она не могла вспомнить, был ли у Паулы бойфренд и забирал ли кто-нибудь ее после уроков. Она не знала, была ли Паула особенно дружна с кем-нибудь из одноклассников. Я записал все имена и номера, кроме Вирджинии Сатклифф, с которой уже говорил.


— Джинни Сатклифф сказала, что Паула устроила импровизацию на автобусной остановке, — сказал я.


"Она делала? Я часто использую эту ситуацию. Честно говоря, я не могу сказать, что помню, как Пола поступила с этим».


«По словам Джинни, она была неуклюжей, неуверенной».


Она улыбнулась, но радости в этом не было. «Неловкое, неуверенное качество», — сказала она. "Без шуток. Каждый год тысячи инженю спускаются в Нью-Йорк, неуклюжие и нерешительные, как ад, в надежде, что их мальчишеское изобилие растопит сердце нации. Иногда мне хочется спуститься в управление порта, встретить автобусы и сказать им всем идти домой». Она выпила пахту, взяла салфетку и вытерла губы. Я сказал ей, что Джинни сказала, что Паула казалась уязвимой.


«Они все уязвимы, — сказала она.


58


Лоуренс Блок


* * *


Я позвонила однокурсникам Паулы по актерскому мастерству, с некоторыми из них встретилась лицом к лицу, с другими поговорила по телефону. Я проштудировал список Келли Грир и в то же время продолжал стучать в двери ночлежки Фло Эддерлинг, вычеркивая имена из моего списка непроверенных жильцов.


Я пошел, как и мой клиент, в ресторан, который был последним известным местом работы Паулы. Он назывался «Замок друидов» и представлял собой заведение в стиле английского паба на Западной Сорок шестой улице. В меню были блюда вроде пастушьего пирога и что-то под названием «жаба в норе». Менеджер подтвердил, что она уехала весной. — С ней все было в порядке, — сказал он. «Я забыл, почему она ушла, но мы расстались в хороших отношениях. Я бы нанял ее снова». Там была официантка, которая помнила Паулу как «хорошего ребенка, но немного рассеянного, как будто она действительно не думала о том, что делала». Я входил и выходил из множества ресторанов в сороковых и пятидесятых годах, и два из них оказались местами, где Паула работала до своего пребывания в Замке Друидов. Это была информация, которая могла бы оказаться полезной, если бы я планировал написать ее биографию, но она мало рассказала мне о том, куда она ушла в середине июля.


В баре на Девятой и Пятьдесят второй, в месте под названием Пэрис-Грин, менеджер признала, что она выглядела знакомо, но сказала, что она никогда не выйдет на передний край.


59


работал там. Бармен, долговязый парень с бородой, похожей на гнездо иволги, спросил, можно ли увидеть ее фотографию. «Она никогда здесь не работала, — сказал он, — но раньше приходила сюда. Но не в последние пару месяцев».


"Весной?"


«Должно быть с апреля, потому что именно тогда я начал здесь. Как ее звали?


«Паула».


Он коснулся фотографии. «Я не помню имени, но это она. Я, должно быть, видел ее здесь пять, шесть раз. Поздно. Она пришла поздно. Мы закрываемся в два, и обычно время было близко к этому, когда она вошла. Во всяком случае, уже за полночь.


— Она была одна?


— Не могло быть, иначе я бы запал на нее. Он ухмыльнулся. — Или, по крайней мере, залпом, понимаешь? Она была с парнем, но всегда ли это был один и тот же парень? Я так думаю, но я не могу поклясться в этом. Вы должны помнить, что я никогда не думал о ней с тех пор, как видел ее в последний раз, а это должно быть два месяца назад.


«В последний раз ее видели в первую неделю июля».


«Это звучит правильно, плюс-минус неделя или две. В последний раз, когда я ее видел, она пила соленые напитки, они оба пили соленые напитки.


— Что она обычно пила?


"Разные вещи. Маргариты, водка скисает, может не совсем так, но общее представление вы поняли. Девушка пьет. Но он был любителем виски 60Лоуренс Блок


и для разнообразия он заказал солевой клык, и что это мне говорит?


«На улице было жарко».


«На носу, мой дорогой Ватсон». Он снова ухмыльнулся. — Либо из меня вышел бы хороший детектив, либо из тебя вышел бы хороший бармен, потому что с ним мы оба получили одно и то же место. Могу я угостить вас выпивкой в связи с этим?


«Сделай это кока-колой».


Он налил пива себе и кока-колы мне. Он сделал небольшой глоток и спросил, что случилось с Паулой. Я сказал, что она исчезла.


«Люди сделают это», — сказал он.


Я работал с ним минут десять или около того, и к тому времени, когда я закончил, у меня было описание сопровождающего Паулы. Мой рост, может чуть выше. Около тридцати. Темные волосы, без бороды и усов. Повседневный комод, что-то вроде уличного типа.


«Как восстановить потерянные данные с компьютера», — сказал он, восхищаясь процессом. «Я вспоминаю вещи, о которых даже не подозревал, что знал. Единственное, что меня беспокоит, это мысль о том, что я могу выдумывать что-то из этого, не желая этого, просто чтобы быть услужливым».


— Иногда такое случается, — признал я.


— В любом случае, описание, которое я тебе дал, подходит половине мужчин в округе. Даже если он был из окрестностей, в чем я сомневаюсь. НА САМОМ ДЕЛЕ


61


«Вы видели его только пять или шесть раз, когда он был с ней».


Он кивнул. «Добавьте это к часу, когда они пришли, я бы сказал, что он забрал ее после работы, или она забрала его после работы, или, может быть, они оба работали в одном месте».


— И остановился здесь, чтобы перекусить.


"Больше одного."


— Она была сильным нападающим?


"Он был. Она глотнула, но не медлила.


Ее напитки не просто испарились. Однако выпивку она не показывала. Он тоже. Еще одно доказательство того, что они где-то работали и начали пить здесь, а не допили. Продлил фото. Я сказал ему держать его.


— И если ты о чем-нибудь думаешь…


«Я позвоню по номеру».


Обрывки, обрывки и обрывки. К тому времени, когда я рассказал свою историю в «Новом старте», я потратил больше недели на поиски Паулы Хёльдтке и, вероятно, дал ее отцу время на тысячу долларов и обувную кожу, даже если я не мог указать на результаты на тысячу долларов.


Я разговаривал с десятками людей, и у меня были страницы и страницы заметок. Я выдал половину из сотни фотографий, которые придумал.


Чему я научился? Я не мог объяснить ее передвижения после того, как она исчезла из своей ночлежки в середине июля. я 62


Лоуренс Блок


не смогла найти никаких доказательств занятости после работы официанткой, которую она уволила в апреле. И картина, которую я начал проявлять, была гораздо менее четкой, чем та, которую я раздавал всем соседям.


Она была актрисой или хотела ею стать, но почти не работала и, очевидно, перестала ходить на занятия. Она была в компании мужчин в местном питейном заведении, поздно вечером, наверное, раз полдюжины. Она была одиночкой, но мало времени проводила в своей комнате. Куда она пошла в одиночестве? Она гуляла в парке? Она разговаривала с голубями?


4


Моей первой мыслью на следующее утро было то, что я был слишком резким с моим таинственным абонентом. Его было немного, но что еще у меня было?


За завтраком я напомнил себе, что на самом деле не ожидал ничего придумать.


Паула Хёльдтке бросила карьеру актрисы и официантки. Потом она ушла из дома Флоренс Эддерлинг и перестала быть дочерью своих родителей. К настоящему времени она, вероятно, уже устроилась в какой-то новой жизни и появится, когда захочет. Или она была мертва, и в этом случае я мало что мог для нее сделать.


Я думал, что пойду в кино, но вместо этого я провел день, разговаривая с театральными агентами, задавая те же самые старые вопросы, раздавая картинки. Никто из них не узнал ни имени, ни лица. «Вероятно, она просто пошла на открытые прослушивания», — сказал мне один из них. «Некоторые из них сразу ищут агента, другие покупают сделки и идут на призывы скота и пытаются получить несколько кредитов, чтобы у них было чем произвести впечатление на агента».


63


64


Лоуренс Блок


«Как лучше?»


"Лучший способ? Иметь дядю в бизнесе — это лучший способ».


Я устал разговаривать с агентами и снова попробовал ночлежку. Я позвонил Флоренс Эддерлинг, и она покачала головой, пропуская меня. «Я должна начать собирать с вас арендную плату», — сказала она. — Вы проводите здесь больше времени, чем некоторые из моих жильцов.


— Мне просто нужно увидеть еще несколько человек.


«Возьми столько времени, сколько захочешь. Никто не жаловался, и если они не возражают, я уж точно не возражаю. Из арендаторов, которых я еще не опросил, в помещении находился только один. Она жила в этом доме с мая и совсем не знала Паулу Хёльдтке. «Хотела бы я помочь, — сказала она, —


— Но она мне даже не кажется знакомой. Моя соседка через холл сказала, что говорила с тобой, что эта девушка исчезла или что-то в этом роде?


«Это выглядит именно так».


Она пожала плечами. — Хотел бы я помочь. Когда я впервые протрезвел, я начал общаться с женщиной по имени Джен Кин.


Я знал ее раньше, но мы перестали видеться, когда она присоединилась к АА, и возобновили отношения, когда я начал ходить на собрания.


Она скульптор, живет и работает в лофте на Лиспенард-стрит, что в Трайбеке, к югу от Канал-стрит. Мы начали проводить достаточно времени вместе, видя друг друга втроем.


65


или четыре ночи в неделю, изредка собираясь вместе в течение дня. Иногда мы вместе ходили на собрания, но занимались и другими делами. Мы ходили ужинать, или она готовила для меня. Ей нравилось ходить в галереи, в Сохо или Ист-Виллидж. Это было то, чем я никогда не занимался, и я обнаружил, что мне это нравится. Я всегда немного стеснялся в подобных ситуациях, никогда не зная, что сказать, когда сталкивался с картиной или скульптурой, и от нее я узнал, что совершенно допустимо вообще ничего не говорить.


Я не знаю, что пошло не так. Отношения немного обострились, как и отношения, и мы достигли точки, когда я наполовину жил на Лиспенард-стрит, с частью моей одежды в ее шкафу и моими носками и нижним бельем в одном из ящиков ее комода. У нас были беседы, в которых мы осторожно размышляли о том, разумно ли мне содержать свою комнату в отеле. Разве не напрасно было платить за квартиру, когда меня там почти не было? С другой стороны, было ли это ценным местом для встреч с клиентами?


Полагаю, был момент, когда мне было уместно отказаться от своей комнаты и начать оплачивать свою долю расходов на чердаке. И был момент, когда мы могли бы продолжить разговор о преданности и постоянстве и, я полагаю, о браке.


Но мы ничего из этого не сделали, и, оставив это незавершенным, стало невозможным переделать дело.


Лоуренс Блок


главные, как были. Мы отключались постепенно, небольшими урывками. Время, проведенное вместе, все чаще сопровождалось капризами и тишиной, а время, проведенное врозь, становилось все более частым. Мы решили — честно говоря, забыл, кто это предложил, — что нам следует увидеться с другими людьми. Мы так и сделали, и впоследствии обнаружили, что нам стало гораздо некомфортнее друг с другом. И, наконец, мягко и с удивительным отсутствием драматизма я вернул пару книг, которые она мне одолжила, и забрал последнюю свою одежду, взял такси в центре города, и на этом все.


Это тянулось достаточно долго, чтобы концовка стала чем-то вроде облегчения, но даже при этом я большую часть времени чувствовал себя одиноким и обладал чувством утраты. Несколько лет назад я меньше чувствовал себя при распаде моего брака, но, конечно, тогда я пил, так что я ничего не чувствовал.


Так что я ходил на множество собраний и иногда говорил о том, что я чувствовал на собраниях, а иногда держал это при себе. Я пытался встречаться вскоре после разрыва, но, похоже, у меня не было на это желания. Теперь я начал думать, что, возможно, мне пора снова начать встречаться с женщинами или с женщиной. У меня продолжалась эта мысль, но я еще не дошел до того, чтобы действовать в соответствии с ней.


Все это придавало любопытный оттенок бизнесу ходить от двери к двери в меблированных комнатах в Вест-Сайде и разговаривать с незамужними женщинами. Большинство из них были немного молоды для OUT ON THE CUTTING EDGE.


67


я, но не все. И есть что-то в том интервью, которое я проводил, что способствует флирту. Я понял это, когда был копом, да еще женатым.


Иногда, задавая бесконечные вопросы о неуловимой Пауле Хёльдтке, я чувствовал сильное влечение к женщине, которую допрашивал. Иногда я чувствовал также, что течение идет в обоих направлениях, что притяжение было взаимным. Я писал небольшие ментальные сценарии, продвигая нас к эмоциональной близости и от двери к кровати.


Но я никак не мог заставить себя сделать следующий шаг. Я чувствовал себя не в своей тарелке, и к тому времени, когда я вышел из ночлежки, поговорив с шестью, десятью или дюжиной человек, мое настроение ухудшилось, и я чувствовал себя невыразимо одиноким.


На этот раз достаточно было одного разговора, чтобы вызвать это чувство. Я вернулся в свой гостиничный номер и сидел перед телевизором, пока не пришло время идти на собрание.


В тот вечер в церкви Святого Павла спикером была домохозяйка из Озон-парка. Она рассказала нам, как выпивала первую за день рюмку, когда «понтиак» ее мужа отъезжал от подъездной дорожки. Она хранила свою водку под раковиной, в контейнере, в котором раньше было чистящее средство для духовки. «В первый раз, когда я рассказала эту историю, — сказала она, — одна женщина сказала: «О, дорогой Иисус, предположим, ты взял не ту банку и выпил настоящую».


Лоуренс Блок


чистящее средство для духовки. «Дорогая, — сказал я ей, — будь честен, ладно? Не было неправильной баночки. Не было настоящего чистящего средства для духовки. Я прожил в этом доме тринадцать лет и ни разу не чистил духовку». В любом случае, — сказала она, — это было мое пьянство в обществе. Разные встречи имеют разный формат. В больнице Св. Павла собрания длятся полтора часа, а собрания по пятницам представляют собой пошаговые собрания, сосредоточенные на одном из двенадцати шагов программы выздоровления АА. Эта конкретная встреча была на пятой ступени, но я не помню, что оратор говорил по этому поводу или какие конкретные слова мудрости я высказал, когда подошла моя очередь.


В десять часов мы все встали, чтобы произнести молитву «Отче наш», кроме женщины по имени Кэрол, которая взяла за правило не принимать участия в молитве.


Затем я сложил стул и поставил его, бросил кофейную чашку в мусорное ведро, вынес пепельницы в переднюю часть комнаты, поговорил с парой приятелей и повернулся, когда Эдди Данфи назвал мое имя. — О, привет, — сказал я. — Я не видел тебя.


«Я был сзади, я опоздал на несколько минут. Мне понравилось то, что ты сказал».


— Спасибо, — сказал я, недоумевая, что я сказал.


Он спросил, не хочу ли я выпить кофе, и я сказал, что некоторые из нас идут в «Пламя», и почему он не присоединился к нам?


Мы прошли квартал на юг по Девятой улице и оказались за большим угловым столом с шестью или OUT ON THE CUTTING EDGE.


69


семь других человек. Я съел сэндвич, картофель фри и еще немного кофе. Разговор был в основном о политике. До выборов оставалось меньше двух месяцев, и люди говорили то же, что и все говорят каждые четыре года: чертовски жаль, что нет никого более интересного, за кого можно было бы проголосовать.


Я немного сказал. Я не уделяю политике больше внимания, чем должен. За нашим столиком сидела женщина по имени Хелен, которая была трезвой примерно столько же, сколько и я, и какое-то время я уже обдумывал идею пригласить ее на свидание. Теперь я установил за ней скрытое наблюдение, и я продолжал получать данные, которые были занесены в минусовую колонку. Ее смех был раздражающим, ей нужно было поработать у дантиста, и в каждом предложении, которое она произносила, была знакомая вам фраза . К тому времени, как она покончила со своим гамбургером, наш роман уже не зародился. Я скажу вам, это отличный способ работы. Вы можете пробежать сквозь женщин, как лесной пожар, и они даже не заметят этого.


Вскоре после одиннадцати я положил несколько монет рядом с блюдцем, попрощался и отнес чек к стойке. Эдди встал, когда я это сделал, оплатил свой счет и последовал за мной на улицу. Я почти забыл, что он был там; он внес еще меньший вклад в разговор, чем я.


Теперь он сказал: «Прекрасная ночь, не так ли? Когда 70 Лоуренс Блок


воздух такой, что хочется больше дышать. У тебя есть минутка? Хочешь пройти несколько кварталов?


"Конечно."


— Я звонил тебе ранее. В вашем отеле.


"Сколько времени?"


— Не знаю, середина дня.


Может быть, в три часа».


«Я так и не получил сообщение».


— О, я не оставил ни одного. В этом не было ничего важного, и в любом случае ты не мог мне перезвонить.


— Верно, у тебя нет телефона.


«О, у меня есть один. Он стоит прямо на прикроватной тумбочке. Он просто не работает, это единственное, что с ним не так. Так или иначе, я просто хотел скоротать время дня. Что ты делал, искал девушку?


— В любом случае, выполняя движения.


"Неудачно?"


"Не так далеко."


— Что ж, может быть, тебе повезет. Он вынул сигарету, постучал ею по ногтю большого пальца.


«О чем они там говорили, — сказал он. "Политика. Должен вам сказать, я даже не знаю, о чем они говорили. Ты будешь голосовать, Мэтт?


"Я не знаю."


«Вы должны задаться вопросом, почему кто-то хочет быть президентом. Вы хотите что-то узнать? Я в жизни ни за кого не голосовал. Подождите НА СТРЕЛКЕ


71


минуту, я только что сказал неправду. Хочешь знать, за кого я голосовал? Эйб Бим».


— Это было некоторое время назад.


— Дай мне минуту, и я скажу тебе год.


Это был 73 год. Вы помните его? Он был маленьким креветочным парнем, он бежал за май или и он выиграл. Ты помнишь?"


"Конечно."


Он смеялся. «Я должен был проголосовать двенадцать раз за Эйба Бима. Более. Может быть, пятнадцать.


— Похоже, он произвел на вас сильное впечатление.


«Да, его сообщение действительно тронуло меня. Дело было в том, что какие-то ребята из местного клуба захватили школьный автобус и погнали нас по всему Вест-Сайду. На каждом участке, который мы посещали, я отвечал на другое имя, и у них была регистрационная карточка для меня на это имя, и я заходил в будку и исполнял свой гражданский долг, как маленький солдат. Это было легко, я просто проголосовал за демократов, как мне сказали». Он остановился, чтобы зажечь сигарету. «Я забыл, сколько они нам заплатили, — сказал он. «Я хотел сказать пятьдесят баксов, но могло быть и меньше.


Это было пятнадцать лет назад, и я был всего лишь ребенком, так что это не заняло много времени. Кроме того, они ринулись перекусить, и, конечно же, у нас была бесплатная выпивка в течение всего дня».


«Волшебные слова».


«Разве это не правда? Выпивка была божьим подарком 72


Лоуренс Блок


даже когда за это приходилось платить, а когда это было бесплатно, Иисусе, не было ничего лучше».


«В этом было что-то такое, что бросало вызов всякой логике», — сказал я. «В Вашингтон-Хайтс было место, где мне не приходилось платить за напитки. Я помню, как взял такси из Бруклина. Это стоило мне двадцать долларов, и я выпил, может быть, на десять или двенадцать долларов выпивки, а потом я взял такси домой и подумал, что действительно переиграл мир. И я сделал это не один раз».


«В то время это имело смысл».


"Отличный смысл."


Он затянулся сигаретой. «Я забыл, кто бежал против Бима, — сказал он. «Забавно, что ты помнишь и что забываешь. Бедный ублюдок, я пятнадцать раз голосовал против него и не помню его имени. Вот еще что смешно. После первых двух, трех раз, когда я проголосовал, я не мог войти в кабинку без того, чтобы у меня возникло желание поставить крест. Знаете, голосуйте против, берите их деньги и голосуйте за республиканцев».


"Почему?"


«Кто знает почему? К тому времени у меня была пара ремней, и, возможно, это казалось хорошей идеей. И я подумал, что никто не узнает. Тайное голосование, да? Только я подумал, да, должно быть тайное голосование, но там много дерьма, что должно быть, и если они смогут взять и проголосовать за нас пятнадцать раз по всему городу, может быть, они ВЫБЛЮТ НА САМОМ КРАЙНЕ


73


может сказать, как мы голосуем. Поэтому я сделал то, что должен был сделать».


«Прямой билет».


"Ты понял. Во всяком случае, это был первый раз, когда я проголосовал. Год назад я мог бы, я был уже достаточно взрослым, но не сделал этого, а потом пятнадцать раз проголосовал за Эйба Бима, и, думаю, я выкинул это из своей системы, потому что с тех пор я никогда этого не делал». Свет изменился, и мы пошли по Пятьдесят седьмой улице. Бело-голубая патрульная машина направилась на север по Девятой улице с воем сирены. Мы повернулись, чтобы следить за ним глазами, пока он не скрылся из виду. Однако его все еще можно было услышать, слабо поскуливая на фоне других шумов транспорта.


Он сказал: «Кто-то, должно быть, сделал что-то плохое».


— Или это просто пара копов спешит.


"Ага. Мэтт, о чем они говорили на встрече. Пятый шаг?


"Что насчет этого?"


"Я не знаю. Я думаю, может быть, я боюсь этого». Шаги предназначены для того, чтобы помочь выздоравливающим алкоголикам измениться, вырасти духовно. Основатели АА обнаружили, что люди, стремившиеся к духовному росту, как правило, оставались трезвыми, в то время как те, кто боролся с переменами, рано или поздно возвращались к пьянству. Пятый шаг требует признания перед Богом, самим собой и другим человеком истинной природы своих ошибок.


Я процитировал язык шага к Эди 74


Лоуренс Блок


и он нахмурился. Он сказал: «Да, но к чему это сводится? Ты садишься с кем-нибудь и рассказываешь ему обо всем плохом, что ты когда-либо делал?


"Более менее. Все, что вас беспокоит, все, что тяготит вас. Идея в том, что в противном случае вы могли бы выпить за это». Он подумал об этом. «Не знаю, смог бы я это сделать, — сказал он.


«Ну, торопиться некуда. Ты не так долго трезв, тебе не нужно торопиться.


"Наверное."


— В любом случае, многие люди скажут вам, что ступеньки — это полная чушь. «Не пей и ходи на собрания, а все остальное — разговоры». Вы слышали, как люди так говорят».


"Да, конечно. «Если ты не пьешь, ты не можешь напиться». Я помню, как впервые услышал, как кто-то сказал это. Я подумал, что это было самое блестящее замечание, которое я когда-либо слышал в своей жизни».


«Вы не можете винить это за правду». Он хотел было что-то сказать, но остановился, когда из дверного проема на наш путь вышла женщина. Она была изможденной, с дикими глазами, вся закутавшаяся в шаль, с спутанными волосами. В одной руке она держала младенца, а рядом с ней стоял маленький ребенок, сжимавший ее шаль. Она молча протянула руку ладонью вверх.


Она выглядела так, словно ей место в Калькутте, а не в Нью-Йорке. Я видел ее раньше в течение последних нескольких недель, и каждый раз, когда я выдавал ее НА САМОМ КРАЙНЕ


75


Деньги. Я дал ей доллар, и она молча отпрянула в тень.


Он сказал: «Ты ненавидишь видеть такую женщину на улице. И когда с ней дети, Иисусе, это чертовски приятно смотреть».


"Я знаю."


«Мэтт, ты когда-нибудь делал это? Сделать пятый шаг?»


— Я сделал, да.


— Ты ничего не скрывал?


«Я старался не делать этого. Я сказал все, что мог придумать».


Он подумал об этом. «Конечно, вы были копом», — сказал он. — Ты не мог сделать ничего настолько плохого.


— О, да ладно, — сказал я. «Я сделал много вещей, которыми не горжусь, и некоторые из них были поступками, за которые человек мог попасть в тюрьму. Я был в полиции много лет и брал деньги почти с самого начала. Я никогда не жил на то, что получал в качестве зарплаты».


«Все так делают».


— Нет, — сказал я, — не все. Некоторые копы чистые, а некоторые грязные, и я был грязным. Я всегда говорил себе, что чувствую себя нормально, и оправдывал это аргументом, что это чистая грязь. На самом деле я не встряхивал людей и не упускал из виду убийства, но я брал деньги, а меня наняли не для этого. Я был нелегалом. Это было криво».


"Я полагаю."


76


Лоуренс Блок


«И я занимался другими делами. Ради Христа, я был вором. Я украл. Однажды я расследовал взлом и обнаружил рядом с кассой коробку из-под сигар, которую грабитель каким-то образом пропустил, и в ней было около тысячи долларов. Я взял его и положил в карман. Я полагал, что владелец застрахован, или это были деньги, которые он присвоил, и в этом случае я просто воровал у вора. Я рационализировал это, но вы не можете обойти тот факт, что я брал деньги, которые не были моими».


«Полицейские постоянно занимаются подобным дерьмом».


«Они грабят и мертвых, и я занимался этим годами. Скажем, вы приходите в отель SRO или на квартиру, и у него есть пятьдесят или сто долларов, и вы делите их с вашим партнером, прежде чем засунуть его в мешок для трупов.


Какого черта, иначе он просто затеряется в бюрократической мельнице. Даже если есть наследник, он, скорее всего, никогда не доберется до него, и почему бы просто не сэкономить время и нервы и не положить их в карман?


Кроме того, что это воровство».


Он начал что-то говорить, но я еще не закончил. «И я занимался другими делами. Я отправлял парней за то, чего они не делали. Я не имею в виду, что подставил каких-то певчих. Любой, на кого я когда-либо что-нибудь вешал, изначально был плохим. Я бы знал, что парень сделал определенную работу, и я бы знал, что не могу прикасаться к нему за это, но тогда я мог бы найти несколько свидетелей, достаточно внушаемых, чтобы опознать


НА САМОМ ДЕЛЕ


77


его за что-то, чего он не делал, и этого было достаточно, чтобы посадить его. Дело закрыто."


«В загоне много парней, которые не сделали того, ради чего ушли», — признал он. "Не все они. Я имею в виду, что трое из четырех заключенных клянутся, что они невиновны в том, за что отбывают срок, но вы не можете им поверить. Минусы подведут вас. Я имею в виду, они лгут». Он пожал плечами. — Но иногда это правда.


— Я знаю, — сказал я. «Я не уверен, что сожалею о том, что уволил нужных людей по неправильной причине. Это убрало их с улицы, а они были людьми, которые не приносили улице много пользы.


Но это не обязательно делало это правильным для меня, поэтому я решил, что это место в моем пятом шаге».


— Значит, вы кому-то рассказали об этом.


"И более. Вещи, которые не противоречили закону, но беспокоили меня больше, чем все остальное. Например, бегать за моей женой, пока я был женат. Например, у меня не было времени на своих детей, что я бросил их примерно в то время, когда я ушел из отдела. Как не быть там для людей в целом. Однажды моя тетя умирала от рака щитовидной железы. Она была младшей сестрой моей матери, она была всей семьей, которая у меня осталась, и я все время обещал себе, что пойду навестить ее в больнице, и все откладывал и откладывал, и женщина умерла. Мне было так плохо, что я не попал в больницу-78


Лоуренс Блок


Я тоже не попал на похороны. Однако я послал цветы и пошел в какую-то гребаную церковь и зажег гребаную свечу, и все это, должно быть, чертовски утешило мертвую женщину».


Несколько минут мы шли молча, направляясь на запад по одной из улиц в конце пятидесятых годов, а затем сворачивая налево на Десятую авеню. Мы прошли мимо низкопробного салуна с открытой дверью, и на нас обрушился затхлый пивной запах, тошнотворный и манящий одновременно. Он спросил, был ли я когда-нибудь в этом месте.


— Не в последнее время, — сказал я.


«Это настоящее ведро крови», — сказал он. «Мэтт?


Вы когда-нибудь кого-нибудь убивали?


«Дважды при исполнении служебных обязанностей. А один раз случайно, и то тоже по долгу службы. Моя пуля срикошетила и убила ребенка».


— Ты упомянул об этом прошлой ночью.


«Я? Иногда да, иногда нет.


Однажды после того, как я вышел из отдела, на меня на улице напал парень в связи с делом, над которым я работал. Я бросил его, и он приземлился неправильно и умер от перелома шеи. А в другой раз, господи, я был трезвым целую неделю, и этот сумасшедший колумбиец бросился на меня с мачете, и я разрядил в него пистолет. Так что ответ - да, я убил четырех человек, пятерых, если считать ребенка.


— И, за исключением ребенка, я не думаю, что когда-либо терял сон из-за кого-либо из них. И я на переднем крае


79


никогда не мучился из-за придурков, которых я подослал за то, чего они не делали. Я думаю, что это было неправильно, сейчас я бы так не поступил, но ничто из этого не беспокоит меня так сильно, как то, что я не навещаю тётю Пег, когда она умирает.


Но это тебе алкоголик. Большое дело легко. Это маленькое дерьмо, которое сводит нас с ума».


«Иногда это тоже большие вещи».


— Что-то гложет тебя, Эдди?


— О, черт, я не знаю. Я соседский парень, Мэтт. Я вырос на этих улицах. Ты вырос в Адской Кухне, единственное, чему ты научился, это никому ничего не рассказывать. «Не рассказывай о своих делах незнакомцам». Моя мать была честной женщиной, Мэтт. Она нашла монетку в телефоне-автомате, искала, кому бы ее вернуть, но я, наверное, тысячу раз слышала, как она это повторяла. — Не рассказывай никому о своем деле.


И она пошла гулять, благослови ее Бог. Два, три раза в неделю до самой смерти старик приходил домой наполовину в мешке и шлепал ее. И она держала это в себе. Кто-нибудь спрашивал ее, о, она была неуклюжей, врезалась в дверь, потеряла равновесие, упала с лестницы. Но большинство людей знали, что спрашивать нельзя.


Если вы жили на Кухне, вы знали, чего не спрашивать.


Я хотел было что-то сказать, но он взял меня за руку и подтолкнул к обочине. — Давайте перейдем улицу, — сказал он. «Мне не нравится проходить мимо этого места, если в этом нет необходимости».


80Лоуренс Блок


Речь шла о «Дне открытых дверей» Грогана. Зеленый неон в витрине предлагал лагер Harp и стаут Guinness. «Раньше я часто там тусовался, — объяснил он. «Мне нравится держаться подальше от этого сейчас».


Я знал это чувство. Было время, когда я пропивал дни и ночи у Армстронга, и когда я впервые протрезвел, я изо всех сил старался не проходить мимо этого места. Когда мне нужно было пройти мимо него, я отводил глаза и ускорял шаг, как будто иначе меня могло притянуть против моей воли, как железные опилки магнитом.


Потом Джимми лишился договора аренды и переехал на квартал к западу, на Десятую и Пятьдесят седьмую улицы, а на его старое место переехал китайский ресторан, и в моей жизни стало на одну проблему меньше.


— Ты знаешь, кому принадлежит этот косяк, Мэтт?


— Кто-то по имени Гроган?


«Не в годах. Это дом Микки Баллоу.


— Мальчик-мясник?


— Ты знаешь Микки?


«Только на вид. По виду и по репутации.


«Ну, он вид, и у него есть репутация.


Вы не найдете его имени в лицензии, но это его магазин. Когда я был ребенком, я был близок с его братом Деннисом. Потом его убили во Вьетнаме.


Ты служил, Мэтт? Я покачал головой. «Они не набирали полицейских».


«У меня был туберкулез, когда я был ребенком. Я никогда не знал этого в то время, но что-то появилось НА САМОМ КРАЙНЕ


81


на рентгеновском снимке, удержал меня от службы». Он бросил сигарету в канаву. «Еще одна причина бросить все это. Но не сегодня, а?


— У тебя есть время.


"Ага. Он был в порядке, Деннис. Потом, когда он умер, я кое-что сделал с Миком. Вы слышали рассказы о нем?


— Я слышал несколько историй.


«Вы слышали о нем и сумке для боулинга?


И что у него было в нем?»


«Я никогда не знал, верить этому или нет».


«Ну, меня там не было. Однако однажды, и это было несколько лет назад, я был в подвале в двух-трех кварталах от того места, где мы стоим сейчас. У них был парень, я забыл, что он сделал.


Сдал кого-то, должно быть. Они в котельной, и они привязали его к столбу бельевой веревкой и кляпом во рту, а Микки надел этот длинный белый фартук мясника, закрывающий вас от плеч до ног. Фартук чисто-белый, если не считать пятен на нем. А Микки берет биту и начинает причитать этого парня, а брызги крови летят повсюду. В следующий раз, когда я увижу Микки, он будет на Дне открытых дверей в фартуке. Ему нравится носить его, как будто он мясник, только что с работы, заскочил побыстрее. 'Видеть, что?' — говорит он, указывая на свежее пятно. «Знаете, что это такое? Это крысиная кровь. ”


Мы дошли до угла в квартале к югу от дома открытых дверей Грогана и теперь пересекли улицу 82.


Лоуренс Блок


Снова Десятая авеню. Он сказал: «Я никогда не был Аль Капоне, но я делал разные вещи. Я имею в виду, дерьмо, голосование за Эйба Бима — это самое близкое, что я когда-либо подбирал к честному рабочему дню. Мне тридцать семь лет, и единственный раз, когда у меня была карточка социального страхования, это было в Грин-Хейвене. Они заставили меня работать там в прачечной, что бы это ни было.


Тридцать центов в час? Что-то в этом роде нелепое, и они должны были вычесть налоги и социальное обеспечение, поэтому вам нужно было получить карточку социального обеспечения. До этого у меня его никогда не было, и после этого я никогда им не пользовался».


— Ты сейчас работаешь, не так ли? Он кивнул. «Маленькие задания для выздоровления. Подметаю пару косяков после закрытия "Всеамериканского ресторана Дэна Келли и Пита". Вы знаете All-American?


«Поговорим о ведре крови. Я бы нырнул туда на мгновение, но никогда не задерживался надолго».


«Как сделать пит-стоп. Раньше мне это нравилось, зайти в бар, быстро выпить, а потом снова выйти лицом к миру. Как бы то ни было, я захожу в эти два заведения поздно вечером или рано утром, подметаю помещение, выношу пустую тару, расставляю стулья вокруг столов. А в Виллидж есть транспортная компания, которая время от времени дает мне подработку. Все не по правилам, вам не нужна карточка социального страхования для этой работы. Я справляюсь.


"Конечно."


НА САМОМ ДЕЛЕ


83


«Квартира у меня дешевая, а я ем мало, никогда много не ел, и на что мне тратить бабло? Ночные клубы? Модная одежда? Топливо для моей яхты?


— Похоже, у тебя все в порядке. Он остановился, повернулся ко мне лицом.


— Да, но я просто шучу, Мэтт. Он засунул руки в карманы и остановился, глядя на тротуар. «Дело в том, что я сделал то, о чем не знаю, хочу ли я кому-то рассказывать. Признаюсь себе, хорошо, как будто я уже это знаю , верно? Так что это просто вопрос быть честным и смотреть правде в глаза. И признаться в этом Богу, ну, чувак, если Бога нет, то это не имеет значения, а если есть Бог, Он уже знает обо всем, что ты сделал, так что это легко. Но откровенничать с другим человеком, черт, я не знаю, Мэтт. Я сделал определенные вещи, за которые вы могли бы уйти, и в некоторых случаях были замешаны другие люди, и я просто не знаю, как я ко всему этому отношусь».


«Многие люди делают шаг со священником».


— Ты имеешь в виду исповедь?


«Я думаю, что это немного другое. Вы не столько ищете формального отпущения грехов, сколько пытаетесь облегчить себя. Вам не обязательно быть католиком, и вам не нужно проходить через это в церкви. Вы даже можете найти священника, который трезв в АА и понимает, о чем эта программа. Но даже если и нет, он будет связан печатью исповедальни, так что 84


Лоуренс Блок


вам не придется беспокоиться о том, что он кому-нибудь что-нибудь скажет.


«Я не могу сказать вам, когда последний раз был в церкви. Подождите, вы слышали, что я только что сказал? Господи, я был в церкви час назад. Я ходил в церковные подвалы один или два раза в день в течение нескольких месяцев. Но в последний раз, когда я ходил к мессе, ну, я был на паре свадеб за эти годы, католических свадьбах, но я не причащался. Я уверен, что прошло более двадцати лет с тех пор, как я исповедовался».


«Это не обязательно должно быть со священником. Но если вы беспокоитесь о конфиденциальности…


«Так ты это сделал? Со священником?


«Я взял его с другим человеком из программы. Ты его знаешь. Джим Фабер».


— Кажется, я его не знаю.


«Конечно, знаешь. Он постоянно приезжает в Сент-Пол, он был там сегодня вечером. Он на несколько лет старше меня. Волосы в основном седые, большую часть времени носит потрепанную армейскую куртку. Вы бы узнали его, если бы увидели.


— Он не был в «Пламе», не так ли?


"Не этой ночью."


«Кто он, полицейский или детектив или что-то в этом роде?»


— Нет, он печатник, у него свой магазин на Одиннадцатой авеню.


— О, Джим Принтер, — сказал он. «Давно был трезв».


— Ему скоро девять лет. НА САМОМ ДЕЛЕ


85


— Да уж, это долго.


«Он сказал бы вам, что просто делал это изо дня в день».


— Да, это все тебе говорят. Прошло еще девять гребаных лет, не так ли? Как ни разрезай, дели на часы и минуты, если хочешь, все равно получается девять лет».


"Это правда."


Он достал еще одну сигарету, передумал, вернул ее в пачку. — Он твой спонсор?


«Не формально. У меня никогда не было официального спонсора. Я никогда не был хорош в том, чтобы делать все так, как ты должен. Джим — человек, которому я звоню, когда хочу о чем-то поговорить. Если я позвоню кому-нибудь».


«Я получил спонсора, когда я был около двух дней после детоксикации. У меня рядом с телефоном есть его номер. Телефон не работает, и я так и не позвонил ему. Мы ходим на разные собрания, поэтому я его тоже никогда не вижу».


"Как его зовут?"


«Дэйв. Я не знаю его фамилии и должен сказать, что начинаю забывать, как он выглядит, я так давно его не видел. Но я еще никогда не выбрасывал его номер, так что, думаю, он все еще мой спонсор. Я имею в виду, я мог бы позвонить ему, если бы мне пришлось, верно?


"Конечно."


«Я мог бы даже сделать шаг вместе с ним».


— Если тебе с ним комфортно. 86


Лоуренс Блок


«Я его даже не знаю. У тебя есть кто-нибудь, кого ты спонсируешь, Мэтт?


"Нет."


«Вы когда-нибудь слышали чей-нибудь пятый шаг?»


"Нет."


На тротуаре валялась крышка от бутылки, и он пнул ее ногой. «Потому что я предполагаю, что это то, к чему я веду. Не могу в это поверить, мошенник хочет признаться копу. Конечно, вы больше не работаете в департаменте, но вы все равно обязаны сообщать обо всем, что я сказал?


"Нет. У меня не было бы законного права скрывать информацию, как у священника или адвоката, но я бы поступил так. Как закрытая информация.


«Вы бы согласились? Как только я начну, это будет куча дерьма, возможно, вам не захочется сидеть с этим».


— Я заставлю себя.


— Мне смешно спрашивать.


"Я знаю. Я чувствовал то же самое."


— Если бы дело было только во мне, — начал он, но прервал предложение. Он сказал: «Что я хочу сделать, я хочу взять пару дней, разобраться в своих мыслях, кое-что обдумать. Тогда, если ты все еще хочешь, мы можем встретиться, и я могу поговорить. Если с тобой все в порядке».


— Не торопись, — сказал я ему. «Подожди, пока не будешь готов».


Он покачал головой. «Если я подожду, пока не буду готов, я выйду на передний край


87


никогда не делай этого. Дайте мне выходные, чтобы разобраться, а потом мы сядем и сделаем это».


«Разобраться с этим — это часть дела. Уделите столько времени, сколько вам нужно».


«Я делал это, — сказал он. Он ухмыльнулся, положил руку мне на плечо. «Спасибо, Мэтт. Приближается мой блок, и я думаю, что пожелаю спокойной ночи».


«Спокойной ночи, Эдди».


"Хороших выходных."


"Ты тоже. Может быть, я встречу тебя на встрече.


«Св. У Пола только с понедельника по пятницу, верно? В любом случае, я, вероятно, приеду туда в понедельник вечером. Мэтт? Спасибо еще раз."


Он направился к своему зданию. Я прошел квартал вверх по Десятой улице, пошел на восток по одной из перекрестков. В нескольких дверях от угла Девятой авеню трое молодых людей в дверях замолчали при моем приближении. Их взгляды преследовали меня до самого угла, и я чувствовал их взгляды, как стрелы между лопатками.


На полпути домой проститутка спросила меня, не хочу ли я повеселиться. Она выглядела молодо и свежо, но в наши дни это в основном так; лекарства и вирусы не позволяют им сохраняться достаточно долго, чтобы исчезнуть.


Я сказал ей, что мы должны сделать это в другой раз. Ее улыбка, не менее загадочная, чем улыбка Моны Лизы, не покидала меня всю дорогу до дома.


На Пятьдесят шестой улице черный человек, голый по пояс, попросил у меня мелочь. Полквартала 88


Лоуренс Блок


дальше из тени вышла женщина и обратилась с той же просьбой. У нее были прямые светлые волосы и лицо Оки с одной из тех фотографий времен Великой депрессии. Каждый из них получил от меня по доллару.


На стойке регистрации не было никаких сообщений. Я поднялась в свою комнату, приняла душ и легла в постель.


Несколько лет назад три брата по имени Мор-рисси владели небольшим четырехэтажным кирпичным домом на Пятьдесят первой Западной улице в половине квартала от реки.


Они жили на двух верхних этажах, первый этаж сдавали в аренду ирландскому любительскому театру, а на втором этаже торговали пивом и виски в нерабочее время. Было время, когда я часто туда ходил, и, возможно, было полдюжины случаев, когда Микки Баллоу и я были там одновременно. Я не знаю, обменялись ли мы хоть словом, но я помню, как видел его там и знал, кто он такой.


Мой друг Скип Девоу сказал о Баллоу, что если бы у него было десять братьев и все они встали бы в круг, вы бы подумали, что находитесь в Стоунхендже.


У Баллоу было это мегалитическое качество, и у него также был вид дикой угрозы, который он только что сдерживал.


Был человек по имени Аронов, производитель женских платьев, который однажды ночью пролил напиток на Баллоу. Извинения Аронова были немедленными и обильными, и Баллоу вытер себя и сказал Аронову забыть об этом, и НА САМОМ КРАЙНЕ


89


Аронов уехал из города и не возвращался в течение месяца. Он даже не пошел домой собирать вещи, он взял такси прямо в аэропорт и уже через час был на рейсе. Он был, как мы все согласились, осторожным человеком, но не чрезмерно осторожным.


Лежа там, ожидая, когда придет сон, я задавался вопросом, что было на уме у Эдди и какое это могло иметь отношение к мальчику-мяснику. Однако я не ложился спать допоздна, беспокоясь об этом. Я полагал, что узнаю достаточно скоро.


5


Хорошая погода держалась все выходные. В субботу я пошел на игру с мячом. У Mets и Yankees был шанс на это. «Метс» по-прежнему лидировали в своем дивизионе, несмотря на то, что никто не бил. «Янкиз» опустились до шести или семи, и не было похоже, что они собираются что-то изменить. В тот уик-энд «Метс» провели в Хьюстоне три игры с «Астрос». «Янки» подходили к концу домашней трибуны, принимая «Моряков», и я увидел, как Маттингли выиграл его, сделав дубль на одиннадцатой позиции.


Придя домой, я остался на своей остановке и поехал в деревню. Я пообедал в итальянском ресторане на Томпсон-стрит, застал встречу и устроил вечер.


В воскресенье я пришел в квартиру Джима Фабера и посмотрел Мец по кабельному спортивному каналу. Гуден удержал «Астрос» до трех скрэтч-хитов за восемь подач, но «Мец» не смог добиться для него ни одного пробега, и Джонсон вытащил его на вершину девятого нападающего, 90.


НА САМОМ ДЕЛЕ


91


Мазилли, который тут же вылетел на глубокий шорт.


«Я думаю, что это была ошибка», — мягко сказал Джим, и в конце девятого хьюстонский второй игрок с низов прошел, украл второй и забил в остром сингле через середину.


Мы поели в китайском ресторане, который Джим хотел попробовать, а затем пошли на встречу в больницу Рузвельта. Выступала застенчивая женщина с невыразительным лицом и голосом, который не разносился дальше первых двух рядов. Мы были сзади, и было невозможно услышать ни слова. Я бросил попытки и позволил своему разуму блуждать. Я начал думать об игре, а закончил думать о Джен Кин и о том, как ей нравилось ходить на игры с мячом, хотя она имела лишь смутное представление о том, что они делали там, на поле. Однажды она сказала мне, что ей нравится идеальная геометрия игры.


Однажды я водил ее на бои, но ей было все равно. Она сказала, что на все это утомительно смотреть. Но она любила хоккей. Она никогда не видела спички, пока мы не встретились, и в итоге она понравилась ей гораздо больше, чем мне.


Я обрадовался, когда собрание закончилось, и сразу же пошел домой. Мне не хотелось находиться среди людей.


В понедельник утром я заработал пару долларов. Женщина, протрезвевшая в больнице Святого Павла, несколько месяцев назад переехала к парню из Рего-Парка. В то время он был трезв, но 92


Лоуренс Блок


он скользил туда-сюда годами, то появляясь, то исчезая из программы, и снова взялся за выпивку вскоре после того, как они устроили уборку. Ей понадобилось шесть или восемь недель и одно сильное избиение, чтобы понять, что она совершила ошибку и что ей не нужно продолжать принимать ее, и она вернулась в город.


Но она оставила кое-какие вещи в квартире и боялась возвращаться туда одна.


Она спросила, сколько я возьму за езду на дробовике.


Я сказал ей, что она не должна мне платить. — Нет, я думаю, что должна, — сказала она. «Это не просто услуга АА. Он жестокий сукин сын, когда пьет, и я не хочу выходить на улицу без кого-то, кто имеет профессиональную квалификацию, чтобы справляться с такими вещами. Я могу позволить себе заплатить вам, и мне будет удобнее делать это таким образом». Она договорилась с таксистом по имени Джек Эдегор, чтобы он отвез нас туда и обратно. Я знал его по встречам, но не знал его фамилии, пока не прочитал ее на лицензии на взлом, вывешенной над перчаточным ящиком.


Ее звали Розалинда Кляйн. Парня звали Винс Броглио, и в тот день он не был ужасно жестоким сукиным сыном. В основном он просто сидел, иронически посмеиваясь над собой и посасывая лонгшейный Stroh, пока Роз собирала пару чемоданов и пару сумок для покупок. Он смотрел игровые шоу по телевизору, используя пульт дистанционного управления, чтобы переключаться между каналами. Все вместе-НА САМОМ ДЕЛЕ


93


Весь дом был завален коробками с недоеденной пиццей из «Домино» и маленькими белыми коробками с едой на вынос из китайских ресторанов. И пустые бутылки из-под пива и виски. И переполненные пепельницы, и пустые пачки сигарет, скомканные и разбросанные по углам.


В какой-то момент он сказал: «Ты моя замена?


Новый бойфренд?


— Просто покатаемся.


Он рассмеялся. «Разве мы не все? Я имею в виду.


Через несколько минут, не отрывая глаз от Sony, он сказал: «Женщины».


— Что ж, — сказал я.


«Если бы у них не было кисок, за них была бы награда». Я ничего не сказал, и он посмотрел в мою сторону, пытаясь прочитать выражение моего лица. «Теперь это, — сказал он, — может быть истолковано как сексистское замечание». У него были небольшие проблемы с истолкованием языка ; и он заинтересовался словом и отпустил свой первоначальный ход мыслей. «Сконструировано», — сказал он. «Меня нужно истолковать, надуть и сделать татуировку. Вся моя проблема, понимаете, в том, что однажды меня неверно истолковали. Как вам такая проблема?


«Очень хороший».


— Позвольте мне сказать вам кое-что, — сказал он. « У нее проблемы».


Джек Эдегард отвез нас обратно в город, и мы с ним помогли Роз занести ее вещи в квартиру.


94


Лоуренс Блок


До переезда она жила на Пятьдесят седьмой улице, в нескольких шагах от Восьмой авеню. Теперь она была в высотном здании на Семидесятой и Вест-Энде. «У меня была большая квартира с одной спальней, — сказала она, — а теперь я в студии, и моя арендная плата более чем в два раза выше, чем раньше. Я должен проверить мою голову на предмет того, что я отпустил свое старое место. Но я переезжал в красивую двухкомнатную квартиру в Рего Парке. Вы видели квартиру, если можете себе представить, как она выглядела до того, как дерьмо попало в вентилятор. И если вы собираетесь вступить в отношения, вы должны показать некоторую веру в них, не так ли?» Она дала Джеку пятьдесят баксов за поездку и сотню за мою опасную работу. Она могла себе это позволить, так же как могла справиться с более высокой арендной платой; она хорошо зарабатывала, работая в отделе новостей одной из телесетей. Я не знаю, что именно она там делала, но полагаю, она сделала это хорошо.


Я думал, что смогу увидеть Эдди в тот вечер в церкви Святого Павла, но его там не было. После этого я спустился в Пэрис-Грин, чтобы поговорить с барменом, который узнал фотографию Паулы Хёльдтке. Я думал, что он мог что-то вспомнить, но это было не так.


На следующее утро я позвонил в телефонную компанию, и мне сказали, что телефон Паулы Хёльдтке отключен. Я пытался выяснить, когда это произошло и по какой причине, но мне пришлось пройти по каналам, прежде чем я смог ВЫХОДИТЬ НА СОВРЕМЕННУЮ КРАЙ.


95


найти кого-нибудь, кто был уполномочен сообщить мне.


Услуга была прекращена по просьбе клиента, сообщила мне женщина, а затем попросила немного подождать на линии. Она возвратилась, чтобы сообщить мне далее, что был непогашенный окончательный баланс в пользу клиента. Я спросил, как это могло быть; не переплатила ли она окончательный счет?


«Она так и не получила своего окончательного заявления», — сказала мне женщина. — Очевидно, она не оставила адрес для пересылки. Она внесла залог перед установкой, и окончательный счет оказался меньше, чем средства на депозите. Фактически-"


"Да?"


«Согласно компьютеру, она ничего не платила с мая. Но ее расходы были низкими, поэтому она все еще не превысила сумму депозита».


"Я понимаю."


— Если она предоставит нам свой текущий адрес, мы сможем переслать ей причитающийся остаток. Может, она и не хочет, чтобы ее беспокоили, речь идет всего о четырех долларах и тридцати семи центах. Я сказал ей, что это, вероятно, было последним в списке приоритетов Паулы. — Есть еще одна вещь, с которой вы могли бы мне помочь, — сказал я. «Не могли бы вы сказать мне точную дату, когда она потребовала увольнения?»


— Минутку, — сказала она, и я стал ждать.


— Это было двадцатого июля, — сказала она.


96


Лоуренс Блок


Это звучало неправильно, и я проверил свой блокнот, чтобы убедиться. Я был прав: Паула в последний раз заплатила арендную плату шестого, Флоренс Эддерлинг вошла в комнату и обнаружила, что она пуста, пятнадцатого, а Джорджия Прайс въехала восемнадцатого. Это означало, что Паула должна была подождать как минимум пять дней после того, как покинула помещение, прежде чем звонить, чтобы ее телефон отключили. Если она так долго ждала, зачем вообще звонить? И, если она собиралась звонить, почему бы не указать адрес для переадресации?


— Это не соответствует моим цифрам, — сказал я.


«Возможно ли, что она потребовала расторжения раньше, и прошло несколько дней, прежде чем приказ был выполнен?»


«Это не так работает. Когда мы получаем приказ об отключении, мы сразу его выполняем.


Нам не нужно посылать кого-то, чтобы отключиться, знаете ли. Мы делаем это в электронном виде на расстоянии».


"Это странно. Она уже освободила помещение.


"Минуточку. Позвольте мне снова вывести это на экран и посмотреть, что там написано». Мне не пришлось долго ждать. «Согласно этому, — сказала она, — телефон все еще работал, пока мы не получили указание отключиться 20 июля. Конечно, всегда есть вероятность компьютерной ошибки». Я выпил чашку кофе и прочитал свой блокнот. Затем я звоню по телефону OUT ON THE CUTTING EDGE.


97


Уоррен Хёльдтке в своем автосалоне. Я сказал,


«Я столкнулся с небольшим несоответствием здесь. Я не думаю, что это что-то значит, но я хочу проверить это. Что я хотел бы получить от вас, так это дату вашего последнего телефонного звонка Пауле.


"Дайте-ка подумать. Это было где-то в конце июня, и…


— Нет, это был последний раз, когда ты с ней разговаривал. Но после этого вы ей несколько раз звонили, не так ли?


«Да, и в конечном итоге нам сообщили, что услуга отключена».


«Но сначала было несколько звонков, когда вы дозвонились до ее автоответчика. Я хочу знать, когда прошла последняя из них.


— Понятно, — сказал он. «Ну и дела. Боюсь, у меня нет такой памяти. Это было в конце июля, когда мы отправились в путешествие, и сразу после возвращения мы позвонили и узнали, что телефон отключен, так что это была середина прошлого месяца. Кажется, я тебе все это рассказал.


"Да."


«Но что касается нашего последнего звонка, когда мы получили машину, это должно было быть перед отъездом в Блэк-Хиллз, но я не могу назвать вам дату».


— У тебя, наверное, есть запись.


"Ой?"


— Ты хранишь свои телефонные счета?


"Конечно. У моего бухгалтера случился бы припадок, если бы 98


Лоуренс Блок


Я этого не сделал. Ага, понятно. Я думал, что не будет записи звонка, если мы не дозвонимся до нее, но, конечно, если машина ответит, это будет полный звонок. Так что это будет в нашем заявлении».


"Вот так."


— Боюсь, у меня здесь нет оплаченных счетов.


Однако моя жена точно знает, где они. У тебя есть мой домашний телефон?» Я сказал, что знаю. «Позвольте мне сначала позвонить ей, — сказал он.


— Чтобы у нее все было под рукой, когда ты позвонишь.


— Раз уж вы этим занимаетесь, скажите ей, что я позвоню забрать. Я у телефона-автомата.


"Это не проблема. На самом деле, у меня есть идея получше. Дайте мне номер телефона-автомата, и она сможет вам позвонить.


Я звонил с телефона на улице и не хотел расставаться с ним. После того, как он повесил трубку, я стоял там, все еще держа трубку у уха, чтобы выглядеть так, как будто я разговариваю по телефону. Я дал Хёльдтке немного времени, чтобы связаться с женой, и еще несколько минут, чтобы она просмотрела папку с оплаченными телефонными счетами. Затем, все еще держа трубку у уха, я повесил одну руку на крючок, чтобы она могла дозвониться до меня, когда позовет. Пару раз кто-то задерживался в нескольких ярдах от меня, ожидая возможности воспользоваться телефоном, когда я положу трубку. Каждый раз я оборачивался и извиняющимся тоном говорил, что рассчитываю на какое-то время.


НА САМОМ ДЕЛЕ


99


Зазвонил телефон, но не раньше, чем я начал уставать от своего маленького упражнения в уличном театре. Я поздоровался, и уверенный женский голос сказал: «Здравствуйте, это Бетти Хёльдтке, я звоню Мэтью Скаддеру». Я представился, и она сказала, что ее муж сказал ей то, что я пытался выяснить. «У меня перед глазами июльское заявление, — сказала она. «Он показывает три звонка Пауле. Два из них были двухминутными звонками, а один – трехминутным. Я как раз пытался представить, как это могло занять три минуты, чтобы оставить сообщение с просьбой позвонить нам, но, конечно, сначала мы должны были бы выслушать ее сообщение, не так ли? Хотя иногда мне кажется, что компьютеры телефонной компании выставляют вам счет за больше минут, чем вы на самом деле остаетесь на телефоне».


– Каковы были даты звонков, миссис Уилсон?


Хельдтке?


«Пятого июля, двенадцатого июля и семнадцатого июля.


И я просмотрел июньские звонки, и в последний раз мы разговаривали с Паулой девятнадцатого июня.


Это в нашем заявлении, потому что она позвонит нам, и мы перезвоним ей».


«Ваш муж рассказал мне о коде, который вы использовали».


«Мне это кажется немного забавным, хотя на самом деле мы ни в чем не обманывали телефонную компанию. Но всегда кажется…


"Миссис. Хельдтке, когда последний раз звонили Пауле?


100


Лоуренс Блок


«Семнадцатое июля. Обычно она звонила в воскресенье, а пятое июля, когда мы впервые позвонили и получили машину, было воскресеньем, затем двенадцатое было неделей позже, а семнадцатое, позвольте-ка посмотреть, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать семнадцать, воскресенье, понедельник, вторник. Среда, четверг, пятница — семнадцатое было бы пятницей, и…


— Вы дозвонились до ее автоответчика семнадцатого июля.


«Должно быть, потому что это был трехминутный разговор. Вероятно, я оставил более длинное сообщение, чем обычно, чтобы сообщить ей, что мы уезжаем в Дакоту в середине следующей недели, и чтобы, пожалуйста, позвоните нам перед отъездом.


«Позвольте мне сделать некоторые заметки», — сказал я и записал то, что она сказала мне, в свой блокнот.


Что-то не срослось. Скорее всего, это означало, что чьи-то записи были ошибочными, но я тратил столько времени, сколько у меня было, на устранение несоответствия, как банковский кассир, работающий три часа сверхурочно, чтобы найти расхождение в десять центов.


"Г-н. Скаддер? Что случилось с Паулой?


— Не знаю, миссис Хёльдтке.


«У меня было самое ужасное чувство. Мне все время кажется, что она… Пауза затянулась. — Мертв, — сказала она.


— Доказательств этому нет.


— Есть какие-нибудь доказательства того, что она жива?


«Кажется, она собрала вещи и оставила ее НА СТРЕЛКЕ.


101


комнату своим ходом. Это благоприятный знак. Если бы она оставила свою одежду в шкафу, я был бы менее оптимистичен».


"Да, конечно. Я понимаю что ты имеешь ввиду."


«Но я не могу понять, куда она могла пойти, или какой могла быть ее жизнь в течение последних нескольких месяцев, когда она жила на Западной Пятьдесят четвертой улице. Давала ли она какие-либо указания на то, что она делала? Она упомянула бойфренда?


Я задавал другие вопросы в том же духе. У Бетти Хёльдтке я ничего особенного не вытянул. Через некоторое время я сказал: Хёльдтке, одна из моих проблем в том, что я знаю, как выглядит твоя дочь, но не знаю, кто она. О чем она мечтала? Кто были ее друзья? Что она делала со своим временем?»


«С любым из моих других детей было бы намного легче ответить на этот вопрос. Паула была мечтательницей, но я не знаю, что ей снилось. В старших классах она была самым нормальным и средним ребенком, которого только можно себе представить, но я думаю, что это было только потому, что она еще не была готова позволить сиять собственному свету. Она скрывала, кто она такая, а может быть, и от самой себя». Она вздохнула. «У нее были обычные школьные романы, ничего серьезного. Потом, в Болл Стейт, я не думаю, что у нее был настоящий бойфренд после того, как Скотта убили. Она держала…


Я прервал его, чтобы спросить, кто такой Скотт и что с ним случилось. Он был ее парнем 102


Лоуренс Блок


и неофициальный жених на втором курсе, и он потерял контроль над своим мотоциклом на повороте.


«Он был убит мгновенно, — вспоминала она.


«Я думаю, что что-то изменилось в Поле, когда это произошло. После этого у нее были мальчики, с которыми она дружила, но именно тогда она по-настоящему увлеклась театром, а мальчики были ее друзьями по театральному факультету. Я не думаю, что было много вопросов о романтике. Те, с кем она проводила больше всего времени, я чувствовал, что они не заинтересованы в романах с девушками».


"Я понимаю."


«Я беспокоился о ней с того дня, как она уехала в Нью-Йорк. Она была единственной, кто ушел, вы знаете. Все остальные остались рядом. Я держал это в секрете, я не показывал ей, и я не думаю, что Уоррен имел представление о том, как я волновался. И теперь, когда она исчезла с лица земли…


— Она может появиться так же внезапно, — предположил я.


«Я всегда думал, что она уехала в Нью-Йорк, чтобы найти себя. Не быть актрисой, это никогда не казалось ей таким важным. Но найти себя. И теперь я боюсь, что она потерялась. Я пообедал в пиццерии на Восьмой авеню.


Я взял толстый квадратик сицилиана, насыпал на него много молотого красного перца и съел его, стоя у стойки, запив небольшим количеством колы. Это казалось более быстрым и предсказуемым, чем, скажем, идти к Друиду НА САМОМ КРАЙНЕ.


103


Касл и выяснить для себя, что такое жаба в норе.


По вторникам в полдень проходило собрание в церкви Св.


Клэр, и я вспомнил, что Эдди упомянул о ней как о больнице, которую он хочет посещать довольно регулярно. Я пришел туда поздно, но остался до самой молитвы. Он не появился.


Я позвонил в свой отель, чтобы узнать, есть ли сообщения. Ничего такого.


Не знаю, что заставило меня пойти его искать. Полицейский инстинкт, наверное. Я ожидал увидеть его в Сент-Поле накануне вечером, но не увидел.


Он мог передумать делать со мной пятый шаг или просто хотел больше времени, чтобы взвесить эту идею, и мог не явиться на встречу, чтобы избежать встречи со мной до того, как он будет к этому готов. Или он мог решить, что хочет посмотреть что-нибудь по телевизору в тот вечер, или пойти на другое собрание, или совершить долгую прогулку.


Тем не менее, он был алкоголиком, и у него были проблемы, и эти условия могли заставить его забыть все прекрасные причины, которые он знал, чтобы воздержаться от выпивки. Даже если бы он начал пить, это не повод для меня идти за ним. Помочь кому-то можно только тогда, когда он сам об этом попросит. А пока лучшее, что я мог для него сделать, это оставить его в покое.


Может быть, я просто устал пытаться перерезать холодный след Паулы Хёльдтке. Может быть, я пошел искать Эдди, потому что решил, что его будет легко найти.


104


Лоуренс Блок


* * *


Тем не менее, это заняло некоторое время. Я знал, на какой он улице, но не знал здания, и мне не очень хотелось ходить от двери к двери, пытаясь прочитать таблички с именами на дверных звонках и почтовых ящиках. Я проверил телефонную книгу, чтобы убедиться, что он все еще есть в списке, несмотря на то, что его телефон был отключен. Я не мог найти его.


Я позвонил оператору информации, представился сотрудником полиции и придумал номер щита. Это проступок, но я не думаю, что за такое можно попасть в ад. Я не просил ее сделать что-то противозаконное, просто пытался заставить ее сделать мне одолжение, в котором она, вероятно, отказала бы гражданскому лицу. Я сказал ей, что пытаюсь найти объявление годичной или двухлетней давности. Этого не было в ее компьютере, но она нашла старые белые страницы и поискала их для меня.


Я сказал ей, что ищу Э. Данфи в 400-м квартале Западной Пятьдесят первой улицы. У нее этого не было, но она показала Пи Джея Данфи по адресу 507 West Fifty First, то есть через три или четыре двери к западу от Десятой авеню. Это звучало вероятно. Это была квартира его матери, и он не потрудился бы изменить способ, которым был указан телефон.


Дом номер 507, как и его соседи, представлял собой старомодный многоквартирный дом высотой в шесть этажей. Не на всех звонках и почтовых ящиках были таблички с именами, но в прорези рядом со звонком для 4-C была полоска белого картона с надписью DUNPHY.


НА САМОМ ДЕЛЕ


105


Я позвонил в его звонок и стал ждать. Через несколько минут я позвонил еще раз и подождал еще немного.


Я позвонил в звонок с надписью СУПЕР. Когда в ответ прозвучал зуммер, я толкнул дверь и вошел в полутемный коридор, пропахший мышами, вареной капустой и застоявшимся воздухом.


В конце коридора открылась дверь и вышла женщина. Она была высокой, с прямыми светлыми волосами до плеч, стянутыми резинкой. Она была одета в синие джинсы, которые начинали спускаться до колен, и клетчатую фланелевую рубашку с закатанными до локтя рукавами и расстегнутыми двумя верхними пуговицами.


— Меня зовут Скаддер, — сказал я ей. — Я пытаюсь найти одного из ваших арендаторов. Эдвард Данфи».


— О да, — сказала она. "Г-н. Данфи на четвертом этаже. Одна из задних квартир. Я думаю, что это 4-C.


«Я попробовал его звонок. Ответа не было."


— Тогда он, вероятно, вышел. Он ждал тебя?


— Я ждал его.


Она посмотрела на меня. Издалека она казалась моложе, но вблизи было видно, что ей должно быть около сорока. Она достаточно хорошо перенесла годы. У нее был высокий широкий лоб с резко очерченной вдовьей вершиной, сильная, но не строгая линия подбородка. Хорошие скулы, интересные черты лица. Я достаточно долго общался со скульптором, чтобы мыслить в таких терминах, и 106


Лоуренс Блок


расставание произошло слишком недавно, чтобы я успел отвыкнуть.


Она сказала: «Как вы думаете, он наверху? И не отвечает на звонок? Конечно, возможно, что он вышел из строя. Я исправляю их, когда жильцы сообщают о них, но если у вас не будет много посетителей, вы не обязательно будете знать, что ваш звонок не работает. Хочешь подняться туда и постучать в его дверь?


— Может быть, я так и сделаю.


— Ты беспокоишься о нем, — сказала она.


«Не так ли?»


— Да, и я не могу сказать вам, почему. Она быстро приняла решение. — У меня есть ключ, — сказала она. — Если только он не сменил замок или не поставил лишний. Видит бог, я бы так и сделал в таком городе, как этот.


Она вернулась в свою квартиру, вернулась со связкой ключей, затем дважды заперла собственную дверь и пошла вверх по лестнице.


К запахам мышей и капусты на лестничной площадке присоединились другие запахи. Несвежее пиво, несвежая моча.


Марихуана. Латинская кухня.


— Если они поменяют замки или поставят новые, — сказала она, — я должна получить ключ. На самом деле в договоре аренды есть пункт на этот счет, арендодатель имеет право доступа ко всем квартирам. Но никто не обращает на это внимания, и хозяину все равно, и уж тем более мне все равно. У меня есть ключ с маркировкой 4-C, но это не значит, что он может что-то открыть. НА САМОМ ДЕЛЕ


107


"Ну попробуйте."


— Это все, что мы можем сделать.


— Ну, это еще не все, — сказал я. «Иногда я неплохо открываю замок без ключа».


"Да неужели?" Она повернулась, чтобы взглянуть на меня.


— Должно быть, это очень полезно в вашей профессии.


Кто ты, слесарь или грабитель?


— Раньше я был полицейским.


"И сейчас?"


«Теперь я бывший полицейский».


"Без шуток. Ты назвал мне свое имя, но я его потерял.


Я сказал ей снова. Пока мы поднимались, я узнал, что ее зовут Уилла Росситер и что она уже около двадцати месяцев работает управляющим зданием. Она получила квартиру бесплатно в обмен на свои услуги.


«Но на самом деле это ничего не стоит домовладельцу, — сказала она, — потому что он все равно не будет арендовать ее. Рядом с моей есть три пустые квартиры.


Они не сдаются в аренду».


«Можно было подумать, что они пойдут быстро».


«Они уходили за минуту и приносили по тысяче в месяц, как бы безумно это ни звучало. Но он предпочел бы складировать пустые квартиры. Он хочет превратить здание в кооператив, и каждая незанятая квартира, в конечном счете, является голосованием на его стороне, и квартира, которую он может продать по любой цене». 108


Лоуренс Блок


— А между тем он теряет по тысяче в месяц на каждой вакансии.


«Думаю, это того стоит для него в долгосрочной перспективе. Если мы объединимся, он получит по сто тысяч долларов за каждую из этих кроличьих норок. Но это Нью-Йорк. Я не думаю, что где-то еще в стране вы могли бы получить это для всего здания».


«В любом другом месте в стране здание было бы осуждено».


"Не обязательно. Это прочное здание. Ему больше ста лет, и эти старые многоквартирные дома были дешевым жильем для рабочего класса, когда их строили. Они не похожи на бурые камни в Парк-Слоуп и Клинтон-Хилл, которые были очень величественны в свое время. Тем не менее, это звуковая структура. А это дверь мистера Данфи. В тылу справа».


Она подошла к его двери и постучала в нее, хороший сильный стук. Когда ответа не последовало, она снова постучала, громче. Мы переглянулись, она пожала плечами и вставила ключ в замок. Она дважды повернула его, сначала чтобы высвободить ригель, а затем откинуть пружинный замок.


Как только она взломала дверь, я понял, что мы найдем. Я схватил ее за плечо.


— Позвольте мне, — сказал я. — Ты не хочешь этого видеть.


"Что это за запах?"


Я оттолкнулся от нее и пошел искать тело.


НА САМОМ ДЕЛЕ


109


* * *


Квартира представляла собой типичный многоквартирный жилой дом с тремя комнатками, расположенными в ряд. Дверь холла вела в гостиную с диваном, креслом и настольным телевизором. Сиденье кресла было подпружинено, ткань протерлась на его подлокотниках и на подлокотниках кушетки. На столе с телевизором стояла пепельница. В нем была пара окурков.


Следующей комнатой была кухня. Плита, раковина и холодильник стояли в ряд у стены, а над раковиной было окно, выходившее на вентиляционную шахту. Рядом с приборами стояла большая старомодная ванна на ножках.


Часть его фарфоровой внешности откололась, обнажив черный чугун. Фанерная столешница, выкрашенная в глянцевый грязно-белый цвет, превращала ванну в обеденный стол. На столике в ванне стояла пустая кофейная чашка и еще одна грязная пепельница. Посуда была сложена в раковине, а чистая — в сетке на сушилке.


Последней комнатой была спальня, и именно там я нашел Эдди. Он сидел на краю неубранной кровати, сгорбившись. Он был одет в простую белую футболку и ничего больше. Рядом с ним на кровати лежала стопка глянцевых журналов, а перед ним на полу, покрытом линолеумом, лежала стопка глянцевых журналов, последняя открытая на двухстраничном развороте с изображением молодой женщины.


со связанными запястьями и лодыжками и искусно обмотанными вокруг тела веревками. Ее большие груди были туго обмотаны шнуром от лампы или чем-то похожим, а лицо исказила неубедительная гримаса боли и ужаса.


На шее Эдди была веревка, петля, сделанная из куска бельевой веревки с пластиковым покрытием. Другой его конец был прикреплен к трубе, идущей по всей длине потолка.


"О Господи!"


Это была Уилла, пришедшая убедиться воочию. "Что случилось?" — спросила она. — Господи, что с ним случилось?


Я знал, что произошло.


6


Полицейского звали Андреотти. Его напарник, темнокожий патрульный со светлой кожей, был внизу и получал заявление от Виллы. Андреотти, похожий на медведя мужчина с лохматыми черными волосами и густыми бровями, преследовал меня на три пролета до квартиры Эдди.


Он сказал: «Вы сами когда-то были на работе, поэтому я предполагаю, что вы следовали процедурам. Вы ничего не трогали и не меняли положение ни одного предмета на сцене, верно?»


"Вот так."


— Он был твоим другом и не появлялся. Что это было, у него была назначена встреча с вами?


— Я должен был увидеть его вчера.


— Да, ну, он был бы не в том состоянии, чтобы появиться. AME зафиксирует время смерти, но я могу сказать вам прямо сейчас, что это больше, чем двадцать четыре часа. Мне все равно, что написано в книге, я открываю окно. Почему бы тебе не взять ту, что на кухне?


Я сделал, и окно гостиной тоже.


111


112


Лоуренс Блок


Когда я вернулся, он сказал: «Значит, он не явился, и что дальше? Вы звонили ему?


— У него не было телефона.


— Что это там? Там стоял перевернутый оранжевый ящик, служивший прикроватной книжной полкой, а на нем стоял черный телефон с поворотным переключателем. Я сказал, что он вышел из строя.


"Ах, да?" Он поднес трубку к уху, прижал ее к себе. "Так что, это. Он отключился или что? Нет, это должно сработать.


— Он был отключен некоторое время назад.


«Что он делал, сохраняя это как арт-объект? Черт, я не должен был его трогать. Не то, чтобы кто-то собирался вытирать пыль. Мы закроем этот прямо сейчас, он выглядит довольно открытым и закрытым, не так ли?


— Судя по всему.


«Я видел пару таких. Дети, старшая школа, студенческий возраст. Первое, что я увидел, я подумал: черт, это же не способ убить себя. Потому что это подросток, которого мы нашли в его собственном шкафу для одежды, если вы можете себе это представить, и он сидит на перевернутом молочном ящике, одном из тех пластиковых молочных ящиков? И вот эта простыня с узлами вокруг его шеи, и она обмотана вокруг того, что называется, горизонтальной перекладиной, на которой висят вешалки для одежды. Теперь скажи, что собираешься повеситься, так нельзя. Потому что все, что вам нужно сделать, это встать в ту минуту, когда вы теряете самообладание и снимаете вес с веревки или выходите на передний край


113


его чехол простыня. И если есть реальный вес, достаточный, чтобы быстро задушить вас или сломать вам шею, он потянет весь стержень вниз.


«Поэтому я был готов уйти в полусне, полагая, что кто-то задушил ребенка и попытался инсценировать самоубийство, и еще проделал с этим самую задницу, когда, к счастью, парень, с которым я напарник, заставил меня мудрый. Первое, на что он указывает, это то, что ребенок голый. «Аутоэротическая асфиксия», — говорит он мне.


«Я никогда не слышал об этом раньше. Что это такое, это новый способ мастурбации. Вы перекрываете себе воздух, наполовину задушив себя, и это усиливает острые ощущения.


За исключением тех случаев, когда ты делаешь что-то неправильно, как этот несчастный ублюдок, и тогда ты труп. И вот таким тебя находит твоя семья, с выпученными глазами и членом в руке». Он покачал головой. «Он был твоим другом, — сказал он, — но бьюсь об заклад, ты никогда не знал, что он увлекается подобным дерьмом».


"Нет."


«Никто никогда не знает. Старшеклассники, иногда они рассказывают друг другу. Со взрослыми, дерьмо, вы можете представить себе взрослого мужчину, говорящего другому парню: «Эй, я нашел этот отличный новый способ отбить себе мясо?» Значит, вы не ожидали найти то, что нашли. Вы просто подумали, что, может быть, у него был сердечный приступ или что-то в этом роде?


«Я просто в целом беспокоился, что что-то не так».


114


Лоуренс Блок


«Итак, она открыла дверь своим ключом. Он был заперт?


«Двойной замок. Пружинный замок и засов.


«И все окна закрыты. Ну, это довольно ясно, спросите вы меня. У него есть семья, которую нужно уведомить?


«Его родители умерли. Если у него и был кто-то еще, он никогда не упоминал об этом».


«Одинокие люди умирают в одиночестве, это разобьет вам сердце, если вы позволите. Посмотрите, какой он худой. Бедный сукин сын».


В гостиной он сказал: «Вы желаете пройти официальную идентификацию? В отсутствие ближайших родственников у нас должно быть чье-то удостоверение личности


его."


— Это Эдди Данфи.


— Хорошо, — сказал он. «Это достаточно хорошо». Уилла Росситер была в 1-Б. Это была квартира в задней части дома, и у нее был такой же план этажа, как у Эдди, но она находилась на восточной стороне здания, так что все было наоборот. И кто-то модернизировал сантехнику в ее квартире, и на ее кухне не было ванны. Вместо этого у нее была душевая кабина площадью два квадратных фута в маленьком туалете рядом со спальней.


Мы сидели у нее на кухне за старым столом с жестяной крышкой. Она спросила меня, не хочу ли я что-нибудь выпить, и я сказал, что буду рад чашечке кофе.


«Все, что у меня есть, — мгновенное», — сказала она. «И это на переднем крае


115


без кофеина при этом. Вы уверены, что не хотели бы выпить пива?


«Растворимый кофе без кофеина в порядке».


«Думаю, я хочу чего-то посильнее.


Посмотри на меня, как я дрожу». Она протянула руку ладонью к полу. Если он действительно дрожал, то этого не было видно. Она подошла к буфету над раковиной, достала пятую часть «Учителя» и налила около двух унций в стакан с мармеладом «Флинтстоуны». Она села за стол с бутылкой и стаканом перед ней. Она взяла стакан, посмотрела на него и одним глотком выпила половину виски. Она закашлялась, вздрогнула, вздохнула.


— Так-то лучше, — сказала она.


Я мог в это поверить.


Засвистел чайник, и она приготовила мне кофе, если это можно так назвать. Я размешала и оставила ложку в чашке. Так должно быстрее остывать. Интересно, действительно ли это так.


Она сказала: «Я даже не могу предложить тебе молока».


«Я пью его черным».


— Зато есть сахар. Я уверен в этом».


«Я ничем не пользуюсь».


«Потому что вы не хотите маскировать истинный вкус растворимого кофе без кофеина».


"Что-то такое."


Она допила остаток виски. Она сказала,


— Ты сразу узнал запах. Вот откуда ты знал, что найдешь».


— Это не тот запах, который ты забываешь. 116


Лоуренс Блок


«Я не надеюсь, что забуду это. Я полагаю, когда ты был копом, ты бывал во многих подобных квартирах.


— Если вы имеете в виду квартиры с мертвыми телами, то да, боюсь, что так и было.


— Думаю, ты к этому привыкнешь.


— Не знаю, привыкнешь ли ты к этому. Обычно вы учитесь маскировать свои чувства от других и от себя».


"Это интересно. Как ты это делаешь?"


— Ну, выпивка помогает.


— Ты уверен, что не…


«Нет, я уверен. Как еще вы останавливаете себя от того, чтобы чувствовать что-либо? Некоторые копы злятся на покойного или выражают ему презрение.


Когда они несут тело вниз, чаще всего они тянут мешок, так что тело скатывается вниз по ступенькам. Вы не хотите видеть это, когда парень в мешке для трупов был вашим другом, но для копов или персонала морга это способ дегуманизировать труп. Если вы относитесь к нему как к мусору, вы не будете так мучиться из-за того, что с ним случилось, или вам не придется смотреть на тот факт, что это может случиться с вами когда-нибудь».


— Боже, — сказала она. Она добавила виски в свой стакан. На нем был изображен Фред Флинтстоун с дурацкой ухмылкой на лице. Она закрыла бутылку, сделала глоток.


— Как давно ты стал копом, Мэтт?


"Несколько лет."


НА САМОМ ДЕЛЕ


117


"Чем вы сейчас занимаетесь? Вы слишком молоды для пенсии.


— Я что-то вроде частного детектива.


"Вроде, как бы, что-то вроде?"


«У меня нет лицензии. Или офис, или листинг в Желтых страницах. Или большой бизнес, насколько это возможно, но время от времени появляются люди, желающие, чтобы я кое-что для них уладил».


— А ты справляйся.


"Если я могу. Сейчас я работаю на человека из Индианы, чья дочь приехала в Нью-Йорк, чтобы стать актрисой. Она жила в меблированных комнатах в нескольких кварталах отсюда, а пару месяцев назад исчезла.


"Что с ней случилось?"


— Это то, что я должен попытаться выяснить. Я знаю не намного больше, чем знал, когда начинал».


— Поэтому ты хотел увидеть Эдди Данфи? Он был связан с ней?


— Нет, связи не было.


«Ну, вот моя теория. Мне только что пришло в голову, что он заставил ее позировать для одного из этих журналов, и следующее, что вы знаете, это то, что она снималась в нюхательном фильме, и вы можете сделать это оттуда. Они действительно существуют?»


«Снафф-фильмы? Наверное, из того, что я слышу. Единственные, с кем я когда-либо контактировал, были довольно очевидными фальшивками».


118


Лоуренс Блок


«Вы бы посмотрели настоящую? Если бы у кого-то была распечатка, и он пригласил бы вас посмотреть ее».


— Нет, если только у меня не было причины.


— Любопытства недостаточно?


«Я так не думаю. Я не думаю, что у меня было бы столько любопытства по этому поводу».


«Интересно, что бы я сделал. Наверное, посмотрю, а потом пожалею. Или нет и жаль, что я не имел.


Как ее зовут?"


«Девушка, которая исчезла? Паула Хёльдтке».


— И не было никакой связи между ней и Эдди Данфи? Я сказал, что не было. — Тогда зачем ты хотел его видеть?


"Мы были друзьями."


— Давние друзья?


«Относительно недавно».


«Что вы вдвоем делали, вместе покупали журналы? Извините, это грубо сказано. Бедняга мертв. Он был нашим другом, и он мертв. Но вы двое кажетесь маловероятными друзьями.


«Полицейские и преступники иногда имеют много общего».


— Он был преступником?


«Раньше он был маленьким. Вырасти на этих улицах было легко. Конечно, раньше этот район был намного суровее, чем сейчас».


«Сейчас он облагораживается. Юпифицирован.


«Ему еще есть куда двигаться. Есть некоторые из них на переднем крае


119


трудные люди, живущие в этих кварталах. В последний раз, когда я видел Эдди, он рассказал мне об убийстве, свидетелем которого он стал.


Она нахмурилась, лицо ее было обеспокоено. "Ой?"


«Один человек забил другого до смерти бейсбольной битой в подвальном помещении с печью. Это случилось несколько лет назад, но человек, который размахивал битой, все еще здесь. У него салун в нескольких кварталах отсюда.


Она отхлебнула виски. Она пила как пьяница, все в порядке. И я не думаю, что это был ее первый день. Я заметил что-то в ее дыхании раньше, наверное, пиво. Не то чтобы это означало, что она была пышной. Когда вы бросаете пить, вы становитесь неестественно чувствительным к запаху этого вещества на других людях. Вероятно, она только что выпила пива за обедом, как это делает большинство людей в мире.


Тем не менее, она пила чистейший виски как старая рука. Неудивительно, что она мне понравилась.


— Еще кофе, Мэтт?


"Спасибо, не надо."


"Уверен? Ничего страшного, вода еще горячая.


— Пока нет.


«Это довольно паршивый кофе, не так ли?»


"Это не так уж плохо."


— Тебе не нужно беспокоиться о том, чтобы задеть мои чувства. У меня не так уж много эго связано с моим кофе, особенно когда он налит из банки.


120Лоуренс Блок


Было время, когда я покупала бобы и молола сама. Ты должен был знать меня тогда.


— Я соглашусь узнать тебя сейчас. Она зевнула, вытянув руки над головой, потягиваясь, как кошка. Это движение вытянуло ее грудь на фоне фланелевой рубашки. Мгновение спустя она опустила руки, и рубашка снова была на ней свободна, но я продолжал осознавать ее тело, и когда она извинилась, чтобы пойти в ванную, я смотрел, как она выходит из-за стола. Ее джинсы были тесны на ягодицах, почти белые на щеках, и я смотрел ей вслед, пока она не вышла из комнаты.


Потом я посмотрел на ее пустой стакан и бутылку, стоящую рядом с ним.


Вернувшись, она сказала: «Я все еще чувствую его запах».


«Это не в комнате, это в ваших легких. Потребуется некоторое время, чтобы избавиться от него. Но там окна открыты, и квартира достаточно быстро проветрится.


«Это не имеет значения. Он не позволит мне арендовать его.


— Еще один для него на склад?


«Я ожидаю этого. Мне придется позвонить ему позже, сказать, что он потерял жильца. Одной рукой она взялась за основание бутылки, а другой повернула большую крышку. На пальцах не было колец, на ногтях не было лака. Она носила цифровой OUT ON THE CUTTING EDGE


121


часы с черным пластиковым ремешком. Ее ногти были коротко подстрижены, а на одном ногте у основания было белое пятно.


Она сказала: «Сколько времени прошло с тех пор, как они вынесли тело? Полчаса? В любую минуту кто-нибудь позвонит в мой звонок и спросит, свободна ли его квартира. Люди в этом городе как стервятники». Она налила себе в стакан немного виски, и Фред Флинтстоун усмехнулся своей глупой улыбкой. — Я просто скажу, что он арендован.


«А тем временем люди спят на станциях метро».


— И на скамейках в парке, но для этого сейчас становится слишком холодно. Я знаю, я вижу их повсюду, Манхэттен начинает походить на страну третьего мира. Но люди на улицах не могли снять ни одну из этих квартир. У них нет тысячи в месяц.


«И все же те, кто получает городское жилье, в конечном итоге обходятся дороже. Город платит что-то около пятидесяти долларов за ночь, чтобы разместить людей в одноместных номерах в отелях социального обеспечения».


— Я знаю, и они грязные и опасные.


Я имею в виду отели соцобеспечения. Не люди». Она сделала глоток. — Может быть, и люди.


Насколько это возможно.


"Может быть."


«Грязные и опасные люди, — фальшиво пропела она, — в грязных и опасных комнатах» Теперь есть городская народная песня восьмидесятых». Она заложила обе руки за голову и играла на скрипке 122


Лоуренс Блок


с резинкой, которая держала ее волосы на месте. Ее груди снова уперлись в перед рубашки, и снова меня потянуло к ним. Она расстегнула резинку, расчесала пальцами волосы, покачала головой.


Распущенные волосы падали ей на плечи и обрамляли лицо, смягчая его черты. Ее волосы были нескольких разных оттенков блондина, от очень светлых до средне-каштановых.


Она сказала: «Все это безумие. Вся система прогнила. Это то, что мы привыкли говорить, и похоже, что мы были правы все это время. О проблеме, если не о решении».


"Мы?"


«Черт, да, все две дюжины из нас. Христос." Как оказалось, она была женщиной с прошлым.


Двадцать лет назад она училась в колледже в Чикаго на съезде Демократической партии. Она потеряла два зуба от полицейской дубинки, когда копы Дейли потеряли ее и устроили беспорядки. Этот инцидент, уже ставший радикальным, привел ее в ответвление СДС, Прогрессивную коммунистическую партию.


«Со всей невинностью, — сказала она, — мы получили те же инициалы, что и ангельская пыль. Конечно, это было двадцать лет назад, и пыли было немного, но тогда и у нас тоже. Наше общее количество членов никогда не превышало тридцати. И мы собирались начать революцию, мы собирались перевернуть страну. Правительство на переднем крае


123


собственность на средства производства, полное устранение классовых различий, прекращение дискриминации по признаку возраста, пола или цвета кожи — тридцать из нас собирались привести остальную страну в рай. Думаю, мы тоже в это действительно верили».


Она отдала движению годы своей жизни. Она переезжала в какой-нибудь город, устраивалась на работу официанткой или работала на фабрике и делала все, что ей приказывали. «Приказы не обязательно имели смысл, но беспрекословное подчинение партийной дисциплине было частью сделки. Вы не должны были замечать, имеют ли инструкции смысл или нет. Иногда двоим из нас приказывали переехать в Дипшит, Аль-Абама, снять дом и жить как муж и жена. Итак, два дня спустя я жил в трейлере с кем-то, кого едва знал, спал с ним и спорил о том, кто будет мыть посуду. Я бы сказала, что он попал в ловушку своих старых сексистских ролей, если бы ожидал, что я буду делать всю работу по дому, и он бы напомнил мне, что мы должны сливаться с окружающей средой, и сколько домохозяев с повышенным сознанием ты собираешься найти в вашем обычном деревенском трейлерном парке? А два месяца спустя, когда мы уже почти все уладили, его отправили в Гэри, штат Индиана, а меня — в Оклахома-Сити».


Иногда ей приказывали поговорить с коллегами по работе с целью вербовки новых мем-124.


Лоуренс Блок


берс. Несколько раз она совершала непостижимые акты промышленного саботажа. Часто она уходила куда-нибудь ждать дальнейших указаний, но никаких указаний не приходило; в конце концов ее переведут в другое место и велят подождать еще немного.


«Я не могу передать, на что это было похоже, — сказала она. «Может быть, мне следует сказать, что я действительно не могу вспомнить , на что это было похоже. Вечеринка стала всей твоей жизнью. Вы были изолированы от всего остального, потому что жили во лжи, поэтому вы никогда не выходили за пределы поверхностной стадии отношений вне вечеринки. Друзья, соседи и коллеги по работе были лишь частью декораций, реквизита и сценических украшений фальшивого фасада, который вы представляли миру. Кроме того, они были всего лишь пешками в великой шахматной партии истории. Они не знали, что происходит на самом деле. Это была головокружительная часть, наркотик — ты должен был поверить, что твоя жизнь важнее, чем жизнь других людей».


Пять лет назад она начала глубоко разочаровываться, но прошло некоторое время, прежде чем она была готова списать такую большую часть своей жизни.


Это было похоже на игру в покер — вы не хотели сбрасывать руку, когда уже так много вложили в нее. В конце концов она влюбилась в человека, который не принадлежал к движению, и бросила вызов партийной дисциплине, выйдя за него замуж.


Они переехали в Нью-Мексико, где брак распался. «Я понял, что брак только что вышел на передний край.


125


выход из PCP», — сказала она. «Если это то, что потребовалось, пусть будет так. Вы знаете, что говорят о дурном ветре. У меня развод. Я переехал сюда. Я стал супер, потому что не мог придумать, как еще заполучить квартиру. А ты?"


"А что я?"


— Как ты сюда попал? И куда тебе нужно?


Я годами задавал себе одни и те же чертовы вопросы.


— Я долгое время был полицейским, — сказал я.


"Сколько?"


«Около пятнадцати лет. У меня были жена и дети, я жил в Сьоссете. Это на Лонг-Айленде.


"Я знаю, где это."


«Я не знаю, можно ли сказать, что я разочаровался. Так или иначе жизнь перестала меня устраивать. Я уволился из полиции и съехал, снял комнату на Пятьдесят седьмой улице. Я все еще там».


— Комната?


«Немного лучше. Северо-западный отель.


«Вы либо богаты, либо контролируете арендную плату».


"Я не богат."


"Ты живешь один?" Я кивнул. "Еще женат?"


«Развод произошел давно». Она наклонилась вперед и положила руку поверх моей. Ее дыхание было густо приправлено виски. Я не был уверен, что мне нравится так пахнуть, 126


Лоуренс Блок


но это было гораздо легче принять, чем запах в квартире Эдди.


Она сказала: «Ну, что ты думаешь?»


"О чем?"


«Мы смотрели на смерть бок о бок. Мы рассказали друг другу историю нашей жизни. Мы не можем напиться вместе, потому что только один из нас пьет. Ты живешь один. Вы с кем-нибудь связаны?»


У меня внезапно возникло чувственное воспоминание о том, как я сидел на диване в лофте Яна на Лиспенард-стрит, где играла камерная музыка Вивальди и пахло завариваемым кофе.


"Нет, я сказал. "Я не."


Ее рука надавила на мою. — Ну, что ты думаешь, Мэтт? Хочешь трахаться?»


7


Я никогда не был курильщиком. В годы пьянства время от времени у меня возникало желание купить пачку сигарет и выкурить три или четыре из них, одну сразу за другой.


Затем я выбрасывал пачку, и проходили месяцы, прежде чем я притрагивался к новой сигарете.


Ян не курил. Ближе к концу, когда мы решили увидеться с другими людьми, у меня было пару свиданий с женщиной, которая курила Winston Lights. Мы никогда не ложились спать вместе, но однажды ночью мы обменялись парой поцелуев, и было довольно неожиданно почувствовать вкус табака у нее во рту. Я почувствовал вспышку отвращения. Я тоже почувствовал краткую тоску по сигарете.


Вкус виски во рту Виллы был гораздо сильнее по своему воздействию. Этого следовало ожидать; в конце концов, мне не нужно было ходить на собрания каждый день, чтобы не взять сигарету в руки, а если я и брал сигарету, то не было шансов, что меня отправят в больницу.


Мы обнялись на кухне, оба стоим-127


128


Лоуренс Блок


инж. Она была всего на пару дюймов ниже меня, и мы хорошо подходили друг другу. Я уже думал о том, каково было бы поцеловать ее, еще до того, как она сказала то, что сказала, до того, как она положила свою руку на мою.


Вкус виски был сильным. В основном я пил бурбон, редко скотч, но это не имело никакого значения. Это был алкоголь, который пел мне, смешивая память с желанием.


Я испытал дюжину чувств, все они были слишком тесно переплетены, чтобы их можно было разобрать. Был и страх, и глубокая печаль, и, конечно, желание выпить. Было волнение, сильный прилив возбуждения, отчасти из-за ее виски-рта, но еще большее напряжение исходило непосредственно от самой женщины, мягкой твердости ее грудей у моей груди, настойчивого жара ее чресл у меня на груди. бедро.


Я положил руку ей на задницу и схватил ее за тонкие джинсы. Ее руки впились мне в плечи. Я снова поцеловал ее.


Через мгновение она отстранилась и посмотрела на меня. Наши глаза встретились. Ее были широко открыты, я мог видеть весь путь внутрь.


Я сказал: «Пошли спать».


— Боже, да.


Спальня была маленькая и темная. Из-за задернутых штор в маленькое окошко почти не проникал свет. Она включила прикроватную лампу, затем снова выключила ее и взялась за дело НА САМОМ КРАЙНЕ.


129


вместо этого коробок спичек. Она зажгла одну из них и попыталась зажечь свечу, но фитиль зашипел, и спичка погасла прежде, чем она успела зажечь ее. Она вырвала еще одну спичку, а я взял у нее спичку и свечу и отложил их в сторону. Темнота была достаточно светлой.


Ее кровать была двуспальной. Кровати не было, только пружинный блок на полу с матрацем. Мы стояли рядом, глядя друг на друга и раздеваясь. На правой стороне ее живота был шрам от аппендэктомии, а на полной груди — россыпь веснушек.


Мы нашли дорогу к кровати и друг к другу.


После этого она пошла на кухню и вернулась с банкой светлого пива. Она открыла крышку и сделала большой глоток. «Я не знаю, какого черта я купила это, — сказала она.


— Я могу назвать две причины.


"Ой?"


“Вкусно и менее сытно.”


"Забавный человек. Имеет прекрасный вкус? На вкус вообще ничего. Мне всегда нравились крепкие вкусы, никогда не хотелось чего-то легкого. Мне нравится «Учитель» или «Белая лошадь», темные тяжелые виски. Мне нравятся эти насыщенные канадские эли. Когда я курил, я никогда не выносил ничего с фильтром».


— Раньше ты курил?


130Лоуренс Блок


«Тяжело. Партия поощряла это. Это был способ сблизиться с трудящимися — предложить сигарету, принять сигарету, закурить и выкурить мозги в знак солидарности и товарищества.


Конечно, когда революция свершится, курение отомрет, как диктатура пролетариата. Коррумпированный табачный трест будет разгромлен, а фермеры в Пьемонте будут перевоспитаны, чтобы выращивать что-то диалектически правильное. Полагаю, бобы мунг. И рабочий класс, свободный от стрессов капиталистического гнета, больше не будет нуждаться в периодических вдохах никотина».


— Ты выдумываешь это.


«Черт возьми. У нас была позиция по всему. Почему бы и нет? У нас было много времени для этого, мы никогда ничего не делали ».


— Значит, вы курили на благо революции.


«Ставь свою задницу. Верблюды, пару пачек в день. Или Picayunes, но их было трудно найти».


— Я никогда о них не слышал.


«О, они были прекрасны, — сказала она. «Они заставили Gauloises совсем не иметь вкуса. Они разорвут тебе горло и сделают ногти на ногах коричневыми. Вам даже не нужно было их зажигать.


Вы можете заболеть раком, просто нося пачку в сумочке».


— Когда ты бросил?


«В Нью-Мексико, после того, как мой брак распался.


НА САМОМ ДЕЛЕ


131


В любом случае, я был так несчастен, что думал, что даже не замечу, что откажусь от сигарет. Как оказалось, я ошибался в этом, но все равно придерживался этого. Ты совсем не пьешь?


"Нет."


"Вы когда-нибудь?"


"О, да."


— сказал он многозначительно. Вы пили, значит, не пьете».


"Что-то такое."


«Я примерно так и думал. Почему-то вы не напоминаете мне ни одного из тех, кто всю жизнь воздерживался от курения, которых я знал. Обычно я не очень хорошо лажу с такими людьми».


Она сидела, скрестив ноги, на кровати.


Я лежал на боку, опираясь на одну руку.


Я протянул руку и коснулся ее голого бедра. Она положила свою руку поверх моей.


— Тебя не смущает, что я не пью?


"Нет. Вас беспокоит, что я делаю?»


— Я еще не знаю.


— Когда узнаешь, обязательно дай мне знать.


"Хорошо."


Она наклонила банку, выпила немного пива. Она сказала,


«Могу ли я что-нибудь предложить вам? Я могу приготовить кофе, такой, какой он есть. Хочешь немного?"


"Нет."


«У меня нет фруктового сока или безалкогольных напитков, но мне не потребуется ни минуты, чтобы добежать до угла. Чего бы ты хотел?"


132


Лоуренс Блок


Я взял банку пива из ее рук и поставил на столик рядом с кроватью. — Иди сюда, — сказал я, опуская ее на матрас. "Я покажу тебе."


Около восьми я шарила вокруг, пока не нашла свои шорты. Она задремала, но проснулась, пока я одевалась. — Мне нужно ненадолго выйти, — сказал я ей.


"Который сейчас час?" Она посмотрела на часы и цокнула языком.


— Уже, — сказала она. «Какой прекрасный способ скоротать время. Вы, должно быть, голодаете.


— А у тебя, должно быть, короткая память. Ее смех был очень непристойным. «Для питания. Почему бы мне не приготовить нам что-нибудь поесть?


«Я должен быть где-то».


"Ой."


— Но я закончу около десяти. Сможете ли вы продержаться до тех пор? Мы пойдем за гамбургерами или чем-то еще. Если только ты не слишком прожорлив, чтобы ждать.


"Это звучит неплохо."


— Я вернусь около половины одиннадцатого, не позднее этого.


— Просто позвони в мой звонок, дорогая. А у вас, кстати, есть. Громко и ясно."


Я пошел в Сент-Пол. Я спустился по ступенькам ко входу в подвал, и в ту минуту, когда я оказался внутри, я почувствовал облегчение, как будто я продержался НА СТРЕЛКЕ.


133


что-то под контролем и может отпустить это сейчас.


Я помню, как много лет назад я проснулся и захотел выпить. И спуститься вниз к Мак-Говерну, прямо по соседству с отелем, где они открывались рано и где человек за палкой знал, каково это - нуждаться в утренней выпивке. Я помню, как это ощущалось в моем теле, чисто физическая потребность в выпивке, и как эта потребность на самом деле была утолена до того, как я выпил. Как только он был налит, как только я взялся рукой за стакан, какое-то внутреннее напряжение спало. Простое знание того, что облегчение было лишь глотком, изгнало половину симптомов.


Забавно, как это работает. Мне нужно было собрание, мне нужна была компания моих товарищей, мне нужно было услышать мудрые и глупые вещи, которые говорили на собраниях. Мне также нужно было рассказать о своем дне, чтобы высвободить его и, таким образом, интегрировать опыт.


Я еще ничего из этого не делал, но теперь я был в безопасности. Я был в комнате, и это должно было быть сделано в свое время. Так что я уже чувствовал себя лучше.


Я подошла к кофейнику и налила себе чашку. Это было ненамного лучше растворимого кофе без кофеина, который я пил у Виллы. Но я выпил его и вернулся за еще.


Спикер был участником нашей группы, отметившей двухлетний юбилей. Большинство из 134


Лоуренс Блок


люди в комнате слышали ее рассказ о пьянстве в то или иное время, поэтому вместо этого она рассказала о том, какой была ее жизнь в течение последних двух лет. Это была эмоциональная квалификация, и аплодисменты, когда она закончила, были более чем формальными.


Я поднял руку после перерыва и рассказал о том, как нашел тело Эдди, и о том, что проведу остаток дня с кем-то, кто выпивает. Я не стал вдаваться в подробности, просто рассказал о том, что я чувствовал тогда и что чувствую сейчас.


После встречи несколько членов подошли ко мне с вопросами. Некоторым из них было не очень ясно, кто такой Эдди, и они хотели определить, был ли он кем-то, кого они знали. Он не был завсегдатаем церкви Святого Павла и мало говорил, поэтому немногие знали, о ком я говорю.


Несколько человек захотели узнать причину смерти. Я не знал, что на это ответить. Если я скажу, что он повесился, они решат, что он совершил самоубийство. Если я буду объяснять дальше, мне придется перейти к более глубокому обсуждению этого вопроса, чем я чувствовал себя комфортно. Я был нарочито расплывчатым, говоря, что причина смерти официально не установлена, что это похоже на смерть от несчастного случая. Это была правда, если не вся правда.


У парня по имени Фрэнк, давно уже трезвого, был только один вопрос. Эдди умер трезвым?


НА САМОМ ДЕЛЕ


135


— Думаю, да, — сказал я ему. «В комнате не было бутылок, ничего, что указывало бы на то, что он был на срыве».


— Слава Богу за это, — сказал Фрэнк.


Слава Богу за что? Пьяный или трезвый, разве он не был так же мертв?


Джим Фабер ждал меня у двери. Мы вышли вместе, и он спросил меня, пойду ли я пить кофе. Я сказал, что должен встретиться с кем-то.


— Женщина, с которой ты провел день?


Тот, кто пил?


— Кажется, я не упоминал, что это была женщина.


— Нет. «Этот человек был пьян, что вполне естественно в данных обстоятельствах. Нет причин думать, что у них с этим проблемы». Этот человек, они… вы не делаете такой грамматической ошибки, если только вы не пытаетесь не сказать « она ». Я смеялся. — Вам следовало бы стать детективом.


«Нет, это принтер во мне. Это дает вам прекрасное понимание синтаксиса. Знаешь, на самом деле не имеет значения, сколько она пьет и есть ли у нее проблемы с этим. Это то, что влияет на вас».


"Я знаю."


— Ты когда-нибудь был с пьющей женщиной?


— С тех пор, как я сам был трезв.


— Я так не думал.


136


Лоуренс Блок


«Я действительно не был ни с кем, кроме Яна. И несколько свиданий, которые у меня были, были с женщинами в программе».


— Как ты себя чувствовал сегодня днем?


«Мне нравилось быть с ней».


— Как вы себя чувствовали среди выпивки? Я задумался над своим ответом. «Я не знаю, где женщина остановилась и началась выпивка. Я нервничал, был взволнован и раздражителен, но я мог бы чувствовать это, если бы в здании не было выпивки».


— У тебя было желание выпить?


"Конечно. Но я никогда не думал об этом».


"Она тебе нравится?"


"Уже."


— Ты идешь к ней сейчас?


— Мы идем перекусить.


«Не Пламя».


— Может быть, где-нибудь получше.


— Ну, у тебя есть мой номер.


"Да, мама. У меня есть твой номер». Он смеялся. — Ты знаешь, что сказал бы старый Фрэнк, Мэтт. «Парень, под каждой юбкой есть комбинезон». ”


«Держу пари, что он будет. И я готов поспорить, что в последнее время он не слишком часто заглядывал под юбки. Знаешь, что он сказал? Он спросил меня, умер ли Эдди трезвым, и когда я сказал, что да, он сказал: «Ну, слава Богу за это». ”


"Так?"


НА САМОМ ДЕЛЕ


137


— Он так же мертв в любом случае.


— Верно, — сказал он, — но в этом мне придется согласиться с Фрэнком. Если ему пришлось уйти, я рад, что он ушел трезвым».


Я поспешил обратно в свой отель, быстро принял душ и побрился, надел спортивную куртку и галстук. Было без двадцати одиннадцать, когда я позвонил Вилле в звонок.


Она тоже изменилась. На ней была светло-голубая шелковая блузка поверх белых кроссовок Levi's. Она заплела волосы, и коса была обмотана спереди ее головы, как диадема. Она выглядела круто и элегантно, и я сказал ей об этом.


— Ты и сам хорошо выглядишь, — сказала она. "Я рад что ты здесь. Я стал параноиком».


«Я сильно опоздал? Мне жаль."


— Ты опоздал не более чем на десять минут, а у меня началась паранойя сорок пять минут назад, так что время тут ни при чем. Я просто решил, что ты слишком хорош, чтобы быть правдой, и больше никогда тебя не увижу. Я рад, что ошибся».


Снаружи я спросил, есть ли какое-нибудь особенное место, куда она хотела бы пойти. — Потому что недалеко отсюда есть ресторан, который я хотел попробовать. Здесь царит атмосфера французского бистро, но в меню есть и более обычные пабные блюда, наряду с французской едой».


138


Лоуренс Блок


«Звучит хорошо. Как это называется?"


«Пэрис Грин».


«На Девятой авеню. Я прошел его, но я никогда не был внутри. Мне нравится это имя».


«Это дает ощущение места. Французская атмосфера и все растения, свисающие с потолка».


— Разве ты не знаешь, что такое парижская зелень?


— Очевидно, нет.


— Это яд, — сказала она. — Это соединение мышьяка. Мышьяк и медь, если я правильно помню, и это объясняет цвет.


— Я никогда об этом не слышал.


«Вы могли бы иметь, если бы вы были садовником. Раньше он широко использовался в качестве инсектицида. Вы бы распыляли его на растения, чтобы убить жующих насекомых.


Они проглотили его через желудок и умерли. В наши дни в саду не используют мышьяк, поэтому я не думаю, что он существует уже много лет.


«Каждый день ты чему-то учишься».


«Урок еще не закончился. Парижская зелень также использовалась в качестве красителя. Чтобы покрасить вещи в зеленый цвет, достаточно предсказуемо. Они использовали его в основном в обоях, и, следовательно, за эти годы умерло много людей, большинство из которых были детьми со склонностью к оральным экспериментам. Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не будешь класть в рот кусочки зеленых обоев.


— Даю слово.


"Хороший."


НА САМОМ ДЕЛЕ


139


«Я постараюсь найти другие каналы для моей склонности к оральным экспериментам».


"Я уверен ты будешь."


«Откуда ты вообще все это знаешь? О парижской зелени?


— Вечеринка, — сказала она. «Прогрессивные коммунисты. Мы узнали все, что могли, о ядовитых веществах. Я имею в виду, никогда не знаешь, когда кто-то решит, что тактически правильно отравить муниципальную водопроводную систему Дулута.


"Иисус."


«О, мы никогда не делали ничего подобного, — сказала она. — По крайней мере, я этого не делал, и я никогда не слышал ни о ком, кто это делал. Но ты должен был быть готов». Когда мы вошли, высокий бородатый бармен стоял за палкой. Он помахал мне рукой и улыбнулся. Хозяйка провела нас к столику. Когда мы сели, сказала Вилла. «Вы не пьете и никогда не ели здесь, и вы входите, и бармен приветствует вас, как двоюродного брата».


«На самом деле все не так уж и таинственно. Я был здесь, задавая некоторые вопросы. Я рассказал тебе о той молодой женщине, которую пытался найти.


«Актриса, и вы сказали мне ее имя.


Пола?


«Он узнал ее и описал мужчину, с которым она была. Поэтому я пришел во второй раз, надеясь, что он вспомнит больше. Он славный малый, у него интересный ум.


140Лоуренс Блок


— Это то, чем ты занимался сегодня вечером?


Работаете над своим делом? Вы называете это делом?


— Я полагаю, вы могли бы.


— Но ты этого не делаешь.


«Я не знаю, как я это называю. Думаю, это работа, и с ней у меня не очень хорошо получается.


— У тебя были какие-нибудь успехи сегодня вечером?


"Нет. Я не работал».


"Ой."


«Я был на собрании».


"Встреча?"


«Собрание АА».


«О», — сказала она и собиралась сказать что-то еще, но официантка с прекрасным чувством времени подошла, чтобы принять наши заказы на напитки. Я сказал, что хочу Perrier. Вилла немного подумала и заказала колу с кусочком лимона.


— Можешь взять что-нибудь покрепче, — сказал я.


"Я знаю. Я уже выпил больше, чем обычно, и когда проснулся, у меня немного болела голова. Я не думаю, что вы упомянули ранее, что вы были в АА».


«Обычно я не говорю людям».


"Почему? Вы не можете думать, что это то, чего нужно стыдиться».


— Вряд ли. Но идея анонимности как бы связана со всей программой. Плохим тоном считается нарушать чью-то анонимность, говорить людям, что человек находится НА САМОМ КРАЙНЕ.


141


вопрос в АА. Что касается нарушения собственной анонимности, то это скорее индивидуальное дело. Полагаю, вы могли бы сказать, что я держу его по принципу служебной необходимости.


— А мне нужно знать?


«Ну, я бы не стал держать это в секрете от кого-то, с кем я был эмоционально связан. Это было бы довольно глупо».


— Думаю, да. Мы?"


— Мы что?


«Эмоционально вовлечен».


— Я бы сказал, что мы на грани.


— На грани, — сказала она. "Мне нравится, что." Еда была довольно хорошей, учитывая, что место было названо в честь смертоносного вещества.


У нас были чизбургеры Jarlsberg, картофель фри и салат. Предположительно, бургеры были приготовлены на мескитовом гриле, но если и была разница между этим и обычными углями, то для меня она была слишком тонкой. Картофель был нарезан вручную и обжарен до хрустящей корочки. Салат содержал семена подсолнечника, ростки редьки и соцветия брокколи, а также два вида салата, ни один из которых не был айсбергом.


Мы много разговаривали во время еды. Ей нравился футбол, и она предпочитала студенческую игру профессионалам. Любил бейсбол, но не следил за ним в этом году. Любил музыку кантри, особенно старомодную протяжную музыку. Раньше увлекался наукой-142


Лоуренс Блок


Она читала беллетристику и читала полки с ней, но теперь, когда она вообще читала, это были в основном английские детективы об убийствах, загородный дом с телом в библиотеке и дворецкие, которые сделали или не сделали это. «Мне на самом деле плевать, кто это сделал», — сказала она. «Мне просто нравится проскальзывать в мир, где все вежливы и хорошо говорят, и даже насилие аккуратное и почти нежное. И все в итоге получается».


«Как сама жизнь».


— Особенно на Западной Пятьдесят первой улице. Я немного рассказал о поисках Паулы Хёльдтке и о своей работе в целом. Я сказал, что это не очень похоже на ее благородные английские детективы. Люди не были такими вежливыми, и не всегда все решалось в конце.


Иногда было даже непонятно, где конец.


«Мне это нравится, потому что я могу использовать некоторые из своих навыков, хотя мне может быть трудно сказать вам, что именно. Мне нравится копаться и ковыряться в вещах, пока не начнешь замечать какую-то закономерность в этом беспорядке».


«Вы должны быть правым в несправедливости. Убийца драконов».


«Большинство ошибок никогда не исправляются. И трудно подобраться к драконам достаточно близко, чтобы убить их.


— Потому что они дышат огнем?


«Потому что они в замках», — Я НА САМОМ ДЕЛЕ


143


сказал. — Вокруг них рвы, а разводной мост поднят.


За кофе она спросила меня, подружился ли бы я с Эдди Данфи в АА. Затем она поднесла руку ко рту. — Неважно, — сказала она. «Ты уже сказал мне, что это против правил — нарушать whatcha-macallit другого участника».


«Анонимность, но сейчас это не имеет значения. Быть мертвым означает никогда не оставаться анонимным. Эдди начал приходить на встречи около года назад. Последние семь месяцев он оставался совершенно трезвым».


"А ты?"


«Три года, два месяца и одиннадцать дней».


— Ты следишь за днем?


"Нет, конечно нет. Но я знаю дату своей годовщины, и нетрудно догадаться до остального».


— А годовщины отмечают?


«Большинство людей считают важным выступить на собрании в свой юбилей или в течение нескольких дней после него. В некоторых группах дают торт».


"Пирог?"


«Как именинный торт. Они преподносят его вам, и каждый получает его после собрания. Кроме тех, кто на диете.


"Это звучит-"


"Микки Маус."


144


Лоуренс Блок


— Я не собирался этого говорить.


«Ну, вы могли бы. Оно делает. В некоторых группах вам дают маленький бронзовый медальон с количеством лет римскими цифрами на одной стороне и молитвой о безмятежности на другой».


— Молитва о спокойствии?


«Боже, дай мне душевный покой, чтобы принять то, что я не могу изменить, мужество, чтобы изменить то, что я могу, и мудрость, чтобы отличить одно от другого». ”


— О, я слышал это. Я не знал, что это молитва АА».


«Ну, я не думаю, что у нас есть на него исключительные права».


"Что ты получил? Торт или медальон?


"Ни один. Просто аплодисменты и множество людей, говорящих мне помнить, что это все еще день за днем. Думаю, именно поэтому я принадлежу к этой группе.


Трезвость без излишеств».


«Потому что ты просто парень без излишеств».


«Вы держите пари».


Когда пришел чек, она предложила его разделить. Я сказал, что получу это, и она не сопротивлялась.


На улице стало немного холоднее. Она взяла меня за руку, когда мы переходили улицу, и продолжала держать ее, когда мы дошли до тротуара.


Когда мы добрались до ее дома, она спросила меня, не хочу ли я зайти на несколько минут. Я сказал, что думаю, что пойду прямо домой, что хочу пораньше встать на следующее утро.


В вестибюле она вставила ключ в замочную скважину.


145


потом повернулся ко мне. Мы поцеловались. На этот раз в ее дыхании не было алкоголя.


Идя домой, я ловил себя на том, что насвистываю. Это не то, что мне очень дано.


Я раздавал долларовые купюры всем, кто просил.


8


На следующее утро я проснулась с кислым привкусом во рту. Я почистил зубы и пошел завтракать. Мне приходилось заставлять себя есть, а у кофе был металлический привкус.


«Может быть, это отравление мышьяком», — подумал я.


Может быть, в вчерашнем салате были клочки зеленых обоев.


Моя вторая чашка кофе была не лучше первой, но я все равно выпил ее и прочитал новости вместе с ней. «Метс» выиграли, а новенький только что из Тайдуотера шел четыре из четырех. Янки также выиграли благодаря хоумрану Клоделла Вашингтона в девятом иннинге.


В футболе «Гиганты» только что потеряли лучшего защитника в игре на следующие тридцать дней; что-то незаконное оказалось в его моче, и он был отстранен.


Произошла стрельба из проезжавшего мимо автомобиля на углу улицы в Гарлеме, которую газета охарактеризовала как часто посещаемую торговцами наркотиками, и два бездомных подрались на трибуне IRT в Ист-Сайде, один из которых бросил 146 винтовок.


НА САМОМ ДЕЛЕ


147


другой на пути приближающегося поезда с предсказуемыми результатами. В Бруклине мужчина на Брайтон-Бич был арестован за убийство своей бывшей жены и троих ее детей от предыдущего брака.


Об Эдди Данфи ничего не было.


Не было бы, если бы это был очень плохой день для новостей.


После завтрака я решил избавиться от логичности и вялости. Было пасмурно, и прогноз погоды предсказывал сорокапроцентную вероятность дождя. Я не уверен, что это должно означать. Не вините нас, если пойдет дождь , как будто говорят они, и не вините нас, если пойдет дождь.


Я не обращал особого внимания на то, куда иду. Я оказался в Центральном парке, и когда я нашел пустую скамейку, я сел на нее. Напротив меня и чуть правее женщина в комиссионном пальто кормила голубей из мешка хлебных крошек. Птицы были повсюду на ней, на скамейке и на тротуаре.


Должно быть, их было двести.


Говорят, что ты только усугубляешь проблему, кормя голубей, но я не мог сказать ей, чтобы она остановилась. Пока я продолжал раздавать долларовые купюры попрошайкам.


Хлебные крошки у нее наконец закончились, и птицы улетели, и она тоже. Я остался на месте и думал об Эдди Данфи и Поле.


Лоуренс Блок


Хёльдтке. Потом я подумал о Вилле Росситер и понял, почему я проснулся, чувствуя себя паршиво.


У меня не было времени среагировать на смерть Эдди. Вместо этого я был с Уиллой, и когда мне, возможно, было грустно из-за него, я был воодушевлен и взволнован тем, что росло между нами.


И то же самое, хотя и менее драматично, было и с Паулой. Я получил некоторые противоречивые данные, касающиеся ее телефона, а затем отложил все, чтобы у меня была романтическая встреча.


В этом не обязательно было что-то плохое. Но Эдди и Паула были спрятаны где-то под заголовком «Неоконченные дела», и если я не разберусь с ними, у меня во рту останется кислый привкус, а кофе останется с металлическим послевкусием.


Я встал и вышел оттуда. Возле входа на Коламбус Серкл человек с дикими глазами в обрезанных джинсах попросил у меня денег. Я стряхнул его и продолжил идти.


Она заплатила арендную плату 6 июля. Тринадцатого она снова должна была заплатить, но она не появилась.


Пятнадцатого Фло Эддерлинг пошла забирать и не открыла дверь. Шестнадцатого Фло открыла дверь, и комната была пуста, ничего не осталось, кроме постельного белья.


Семнадцатого позвонили ее родители и оставили сообщение на ее автоответчике, и в тот же день ВЫШЛИ НА КРАЙ


149


Джорджия договорилась об аренде только что освободившейся комнаты и через день вступила во владение. А через два дня после этого Паула позвонила в телефонную компанию и попросила отключить ее телефон.


Женщина, с которой я разговаривал в телефонной компании, была мисс Кадилло. Накануне у нас установились приятные рабочие отношения, и теперь она сразу меня вспомнила. «Ненавижу вас беспокоить, — сказал я, — но у меня проблема с согласованием данных из нескольких разных источников. Я знаю, что она звонила двадцатого июля, но мне бы хотелось узнать, откуда она звонила.


«Боюсь, у нас не будет этого в протоколе», — сказала она озадаченно. «На самом деле, мы бы никогда не узнали этого. Собственно говоря-"


"Да?"


— Я собирался сказать, что в моих записях не будет указано, звонила ли она нам, чтобы распорядиться о прекращении службы, или она могла написать нам. Почти все звонят, но она могла написать. Некоторые люди так и делают, особенно если они приложили окончательный платеж. Но в то время мы не получили от нее никакой оплаты».


Я никогда даже не думал, что приказ об отключении мог быть отправлен по почте, и на мгновение это, казалось, все прояснило. Она могла отправить записку по почте задолго до того, как Лоуренс Блок


двадцатый; учитывая состояние почтовой службы, возможно, оно все еще в пути.


Но это не объясняет звонка ее родителей семнадцатого числа.


Я сказал: «Разве не ведется запись всех звонков, сделанных с заданного номера?»


— Есть, но…


«Не могли бы вы сказать мне дату и время последнего звонка, который она сделала? Это было бы очень полезно."


— Мне очень жаль, — сказала она. «Я действительно не могу этого сделать.


Я не могу получить эту информацию самостоятельно, и это является нарушением политики».


«Полагаю, я мог бы получить ордер суда», — сказал я.


— Но я ненавижу доставлять моему клиенту неприятности и расходы, а это означало бы тратить впустую все время. Если бы вы могли ясно видеть свой путь, чтобы помочь мне, я бы позаботился о том, чтобы никто никогда не узнал, откуда это взялось.


«Мне очень жаль. Я мог бы изменить правила, если бы мог, но у меня нет кодов. Если вам действительно нужна запись ее местных звонков, боюсь, вам понадобится ордер суда. Я почти пропустил это. Я был в середине другого предложения, когда оно зафиксировалось. Я сказал: «Местные звонки. Если она звонила по платным...


— Они будут в ее показаниях.


— И вы можете получить к нему доступ?


— Я не должен. Я ничего не сказал, дав ей небольшую слабину, и она сказала: «Ну, это дело протокола. Позвольте мне посмотреть, что я могу пробить на переднем крае


151


вверх. В июле вообще нет звонков по платным дорогам…


— Что ж, попробовать стоило.


— Ты не дал мне закончить.


"Мне жаль."


«В июле вообще никаких звонков, никаких платных звонков до восемнадцатого числа. Два вызова восемнадцатого и один девятнадцатого.


— А на двадцатом ничего?


"Нет. Только те трое. Вам нужны номера, по которым она звонила?


— Да, — сказал я. "Очень много."


Было два номера. Одному она звонила оба дня, другому только девятнадцатого. У них обоих был один и тот же код города, 904, и я проверил книгу и обнаружил, что это далеко не Индиана.


Это была северная Флорида, включая попрошайничество.


Я нашел банк и купил десятидолларовую пачку монет. Я вернулся к своему телефону-автомату и дважды набрал номер, по которому она звонила. В записи мне было сказано, сколько денег нужно положить, и я это сделал, и женщина ответила на четвертом звонке. Я сказал ей, что меня зовут Скаддер и что я пытаюсь связаться с Паулой Хёльдтке.


— Боюсь, вы ошиблись номером, — сказала она.


«Не вешай трубку, я звоню из Нью-Йорка. По-моему, в позапрошлом месяце по этому номеру звонила женщина по имени Паула Хёльдтке, и с тех пор я пытаюсь проследить ее передвижения». 152


Лоуренс Блок


Была пауза. Затем она сказала: «Ну, я не совсем понимаю, как это может быть. Это частная резиденция, и имя, которое вы упомянули, мне не знакомо.


«Это 904-555-1904?»


«Конечно, нет. Номер здесь — подождите, какой номер вы только что прочитали?


Я повторил это.


— Это место работы моего мужа, — сказала она. «Это номер в Prysocki Hardware».


— Прости, — сказал я. Я прочитал неверный список в своей записной книжке, номер, по которому она звонила только один раз. «Ваш номер должен быть 828-9177».


— Откуда у тебя этот другой номер?


— Она звонила по обоим номерам, — сказал я.


"Она делала. И как, ты сказал, ее зовут?


«Паула Хёльдтке».


— И она звонила по этому номеру и в магазин?


— Мои записи могут быть ошибочными, — сказал я. Она все еще задавала вопросы, когда я прервал связь.


Я пошел к ночлежке на Пятьдесят четвертой улице. На полпути парень в джинсах с неряшливой бородкой попросил у меня мелочь. У него был опустошенный вид помешанного на скорости. У некоторых наркоманов такой взгляд. Я отдал ему все свои силы на переднем крае.


153


кварталы. «Эй, спасибо!» он позвал меня вдогонку.


— Ты прекрасен, парень.


Когда Фло подошла к двери, я извинился за то, что побеспокоил ее. Она сказала, что это не помеха. Я спросил, была ли Джорджия Прайс.


— Я точно не знаю, — сказала она. — Ты еще не успел с ней поговорить? Хотя я не знаю, чем она может помочь. Я не мог сдать ей комнату до того, как из нее выехала Паула, так откуда она могла ее знать?


«Я говорил с ней. Я хотел бы поговорить с ней снова». Она указала на лестницу. Я поднялся на пролет и встал перед дверью, которая раньше принадлежала Поле.


Внутри играла музыка, с настойчивым, если не заразительным ритмом. Я постучал, но не был уверен, что она меня слышит из-за шума. Я снова пошел стучать, когда дверь открылась.


На Джорджии Прайс было трико, и ее лоб блестел от пота. Я предполагаю, что она танцевала, репетировала шаги или что-то в этом роде. Она посмотрела на меня, и ее глаза расширились, когда она поместила меня. Она невольно сделала шаг назад, и я последовал за ней в комнату. Она начала что-то говорить, потом остановилась и пошла выключать музыку. Она повернулась ко мне и выглядела испуганной и виноватой. Я не думал, что у нее есть причины для каких-либо эмоций, но решил надавить.


Я сказал: «Вы из Таллахасси, не так ли?» 154


Лоуренс Блок


"Снаружи."


«Прайс — это сценический псевдоним. Ваше настоящее имя Присоцкий.


"Как ты-"


— Когда вы въехали, здесь был телефон. Он не был отключен.


«Я не знал, что не должен был его использовать. Я думал, что телефон пришел с номером, как в гостинице или что-то в этом роде. Я не знал.


«Итак, вы позвонили домой, и вы позвонили своему отцу в его магазин».


Она кивнула. Она выглядела ужасно молодой и напуганной до смерти. — Я оплачу звонки, — сказала она.


«Я не понимал, я думал, что получу счет или что-то в этом роде. И тогда я не мог сразу установить телефон, они не могли отправить кого-то, чтобы подключить его до понедельника, поэтому я ждал до тех пор, пока он не отключится. Когда пришел установщик, он просто подключил тот же телефон, но с другим номером, чтобы я не получал ни одного ее звонка. Клянусь, я не хотел сделать ничего плохого».


— Ты не сделал ничего плохого, — сказал я.


«Я буду рад оплатить звонки».


«Не беспокойтесь о звонках. Это ты приказал отключить телефон?


«Да, это было неправильно? Я имею в виду, что она здесь не жила, так что…


«Ты поступил правильно, — сказал я ей. «Я не беспокоюсь о паре OUT ON THE CUTTING EDGE


155


бесплатные телефонные звонки. Я просто пытаюсь найти девушку, которая пропала из виду.


"Я знаю, но-"


— Так что тебе не нужно ничего бояться.


У тебя не будет проблем».


— Ну, я не думал, что попаду в беду, но…


«К телефону был подключен автоответчик, Джорджия? Телефонный автоответчик?


Взгляд ее невольно метнулся к прикроватной тумбочке, где рядом с телефоном стоял автоответчик.


— Я бы вернула его, когда ты был здесь раньше, — сказала она. «Если бы я даже подумал об этом.


Но ты только что задал мне пару быстрых вопросов, что было в комнате, и знаю ли я Паулу, и приходил ли кто-нибудь искать ее после того, как я въехал, и к тому времени, как я вспомнил про машину, тебя уже не было. Я не собирался его оставлять, только не знал, что еще с ним делать. Это было здесь».


"Все в порядке."


«Поэтому я использовал его. Я собирался купить один, а этот уже был здесь. Я просто собирался использовать его, пока не смог позволить себе купить один из своих. Я хочу получить один с пультом, чтобы вы могли звонить с другого телефона и получать с него свои сообщения. У этого нет такой функции.


Но пока все в порядке. ты хочешь 156


Лоуренс Блок


возьми это с собой? Мне не потребуется ни минуты, чтобы отключить его.


— Мне не нужна машина, — сказал я. «Я пришел сюда не для того, чтобы брать автоответчики или собирать деньги за звонки в Таллахасси».


"Мне жаль."


— Я хочу задать тебе несколько вопросов о телефоне, вот и все. И о машине.


"Хорошо."


— Вы въехали восемнадцатого, а телефон был включен до двадцатого. Звонили ли Паоле за это время?


"Нет."


— Телефон не звонил?


«Он звонил один или два раза, но это было для меня. Я позвонил своей подруге и дал ей номер здесь, и она позвонила мне один или два раза за выходные. Это был местный звонок, так что он ничего не стоил, а если и стоил, то всего четвертак».


«Меня не волнует, звоните ли вы на Аляску», — сказал я ей.


— Если это тебя успокоит, то звонки, которые ты сделал, никому ничего не стоили. Депозит Паулы превысил ее окончательный счет, поэтому звонки были оплачены из денег, которые должны были быть возвращены ей, и она все равно не может требовать возмещения».


«Я знаю, что веду себя глупо, — сказала она.


"Все в порядке. Единственные поступившие звонки были для тебя. Как насчет того, когда вас не было дома?


На ее машине были какие-нибудь сообщения? НА САМОМ ДЕЛЕ


157


— Не после того, как я въехал. Я знаю, потому что последнее сообщение было от ее матери, все о том, что они собираются уехать из города, и это сообщение, должно быть, было оставлено за день или два до того, как я въехал. когда я понял, что это был ее телефон, а не тот, что был в номере, я отключил автоответчик.


Затем, примерно через неделю, я решил, что она не вернется за ним, и я мог бы использовать его, потому что он мне был нужен. Когда я снова подключил его, я проиграл ее сообщения, прежде чем включить запись».


«Были сообщения, кроме сообщений от ее родителей?»


"Немного."


— Они у тебя еще есть?


«Я стер запись».


— Ты помнишь что-нибудь о других сообщениях?


«Ничего себе, я не знаю. Были и просто зависания. Я только что прокрутил кассету один раз, пытаясь понять, как ее стереть».


«А как насчет другой ленты, на которой написано, что никого нет дома, но вы можете оставить сообщение?


У Паулы, должно быть, был один из них на машине.


"Конечно."


— Вы его стерли?


«Он автоматически стирается, когда вы записываете поверх него новое сообщение. И я сделал это, чтобы я мог 158


Лоуренс Блок


оставить сообщение своим голосом, когда я начал пользоваться машиной». Она закусила губу.


— Это было неправильно?


"Нет."


«Разве это было важно? Это было обычным делом. «Здравствуйте, это Паула. Я не могу говорить с вами прямо сейчас, но вы можете оставить сообщение при звуке гудка. Или что-то в этом роде, это не дословно.


— Это не важно, — сказал я. И это не так. Я просто хотел бы услышать ее голос.


9


— Я удивлен, что ты все еще на нем, — сказал Даркин. «Что ты сделал, позвонил в Индиану и вытряс еще немного бабла из денежного дерева?»


"Нет. Я, вероятно, должен, я трачу много часов, но я не получаю многого в плане результатов. Я думаю, что ее исчезновение — уголовное дело».


"Что заставляет вас думать так?"


«Она никогда официально не съезжала. Однажды она заплатила арендную плату, а через десять дней ее квартирная хозяйка приоткрыла дверь, и комната была пуста.


«Происходит постоянно».


"Я знаю это. Комната была пуста, если не считать трех вещей. Тот, кто его убирал, оставил телефон, автоответчик и постельное белье».


— И что это тебе говорит?


«Что кто-то другой упаковал вещи и увез их. Многие ночлежки предоставляют постельное белье. Этот не сделал. Паула Хельдтке должна была привезти свое собственное белье, поэтому она знала, что взяла его с собой, когда уезжала. Некоторые-159


160Лоуренс Блок


кто-то другой, кто не знал, мог предположить, что он должен был оставаться в комнате».


— Это все, что у тебя есть?


"Нет. Автоответчик остался позади, и он был подключен, чтобы продолжать отвечать на звонки и просить людей оставлять свои сообщения. Если бы она ушла одна, она бы позвонила и отключила телефон».


— Нет, если она ушла в спешке.


«Вероятно, она позвонила бы куда-нибудь по линии. Но допустим, что она этого не сделала, допустим, она была достаточно легкомысленна, чтобы совсем забыть об этом. Почему она оставила машину?


"То же самое. Она забыла об этом.


«Комната осталась пустой. Ни одежды в ящиках, ничего в шкафу. Вокруг не было такого беспорядка, в котором можно было бы потеряться. Остались только постельное белье, телефон и автоответчик. Она не могла этого не заметить».


«Конечно, могла. Многие люди оставляют телефон, когда переезжают. Я думаю, ты должен оставить телефон, если только ты не купил его сразу. В любом случае, люди уходят от них. Так что она оставит свой телефон. Так что автоответчик — где он, он же рядом с телефоном, верно?


"Верно."


«Итак, она смотрит туда и не видит чего-то отдельного, автоответчика, ВЫХОДНОЙ НА КРАЙ


161


бытовая техника, держит вас на связи с друзьями и коллегами, избавляет вас от беспокойства о пропущенных звонках, ди-дах-ди-дах-ди-дах. То, что она видит, является частью телефона».


Я думал об этом. — Возможно, — сказал я.


«Это часть телефона, она идет вместе с телефоном.


И, поскольку телефон остается, он остается с телефоном».


«И почему она не возвращается за ним, когда понимает, что он пропал?»


«Потому что она в Гренландии, — сказал он, — и дешевле купить новую машину, чем сесть на самолет».


— Не знаю, Джо.


— Я тоже не знаю, но вот что я тебе скажу, это так же разумно, как смотреть на телефон, автоответчик, две простыни и одеяло и пытаться сделать из этого дело о похищении.


«Не забудь о покрывале».


"Да правильно. Может быть, она переехала куда-то, где не могла пользоваться бельем. Что это было, односпальная кровать?


— Больше, где-то между одинарным и двойным. Думаю, они называют это «три четверти».


«Итак, она переехала к какому-то скользкому чуваку с огромной водяной кроватью и двенадцатидюймовым членом, и зачем ей старые простыни и наволочки? Что ей вообще нужно с телефоном, если она собирается быть 162


Лоуренс Блок


проводит все свое время на спине с поднятыми коленями?


«Я думаю, что кто-то выселил ее», — сказал я. «Я думаю, что кто-то взял ее ключи, вошел в ее комнату, собрал все ее вещи и выскользнул оттуда с ними. Я думаю-"


«Кто-нибудь видел, как незнакомец выходит из здания с парой чемоданов?»


«Они даже не знают друг друга, так как же они заметят незнакомца?»


«Кто-нибудь видел, чтобы в это время кто-нибудь таскал сумки?»


— Это было слишком давно, ты знаешь это. Я задавал вопрос людям с ней на одном этаже, но как вы можете вспомнить обыденное событие, которое могло произойти два месяца назад?»


— В этом весь смысл, Мэтт. Если кто-то оставил след, он уже ледяной. Он взял фотокуб Lu-cite, повертел его в руках и посмотрел на фотографию двух детей и собаки, все трое сияли в камеру. «Продолжайте свой сценарий», — сказал он. «Кто-то вывозит ее вещи. Он оставляет белье, потому что не знает, что оно принадлежит ей. Почему он оставляет автоответчик?


— Так что любой, кто ей позвонит, не узнает, что она ушла.


— Тогда почему он не бросит все, и даже хозяйка не узнает, что она ушла?


«Потому что в конце концов хозяйка разберется НА ОСНОВЕ


163


что она не вернется, и об этом могут сообщить в полицию. Уборка комнаты приводит в порядок потенциальный свободный конец. Отказ от автоответчика дает немного времени, создает иллюзию, что она все еще здесь, для любого на расстоянии, и делает невозможным точное определение того, когда она двигалась. Она заплатила квартплату шестого числа, и через десять дней ее комната оказалась свободной, так что это лучшее, что я могу сузить время ее исчезновения, и это потому, что он оставил машину включенной.


— Как ты это понимаешь?


«Ее родители пару раз звонили и оставляли сообщения. Если бы машина не взяла трубку, они продолжали бы звонить, пока не дозвонились бы до нее, а когда они не дозвонились бы до нее, в какое бы время они ни звонили, они бы встревожились, подумали бы, что с ней что-то случилось. По всей вероятности, ее отец приехал бы к вам на два месяца раньше.


— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.


— И тогда это был бы не холодный след.


«Я все еще не уверен, что это было бы делом полиции».


«Может быть, а может и нет. Но если бы он нанял кого-нибудь из частных лиц в середине июля…


— Тебе было бы легче. Никаких аргументов». Он задумался на мгновение. «Скажем, она оставила машину позади себя не случайно, а потому, что у нее была причина».


164


Лоуренс Блок


"По какой причине?"


«Она съехала, но не хочет, чтобы кто-нибудь узнал, что она уехала. Ее родители, скажем, или кто-то еще, от кого она пытается увернуться.


«Она бы просто сохранила комнату. Плати за аренду и живи в другом месте».


«Хорошо, допустим, она хочет переехать и уехать из города, но хочет, чтобы ей звонили. Она могла…


«Она не могла принимать звонки на расстоянии».


«Конечно, могла. У них есть такая штуковина: вы просто звоните на свою машину с любого телефона с тональным набором и вводите код, и машина воспроизводит ваши сообщения».


«Не на всех машинах есть функция удаленного вызова. Ее нет.


"Откуда ты это знаешь? Ах да, вы же видели машину, она все еще в комнате. Он растопырил пальцы. «Послушайте, какой смысл повторять это снова и снова? Ты достаточно долго был копом, Мэтт. Поставьте себя на мое место».


— Я просто говорю, что…


— Поставь себя на мое чертово место, ладно? Вы сидите за этим столом, и тут заходит парень с рассказом о постельном белье и автоответчике. Нет никаких доказательств того, что было совершено преступление, пропавшая без вести является психически дееспособным взрослым, и никто не видел ее более двух месяцев. Что мне теперь делать?»


Я ничего не сказал.


НА САМОМ ДЕЛЕ


165


«Что бы вы сделали? В моем положении».


"Что ты делаешь."


«Конечно, вы бы хотели».


— Предположим, это дочь мэра.


«У мэра нет дочери. У мэра никогда в жизни не было эрекции, так как же у него могла быть дочь?» Он отодвинул стул. «Конечно, другое дело, если это дочь мэра. Потом сажаем на него сотню человек и работаем круглосуточно, пока что-нибудь не сломается. Что не означает, что что-то обязательно должно произойти после стольких лет и с таким небольшим количеством дел. Слушай, при чем здесь большой страх? Не то чтобы она отправилась в Диснейуорлд, и колесо обозрения застряло вместе с ней наверху. Чего вы и ее родители на самом деле боитесь?


— Что она мертва.


«А может быть, она и есть. В этом городе постоянно умирают люди. Если она жива, то рано или поздно позвонит домой, когда закончатся деньги или прояснится голова, чего бы это ни стоило. Если она мертва, никто ничего не сможет для нее сделать, ни ты, ни я, ни кто-либо еще.


— Я полагаю, ты прав.


«Конечно, я прав. Твоя проблема в том, что ты становишься как собака костью. Позвони отцу, скажи ему, что бежать не с чем, он должен был позвонить тебе еще два месяца назад.


— Хорошо, заставь его чувствовать себя виноватым.


— Ну, ты мог бы найти лучший способ выразить это.


166


Лоуренс Блок


Иисус, ты уже отдал больше, чем большинство людей, и взял это настолько далеко, насколько это было возможно. Вы даже откопали приличные улики, телефонные звонки и все такое, автоответчик. Проблема в том, что они ни к чему не привязаны. Ты тянешь их, и они отрываются у тебя от руки».


"Я знаю."


«Так что отпусти это. Вы не хотите больше работать, иначе вам придется работать за мелочь».


Я хотел было что-то сказать, но у него зазвонил телефон.


Он говорил несколько минут. Когда он повесил трубку, то сказал: «Чем мы занимались преступностью до того, как у нас появился кокаин?»


«Мы справились».


«А мы? Думаю, мы должны были это сделать. Я ходил вокруг в течение нескольких часов. Около половины второго начался мелкий дождь. Почти сразу же на улицах появились продавцы зонтиков. Можно было бы подумать, что раньше они существовали в форме спор, чудесным образом оживали, когда их касалась капля воды.


Я не купил зонт. Дождь шел недостаточно сильно, чтобы это стоило того. Я зашел в книжный магазин и убил некоторое время, ничего не купив, а когда вышел, дождь все еще был не более чем мелким туманом.


Я остановился в своем отеле, проверил на стойке регистрации.


Никаких сообщений, и единственное письмо было предложением OUT ON THE CUTTING EDGE.


167


кредитная карточка. «Вы уже одобрены!» — взревела копия. Как-то я в этом сомневался.


Я поднялся наверх и позвонил Уоррену Хёльдтке. У меня была под рукой записная книжка, и я вкратце изложил ему, какие линии расследования я проводил и что немногого мне удалось выяснить. «Я потратил много часов, — сказал я, — но я не думаю, что стал намного ближе к ней, чем был, когда начинал. Я не чувствую, что чего-то добился».


— Хочешь больше денег?


"Нет. Я не знаю, как это заработать».


«Как вы думаете, что с ней случилось? Я понимаю, что у тебя нет никаких твердых знаний, но разве ты не понимаешь, что произошло?»


— Только расплывчатое, и я не знаю, какое значение ему придавать. Думаю, она связалась с кем-то, кто казался интересным, но оказался опасным».


"Ты думаешь-"


Он не хотел этого говорить, и я не могла его винить. — Она может быть жива, — сказал я. — Может быть, она за границей. Может быть, она замешана в чем-то незаконном. Это может объяснить, почему она не смогла связаться с вами.


«Трудно представить, что Паула связана с преступниками».


«Может, ей это просто показалось приключением».


168


Лоуренс Блок


— Я полагаю, что это возможно. Он вздохнул. — Ты не оставляешь много места для надежды.


— Нет, но я бы тоже не сказал, что у вас есть основания для отчаяния. Боюсь, все, что вы можете сделать, это ждать.


— Это все, что я делал с самого начала.


Его . . . жесткий."


— Я уверен, что так и должно быть.


— Что ж, — сказал он. «Я хочу поблагодарить вас за ваши усилия и за то, что вы были откровенны со мной. Я буду рад выслать вам больше денег, если вы считаете, что есть смысл потратить больше времени».


"Нет, я сказал. — Я, наверное, все равно потрачу на это еще несколько дней, просто на тот случай, если что-то прояснится. В таком случае вы получите от меня известие.


«Я больше не хотел брать у него денег, — сказал я Уилле. «Первоначальная тысяча наложила на меня больше обязательств, чем я хотел. Если бы я принял еще немного его денег, его дочь была бы у меня на шее до конца моей жизни».


— Но ты делаешь больше работы. Почему бы тебе не получить за это деньги?»


«Мне уже заплатили, и что я дал ему взамен?»


— Ты сделал работу.


«Я? В средней школе нас учили физике, как измерять работу. Формула: сила умножить на расстояние. Возьмите объект, который весит НА КРАЙ КРАЯ


169


двадцать фунтов, переместите его на шесть футов, и вы проделали работу на сто двадцать футов.


— Фунтов?


«Это была единица измерения. Но если вы целый день стояли и толкались о стену и не сдвинули ее с места, вы не выполнили никакой работы. Поскольку вы переместили стену на нулевое расстояние, поэтому не имело значения, сколько весила стена, произведение было равно нулю. Уоррен Хёльдтке заплатил мне тысячу долларов, а я только и делал, что толкал стену».


— Ты немного пошевелил.


«Недостаточно, чтобы иметь значение».


— О, я не знаю, — сказала она. «Когда Эдисон работал над лампочкой, кто-то сказал, что он, должно быть, обескуражен, потому что у него нет никакого прогресса. Эдисон сказал, что он добился больших успехов, потому что теперь он знает двадцать тысяч материалов, которые нельзя использовать для нити накала».


«У Эдисона было лучшее отношение, чем у меня».


— И это хорошо, иначе мы все были бы в неведении.


Мы были в темноте, и, казалось, от этого не стало хуже. Мы были в ее спальне, растянулись на ее кровати, а на кухне играла кассета Ребы Макинтайр. Через окно спальни доносились звуки ссоры в здании позади нее, громкие голоса, спорившие по-испански.


170Лоуренс Блок


Я не собирался заглядывать к ней. Я ушел гулять после того, как позвонил Хёльдтке. Я проходил мимо цветочного магазина и у меня возник порыв послать ей цветы, и после того, как он оформил заказ, я узнал, что он не сможет доставить ее до следующего дня. Так что я доставил их сам.


Она поставила цветы в воду, и мы сели на кухне с ними на стол между нами. Она сварила кофе. Он был растворимым, но это была свежая баночка премиум-бренда, и никакие убийцы не смогли вывести из него кофеин.


А затем, не обсуждая этого вопроса, мы перебрались в спальню. Реба Макинтайр пела, когда мы вошли в спальню, и она все еще усердно пела, но некоторые песни мы слышали более одного раза.


Лента автоматически переворачивалась и проигрывалась снова и снова, если вы позволите.


Через некоторое время она сказала: «Ты голоден? Я мог бы приготовить что-нибудь».


— Если тебе так хочется.


«Рассказать тебе секрет? Мне никогда не хочется.


Я не очень хорошо готовлю, а вы видели кухню.


— Мы могли бы выйти.


"Льет как из ведра. Разве ты не слышишь его в вентиляционной шахте?


«Раньше шел очень легкий дождь. То, что моя ирландская тетя называла мягким днем.


«Ну, судя по звуку, стало тяжело.


Предположим, я закажу китайский? Им все равно, что на переднем крае


171


такая погода, они прыгают на своих велосипедах-камикадзе и едут сквозь град, если придется. «Ни дождь, ни снег, ни жара, ни мрак ночи не удержат тебя от твоего му-гу-гай-пана». Вот только я не хочу му-гу-гай-пан. Я хочу… хотите ли вы знать, чего я хочу?


"Конечно."


«Я хочу лапшу с кунжутом, жареный рис со свининой и курицу с кешью и креветками с четырьмя вкусами. Как это звучит?"


— Вроде достаточно еды для армии.


«Бьюсь об заклад, мы едим все это. Ой."


— В чем дело?


«У тебя будет время? Без двадцати восемь, и к тому времени, когда они принесут и мы поедим, будет время для вашей встречи.


— Мне не нужно идти сегодня вечером.


"Ты уверен?"


«Положительно. Но у меня есть вопрос. Что такое креветки с четырьмя вкусами?»


«Вы никогда не пробовали креветки с четырьмя вкусами?»


"Нет."


— О, мой дорогой, — сказала она. «Вы когда-нибудь хотели угоститься?»


Мы ели за жестяным столом на кухне. Я попытался передвинуть цветы, чтобы освободить место, но она не позволила мне. «Я хочу, чтобы они были там, где я могу их видеть», — сказала она. «Здесь много места».


172


Лоуренс Блок


В то утро она пошла по магазинам и, помимо кофе, запаслась фруктовым соком и безалкогольными напитками. У меня была кока-кола. Она достала бутылку «Бек» для себя, но перед тем, как открыть ее, убедилась, что это не побеспокоит меня.


— Конечно нет, — сказал я.


«Потому что ничто так не сочетается с китайской едой, как пиво. Мэтт, можно так говорить?


«Что, это пиво хорошо сочетается с китайской едой? Что ж, это может быть спорным утверждением, и я полагаю, что где-то найдутся виноделы, которые приведут вам аргумент, но что с того?»


— Я не был уверен.


— Открой свое пиво, — сказал я. — И садись и ешь.


Все было восхитительно, а блюдо с креветками было обещанным угощением. Они включили одноразовые палочки для еды в наш заказ, и она использовала пару. Я так и не научился обращаться с ними и воткнул вилку. Я сказал ей, что она хорошо обращается с палочками для еды.


— Это легко, — сказала она. «Просто нужна практика.


Здесь. Пытаться."


Я сделал усилие, но мои пальцы были неуклюжими.


Палочки продолжали скрещиваться, и я не мог поднести еду ко рту. «Это было бы хорошо для тех, кто на диете», — сказал я. «Можно подумать, что где-то по пути они могли бы изобрести вилку. Они изобрели все остальное, макароны, мороженое, порох».


НА САМОМ ДЕЛЕ


173


— И бейсбол.


— Я думал, это русские. Мы все закончили, как она и предсказывала. Она убрала со стола, открыла вторую бутылку «Бек». — Мне придется выучить основные правила, — сказала она. — Мне немного смешно пить в присутствии тебя.


— Я причиняю тебе неудобство?


— Нет, но я боюсь, что заставлю вас чувствовать себя некомфортно. Я не знал, можно ли говорить о том, что пиво отлично сочетается с китайской едой, потому что, о, я не знаю. Разве можно так говорить о выпивке?


«Как вы думаете, что мы делаем на собраниях? Мы постоянно говорим о выпивке. Некоторые из нас тратят больше времени на разговоры об этом, чем раньше тратили на то, чтобы выпить».


— Но разве вы не говорите себе, как это было ужасно?


"Иногда. И иногда мы рассказываем друг другу, как это было прекрасно».


— Никогда бы не догадался.


«Меня это не так удивило, как смех. Люди рассказывают о самых ужасных вещах, которые с ними происходили, и все расстаются».


«Я не думаю, что они будут говорить об этом, не говоря уже о смехе. Наверное, я думал, что это все равно что упомянуть веревку в доме повешенных.


— В доме повешенных, — сказал я, — это, наверное, главная тема разговора. 174


Лоуренс Блок


* * *


Позже она сказала: «Я все время хочу принести сюда цветы. Это безумие, для них нет места. На кухне им лучше».


— Они все еще будут там утром.


«Я как ребенок, не так ли? Могу я тебе кое-что сказать?


"Конечно."


"Бог. Я не знаю, должен ли я говорить тебе это.


Ну, с этой преамбулой, я думаю, я должен, не так ли? Никто никогда раньше не дарил мне цветы».


«В это довольно трудно поверить».


«Почему так трудно поверить? Я провел двадцать лет, посвятив себя сердцем и душой революционной политике. Радикальные активисты не дарят друг другу цветов. Я имею в виду, говоря о вашей буржуазной сентиментальности, о нашем позднем капиталистическом упадке. Мао сказал, пусть расцветает тысяча цветов, но это не значит, что вы должны были сорвать горсть цветов и отнести их домой своей любимой. У тебя даже не должно было быть конфетки. Если отношения не шли на пользу вечеринке, тебе нечего было с ними делать».


— Но вы ушли оттуда несколько лет назад. Вы были женаты.


«Старому хиппи. Длинные волосы, оленьая кожа с бахромой и любовные бусы. У него на стене должен был быть календарь на 1967 год. Он был заперт в шестидесятых, он никогда не знал, что они закончились». Она покачала головой. «Он никогда не приносил домой цветы. Цветущие верхушки, да, но не цветы. НА САМОМ ДЕЛЕ


175


— Цветущие верхушки?


«Самая мощная часть растения марихуаны.


Cannabis sativa , если вы хотите быть формальным. Ты куришь?"


"Нет."


«Я не курил много лет, потому что боюсь, что это вернет меня обратно к сигаретам. Забавно, не правда ли? Вас пытаются запугать тем, что это приведет к героину, а я боюсь, что это может привести к табаку. Но мне это никогда так не нравилось. Мне никогда не нравилось чувствовать себя неуправляемым». Утром цветы были еще там.


Я не собирался оставаться на ночь, но я и не собирался заглядывать к ней в первую очередь. Часы просто ускользнули от нас.


Мы разговаривали, молчали, слушали музыку и дождь.


Я проснулась раньше, чем она. Мне приснился пьяный сон.


Они не редкость, но у меня их давно не было. К тому времени, когда я открыл глаза, детали исчезли, но во сне кто-то предложил мне пиво, и я взял его, не задумываясь. К тому времени, когда я понял, что не могу этого сделать, я уже выпил половину.


Я проснулась, не уверенная, что это был сон, и не совсем уверенная, где я нахожусь. Было шесть утра, и я бы не хотел снова засыпать, даже если бы мог, из-за боязни соскользнуть обратно в сон. Я встал и оделся, не принимая душ, чтобы не разбудить ее. я связал 176


Лоуренс Блок


мои туфли, когда я почувствовал, что за мной наблюдают, и я повернулся, чтобы увидеть, как она смотрит на меня.


— Еще рано, — сказал я. "Вернулся спать. Я позвоню тебе позже."


Я вернулся в свой отель. Для меня было сообщение. Звонил Джим Фабер, но перезванивать было слишком рано. Я поднялся наверх, принял душ и побрился, затем растянулся на минутку на кровати и, к своему удивлению, задремал. Я даже не чувствовал усталости, но проспал три часа и проснулся разбитым.


Я принял еще один душ и стряхнул сонное состояние. Я позвонил Джиму в его магазин.


— Я скучал по тебе прошлой ночью, — сказал он. — Мне просто было интересно, как у тебя дела.


"Я в порядке."


"Я рад слышать это. Вы пропустили отличную квалификацию».


"Ой?"


«Парень из Midtown Group. Очень забавный материал. У него был период, когда он пытался убить себя и не мог сделать это правильно.


Он не умел плавать, поэтому арендовал гребную лодку с плоским дном и проплыл несколько миль. Наконец он встал, сказал. «Прощай, жестокий мир», — и бросился за борт.


"А также?"


«И он был на песчаной отмели. Он был в двух футах воды».


НА САМОМ ДЕЛЕ


177


«Иногда ты не можешь сделать что-то правильно».


— Да, у всех бывают такие дни.


— Прошлой ночью мне приснился пьяный сон, — сказал я.


"Ой?"


«Я выпил полпива, прежде чем понял, что делаю. Потом я понял, и я чувствовал себя ужасно, и я выпил остаток».


"Где это было?"


— Подробностей не помню.


— Нет, где ты ночевал?


— Любопытный ублюдок, не так ли? Я остался с Уиллой.


— Это ее имя? Супер?


"Вот так."


— Она пила?


«Недостаточно, чтобы иметь значение».


«Недостаточно, чтобы иметь значение для кого?»


— Иисусе Христе, — сказал я. «Я был с ней около восьми часов, не считая времени, которое мы спали, и за все это время она выпила два пива, одно за ужином и одно после. Делает ли это ее алкоголичкой?


«Это не вопрос. Вопрос в том, доставляет ли это вам неудобство».


«Я не могу вспомнить, когда я в последний раз провел более комфортную ночь».


«Какую марку пива она пила?»


«Бека. Какая разница?"


- Что ты пил во сне? 178


Лоуренс Блок


«Я не помню».


«Какой он был на вкус?»


«Я не помню вкуса. Я не знал об этом».


«Это адская записка. Если вы собираетесь пить во сне, по крайней мере, вы должны иметь возможность попробовать его и насладиться им. Хочешь вместе пообедать?»


«Я не могу. У меня есть кое-какие дела, которые я должен сделать».


— Тогда, может быть, увидимся сегодня вечером.


"Может быть."


Я повесил трубку, раздраженный. Я чувствовал, что со мной обращаются как с ребенком, и в ответ я стал по-детски раздражительным. Какая разница, какое пиво я пил во сне?


10


Андреотти не было на дежурстве, когда я пришел в участок. Он был в центре города, давал показания перед большим жюри. Парень, с которым он был напарником, Билл Беллами, не мог понять, чего я хочу от заключения судмедэксперта.


— Ты был там, — сказал он. «Он открыт и закрыт. Время смерти было где-то поздним вечером субботы или ранним утром воскресенья, согласно предварительному отчету человека, находившегося на месте происшествия. Все улики на месте происшествия подтверждают вывод о смерти от несчастного случая в результате аутоэротической асфиксии. Все — порнография, положение тела, нагота, все. Мы постоянно их видим, Скаддер.


"Я знаю."


— Тогда вы, вероятно, знаете, что это самый охраняемый секрет в Америке, потому что какая газета напечатает, что покойный умер, дроча с веревкой на шее? И это не только дети. У нас был один в прошлом году, это был женатый парень, и его нашла жена. Достойные люди, красивые 179


180Лоуренс Блок


квартиру на Вест-Энд-авеню. Женаты пятнадцать лет! Бедняжка не понимала, не могла понять. Она даже не могла поверить, что он мастурбировал, не говоря уже о том, что ему нравилось душить себя, пока он это делал».


«Я понимаю, как это работает».


— Тогда в чем твой интерес? У вас есть какая-то страховка, которую ваш клиент не сможет получить, если вы получите вердикт о самоубийстве?


«У меня нет клиента. И я сомневаюсь, что у него была какая-либо страховка.


— Потому что я помню, как к нам обратился страховой следователь по делу джентльмена с Вест-Энд-авеню. У него тоже было много охвата. Может быть, до миллиона долларов».


— И они не хотели платить?


«Они должны были что-то заплатить.


Самоубийство аннулирует политику только на определенное время после ее отмены, чтобы вы не могли зарегистрироваться, когда уже решили покончить с собой. В этом случае у него был полис достаточно долго, так что самоубийство не отменило его.


Так что же это за крючок?» Он нахмурился, затем просветлел. "О верно. У него была двойная оговорка о возмещении убытков, когда за смерть от несчастного случая платят вдвое больше. Должен сказать, что я никогда не видел логики в этом. Я имею в виду, мертвый есть мертвый.


Какая разница, случится ли у вас сердечный приступ или разобьется ваша машина? У вашей жены такой же образ жизни на переднем крае


181


Учитывая расходы, колледж вашего ребенка будет стоить столько же. Я никогда этого не понимал».


«Страховщик не хотел принимать заявление о смерти в результате несчастного случая?»


"Ты понял. Сказал, что мужчина накинул себе на шею веревку и повесился, это самоубийство. Жена нашла себе хорошего адвоката, и им пришлось заплатить всю сумму. У человека было намерение повеситься, но у него не было намерения убить себя, и это делало это несчастным случаем, а не самоубийством». Он улыбнулся, радуясь справедливости, но тут же вспомнил, о чем идет речь. — Но ты здесь не из-за страховки.


— Нет, и я почти уверен, что у него их не было.


Он был моим другом».


«Интересный друг для тебя. Оказывается, на нем была простыня длиннее его члена».


— В основном мелкие, не так ли?


— Судя по тому, за что его арестовали. Что ему сошло с рук, как ты мог сказать?


Может быть, он похитил ребенка Линдберга и остался безнаказанным.


«Я думаю, что это было немного раньше его времени. У меня есть четкое представление о том, какую жизнь он вел, хотя подробностей я не знаю. Но последний год он оставался трезвым».


— Вы говорите, что он был алкоголиком.


«Трезвый».


"А также?"


— Я хочу знать, умер ли он трезвым. 182


Лоуренс Блок


"Что это меняет?"


"Это трудно объяснить."


«У меня есть дядя, который был ужасным алкоголиком.


Он бросил пить, и теперь он другой человек».


«Иногда это работает именно так».


«Раньше ты не хотела знать этого человека, а теперь он хороший человек. Ходит в церковь, работает, правильно ведет себя с людьми. Твой друг, не похоже, чтобы он пил.


Вокруг не было бутылок».


— Нет, но он мог выпить в другом месте. Или он мог принять другие наркотики».


— Ты имеешь в виду, как героин?


— Я бы сомневался.


— Потому что я не видел следов. Тем не менее, это больше, чем вы думаете.


— Любые наркотики, — сказал я. «Они делают полное вскрытие, не так ли?»


«Они должны. Этого требует закон».


«Хорошо, могу я увидеть результаты, когда вы их получите?»


— Просто чтобы ты знал, умер ли он трезвым? Он вздохнул. "Наверное. Но какое это имеет значение? У них есть какое-то правило, он должен быть трезвым, когда умрет, иначе его не похоронят на хорошем участке кладбища?


— Не знаю, смогу ли я это объяснить.


"Пытаться."


НА САМОМ ДЕЛЕ


183


— У него не было много жизни, — сказал я, — и смерти у него тоже не было. В течение последнего года он изо дня в день пытался оставаться трезвым. У него было много проблем в начале, и это никогда не было для него легким, но он остался с этим. Ничто другое никогда не работало для него. Я просто хотел знать, сделал ли он это».


— Дай мне свой номер, — сказал Беллами. – Придет отчет, я вам позвоню. Однажды на встрече в Виллидж я слышал, как австралийцы проходят квалификацию. «Моя голова не отрезвила меня, — сказал он. «Все, что моя голова когда-либо делала, это навлекала на меня неприятности. Это мои ноги привели меня в трезвость.


Они продолжали водить меня на собрания, и у моей бедной головы не было другого выбора, кроме как следовать за ними. Что у меня есть, так это умные ноги».


Мои ноги привели меня к Грогану. Я ходил по одной улице и по другой, думая об Эдди Данфи и Пауле Хёльдтке и не обращая особого внимания на то, куда я иду. Затем я поднял глаза и оказался на углу Десятой авеню и Пятидесятой улицы, прямо напротив «Дня открытых дверей» Грогана.


Эдди перешел улицу, чтобы избежать этого места. Я пересек улицу и вошел.


Это не было модно. Бар слева от входа тянулся через всю комнату. Справа стояли темные деревянные будки, а в ряду 184 человека.


Лоуренс Блок


три-четыре стола между ними. Пол был выложен старомодной плиткой, а потолок из штампованной жести нуждался в небольшом ремонте.


Вся клиентура была мужчинами. Двое стариков молча сидели в передней кабинке, допивая свое пиво. Через две будки сзади стоял молодой человек в лыжном свитере и читал газету.


На задней стене стояла доска для дартса, и парень в футболке и бейсболке играл один.


В передней части бара возле телевизора сидели двое мужчин, не обращая внимания на изображение. Между ними стояла пустая табуретка. В глубине бармен листал таблоид, один из тех, в которых говорится, что Элвис и Гитлер все еще живы, а диета с картофельными чипсами лечит рак.


Я подошел к бару и поставил ногу на медный поручень. Бармен долго смотрел на меня, прежде чем подошел. Я заказал колу. Он бросил на меня еще один внимательный взгляд, его голубые глаза ничего не читали, а лицо ничего не выражало.


У него было узкое треугольное лицо, такое бледное, что он мог всю жизнь прожить взаперти.


Он наполнил стакан кубиками льда, затем колой. Ставлю десятку на планку. Он отнес его в кассу, нажал «Нет продажи» и вернулся с восемью синглами и парой четвертаков. Я оставил сдачу на стойке перед собой и глотнул кока-колы.


НА САМОМ ДЕЛЕ


185


По телевизору показывали «Тропу Санта-Фе» с Эрролом Флинном и Оливией де Хэвилленд.


Флинн играл Джеба Стюарта, а невероятно молодой Рональд Рейган играл Джорджа Армстронга Кастера. Фильм был черно-белым, а реклама — цветной.


Я потягивал кока-колу и смотрел фильм, а когда пошла реклама, я повернулся на стуле и стал смотреть, как парень сзади бросает дротики. Он подгибался к линии и наклонялся так далеко вперед, что я все время думал, что он не сможет удержать равновесие, но он, очевидно, знал, что делает; он остался на ногах, и все дротики попали в доску.


Примерно через двадцать минут, когда я пробыл там, вошел черный мужчина в рабочей одежде, желая узнать, как пройти в среднюю школу ДеВитта Клинтона. Бармен утверждал, что не знает, что казалось маловероятным. Я мог бы сказать ему, но не вызвался, да и никто другой не заговорил.


«Предполагается, что он где-то здесь», — сказал мужчина. — Мне пришла посылка, и адрес, который мне дали, неверный. Я возьму пива, пока я здесь.


«Что-то не так с давлением.


Все, что я получаю, это пена».


«Бутылочное пиво подойдет».


– У нас только сквозняк.


«У парня в будке есть бутылка пива». 186


Лоуренс Блок


— Должно быть, он принес его с собой. Сообщение прошло. «Ну и дерьмо», — сказал водитель. — Я думаю, это клуб «Аист».


Такое модное место, как это, ты должен быть очень осторожен с тем, с кем ты служишь. Он пристально посмотрел на бармена, который смотрел на него, ничего не показывая. Затем он повернулся и быстро вышел, опустив голову, и дверь захлопнулась за ним.


Чуть позже подошел игрок в дартс, и бармен налил ему пинту разливного Гиннесса, густого и черного, с густой кремовой пеной. Он сказал: «Спасибо, Том», и выпил, затем вытер пену изо рта рукавом. — Чертовы негры, — сказал он.


«Проталкивание туда, где они не нужны». Бармен не ответил, просто взял деньги и принес сдачу. Игрок в дартс сделал еще один большой глоток стаута и снова вытер рот рукавом. Его футболка рекламировала таверну под названием Croppy Boy на Фордхэм-роуд в Бронксе. Его фуражка с козырьком рекламировала пиво Old Milwaukee.


Мне он сказал: «Игра в дартс? Не ради денег, я слишком сильный игрок, а просто для того, чтобы скоротать время».


«Я даже не умею играть».


«Ты пытаешься воткнуть острый конец в доску».


«Я бы, наверное, попал в рыбу». На острие была рыба


187


установлен на стене над доской для дартса, а голова оленя сбоку. Над перекладиной крепилась еще одна рыба покрупнее, это была рыба-парусник или марлин, одна из тех, у которых был длинный клюв.


«Чтобы скоротать время», — сказал он.


Я не мог вспомнить, когда в последний раз метал дротик, да и тогда у меня это не получалось. Время никоим образом не улучшило мои навыки. Мы играли в игру, и как бы он ни старался выглядеть плохо, я все равно не выглядел хорошо.


Когда он выиграл партию вопреки самому себе, он сказал: «Знаешь, ты довольно хорош».


«О, да ладно».


«У тебя есть прикосновение. Ты не играл, и ты не метко стреляешь, но у тебя хорошая легкая кисть. Позволь мне купить тебе пива».


«Я пью кока-колу».


«Вот почему твоя цель сбита. Пиво расслабляет, позволяет просто подумать о броске дротика в доску. Черная штука лучшая, Гиннесс.


Это действует на ваш разум, как полироль на серебро.


Снимает налет сразу. Вы согласны или предпочитаете бутылку «Арфы»?


«Спасибо, но я останусь с кока-колой». Он купил мне добавку и еще одну черную пинту себе. Он сказал мне, что его зовут Энди Бакли. Я назвал ему свое имя, и мы снова сыграли в дартс. Он пару раз ошибся ногой, демонстрируя неуклюжесть, которую не проявлял во время тренировки. когда он сделал это 188


Лоуренс Блок


во второй раз я взглянул на него, и он рассмеялся. — Я знаю, что не могу тебя торопить, Мэтт, — сказал он. "Ты знаешь что это? Это сила привычки». Он быстро выиграл игру и не стал уговаривать, когда я сказал «нет» другому. Настала моя очередь покупать патрон. Я не хотел еще одну кока-колу. Я купил ему Гиннесс, а себе выпил содовой.


Бармен нажал кнопку «Нет продажи» и взял деньги из моей пачки сдачи.


Бакли занял стул рядом со мной. На телеэкране Эррол Флинн завоевывал сердце Де Хэвилленда, а Рейган снисходительно относился к поражению. «Он был красивым ублюдком, — сказал Бакли.


— Рейган?


«Флинн. Как и у Флинна, все, что ему нужно было сделать, это посмотреть на них, и они намочили штаны. Я не думаю, что видел тебя здесь раньше, Мэтт.


— Я не так часто бываю.


— Ты живешь где-то здесь?


"Не слишком далеко. Ты?"


"Недалеко. Здесь тихо, понимаешь? И пиво хорошее, и дартс мне нравится.


Через несколько минут он вернулся к доске для дротиков. Я остался на месте. Чуть позже ко мне подскользнулся бармен Том и, не спрашивая, наполнил мой стакан газированной воды. Он не взял у меня денег.


Ушла пара мужчин. Один вошел, посовещался с Томом вполголоса и снова вышел.


НА САМОМ ДЕЛЕ


189


Вошел человек в костюме и галстуке, выпил двойную порцию водки, выпил сразу, заказал еще, выпил ее, положил на стойку десятидолларовую купюру и ушел. Весь этот обмен произошел без слов ни от него, ни от бармена.


На телевидении Флинн и Рейган выступили против версии Джона Брауна Рэймонда Мэсси в Harper's Ferry. Ван Хефлин, маленький гнилой оппортунист, добился своего.


Я выбрался оттуда, пока шли титры. Я зачерпнул сдачу, положил пару баксов на стойку для Тома и ушел.


Снаружи я спросил себя, какого черта я думал, что я здесь делаю. Раньше я думала об Эдди, а потом подняла глаза и оказалась перед местом, к которому он боялся подходить. Может быть, я зашел туда сам, чтобы понять, кем он был до того, как я его узнал. Может быть, я надеялся взглянуть на самого Мальчика-мясника, пресловутого Микки Баллоу.


То, что я нашел, было джинмиллом, и что я делал, так это болтался в нем.


Странный.


Я позвонил Уилле из своей комнаты. — Я просто смотрела на твои цветы, — сказала она.


190Лоуренс Блок


— Это твои цветы, — сказал я. — Я дал их тебе.


— Никаких условий, да?


"Нет строки. Мне было интересно, чувствуете ли вы себя как в кино».


"Какой фильм?"


"Я не знаю. Почему бы мне не зайти за вами около шести или чуть позже? Посмотрим, что играет на Бродвее, а потом перекусим».


«При одном условии».


"Это что?"


"Я угощаю."


— Это было твое угощение прошлой ночью.


«Что было прошлой ночью? О, у нас был китайский.


Я заплатил за это?»


— Ты настаивал.


«Ну, дерьмо. Тогда ты сможешь заплатить за ужин.


— Это был мой план.


— Но фильм на мне.


«Мы разделим фильм».


— Мы все уладим, когда ты приедешь. Сколько времени? Шесть?"


«Примерно тогда».


Она снова надела синюю шелковую блузку, на этот раз поверх свободной формы цвета хаки с манжетами на завязках.


Ее волосы были заплетены в две косички, как у индийской девушки. Я взял ее косички и развел их по бокам. — Всегда разные, — сказал я.


НА САМОМ ДЕЛЕ


191


«Возможно, я слишком стар для длинных волос».


"Это нелепо."


"Это? Мне все равно, в любом случае. Я носил его коротким в течение многих лет. Забавно иметь возможность что-то с ним делать».


Мы поцеловались, и я почувствовал привкус скотча в ее дыхании.


Это больше не шокировало. Как только вы привыкли к этому, это был приятный вкус.


Мы поцеловались во второй раз. Я переместил свой рот к ее уху, затем вниз по ее шее. Она прильнула ко мне, и от ее чресл и грудей струился жар.


Она спросила: «Во сколько фильм?»


— Когда бы мы ни приехали.


— Тогда некуда торопиться, да? Мы пошли в первый дом на Таймс-сквер. Харрисон Форд одержал победу над палестинскими террористами. Он не мог сравниться с Эрролом Флинном, но был на голову выше Рейгана.


После этого мы снова отправились в Paris Green. Она попробовала филе камбалы и одобрила его. Я остался с тем, что ел прошлой ночью: чизбургером, картофелем фри и салатом.


За едой она пила белое вино, всего стакан, и бренди к кофе.


Мы немного поговорили о ее замужестве, а потом немного о моем. За кофе я поймал себя на том, что говорю о Яне и о том, как все пошло не так.


192


Лоуренс Блок


— Хорошо, что ты сохранил свой номер в гостинице, — сказала она. «Сколько бы это стоило, если бы вы отказались от него, а затем захотели переехать обратно?»


«Я не мог этого сделать. Это недорого для отеля, но они получают шестьдесят пять долларов за ночь за самый дешевый одноместный номер. К чему это приводит? Две тысячи долларов в месяц?


— Где-то там.


«Конечно, они дали бы вам какую-то месячную ставку, но она все равно должна была бы превышать тысячу долларов. Если бы я съехал, я бы не смог позволить себе переехать обратно. Мне пришлось бы где-то снять квартиру, и у меня могли бы возникнуть проблемы с поиском квартиры, которую я мог бы себе позволить на Манхэттене». Я считал. — Если только я не стану серьезным и не найду себе какую-нибудь настоящую работу.


— Вы могли бы это сделать?


"Я не знаю. Год или около того назад был парень, который хотел, чтобы я пошел с ним и открыл добросовестное детективное агентство. Он думал, что мы можем получить много промышленной работы, нарушения прав на товарные знаки, контроль за кражей сотрудников и тому подобное».


— Тебе не было интересно?


«Меня соблазнили. Это вызов, сделать что-то подобное. Но мне нравится пространство в жизни, которую я веду сейчас. Мне нравится иметь возможность пойти на совещание, когда захочу, или просто прогуляться по парку, или посидеть два часа, читая все, что написано в «НА САМОМ КРАЙНЕ».


193


бумага. И мне нравится, где я живу. Это помойка, но она мне подходит».


«Вы можете открыть законное агентство и остаться на месте».


Я кивнул. «Но я не знаю, подойдет ли он мне. Люди, добившиеся успеха, обычно хотят, чтобы атрибуты успеха оправдывали энергию, которую они вкладывают в него. Они тратят больше денег, привыкают к этому, и тогда им нужны деньги. Мне нравится тот факт, что мне не нужно очень много. Моя арендная плата дешевая, и мне это очень нравится».


"Это очень весело."


"Что такое?"


"Этот город. Начни говорить о чем угодно, и в итоге ты заговоришь о недвижимости».


"Я знаю."


«Это невозможно избежать. Я повесил табличку у дверных звонков « Нет свободных квартир ».


— Я видел это раньше.


«И у меня все еще было три человека, которые звонили в звонок, чтобы убедиться, что у меня нет ничего в аренду».


"На всякий случай."


«Они думали, что, может быть, я просто держал табличку там все время, чтобы сократить количество запросов. И по крайней мере один из них знал, что я только что потерял жильца, так что, возможно, он решил, что я не удосужился снять вывеску. Сегодня в «Таймс» была статья , один из крупных строителей объявляет о планах построить два 194


Лоуренс Блок


проекты со средним доходом к западу от Одиннадцатой авеню для размещения людей с семейным доходом менее пятидесяти тысяч долларов. Бог знает, что это необходимо, но я не думаю, что этого будет достаточно, чтобы что-то изменить».


"Ты прав. Мы начали говорить об отношениях, и мы говорим о квартирах». Она положила свою руку на мою. «Что сегодня?


Четверг?"


— Еще на час или около того?


«И когда я встретил тебя? Во вторник днем?


Это кажется невозможным».


"Я знаю."


«Я не хочу, чтобы это происходило слишком быстро. Но тормозить тоже не хочу. Что бы с нами ни случилось…


"Да?"


«Оставь свой номер в отеле».


Когда я впервые протрезвел, каждый вечер в Моравской церкви на Тридцатой и Лексингтоне проводились полуночные собрания. Группа потеряла место, и собрание переместилось в Алэнон-Хаус, что-то вроде клуба АА, занимающее офисное помещение недалеко от Таймс-сквер.


Я проводил Уиллу до дома, а затем направился на Таймс-сквер и на полуночное собрание. Я не часто туда хожу. У них собирается молодая толпа, и у большинства людей, которые появляются, больше наркотиков, чем алкоголя в их истории.


Но я не мог позволить себе быть разборчивым. Я не был на переднем крае


195


был на собрании со вторника вечером. Я пропустил две ночи подряд в своей домашней группе, что было для меня необычно, и я не пошел ни на одно дневное собрание, чтобы восполнить слабину.


Более того, за последние пятьдесят шесть часов я провел нехарактерное количество времени с алкоголем. Я спал с женщиной, которая пила эту дрянь, и коротал день в салуне, к тому же довольно низкопробном. Нужно было пойти на собрание и поговорить об этом.


Я пошел на собрание как раз вовремя, чтобы взять чашку кофе и сесть до того, как оно началось. Говорящий был трезв меньше шести месяцев, все еще, что называется, мокусом — запутанным, сбитым с толку, растерянным. Было трудно отследить его историю, и мой разум продолжал метаться, блуждая по своим собственным проспектам.


После этого я не мог заставить себя поднять руку. У меня были видения, как какой-то трезвый мудак дает мне много советов, в которых я не нуждаюсь или не нуждаюсь. Я уже знал, какой совет получу, скажем, от Джима Фабера или от Фрэнка. если ты не хочешь поскользнуться, держись подальше от скользких мест. Неходить в бары без причины. Бары предназначены для питья.


Хочешь смотреть телевизор, у тебя в комнате телевизор.


Хочешь играть в дартс , купи доску для дартса.


Господи, я знал, что мне скажет любой, проработавший несколько лет в программе. Это был тот же совет, который я бы дал любому на моем месте. Вызов твой спонсор. Будьте ближе к программе. Удвоить 196


Лоуренс Блок


на ваших встречах. Когда ты встаешь утром, попросите Бога помочь вам оставаться трезвым. Когда вы идете спать ночью поблагодари его. Если вы не можете попасть на встречу, прочитайте Большую Книгу, прочитайте Двенадцать и Двенадцать, возьмите телефон и позвонить кому-нибудь. Не изолируйте, потому что когда ты один, ты в плохой компании. А также дайте людям знать, что с вами происходит, потому что ты так же болен, как и твои секреты. И помните это: Ты алкоголик. Вы не все лучше сейчас. Ты будешь никогда не вылечиться. Все, что вы есть, все, чем вы когда-либо будете, это одно пить из пьяного.


Я не хотел слышать это дерьмо.


Я ушел на перерыв. Обычно я так не делаю, но было поздно, и я устал. Да и вообще мне было некомфортно в этой комнате. Мне больше нравилось старое полуночное совещание, даже если бы мне пришлось взять такси, чтобы добраться туда.


По дороге домой я подумал о Джордже Бохане, который хотел, чтобы я вместе с ним открыла детективное агентство. Я знал его много лет назад в Бруклине, мы были партнерами какое-то время, когда я впервые получил золотой щит детектива, и он вышел на пенсию и работал в одном из национальных агентств достаточно долго, чтобы изучить бизнес и получить свое частное лицо. лицензия.


Я не ответил, когда постучала та самая возможность. Но, возможно, пришло время сделать это или что-то в этом роде. Может быть, я позволил себе войти в колею и загнать ее в колею. Это было достаточно удобно, но НА САМОМ ДЕЛЕ


197


месяцы имели свойство проскальзывать, и, прежде чем вы заметили это, прошли годы. Хотел ли я на самом деле быть стариком, живущим в одиночестве в отеле, стоящим в очереди за талонами на питание, стоящим в очереди за горячей едой в центре престарелых?


Господи, что за мысль.


Я шел на север по Бродвею, отряхиваясь от бомжей, прежде чем они успели начать свою болтовню. Если бы я был частью настоящего детективного агентства, подумал я, может быть, я мог бы предложить клиентам лучшее соотношение цены и качества, может быть, я мог бы работать эффективно и результативно, вместо того, чтобы возиться, как какой-то беженец в плаще из фильма 1940-х годов. Если бы мне пришло в голову, скажем, что Паула Хёльдтке могла покинуть страну, я бы связался с агентством в Вашингтоне и узнал, подавала ли она заявление на получение паспорта. Я мог бы нанять столько оперативников, сколько мог позволить бюджет ее отца, и проверить списки авиакомпаний за пару недель до даты ее вероятного исчезновения.


Я мог бы-


Черт, я много чего мог сделать.


Может быть, ничего бы не получилось. Возможно, любые дальнейшие попытки найти Паулу были пустой тратой времени и денег. Если так, я мог бы бросить дело и взять что-нибудь другое.


В сложившейся ситуации я держался за эту чертову штуку, потому что мне больше нечего было делать. Даркин сказал, что я как собака с костью, и он был прав, но дело было не только в этом. Я был собакой, у которой не было ничего, кроме 198


Лоуренс Блок


одну кость, и когда я положил ее, у меня не было другого выбора, кроме как поднять ее снова.


Глупый способ идти по жизни. Просеивая воздух, пытаясь найти исчезнувшую в нем девушку. Тревожить последний сон умершего друга, пытаясь установить, что он был в трезвом состоянии благодати, когда умер, вероятно, потому, что я ничего не смог сделать для него, пока он был жив.


А когда я не занимался одним из этих двух дел, я мог спрятаться на собрании.


Программа, как они сказали вам, должна была стать мостом к жизни. И, может быть, это было для некоторых людей. Для меня это оказалось туннелем с еще одной встречей в конце.


Они сказали, что нельзя ходить на слишком много собраний. Они говорили, что чем больше встреч вы посещаете, тем быстрее и комфортнее вы выздоравливаете.


Но это было для новичков. Большинство людей сократили свое присутствие на собраниях после пары лет трезвости. Некоторые из нас поначалу жили на собраниях, посещая по четыре-пять собраний в день, но никто не продолжал так вечно.


У людей была жизнь, с которой нужно было жить, и они приступили к ней.


Ради Христа, что я собирался услышать на собрании, чего я еще не слышал? Я приезжала больше трех лет. Я слышал одно и то же снова и снова, пока весь рэп не вылетел из моих ушей. Если бы у меня была жизнь на переднем крае


199


собственный, если я когда-либо собирался иметь его, пришло время заняться этим.


Я мог бы сказать все это Джиму, но звонить ему было уже поздно. Кроме того, все, что я получу в ответ, это линия партии. Легко это делает.


Будь проще. День за днем. Отпусти и позволь Бог. Живи и давай жить другим.


Чертова мудрость веков.


Я мог бы выскочить на встречу.


Для этого и существуют встречи. И я уверен, что все эти двадцатилетние наркоманы дали бы мне много полезных советов.


Господи, я бы с таким же успехом разговаривал с комнатными растениями.


Вместо этого я пошел по Бродвею и сказал все это себе.


На Пятидесятой улице, ожидая смены светофора, мне пришло в голову, что, может быть, было бы интересно посмотреть, как выглядит «У Грогана» ночью. Это еще не было. Я мог бы пойти и выпить колу, пока они не закрылись.


Черт, я всегда был парнем, который чувствовал себя как дома в салуне. Мне не нужно было пить, чтобы насладиться атмосферой.


Почему бы и нет?


11


— Никакого алкоголя в крови, — сказал Беллами. «Я не знал, что кто-то в этом городе когда-либо имел нулевой уровень алкоголя в крови».


Я мог бы познакомить его с сотнями, начиная с себя. Конечно, мне, возможно, пришлось бы начать с кого-то другого, если бы я действовал импульсивно и пошел к Грогану. Внутренний голос, подталкивавший меня туда, был совершенно разумным и логичным, и я не пытался с ним спорить.


Я просто продолжал идти на север, оставляя варианты открытыми, и повернул налево на Пятьдесят седьмой, и когда я добрался до своего отеля, я вошел и лег спать.


Я чистил зубы, когда он позвонил утром, чтобы сообщить мне об алкоголе в крови Эдди или его отсутствии.


Я спросил, что еще было в отчете, и один пункт привлек мое внимание. Я попросил его повторить, а потом задал еще пару вопросов, а через час уже сидел в больничной столовой на Ист-Твентис и потягивал кофе из чашки, который был лучше, чем у Виллы, но совсем чуть-чуть.


Майкл Штернлихт, помощник врача экс-200


НА САМОМ ДЕЛЕ


201


Аминер, проводивший вскрытие, был примерно того же возраста, что и Эдди. У него было круглое лицо, а круглые линзы очков в тяжелой роговой оправе повторяли его форму, придавая ему слегка совиный вид. Он лысеет и обратил на это внимание, расчесывая оставшиеся волосы по лысине.


«В нем было не так много хлорала, — сказал он мне. — Я бы сказал, что это было незначительно.


«Он был трезвым алкоголиком».


— То есть он не стал бы принимать какие-либо лекарства, влияющие на настроение? Даже снотворное? Он отхлебнул кофе, скривился. — Может быть, он не был так строг в этом отношении. Я могу заверить вас, что он не мог принять это, чтобы получить кайф, не с очень низким уровнем в его крови. В любом случае, хлоралгидрат не слишком поддается злоупотреблению, в отличие от барбитуратов и слабых транквилизаторов. Есть люди, которые принимают большие дозы барбитуратов и заставляют себя бодрствовать, и это лекарство парадоксальным образом заряжает их энергией и бодрит. Если вы принимаете много хлорала, все, что происходит, это то, что вы падаете и теряете сознание».


«Но он не взял достаточно для этого?»


«Недостаточно далеко. Его уровень в крови показывает, что он принял около тысячи миллиграммов, что является нормальной дозой, вызывающей сон. Ему было бы немного легче заснуть и заснуть, и это помогло бы ему спать всю ночь, если он был склонен к беспокойству».


202


Лоуренс Блок


— Могло ли это быть причиной его смерти?


«Я не понимаю, как. Все мои выводы указывают на классический хрестоматийный случай аутоэротической асфиксии.


Думаю, он принял снотворное незадолго до смерти. Может быть, он собирался сразу лечь спать, но потом передумал и решил сжать в руке сексуальный пасьянс.


Или у него была привычка сначала принимать таблетку, чтобы сразу же уснуть, как только он закончит свои развлечения и игры.


В любом случае, я не думаю, что хлорал имел бы какой-то реальный эффект. Вы знаете, как это работает?


"Более менее."


«Они делают это, — сказал он, — и им это сходит с рук. У них есть свой повышенный оргазм, и они, очевидно, наслаждаются им, поэтому они регулярно его практикуют. Даже когда они знают об опасностях, их выживание, кажется, доказывает им, что они знают, как это сделать правильно». Он снял очки, протер их полой халата. «Дело в том, — сказал он, —


« Нет правильного способа сделать это, и рано или поздно ваша удача иссякнет. Видите ли, небольшое давление на сонную артерию, — он потянулся, чтобы коснуться моей шеи, — и это вызывает рефлекс, который сильно замедляет сердцебиение. Это, очевидно, имеет какое-то отношение к усилению острых ощущений оргазма, но также может привести к потере сознания, и вы не можете это контролировать. Когда это происходит, гравитация затягивает петлю, и вы ничего не можете сделать НА САМОМ КРАЙНЕ.


203


об этом, потому что вы вне этого, вы не знаете, что происходит. Пытаться быть осторожным, делая это, все равно, что проявлять осторожность в игре в русскую рулетку. Независимо от того, насколько успешными вы были в прошлом, у вас есть такой же шанс провалиться в следующий раз. Единственный осторожный способ сделать это — не делать этого вообще». Я взял такси в центре города, чтобы увидеть Штернлихта.


Я сел на пару автобусов и добрался до Виллы как раз в тот момент, когда она уже собиралась уходить.


На ней были джинсы, которых я раньше не видел, перепачканные краской, с рваными манжетами. Ее волосы были заколоты и спрятаны за бежевым шарфом. На ней была белая мужская рубашка на пуговицах с потертым воротником, а ее синие теннисные туфли были забрызганы краской, чтобы соответствовать джинсам. Она несла серый металлический ящик для инструментов, ржавый вокруг замков и петель.


«Должно быть, я знала, что ты придешь», — сказала она. «Вот почему я оделся. У меня аварийная сантехника через улицу.


— Разве у них там нет супер?


«Конечно, и это я. Мне нужно позаботиться о трех зданиях, кроме этого. Таким образом, мне не просто есть где жить, мне есть на что жить». Она переложила ящик с инструментами из одной руки в другую. «Я не могу стоять и болтать, у них там полномасштабный потоп. Хочешь прийти посмотреть или предпочитаешь сделать себе чашку кофе и подождать меня?» 204


Лоуренс Блок


Я сказал ей, что подожду, и она вошла со мной внутрь и впустила меня в свою квартиру. Я спросил ее, могу ли я получить ключ Эдди.


«Ты хочешь подняться туда? Зачем?"


«Просто осмотреться».


Она сняла его ключ со своего кольца, а потом дала мне ключ от своей квартиры. — Значит, ты можешь вернуться, — сказала она. — Это верхний замок, он автоматически запирается, когда вы закрываете дверь. Не забудьте дважды запереть дверь наверху, когда закончите.


Окна Эдди были широко открыты с тех пор, как мы с Андреотти открыли их. Запах смерти все еще витал в воздухе, но он стал слабее и не был по-настоящему неприятным, если только вы случайно не узнали, что это такое.


Было бы достаточно легко избавиться от остаточного запаха. Как только шторы и постельное белье исчезнут, когда мебель, одежда и личные вещи будут выброшены на улицу для вывоза мусора, вы, вероятно, не сможете ничего учуять. Протрите полы и распылите вокруг немного лизола, и последние следы исчезнут. Люди умирают каждый день, а арендодатели убирают за ними, а к первому числу месяца на их место приходят новые жильцы.


Жизнь продолжается.


Я искал хлоралгидрат, но не знал, где он его держит. На переднем крае медицины не было


205


кабинет. В туалете, в крохотной каморке рядом со спальней, стоял комод и больше ничего.


Его зубная щетка висела в держателе над кухонной раковиной, а рядом на подоконнике лежало аккуратно свернутое полтюбика зубной пасты. В шкафчике, ближайшем к раковине, я нашел пару пластиковых бритв, банку пены для бритья, пузырек аспирина «Рексалл» и баночку анацина. Я открыл бутылочку с аспирином и высыпал ее содержимое на ладонь, и все, что у меня было, это горсть таблеток аспирина по пять гран. Я положил их обратно и взялся за банку с анацином, прижав задние углы, как указано. Открыть его было достаточно, чтобы вызвать у вас головную боль, но все, что я нашел для своих проблем, были белые таблетки, обещанные на этикетке.


В перевернутом оранжевом ящике возле его кровати лежала стопка литературы АА — Большая Книга, Двенадцать и Двенадцать, несколько брошюр и тонкая книга в мягкой обложке под названием « Жить трезвым» . Там была Библия, версия Дуэ-Реймса, с экслибрисом, указывающим на то, что это был подарок Мэри Скэнлэн к первому причастию. На другой странице генеалогическое древо указывало, что Мэри Скэнлэн была замужем за Питером Джоном Данфи и что через четыре месяца после свадьбы родился сын, Эдвард Томас Данфи.


Я пролистал Библию и открыл главу из Вторых Хроник, где Эдди спрятал пару двадцатидолларовых купюр. Я не мог придумать, что с ними делать. я не хотел 206


Лоуренс Блок


взять деньги, но было странно оставлять их. Я хорошенько обдумал весь вопрос, стоил сорока долларов, затем вернул купюры в Библию и положил Библию обратно туда, где я ее нашел.


На комоде у него была маленькая жестянка с парой оставшихся в ней лейкопластырей, единственный шнурок, пустая пачка сигарет, сорок три цента сдачей и пара жетонов метро. В верхнем ящике комода в основном лежали носки, но там также была пара шерстяных перчаток с кожаными ладонями, латунная пряжка для ремня «Кольт» 45-го калибра и плюшевая коробка с запонками. школьное кольцо с голубым камнем, позолоченная застежка для галстука и единственная запонка с тремя маленькими гранатами на ней. Был четвертый гранат, но его уже не было.


В ящике с нижним бельем, наряду с шортами и футболками, были наручные часы Gruen, у которых отсутствовала половина ремешка.


Эротические журналы исчезли. Я предположил, что их упаковали в пакеты, пометили и взяли с собой в качестве улик, и они, вероятно, проведут вечность где-нибудь на складе. Никакой другой эротики или каких-либо секс-помощников я тоже не встречал.


Я нашел его бумажник в кармане его брюк. В нем было тридцать два доллара наличными, завернутый в фольгу презерватив и одно из тех универсальных удостоверений личности, которые продаются в барахолках на Таймс-сквер. Обычно их покупают люди, которым нужны поддельные удостоверения личности, хотя они никого не обманут. Эдди заполнил свою легитимность НА САМОМ КРАЙНЕ


207


mately с его правильным именем и адресом и той же датой рождения, что и в семейной Библии, наряду с ростом и весом, цветом волос и глаз. Похоже, это было единственное удостоверение личности, которое у него было. Ни водительских прав, ни карты социального страхования. Если бы ему дали одну в Грин-Хейвене, он не удосужился ее удержать.


Я прошелся по остальным ящикам комода, проверил холодильник. Было немного молока, которое начало сворачиваться, и я вылил его. Я оставил буханку римского хлеба, баночки с арахисовым маслом и желе. Я встал на стул и проверил полку шкафа. Я нашел старые газеты, бейсбольную перчатку, которая, должно быть, принадлежала ему, когда он был ребенком, и неоткрытую коробку свечей в маленьких прозрачных стеклянных подсвечниках. Я ничего не нашел ни в карманах одежды в шкафу, ни в двух парах обуви, ни в резиновых ботинках на полу шкафа.


Через некоторое время я взял пластиковый пакет из-под продуктов и положил в него Библию, книги АА и его бумажник. Я оставил все остальное и вышел оттуда.


Я запирал дверь, когда услышал шум, кто-то позади меня прочистил горло. Я повернулся и увидел женщину, стоящую наверху лестницы. Она была крошечным существом с редкими седыми волосами и огромными глазами за толстыми катарактными линзами.


Она хотела знать, кто я такой. Я назвал ей свое имя и сказал, что я детектив.


208


Лоуренс Блок


— За бедного доктора Данфи, — сказала она. «Это я знал все его дни и его родителей до него». У нее были продукты в такой же сумке, как и у меня. Она поставила сумку на пол, пошарила в сумочке в поисках ключа. — Они убили его, — печально сказала она.


"Они?"


«Ах, они убьют нас всех. Бедная миссис Грод этажом выше, что они прокрались по пожарной лестнице и перерезали ей старую глотку.


"Когда это произошло?"


— И мистер Уайт, — сказала она. «Умер от рака, и он такой истощенный и желтый под конец, что его можно принять за китайца. Мы все будем мертвы и скоро уйдем, — сказала она, заламывая руки от ужаса или от удовольствия. «Каждый из нас до последнего».


Когда Вилла вернулась, я сидел за кухонным столом с чашкой кофе. Она вошла, поставила свой ящик с инструментами и сказала: «Не целуй меня, я в беспорядке. Боже, это грязная работа. Мне пришлось вскрыть потолок в ванной, и когда ты это делаешь, на тебя обрушивается всякая хрень».


— Как ты научился слесарному делу?


«Я не знал, правда. У меня хорошо получается чинить вещи, и я приобрел много разных навыков за эти годы. Я не сантехник, но я знаю, как отключить систему и найти утечку, и я могу ее залатать, и иногда заплатка держится. Во всяком случае, на какое-то время». Она открыла холодильник на переднем крае.


209


и купила себе бутылку Beck's. «Жадная работа. Эта гипсовая пыль попадает в горло. Я уверен, что это канцероген».


«Почти все есть».


Она откупорила пиво, сделала большой глоток прямо из бутылки, затем достала из сушилки стакан и наполнила его. Она сказала: «Мне нужен душ, но сначала мне нужно присесть на минутку.


Ты долго ждал?


«Всего несколько минут».


— Ты, должно быть, провел много времени наверху.


«Наверное, должен был. А потом я провел минуту или две в странном разговоре». Я вспомнил свою встречу с маленькой женщиной с тонкими волосами, и она кивнула, узнавая меня.


— Это миссис Менген, — сказала она. «Шур,


мы все будем тлеть в своих могилах, а крошечные баньши воют нам по пятам. ”


— Вы производите хорошее впечатление на миссис Менген.


— Это менее полезный талант, чем чинить прохудившиеся трубы. Она наша резидентская блинница. Она была здесь всегда, я думаю, она могла родиться в этом здании, и ей должно быть за восемьдесят, не так ли?


«Я плохой судья».


«Ну, а вы бы попросили у нее подтверждение возраста, если бы она пыталась получить пенсионный рейтинг в кино? Она знает всех в округе, во всяком случае, всех стариков, а это значит, что ей всегда нужно пойти на похороны. Она осушила свой стакан, налила остаток бутылки 210Лоуренс Блок


внутрь. — Я тебе кое-что скажу, — сказала она. «Я не хочу жить вечно».


«Навсегда далеко».


— Я серьезно, Мэтт. Есть такая вещь, как жить слишком долго. Это трагедия, когда умирает человек возраста Эдди Данфи. Или твоя Паула, у которой вся жизнь впереди. Но когда ты достигнешь возраста миссис Менган и будешь жить один, когда все ее старые друзья уйдут…


— Как умерла миссис Грод?


«Я пытаюсь вспомнить, когда это было.


Думаю, больше года назад, потому что это было в теплую погоду. Ее убил грабитель, он проник через окно. В квартирах есть оконные ворота, но не все жильцы ими пользуются».


— В окне спальни Эдди была калитка, та, что ведет к пожарной лестнице. Но он не использовался».


«Люди оставляют их открытыми, потому что иначе открывать и закрывать окна сложнее. Очевидно, кто-то перебрался через крыши и спустился по пожарной лестнице и таким образом проник в квартиру госпожи Грод. Она была в постели и, должно быть, разбудила его и удивила. И он ударил ее ножом». Она глотнула пива. "Вы нашли то, что искали? Если на то пошло, что вы искали ?


«Таблетки».


«Таблетки?»


«Но я не мог найти ничего сильнее аспирина». Я объяснил, что обнаружил Штернлихт, НА САМОМ КРАЙНЕ


211


и последствия его выводов. «Меня научили обыскивать квартиру, и я научился делать это досконально. Половицы я не поддевал, мебель не разбирал, а довольно систематически обыскал помещение. Если бы там был хлоралгидрат, я бы его нашел».


— Может быть, это была его последняя таблетка.


«Тогда где-то должен быть пустой флакон».


— Он мог его выбросить.


— Этого не было в его мусорной корзине. Его не было в мусоре под кухонной раковиной. Куда еще он мог его бросить?


«Может быть, кто-то дал ему одну таблетку или пару таблеток. 'Тебе не спится? Вот, возьми один из этих, они работают каждый раз. Что касается этого, вы сказали, что он был уличным знатоком, не так ли?


Не каждая таблетка, продаваемая в этом районе, выдается фармацевтом. Все остальное можно купить на улице. Я не удивлюсь, если ты сможешь купить коралловый гидрат.


"Хлоралгидрат."


— Тогда хлоралгидрат. Звучит так, как назвала бы своего ребенка благополучная мать.


«Хлораль, теперь ты перестанешь придираться к тебе»


брат!' В чем дело?


"Ничего такого."


— Но ты выглядишь угрюмым.


«Я? Может быть, я поймал его наверху. И то, что ты сказал о людях, живущих слишком долго. Я думал прошлой ночью, что не хочу кончаться 212


Лоуренс Блок


старик, живущий один в гостиничном номере. И вот я уже в пути».


— Какой-то старик.


Я сидел и лелеял свое настроение, пока она принимала душ. Когда она вышла, я сказал: «Должно быть, я искал нечто большее, чем таблетки, потому что какая польза от их поиска?»


— Я и сам задавался этим вопросом.


«Хотел бы я знать, что он хотел мне сказать.


У него что-то было на уме, и он уже был готов это выгрузить, но я сказал ему, чтобы он не торопился, чтобы все обдумать. Я должен был сесть с ним прямо сейчас».


— И тогда он остался бы жив?


"Нет, но-"


«Мэтт, он умер не из-за того, что сказал или не сказал. Он умер, потому что сделал что-то глупое и опасное, и его удача закончилась».


"Я знаю."


— Ты ничего не мог сделать.


И теперь ты ничего не можешь для него сделать.


"Я знаю. Он не…


— Что не так?


— Сказать тебе что-нибудь?


— Я почти не знал его, Мэтт. Я не могу вспомнить, когда в последний раз разговаривал с ним. Я не знаю, разговаривал ли я с ним когда-нибудь, кроме «Как погода?» и «Вот арендная плата». ”


— У него что-то было на уме, — сказал я. — Хотел бы я, черт возьми, знать, что это было. 12


Я зашел к Грогану посреди дня. Доска для дартс не использовалась, и я нигде не видел Энди Бакли, но в остальном толпа была почти такой же. Том стоял за клюшкой и отложил журнал на достаточно долгое время, чтобы достать мне кока-колу. Старик в матерчатой кепке говорил о Мец, сокрушаясь о сделке, которую они заключили пятнадцать лет назад. «Они заполучили Джима Фрегози, — презрительно сказал он, — и отказались от Нолана Райана. Нолан Райан!»


На телеэкране Джон Уэйн ставил кого-то на место. Я попытался представить, как он проталкивается через распашные двери салуна, уткнувшись животом в стойку, велит бармену принести ему кока-колу и хлоралгидрат.


Я нянчилась со своей кока-колой, выжидала. Когда мой стакан был почти пуст, я поманил Тома пальцем. Он подошел и потянулся за моим стаканом, но я накрыла его ладонью. Он посмотрел на меня, ничего не выражая, как всегда, и я спросил, был ли Микки Баллоу дома.


213


214


Лоуренс Блок


«Входят и выходят люди, — сказал он. — Я бы не знал их имен.


В его речи был оттенок северной Ирландии. Я не замечал этого раньше. — Вы бы его знали, — сказал я. — Он владелец, не так ли?


— Он называется «У Грогана». Разве он не принадлежит Грогану?


— Он крупный мужчина, — сказал я. «Иногда он носит фартук мясника».


— Я ухожу в шесть. Возможно, он приходит сюда по ночам.


«Возможно, да. Я хотел бы оставить ему слово.


"Ой?"


«Я хочу поговорить с ним. Скажи ему, хорошо?


«Я его не знаю. А я себя не знаю, так что я ему скажу?»


«Меня зовут Скаддер, Мэтт Скаддер. Я хочу поговорить с ним об Эдди Данфи.


— Я могу не помнить, — сказал он, его глаза были тусклыми, а голос бесцветным. — Я не силен в именах. Я ушел, походил, снова зашел около половины седьмого. Толпа была больше, около бара выстроились полдюжины выпивших после работы. Том ушел, его место занял высокий парень с копной вьющихся темно-каштановых волос. На нем был открытый жилет из воловьей кожи поверх красно-черной фланелевой рубашки.


Я спросил, был ли Микки Баллоу дома.


НА САМОМ ДЕЛЕ


215


— Я его не видел, — сказал он. «Я только что взял себя в руки. Кому он нужен?


— Скаддер, — сказал я.


"Я расскажу ему."


Я вышел оттуда, съел бутерброд в «Флейме» и пошел в Сент-Пол. Это был вечер пятницы, что означало собрание шагов, а на этой неделе мы были на шестом шаге, в ходе которого на каком-то внутреннем уровне человек становится готовым к устранению недостатков своего характера. Насколько я могу судить, вы ничего особенного не делаете для этого. Это просто должно случиться с тобой. Этого не случилось со мной.


Мне не терпелось закончить встречу, но я все равно заставил себя остаться на все это.


Во время перерыва я отвел Джима Фабера в сторону и сказал ему, что не уверен, умер ли Эдди трезвым или нет, что при вскрытии в его крови был обнаружен хлоралгидрат.


— Пресловутый Микки Финн, — сказал он. «Вы больше не слышите об этом, теперь, когда фармацевтическая промышленность дала нам так много более продвинутых маленьких благословений. Я только однажды слышал об алкоголике, который принимал хлоралгидрат в рекреационных целях. Она пережила период контролируемого одиночного пьянства; каждый вечер она принимала дозу хлорала, таблетки или капли, я не помню, и выпивала две кружки пива. После чего она потеряла сознание и проспала восемь или десять часов». 216


Лоуренс Блок


"Что с ней случилось?"


«Либо она потеряла вкус к хлоралгидрату, либо ее источник иссяк, поэтому она перешла на Jack Daniel’s. Когда она дошла до полутора литров в день, что-то подсказало ей, что у нее могут быть проблемы. Я бы не стал придавать слишком большого значения хлоралгидрату, который принял Эдди, Мэтт. Это может не сулить ничего хорошего для его долгосрочной трезвости, но где он сейчас, это уже не проблема. Что сделано, то сделано."


После этого я прошел мимо «Флэйм» и пошел прямо к Грогану. Я заметил Баллоу, как только переступил порог. На нем не было белого фартука, но я узнал его без него.


Его было бы трудно не заметить. Он был выше шести футов ростом и нес много плоти на большом теле. Его голова была похожа на валун, массивный и монолитный, с плоскостями на ней, как каменные головы на острове Пасхи.


Он стоял у стойки, поставив одну ногу на медный поручень, и наклонился, чтобы поговорить с барменом, тем самым парнем в расстегнутом кожаном жилете, которого я видел несколько часов назад. С тех пор толпа поредела. В кабинке сидела пара стариков, пара одиноких пьяниц растянулась в дальнем конце бара. В глубине двое мужчин играли в дартс. Одним из них был Энди Бакли.


Я подошел к бару. Три стула отделяли меня от Баллоу. Я наблюдал за ним в зеркале НА СТРЕЛКЕ


217


взревел задний бар, когда он повернулся и посмотрел прямо на меня. Какое-то время он изучал меня, затем повернулся, чтобы что-то сказать бармену.


Я подошел к нему, и его голова повернулась при моем приближении. Его лицо было изрыто, как обветренный гранит, а на скулах и на переносице виднелись пятна лопнувших кровеносных сосудов. Его глаза были удивительно зелеными, и вокруг них было много рубцовой ткани.


— Ты Скаддер, — сказал он.


"Да."


— Я вас не знаю, но я вас видел. И ты меня видел.


"Да."


— Ты спрашивал меня. И вот ты здесь». У него были тонкие губы, и они изогнулись в том, что можно было бы назвать улыбкой. Он сказал: «Что ты будешь пить, человек?»


Перед ним на стойке бара стояла бутылка «Джеймсона», двенадцатилетний мальчик. В стакане рядом с ним в янтарном море качались два маленьких кубика льда. Я сказал, что выпью кофе, если они приготовили его. Баллоу посмотрел на бармена, который покачал головой.


«Разливной Гиннесс настолько хорош, насколько вы можете получить по эту сторону океана», — сказал Баллоу. «Я бы не стал носить бутилированную гадость, она густая, как сироп».


«Я выпью колу».


— Ты не пьешь, — сказал он.


218


Лоуренс Блок


"Не сегодня."


— Ты совсем не пьешь или не пьешь со мной?


«Я вообще не пью».


"И как это?" он спросил. «Совсем не пью».


"Все нормально."


"Это сложно?"


"Иногда. Но иногда пить было тяжело».


— А, — сказал он. — Это гребаная правда. Он посмотрел на бармена, который в ответ налил мне колу. Он положил его передо мной и удалился за пределы слышимости.


Баллоу взял свой стакан и посмотрел на меня поверх него. Он сказал: «В те времена, когда у Моррисси было свое жилище за углом. Их нерабочее время. Я видел тебя там».


"Я помню."


— В те дни ты пил обеими руками.


"Что было тогда."


— И это сейчас, а? Он поставил стакан, посмотрел на свою руку, провел ею по манишке рубашки и протянул ко мне. В нашем рукопожатии было что-то странно торжественное.


Рука у него была большая, хватка крепкая, но не агрессивная. Мы обменялись рукопожатием, а затем он взял свой виски, а я потянулась за своей кока-колой.


Он сказал: «Это то, что связывает вас с Эдди Данфи?» Он поднял свой стакан, посмотрел в него. «Черт возьми, когда выпивка заводит тебя. Эдди на переднем крае


219


хотя я бы сказал, что он никогда не мог с этим справиться, бедняга. Вы знали его, когда он пил?


"Нет."


«У него никогда не было на это ума. Потом я слышал, что он бросил пить. А теперь он ушел и повесился.


«Примерно за день до того, как он это сделал, — сказал я, — у нас был разговор».


"Вы знали?"


«Его что-то съедало, что-то, что он хотел снять с груди, но боялся мне сказать».


"Что это было?"


— Я надеялся, что ты сможешь ответить на этот вопрос.


— Я не понимаю твоего смысла.


«Что он знал из опасного знания? Что он сделал такого, что было бы тягостно на его совести?


Большая голова качалась из стороны в сторону. «Он был соседским мальчиком. Он был вором, у него был рот на него, когда он пил, он поднял небольшой ад. Это все, что он когда-либо делал».


— Он сказал, что раньше проводил здесь много времени.


"Здесь? У Грогана? Он пожал плечами. «Это общественный дом. Заходят самые разные люди, пьют пиво или виски, проводят время, идут своей дорогой. У некоторых есть бокал вина. Или кока-колу, если уж на то пошло.


«Эдди сказал, что здесь он вешал Лоуренса Блока.


вне. Однажды ночью мы гуляли, и он перешел улицу, чтобы не пройти мимо этого места». Зеленые глаза расширились. "Он сделал? Почему?"


«Потому что это было частью его алкогольной жизни. Я думаю, он боялся, что это затянет его, если он подойдет слишком близко.


— Боже мой, — сказал он. Он откупорил бутылку, долил свой напиток. Два кубика льда растаяли, но его, похоже, не беспокоило их отсутствие. Он поднял стакан. Глядя в него, он сказал: «Эдди был другом моего брата. Вы знали моего брата Денниса?


"Нет."


«Очень отличался от меня Деннис. У него была внешность нашей матери. Она была ирландкой. Старик был французом, он приехал из рыбацкой деревушки в получасе езды от Марселя. Я был там один раз, пару лет назад, просто посмотреть, как это выглядит. Я мог понять, почему он ушел. Там ничего не было». Он достал из нагрудного кармана пачку сигарет, закурил, выпустил дым. «Я очень похож на старика», — сказал он. «Кроме глаз. Деннис и я оба получили глаза нашей матери».


— Эдди сказал, что Денниса убили во Вьетнаме. Он обратил на меня свои зеленые глаза. «Я не знаю, какого черта он ушел. Избавиться от него было бы совсем нечем. Я сказал ему, я сказал: «Деннис, ради бога, все, что мне нужно сделать, это взять трубку». У него бы этого не было». Он взял сигарету и затушил ее в пепельнице. «Итак, он пошел туда, — сказал он, — и они вышли на передний край


221


прострелил ему задницу, тупому ублюдку». Я ничего не сказал, и мы затянули молчание. На мгновение мне показалось, что комната наполняется мертвыми людьми — Эдди, Деннисом, родителями Баллоу и несколькими моими собственными призраками, всеми людьми, которые ушли из жизни, но все еще оставались на краю сознания. Если бы я быстро повернул голову, подумал я, я мог бы увидеть свою тетю Пег или моих собственных мертвых родителей.


«Деннис был мягок, — сказал он. «Может быть, поэтому он и пошел, чтобы доказать твердость, которой у него не было. Он был другом Эди, и Эди приходил к нему на службу. После этого он иногда приходил. У меня никогда не было для него дел».


— Он сказал мне, что однажды ночью видел, как ты избил человека до смерти.


Он посмотрел на меня. В его глазах отразилось удивление. Я не знал, было ли это удивлением, что Эдди сказал мне это, или тем, что я повторял это. Он сказал: «Он сказал тебе это, не так ли?»


— Он сказал, что где-то здесь, в подвале. Он сказал, что вы были в котельной, и у вас был какой-то парень, привязанный к столбу веревкой для белья, и вы забили его до смерти бейсбольной битой.


"Кто это был?"


— Он не сказал.


— А когда это случилось?


"Несколько лет назад. Он не получил ничего более конкретного, чем это».


222


Лоуренс Блок


— И был ли он там?


— Так он сказал.


— Или вы полагаете, что он просто вмешался в историю? Он взял свой стакан, но пить из него не стал. «Хотя я не считаю это рассказом, а вы? Один человек бьет другого мячом. Это противно, но это не делает большую часть истории. Вы не могли бы пообедать на такой истории.


«Пару лет назад была история получше».


"Ой?"


— Исчез парень, мужчина по имени Фаррелли.


— Пэдди Фаррелли, — сказал он. «Трудный человек».


— Они сказали, что он доставил тебе неприятности, а потом исчез.


— Это то, что они сказали?


— И еще они сказали, что ты заходил в половину салунов на Девятой и Десятой авеню с сумкой для боулинга, открывал сумку и показывал всем голову Фаррелли. Он выпил немного виски. — Истории, которые они рассказывают, — сказал он.


— Эдди был рядом, когда это случилось? Он посмотрел на меня. Сейчас рядом с нами никого не было. Бармен был в самом конце бара, и мужчины, которые были ближе всего, ушли. — Здесь чертовски жарко, — сказал он. — Зачем тебе этот пиджак?


НА САМОМ ДЕЛЕ


223


На нем был пиджак, твидовый, тяжелее моего. — Мне удобно, — сказал я.


"Сними."


Я посмотрел на него, снял куртку. Я повесил его на спинку стула рядом со мной.


— Рубашку тоже, — сказал он.


Я снял его, а за ним и футболку. — Хороший человек, — сказал он. — Ради бога, оденься, пока не простудился. Ты должен быть осторожен, придет какой-нибудь ублюдок и начнет говорить о старых временах, и в следующий момент, когда ты узнаешь, что все это записано, он носит гребаную прослушку.


Голова Пэдди Фаррелли? Отец моей матери был из Слайго, он говорил, что найти живым в Дублине человека, который не был в Генеральном прокуроре во время Пасхального восстания, было труднее всего. Он сказал, что двадцать смельчаков вошли в это почтовое отделение, а вышли тридцать тысяч. Что ж, трудно найти сукина сына на Десятой авеню, который не видел бы, как я показываю окровавленную голову бедняги Фаррелли.


— Вы хотите сказать, что этого не было?


— О, Иисусе, — сказал он. «Что случилось, а что нет? Может быть, я никогда не открывал эту чертову сумку для боулинга. Может быть, долбаный шар для боулинга был всем, что там когда-либо было. Они все любят истории, знаете ли. Им нравится слушать это, им нравится рассказывать об этом, им нравится, когда у них между лопаток пробегает дрожь. Ирландцы в этом плане хуже всех. Особенно в этом чертовом районе. Он выпил, поставил стакан. «Это богатая почва 224


Лоуренс Блок


где-то здесь, вы знаете. Посадите семя, и история вырастет, как сорняк».


— Что случилось с Фаррелли?


«Почему я должен знать? Может быть, он на Таити, пьет кокосовое молоко и трахается с маленькими смуглыми девочками. Кто-нибудь когда-нибудь находил его тело? Или легендарная гребаная голова?


«Что знал Эдди такого, что делало его опасным?»


"Ничего такого. Он ни хрена не знал. Он не представлял для меня опасности».


— Для кого он мог быть опасен?


«Никто, о ком я не могу думать. Что он когда-либо делал?


Он занимался воровством. Он пошел вместе с какими-то мальчишками, которые набрали кучу мехов на чердаке на Двадцать седьмой улице. Это самое важное, что я могу придумать, частью чего он был, и от этого не будет исходить никакой вони. Все устроило, ключ отдал хозяин.


Он хотел страховку. И это было много лет назад, много лет назад. Для кого он был опасен? Господи, разве он не повесился? Разве не для себя он представлял опасность?


Что-то произошло между нами, что-то, что мне трудно объяснить или даже понять. Несколько минут мы молчали, потому что нам нечего было сказать об Эдди Данфи.


Затем он рассказал историю о своем брате Деннисе, как он взял на себя вину за что-то.


225


нис делали, когда они были детьми. Затем я рассказал пару полицейских историй, когда меня прикрепили к Шестому участку в Виллидж.


Нас так или иначе что-то связывало. В какой-то момент он прошел весь путь до задней части бара и зашел за него. Он наполнил два стакана кубиками льда, затем наполнил их кока-колой и передал мне через стойку. Он взял свежую порцию двенадцатилетнего Джеймсона из бара, положил пару кубиков льда в чистый стакан и снова обошел бар, ведя меня к кабинке в углу. Я поставила две свои кока-колы на стол перед собой, а он вскрыл бутылку с виски и наполнил свой стакан, и мы просидели еще час или около того, рассказывая истории и обмениваясь тишиной.


Это случалось не так уж часто в пьяные дни и с тех пор случалось нечасто. Не думаю, что можно сказать, что мы стали друзьями.


Дружба - это нечто другое. Как будто какой-то внутренний барьер, который каждый из нас обычно поддерживал, на мгновение растворился.


Было объявлено некоторое внутреннее перемирие, боевые действия были приостановлены на праздники. На час нам было легче друг с другом, чем со старыми друзьями, чем с братьями. Это было не из тех вещей, которые могли длиться намного дольше часа, но от этого не становились менее реальными.


Наконец он сказал: «Ей-богу, я бы хотел, чтобы ты выпил».


226


Лоуренс Блок


«Иногда я сам этого желаю. Но большую часть времени я рад, что я этого не делаю».


— Ты должен пропустить это.


"Сейчас и потом."


«Я бы скучал по нему, как по ярости. Не знаю, смогу ли я жить без него».


«Мне было труднее жить с этим, — сказал я.


«В последний раз, когда я пил, у меня случился большой судорожный припадок. Я упал на улице и очнулся в больнице, не понимая, где я и как я туда попал».


— Господи, — сказал он и покачал головой. «Но до тех пор, — сказал он, — вы хорошо потрудились».


— Это я сделал.


— Тогда вам не на что жаловаться, — сказал он. — Мы ведь не можем пожаловаться, не так ли? Около полуночи он начал изнашиваться. У меня появилось ощущение, что я слишком задержалась на танцах. Я встал и сказал Баллоу, что мне пора домой.


«Ты в порядке, чтобы ходить? Хочешь, я вызову тебе машину? Он поймал себя и рассмеялся. Он сказал: «Иисус, ты пил только кока-колу. Почему бы тебе не вернуться домой своим ходом?


"Я в порядке."


Он поднялся на ноги. «Теперь, когда вы знаете, где мы находимся, — сказал он, — вернитесь и повидайтесь с нами снова».


НА САМОМ ДЕЛЕ


227


"Я это сделаю."


— Мне понравилось, Скаддер. Он положил руку мне на плечо. — Ты в порядке.


— Ты и сам в порядке.


«Чертовски жаль Эдди. У него вообще была семья? Вы не знаете, будут ли для него поминки?


"Я не знаю. Город пока держит тело.


«Адский способ закончить». Он вздохнул, затем выпрямился. — Мы еще поговорим, ты и я.


"Я хотел бы, что."


— Я бываю здесь большую часть ночей, время от времени. Или они знают, как связаться со мной.


— Твой бармен, пришедший в утреннюю смену, даже не признался, что знает, кто ты.


Он смеялся. «Это Том. Он близкий, не так ли? Но он передал мне ваше сообщение, и Нил тоже. Кто бы ни был здесь за барной стойкой, он может передать мне весточку.


Я полез в карман, достал карточку. — Я в отеле «Нортвестерн», — сказал я. «Вот номер. Я там редко бываю, но сообщения принимают.


"Что это?"


"Мой номер."


— Это, — сказал он. Я посмотрел, а он перевернул карточку и смотрел на фотографию Паулы Хёльдтке. — Девушка, — сказал он. "Кто она?"


— Ее зовут Паула Хёльдтке. Она из Индианы, и пропала летом.


228


Лоуренс Блок


Она жила по соседству, работала в нескольких ресторанах поблизости. Ее отец нанял меня, чтобы найти ее.


«Зачем давать мне ее фотографию?»


— Это единственная вещь, на которой у меня есть мое имя и номер телефона. Почему? Ты знаешь ее?" Он изучил ее фотографию, затем поднял свои зеленые глаза, чтобы встретиться с моими. — Нет, — сказал он. — Я никогда ее не видел.


13


Телефон разбудил меня, вырвав из сна. Я сел в постели, схватил телефон, поднес его к уху. Голос, полушепотом, сказал:


— Скаддер?


"Это кто?"


— Забудь о девушке.


Во сне была девушка, но сон таял, как снег на солнце. Я не мог сфокусировать ее изображение. Я не знала, где закончился сон и начался телефонный звонок. Я сказал: «Какая девушка? Я не знаю, о чем ты говоришь».


«Забудь о Поле. Ты никогда не найдешь ее, ты не сможешь вернуть ее.


"Отсюда? Что с ней случилось?"


— Перестань искать ее, перестань показывать ее фотографию. Бросайте все это».


"Это кто?"


Телефон щелкнул у меня в ухе. Я поздоровался пару раз, но это было бесполезно. Он ушел.


Я включил прикроватную лампу, нашел свой 229


230Лоуренс Блок


смотреть. Было без четверти пять. Когда я выключил свет, было уже два часа ночи, так что у меня было меньше трех часов. Я села на край кровати и прокрутила разговор в уме, пытаясь найти более глубокий смысл за словами, пытаясь уловить голос. У меня было чувство, что я слышал это раньше, но не мог понять, в чем дело.


Я пошла в ванную и увидела свое отражение в зеркале над раковиной. Все мои годы смотрели на меня, и я чувствовал их вес, давивший на мои плечи. Я набрал горячий душ и долго стоял под ним, вылез, вытерся полотенцем, снова лег в постель.


«Ты никогда не найдешь ее, ты не сможешь вернуть ее». Было слишком поздно или слишком рано, мне было некому позвонить. Единственным знакомым мне человеком, который мог проснуться, был Микки Баллоу, и он уже был слишком пьян, а у меня не было его номера. Да и что бы я ему сказал в любом случае?


— Забудь о девушке.


Была ли это Паула, о которой я мечтал? Я закрыл глаза и попытался представить ее.


Когда я проснулся во второй раз, было десять часов и светило солнце. Я встал и полуоделся, прежде чем вспомнил о телефонном звонке, и сначала я не был полностью уверен, действительно ли это произошло. Мое полотенце, брошенное на передний край


231


кресло, все еще мокрое от душа, предоставили вещественные доказательства. Мне это не снилось. Кто-то позвонил мне, уговаривая отказаться от дела, которое я уже практически бросил.


Телефон снова зазвонил, когда я завязывала шнурок. Я ответил на это и сказал охраняемый


— Привет, — сказала Вилла, — Мэтт?


— О, привет, — сказал я.


— Я разбудил тебя? Ты был не похож на себя.


«Я был скрытен».


"Извините?"


«Посреди ночи я проснулся от анонимного звонка, в котором мне сказали прекратить искать Паулу Хёльдтке. Когда он только что зазвонил, я подумал, что, может быть, меня ждет еще то же самое.


— Раньше это был не я.


"Я знаю это. Это был мужчина».


— Хотя, признаюсь, я думал о тебе. Я как бы думал, что смогу увидеть тебя прошлой ночью.


«Я был связан допоздна. Полночи я провел на собрании анонимных алкоголиков, а остальное — в пивной».


«Хорошее сбалансированное существование».


«Не так ли? Когда я закончил, звонить было уже поздно».


— Вы узнали что-нибудь о том, что беспокоило Эдди?


"Нет. Но вдруг другой случай снова оживает».


«Другое дело? Ты имеешь в виду Паулу?


"Вот так."


232


Лоуренс Блок


«Только потому, что кто-то сказал тебе бросить это?


Это дало тебе повод взять его снова?


— Это только часть.


Даркин сказал: «Господи, Микки Баллоу. Мальчик-мясник. Как он в нее вписывается?»


"Я не знаю. Прошлой ночью я провел с ним пару часов».


"Ах, да? Ты действительно продвигаешься в классе в эти дни, не так ли? Что ты сделал, пригласил его на ужин, смотрел, как он ест руками?


— Мы были в заведении под названием «У Грогана».


— В нескольких кварталах отсюда, да? Я знаю косяк. Это погружение. Говорят, он принадлежит ему.


— Итак, я понимаю.


— За исключением, конечно, того, что он не может, поскольку SLA не любит позволять осужденным преступникам ставить свои имена в лицензиях на продажу спиртных напитков, так что кто-то должен прикрывать это за него. Что вы вдвоем делали, играя в канасту?


«Пьют и врут. Он пил ирландское виски.


— Ты пил кофе.


«Кока-кола. У них не было кофе».


— Тебе повезло, что у них была кока-кола, такой свинарник. Какого черта он имеет отношение к Полине? Не Полина, Паула. Какое ему до нее дело?


«Я не уверен, — сказал я, — но машина накренилась, когда он увидел ее фотографию, и пару слов «НА ОСНОВЕ КРАЯ».


233


несколько часов спустя кто-то разбудил меня, чтобы сказать, чтобы я бросил дело».


— Баллоу?


— Нет, это был не его голос. Я не знаю, кто это был. У меня есть некоторые идеи, но ничего основательного. Расскажи мне о Баллоу, Джо.


"Скажу тебе что?"


"Что ты о нем знаешь?"


«Я знаю, что он животное. Я знаю, что ему место в чертовой клетке».


— Тогда почему он не в одном?


«Худшие никогда не бывают. К ним ничего не прилипает. Вы никогда не сможете найти свидетеля, или вы найдете его, и он получит амнезию. Или он исчезает. Забавно, как они исчезают. Вы когда-нибудь слышали историю о том, как Баллоу бегает по всему городу, показывая людям голову парня?


— Я знаю эту историю.


«Голова так и не повернулась. Или тело.


Пропало, без переадресации. Финито .


«Как он зарабатывает деньги?»


«Не управлять джинмиллом. Он начал с некоторых принуждений для некоторых итальянцев. Он большой, как дом, и он всегда был крутым ублюдком, и ему нравилась работа. Все эти Вести, крутые ирландские болваны из Кухни, они поколениями нанимали мускулы. Я подозреваю, что он был хорош в этом, Баллоу. Скажем, вы заняли деньги у застенчивого человека, и вы на несколько недель задержались с вигом, а этот здоровяк идет 234


Лоуренс Блок


на тебе в окровавленном фартуке и с тесаком в руке. Чем ты планируешь заняться? Ты хочешь сказать ему, что увидимся на следующей неделе, или ты придешь с деньгами?


— Вы сказали, что он был осужденным преступником. Зачем он ушел?


"Атаковать. Это было рано, я не думаю, что он вышел из подросткового возраста. Я почти уверен, что он ушел только один раз. Я мог бы поискать».


"Это не важно. Это то, что он сделал с тех пор? Силовая работа?


Он откинулся назад. «Я не думаю, что он больше нанимает, — сказал он. — Ты позвонишь ему, скажешь, что такому-то и такому-то нужно сломать ноги, я не думаю, что Баллоу хватает кусок трубы, идет и делает всю работу сам. Но он может послать кого-нибудь.


Что еще он делает? Я думаю, у него есть несколько долларов на улице, зарабатывающих шесть к пяти.


Там есть косяки, от которых он должен получить кусок, но вы слышите всякое дерьмо в этом роде, никогда не знаешь, чему верить. Его имя всплывает в связи со многими вещами.


Угоны грузовиков, пара крупных ограблений. Помнишь, пару лет назад пятеро парней в масках и с оружием сняли с Wells Fargo три миллиона?


— У них был кто-то внутри, не так ли?


«Да, но он умер прежде, чем кто-либо успел задать ему правильные вопросы. И его жена умерла, и у него была девушка НА САМОМ КРАЙНЕ


235


на стороне, и вы никогда не догадаетесь, что с ней случилось.


"Она умерла?"


«Она исчезла. Несколько других людей тоже исчезли, и еще пара обнаружилась в багажниках автомобилей в аэропорту Кеннеди. Мы слышали, что этот или тот парень был одним из пистолетов и масок в деле Wells Fargo, и, прежде чем мы могли отправиться на его поиски, нам звонили, что он был в багажнике своего «Шеви Монте-Карло». в Кеннеди».


— А Баллоу…


«Должен был быть человеком наверху. Это было слово, но никто не произносил его слишком громко, потому что это было опасно, вы могли оказаться в Долгосрочной Парковке вместе со всеми своими друзьями и родственниками. Но это было слово, Баллоу установил и запустил его, и он, возможно, получил все три миллиона, потому что не с кем было поделиться ими».


— Он имеет какое-то отношение к наркотикам?


— Не то, чтобы я когда-либо слышал.


«Проституция? Белое рабство?


«Не в его стиле». Он зевнул, провел рукой по волосам. «Был еще один, которого звали Мясником. Бандит из Брукли, если я правильно помню.


«Дом Мясник».


«Вот он».


«Бенсонхерст».


236


Лоуренс Блок


"Да правильно. При Карло Г., если я правильно помню. И они называли его Мясником, потому что у него была какая-то незаявленная работа в профсоюзе мясорубов, с которой он платил налоги.


Доминик какой-то, я забыл его фамилию. Что-нибудь итальянское».


"Без шуток."


«Кто-то застрелил его пару лет назад.


Вы называете его род занятий смертью от естественных причин. Дело в том, что его прозвали Мясником из-за его прикрытия, но все равно он был жестокой сволочью. Была история, какие-то дети ограбили церковь, и он содрал с них кожу заживо».


«Чтобы научить уважению к ткани».


«Да, ну, он, должно быть, был глубоко духовным парнем. Все, что я имею в виду, Мэтт, это то, что когда у тебя есть парень, которого они называют Мясником, или Мальчиком-мясником, или как там, черт возьми, они его называют, ты говоришь о том, что животное должно быть в клетке, ты говоря о том, какой парень ест сырое мясо на завтрак».


"Я знаю."


«Что бы я сделал на вашем месте, — сказал он, — так это взял бы самое большое ружье, какое смог найти, и сразу же выстрелил бы ему в затылок. Либо так, либо я буду держаться от него подальше. Мец вернулся домой для серии выходных с пиратами. Они выиграли прошлой ночью, и не похоже было, чтобы кто-то собирался их поймать. Я позвонил Уилле, но у нее были дела по дому НА САМОМ ДЕЛЕ


237


делать и не был достаточно поклонником, чтобы уклоняться от них.


Джим Фабер был в своем магазине с работой, которую он обещал клиенту к шести. Я пролистал свою книгу и позвонил еще паре знакомых парней из Сент-Пола, но либо их не было дома, либо им не хотелось бежать в Ши.


Я мог бы просто остаться дома. Игра будет транслироваться по телевидению, NBC объявила ее игрой недели. Но я не хотел сидеть без дела весь день.


У меня были дела, и я не мог их сделать. Кому-то пришлось ждать до темноты, кому-то после выходных, а хотелось встать и пойти куда-нибудь тем временем, а не сидеть и смотреть на часы. Я пытался думать, с кем пойти на игру, и смог придумать только двух человек.


Первым был Баллоу, и мне пришлось посмеяться над собой за то, что я подумал о нем. У меня не было его номера, а если бы и был, то не позвонил бы. Вероятно, он не любил бейсбол. Даже если бы он это сделал, я почему-то не мог представить, как мы вдвоем околачиваемся, едим хот-доги и освистываем неудачный вызов на первой базе. Это просто показало, насколько сильной, хотя и иллюзорной, была связь между нами накануне вечером, если я вообще думал о нем.


Другим человеком был Ян Кин. Мне не нужно было искать ее номер, я набрал его и дал ему два гудка, а затем повесил трубку, прежде чем ни она, ни ее аппарат не смогли ответить.


Я доехал на метро до Таймс-сквер, перешел на линию Флашинг и проехал все 238


Лоуренс Блок


выход в Ши. Все билеты в кассах были распроданы, но впереди было много детей с билетами на продажу, и я получил приличное место высоко за третьей базой. Охеда провел локаут с тремя ударами, и для разнообразия команда устроила ему несколько пробежек, а погода была такой, какой и должна быть.


Новичок, Джеффрис, пошел четыре из пяти с дублем и хоум-раном, и он пошел налево, чтобы нанести низкий лайнер от летучей мыши Ван Слайка, и спас для него локаут Охеды.


Парень справа от меня сказал, что видел Уилли Мейса в его дебютном сезоне на Поло Граундс, и он точно так же был захватывающим. Он тоже пришел один, и ему было что сказать за девять иннингов, но это было лучше, чем сидеть дома и слушать рекламу Скалли, Гараджолы и Бада Лайта. Парень слева от меня пил пиво каждый тайм, пока его не перестали продавать в седьмом. У него была лишняя и в четвертом, чтобы компенсировать половину того, что он пролил на свои туфли и на мои. Меня раздражало то, что я должен сидеть и нюхать его, а потом я напомнил себе, что у меня была подруга, от которой обычно пахло пивом, когда она не пахла скотчем, и что я провел предыдущую ночь, добровольно дыша несвежим пивом. курил в убогом салуне и отлично провел время. Так что у меня не было реальной причины дуться, если мой сосед хотел утопить несколько, пока он смотрел, как хозяева выигрывают один.


Я сам съел пару хот-догов и выпил НА САМОМ КРАЯ


239


рутбир, и вступился за национальный гимн и за седьмой тайм, и помог Охеде, когда он заставил последнего пирата замахнуться на крученый мяч низко и далеко. «Они обыграют «Доджерс» в плей-офф», — заверил меня мой новый друг. — Но я ничего не знаю об Окленде.


Я договорился об ужине с Виллой ранее. Я остановился в своем отеле, чтобы побриться и надеть костюм, а потом пошел к ней домой. Ее волосы снова были заплетены в косу, и коса обвилась вокруг ее лба, как диадема. Я сказал ей, как хорошо это выглядело.


У нее все еще были цветы на кухонном столе.


Они уже прошли свой расцвет, и некоторые теряли свои лепестки. Я упомянул об этом, и она сказала, что хочет оставить их еще на один день. «Кажется жестоким выбрасывать их», — сказала она.


Она почувствовала вкус выпивки, когда я поцеловал ее, и она выпила немного виски, пока мы решали, куда пойти. Мы оба хотели мяса, поэтому я предложил Slate, стейк-хаус на Десятой авеню, который всегда собирал много копов из северного Мидтауна и колледжа Джона Джея.


Мы прошли туда и заняли столик напротив бара. Я не видел никого, кого бы узнал, но несколько лиц были смутно знакомыми, и почти каждый мужчина в комнате выглядел занятым делом. Если бы кто-нибудь был настолько глуп, чтобы удержать это место, его бы окружили люди.


с обнаженными револьверами, изрядная часть из них наполовину в сумке.


Я сказал об этом Вилле, и она попыталась подсчитать наши шансы быть застреленными в перекрестном огне. «Несколько лет назад, — сказала она, — я бы не смогла усидеть на месте в таком месте».


— Из-за боязни попасть под перекрестный огонь?


«Из опасения, что они намеренно стреляют в меня. Мне до сих пор трудно поверить, что я встречаюсь с парнем, который раньше был полицейским».


— У тебя были проблемы с копами?


«Ну, я потеряла два зуба», — сказала она и потрогала два верхних резца, которые заменили выбитые в Чикаго. «И нас всегда беспокоили. Предположительно, мы работали под прикрытием, но мы всегда считали, что у ФБР есть кто-то в организации, отчитывающийся перед ними, и я не могу сказать вам, сколько раз Фиби появлялись, чтобы допросить меня. Или проводить долгие сеансы с соседями.


«Должно быть, это был адский способ жить».


"Это было безумно. Но меня чуть не убило желание уйти».


— Тебя не отпустили?


«Нет, это было не так. Но PCP придавала моей жизни смысл, который она имела на протяжении многих лет, и когда я ушел, это было все равно, что признать, что все эти годы были пустой тратой времени. И вдобавок ко всему, я ловил себя на том, что сомневаюсь в своих действиях. Я бы подумал, что PCP был прав, и что я НА САМОМ КРАЙНЕ


241


просто справлялся и упускал свой шанс изменить мир к лучшему. Это то, что держало тебя втянутым, знаешь ли. Шанс, который он дал тебе, увидеть себя одним из тех, кто имеет значение, там, на острие истории».


Мы не торопились за ужином. У нее была корейка и печеная картошка. Я заказал смешанный гриль, и мы разделили салат Цезарь. Она начала со виски, а затем за ужином выпила красное вино. Я сразу же приготовил чашку кофе, и пусть они продолжают наливать ее для меня. Она хотела порцию арманьяка к кофе. Официантка вернулась и сказала, что у бармена нет, поэтому она согласилась на коньяк. Это не могло быть слишком плохо, потому что она выпила и заказала вторую.


Чек вышел на довольно внушительную сумму.


Она хотела разделить это, и я не слишком старался, пытаясь отговорить ее от этого. «На самом деле, — сказала она, проверяя расчеты официантки, — я должна платить около двух третей этой суммы. Больше чем это. Я выпил миллион напитков, а ты выпил чашку кофе».


«Отрежь это».


— И мое блюдо было больше, чем твое. Я сказал ей прекратить это, и мы вдвое уменьшили чек и чаевые. На улице ей хотелось немного пройтись, чтобы проветрить голову. Для попрошаек было немного поздновато, но некоторые из них все еще старались. я 242


Лоуренс Блок


выдал несколько долларов. Одна из них досталась женщине с дикими глазами в шали. У нее на руках был ребенок, но другого ее ребенка я не видел и старался не задаваться вопросом, куда он делся.


Мы прошли несколько кварталов по центру города, и я спросил Уиллу, не против ли она остановиться в Пэрис-Грин. Она посмотрела на меня, забавляясь. «Для парня, который не пьет, — сказала она, — ты наверняка много ходишь по барам».


«Кто-то, с кем я хочу поговорить».


Мы перешли на Девятую улицу, спустились в Париж-Грин и заняли места в баре. Мой друг с бородой, как птичье гнездо, не работал, а дежурного парня я раньше не видел. Он был очень молод, с густыми кудрявыми волосами и каким-то расплывчатым и рассеянным взглядом.


Он не знал, как я мог связаться с другим барменом. Я подошел и поговорил с менеджером, описав бармена, которого искал.


— Это Гэри, — сказал он. — Он не работает сегодня вечером. Приходи завтра, я думаю, он завтра работает.


Я спросил, есть ли у него номер телефона. Он сказал, что не может это выдать. Я спросил, не позвонит ли он для меня Гэри и узнаёт, не согласится ли он ответить на звонок.


— У меня действительно нет на это времени, — сказал он.


— Я пытаюсь открыть здесь ресторан. Если бы у меня все еще был значок, он бы дал мне номер без возражений. Если бы я был на переднем крае


243


MickeyBallou Я бы вернулся с парой друзей и позволил ему смотреть, как мы выбрасываем все его стулья и столы на улицу. Был и другой способ, я мог дать ему пять или десять долларов за его время, но это почему-то шло вразрез.


Я сказал: «Позвони».


"Я только что тебе сказал-"


— Я знаю, что ты мне сказал. Либо позвони мне по телефону, либо дай мне чертов номер.


Я не знаю, что, черт возьми, я мог бы сделать, если бы он отказался, но что-то в моем голосе или лице, должно быть, дошло до него. Он сказал,


«Минутку», — и исчез в глубине. Я подошел и встал рядом с Виллой, которая работала над бренди. Она хотела знать, все ли в порядке. Я сказал ей, что все в порядке.


Когда менеджер снова появился, я подошел к нему. — Ответа нет, — сказал он.


«Вот номер, если не верите мне, можете попробовать сами».


Я взял листок бумаги, который он мне протянул. Я сказал,


«Почему я не должен тебе верить? Конечно, я тебе верю.


Он посмотрел на меня с опаской в глазах.


— Прости, — сказал я. «Я был не в теме, и я приношу извинения. Это была тяжелая пара дней».


Он колебался, затем плыл по течению. «Эй, 244


Лоуренс Блок


это круто, — сказал он. — Не беспокойся об этом.


— Этот город, — сказал я, как будто это объясняло все…


вещь, и он кивнул, как будто это действительно так.


В итоге он купил нам выпивку. Мы вместе пережили напряженный момент, и это, казалось, имело большее значение, чем тот факт, что мы создали напряжение сами. Мне совсем не хотелось еще одного Perrier, но Вилле удалось найти место для еще одного бренди.


Когда мы вышли наружу, свежий воздух ударил ее и чуть не сбил с ног. Она схватила меня за руку, удержала равновесие. — Я чувствую последний бренди, — объявила она.


"Без шуток."


"Что это должно означать?"


"Ничего такого."


Она отодвинулась от меня, ее ноздри раздулись, лицо потемнело. — Со мной все в порядке, — сказала она. — Я могу добраться домой своим ходом.


— Успокойся, Уилла.


— Не говори мне, чтобы я успокоился. Мистер Хольер-чем-ты. Мистер Трезвее, чем ты.


Она побрела вниз по улице. Я шла рядом с ней и ничего не говорила.


— Мне очень жаль, — сказала она.


"Забудь это."


— Ты не злишься?


"Нет, конечно нет."


Остальную часть пути она почти ничего не говорила.


245


дом. Когда мы вошли в ее квартиру, она смела увядшие цветы с кухонного стола и начала танцевать с ними по полу. Она что-то напевала, но я не мог узнать мелодию. Через несколько поворотов она остановилась и заплакала. Я взял у нее цветы и поставил их на стол. Я держал ее, и она рыдала. Когда слезы прекратились, я отпустил ее, и она отступила назад. Она начала раздеваться, бросая одежду на пол, когда снимала ее. Она сняла все, прошла прямо в спальню и легла в кровать.


— Мне очень жаль, — сказала она. «Прости, прости, прости».


"Все нормально."


"Останься со мной."


Я оставался, пока не убедился, что она крепко спит. Потом я отпустила себя и пошла домой.


14


Утром я набрал номер Гэри. Я дал ему позвонить, и никто не ответил, ни человек, ни машина. Я попробовал его снова после завтрака с тем же результатом. Я совершил долгую прогулку и попробовал номер в третий раз, когда вернулся в отель. Я включил телевизор, но все, что я мог найти, это экономисты, говорящие о дефиците, и евангелисты, говорящие о Судном дне.


Я выключил их все, и зазвонил телефон.


Это была Вилла. «Я бы позвонила тебе немного раньше, — сказала она, — но хотела убедиться, что выживу».


— Тяжелое утро?


"Бог. Я был невозможен прошлой ночью?


— Ты был не так уж плох.


— Ты можешь говорить что угодно, и я не смогу доказать, что ты неправ. Я не помню конца вечера».


«Ну, ты был немного нечетким там ближе к концу».


«Я помню, как выпил второй бренди в Paris Green. Я помню, как сказал себе, что я не 246


НА САМОМ ДЕЛЕ


247


пришлось пить только потому, что это было бесплатно. Он купил нам раунд, не так ли?


— Он действительно это сделал.


«Может быть, он добавил туда мышьяк. Я почти хотел бы, чтобы он это сделал. Я ничего не помню после этого. Как я попал домой?»


"Мы шли."


— Я стал злым?


— Не беспокойся об этом, — сказал я. «Вы были пьяны и потеряли сознание. Тебя не стошнило, ты не стал агрессивным и не сказал ничего нескромного.


— Ты в этом уверен?


«Положительно».


«Я ненавижу не помнить. Я ненавижу терять контроль».


"Я знаю."


В Сохо есть воскресное дневное собрание, которое мне всегда нравилось. Я не был там несколько месяцев. Обычно я проводил субботы с Яном. Мы ходили по галереям и ходили куда-нибудь поужинать, а я оставался ночевать, а утром она готовила большой бранч. Мы ходили и смотрели в магазинах и, когда пришло время, шли на собрание.


Когда мы перестали видеться, я перестал ходить.


Я поехал на метро в центре города и заходил во множество магазинов на Спринг-стрит и Западном Бродвее. Большинство художественных галерей Сохо 248


Лоуренс Блок


закрываются в воскресенье, но некоторые остаются открытыми, и одно шоу мне понравилось, реалистичные пейзажи, все из Центрального парка. На большинстве из них были видны только трава, деревья и скамейки, а на заднем плане не было никаких зданий, но, тем не менее, было ясно, что вы смотрите на отчетливо городскую среду, какой бы мирной и зеленой она ни казалась. Каким-то образом художнику удалось передать на полотнах бескомпромиссную энергию города, и я не мог понять, как он это сделал.


Я пошел на собрание, и Ян был там. Мне удалось сосредоточиться на квалификации, а потом в перерыве я подошел и сел рядом с ней.


— Это забавно, — сказала она. — Я думал о тебе сегодня утром.


— Я чуть не позвонил тебе вчера.


"Ой?"


— Чтобы узнать, не хочешь ли ты отправиться в Ши.


«Это действительно смешно. Я смотрел эту игру».


— Ты был там?


"По телевизору. Ты действительно чуть не позвонил?


— Я звонил.


"Когда? Я был дома весь день».


«Я позволил ему прозвенеть дважды и повесил трубку».


«Я помню звонок. Я задавался вопросом, кто это был. Собственно говоря-"


— Вы задавались вопросом, был ли это я?


"Ага. Эта мысль пришла мне в голову». У нее были руки на коленях, и она смотрела на них. — Не думаю, что я бы пошел. НА САМОМ ДЕЛЕ


249


— На игру?


Она кивнула. — Но трудно сказать, не так ли?


Как бы я мог отреагировать. Что бы ты сказал, что сказал бы я.


— Хочешь выпить кофе после встречи?


Она посмотрела на меня, потом отвернулась. — О, я не знаю, Мэтью, — сказала она. "Я не знаю." Я хотел было что-то сказать, но председатель стучал по столу стеклянной пепельницей, показывая, что пора возобновлять заседание. Я вернулся туда, где сидел.


Ближе к концу я начал поднимать руку, а когда меня позвали, я сказал: «Меня зовут Мэтт, и я алкоголик. За последние пару недель я провожу много времени с пьющими людьми. Некоторые из них профессиональные, а некоторые социальные, и не всегда легко сказать, что есть что. Прошлой ночью я провел час или два в пивной мельнице, ведя один из этих бессвязных разговоров, и все было как в старые добрые времена, только я пил кока-колу». Я продолжал еще минуту или две, говоря то, что пришло на ум. Затем позвонили еще кому-то и рассказали о том, что ее дом становится кооперативным, и она не понимает, как она может позволить себе купить свою квартиру.


После молитвы, когда стулья были сложены и сложены, я спросил Яну, не хочет ли она кофе.


«Некоторые из нас идут в то место за углом», — сказала она. — Хочешь пойти? 250Лоуренс Блок


— Я думал, только мы вдвоем.


— Не знаю, хорошая ли это идея. Я сказал ей, что провожу ее туда, куда она направляется, и мы могли поговорить по дороге. Как только мы вышли на улицу и зашагали вместе, я не мог сообразить, что хотел сказать, и поэтому мы прошли немного молча.


Я скучал по тебе , сказал я пару раз мысленно. Наконец я сказал это вслух.


«У вас есть? Иногда я скучаю по тебе. Иногда я думаю о нас двоих, и мне становится грустно».


"Да."


— Вы выходили?


«Я не мог заинтересоваться. До прошлой недели или около того.


"А также?"


«Я во что-то вляпался. Не ища его, что, я думаю, так и происходит».


— Ее нет в программе.


— Не вряд ли.


— Значит ли это, что она должна быть?


«Я уже не знаю, кем быть. Неважно, все это никуда не денется».


Через мгновение она сказала: «Думаю, я бы побоялась проводить много времени с кем-то, кто пьет».


— Наверное, это здоровый страх.


— Ты знаешь о Томе? Мы ходили туда-сюда, пока она пыталась описать давнего члена АА в центре города, НА САМОМ КРАЙНЕ.


251


и я не в состоянии разместить его. «Как бы то ни было, — сказала она, — он был трезв двадцать два года, посещал собрания, спонсировал множество людей, все. И он был в Париже три недели летом, и он шел по улице, и он разговорился с этой хорошенькой француженкой, и она спросила: «Хочешь выпить бокал вина?» ”


"И сказал он?"


«И он сказал: «Почему бы и нет?» ”


"Просто так."


«Вот так, через двадцать два года и Бог знает сколько тысяч встреч.


'Почему бы и нет?' ”


— Он вернулся?


— Похоже, он не может. Он трезв два дня, три дня, а потом идет и пьет. Он выглядит ужасно. Его пьянство длится недолго, потому что он не может оставаться на улице, и через пару дней попадает в больницу. Но он не может оставаться трезвым, и когда он появляется на собрании, мне невыносимо смотреть на него. Я думаю, что он, вероятно, умрет».


— Передний край, — сказал я.


— Как это?


— Просто кто-то сказал. Мы свернули за угол, дошли до кофейни, где она должна была встретиться со своими друзьями. Она сказала,


— Не хочешь присоединиться к нам на чашечку кофе? Я сказал, что так не думаю, и она не пыталась уговорить меня на это.


252


Лоуренс Блок


Я сказал: «Я хочу…»


— Я знаю, — сказала она. Она протянула руку и на мгновение задержала мою. «В конце концов, — сказала она, — я думаю, нам станет легче друг с другом. Сейчас слишком рано.


«Очевидно».


— Это слишком грустно , — сказала она. «Это слишком больно». Она отвернулась от меня и направилась к кофейне. Я стоял там, пока она не прошла через дверь. Потом я пошел, не обращая особого внимания на то, куда я иду. Не много заботы.


Как только я вышла из-под настроения, я нашла телефон-автомат и набрала номер Гэри.


Никто не ответил. Я сел на метро в центре города, пошел в Пэрис-Грин и нашел его за барной стойкой. Бар был пуст, но за несколькими столами стояли люди, пришедшие на поздний завтрак. Я смотрел, как он готовит поднос с «Кровавой Мэри», затем наполняет пару тюльпановидных бокалов наполовину апельсиновым соком, а наполовину шампанским.


— Мимоза, — сказал он мне. «Обратная синергия, целое меньше, чем сумма его частей.


Пей апельсиновый сок или пей шампанское, говорю я, но не то и другое сразу из одного стакана». Он протянул тряпку и сделал вид, что вытирает передо мной барную стойку. — И что я могу вам предложить?


— Кофе есть?


НА САМОМ ДЕЛЕ


253


Он подозвал официанта, заказал чашку кофе для бара. Наклонившись ко мне, он сказал: — Брайс сказал, что ты меня ищешь.


"Вчера вечером. И с тех пор я пару раз звонил тебе домой.


— А, — сказал он. — Боюсь, я так и не добрался до дома прошлой ночью. Слава богу, в мире еще остались дамы, которые находят бедного бармена романтиком и интриганом. Он широко ухмыльнулся из-за бороды. — Если бы вы связались со мной, что бы вы сказали? Я сказал ему, что я имел в виду. Он выслушал, кивнул. — Конечно, — сказал он. "Я могу сделать это. Дело в том, что я работаю до восьми вечера. Сейчас это достаточно медленно, но вокруг нет никого, кто мог бы меня прикрыть. Пока не-"


— Разве что?


«Насколько вы опытный бармен?»


"Нет, я сказал. — Я зайду за тобой около восьми.


Я вернулся в свой отель и попытался посмотреть концовку футбольного матча, но не мог усидеть на месте.


Я вышел оттуда и погулял. В какой-то момент я понял, что ничего не ел с завтрака, и заставил себя остановиться, чтобы съесть кусочек пиццы. Я положила на него много молотого красного перца, надеясь, что это немного взбудоражит меня.


За несколько минут до восьми я вернулся в Пэрис-Грин и выпил кока-колы, а Гэри выровнял свои наличные и чеки и перевернул все на 254.


Лоуренс Блок


к его облегчению. Мы вышли вместе, и он снова спросил меня, как это место называется. Я сказал ему, а он сказал, что никогда этого не замечал. — Но я редко бываю на Десятой авеню, — сказал он. «День открытых дверей Грогана? Звучит как обычный ирландский салун.


«В значительной степени так и есть».


Мы обсудили, что я хотел, чтобы он сделал, а затем я ждал через улицу, пока он неторопливо подошел к главному входу Грогана и вошел. Я стоял в дверном проеме и ждал. Минуты ползли, и я уже начинал переживать, что что-то необъяснимо пошло не так, что я довел его до опасной ситуации. Я пытался решить, не усугублю ли я ситуацию, войдя внутрь сам. Я все еще обдумывал это, когда дверь распахнулась, и он вышел.


Руки у него были в карманах, и он шел не спеша, выглядя слишком беззаботным, чтобы быть правдой.


Полквартала я шел с ним в одном темпе, затем перешел на его сторону улицы. Он сказал,


"Я тебя знаю? Какой пароль?"


— Узнаешь кого-нибудь?


— О, без вопросов, — сказал он. «Я не был так уверен, что узнаю его снова, но я взглянул и узнал его сразу. И он знал меня».


"Что он сказал?"


«Ничего особенного не сказал, просто стоял передо мной и ждал, когда я прикажу. Я не подавал вида, что знаю его».


НА САМОМ ДЕЛЕ


255


"Хороший."


— Но, видите ли, он тоже не подавал виду, что знает меня, но я видел, что знал. То, как он посылал маленькие взгляды в мою сторону. Ха! Виновное знание, не так ли это называется?


— Так они это называют.


«Неплохой магазинчик. Мне нравится плиточный пол и темное дерево. У меня была бутылка «Арфы», а потом я взял вторую бутылку и стал смотреть, как двое парней стреляют в дротики. Один из них, я уверен, что в прошлой жизни он был Пизанской башней. Я все время думал, что он сейчас упадет на пол, но этого не произошло».


— Я знаю, кого ты имеешь в виду.


«Он пил Гиннесс. Это слишком первобытный оттенок для моих вкусовых рецепторов, чтобы с ним смириться. Я полагаю, вы могли бы смешать его с апельсиновым соком. Он вздрогнул. «Интересно, каково это работать в таком месте, где самое близкое к коктейлю — это виски и вода или водка с тоником. Можно прожить всю жизнь и ни разу не услышать, чтобы кто-нибудь заказывал мимозу. Или Харви Уоллбенгер. Или дайкири из гикори и дикори.


"Что это за фигня?"


— Ты не хочешь знать. Он снова вздрогнул. Я спросил его, узнал ли он кого-нибудь еще в комнате. — Нет, — сказал он. «Только бармен».


— И это он был тем, кого ты видела с Паулой.


«Сам мальчишка, как пацаны в Гро-256


Лоуренс Блок


Ган мог бы сказать. Он снова размышлял о прелестях работы в простом, честном баре, не украшенном папоротниками в горшках или искренними яппи.


«Конечно, — напомнил он себе, — чаевые просто ужасны».


И это напомнило мне. Раньше я откладывал счет, а теперь выкопал его и сунул ему.


Я не мог заставить его взять это. «Ты привнес немного волнения в мою жизнь», — сказал он. «Чего мне это стоило, десять минут и цена двух бутылок пива? Когда-нибудь мы сядем, и ты расскажешь мне, чем все закончилось, и я даже позволю тебе купить пива в тот вечер. Справедливо?"


"Справедливо. Но они не всегда получаются.


Иногда они просто замолкают».


— Я рискну, — сказал он.


Я убил пятнадцать минут, а потом сам вернулся к Грогану. Я не видел Микки Баллоу в комнате. Энди Бакли был сзади у доски для дартса, а Нил был за барной стойкой. Он был одет так же, как и в пятницу вечером: кожаный жилет поверх красной клетчатой рубашки.


Я встал у стойки и заказал стакан простой газированной воды. Когда он принес его, я спросил, был ли здесь Баллоу. — Он заглянул раньше, — сказал он. — Он может вернуться позже. Вы хотите, чтобы я сказал ему, что вы его искали? Я сказал, что это не важно.


Он отошел в дальний конец бара. Я сделал глоток или два из моей газированной воды и взглянул на его НА СРЕДЕ


257


путь время от времени. Осознание вины, как назвал это Гэри, и именно так оно и ощущалось. Трудно было быть уверенным в его голосе, мой звонивший на днях утром говорил хриплым полушепотом, но я должен был сообразить, что это был он.


Я не знал, сколько еще я могу узнать. Или что я мог бы сделать с тем, что я узнал.


Я простоял там, должно быть, полчаса, а он все это время провел внизу, в другом конце бара. Когда я уходил, мой стакан содовой был опущен не более чем на полдюйма от верха. Он забыл взять с меня плату за это, и я не удосужился оставить ему чаевые.


Управляющий в Замке Друидов сказал: «О, конечно, Нил. Нил Тиллман, конечно. Что насчет него?"


— Он работал здесь?


«Примерно полгода, что-то в этом роде.


Он уехал весной.


— Значит, он был бы здесь в то же время, когда здесь была Паула.


— Думаю, да, но не могу сказать наверняка, не посмотрев. И книга в кабинете владельца, и она сейчас заперта.


"Почему ушел?"


Его колебания были краткими. «Люди приходят и уходят, — сказал он. «Наша текучесть кадров вас поразит».


— Почему ты отпустил его?


258


Лоуренс Блок


— Я не говорил, что мы это сделали.


— Но ты это сделал, не так ли?


Он неловко поерзал. "Я бы не сказал."


«В чем была его проблема? Он торговал вне ресторана? Украли слишком много того, что принесли через бар?


«Мне действительно кажется неправильным говорить об этом. Если вы вернетесь завтра днем, вы, вероятно, сможете узнать то, что хотите узнать от владельца. Но-"


— Он возможный подозреваемый, — сказал я, — в возможном убийстве.


"Она мертва?"


«Это начинает выглядеть именно так». Он нахмурился. — Мне действительно не следует ничего говорить.


— Ты говоришь не для протокола. Это будет просто для моей информации.


— Кредитные карты, — сказал он. «Веских доказательств не было, поэтому я ничего не хотел говорить. Но выглядело так, как будто он работал с дубликатами квитанций с карточками клиентов. Я не знаю, что он делал и как он это делал, но что-то темное происходило».


— Что ты сказал, когда увольнял его?


«Это сделал не я, это сделал владелец. Он просто сказал Нейлу, что у него ничего не выходит, и Нил не настаивал. Это выглядело очень похоже на признание вины, тебе не кажется? Он работал на переднем крае


259


здесь достаточно долго, чтобы вы не уволили его, не сообщив ему причину, но он не хотел знать.


— Как Пола вписалась?


"Она делала? Мне никогда не приходило в голову, что она это сделала. Она ушла сама, ее не уволили, и я почти уверен, что она все еще была здесь после того, как мы его отпустили. Если бы она работала с ним — что ж, могла бы, но они никогда не казались близкими, вы не видели, чтобы они шептались по углам. Я никогда не думал, что эти двое как-то связаны. Сплетен не было, и я, конечно, ничего не уловил».


Около полуночи я взял пару контейнеров с кофе и встал наискосок через улицу от Грогана. Я нашел дверной проем и сел там, пил кофе и следил за местом. Я полагал, что был достаточно незаметен там. В дверях было много парней, некоторые из них сидели, некоторые лежали. Я был лучше одет, чем большинство из них, но не настолько.


Время пролетело немного быстрее, чем когда я стояла и ждала Гэри. Мой разум блуждал, работая над нитью клубка пряжи, с которым ему приходилось сцепляться, и проходило десять или пятнадцать минут, прежде чем я это осознавал. Все это время я не сводил глаз со входа в «У Грогана». Вы должны позволить своему разуму блуждать по наблюдению, иначе вы сойдете с ума.


от скуки, но вы научитесь программировать себя так, что ваши глаза вернут вас к основам, если они заметят что-то, на что вам следует обратить внимание. Время от времени кто-нибудь входил или выходил из Грогана, и это выводило меня из задумчивости, и я запоминал, кто это был.


Через несколько минут после первого сразу несколько человек вышли, а через мгновение дверь открылась, выпустив еще четверых или пятерых. Единственным, кого я узнал в обеих партиях, был Энди Бакли. Дверь закрылась за второй группой, а через несколько секунд верхний свет погас, оставив место очень тускло освещенным.


Я перешел улицу так, чтобы стоять напротив этого места. Теперь я мог видеть лучше, хотя дверной проем, в который мне приходилось прятаться, был более мелким и не таким удобным. Нейл выглядел так, будто ходил внутри, делая все возможное, чтобы закрыть это место на ночь. Я немного отпрянул, когда дверь открылась, и он вытащил на улицу Здоровенный мешок и закинул его в зеленый мусорный контейнер. Затем он вернулся внутрь, и я услышал щелчок замка. Он был слабым, но его можно было услышать через улицу, если прислушаться.


Больше времени прошло ползком. Потом дверь снова открылась, и он вышел. Он передвинул стальные ворота и запер их. Салон все еще был тускло освещен внутри. Очевидно, эти огни оставались включенными всю ночь для безопасности.


НА САМОМ ДЕЛЕ


261


Когда он запер все замки, я встал, готовый двинуться за ним. Если бы он взял такси, я мог бы забыть об этом, а если бы он спустился в метро, я, вероятно, отпустил бы его, но я подумал, что он мог бы жить где-нибудь по соседству, и если бы он пошел домой, это было бы не так. ужасно трудно пометить его.


Мне не удалось найти его в телефонной книге Манхэттена, поэтому самый простой способ найти его место жительства — позволить ему привести меня к нему.


Я не был уверен, как буду играть после этого. На слух, наверное. Может быть, я догоню его на пороге и посмотрю, достаточно ли он напуган, чтобы что-нибудь пролить. Может быть, я подожду и попытаюсь проникнуть в его квартиру, когда его там не будет. Но сначала я проследил бы за ним и посмотрел, куда он пошел.


Только он никуда не ушел. Он просто стоял там, притаившись в своем дверном проеме, в то время как я притаился в своем, втягивая плечи от холода, поднося руки ко рту и дуя на них. Было не так уж и холодно, но поверх рубашки и жилета на нем ничего не было.


Он закурил сигарету, выкурил половину и выбросил. Он приземлился на бордюр и поднял небольшой дождь искр. Пока они умирали, машина, направлявшаяся в центр города по Десятой улице, свернула направо и остановилась перед магазином Грогана, загораживая мне вид на Нейла. Это был «кадиллак», длинный, серебристый. Окна были затонированы со всех сторон, и я не мог видеть, кто за рулем, и сколько людей в нем.


262


Лоуренс Блок


С минуту я ожидал выстрелов. Я думал, что услышу их, а затем машина резко тронется с места, и я увижу, как Нейл схватился за живот и опустился на тротуар. Но ничего подобного не произошло. Он подбежал к машине. Пассажирская дверь открылась. Он вошел, закрыл дверь.


Кадиллак уехал, оставив меня там.


15


Я думал, что услышал телефон, когда был в душе. Он звонил, когда я вышел. Я обернул полотенце вокруг живота и пошел отвечать.


«Скаддер? Мик Баллоу. Я разбудил тебя, чувак?


— Я уже встал.


"Хороший человек. Еще рано, но я должен тебя увидеть.


Скажем, десять минут? Перед вашим отелем?


— Лучше пусть будет двадцать.


«Поторопитесь, если сможете», — сказал он. «Мы не хотим опоздать».


Опоздал на что? Я быстро побрился, надел костюм.


Я провел беспокойную ночь, охваченный мечтами, мои сны были полны слежки за дверями и стрельбы из проезжающих машин. Сейчас было семь тридцать утра, и у меня было свидание с Мясником. Почему? Для чего?


Я завязал галстук, схватил ключи и бумажник.


В холле меня никто не ждал. Я вышел на улицу и увидел машину у обочины, припаркованную рядом с гидрантом прямо перед 263-й улицей.


264


Лоуренс Блок


отель. Большой серебристый Кадиллак. Кругом тонированные стекла, но теперь я мог видеть его за рулем, потому что он опустил стекло со стороны пассажира и перегнулся через переднее сиденье, подзывая меня к себе.


Я пересек тротуар, открыл дверь. На нем был белый фартук мясника, закрывавший его ниже шеи. На белом хлопке были пятна цвета ржавчины, одни яркие, другие выбеленные и выцветшие. Я поймал себя на том, что удивляюсь мудрости садиться в машину с таким одетым мужчиной, но в его поведении не было ничего, что заставило бы меня опасаться, что меня возьмут на такую прогулку.


Его рука была протянута, и я пожал ее, затем вошел и закрыл дверь.


Он отъехал от бордюра, доехал до угла Девятой и стал ждать светофора. Он снова спросил, разбудил ли он меня, и я сказал, что нет. «Ваш человек за стойкой сказал, что вы не отвечаете, — сказал он, — но я заставил его позвонить еще раз».


"Я был в душе."


— Но вы же выспались?


"Несколько часов."


«Я так и не лег спать, — сказал он. Свет повернулся, и он резко свернул налево перед встречным транспортом, затем ему пришлось остановиться на светофоре на Пятьдесят шестой. Он нажал кнопку, чтобы поднять мое ветровое стекло, и я посмотрел сквозь тонированное стекло на утро. Это был пасмурный день, когда OUT ON THE CUTTING EDGE


265


в воздухе витала угроза дождя, а сквозь темное окно небо выглядело зловещим.


Я спросил, куда мы едем.


— Масса мясников, — сказал он.


Я думал о каком-то странном еретическом обряде, о людях в окровавленных фартуках, размахивающих тесаками, о приносимом в жертву ягненке.


«У Сенбернара. Ты знаешь это?"


— Четырнадцатая улица?


Он кивнул. «У них ежедневная месса в семь в главном святилище. А потом еще одна месса в восемь в маленькой комнате слева, и на нее приходят лишь горстка. Мой отец ходил каждое утро перед работой. Иногда он брал меня с собой. Он был мясником, работал там на рынках. Это был его фартук.


Свет погас, и мы двинулись вниз по проспекту. Огни были рассчитаны по времени, и когда один из них не синхронизировался, он замедлил ход, посмотрел налево и направо и проплыл сквозь него. Мы поймали светофор, на котором не могли проехать, на одном из подходов к туннелю Линкольна, а затем проехали по ним до Четырнадцатой улицы, где он повернул налево.


Сент-Бернар был в трети квартала на центральной стороне улицы. Он остановился недалеко от него и припарковался перед похоронным бюро. Знаки на обочине запрещают парковку в рабочее время.


Мы вышли из машины, и Баллоу помахал кому-то в похоронном бюро. Туми и 266


Лоуренс Блок


«Сыновья», — гласила вывеска, и я полагаю, что это был Туми или один из его сыновей, который помахал в ответ. Я не отставал от Баллоу, поднимаясь по ступенькам и проходя через главные двери церкви.


Он провел меня по боковому проходу в маленькую комнату слева, где около дюжины прихожан занимали три ряда складных стульев.


Он занял место в последнем ряду и жестом пригласил меня сесть рядом с ним.


В течение следующих нескольких минут в комнату вошли еще полдюжины человек.


В группе было несколько пожилых монахинь, пара пожилых женщин, двое мужчин в деловых костюмах и один в рабочей одежде оливкового цвета, а рядом с Баллоу четверо мужчин в фартуках мясника.


В восемь вошел священник. Он выглядел как филиппинец, и его английский был с легким акцентом. Баллоу открыл для меня книгу и показал, как проводить службу. Я стоял, когда другие стояли, сидел, когда они сидели, становился на колени, когда они становились на колени.


Было чтение от Исайи, другое от Луки.


Когда причастили, я остался на месте. Баллоу тоже. Все остальные взяли облатку, кроме монахини и одного из мясников.


Все это заняло не так много времени.


Когда все закончилось, Баллоу вышел из комнаты и вышел из церкви, а я последовал за ним.


НА САМОМ ДЕЛЕ


267


* * *


На улице он закурил сигарету и сказал: «Мой отец ходил каждое утро перед работой».


— Так ты сказал.


«Тогда это было на латыни. Они убрали тайну, когда перевели ее на английский язык. Он ходил каждое утро. Интересно, что он из этого вынес».


«Что вы получаете от этого?»


"Я не знаю. Я не так часто хожу. Может быть, десять или двадцать раз в год. Я поеду три дня подряд, а потом буду отсутствовать месяц или два». Он сделал еще одну затяжку и выбросил окурок на улицу. «Я не исповедуюсь, не причащаюсь, не молюсь.


Ты веришь в Бога?"


"Иногда."


"Иногда. Достаточно хорошо." Он взял меня за руку. — Пошли, — сказал он. «С машиной все в порядке. Туми не позволит им отбуксировать его или оштрафовать. Он знает меня и знает машину».


— Я тоже это знаю.


— Как это?


«Я видел это прошлой ночью. Я скопировал номерной знак, я собирался сегодня проверить его в отделе транспортных средств. Теперь мне не придется.


— Ты бы многому не научился, — сказал он.


«Я не владелец. В регистрации указано другое имя.


— В лицензии у Грогана есть еще одно имя.


268


Лоуренс Блок


"Есть. Где ты видел машину?


«На Пятидесятой улице, чуть позже часа ночи. Нил Тиллман сел в него, и вы уехали.


"Где вы были?"


"Через дорогу."


— Следить?


"Вот так."


Мы шли на запад по Четырнадцатой. Мы пересекли Гудзон и Гринвич, и я спросил, куда мы едем. «Я не спал всю ночь, — сказал он. "Мне нужно выпить. После мясной мессы куда бы вы пошли, как не в мясную лавку? Он посмотрел на меня, и что-то блеснуло в его зеленых глазах. — Вы, вероятно, будете там единственным мужчиной в костюме. Продавцы приходят туда, но не так рано. Но ты будешь в порядке. Мясные резаки — люди с широким кругозором. Никто не будет держать это против вас.


"Я рад это слышать."


Мы были в мясном квартале. Рынки и упаковочные цеха выстроились по обеим сторонам улицы, и люди в фартуках, как у Баллоу, выгружали туши из больших грузовиков и вешали их на верхние стеллажи. Сырая вонь мертвого мяса висела в воздухе, как дым, перекрывая запах гари выхлопных газов грузовиков. Дальше, в конце улицы, виднелись темные тучи, опускающиеся над Гудзоном, и многоэтажки со стороны Джерси. Но для этих последних вся сцена выглядела так, как будто она возникла из более раннего времени. Грузовики на переднем крае


269


должны были быть запряжены лошадьми; тогда вы бы поклялись, что вы были в девятнадцатом веке.


Бар, куда он меня привел, находился на Вашингтон-стрит, на углу Тринадцатой. На вывеске было написано БАР, и если у него было больше названия, чем это, они держали его в секрете. Это была маленькая комната с дощатым полом, обильно усыпанным опилками.


Было вывешено меню сэндвичей и приготовлен кофе. Я был рад это видеть. Это было немного рано для Coca-Cola.


Бармен был крепким парнем с короткой стрижкой и растрепанными усами. У стойки стояли трое мужчин, двое из них в фартуках мясника, оба фартука были сильно запачканы кровью. Полдюжины квадратных столов из темного дерева, все пустые. Баллоу взял в баре стакан виски и чашку черного кофе и подвел меня к столику, стоявшему дальше всего от двери. Я присел. Он начал садиться, затем посмотрел на свой стакан и увидел, что он недостаточно вместителен. Он вернулся в бар и вернулся с бутылкой. Это был Джеймсон, но не премиальные напитки, которые он пил у себя дома.


Он обхватил стакан своей большой рукой и поднял его на несколько дюймов от столешницы в безмолвном тосте. Я поднял свою кофейную кружку в знак признательности. Он выпил половину виски. Возможно, это была вода, несмотря на весь эффект, который она на него произвела.


Он сказал: «Нам нужно поговорить».


270Лоуренс Блок


"Хорошо."


«Ты понял, как только я посмотрел на девушку.


Не так ли?»


— Я кое-что знал.


«Взял меня на слепой стороне, это так. Вы пришли поговорить о бедном Эдди Данфи. А потом мы говорили обо всем на свете, не так ли?


«Вот-вот».


— Я подумал, какой ты коварный ублюдок, водивший меня по амбару, а потом бросивший на стол ее фотографию. Но это было совсем не то, не так ли?»


"Нет. У меня не было ничего, что могло бы связать ее с тобой или с Нилом. Я просто пытался узнать, что у Эдди на уме.


«И у меня не было причин быть начеку. Я ни хрена не знал ни об Эдди, ни о его разуме, ни о том, что у него могло быть. Он допил остаток виски и поставил стакан на стол. «Мэтт, я должен это сделать. Зайди в мужской туалет, чтобы я мог убедиться, что ты не носишь прослушку.


— Иисусе, — сказал я.


«Я не хочу говорить по существу. Я хочу говорить все, что приходит на ум, и я не могу этого сделать, пока не узнаю, что ты чист. Туалет был маленьким, сырым и вонючим. В нем нам обоим было бы неудобно, поэтому он встал снаружи и придержал дверь открытой. Я снял куртку, рубашку и галстук и опустил свой OUT ON THE CUTTING EDGE.


271


брюки, в то время как он извинялся за унижение всего этого. Потом он держал мою куртку, пока я одевалась. Я не торопясь завязывал галстук, затем взял у него пиджак и надел его. Мы вернулись к столу и сели, а он налил еще виски в свой стакан.


— Девушка мертва, — сказал он.


Что-то внизу поселилось во мне. Я знал, что она мертва, чувствовал это и рассудил, но, очевидно, какая-то часть меня продолжала надеяться.


Я сказал: «Когда?»


«Где-то в июле. Я не знаю даты». Он схватил свой стакан, но не поднял его. «До того, как Нил пришел ко мне работать, он работал за барной стойкой в туристическом заведении».


«Замок друида».


— Вы бы это знали, конечно. У него там был рэкет».


"Кредитные карты."


Он кивнул. «Он пришел ко мне с этим, я свела его с кем-то. Там много денег, эти маленькие пластиковые карточки, хотя это не тот бизнес, который меня интересует, не для себя. Вы не можете залезть в него, это перемещает числа. Но это было хорошо для всех заинтересованных сторон, а потом они спохватились в ресторане и отпустили его».


«Вот где он встретил Паулу».


Он кивнул. «Она была в этом с ним. Она делала оттиски карт на своем 272


Лоуренс Блок


собственный автомат, прежде чем она отнесла карты в кассу. Или они дали бы ей свои угли, чтобы порвать, но она бы этого не сделала, она передала бы их Нейлу. После того, как он ушел, она осталась там, и он заставил ее приносить ему бланки и копирки, у него были девушки в паре мест, которые этим занимались. Но потом она уволилась, ей больше не хотелось обслуживать столики».


Он взял стакан и сделал глоток. «Она переехала к нему. Она сохранила свою комнату, чтобы ее родители не знали, чем она занимается. Иногда она приходила в бар, когда он работал, но чаще ждала и заходила за ним, когда его смена заканчивалась. Он не просто работал в баре.


«У него все еще была афера с кредитной картой?»


«Это длилось недолго. Но, слоняясь вокруг, знаешь, он нашел, чем заняться. Вы могли сказать ему марку и модель, и он украл бы у вас машину.


Пару раз он ходил вместе, когда какие-то мальчишки угоняли грузовик. В этом хорошие деньги».


— Я уверен, что есть.


«Детали не имеют значения. Он был в порядке, вы знаете, для того, кем он был. Но меня беспокоило то, что она была рядом».


"Почему?"


— Потому что она не подошла. Она была в поездке, но ей не место. Чем занимается ее отец?


«Он продает японские автомобили».


НА САМОМ ДЕЛЕ


273


— И не украденные тоже.


— Я бы так не подумал, нет.


Он открыл бутылку, поднял ее. Он спросил меня, не хочу ли я еще кофе.


— Я в порядке, — сказал я.


«Я должен пить кофе сам. Однако, когда я не сплю так долго, виски для меня как кофе, он подпитывает его и поддерживает в рабочем состоянии». Он наполнил свой стакан. «Она была милой протестанткой из Индианы, — сказал он. «Она украла бы, но украла ради удовольствия. Вы не можете доверять этому, это почти так же плохо, как человек, который убивает ради острых ощущений. Хороший вор не ворует ради острых ощущений. Он ворует ради денег. А лучший вор из всех ворует, потому что он вор».


— Что случилось с Паулой?


— Она услышала то, чего не должна была слышать.


"Какая?"


— Тебе не обязательно знать. Ах, какая разница? Там были эти ублюдки-даго, которые привезли кучу героина и продали его, а кто-то перестрелял их всех, черт возьми, и забрал их деньги. Что-то было в газетах. Они все неправильно поняли, но, может быть, ты это помнишь.


"Я запомню это."


«Он вытащил ее на ферму. В округе Ольстер есть ферма, на ней написано имя другого человека, но она моя, как и машина Грогана. Он выпил. Он сказал: «Я 274


Лоуренс Блок


ни хрена не владеешь, ты можешь в это поверить?


Один парень разрешает мне водить свою машину, другой разрешает мне жить в квартире, даже если его имя в договоре аренды. И вот эта пара, его люди из графства Уэстмит, ему всегда нравилась эта страна. Он и его жена живут там, и в документе написано, что они владеют им, и он доит коров и помоет свиней, а она кормит кур и собирает яйца, и я могу идти и оставаться там в любое время, когда захочу. И если какой-нибудь ублюдок из Налогового управления когда-нибудь захочет узнать, откуда взялись мои деньги, зачем, какие деньги? Что у меня есть, что мне когда-либо приходилось покупать?»


«У Нейла на ферме была Пола», — подсказала я.


«И все были расслаблены, свободно разговаривали, и она чертовски много слышала. И она не встала бы, вы знаете. Если бы кто-нибудь задал ей вопрос, она была бы протестанткой из белого хлеба из Индианы, и она бы им все рассказала. Поэтому я сказал Нейлу, что он должен избавиться от нее».


— Вы приказали ему убить ее?


«Черт возьми, я сделал!» Он хлопнул стаканом об стол, и я сначала подумал, что его злость на меня, что сам вопрос его взбесил. «Я никогда не говорил ему убить ее, — сказал он. «Я сказал, что он должен послать ее к черту и уехать из Нью-Йорка. Она не представляла бы опасности, если бы ее не было рядом.


В Индиане ей никто не задавал вопросов, ни копы, ни чертовы гинеи. Но если она была рядом, ты на переднем крае.


275


знаете, всегда был шанс, что она может оказаться проблемой.


— Но он перепутал ваши приказы?


"Он не делал. Потому что он вернулся и сказал мне, что обо всем позаботились. Она улетела в Индианаполис, и мы больше никогда ее не увидим. Ее всех выписали из ее комнаты, все возвращались домой, и она не была незанятой, из-за которой можно было бы нервничать». Он снова взял свой стакан, поставил его и отодвинул на несколько дюймов от себя. «Прошлой ночью, — сказал он, — когда я перевернул карточку, которую вы мне дали, и увидел ее фотографию, смотрящую на меня, это дало мне поворот. Потому что зачем кому-то искать девушку, которая вернулась домой с матерью и отцом?


"Что случилось?"


«Вот что я спросил его. — Что случилось, Нил? Если вы отправили девочку домой, почему ее родители наняли человека для ее поиска? Она уехала домой в Индиану, сказал он, но не осталась.


Она села прямо на самолет в Лос-Анджелес, чтобы разбогатеть в Голливуде. И ни разу не позвонил ее родителям? Ну, сказал он, возможно, с ней там что-то случилось. Возможно, она приняла наркотики или попала в плохую участь. В конце концов, она увлеклась быстрой жизнью здесь, так что могла искать ее там. Я знал, что он лжет».


"Да."


— Но я отложил это на потом.


276


Лоуренс Блок


— Он звонил мне, — сказал я. «Должно быть, это было субботнее утро, раннее. Вероятно, всего через несколько часов после того, как он закрылся у Грогана.


«Я разговаривал с ним в ту ночь. Мы заперли дверь, выключили свет и выпили виски, и он рассказал мне, как она уехала в Голливуд, чтобы стать кинозвездой. А потом он позвонил тебе? Что он сказал?"


— Что я должен перестать ее искать. Что я зря трачу время».


«Глупый парень. Глупый звонок. Просто дай тебе знать, что ты к чему-то клонишь, не так ли?


"Я уже знал."


Он кивнул. — Я сам все отдал, не так ли? Но я никогда не знал, что мне есть что отдать. Думал для всего мира, что она была дома в Индиане. Как называется город?


«Манси».


— Манси, вот и все. Он посмотрел на свой виски, затем выпил немного. Я никогда не пил много ирландского, но теперь я внезапно вспомнил его, не такой дымный, как скотч, и не такой маслянистый, как бурбон. Я допил кофе, проглотив его, как противоядие.


Он сказал: «Я знал, что он лжет. Я дал ему немного времени, чтобы его нервы взяли над ним верх, а затем прошлой ночью я взял его в долгую поездку на север штата и вытянул из него все. Мы поехали в Элленвилль. Вот где ферма. Вот куда он ее забрал».


НА САМОМ ДЕЛЕ


277


"Когда?"


«Когда бы это ни было. Июль. По его словам, он взял ее туда на прошлые выходные, чтобы подарить ей удовольствие перед тем, как она вернется домой, откуда приехала. И он дал ей немного кокаина, сказал он, и у нее остановилось сердце.


Она не так много выпила, сказал он, но с кокаином нельзя предсказать, время от времени он будет одолевать тебя.


— И вот как она умерла?


"Нет. Потому что этот ублюдок лгал. Я вытянул из него историю. Он отвел ее на ферму и рассказал, как ей нужно идти домой. И она отказалась, и напилась, и разозлилась, и стала угрожать, что пойдет в полицию. И она наделала много шума, и он боялся, что она разбудит пару, которая присматривает за этим местом.


И, пытаясь успокоить ее, он ударил ее слишком сильно, и она умерла».


— Но и это было не то, — сказал я. «Было ли это?»


"Нет. Потому что зачем ему везти ее за сотню миль, чтобы сказать, что ей нужно сесть на самолет? Господи, каким лжецом он был!» Он сверкнул оскалом акулы. — Но, знаете, мне не пришлось зачитывать ему его права. Он не имел права хранить молчание. У него не было права на адвоката. Бессознательно его рука коснулась одного из более темных пятен на переднике. "Он говорил."


"А также?"


— Он взял ее туда, чтобы убить, конечно.


Он утверждал, что она никогда бы не согласилась поехать 278


Лоуренс Блок


домой, что он прощупал ее, что все, что она делала, это клялась, что можно рассчитывать на то, что она будет держать рот на замке. Он взял ее на ферму и дал ей много пить, а затем вывел ее на улицу и занялся с ней любовью в траве.


Снял с нее всю одежду, лег с ней в лунный свет. А потом, когда она там лежала потом, он вынул нож и дал ей его посмотреть.


'Это что?' она сказала. 'Чем ты планируешь заняться?' И он ударил ее ножом».


Моя кофейная чашка была пуста. Я оставил Баллоу за столиком, отнес свою чашку к стойке и позволил бармену снова ее наполнить. Пересекая пол, мне показалось, что опилки под ногами пропитаны кровью. Я думал, что могу видеть это и чувствовать запах. Но это было просто пролитое пиво, которое я видел, а запах был запахом мяса с улицы снаружи.


Когда я вернулся, Баллоу смотрел на фотографию, которую я ему дал. — Она была хорошенькой девушкой, — спокойно сказал он. «Красивее, чем вы могли бы подумать по ее фотографии. Она была живая.


— Пока он ее не убил.


"До тех пор."


— Он оставил ее там? Я хочу получить тело, договориться о том, чтобы отправить его им обратно.


«Ты не можешь».


— Был бы способ сделать это, не открывая расследование. Думаю, ее родители будут сотрудничать, если я им все объясню. Особенно, если бы я мог сказать им, что справедливость восторжествовала». Фраза звучала неестественно, но она говорила о том, что я НА САМОМ КРАЙНЕ


279


хотел сказать. Я взглянул на него. — Это было сделано, не так ли?


Он сказал: «Справедливость? Вернется ли правосудие?» Он нахмурился, следя за мыслью сквозь пары виски. «Ответ на наш вопрос, — сказал он, — да».


"Я так и думал. Но тело…


— Ты не можешь этого вынести, чувак.


"Почему бы и нет? Не мог бы он сказать, где он его закопал?


— Он так и не похоронил ее. Его рука, лежавшая на столе между нами, сжалась в кулак. Его пальцы побелели на костяшках пальцев.


Я ждал.


Он сказал. — Я рассказал тебе о ферме. Все, что должно быть, это место в деревне, но им двоим, их зовут О'Мара, им нравится возделывать его. У нее огород, и все лето мне дают кукурузу и помидоры. А кабачки, они всегда хотят, чтобы я взял кабачки». Он разжал кулак, раскинул ладонь на столе ладонью вниз. «У него молочное стадо, два десятка голов. Голштины, они такие. Он продает молоко и оставляет себе то, что ему приносит. Они пытаются дать мне молоко, но что я хочу от него? Яйца, тем не менее, лучшее, что у вас когда-либо будет.


Это куры свободного выгула. Знаете ли вы, что это значит? Это означает, что они должны царапать для жизни. Господи, я бы сказал, что это идет им на пользу. Желтки темно-желтые, близкие к оранжевым. Когда-нибудь я принесу тебе несколько таких яиц. 280Лоуренс Блок


Я ничего не сказал.


— Он и свиней там держит.


Я сделал глоток кофе. На мгновение я почувствовал в нем бурбон и подумал, что он мог добавить его в мою чашку, пока меня не было за столом. Но это, конечно, чепуха, чашка у меня была с собой, а в бутылке на столе был ирландский виски, а не бурбон. Но раньше я пил кофе именно так, и моя память подсказывала мне кривые и ползунки, показывала мне кровь на опилках под ногами, добавляя в кофе привкус бурбона.


Он сказал: «Каждый год есть фермеры, которые пьяными теряют сознание в свинарнике или падают и нокаутируют себя, и знаете ли вы, что с ними происходит?»


"Скажи-ка."


«Свиньи едят их. Свиньи сделают это.


В деревне есть люди, которые рекламируют, что подберут мертвых коров и лошадей и избавятся от них для вас. Видите ли, свинья нуждается в определенном количестве животных веществ в своем рационе. Он жаждет этого, процветает лучше, если у него это есть».


— А Пола…


— Ах, Иисусе, — сказал он.


Я хотел выпить. Есть сто причин, по которым мужчине захочется выпить, но сейчас я захотел выпить по самой элементарной причине. Я не хотел чувствовать то, что я чувствовал, и внутренний голос говорил мне, что мне нужно выпить, что я не могу без него.


НА САМОМ ДЕЛЕ


281


Но этот голос лжет. Вы всегда можете терпеть боль. Будет больно, будет жечь, как кислота в открытой ране, но ты выдержишь. И до тех пор, пока вы можете заставить себя выбирать боль вместо облегчения, вы можете продолжать идти.


«Я считаю, что он хотел это сделать», — сказал Микки Баллоу. — Убить ее своим ножом и затащить в загон, стоять, прижавшись руками к перилам, и смотреть, как свиньи идут на нее. У него не было призыва к этому. Она ушла бы домой, где ей и место, и никто бы никогда больше о ней не услышал. Он мог бы напугать ее, если бы пришлось, но у него никогда не было желания убить ее. Так что я должен думать, что он сделал это, чтобы получить от этого удовольствие.


— Он не первый.


— Нет, — горячо сказал он, — и иногда в этом можно найти радость. Знали ли вы эту радость?»


"Нет."


— Да, — сказал он. Он повернул бутылку так, чтобы прочитать этикетку. Не поднимая глаз, он сказал: — Но ты не убиваешь без уважительной причины.


Вы не придумываете причин, чтобы дать себе повод пролить кровь. И ты, блядь, не лжешь об этом тем, кому не следует лгать. Он убил ее на моей гребаной ферме и скормил моим гребаным свиньям, а потом позволил мне продолжать думать, что она печет печенье на кухне своей матери в гребаном Манси, штат Индиана.


— Вы подобрали его в баре прошлой ночью. 282


Лоуренс Блок


"Я сделал."


— И поехал в округ Ольстер, кажется, ты сказал. На ферму.


"Да."


— И ты не спал всю ночь.


"Я был. Долгая дорога туда и долгая дорога обратно, а сегодня утром я хотел попасть к мессе.


«Мясная месса».


— Масса мясников, — согласился он.


— Наверное, это было утомительно, — сказал я. — Ехал всю дорогу туда и обратно, и я полагаю, ты был пьян.


— Да, правда, это была утомительная поездка. Но, знаете ли, в этот час движения нет.


"Это правда."


«И по пути наверх, — сказал он, — он был со мной в компании».


— А на обратном пути?


«Я играл по радио».


— Я полагаю, это помогло.


— Так и было, — сказал он. «Это замечательное радио, которое они поставили в Кадиллак. Динамики спереди и сзади, звук чистый как хорошее виски. Знаешь, ее тело было не первым, когда оно попало в этот свинарник.


— И не последний?


Он кивнул, губы сжаты, глаза как зеленый кремень.


— И не последний, — сказал он.


16


Мы вышли из мясного бара и прошли по Тринадцатой улице до Гринвич-стрит, затем до Четырнадцатой и на восток, туда, где он оставил машину.


Он хотел подвезти меня до центра города, но я не собирался туда ехать, и я сказал ему, что мне проще доехать на метро, чем ему бороться с пробками в нижнем Манхэттене. Мы постояли немного. Затем он хлопнул меня по плечу и обошел свою машину со стороны водителя, а я направился к Восьмой авеню и метро.


Я поехал в центр города и, выйдя из машины, первым делом поискал телефон. Я не хотел звонить из будки на улице. Я нашел один в вестибюле офисного здания. У него даже была дверь, которую можно было закрыть, в отличие от кабинок под открытым небом, которые стоят снаружи.


Сначала я позвонил Уилле. Мы произнесли «привет» и «как дела», и я прервал ее предложение посередине и сказал: «Паула Хёльдтке умерла».


"Ой. Вы это подозревали.


283


284


Лоуренс Блок


— И теперь я это подтвердил.


— Вы знаете, как это произошло?


«Я знаю больше, чем хочу знать. Я не хочу говорить об этом по телефону. В любом случае, я должен позвонить ее отцу.


— Я тебе в этом не завидую.


"Нет, я сказал. — И у меня есть другие дела, но я хотел бы увидеть тебя позже. Я не знаю, как долго я буду. Предположим, я приеду около пяти или шести?


"Я буду здесь."


Я повесил трубку и несколько минут сидел в кабинке. Воздух сгустился, и я приоткрыла дверь.


Затем через некоторое время я снова закрыл ее, и над головой зажегся огонек, и я поднял трубку, набрал 0 и 317 и остальную часть его номера, а когда включился оператор, я назвал ей свое имя и свое имя и сказал ей, что я хотел сделать обратный звонок.


Когда я позвонил ему, я сказал: «Это Скаддер. Я долго никуда не двигался, а потом все внезапно расслабилось. У меня еще не все есть, но я подумал, что лучше позвонить тебе. Это выглядит не очень хорошо».


"Я понимаю."


— На самом деле все выглядит довольно плохо, мистер Хёльдтке.


«Ну, я боялся этого, — сказал он. «Моя жена и я, вот чего мы боялись».


— Я должен узнать больше сегодня или, возможно, завтра. Я позвоню тебе тогда. Но я знаю, что вы с миссис Хёльдтке сидели без дела, надеясь, что НА САМОМ КРАЙНЕ


285


за хорошие новости, и я хотел сказать вам, что их не будет.


— Я ценю это, — сказал он. — Я буду здесь до шести, а потом весь вечер буду дома.


«Вы услышите обо мне».


Я провел следующие несколько часов, входя и выходя из кучи офисов. Информация, которую я хотел, была в основном доступна, но мне приходилось выкладывать несколько долларов тут и там, чтобы получить ее. Таков Нью-Йорк, и значительный процент людей, работающих на местное правительство, считают свою зарплату своего рода базой, которую они получают в обмен на то, что каждое утро приходят на работу. Если они действительно что-то делают, они ожидают, что им за это будут платить дополнительно. Инспекторы лифтов ожидают взятки за подтверждение того, что лифт безопасен. Другие чиновники ожидают оплаты, прежде чем они выдадут разрешение на строительство, или проигнорируют реальное или воображаемое нарушение правил ресторана, или иным образом выполнят работу, для которой их наняли. Это должно сбивать с толку иногородних, хотя тем, кто жил в арабских странах, наверное, знакомо и понятно.


Одолжения, которые я хотел, были обычными, и требуемый бакшиш был обычным. Я заплатил около пятидесяти долларов, может быть, на несколько долларов больше. И постепенно я начал узнавать то, что мне нужно было знать.


Незадолго до полудня я позвонил по номеру Интергруппы АА и сказал волонтеру, ответившему на номер 286.


Лоуренс Блок


что у меня не было с собой моей книги совещаний, и мне нужно было встретиться в обеденный перерыв возле мэрии.


Он дал мне адрес на Чемберс-стрит, и я приехал туда, пока они читали преамбулу. Я просидел там остаток часа. Я не знаю, слышал ли я хоть слово, сказанное кем-то, и сам я ничего не вносил, кроме физического факта своего присутствия и доллара, который я положил в корзину, но я вышел из комнаты, довольный, что пришел к этому.


Я съел гамбургер и стакан молока после встречи, пошел еще в несколько офисов и подкупил еще нескольких муниципальных служащих. Когда я вышел из последнего офиса и пошел к метро, шел дождь, и когда я вышел на Пятидесятой улице и направился к Северному Мидтауну, было ясно.


Я приехал около половины третьего. Джо Дуркин отсутствовал. Я сказал, что подожду его, и сказал, что если он позвонит, они должны сказать ему, что я жду, и что это важно. Очевидно, он это сделал и получил сообщение, потому что, когда он влетел через сорок пять минут, первое, что он сделал, это спросил, что такого важного.


— Все важно, — сказал я. — Ты знаешь, чего стоит мое время.


— Около доллара в час, не так ли?


«Иногда даже больше».


«Не могу дождаться, когда получу свои двадцать лет», НА САМОМ КРАЙНЕ


287


он сказал. «Тогда я могу перейти в частный сектор и начать сбивать эти большие деньги». Мы поднялись наверх и сели за его стол. Я вынул листок бумаги с именем и адресом и положил перед ним. Он посмотрел на него, потом на меня и сказал: «И что?»


«Жертва ограбления и убийства».


— Я знаю, — сказал он. «Я помню случай. Мы закрыли его».


— Ты поймал парня?


— Нет, но мы знаем, кто это сделал. Дерзкий маленький наркоман, выполнявший множество работ одинаково, по крышам и по пожарным лестницам. Мы не могли возбудить против него дело по этому делу, но мы повесили на него кучу других дел, где у нас были веские доказательства. Его адвокат по юридической помощи заключил с ним сделку о признании вины, но он все равно уехал на - я не знаю, на несколько лет. Я мог бы поискать».


— Но у вас не было веских улик против него на этот счет?


«Нет, но он подходит достаточно близко, чтобы мы могли закрыть файл. В любом случае, мы мало что с этим делали. Никаких свидетелей, никаких вещественных доказательств.


Почему?"


— Я хотел бы увидеть отчет о вскрытии.


"Почему?"


"Я скажу тебе позже."


«Ей нанесли ножевые ранения, и она умерла от этого. Что еще вы хотите знать?"


288


Лоуренс Блок


"Я скажу тебе позже. И пока вы этим занимаетесь…


"Какая?"


Я взял еще один листок бумаги и положил его на его стол. — Еще несколько отчетов о вскрытии, — сказал я.


Он уставился на меня. — Какого черта ты несешь?


"О вы знаете. Просто работаю, как собака у кости. Если бы у меня было больше дел, я бы не держался так, но вы знаете, что говорят о праздных руках, делающих дьявольскую работу.


— Не шути, Мэтт. У тебя действительно что-то есть?


— Посмотрим, сможешь ли ты достать отчеты о вскрытии, — сказал я. — А мы посмотрим, что у меня есть. 17


Когда я добрался до Уиллы, она была одета в белые джинсы Levi's и еще одну шелковую блузку, на этот раз светло-зеленого цвета. Волосы были распущены, струились по плечам. Она впустила меня и встретила у дверей своей квартиры, быстро поцеловав меня, а затем отстранившись, на ее лице отразилось беспокойство. — Ты выглядишь истощенным, — сказала она. "Измученный."


«Я не выспался прошлой ночью. И я шел весь день после раннего старта. Она втянула меня внутрь, закрыла дверь. «Почему бы тебе не вздремнуть прямо сейчас», — убеждала она.


— Как вы думаете, вы могли бы сделать это?


«Я слишком затянут. И у меня еще есть дела, которые я должен сделать».


«Ну, по крайней мере, я могу дать вам приличную чашку кофе. Сегодня я отправился в один из тех приютов для яппи, где продают пятьдесят разных смесей, одна дороже другой. Я думаю, что они оценивают его по бобам, и они могут сказать вам, откуда он взялся и какого животного дерьма они разбрасывают по полям. Я купил фунт каждый из 289


290Лоуренс Блок


три разных кофе и эта электрическая капельная машина, которая делает все, кроме того, чтобы пить его за вас».


"Звучит здорово."


— Я налью тебе чашку. Я заставил их измельчить его для меня. Они хотели продать мне кофемолку, чтобы каждая чашка, которую я заваривал, была на пике свежести, но я подумал, что нужно где-то провести черту».


— Я уверен, что ты прав.


«Попробуй, посмотри, что ты думаешь». Я сделал глоток, поставил чашку на стол.


— Это хорошо, — сказал я.


"Просто хорошо? О, Боже, прости, Мэтт. У тебя был долгий день, и он тоже был трудным, не так ли? И я убегаю в рот.


Почему бы тебе не сесть? Я постараюсь заткнуться».


— Все в порядке, — сказал я. — Но сначала я хотел бы позвонить, если вы не возражаете. Я хочу позвонить Уоррену Хёльдтке.


— Отец Паулы?


— Он должен быть дома сейчас.


— Хочешь, я выйду, пока ты будешь звонить?


"Нет, я сказал. "Ошиваться. На самом деле, вы можете слушать, пока я говорю с ним. Это сэкономит повторение одного и того же дважды».


— Если ты уверен.


Я кивнул, и она села, а я подняла трубку и набрала его домашний номер, не утруждая себя тем, чтобы на этот раз позвонить. Миссис.


Хёльдтке ответил, и когда я спросил его НА САМОМ КРАЙНЕ


291


она сказала: Скаддер? Он ждет вашего звонка. Минутку, я его достану. Когда на линию вышел Хельдтке, он поздоровался, как бы собираясь с духом. — Боюсь, новости плохие, — сказал я.


"Скажи-ка."


— Паула мертва, — сказал я. «Она умерла во вторые выходные июля. Я не могу быть уверен в точной дате».


"Как это случилось?"


«Она провела выходные на лодке, она, друг-джентльмен и еще одна пара. У другого человека был катер, что-то вроде круизного катера с каютами, который он держал в пристани на Сити-Айленде. Вчетвером они вышли на открытую воду».


— Авария была?


— Не совсем так, — сказал я. Я потянулся за чашкой и выпил кофе. Это был очень хороший кофе. «Лодки, быстрые, в наше время пользуются спросом. Я уверен, что мне не нужно говорить вам, что контрабанда наркотиков — это большой бизнес».


«Были ли эти другие люди контрабандистами наркотиков?»


"Нет. Компаньон Паулы был аналитиком по ценным бумагам. Другой мужчина тоже был на Уолл-стрит, а другая женщина владела ремесленной галереей на Амстердам-авеню. Это были уважаемые люди.


Нет никаких доказательств того, что они даже употребляли наркотики, не говоря уже о том, чтобы торговать ими».


"Я понимаю."


«Однако их лодка подходила для контрабанды. Это сделало его attrac-292


Лоуренс Блок


тивная цель для пиратов. Этот вид пиратства стал очень распространенным в Карибском бассейне. Владельцы лодок научились носить на борту огнестрельное оружие и стрелять в любое другое судно, подошедшее слишком близко. Пиратство менее распространено в северных водах, но оно становится проблемой. Банда пиратов подошла к лодке, на которой находилась Паула, притворившись кораблем, терпящим бедствие. Им удалось подняться на борт, а затем они сделали то, что всегда делали пираты. Они убили всех и скрылись с кораблем.


— Боже мой, — сказал он.


— Прости, — сказал я. «Нет мягкого способа сказать это. Судя по тому, что я смог определить, все закончилось очень быстро. Они вошли на корабль с оружием наготове и, не теряя времени, открыли огонь. Она бы не долго страдала. Ни один из них не стал бы.


"О, Боже. Как такие вещи могут происходить в наше время? Пиратство, вы думаете о мужчинах с золотыми серьгами и деревянными ножками и, и, о попугаях. Эррол Флинн в кино. Это похоже на что-то из другого времени».


"Я знаю."


— Было ли что-нибудь в газетах об этом? Я ничего не помню».


"Нет, я сказал. «Официальной записи инцидента нет».


«Кем был этот человек? А другая пара?


«Я пообещал кое-кому, что буду держать их имена в секрете.


293


вне этого. Я нарушу это обещание, если вы будете настаивать, но я бы не хотел.


"Почему? О, я, наверное, догадываюсь.


«Мужчина был женат».


— Это было мое предположение.


«И другая пара тоже была замужем, но не друг на друге. Так что, кажется, нет никакой цели раскрывать их имена, и их оставшиеся в живых семьи предпочли бы, чтобы их избавили от смущения».


— Я могу это оценить, — сказал он.


«Я бы не стал держать это в секрете, если бы полиция или береговая охрана могли заняться расследованием. Но дело закрыто прежде, чем его можно было открыть».


"Что ты имеешь в виду? Потому что Паула и остальные мертвы?


"Нет. Потому что сами пираты мертвы. Все они были сбиты в результате неудачной сделки с наркотиками. Это произошло через пару недель после пиратства, иначе я, скорее всего, никогда бы не узнал ничего существенного. Но один человек, которого я встретил, который знал людей на другом конце этой сделки с наркотиками, не стеснялся говорить о том, что знал, и я получил столько же информации, сколько и я».


У него было еще несколько вопросов, и я ответил на них. У меня был целый день, чтобы правильно написать свою историю, поэтому я был готов к вопросам, которые он задавал. 294


Лоуренс Блок


последний вопрос затянулся; Я ожидал этого заранее, но, думаю, он не хотел спрашивать об этом.


— А тела?


"За борт."


— Похороны в море, — сказал он. Он помолчал какое-то время, а потом сказал: — Она всегда любила воду. Когда она… — и его голос сорвался.


— Когда она была маленькой девочкой, — сказал он, снова обретая самообладание, — мы проводили лето на озере, и ее невозможно было вытащить из воды. Я назвал ее водяной крысой, она будет плавать весь день, если мы позволим ей. Она любила это».


Он спросил, не подожду ли я, пока он передаст то, что я сообщил его жене. Должно быть, он прикрыл мундштук рукой, потому что несколько минут я вообще ничего не слышал.


Потом она подошла и сказала: Скаддер? Я хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали».


— Мне жаль приносить вам такие новости, миссис Хёльдтке.


— Я должна была знать, — сказала она. «Должно быть, я знал с тех пор, как это произошло. Вы так не думаете? На каком-то уровне, я думаю, я должен был знать все это время».


"Возможно."


— По крайней мере, мне больше не о чем беспокоиться, — сказала она. — По крайней мере, теперь я знаю, где она. Хёльдтке снова подошел, чтобы поблагодарить меня и спросить, не должен ли он мне денег. Я сказал ему, что он этого не сделал.


НА САМОМ ДЕЛЕ


295


Он спросил, уверен ли я в этом, и я ответил, что да.


Я повесил трубку, и Вилла сказала: «Это была целая история. Вы сегодня все это узнали?


«Вчера вечером и сегодня утром. Я позвонил ему сегодня утром, чтобы сообщить, что все выглядит плохо. Я хотел, чтобы он подготовил себя и свою жену, прежде чем сообщить ему подробности».


«Твоя мать на крыше». Я посмотрел на нее.


— Ты не знаешь эту историю? Мужчина в командировке, ему звонит жена и сообщает, что кот умер. И у него припадок. «Как вы можете говорить что-то прямолинейное, вы можете довести человека до сердечного приступа. То, что вы должны сделать, это мягко преподнести это человеку. Вы не звоните и не говорите на одном дыхании, что кот залез на крышу, упал и умер. Сначала ты звонишь и говоришь мне, что кот на крыше. Затем вы звоните во второй раз и говорите, что люди пытаются спустить кошку, пожарная служба и все такое, но это выглядит не очень хорошо. Тогда, когда ты позвонишь мне в третий раз, я приготовлюсь. Тогда вы можете сказать мне, что кошка мертва. ”


— Думаю, я вижу, к чему все идет.


«Конечно, потому что я начал с изюминки. Он уезжает в командировку, ему снова звонит жена, и он говорит привет, как дела, что нового, а она говорит:


— Твоя мать на крыше. ”


«Наверное, именно этим я и занимался. Сказать ему, что его дочь была на крыше. Вы смогли 296


Лоуренс Блок


следить за всем происходящим, слушая одну сторону разговора?»


"Я думаю так. Как вы все это выяснили? Я думал, ты пошла искать жулика, который знал Эдди.


"Я сделал."


— Как это привело к Поле?


"Удача. Он ничего не знал об Эдди, но знал людей, которые избавлялись от пиратов в наркоторговле. Он познакомил меня с кем-то, и я задал правильные вопросы, и я узнал то, что должен был узнать».


— Пираты в открытом море, — сказала она. «Звучит как кадр из старого фильма».


— Так сказал Хельдтке.


«Интуиция».


— Как это?


«Интуиция. Разве не так вы называете это, когда ищете одно, а находите другое?


«Это происходит все время в той работе, которой я занимаюсь. Но я не знал, что для этого есть слово».


«Ну, есть. А как насчет всех этих дел с ее телефоном и автоответчиком? И вся ее одежда и вещи съехали, а постельное белье осталось».


«Ничего из этого ни к чему не привело. Я предполагаю, что на выходных она взяла с собой много своей одежды, а другие вещи, вероятно, хранила в квартире, которую содержал ее парень. Когда Фло Эддерлинг вошла в нее НА САМОМ КРАЙНЕ


297


Комната ей показалась пустой, ничего особенного, кроме постельного белья. Затем, пока комната была открыта, один из жильцов, вероятно, присвоил все, что осталось, думая, что Паула оставила это намеренно. Автоответчик был оставлен включенным, потому что она думала, что вернется. Ничего из этого не оказалось ключом к чему-либо, но это заставило меня поиграть с делом, а потом мне повезло, и я нашел решение почти случайно. Или как вы это назвали.


«Интуиция. Тебе не нравится кофе? Это слишком сильно?»


«Нет такого. И это нормально».


— Ты не пьешь.


— Я потягиваю. Сегодня я уже выпил галлоны кофе, такой день выдался. Но я наслаждаюсь этим».


«Наверное, я не слишком в это верю», — сказала она. «После всех этих месяцев растворимого кофе без кофеина».


— Что ж, это большое улучшение.


"Я рада. Так ты больше ничего не узнал об Эдди? И что было у него на уме?


"Нет, я сказал. — Но тогда я и не надеялся.


"Ой."


— Потому что я уже знал.


— Я не слежу за тобой.


«Не так ли?» Я поднялся на ноги. -- Я уже знал, что у Эди на уме и что 298


Лоуренс Блок


случилось с ним. Миссис Хёльдтке только что сказала мне, что с самого начала знала, что ее дочь мертва, что это знание должно было существовать на каком-то уровне. Я знал об Эдди на более сознательном уровне, чем тот, о котором она говорила, но я не хотел об этом знать. Я пытался скрыть знание и пошел туда, надеясь, что узнаю что-то, что докажет мою неправоту».


— Что не так?


«Неправильно насчет того, что его гложет.


Неправильно насчет того, как его убили.


«Я думал, что это аутоэротическая асфиксия». Она нахмурилась. — Или вы хотите сказать, что это было на самом деле самоубийство? Что он действительно имел намерение покончить с собой?


«Твоя мать на крыше». Она посмотрела на меня. — Я не могу мягко сломать его, Вилла. Я знаю, что произошло, и я знаю, почему. Ты убил его. 18


— Это был хлоралгидрат, — сказал я. — И самое смешное, что это не привлекло бы ничьего внимания, кроме моего. В нем была только очень маленькая доза хлорала, недостаточная, чтобы оказать на него какое-либо выраженное действие. Конечно, недостаточно, чтобы убить его.


— Но он был трезвым алкоголиком, а это означало, что в нем не должно быть хлоралгидрата . Что касается Эдди, то трезвость была недвусмысленной. Это означало никакого алкоголя, никаких изменяющих настроение или седативных препаратов. Он пробовал баловаться марихуаной вскоре после того, как попал в программу, и знал, что это не сработает. Он не стал бы принимать что-то, что поможет ему заснуть, даже один из этих безрецептурных препаратов, не говоря уже о настоящем наркотике, таком как хлоралгидрат. Если бы он не мог спать, он бы бодрствовал. Никто никогда не умирал от недосыпа.


Это то, что они говорят вам, когда вы впервые протрезвеете, и, видит Бог, я сам наслушался этого достаточно. «Никто никогда не умирал от недостатка сна».


Иногда хотелось кинуть стулом в пер-299


300


Лоуренс Блок


сына, которые это сказали, но оказалось, что они были правы».


Она стояла спиной к холодильнику, прижав одну руку ладонью к белой поверхности.


— Я хотел узнать, умер ли он трезвым, — продолжал я. «Мне это казалось важным, может быть, потому, что это была бы его единственная победа в жизни, которая была не чем иным, как цепью маленьких поражений. И когда я узнал о хлорале, я не мог от него отказаться. Я поднялся в его квартиру и хорошенько обыскал ее. Если бы у него там были таблетки, думаю, я бы их нашел. Потом я спустилась вниз и нашла в твоей аптечке пузырек с хлоралгидратом.


«Он сказал, что не может спать, что сходит с ума. Он не хотел пить или бутылку пива, поэтому я дал ему пару капель в чашке кофе».


— Это нехорошо, Вилла. Я дал тебе возможность сказать мне это после того, как обыскал его дом.


— Ну, ты сделал из этого такое большое дело. Вы сказали, что давать успокоительное алкоголику все равно, что давать яблоки с бритвенными лезвиями хэллоуинским любителям угощений. Я как бы намекнул. Я сказал, что он мог купить таблетку на улице, или кто-то мог дать ему одну».


«Коралловый гидрат».


Она посмотрела на меня.


НА САМОМ ДЕЛЕ


301


— Вот как ты это назвал. У нас был разговор об этом, и вы очень хорошо ошиблись в названии препарата, как будто впервые слышите о нем. Это было приятное прикосновение, небрежное, как могло бы быть, но время было не очень удачным. Потому что я услышал все это всего через несколько минут после того, как увидел пузырек жидкого хлорала в твоей аптечке.


«Я просто знал, что это то, что нужно принять, чтобы заснуть. Я не знал его названия».


«Это было напечатано прямо на этикетке».


«Возможно, я никогда не читал его должным образом. Может быть, он никогда не регистрировался, может быть, я не додумался до таких подробностей».


"Ты? Женщина, которая знала, что такое парижская зелень? Женщина, которая знает, как отравить городскую водопроводную систему, если об этом дойдет партийное руководство?


— Тогда, возможно, это была просто оговорка.


«Просто оговорка. А потом, когда я в следующий раз посмотрел, флакона из аптечки уже не было».


Она вздохнула. "Я могу объяснить. Это заставит меня звучать глупо, но я могу объяснить.


«Давайте послушаем».


«Я дал ему хлоралгидрат. Ради бога, я не знал причин не делать этого. Он пришел поговорить и не собирался пить кофе, потому что сказал мне, что плохо спит. Я думаю, у него было что-то на уме, то же самое, что он собирался сказать 302


Лоуренс Блок


вы о чем-то, но он не дал никаких указаний, что это было.


"А также?"


«Я сказал ему, что кофе без кофеина не заставит его спать, и что эта конкретная марка, похоже, помогает людям уснуть, по крайней мере, на меня это так повлияло.


А потом я капнула пару капель хлоралгидрата в его чашку, но не дала ему понять, что делаю. И он тут же выпил и пошел в постель, и в следующий раз я увидел его, когда я шел туда с тобой, и он был мертв.


— И причина, по которой ты ничего не сказал…


— Потому что я думал, что убил его! Я думал, что доза, которую я ему дал, вызвала у него сонливость, и в результате он потерял сознание, наполовину задушив себя, и от этого он умер. А к этому времени мы с тобой уже спали вместе, и я боялся, что ты будешь держать это против меня, я знал, какой ты фанатик трезвости, и я не мог понять, какой цели послужит признание того, что я сделал что-то, что могло способствовать его смерти». Она держала руки по бокам. — Это может сделать меня в чем-то виноватым, Мэтт. Но это не значит, что я убил его».


— Иисусе, — сказал я.


«Ты видишь, милый? Вы видите, что…


«Что я начинаю видеть, так это то, насколько ты хорош в импровизации. Я полагаю, вы прошли хорошую подготовку, живя под чужим именем для всех тех, кто НА САМОМ КРАЙНЕ


303


лет, открывая один фасад за другим для своих соседей и коллег. Должно быть, это было отличное образование».


— Ты говоришь о той лжи, которую я сказал ранее.


Я не горжусь этим, но я думаю, что это правда. Думаю, я научился лгать рефлекторно. И теперь я должна научиться новому поведению, теперь, когда я связана с кем-то, кто действительно важен для меня. Сейчас другая игра, не так ли, и я…


— Прекрати это дерьмо, Уилла.


Она отшатнулась, как от удара. «Это не сработает», — сказал я ей. — Ты не просто подсунул ему Микки. Ты завязала бельевую веревку вокруг шеи и повесила его на трубе. Вам бы это не составило труда. Ты большая сильная женщина, а он был маленьким парнем, и он бы не стал сопротивляться, когда ты вырубил его хлоралом. Вы красиво подготовили сцену, вы раздели его, вы положили пару журналов о бондаже, где они рассказывали бы хорошую историю. Где вы покупали журналы? Таймс Сквер?"


«Я не покупал журналы. Я не делал ничего из того, что вы только что сказали».


— Кто-нибудь из клерков внизу может помнить вас. Вы яркая женщина, а у них не так уж много клиентов-женщин. Не думаю, что потребуется много усилий, чтобы найти клерка, который вас помнит.


304


Лоуренс Блок


— Мэтт, если бы ты мог слышать себя. Ужасные вещи, в которых ты обвиняешь меня. Я знаю, что ты устал, я знаю, какой у тебя был день, но…


— Я сказал тебе прекратить это дерьмо. Я знаю, что ты убила его, Уилла. Вы закрыли окна, чтобы подольше сдержать запах, чтобы сделать медицинские показания чуть менее точными. Затем вы ждали, пока кто-нибудь заметит вонь и сообщит об этом вам или копам. Ты не торопился. Тебе было все равно, сколько времени прошло, прежде чем тело было обнаружено. Важно то, что он был мертв. Тогда его тайна может умереть вместе с ним.


— Какой секрет?


«Той, с которой ему было трудно жить. Тот, о котором ты не осмелилась позволить ему сказать мне. Обо всех других людях, которых ты убил.


Я сказал: «Бедная миссис Менген. Все ее старые друзья умирают, пока она сидит и ждет собственной смерти. А те, кто не умирают, уезжают. За углом жил домовладелец, который водил в здание наркоманов, чтобы те терроризировали его жильцов, которым платит арендная плата. Его за это оштрафовали. Он должен был попасть в тюрьму, сукин сын». Она посмотрела прямо на меня. Было трудно читать ее лицо, трудно догадаться, что за ним происходит.


«Но многие люди добровольно уезжают из района», — продолжил я. «Их НА САМОМ ДЕЛЕ


305


домовладельцы выкупают их, предлагают пять, десять или двадцать тысяч долларов за отказ от квартир. Должно быть, их чертовски смущает, что за освобождение квартиры им предлагают больше, чем они заплатили за всю свою жизнь, чтобы жить в ней. Конечно, как только они возьмут деньги, они не смогут найти жилье, в котором они могли бы позволить себе жить».


«Такова система».


«Это забавная система. Вы платите стабильную арендную плату за пару комнат в течение двадцати или тридцати лет, а парень, которому принадлежит здание, платит целое состояние, чтобы избавиться от вас. Можно было бы подумать, что он захочет удержаться на хорошем постоянном арендаторе, но в бизнесе случается то же самое. Компании платят своим лучшим сотрудникам большие премии, чтобы они досрочно вышли на пенсию и убрались к черту. Таким образом, они могут заменить их маленькими детьми, которые будут работать за меньшую зарплату. Вы бы не подумали, что это сработает таким образом, но это так».


— Я не знаю, к чему ты клонишь.


«Не так ли? Мне удалось получить отчет о вскрытии Гертруды Грод. У нее была квартира прямо над квартирой Эдди, и она умерла как раз в то время, когда он начал трезветь. В ней было столько же хлоралгидрата, сколько и в Эдди. И ее врач никогда не прописывал ей это лекарство, как и никто из персонала Roosevelt или St. Clare's. Я полагаю, ты постучал в ее дверь и заставил ее пригласить тебя на чашку чая, а когда она отвернулась, ты допил ей чашку. 306


Лоуренс Блок


На пути к выходу вы могли бы убедиться, что оконные ворота не заперты, чтобы через несколько часов Эдди мог проскользнуть внутрь с ножом.


— Почему он сделал это для меня?


«Я предполагаю, что у тебя была сексуальная хватка над ним, но это могло быть что угодно. Он только начал трезветь и в то время не был образцом психического здоровья. И ты довольно хорошо умеешь заставлять людей делать то, что ты от них хочешь. Вы, наверное, убедили Эдди, что он сделает старушке одолжение. Я слышал, как ты читал рэп на тему, что никто не должен так стареть. И она никогда не узнает, что с ней случилось, наркотик не даст ей проснуться, и поэтому она ничего не почувствует. Все, что ему нужно было сделать, это вылезти из окна, подняться на пролет и воткнуть нож в спящую женщину».


«Почему бы мне самой не зарезать ее ножом? Если бы я уже был в ее квартире и заставил ее выпить дозу хлорала».


«Вы хотели, чтобы это вошло в книгу как кража со взломом. Эдди мог бы сделать это намного убедительнее. Он мог запереть ее дверь изнутри и запереть цепочку, прежде чем вернуться в окно. Я видел отчет полиции. Им пришлось ломать дверь. Это был приятный штрих, благодаря которому это выглядело намного меньше, чем возможная внутренняя работа».


«Зачем мне желать ее смерти?»


"Это просто. Ты хотел ее квартиру.


— Оглянись вокруг, — сказала она. «Я уже вышел на передний край


307


получил квартиру. Первый этаж, лестницы нет. Что мне нужно от нее?


«Сегодня я провел много времени в центре города. Большую часть утра и большую часть дня. Трудно искать что-то в муниципальной системе записей, но если вы знаете, как это делать и что ищете, вы можете многое узнать. Я узнал, кому принадлежит это здание. Компания под названием Daskap Realty Corp.


— Я мог бы тебе это сказать.


«Я также узнал, кому принадлежит Daskap. Женщина по имени Вильма Россер. Не думаю, что будет очень сложно доказать, что Вилма Россер и Уилла Росситер — одно и то же лицо.


Ты купил дом и въехал, но всем говорил, что ты просто супер, что получил квартиру за свои услуги».


«Ты должен это сделать», — сказала она. «Ни один арендодатель не может жить в помещении, если вы не скроете этот факт от своих арендаторов. В противном случае они все время преследуют вас по той или иной причине. Я должен был пожать плечами и сказать, что арендодатель говорит «нет», или я не могу связаться с арендодателем, или что-то еще, что я должен был сказать».


— Должно быть, это было тяжело, — сказал я. «Попытка создать здесь положительный денежный поток, когда все арендаторы платят арендную плату намного ниже рыночной».


«Это тяжело », — призналась она. «Женщина, которую вы упомянули, Гертруда Грод. Она была в аренде-308


Лоуренс Блок


управляемый, конечно. Ее годовая арендная плата была меньше, чем стоимость отопления дома зимой. Но ты не можешь поверить, что я убил бы ее из-за этого.


«Она среди прочих. Вы не владеете только этим зданием. Вы являетесь директором еще двух корпораций помимо Daskap. Одному из них, также принадлежащему Вильме Россер, принадлежит здание по соседству. Другой, принадлежащий WP


Таггарт владеет двумя зданиями через дорогу, в которых ты управляешь.


Уилма П. Россер развелась с Элроем Хью Таггартом три года назад в Нью-Мексико.


«Я привык использовать разные имена.


Мое политическое прошлое и все такое».


«Здания через дорогу были очень небезопасным местом для жизни с тех пор, как вы их купили. За последние полтора года там умерло пять человек. Один был самоубийством. Они нашли ее с головой в духовке. Остальные все умерли по естественным причинам. Сердечные приступы, дыхательная недостаточность. Когда немощные старики умирают в одиночестве, никто особо не смотрит, кто это сделал. Вы можете задушить старика во сне, вы можете протащить старушку по полу и бросить ее с головой в газовую плиту. Это немного опасно, потому что всегда есть вероятность взрыва, а вам не захочется взрывать здание только для того, чтобы убить жильца. Вероятно, поэтому вы использовали этот метод только один раз. НА САМОМ ДЕЛЕ


309


«Нет никаких доказательств этого, — сказала она.


«Старики постоянно умирают. Я не виноват, что актуарные таблицы сравнялись с некоторыми из моих арендаторов».


— Они все были полны хлоралгидрата, Вилла. Она начала что-то говорить. Ее рот открылся, но что-то остановило слова. Она тяжело вздохнула, вдохнула и выдохнула, а затем ее рука переместилась ко рту, и указательный палец потер десну над двумя вставными зубами, заменившими те, которые она потеряла в Чикаго.


Она снова тяжело вздохнула, и что-то исчезло с ее лица и складок плеч.


Она взяла свою кофейную чашку, отнесла ее к раковине и опустошила. Она достала из шкафа бутылку «Учителя» и наполнила чашку.


Она сделала большой глоток и вздрогнула. «Боже, — сказала она, — ты должен скучать по этому делу».


"Иногда."


«Я бы пропустил это. Мэтт, они просто ждали смерти, просто держались и держались».


— И ты сделал им одолжение.


«Я делал одолжение всем, включая себя. В этом доме двадцать четыре квартиры, все примерно одинаковой планировки. Отремонтированные и проданные как кооперативы, каждая квартира в доме будет приносить минимум сто двадцать пять тысяч долларов.


Возможно, вы могли бы получить немного больше для передних. Они немного лучше, они воздушнее, 310Лоуренс Блок


свет лучше. Может быть, вы могли бы немного увеличить цифры, если бы вы сделали действительно хороший ремонт.


Вы знаете, к чему это приводит?


— Два миллиона долларов?


«Ближе к трем. Это для каждого здания.


Покупка их обошлась мне в каждый цент, который я унаследовал от родителей, и они заложены до отказа. Арендная плата едва покрывает платежи, налоги и обслуживание. У меня есть несколько арендаторов в каждом здании, которые платят близко к рынку, иначе я не смог бы сохранить здания.


Мэтт, как ты думаешь, справедливо ли, что арендодатель должен субсидировать арендаторов, позволяя им держать квартиру за десятую часть ее стоимости?


"Конечно нет. Справедливо, если они умрут, а вы заработаете двенадцать миллионов долларов.


«Я бы не зарабатывал так много. Как только у меня будет большой процент свободных квартир, я смогу продать здания кому-нибудь, кто специализируется на кооперативных преобразованиях. Если все сложится так, как должно, моя прибыль составит около миллиона долларов за здание».


— Так ты заработаешь четыре миллиона.


— Я мог бы зацепиться за одно из зданий. Я не уверен, я не решил. Но в любом случае я заработаю много денег».


«Мне кажется, что это много».


«На самом деле это меньше, чем кажется. Миллионер когда-то был очень богатым человеком. Теперь, когда главный приз в лотерее — миллион долларов, НА САМОМ ДЕЛЕ


311


lars это считается мелочью. Но я мог бы прекрасно жить на пару миллионов долларов».


— Жаль, что ты не сможешь.


«Почему я не буду?» Она протянула руку и взяла меня за руку, и я почувствовал ее энергию. — Мэтт, убийств больше не будет. Это давно закончилось».


«Жилец в этом доме умер менее двух месяцев назад».


«В этом здании? Мэтт, это был Карл Уайт, он умер от рака, ради всего святого!


— Он был полон хлорала, Вилла. Ее плечи поникли. «Он умирал от рака», — сказала она. «Он умер бы по собственной воле еще через месяц или два. Ему все время было больно». Она подняла на меня глаза. — Можешь верить обо мне во что хочешь, Мэтт. Вы можете думать, что я реинкарнация Лукреции Борджиа, но вы действительно не можете превратить смерть Карла Уайта в убийство ради корысти. Все, что я сделал, это потерял ту ренту, которую он заплатил бы за те многие месяцы жизни, которые у него остались бы».


— Тогда зачем ты его убил?


«Вы попытаетесь найти способ все исказить, но это был акт милосердия».


«А как насчет Эдди Данфи? Это был акт милосердия?»


— О, Боже, — сказала она. «Это единственное, о чем я сожалею. Другие были людьми, которые покончили бы с собой, если бы у них хватило ума подумать 312


Лоуренс Блок


этого. Нет, Эдди не был актом милосердия. Его убийство было актом самосохранения».


— Ты боялся, что он заговорит.


«Я знал, что он заговорит. Он на самом деле вальсировал сюда и сказал мне, что будет говорить. Он был в АА, несчастный проклятый дурак, и бормотал, как какой-то новообращенный в религию, которому явился Иисус Христос на стенке его тостерной печи. Он сказал, что должен сесть с кем-то и рассказать ему все, но мне не о чем беспокоиться, потому что он не будет упоминать мое имя. «Я убил человека в своем доме, чтобы хозяйка получила свою квартиру, но я не скажу вам, кто меня на это подтолкнул». Он сказал, что человек, которому он собирался рассказать, никому не расскажет.


"Он был прав. Я бы не стал.


— Вы бы проглядели множественные убийства? Я кивнул. «Я бы нарушил закон, но это был бы не первый закон, который я когда-либо нарушил, и не первое убийство, которое я упустил из виду. Бог никогда не назначал меня ходить по миру, исправляя ошибки. Я не священник, но все, что он сказал мне, было бы для меня под печатью исповедальни. Я сказал ему, что сохраню его доверие, и так и будет».


— Ты оставишь мою? Она подошла ближе ко мне, и ее руки сомкнулись сначала на моих запястьях, затем перешли к моим предплечьям. «Мэтт, — сказала она, — я пригласила тебя сюда в первый же день, чтобы узнать, как много ты знаешь. Но мне не нужно было брать тебя на передний край


313


кровать, чтобы справиться с этим. Я легла с тобой в постель, потому что хотела».


Я ничего не сказал.


— Я не рассчитывала влюбиться в тебя, — сказала она, — но это случилось. Я чувствую себя глупо, говоря это сейчас, потому что ты исказишь это, но это правда. Я не знаю, любишь ли ты меня. Я думаю, что ты начинал быть таким, и я думаю, поэтому ты злишься на меня сейчас. Но между нами с самого начала было что-то настоящее и сильное, и я чувствую это сейчас, и я знаю, что ты тоже. Не так ли?»


«Я не знаю, что я чувствую».


— Думаю, да. И ты хорошо на меня влияешь, ты уже научила меня варить настоящий кофе. Мэтт, почему бы тебе не дать нам шанс?


"Как мне это сделать?"


«Это самая легкая вещь в мире. Все, что тебе нужно сделать, это забыть все, что мы сказали сегодня вечером.


Мэтт, ты только что сказал мне, что пришел на эту планету не для того, чтобы исправлять все ошибки. Ты бы отпустила это, если бы Эдди рассказал тебе об этом. Почему ты не можешь сделать для меня столько же?»


"Я не знаю."


"Почему бы и нет?" Она наклонилась немного ближе, и я почувствовал запах скотча в ее дыхании и вспомнил вкус ее рта. Она сказала: «Мэтт, я не собираюсь никого убивать. Это навсегда, клянусь. И нет никаких реальных доказательств того, что я когда-либо кого-то убивал, не так ли? Пара человек получила несмертельную дозу распространенного наркотика в 314


Лоуренс Блок


их системы. Никто не может доказать, что я дал им это. Никто даже не может доказать, что он был у меня».


«Я скопировал этикетку на днях. У меня есть номер рецепта, аптека, выписавшая его, дата выдачи, имя врача…


«Доктор скажет вам, что у меня проблемы со сном. Я купил хлорал для собственного потребления. Мэтт, реальных улик нет. И я добропорядочный гражданин, я владелец недвижимости, я могу позволить себе хороших адвокатов.


Насколько хорошее дело они могут выдвинуть против меня, когда все, что у них есть, — это косвенные улики?»


"Это хороший вопрос."


— А зачем нам все это проходить? Она положила руку мне на щеку, погладила мою бороду. «Мэтт, дорогой, мы оба напряжены, все это безумие, сумасшедший день. Почему бы нам не пойти спать? Прямо сейчас, мы вдвоем, почему бы нам не снять одежду, не лечь спать и не посмотреть, как мы будем себя чувствовать после этого. Как это звучит для вас?»


— Расскажи мне, как ты убила его, Вилла.


«Клянусь, он никогда ничего не чувствовал, он никогда не знал, что происходит. Я поднялся в его комнату, чтобы поговорить с ним. Он впустил меня. Я дал ему чашку чая и положил в нее капли. Потом я снова спустился вниз, а когда позже снова поднялся наверх, он спал, как ягненок».


"И что ты сделал?"


НА САМОМ ДЕЛЕ


315


"Что ты сказал. Это было умно с твоей стороны, чтобы понять это. Ты хороший детектив.


— Как тебе это удалось?


«Он уже был раздет. На нем была только футболка. Я привязала бельевую веревку, а потом усадила его и завязала петлю на его шее. Он так и не проснулся. Я просто потянулась за бельевой веревкой и позволила его собственному весу перекрыть доступ кислорода. Это все."


— А миссис Грод?


«Это было так, как ты это понял. Я заставил ее принять хлорал и отпер оконные ворота. Я не убивал ее. Эдди так и сделал. Он тоже сделал это похоже на борьбу, запер двери изнутри и вернулся вниз по пожарной лестнице. Мэтт, они все устали от жизни, те, кого я убил. Я просто помог им в том направлении, в котором они уже двигались».


«Милостивый ангел смерти».


— Мэтт?


Я убрал ее руки с плеч, отступил назад. Ее глаза расширились, и я увидел, как она пытается определить, в какую сторону я склоняюсь. Я сделал полный вдох, выдохнул, снял пиджак и повесил его на спинку стула.


— Ах, мой милый, — сказала она.


Я снял галстук и повесил его поверх пиджака.


Я расстегнул рубашку, вытащил ее из-за пояса брюк. Она улыбнулась и двинулась, чтобы обнять меня. Я поднял руку, чтобы удержать ее.


316


Лоуренс Блок


«Мэтт…»


Я натянул майку через голову и снял. Она не могла пропустить провод. Она сразу увидела это, обернутое вокруг моей талии, приклеенное к моей коже, но потребовалась минута или две, чтобы до меня дошел смысл.


Потом она это поняла, и ее плечи поникли от этого знания, а лицо поникло.


Одна рука протянулась, схватившись за стол, чтобы не упасть.


Пока она наливала себе еще виски, я снова оделся.


19


Я привел ее. Это был хороший ошейник для Джо Дуркина с голевыми передачами для Беллами и Андреотти. Вилла недолго оставалась внутри. Доля в ее зданиях позволила ей внести залог, и теперь она находится под залогом в ожидании решения по ее делу.


Я не думаю, что дело дойдет до суда. Освещение в газетах было обильным, и ни ее внешность, ни ее радикальное прошлое не помешали этой истории. Запись нашего разговора, которую я сделал, должна стать допустимым доказательством, хотя ее адвокат сделает все, что в его силах, чтобы скрыть ее, но, кроме этого, у нас не так много вещественных доказательств, так что ставлю на то, что ее адвокат захочет заключить сделку о признании вины, и офис окружного прокурора Манхэттена согласится. Ей, вероятно, придется уехать на год или два. Большинство людей, скорее всего, скажут, что она слишком легко отделается, но ведь большинство людей не провели много времени в тюрьме.


Я взял кое-что из квартиры Эдди — в основном книги и его бумажник. я принес 317


318


Лоуренс Блок


всю свою литературу АА за один вечер отправился в церковь Святого Павла, а брошюры добавил к стопке на свободном столике. Я отдал его копии Большой Книги и Двенадцати и Двенадцати новичку по имени Рэй, которого с тех пор не видел. Я не знаю, ходит ли он на другие собрания и остается ли он трезвым, но я не думаю, что книги заставили его пить.


Я хранил Библию его матери. У меня есть одна из моих собственных, версия короля Якова, и я подумал, что не помешает иметь католическую Библию, чтобы составить ей компанию. Мне по-прежнему больше нравится King James, но я не так часто открываю их.


Я потратил более семидесяти двух долларов умственной энергии, пытаясь решить, что делать с сорока долларами в Библии и тридцатью двумя долларами в его кошельке. В конце концов я назначил себя его душеприказчиком и задним числом нанял себя, чтобы раскрыть его убийство, и заплатил себе семьдесят два доллара за свои услуги от его имени. Я бросил пустой бумажник в корзину для мусора, где он, без сомнения, сильно разочаровал какого-нибудь зоркого мусорщика.


Эдди был похоронен в похоронном бюро Twomey & Sons на Четырнадцатой улице рядом с собором Святого Бернарда. Микки Баллоу организовал эту услугу и оплатил ее. -- По крайней мере, над ним будет читать священник и приличное захоронение на приличном кладбище, -- сказал он, -- хотя мы с тобой, вероятно, останемся при нем единственными. НА САМОМ ДЕЛЕ


319


Но я упомянул об этом событии на встрече, и, как оказалось, нас было человек два десятка, которые пришли его проводить.


Баллу был поражен и отвел меня в сторону. — Я думал, что будем только ты и я, — сказал он. — Если бы я знал, что будет такая явка, я бы что-нибудь приготовил потом, пару бутылок и немного еды. Как вы думаете, мы могли бы попросить их всех вернуться к Грогану за несколькими банками?


— Эти люди не захотят этого делать, — сказал я.


— А, — сказал он и задумчиво оглядел комнату. «Они не пьют».


"Не сегодня."


«И вот откуда они знали его. И они здесь для него сейчас. Он задумался на мгновение, затем коротко кивнул. «Я думаю, он вышел из этого в полном порядке», — сказал он.


— Думаю, да.


Вскоре после похорон Эдди мне позвонил Уоррен Хёльдтке. У них только что была небольшая служба в честь Паулы, и я думаю, что его звонок мне был частью процесса траура.


«Мы объявили, что она погибла в результате крушения лодки, — сказал он. «Мы обсудили это, и это казалось лучшим способом справиться с этим. И я полагаю, что это правда, если не вся правда. Он сказал, что они с женой согласились, что мне недостаточно заплатили за мои услуги. — Я отправил вам по почте чек, — сказал он. Я не 320Лоуренс Блок


спорить с ним. Я был нью-йоркским полицейским достаточно долго, чтобы не спорить с людьми, которые хотели дать мне денег.


«И если ты когда-нибудь захочешь машину, — сказал он,


«Вы более чем приветствуете что-нибудь на участке по фактической цене. Это было бы для меня настоящим удовольствием».


«Я бы не знал, где его припарковать».


— Я знаю, — сказал он. «Лично у меня не было бы машины в Нью-Йорке, если бы мне ее подарили.


Но тогда мне и там было бы все равно, с машиной или без. Что ж. Ты должен получить этот чек через несколько дней.


Это заняло три дня и обошлось в 1500 долларов. Я попытался решить, беспокоит ли меня его прием, и пришел к выводу, что нет. Я заслужил это, приложил достаточно усилий, чтобы оправдать это, и добился достаточных результатов. Я оттолкнулся от стены, и стена немного сдвинулась, так что я проделал настоящую работу и заслужил за это настоящую плату.


Я положил чек в банк, взял немного наличных и оплатил несколько счетов. И я взял десятую часть суммы поштучно и следил за тем, чтобы у меня всегда был запас в кармане, и продолжал раздавать их как попало некоторым людям, которые стояли на улице и просили их.


В тот же день, когда пришел чек, я пообедал с Джимом Фабером и рассказал ему всю историю. Мне нужно было ухо, чтобы влить все это, и он был достаточно приличным, чтобы слушать это. «Я понял, как НА САМОМ КРАЙНЕ


321


платеж прерывается, — сказал я ему. — Тысяча долларов за то, что выяснится, как умерла Паула, и полторы тысячи за ложь.


— Ты не мог сказать ему правду.


— Не понимаю, как я мог, нет. Я сказал ему правду . Я сказал ему, что она умерла, потому что оказалась не в том месте и не в то время, и я сказал ему, что человек, убивший ее, мертв.


Погребение в море звучит намного полезнее, чем быть брошенным в свинарник, но в чем на самом деле разница? В любом случае ты мертв, и в любом случае что-то тебя съест.


"Я полагаю."


«Рыба или свиньи», — сказал я. «Какая разница, если сразу перейти к делу?» Он кивнул. — Почему вы хотели, чтобы Вилла подслушала ваш разговор с Хёльдтке?


«Я хотел начать с Паулы, а не с Эдди, чтобы я мог выйти на ее слепую сторону. И я хотел, чтобы у нее была та же версия, что и у них, чтобы она не могла ничего выболтать после задержания полицией». Я думал об этом. «Может быть, я просто хотел солгать ей», — сказал я.


"Почему?"


— Потому что я уже многое рассказал ей о себе до того, как получил результаты вскрытия Эдди и нашел хлоралгидрат в ее аптечке. С этого момента я начал отдаляться. После этого я с ней больше не спал. Один раз, когда мы пошли куда-то, кажется, я уговорил ее выпить. я 322


Лоуренс Блок


хотел, чтобы она потеряла сознание, я хотел, чтобы мы остались в одежде. Я не был уверен, что она это сделала, я не знал всего на тот момент, но я боялся этого и не хотел близости или иллюзии близости».


— Ты заботился о ней.


— Я начал.


"Как ты себя сейчас чувствуешь?"


"Не хорошо."


Он кивнул и налил себе еще чашку чая. Мы были в китайском заведении, и они уже дважды наполняли чайник. — О, пока я не забыл, — сказал он, полез в карман своей армейской куртки и достал маленькую картонную коробку. «Возможно, это не поднимет вам настроение, — сказал он, — но кое-что есть. Это подарок. Давай, открывай».


В коробке были визитки, красивые, с выпуклыми буквами. У них было мое имя, Мэтью Скаддер, и мой номер телефона.


Ничего больше.


— Спасибо, — сказал я. «Хорошие».


«Я подумал про себя, что тебе надо бы завести карты, ради бога. У тебя есть приятель из типографии, тебе действительно нужны карты.


Я еще раз поблагодарил его и рассмеялся.


Он спросил, что смешного.


«Если бы они были у меня раньше, — сказал я, — я бы никогда не узнал, кто убил Паулу». НА САМОМ ДЕЛЕ


323


* * *


И это было так. «Мец» пошли дальше и завоевали свой дивизион, а на следующей неделе они начнут плей-офф против «Доджерс». У «Янкиз» все еще есть математический шанс, но похоже, что в Американской лиге это будут «Ред Сокс» и «Окленд».


В тот вечер, когда Мец выиграл клинч, мне позвонил Микки Баллоу. — Я думал о тебе, — сказал он. — Тебе следует заглянуть к Грогану в один из этих вечеров. Мы могли бы сидеть всю ночь, рассказывая ложь и грустные истории».


"Это звучит неплохо."


«А утром мы поймаем мясников».


масса».


— На днях, — сказал я.


— Я думал, — продолжал он, — обо всех тех людях, которые пришли попрощаться с Эдди. Вы сами ходите на эти собрания, не так ли?


"Да."


Через мгновение он сказал: «На днях я могу попросить вас взять меня с собой. Просто из любопытства, разве ты не знаешь. Просто посмотреть, каково это».


— В любое время, Мик.


— Ах, спешить некуда, — сказал он. «Ты не хотел бы торопиться, не так ли? Но на днях.


— Просто дай мне знать, когда.


— А, — сказал он. "Посмотрим."


Удар В Темноте


## Глава 1


Я не видел, как он приближался. Я сидел в "Армстронге" за своим обычным столиком в глубине зала. Обедающая толпа поредела, и уровень шума снизился. По радио звучала классическая музыка, и теперь ее можно было слушать, не напрягаясь. На улице был серый день, дул сильный ветер, в воздухе висело обещание дождя. Хороший день, чтобы застрять в салуне на Девятой авеню, пить кофе с добавлением бурбона и читать статью в Post о каком-то сумасшедшем, режущем прохожих на Первой авеню.


“Мистер Скаддер?”


Шестьдесят или около того. Высокий лоб, очки без оправы над бледно-голубыми глазами. Седеющие светлые волосы зачесаны так, чтобы ровно лежали на коже головы. Скажем, без пяти девять или без десяти. Скажем, сто семьдесят фунтов. Светлый цвет лица. Чисто выбрит. Узкий нос. Маленький рот с тонкими губами. Серый костюм, белая рубашка, галстук в красную, черную и золотую полоску. Портфель в одной руке, зонтик в другой.


“Могу я присесть?”


Я кивнул на стул напротив моего. Он взял его, достал из нагрудного кармана бумажник и протянул мне визитку. У него были маленькие руки, и он носил масонский перстень.


Я взглянул на карточку, вернул ее. “Прости”, - сказал я.


“Но—”


“Мне не нужна никакая страховка”, - сказал я. “И ты бы не захотел продать мне ни одного. Я сильно рискую ”.


Он издал звук, который мог быть нервным смехом. “Боже”, - сказал он. “Конечно, ты бы так подумал, не так ли? Я пришел не для того, чтобы что-то тебе продавать. Я не могу вспомнить, когда в последний раз я оформлял индивидуальную политику. Групповые политики в моей области для корпораций.” Он положил карточку на ткань в синюю клетку между нами. “Пожалуйста”, - сказал он.


Карточка идентифицировала его как Чарльза Ф. Лондона, генерального агента Mutual Life в Нью-Гэмпшире. Указанный адрес был Пайн-стрит, 42, в центре города, в финансовом районе. Там было два телефонных номера, один местный, другой с кодом города 914. Это, должно быть, северные пригороды. Вероятно, в округе Вестчестер.


Я все еще держала его карточку, когда Трина подошла, чтобы принять наш заказ. Он попросил "Дьюарс" и содовую. У меня осталось полчашки кофе. Когда она была вне пределов слышимости, он сказал: “Тебя рекомендовал Фрэнсис Фицрой”.


“Фрэнсис Фицрой”.


“Детектив Фицрой. Восемнадцатый участок.”


“О, Фрэнк”, - сказал я. “Я не видел его некоторое время. Я даже не знал, что он сейчас на Восемнадцатом.”


“Я видел его вчера днем”. Он снял очки, протер линзы салфеткой. “Он порекомендовал тебя, как я уже сказал, и я решил, что хочу переспать с этим. Я почти не спал. Сегодня утром у меня были назначены встречи, а потом я поехал в ваш отель, и мне сказали, что я могу найти вас здесь ”.


Я ждал.


“Вы знаете, кто я, мистер Скаддер?”


“Нет”.


“Я отец Барбары Эттингер”.


“Барбара Эттинджер. Я не— Подожди минутку.”


Трина принесла его напиток, поставила его на стол и безмолвно ускользнула. Его пальцы сжались вокруг стакана, но он не поднял его со стола.


Я сказал: “Взломщик льда. Так вот откуда я знаю это имя?”


“Это верно”.


“Должно быть, это было десять лет назад”.


“Девять”.


“Она была одной из жертв. В то время я работал в Бруклине. Семьдесят восьмой участок, Берген и Флэтбуш. Барбара Эттинджер. Это был наш случай, не так ли?”


“Да”.


Я закрыл глаза, позволяя воспоминаниям вернуться. “Она была одной из последних жертв. Должно быть, она была пятой или шестой.”


“Шестой”.


“И за ней охотились еще двое, а потом он вышел из бизнеса. Барбара Эттинджер. Она была школьной учительницей. Нет, но это было что-то в этом роде. Детский сад. Она работала в детском саду.”


“У тебя хорошая память”.


“Могло быть и лучше. У меня было дело достаточно долго, чтобы определить, что это снова был Ледоруб. В этот момент мы передали дело тому, кто все это время работал над этим делом. Я думаю, это был северный центр города. На самом деле, я думаю, Фрэнк Фицрой в то время был в Мидтаун-Норт ”.


“Это верно”.


У меня был внезапный прилив чувственной памяти. Я вспомнил кухню в Бруклине, запахи готовки, перегруженные запахом недавней смерти. Молодая женщина лежала на линолеуме, ее одежда была в беспорядке, на теле виднелись бесчисленные раны. Я не помнил, как она выглядела, только то, что она была мертва.


Я допил свой кофе, желая, чтобы это был неразбавленный бурбон. Через стол от меня Чарльз Лондон делал небольшой пробный глоток своего виски. Я смотрела на масонские символы на его золотом кольце и задавалась вопросом, что они должны были означать, и что они значили для него.


Я сказал: “Он убил восемь женщин в течение пары месяцев. Повсюду использовал один и тот же почерк, нападал на них в их собственных домах в светлое время суток. Множественные ножевые ранения ножом для колки льда. Нанес восемь ударов, а затем вышел из бизнеса ”.


Он ничего не сказал.


“Затем, девять лет спустя, они его ловят. Когда это было? Две недели назад?”


“Почти три недели”.


Я не уделил слишком много внимания освещению в газетах. Пара патрульных в Верхнем Вест-Сайде остановили на улице подозрительного типа, и при обыске обнаружился нож для колки льда. Они отвезли его в участок и провели проверку, и оказалось, что он вернулся на улицу после длительного заключения в государственной больнице Манхэттена. Кто-то взял на себя труд спросить его, зачем он взял с собой ледоруб, и им повезло, как это иногда бывает с вами. Прежде чем кто-либо понял, что происходит, он признался в целом списке нераскрытых убийств.


“Они просмотрели его фотографию”, - сказал я. “Маленький парень, не так ли? Я не помню названия ”.


“Луи Пинель”.


Я взглянула на него. Его руки лежали на столе, кончики пальцев просто соприкасались, и он смотрел вниз на свои руки. Я сказал, что он, должно быть, испытал огромное облегчение от того, что этот человек был под стражей после всех этих лет.


“Нет”, - сказал он.


Музыка прекратилась. Диктор радио продавал подписки на журнал, издаваемый Обществом Одюбона. Я сидел и ждал.


“Я почти жалею, что они его поймали”, - сказал Чарльз Лондон.


“Почему?”


“Потому что он не убивал Барбару”.


Позже я вернулся и прочитал все три статьи, и там было что-то вроде того, что Пинелл признался в семи убийствах грабителей-ледорубов, утверждая при этом, что он невиновен в восьмом. Если я даже обратил внимание на эту информацию в первый раз, я не обратил на это никакого внимания. Кто знает, что вспомнит убийца-психопат через девять лет после свершившегося факта?


По словам Лондона, у Пинелла было больше алиби, чем его собственные воспоминания. В ночь перед убийством Барбары Эттингер Пинелл был задержан по жалобе продавца в кофейне на восточных двадцатых улицах. Его отвезли в Бельвью для наблюдения, продержали два дня и отпустили. Из записей полиции и больницы совершенно ясно следует, что он находился в запертой палате, когда была убита Барбара Эттингер.


“Я продолжал пытаться убедить себя, что произошла ошибка”, - сказал Лондон. “Служащий может ошибиться, записывая дату поступления или освобождения. Но ошибки не было. И Пинелл был очень непреклонен в этом вопросе. Он был совершенно готов признаться в других убийствах. Я так понимаю, он так или иначе гордился ими. Но он был искренне зол при мысли о том, что ему приписывают убийство, которого он не совершал ”.


Он взял свой стакан, но поставил его, так и не отпив из него. “Я сдался много лет назад”, - сказал он. “Я считал само собой разумеющимся, что убийца Барбары никогда не будет задержан. Когда серия убийств так внезапно прекратилась, я предположил, что убийца либо умер, либо уехал. Моя фантазия заключалась в том, что у него был момент ужасной ясности, он осознал, что натворил, и покончил с собой. Мне стало легче, если я смог поверить в это, и из того, что сказал мне офицер полиции, я понял, что такого рода вещи иногда случаются. Я стал думать о Барбаре как о жертве силы природы, как если бы она погибла во время землетрясения или наводнения. Ее убийство было безличным, а ее убийца неизвестен и непознаваем. Ты понимаешь, что я имею в виду?”


“Я так думаю”.


“Теперь все изменилось. Барбара не была убита этой силой природы. Она была убита кем-то, кто пытался представить все так, будто ее смерть была делом рук Взломщика льда. Ее убийство было очень холодным и расчетливым ”. Он на мгновение закрыл глаза, и на одной стороне его лица дернулся мускул. “В течение многих лет я думал, что ее убили вообще без причины, ” сказал он, “ и это было ужасно, а теперь я вижу, что ее убили не просто так, и это еще хуже”.


“Да”.


“Я пошел к детективу Фицрою, чтобы узнать, что полиция собирается теперь делать. На самом деле я не пошел к нему напрямую. Я пошел в одно место, а они послали меня в другое. Видите ли, они обходили меня стороной, без сомнения, надеясь, что где-нибудь по пути я паду духом и оставлю их в покое. Я, наконец, связался с детективом Фицроем, и он сказал мне, что они не собираются ничего предпринимать для поиска убийцы Барбары ”.


“Чего ты ожидал от них, чтобы они сделали?”


“Снова откройте дело. Начните расследование. Фицрой заставил меня увидеть, что мои ожидания были нереалистичны. Сначала я разозлился, но он уговорил меня справиться с моим гневом. Он сказал, что делу было девять лет. Тогда не было никаких зацепок или подозреваемых, и уж точно их нет сейчас. Много лет назад они отказались от всех восьми этих убийств, и тот факт, что они могут закрыть свои файлы по семи из них, - это просто подарок судьбы. Похоже, его или кого-либо из полицейских, с которыми я разговаривал, не беспокоило, что убийца разгуливает на свободе. Я полагаю, что на свободе разгуливает великое множество убийц ”.


“Боюсь, что есть”.


“Но у меня особый интерес к этому конкретному убийце”. Его маленькие ручки сжались в кулаки. “Должно быть, ее убил кто-то, кто ее знал. Кто-то, кто пришел на похороны, кто-то, кто притворился, что оплакивает ее. Боже, я этого не вынесу!”


Я ничего не говорил в течение нескольких минут. Я поймал взгляд Трины и заказал выпивку. На этот раз все честно. На какое-то время мне хватило кофе. Когда она принесла его, я отпил половину и почувствовал, как его тепло разливается по мне, унося часть дневной прохлады.


Я спросил: “Чего ты хочешь от меня?”


“Я хочу, чтобы вы выяснили, кто убил мою дочь”.


В этом нет ничего удивительного. “Вероятно, это невозможно”, - сказал я.


“Я знаю”.


“Если и был когда-либо след, то у него было девять лет, чтобы остыть. Что я могу сделать такого, чего не могут копы?”


“Ты можешь приложить усилия. Это то, чего они не могут сделать, или, по крайней мере, это то, чего они не будут делать, и это одно и то же. Я не говорю, что они неправы, не открывая дело повторно. Но дело в том, что я хочу, чтобы они это сделали, и я ничего не могу с этим поделать, но в твоем случае, что ж, я могу нанять тебя ”.


“Не совсем”.


“Прошу прощения?”


“Вы не можете нанять меня”, - объяснил я. “Я не частный детектив”.


“Фицрой сказал—”


“У них есть лицензии”, - продолжил я. “Я не знаю. Они заполняют формы, они пишут отчеты в трех экземплярах, они предоставляют квитанции о своих расходах, они подают налоговые декларации, они делают все эти вещи, а я нет ”.


“Чем вы занимаетесь, мистер Скаддер?”


Я пожал плечами. “Иногда я оказываю человеку услугу, - сказал я, - а иногда этот человек дает мне немного денег. В качестве ответной услуги.”


“Думаю, я понимаю”.


“А ты?” Я допил остаток своего напитка. Я вспомнил труп на той бруклинской кухне. Белая кожа, маленькие бусинки черной крови вокруг колотых ран. “Вы хотите, чтобы убийца предстал перед правосудием”, - сказал я. “Тебе лучше понять заранее, что это невозможно. Даже если убийца где-то на свободе, даже если есть способ выяснить, кто он, после всех этих лет не останется никаких улик. Никакой окровавленной ножовки для льда в чьем-то ящике для скобяных изделий. Мне может повезти, и я найду нить, но это не превратится в то, что вы можете рассказать перед присяжными. Кто-то убил вашу дочь и вышел сухим из воды, и это раздражает вас. Не будет ли еще более неприятно, если ты знаешь, кто это, и ничего не можешь с этим поделать?”


“Я все еще хочу знать”.


“Ты можешь узнать то, что тебе не понравится. Ты сам сказал — кто-то, вероятно, убил ее по какой-то причине. Ты мог бы быть счастливее, не зная причины ”.


“Это возможно”.


“Но ты пойдешь на этот риск”.


“Да”.


“Ну, я думаю, я могу попробовать поговорить с некоторыми людьми”. Я достал из кармана ручку и блокнот, открыл блокнот на чистой странице, снял колпачок с ручки. “Я мог бы также начать с тебя”, - сказал я.


* * *


WE говорили почти час, и я сделал много заметок. Я выпил еще один двойной бурбон и сделал его последним. Он попросил Трину убрать его напиток и принести ему чашку кофе. Она дважды наполнила его для него, прежде чем мы закончили.


Он жил в Гастингсе-на-Гудзоне в округе Вестчестер. Они переехали туда из города, когда Барбаре было пять, а ее младшей сестре Линн - три. Три года назад, примерно через шесть лет после смерти Барбары, жена Лондона Хелен умерла от рака. Теперь он жил там один, и время от времени подумывал о продаже дома, но пока у него не нашлось времени, чтобы указать его у риэлтора. Он предполагал, что рано или поздно он это сделает, после чего либо переедет в город, либо снимет квартиру с садом где-нибудь в Вестчестере.


Барбаре было двадцать шесть. Ей было бы сейчас тридцать пять, если бы она осталась жива. Детей нет. Она была на пару месяцев беременна, когда умерла, и Лондон даже не знал об этом до самой ее смерти. Когда он говорил мне это, его голос сорвался.


Дуглас Эттинджер женился повторно через пару лет после смерти Барбары. Во время их брака он был соцработником в Департаменте социального обеспечения, но вскоре после убийства бросил эту работу и занялся продажами. Отец его второй жены владел магазином спортивных товаров на Лонг-Айленде, и после женитьбы он взял Эттингера в партнеры. Эттингер жил в Минеоле со своей женой и двумя или тремя детьми — Лондон не был уверен в количестве. Он пришел один на похороны Хелен Лондон, и с тех пор Лондон с ним не общался, и он никогда не встречался с его новой женой.


Линн Лондон через месяц исполнилось бы тридцать три. Она жила в Челси и преподавала четвероклассникам в прогрессивной частной школе в Виллидж. Она вышла замуж вскоре после того, как была убита Барбара, и они с мужем расстались после немногим более двух лет брака и вскоре после этого развелись. Детей нет.


Он упомянул других людей. Соседи, друзья. Оператор центра дневного ухода, где работала Барбара. Там коллега. Ее ближайшая подруга из колледжа. Иногда он помнил имена, иногда нет, но он рассказывал мне по крупицам, и я мог разобраться с этим дальше. Не то чтобы все это обязательно привело бы куда-нибудь.


Он часто уходил по касательной. Я не пытался обуздать его. Я думал, что смогу составить лучшее представление о мертвой женщине, позволив ему побродить, но даже так у меня не сложилось никакого реального представления о ней. Я узнал, что она привлекательна, что она была популярна в подростковом возрасте, что она хорошо училась в школе. Она была заинтересована в помощи людям, ей нравилось работать с детьми, и она стремилась завести собственную семью. Образ, который пришел, был образом женщины без пороков и с самыми мягкими добродетелями, колебавшейся в возрасте от детства до возраста, до которого она не дожила. У меня было ощущение, что он знал ее не очень хорошо, что он был изолирован своей работой и своей ролью ее отца от любого достоверного восприятия ее как личности.


Это не редкость. Большинство людей на самом деле не знают своих детей, пока дети сами не станут родителями. И Барбара не прожила так долго.


WКУРИЦА у него кончилось, что мне сказать, я пролистал свои заметки, затем закрыл книгу. Я сказал ему, что посмотрю, что смогу сделать.


“Мне понадобятся деньги”, - сказал я.


“Сколько?”


Я никогда не знаю, как установить плату. Чего слишком мало, а чего слишком много? Я знал, что мне нужны деньги — хроническое заболевание, это — и что у него, вероятно, их было в достаточном количестве. Страховые агенты могут зарабатывать много или мало, но мне казалось, что продажа группового страхования корпорациям, вероятно, была довольно прибыльной. Я подбросил мысленную монетку и получил цифру в полторы тысячи долларов.


“И что вы на это купите, мистер Скаддер?”


Я сказал ему, что действительно не знаю. “Это окупит мои усилия”, - сказал я. “Я буду работать над этим, пока не придумаю что-нибудь или пока мне не станет ясно, что придумывать нечего. Если это случится до того, как я пойму, что заработал твои деньги, ты получишь немного назад. Если я почувствую, что у меня впереди еще что-то, я дам вам знать, и тогда вы сможете решить, хотите ли вы мне заплатить ”.


“Это очень необычно, не так ли?”


“Возможно, тебе это будет неприятно”.


Он обдумал это, но ничего не сказал. Вместо этого он достал чековую книжку и спросил, как ему оплатить чек. Я рассказала Мэтью Скаддеру, и он записал это, вырвал из книги и положил на стол между нами.


Я не поднимал его. Я сказал: “Вы знаете, я не единственная альтернатива полиции. Есть большие, хорошо укомплектованные агентства, которые действуют гораздо более традиционным способом. Они будут подробно отчитываться, они отчитаются за каждый цент сборов и расходов. Вдобавок ко всему, у них больше ресурсов, чем у меня ”.


“Детектив Фицрой сказал то же самое. Он сказал, что есть пара крупных агентств, которые он мог бы порекомендовать ”.


“Но он рекомендовал меня?”


“Да”.


“Почему?” Я, конечно, знала одну причину, но это была не та, которую он назвал бы Лондону.


Лондон впервые улыбнулся. “Он сказал, что ты сумасшедший сукин сын”, - сказал он. “Это были его слова, не мои”.


“И?”


“Он сказал, что вы можете быть втянуты в это так, как не втянулось бы крупное агентство. Когда ты вцепляешься во что-то зубами, ты не отпускаешь. Он сказал, что шансы были против этого, но вы просто могли бы узнать, кто убил Барбару. ”


“Он сказал это, не так ли?” Я взяла его чек, изучила его, сложила пополам. Я сказал: “Что ж, он прав. Я мог бы.”


## Глава 2


Ябыло слишком поздно, чтобы добраться до банка. После отъезда Лондона я оплатил свой счет и обналичил маркер в баре. Моей первой остановкой был бы Восемнадцатый участок, а появляться с пустыми руками считается дурным тоном.


Сначала я позвонила, чтобы убедиться, что он будет там, затем села на автобус на восток и еще на один в центр. "У Армстронга" на Девятой авеню, за углом от моего отеля на Пятьдесят седьмой улице. Восемнадцатое отделение расположено на первом этаже Полицейской академии, современного восьмиэтажного здания с классами для новобранцев и подготовительными курсами к экзаменам на сержантов и лейтенантов. У них там есть бассейн и тренажерный зал, оборудованный силовыми тренажерами и беговой дорожкой. Вы можете пройти курсы боевых искусств или оглушить себя, тренируясь на стрельбище.


Я почувствовал то, что чувствую всегда, когда захожу в полицейский участок. Как самозванец, я полагаю, и притом неудачливый. Я остановился у стола, сказал, что у меня дело к детективу Фицрою. Сержант в форме махнул мне рукой, чтобы я шел дальше. Он, вероятно, решил, что я член клуба с хорошей репутацией. Я, должно быть, все еще выгляжу как коп, или хожу как коп, или что-то в этомроде. Люди читают меня таким образом. Даже копы.


Я прошел в комнату отдела и обнаружил Фицроя, печатающего отчет за угловым столом. На столе стояло полдюжины пластиковых кофейных чашек, в каждой было около дюйма светлого кофе. Фицрой указал мне на стул, и я сел, пока он заканчивал то, что печатал. Через пару столов от нас двое полицейских приставали к тощему чернокожему парню с глазами как у лягушки. Я так понимаю, его поймали за то, что он сдавал трехкарточный монте. Они не доставляли ему столько хлопот, но и это не было преступлением века.


Фицрой выглядел таким, каким я его помнил, может быть, немного старше и немного тяжелее. Не думаю, что он провел много часов на беговой дорожке. У него было мясистое ирландское лицо и седые волосы, подстриженные близко к черепу, и не так уж много людей приняли бы его за бухгалтера, дирижера оркестра или таксиста. Или стенографистка — он неплохо стучал на своей пишущей машинке, но для этого использовал всего два пальца.


Наконец он закончил и отодвинул машину в сторону. “Клянусь, все это бумажная волокита”, - сказал он. “Это и выступления в суде. У кого осталось время, чтобы что-нибудь обнаружить? Привет, Мэтт.” Мы пожали друг другу руки. “Давненько не виделись. Ты выглядишь не так уж плохо ”.


“Я должен был это сделать?”


“Нет, конечно, нет. Как насчет чашечки кофе? Молоко и сахар?”


“Черный - это прекрасно”.


Он пересек комнату к кофеварке и вернулся с другой парой пластиковых стаканчиков. Два детектива продолжали дразнить трехкарточного дилера, говоря ему, что, по их мнению, он должен быть убийцей с Первой авеню. Парень продолжал свою часть подшучивания достаточно хорошо.


Фицрой сел, подул на свой кофе, сделал глоток, скорчил гримасу. Он закурил сигарету и откинулся на спинку своего вращающегося кресла. “Этот Лондон”, - сказал он. “Ты видел его?”


“Совсем недавно”.


“Что ты думал? Ты собираешься ему помочь?”


“Я не знаю, подходит ли для этого такое слово. Я сказал ему, что попробую ”.


“Да, я подумал, что в этом может быть что-то для тебя, Мэтт. Вот парень, который хочет потратить несколько долларов. Вы знаете, на что это похоже, как будто его дочь снова проснулась и умерла, и он должен думать, что он что-то с этим делает. Сейчас он ничего не может сделать, но если он потратит несколько долларов, то, возможно, почувствует себя лучше, и почему бы им не достаться хорошему человеку, который сможет ими воспользоваться? Знаешь, у него есть пара баксов. Это не похоже на то, что ты принимаешь это от искалеченного репортера ”.


“Это то, что я понял”.


“Значит, ты попробуешь”, - сказал он. “Это хорошо. Он хотел, чтобы я порекомендовал ему кого-нибудь, и я сразу подумал о тебе. Почему бы не передать бизнес другу, верно? Люди заботятся друг о друге, и это заставляет мир продолжать вращаться. Разве не так они говорят?”


Я сунула пять двадцаток, пока он ходил за кофе. Теперь я наклонилась вперед и вложила их ему в руку. “Что ж, мне не помешает поработать пару дней”, - сказал я. “Я ценю это”.


“Послушай, друг есть друг, верно?” Он заставил деньги исчезнуть. Друг есть друг, все верно, но услуга есть услуга, и бесплатных обедов не бывает, ни в департаменте, ни за его пределами. И почему это должно быть? “Итак, ты будешь бегать вокруг и задавать несколько вопросов, ” продолжал он, “ и ты можешь играть с ним столько, сколько он захочет, и тебе не придется ломать над этим голову. Девять лет, ради всего святого. Заверни это, и мы отвезем тебя в Даллас, чтобы ты выяснил, кто убил Дж.Ф.К. ”


“Должно быть, это довольно остывший след”.


“Легендарные орехи Колдера и Келси. Если бы в то время была хоть какая-то причина думать, что она не была просто еще одной записью в ежедневнике Ледоруба, то, возможно, кто-нибудь тогда бы немного покопался. Но ты знаешь, как это работает ”.


“Конечно”.


“У нас есть этот парень, который сейчас здесь, на Первой авеню, избивает людей на улице, замахиваясь на них мясницким ножом. Мы должны понять, что это случайные атаки, верно? Вы не подбегаете к мужу жертвы и не спрашиваете его, трахалась ли она с почтальоном. То же самое с как-там-ее-там, Эттинджер. Возможно, она трахалась с почтальоном и, возможно, именно поэтому ее убили, но, похоже, не было никаких причин проверять это в то время, и это будет ловкий трюк, чтобы сделать это сейчас ”.


“Ну, я могу действовать по правилам”.


“Конечно, почему бы и нет?” Он постучал по сложенной в гармошку манильской папке. “Я попросил их сделать это для тебя. Почему бы тебе не почитать при свете в течение нескольких минут? Есть парень, которого я должен увидеть ”.


HE отсутствовал чуть больше получаса. Я потратил время на то, чтобы разобраться в деле Icepick Prowler. Вначале два детектива запихнули трехкарточного дилера в камеру предварительного заключения и выбежали оттуда, очевидно, чтобы получить наводку на убийцу на Первой авеню. Убийца провернул свой маленький номер прямо там, в Восемнадцатом, всего в паре кварталов от участка, и они, очевидно, очень хотели его упрятать.


Я закончил с досье, когда вернулся Фрэнк Фицрой. Он сказал: “Ну? Удалось что-нибудь найти?”


“Не так уж много. Я сделал несколько заметок. В основном имена и адреса.”


“Они могут не совпадать по прошествии девяти лет. Люди двигаются. Вся их гребаная жизнь меняется ”.


Бог знает, что сделал мой. Девять лет назад я был детективом в полиции Нью-Йорка. Я жил на Лонг-Айленде в доме с лужайкой, задним двором и грилем для барбекю, с женой и двумя сыновьями. Я двигался, все в порядке, хотя иногда было трудно определить направление. Конечно, моя жизнь изменилась.


Я постучал по папке с файлами. “Пинелл”, - сказал я. “Насколько вы уверены, что он не убивал Барбару Эттинджер?”


“С позолоченным краем, Мэтт. Разлитый по бутылкам в облигации. В то время он был в Бельвью ”.


“Люди, как известно, то приходят, то уходят”.


“Согласен, но он был в смирительной рубашке. Это немного сковывает твои движения. Кроме того, есть вещи, которые отличают убийство Эттингера от других. Ты замечаешь их, только если ищешь, но они есть ”.


“Например, что?”


“Количество ран. У Эттингера было наименьшее количество ран из всех восьми жертв. Разница не существенна, но, возможно, этого достаточно, чтобы быть значительным. Плюс у всех других жертв были раны на бедрах. У Эттингера ничего не было на бедрах или ногах, никаких проколов. Дело в том, что среди других жертв были определенные различия. Он не уничтожал эти убийства с помощью формочки для печенья. Таким образом, расхождения с Эттингером в то время не бросались в глаза. Чем меньше ран и нет ран на бедрах, вы можете предположить, что он был в спешке, он кого-то услышал или подумал, что он кого-то услышал , и у него не было времени оказать ей полную помощь ”.


“Конечно”.


“То, что сделало настолько очевидным, что ее охладил парень из Icepick, ну, ты знаешь, что это было”.


“В глаза”.


“Верно”. Он одобрительно кивнул. “Всем жертвам были нанесены удары ножом в глаза. По одному выстрелу в каждое глазное яблоко. Это так и не попало в газеты. Мы умолчали об этом, как вы всегда пытаетесь умолчать об одной или двух вещах, чтобы психи не одурачили вас ложными признаниями. Вы не поверите, сколько клоунов уже сдались за порезы на улице ”.


“Я могу себе представить”.


“И вы должны проверить их всех, а затем вы должны записать каждый допрос, и это настоящая заноза в заднице. В любом случае, возвращаясь к Эттингеру. Парень-Ледоруб всегда целился в глаза. Мы держали эту деталь в секрете, и Эттингер обратил на это внимание, так что вы собираетесь выяснить? Кому какое дело, попала она в бедра или нет, когда у тебя проколото глазное яблоко, с которым нужно бежать?”


“Но это был только один глаз”.


“Верно. Ладно, это несоответствие, но оно согласуется с меньшим количеством проколов и отсутствием ран на бедрах. Он торопится. Нет времени, чтобы сделать это правильно. Разве ты не понял бы это таким образом?”


“Любой бы так сделал”.


“Конечно. Хочешь еще кофе?”


“Нет, спасибо”.


“Думаю, я сдамся. Я и так уже сегодня выпил слишком много ”.


“Как ты себе это представляешь сейчас, Фрэнк?”


“Эттингер? Как я понимаю, что произошло?”


“Ага”.


Он почесал голову. Вертикальные морщины избороздили его лоб по обе стороны от носа. “Я не думаю, что это было что-то сложное”, - сказал он. “Я думаю, кто-то читал газеты и смотрел телевизор, и его завели истории о парне-Ледорубе. Время от времени попадаются такие подражатели. Они психи, у которых не хватает воображения, чтобы придумать свои собственные цифры, поэтому они пользуются чьим-то безумием. Какой-то псих посмотрел шестичасовые новости, вышел и купил нож для колки льда ”.


“И случайно попал ей в глаз?”


“Возможно. Могло быть. Или, может быть, это просто показалось ему хорошей идеей, как и Пинеллю. Или что-то просочилось ”.


“Это то, о чем я думал”.


“Насколько я помню, ни в газетах, ни в новостях ничего не было. Я имею в виду, ничего о ранах под глазами. Но, может быть, был, а потом мы подавили это, но не раньше, чем этот псих прочитал это или услышал, и это произвело впечатление. Или, может быть, это никогда не попадало в СМИ, но слухи ходили повсюду. У вас есть несколько сотен копов, которые что-то знают, плюс все, кто присутствует при вскрытии, плюс все, кто просматривает записи, все клерки и все такое, и каждый из них рассказывает трем людям, и все эти люди говорят, и сколько времени проходит, прежде чем об этом узнает множество людей?”


“Я понимаю, что ты имеешь в виду”.


“Если уж на то пошло, история с глазами заставляет думать, что это был просто псих. Парень, который однажды попробовал это ради острых ощущений, а затем отказался от этого ”.


“Как ты это себе представляешь, Фрэнк?”


Он откинулся назад, сцепив пальцы за головой. “Ну, допустим, это муж”, - сказал он. “Скажи, что он хочет убить ее, потому что она трахается с почтальоном, и он хочет, чтобы это выглядело как кража ледоруба, чтобы он не нес банку для этого сам. Если он знает о глазах, он прикончит их обоих, верно? Он не хочет рисковать. Псих, он снова что-то другое. Он закрывает один глаз, потому что это какое-то занятие, а потом, возможно, ему это надоедает, поэтому он не закрывает другой. Кто знает, что происходит в их гребаных головах?”


“Если это псих, то нет никакого способа пометить его”.


“Конечно, нет. Девять лет спустя, и вы ищете убийцу без мотива? Это иголка в стоге сена, когда иголки там даже нет. Но все в порядке. Ты берешь это и играешь с этим, и после того, как ты запустишь ниточку, ты просто скажешь Лондону, что это, должно быть, был псих. Поверьте мне, он будет рад это услышать ”.


“Почему?”


“Потому что именно так он думал девять лет назад, и он привык к этой идее. Он принял это. Теперь он боится, что это кто-то, кого он знает, и это сводит его с ума, так что ты расследуешь все это для него и скажешь ему, что все в порядке, солнце по-прежнему встает на востоке каждое утро, и его дочь все еще была убита по воле гребаного Бога. Он может снова расслабиться и вернуться к своей жизни. Он получит по заслугам ”.


“Возможно, ты прав”.


“Конечно, я прав. Ты мог бы даже избавить себя от беготни и просто сидеть на заднице неделю, а потом сказать ему то, что ты все равно ему расскажешь. Но я не думаю, что ты сделаешь это, не так ли?”


“Нет, я сделаю все, что в моих силах”.


“Я полагал, что ты, по крайней мере, выполнишь необходимые действия. Как бы то ни было, ты все еще коп, не так ли, Мэтт?”


“Я полагаю, да. В некотором смысле. Что бы это ни значило.”


“У тебя нет чего-нибудь постоянного, да? Ты просто ловишь подобную работу, когда она появляется?”


“Верно”.


“Ты когда-нибудь думал о том, чтобы вернуться?”


“В департамент? Не очень часто. И никогда не был очень серьезным ”.


Он колебался. Были вопросы, которые он хотел задать, вещи, которые он хотел сказать мне, но он решил оставить их невысказанными. Я был благодарен за это. Он поднялся на ноги, и я тоже. Я поблагодарил его за время и информацию, и он сказал, что старый друг есть старый друг, и мне приятно иметь возможность помочь приятелю. Никто из нас не упомянул о ста долларах, которые перешли из рук в руки. Почему мы должны? Он был рад получить это, и я был рад дать это. Услуга не принесет пользы, если ты за нее не заплатишь. Так или иначе, ты всегда это делаешь.


## Глава 3


Япока я был с Фицроем, прошел небольшой дождь. Когда я вернулся на улицу, дождя не было, но не было ощущения, что на сегодня он закончился. Я выпил за углом на Третьей авеню и посмотрел часть выпуска новостей. Они показали полицейскому эскиз убийцы, сделанный художником, тот же рисунок, что был на первой странице Post. На нем был изображен круглолицый чернокожий мужчина с подстриженной бородой и кепкой на голове. Безумное рвение сверкнуло в его больших миндалевидных глазах.


“Представь, что это приближается к тебе по улице”, - сказал бармен. “Я скажу тебе, что многие парни получают разрешения на ношение оружия благодаря этому. Я подумываю о том, чтобы самому заполнить заявку ”.


Я помню день, когда перестал носить оружие. Это был тот же день, когда я сдал свой щит. Какое-то время я чувствовал себя ужасно уязвимым без этого железа на бедре, и теперь я с трудом мог вспомнить, каково это - ходить повсюду вооруженным в первую очередь.


Я допил свой напиток и ушел. Достанет ли бармен пистолет? Вероятно, нет. Больше людей говорили об этом, чем делали. Но всякий раз, когда в заголовках газет появляется подходящий псих, Слэшер или Ледоруб, определенное количество людей получают разрешения на ношение оружия, а определенное количество других покупают незаконное оружие. Затем некоторые из них напиваются и стреляют в своих жен. Кажется, никому из них так и не удается поймать Убийцу.


Я прогулялся по центру города, по пути зашел поужинать в итальянское заведение, затем провел пару часов в главной библиотеке на Сорок второй улице, деля свое время между старыми газетами на микрофильмах и новыми и старыми справочниками Полк Сити. Я сделал несколько заметок, но не так много. В основном я пытался позволить себе погрузиться в дело, сделать несколько шагов назад во времени.


К тому времени, как я вышел оттуда, шел дождь. Я взял такси до "Армстронга", занял табурет в баре и устроился поудобнее. Там были люди, с которыми можно было поговорить, и бурбон, который можно было выпить, с достаточным количеством кофе, чтобы справиться с усталостью. Я не сильно ударил, просто плыл по течению, проходя мимо, преодолевая. Вы были бы удивлены, через что может пройти человек.


* * *


TОН на следующий день была пятница. Я читаю газету за завтраком. Прошлой ночью порезов не было, но и в деле не было никакого прогресса. В Эквадоре несколько сотен человек погибли в результате землетрясения. Казалось, что в последнее время их стало больше, или я стал лучше осознавать их.


Я пошел в свой банк, положил чек Чарльза Лондона на свой сберегательный счет, снял немного наличных и денежный перевод на пятьсот долларов. Они дали мне конверт для денежного перевода, и я адресовал его мисс Аните Скаддер в Сайоссет. Я несколько минут постоял у стойки с банковской ручкой в руке, пытаясь придумать, какую записку включить, и в итоге отправил денежный перевод сам по себе. После того, как я отправил это, я подумал о том, чтобы позвонить и сказать ей, что это пришло по почте, но это казалось еще большей рутиной, чем думать о том, что вложить в записку.


Это был неплохой день. Облака закрыли солнце, но над головой были голубые пятна, и в воздухе чувствовался их привкус. Я зашел к Армстронгу, чтобы прикрыть свой маркер, и ушел, ничего не взяв. Было немного рановато для первой выпивки за день. Я вышел, прошел пешком на восток длинный квартал до Коламбус Серкл и сел на поезд.


Я проехал по шоссе D до Смита и Бергена и вышел на солнечный свет. Некоторое время я ходил вокруг, пытаясь сориентироваться. Семьдесят восьмой участок, где я отсидел короткую передышку, находился всего в шести или семи кварталах к востоку, но это было давно, и с тех пор я мало времени проводил в Бруклине. Ничто не выглядело даже отдаленно знакомым. Я был в части района, у которого до недавнего времени не было названия. Теперь часть его называлась Коббл-Хилл, а другой кусок - Борум-Хилл, и оба они всем сердцем участвовали в возрождении коричневого камня. В Нью-Йорке, кажется, кварталы не стоят на месте. Они либо улучшаются, либо ухудшаются. Казалось, что большая часть города рушится. Весь Южный Бронкс квартал за кварталом представлял собой сгоревшие здания, и в Бруклине тот же процесс разрушал Бушвик и Браунсвилл.


Эти блоки двигались в другом направлении. Я прошелся по одной улице, потом по другой и обнаружил, что начинаю осознавать перемены. В каждом квартале были деревья, большинство из них посажены в течение последних нескольких лет. В то время как некоторые особняки из коричневого камня и кирпичные фасады были в аварийном состоянии, большая часть щеголяла свежевыкрашенной отделкой. Магазины отражали происходящие изменения. Магазин здоровой пищи на Смит-стрит, бутик на углу Уоррен и Бонд, маленькие рестораны высокого уровня, разбросанные повсюду.


Здание, где жила и умерла Барбара Эттингер, находилось на Уайкофф-стрит между Невинс и Бонд. Это был кирпичный многоквартирный дом высотой в пять этажей с четырьмя маленькими квартирами на каждом этаже, и, таким образом, он избежал перестройки, которая уже превратила многие особняки из коричневого камня обратно в дома на одну семью, которыми они изначально были. Тем не менее, здание было немного приукрашено. Я стоял в вестибюле и проверял имена на почтовых ящиках, сравнивая их с теми, которые я скопировал из старого городского справочника. Из двадцати квартир только в шести проживали жильцы, которые были там во время убийства.


За исключением того, что вы не можете ориентироваться по именам на почтовых ящиках. Люди женятся или не женаты, и их имена меняются. Квартира сдается в субаренду, чтобы удержать арендодателя от повышения арендной платы, и имя давно умершего арендатора остается в договоре аренды и на почтовом ящике целую вечность. Сосед по комнате въезжает, а затем остается, когда съезжает первоначальный арендатор. Коротких путей не существует. Ты должен стучаться во все двери.


Я позвонил в звонок, меня впустили, я поднялся на верхний этаж и спустился вниз. Это немного проще, когда у тебя есть значок, которым можно блеснуть, но манеры важнее удостоверения личности, и я не смог бы сбиться с манер, даже если бы попытался. Я никому не говорил, что я коп, но и не пытался удержать кого-либо от предположения.


Первым человеком, с которым я поговорил, была молодая мать из одной из задних квартир на верхнем этаже. Ее ребенок плакал в соседней комнате, пока мы разговаривали. Она сказала мне, что переехала сюда в прошлом году и ничего не знала об убийстве, произошедшем девять лет назад. Она с тревогой спросила, произошло ли это в той самой квартире, и, казалось, испытала одновременно облегчение и разочарование, узнав, что это не так.


Славянская женщина с руками, покрытыми печеночными пятнами и искривленными артритом, угостила меня чашкой кофе в своей квартире на четвертом этаже напротив. Она положила меня на диван и развернула свой стул лицом ко мне. Он был расположен так, чтобы она могла наблюдать за улицей.


Она прожила в этой квартире почти сорок лет, как она мне сказала. Еще четыре года назад ее муж был рядом, но теперь он ушел, и она осталась одна. Район, по ее словам, становится лучше. “Но старики уходят. Места, которые я посещал годами, исчезли. И цена всего! Я не верю ценам ”.


Она вспомнила убийство ледорубом, хотя и была удивлена, что с тех пор прошло девять лет. Это не показалось ей таким уж долгим. Женщина, которая была убита, была хорошей женщиной, сказала она. “Убивают только хороших людей”.


Похоже, она мало что помнила о Барбаре Эттинджер, кроме ее любезности. Она не знала, была ли она особенно дружелюбна или недружелюбна с кем-либо из других соседей, хорошо или плохо ладила со своим мужем. Я подумал, помнит ли она вообще, как выглядела та женщина, и пожалел, что у меня нет фотографии, чтобы показать ей. Я мог бы попросить Лондон о таком, если бы подумал об этом.


Другая женщина с четвертого этажа, мисс Уикер, была единственным человеком, который попросил предъявить удостоверение личности. Я сказал ей, что я не полицейский, и она оставила цепочку на двери и говорила со мной через двухдюймовое отверстие, что не показалось мне неразумным. Она пробыла в здании всего несколько лет, знала об убийстве и о том, что недавно был задержан Взломщик льда, но это был предел ее информации.


“Люди впускают кого угодно”, - сказала она. “У нас здесь есть домофон, но люди просто звонят вам, не определяя, кто вы такой. Люди говорят о преступлении, но они никогда не верят, что это может случиться с ними, а потом это происходит ”. Я думал рассказать ей, как легко было бы взломать замок на цепочке с помощью болтореза, но решил, что уровень ее беспокойства и так достаточно высок.


Многие жильцы отсутствовали в течение дня. На третьем этаже, этаже Барбары Эттингер, я не получил ответа из одной из задних квартир, затем остановился перед смежной дверью. Сквозь него пробивался пульс музыки диско. Я постучал, и через мгновение дверь открыл мужчина лет под тридцать. У него были короткие волосы и усы, и на нем не было ничего, кроме белых спортивных шорт в синюю полоску. Его тело было мускулистым, а загорелая кожа блестела от легкого налета пота.


Я сказал ему свое имя и что хотел бы задать ему несколько вопросов. Он завел меня внутрь, закрыл дверь, затем прошел мимо меня и пересек комнату к радио. Он уменьшил громкость примерно наполовину, сделал паузу, а затем и вовсе выключил.


В центре паркетного пола без ковра лежал большой коврик. На нем покоились штанга и пара гантелей, а рядом на полу, свернувшись, лежала скакалка. “Я просто тренировался”, - сказал он. “Не присядешь ли ты?" Это кресло самое удобное. Другой приятно навестить, но ты бы не захотел там жить ”.


Я взяла стул, в то время как он сел на коврик и скрестил ноги по моде портного. Его глаза осветились узнаванием, когда я упомянул убийство в 3-А. “Дональд рассказал мне”, - сказал он. “Я здесь чуть больше года, но Дональд живет здесь целую вечность. Он наблюдал, как район вокруг него становится положительно шикарным. К счастью, это конкретное здание сохраняет свою основную безвкусицу. Ты, вероятно, захочешь поговорить с Дональдом, но он не вернется с работы раньше шести или половины седьмого.”


“Какая фамилия у Дональда?”


“Гилман”. Он произнес это по буквам. “А я Рольф Ваггонер. Это Рольф с буквой "е". Я только что читал о крадущемся ледорубе. Конечно, я не помню этого случая. Я тогда учился в средней школе. Это было дома, в Индиане — Манси, штат Индиана - и это было далеко отсюда ”. Он на мгновение задумался. “Во многих отношениях, чем один”, - сказал он.


“Был ли мистер Гилман дружен с Эттинджерами?”


“Он мог бы ответить на этот вопрос лучше, чем я. Вы поймали человека, который это сделал, не так ли? Я читал, что он годами находился в психиатрической больнице, и никто так и не узнал, что он кого-то убил, а потом его выпустили, его поймали, и он признался или что-то в этом роде?”


“Что-то вроде этого”.


“И теперь ты хочешь убедиться, что у тебя есть веские доводы против него”. Он улыбнулся. У него было приятное открытое лицо, и он казался вполне непринужденным, сидя на коврике в своих спортивных шортах. Раньше геи гораздо больше защищались, особенно перед копами. “Это должно быть сложно из-за чего-то, что произошло так много лет назад. Ты говорил с Джуди? Джуди Фэйрборн, она в квартире, где раньше жили Эттингеры. Она работает по ночам, она официантка, так что сейчас она будет дома, если только она не на прослушивании, или на уроке танцев, или по магазинам, или — ну, она будет дома, если ее не будет дома, но это всегда так, не так ли?” Он снова улыбнулся, показав мне идеально ровные зубы. “Но, может быть, ты уже говорил с ней”.


“Пока нет”.


“Она новенькая. Я думаю, она переехала сюда около полугода назад. Ты бы все равно хотел с ней поговорить?”


“Да”.


Он развернулся, легко вскочил на ноги. “Я вас познакомлю”, - сказал он. “Просто дай мне одеться. Я не задержусь ни на минуту”.


Он снова появился в джинсах, фланелевой рубашке и кроссовках без носков. Мы пересекли холл, и он постучал в дверь квартиры 3-А. Наступила тишина, затем послышались шаги и женский голос спросил, кто это был.


“Просто Рольф”, - сказал он. “В компании полицейского, который хотел бы допросить вас, мисс Фэйрборн”.


“Что?” - сказала она и открыла дверь. Она могла бы быть сестрой Рольфа, с такими же светло-каштановыми волосами, такими же правильными чертами, таким же открытым лицом Среднего Запада. Она тоже была в джинсах, свитере и дешевых мокасинах. Рольф представил нас, и она отступила в сторону и жестом пригласила нас войти. Она ничего не знала об Эттинджерах, и ее осведомленность об убийстве ограничивалась тем фактом, что оно произошло там. “Я рада, что не знала до того, как переехала, - сказала она, - потому что я могла позволить этому напугать меня, и это было бы глупо, не так ли? Квартиры слишком сложно найти. Кто может позволить себе быть суеверным?”


“Никто”, - сказал Рольф. “Не на этом рынке”.


Они говорили о Слэшере на Первой авеню и о недавней волне местных краж со взломом, в том числе об одной, произошедшей неделю назад на первом этаже. Я спросил, могу ли я взглянуть на кухню. Я был на пути туда, когда задавал этот вопрос. Думаю, я бы все равно запомнил планировку, но я уже был в других квартирах в этом здании, и все они были одинаковыми.


Джуди спросила: “Это здесь произошло?" Здесь, на кухне?”


“О чем ты думал?” Спросил ее Рольф. “В спальне?”


“Думаю, я не думал об этом”.


“Ты даже не задумывался? Звучит как репрессии ”.


“Может быть”.


Я отключился от их разговора. Я попыталась вспомнить комнату, попыталась отбросить девять лет и снова оказаться там, стоя над телом Барбары Эттингер. Тогда она была у плиты, вытянув ноги в центр маленькой комнаты, голова повернута в сторону гостиной. На полу был линолеум, но его больше нет, оригинальный деревянный пол восстановлен и покрыт полиуретаном. И плита выглядела новой, и штукатурка была удалена, чтобы обнажить кирпичную наружную стену. Я не мог быть уверен, что кирпич не был выставлен ранее, и я не мог знать, насколько моя мысленная картина была реальной. Память - это животное, склонное к сотрудничеству, стремящееся угодить; то, что она не может предоставить, она время от времени изобретает, тщательно рисуя, чтобы заполнить пробелы.


Почему на кухне? Дверь вела в гостиную, и она впустила его либо потому, что знала, кто он такой, либо несмотря на то, что не знала, и что потом? Он вытащил нож для колки льда, а она попыталась убежать от него? Зацепилась каблуком за линолеум и растянулась, а потом он набросился на нее с киркой?


Кухня была средней комнатой, разделяющей гостиную и спальню. Может быть, он был любовником, и они направлялись в постель, когда он удивил ее несколькими дюймами заостренной стали. Но разве он не подождал бы, пока они не доберутся туда, куда направлялись?


Может быть, у нее было что-то на плите. Может быть, она готовила ему чашку кофе. Кухня была слишком маленькой, чтобы есть, но более чем достаточной для того, чтобы два человека могли с комфортом стоять в ожидании, пока закипит вода.


Затем рука зажала ей рот, чтобы заглушить крики, и удар в сердце, чтобы убить ее. Затем достаточно других ударов ледорубом, чтобы это выглядело как работа взломщика льда.


Убила ли ее первая рана? Я вспомнил капли крови. Мертвые тела не истекают кровью свободно, но и большинство колотых ран тоже. Вскрытие показало ранение в сердце, которое было более или менее мгновенно смертельным. Это могло быть первое нанесенное ранение или последнее, судя по всему, что я видел в отчете судмедэксперта.


Джуди Фэйрборн наполнила чайник, зажгла плиту деревянной спичкой и, когда вода закипела, налила три чашки растворимого кофе. Я бы предпочел бурбон в свой бокал или вместо своего, но никто не предложил. Мы отнесли наши чашки в гостиную, и она сказала: “Ты выглядел так, как будто увидел привидение. Нет, я ошибаюсь. Ты выглядел так, как будто искал его.”


“Может быть, это то, что я делал”.


“Я не уверен, верю я в них или нет. Предполагается, что они чаще встречаются в случаях внезапной смерти, когда жертва не ожидала того, что произошло. Теория заключается в том, что душа не осознает, что она умерла, поэтому она слоняется без дела, потому что не знает, как перейти на следующий план существования ”.


“Я думал, оно ходит по этажам, взывая к мести”, - сказал Рольф. “Ты знаешь, волочить цепи, заставляя доски скрипеть”.


“Нет, он просто не знает ничего лучшего. Что бы ты ни делал, ты найдешь кого-нибудь, кто прикончит призрака ”.


“Я не собираюсь касаться этой темы”, - сказал Рольф.


“Я горжусь тобой. Ты получаешь высокие оценки за сдержанность. Вот как это называется - уложить призрака. Это своего рода экзорцизм. Эксперт по призракам, или как вы его там называете, общается с призраком и сообщает ему, что произошло, и что он должен пройти дальше. И тогда дух может отправиться туда, куда отправляются духи”.


“Ты действительно веришь во все это?”


“Я не уверена, во что я верю”, - сказала она. Она разогнула ноги, затем снова скрестила их. “Если Барбара бродит по этой квартире, она ведет себя очень сдержанно по этому поводу. Никаких скрипящих досок, никаких ночных видений”.


“Твой обычный неприметный призрак”, - сказал он.


“Сегодня ночью мне будут сниться кошмары”, - сказала она. “Если я вообще буду спать”.


* * *


Я постучал во все двери на двух нижних этажах, не получив особого ответа. Жильцов либо не было дома, либо им нечего было мне сказать полезного. У управляющего зданием была квартира на цокольном этаже в похожем здании в следующем квартале, но я не видел смысла разыскивать его. Он был на работе всего несколько месяцев, и пожилая женщина из квартиры на четвертом этаже сказала мне, что за последние девять лет было четыре или пять суперов.


К тому времени, как я вышел из здания, я был рад свежему воздуху, рад снова оказаться на улице. Я почувствовал что-то на кухне Джуди Фэйрборн, хотя я бы не зашел так далеко, чтобы назвать это призраком. Но мне казалось, что что-то из прошлых лет тянет меня за собой, пытаясь утащить меня все ниже и ниже.


Было ли это прошлым Барбары Эттинджер или моим собственным, я не мог сказать.


Я зашел в бар на углу Дин и Смит. У них были сэндвичи и микроволновая печь, чтобы разогреть их, но я не был голоден. Я быстро выпил и сделал небольшой глоток пива. Бармен сидел на высоком табурете и пил из большого стакана что-то похожее на водку. Двое других посетителей, чернокожие мужчины примерно моего возраста, были в дальнем конце бара и смотрели игровое шоу по телевизору. Время от времени кто-то из них отвечал съемочной площадке.


Я перевернул несколько страниц в своем блокноте, подошел к телефону и просмотрел бруклинскую книгу. Центр дневного ухода, где работала Барбара Эттингер, похоже, не работал. Я проверил "Желтые страницы", чтобы посмотреть, нет ли чего-нибудь, указанного под другим именем по тому же адресу. Этого не было.


Адрес был на Клинтон-стрит, и я был вдали от этого района достаточно долго, чтобы спросить дорогу, но как только я это сделал, оказалось, что пройти всего несколько кварталов. Границы районов Бруклина обычно не слишком четко определены — сами районы часто в значительной степени являются изобретением риэлторов, — но когда я пересекал Корт-стрит, я выезжал с Борум-Хилл на Коббл-Хилл, и изменения было нетрудно заметить. Коббл Хилл был на тон или два тоньше. Больше деревьев, больший процент коричневых домов, большая доля белых лиц на улице.


Я нашел номер, который искал, на Клинтон, между Пасифик и Эмити. Там не было детского сада. На витрине магазина на первом этаже были представлены принадлежности для вязания и рукоделия. Владелица, пухлая Мать-Землянина с золотым резцом, ничего не знала о детском саду. Она переехала сюда полтора года назад после того, как ресторан здорового питания прекратил свое существование. “Я ела там однажды”, - сказала она, - “и они заслужили того, чтобы закрыть бизнес. Поверь мне.”


Она дала мне имя и номер домовладельца. Я попытался дозвониться до него из-за угла, но постоянно получал сигнал "занято", поэтому я перешел на Корт-стрит и поднялся по лестнице. В офисе был только один человек, молодой человек с закатанными рукавами и большой круглой пепельницей, полной окурков, на столе перед ним. Он курил, пока разговаривал по телефону. Окна были закрыты, и в комнате было так же густо задымлено, как в ночном клубе в четыре утра.


Когда он повесил трубку, я поймал его, прежде чем он успел зазвонить снова. Его собственная память вернулась за пределы ресторана здорового питания к магазину детской одежды, который также потерпел крах в том же месте. “Теперь у нас есть вышивание”, - сказал он. “Если бы я хотел угадать, я бы сказал, что она выйдет еще через год. Сколько вы можете заработать, продавая пряжу? Что происходит, у кого-то есть хобби, интерес, поэтому они открывают бизнес. Здоровое питание, рукоделие, что бы это ни было, но они ни черта не смыслят в бизнесе и через год или два разоряются. Она расторгает договор аренды, мы снимаем его через месяц за вдвое большую сумму, чем она платит. Это рынок для арендаторов в престижном районе ”. Он потянулся к телефону. “Извините, я не могу вам помочь”, - сказал он.


“Проверь свои записи”, - сказал я.


Он сказал мне, что у него много важных дел, но на полпути заявление превратилось из утверждения в нытье. Я сел на старый дубовый вращающийся стул и позволил ему покопаться в его файлах. Он открыл и закрыл полдюжины ящиков, прежде чем достал папку и швырнул ее на свой стол.


“Поехали”, - сказал он. “Центр по уходу за детьми "Счастливые часы". Какое-то имя, да?”


“А что в этом плохого?”


“Счастливый час в баре, когда напитки стоят за полцены. Чертовски глупо называть место для детишек, тебе не кажется?” Он покачал головой. “Тогда они удивляются, почему они уходят из бизнеса”.


Я не видел ничего плохого в этом названии.


“Арендатором была миссис Корвин. Дженис Корвин. Взял это место в аренду на пять лет, а через четыре года сдал его. Покинул помещение восемь лет назад, в марте.” Это было бы через год после смерти Барбары Эттингер. “Господи, ты смотришь на арендную плату и не можешь в это поверить. Ты знаешь, сколько она платила?”


Я покачал головой.


“Ну, ты видел это место. Назови цифру.” Я посмотрела на него. Он затушил сигарету и закурил другую. “Один с четвертью. Сто двадцать пять долларов в месяц. Сейчас стоит шесть, и цена повышается в ту минуту, когда продавщица рукоделия уходит, или когда заканчивается срок ее аренды. Что бы ни случилось раньше.”


“У вас есть адрес для переадресации для Корвина?”


Он покачал головой. “У меня есть адрес проживания. Хочешь этого?” Он назвал номер дома на Уайкофф-стрит. Это было всего в нескольких шагах от здания Эттинджеров. Я записал адрес. Он зачитал номер телефона, и я его тоже записала.


Зазвонил его телефон. Он поднял трубку, поздоровался, несколько минут слушал, затем ответил односложно. “Слушай, у меня тут кое-кто есть”, - сказал он через мгновение. “Я перезвоню тебе через минуту, хорошо?”


Он повесил трубку и спросил меня, все ли это. Я не мог думать ни о чем другом. Он взвесил папку. “Четыре года она владела этим местом”, - сказал он. “Большинство заведений замирают в первый год. Переживи этот год, у тебя есть шанс. Проживи два года, и у тебя появится хороший шанс. Знаешь, в чем проблема?”


“Что?”


“Женщины”, - сказал он. “Они любители. Им не нужно было этого добиваться. Они открывают бизнес, как примеряют платье. Сними это, если им не нравится цвет. Если это поможет, мне нужно сделать несколько звонков ”.


Я поблагодарил его за помощь.


“Послушай, ” сказал он, “ я всегда сотрудничаю. Такова моя природа ”.


Я набрала номер, который он мне дал, и попала к женщине, которая говорила по-испански. Она ничего не знала ни о ком по имени Дженис Корвин и не оставалась на линии достаточно долго, чтобы я мог ее о чем-то расспросить. Я опустил еще десять центов и набрал номер снова, надеясь, что ошибся с первым набором. Когда ответила та же женщина, я прервал связь.


Когда они отключают телефон, проходит почти год, прежде чем они переназначают номер. Конечно, миссис Корвин могла сменить свой номер, не переезжая с адреса на Уайкофф-стрит. Люди, особенно женщины, делают это достаточно часто, чтобы избавиться от непристойных звонков.


Тем не менее, я полагал, что она переехала. Я полагал, что все переехали, из Бруклина, из пяти районов, из штата. Я начал идти обратно к Уайкофф-стрит, прошел полквартала, повернул, пошел обратно, начал поворачивать снова.


Я заставил себя остановиться. У меня было тревожное ощущение в груди и животе. Я винил себя за то, что зря тратил время, и начал задаваться вопросом, почему я вообще взял лондонский чек. Его дочь была девять лет в могиле, и тот, кто ее убил, вероятно, уже давно начал совершенно новую жизнь в Австралии. Все, что я делал, это крутил свои чертовы колесики.


Я стоял там, пока интенсивность чувства не спала сама собой, зная, что не хочу возвращаться на Уайкофф-стрит. Я зайду туда позже, когда Дональд Гилман вернется домой с работы, и тогда я смогу проверить адрес Корвина. До этого я не мог придумать ничего, что мне хотелось бы предпринять в связи с убийством Эттингера. Но я мог кое-что сделать с беспокойством.


OНЕ особенность Бруклина — вам не придется далеко ходить, прежде чем вы наткнетесь на церковь. Они повсюду, по всему району.


Тот, которого я нашел, был на углу Корт и Конгресс. Сама церковь была закрыта, а железные ворота заперты, но указатель указал мне на часовню святой Элизабет Сетон прямо за углом. Ворота вели к одноэтажной часовне, расположенной между церковью и домом священника. Я шел по заросшему плющом двору, на котором табличка объявляла местом захоронения Корнелиуса Хини. Я не стал утруждать себя чтением, кем он был или почему они посадили его туда. Я прошел между рядами белых статуй и вошел в маленькую часовню. Единственным человеком, кроме него, была хрупкая ирландка, стоявшая на коленях на передней скамье. Я занял место ближе к концу.


Трудно вспомнить, когда именно я начал зависать в церквях. Это случилось через некоторое время после того, как я уволился из полиции, через некоторое время после того, как я переехал из дома в Сайоссете, подальше от Аниты и мальчиков, в отель на Западной пятьдесят седьмой. Думаю, я нашел их цитаделями мира и тишины, двумя товарами, которые трудно достать в Нью-Йорке.


Я сидел в этом пятнадцать или двадцать минут. Это было умиротворяюще, и просто сидя там, я потерял часть того, что чувствовал раньше.


Перед уходом я отсчитал сто пятьдесят долларов, а на выходе опустил деньги в щель с надписью “FИли PПОЛ.” Я начал давать десятину вскоре после того, как начал проводить странные моменты в церквях, и я не знаю, почему я начал или почему я никогда не останавливался. Этот вопрос меня не сильно беспокоит. Нет конца вещам, которые я делаю, не зная причины, почему.


Я не знаю, что они делают с деньгами. Меня это не особо волнует. Чарльз Лондон дал мне полторы тысячи долларов, поступок, который, казалось, имел не больше смысла, чем моя передача десятой части этой суммы неопределенным беднякам.


Там была полка со свечами по обету, и я остановился, чтобы зажечь пару из них. Один для Барбары Лондон Эттинджер, которая была мертва давно, если не так давно, как старый Корнелиус Хини. Еще один для Эстреллиты Ривера, маленькой девочки, которая была мертва почти столько же, сколько Барбара Эттинджер.


Я не произносил никаких молитв. Я никогда этого не делаю.


## Глава 4


DОнальд Гилман был на двенадцать или пятнадцать лет старше своего соседа по комнате, и я не думаю, что он проводил столько часов с гантелями и скакалкой. Его аккуратно причесанные волосы были песочно-каштановыми, а глаза - холодно-голубыми за стеклами очков в тяжелой роговой оправе. На нем были костюмные брюки, белая рубашка и галстук. Его пиджак висел на стуле, о котором меня предупреждал Рольф.


Рольф сказал, что Гилман был адвокатом, поэтому я не удивился, когда он попросил показать мое удостоверение личности. Я объяснил, что уволился из полиции несколькими годами ранее. Он поднял бровь при этой новости и бросил взгляд на Рольфа.


“Я участвую в этом по просьбе отца Барбары Эттингер”, - продолжил я. “Он попросил меня провести расследование”.


“Но почему? Убийца пойман, не так ли?”


“Есть некоторый вопрос по этому поводу”.


“О?”


Я сказал ему, что у Луиса Пинелла было нерушимое алиби на день убийства Барбары Эттингер.


“Значит, ее убил кто-то другой”, - сразу сказал он. “Если только алиби не окажется необоснованным. Это объяснило бы интерес отца, не так ли? Он, вероятно, подозревает — ну, он вообще мог подозревать кого угодно. Я надеюсь, вы не воспримете это неправильно, если я позвоню ему, чтобы подтвердить, что вы здесь в качестве его эмиссара?”


“Возможно, до него трудно дотянуться”. У меня была карточка Лондона, и я достал ее из бумажника. “Он, вероятно, уже покинул офис, и я бы не подумал, что он еще не вернулся домой. Он живет один, его жена умерла пару лет назад, поэтому он, скорее всего, питается в ресторанах ”.


Гилман мгновение смотрел на карточку, затем вернул ее. Я наблюдал за его лицом и мог видеть, как он принимает решение. “Ну что ж”, - сказал он. “Я не вижу вреда в разговоре с вами, мистер Скаддер. Не то чтобы я знал что-то существенное. Все это было довольно много лет назад, не так ли? С тех пор много воды утекло под мостом, или через плотину, или куда бы она ни утекла ”. Его голубые глаза заблестели. “Говоря о жидкости, мы обычно выпиваем примерно сейчас. Ты присоединишься к нам?”


“Спасибо тебе”.


“Обычно мы смешиваем немного мартини. Если только нет чего-то другого, что ты предпочел бы?”


“Мартини подействовал на меня немного сильно”, - сказал я. “Думаю, мне лучше остановиться на виски. Бурбон, если у вас есть.”


Конечно, у них это было. У них была дикая индейка, которая на пару кусочков лучше того, к чему я привык, и Рольф налил мне пять или шесть унций в старомодный стакан из граненого хрусталя. Он налил бомбейского джина в кувшин, добавил кубики льда и ложку вермута, аккуратно размешал и перелил смесь в пару бокалов, которые были такими же, как у меня. Дональд Гилман поднял свой бокал и предложил тост за пятницу, и мы выпили за это.


В итоге я сел там, где меня усадил Рольф ранее. Рольф, как и прежде, сидел на ковре, подтянув колени и обхватив их руками. На нем все еще были джинсы и рубашка, которые он надел, чтобы познакомить меня с Джуди Фэйрборн. Его гири и скакалка были вне поля зрения. Гилман сел на край неудобного стула и наклонился вперед, глядя в свой стакан, затем поднял глаза на меня.


“Я пытался вспомнить день, когда она умерла”, - сказал он. “Это сложно. В тот день я не пришел домой с работы. Я кое с кем выпил после работы, а потом поужинал где-нибудь, и, кажется, пошел на вечеринку в Виллидж. Это не важно. Дело в том, что я не возвращался домой до следующего утра. Я знал, чего ожидать, когда попал сюда, потому что за завтраком прочитал утреннюю газету. Нет, это неправильно. Я помню, что купил Новости, потому что с ними легче управляться в поезде, перелистывать страницы и все такое. Заголовок был Убийца-ледоруб наносит удар в Бруклине, или что-то в этом роде. Я полагаю, что предыдущее убийство произошло в Бруклине ”.


“Четвертая жертва. В Шипсхед-Бей.”


“Затем я перелистнул к третьей странице, я полагаю, это должно было быть, и там была история. Фотографии нет, но имя и адрес, конечно, и это было безошибочно ”. Он приложил руку к груди. “Я помню, что я чувствовал. Это было невероятно шокирующе. Ты не ожидаешь, что такое может случиться с кем-то, кого ты знаешь. И это заставило меня почувствовать себя таким уязвимым, ты знаешь. Это произошло в этом здании. Я почувствовал это до того, как ощутил чувство потери, которое испытываешь из-за смерти друга ”.


“Насколько хорошо вы знали Эттинджеров?”


“Достаточно хорошо. Они, конечно, были парой, и большая часть их социального взаимодействия была с другими парами. Но они были прямо напротив по коридору, и я время от времени приглашал их выпить или выпить кофе, или они приглашали меня в гости. У меня была одна или две вечеринки, на которые они приходили, но они оставались недолго. Я думаю, им было достаточно комфортно с геями, но не в большом количестве. Я могу это понять. Никому не нравится, когда его превосходят численностью, не так ли? Это вполне естественно - чувствовать себя неловко ”.


“Они были счастливы?”


Вопрос вернул его к Эттинджерам, и он нахмурился, взвешивая свой ответ. “Я полагаю, он подозреваемый”, - сказал он. “Супруг всегда такой. Ты встречался с ним?”


“Нет”.


“Были ли они счастливы?’ Вопрос неизбежен, но кто когда-либо сможет ответить на него? Они казались счастливыми. Большинство пар так и делают, и большинство пар в конечном итоге расстаются, и когда они это делают, их друзья неизменно удивляются, потому что они казались такими чертовски счастливыми ”. Он допил свой напиток. “Я думаю, они были достаточно счастливы. Она ждала ребенка, когда ее убили ”.


“Я знаю”.


“Я этого не знал. Я узнал только после ее смерти ”. Он сделал небольшой круг с пустым стаканом, и Рольф грациозно поднялся на ноги и наполнил бокал Гилмана. Пока он был на ногах, он налил мне еще "Дикой индейки". Я немного переживал первое, поэтому ко второму отнесся полегче.


Гилман сказал: “Я думал, это могло бы успокоить ее”.


“Ребенок?”


“Да”.


“Она нуждалась в поддержке?”


Он пригубил свой мартини. “Смерть и все такое. Никто не решается откровенно говорить о мертвых. В Барбаре чувствовалось беспокойство. Она была умной девушкой, ты знаешь. Очень привлекательный, энергичный, сообразительный. Я не помню, в какую школу она ходила, но это была хорошая школа. Дуг пошел к Хофстре. Я не думаю, что с Хофстрой что-то не так, но это менее престижно, чем альма-матер Барбары. Я не знаю, почему я не могу этого вспомнить ”.


“Уэллсли”. Лондон сказал мне.


“Конечно. Я бы запомнил. Я встречался с девушкой из Уэллсли во время моей собственной карьеры в колледже. Иногда принятие себя занимает определенное количество времени ”.


“Барбара вышла замуж ниже себя?”


“Я бы так не сказал. На первый взгляд, она выросла в Вестчестере, училась в Уэлсли и вышла замуж за социального работника, который вырос в Квинсе и учился в Хофстре. Но многое из этого - просто вопрос ярлыков ”. Он сделал глоток джина. “Хотя, возможно, она думала, что была слишком хороша для него”.


“Она встречалась с кем-нибудь еще?”


“Ты задаешь прямые вопросы, не так ли? Нетрудно поверить, что ты был полицейским. Что заставило тебя уйти из полиции?”


“Личные причины. У нее был роман?”


“Нет ничего более безвкусного, чем раздевать мертвых, не так ли? Раньше я иногда их слышал. Она обвиняла его в сексе с женщинами, которых он встречал на работе. Он был социальным работником, и это включало посещение незамужних женщин в их квартирах, и если кто-то занимается случайным сексом, такая возможность, безусловно, есть. Я не знаю, воспользовался ли он этим, но он произвел на меня впечатление человека, который мог бы. И я полагаю, она думала, что он был.”


“И у нее был роман, чтобы поквитаться?”


“Быстро с твоей стороны. Да, я так думаю, но не спрашивай меня, с кем, потому что я понятия не имею. Иногда я был дома днем. Не часто, но время от времени. Были времена, когда я слышал, как она поднимается по лестнице с мужчиной, или я мог проходить мимо ее двери и слышать мужской голос. Вы должны понимать, что я не любительница совать нос в чужие дела, поэтому я не пыталась разглядеть таинственного мужчину, кем бы он ни был. На самом деле я не уделял всему этому делу большого внимания ”.


“Она бы развлекала этого мужчину в течение дня?”


“Я не могу поклясться, что она кого-то развлекала. Возможно, это был сантехник, пришедший починить протекающий кран. Пожалуйста, пойми это. У меня просто было ощущение, что она, возможно, с кем-то встречалась, и я знал, что она обвинила своего мужа в неверности, поэтому я подумал, что она, возможно, подливает немного соуса к гусю ”.


“Но это было днем. Разве она не работала сутками?”


“О, в детском саду. Я так понимаю, ее график был довольно гибким. Она взялась за эту работу, чтобы было чем заняться. Снова беспокойство. Она специализировалась на психологии и училась в аспирантуре, но бросила это занятие, и теперь она ничем не занималась, поэтому она начала помогать в детском саду. Я не думаю, что они платили ей очень много, и я не думаю, что они возражали, если она брала отгул на лишний день ”.


“Кто были ее друзья?”


“Боже. Я встречал людей в их квартире, но я не могу вспомнить никого из них. Я думаю, что большинство их друзей были его друзьями. Там была женщина из детского сада, но, боюсь, я не помню ее имени.”


“Дженис Корвин”.


“Это все? Это даже не напоминает приглушенный звоночек. Она жила неподалеку. Прямо через улицу, если я прав.”


“Ты такой. Ты не знаешь, она все еще там?”


“Без понятия. Я не могу вспомнить, когда видел ее в последний раз. Я не уверен, что узнал бы ее в любом случае. Я думаю, что встречал ее однажды, но, возможно, я просто помню ее, потому что Барбара говорила о ней. Ты говоришь, его звали Корвин?”


“Дженис Корвин”.


“Детского сада больше нет. Он закрылся много лет назад ”.


“Я знаю”.


TОН разговор дальше не зашел. У них было свидание за ужином, и у меня закончились вопросы, которые я могла задать. И я почувствовал, что пью. Я прикончил вторую, не осознавая этого, и был удивлен, когда обнаружил, что стакан пуст. Я не чувствовал себя пьяным, но и трезвым тоже не чувствовал, и мой разум мог бы быть яснее.


Холодный воздух помог. Дул ветер. Я ссутулил плечи, защищаясь от него, перешел улицу и прошел квартал по адресу, который у меня был для Дженис Корвин. Оказалось, что это четырехэтажное кирпичное здание, и несколько лет назад кто-то купил его, выгнал жильцов, как только истек срок их аренды, и переоборудовал для проживания одной семьи.


По словам владельца, чье имя я не потрудился запомнить, процесс конвертации все еще продолжался. “Это бесконечно”, - сказал он. “Все в три раза сложнее, чем вы думаете, занимает в четыре раза больше времени и стоит в пять раз дороже. И это консервативные цифры. Вы знаете, сколько времени требуется, чтобы содрать старую краску с дверных косяков? Ты знаешь, сколько дверных проемов в таком доме, как этот?”


Он не помнил имен жильцов, которых выселил. Имя Дженис Корвин не было ему знакомо. Он сказал, что у него, вероятно, где-то есть список жильцов, но он даже не знает, с чего начать его искать. Кроме того, в нем не было бы их адресов пересылки. Я сказал ему, чтобы он не утруждал себя поисками.


Я шел пешком до Атлантик-авеню. Среди антикварных магазинов с их мебелью из викторианского дуба, магазинов растительного сырья и ближневосточных ресторанов мне удалось найти обычную кофейню со стойкой из пластика и красными табуретками из кожзаменителя. Я хотел выпить больше, чем поесть, но я знал, что у меня будут проблемы, если я ничего не съем. Я заказал стейк по-Солсбери, картофельное пюре и зеленую фасоль и заставил себя съесть все. Это было неплохо. Я выпил две чашки так себе кофе и остановился по пути к выходу, чтобы поискать Корвина в телефонной книге. В Бруклине было две дюжины Корвинов, включая Дж. Корвина с адресом, который, похоже, находился в Бэй-Ридже или Бенсонхерсте. Я набрал номер, но никто не ответил.


Нет причин думать, что она могла быть в Бруклине. Нет причин думать, что она будет указана под своим именем, и я не знал имени ее мужа.


Нет смысла проверять почтовое отделение. Они не задерживают смену адреса дольше года, а здание на Уайкофф-стрит сменило владельца гораздо раньше. Но были бы способы выследить Корвинов. Обычно так и есть.


Я оплатил счет и оставил чаевые. По словам продавца, ближайшее метро находилось в паре кварталов отсюда, на Фултон-стрит. Я был в поезде, направлявшемся на Манхэттен, прежде чем понял, что даже не потрудился прогуляться до Бергена и Флэтбуша и взглянуть на здание Семьдесят восьмого участка. Почему-то я об этом не подумал.


## Глава 5


Я остановился у стойки регистрации, когда вернулся в свой отель. Ни почты, ни сообщений. Наверху, в своей комнате, я взломал пробку на бутылке бурбона и налил несколько капель в стакан. Я сидел там некоторое время, перелистывая Жития святых в мягкой обложке. Мученики вызывали у меня любопытное восхищение. Они нашли такое богатое разнообразие способов умереть.


Пару дней назад в газете была заметка на последних страницах о подозреваемом, арестованном за убийство двух женщин годичной давности в их квартире в Восточном Гарлеме. Жертвы, мать и дочь, были найдены в их спальне, у каждой из них была пуля за ухом. В отчете говорилось, что копы продолжали расследование из-за необычной жестокости убийств. Теперь они произвели арест, взяв под стражу четырнадцатилетнего мальчика. Ему было бы тринадцать, когда были убиты женщины.


Согласно последнему абзацу статьи, за год, прошедший с момента убийства, в доме жертв или около него были убиты еще пять человек. Не было никаких указаний на то, были ли раскрыты эти пять убийств или в них подозревался задержанный парень.


Я позволил своему разуму ускользнуть по касательной. Время от времени я откладывал книгу в сторону и ловил себя на том, что думаю о Барбаре Эттинджер. Дональд Гилман начал говорить, что ее отец, вероятно, подозревал кого-то, затем спохватился и не назвал имени.


Вероятно, муж. Супруг всегда является первым подозреваемым. Если бы Барбара, очевидно, не была одной из серии жертв, Дугласа Эттингера поджарили бы с шести сторон и наоборот. Как бы то ни было, его автоматически допросили детективы из Мидтаун-Норт. Они вряд ли могли поступить иначе. Он был не только мужем. Он также был тем человеком, который обнаружил тело, наткнувшись на ее труп на кухне после возвращения с работы.


Я читал отчет о допросе. Человек, который совершил это, уже принял как должное, что убийство было делом рук Взломщика льда, поэтому его вопросы были сосредоточены на расписании Барбары, на ее возможной склонности открывать дверь незнакомцам, на том, упоминала ли она, что кто-то следил за ней или вел себя подозрительно. Беспокоили ли ее в последнее время непристойные телефонные звонки? Люди вешают трубку, не сказав ни слова? Подозрительно неправильные номера?


Допрос, по сути, предполагал невиновность субъекта, и предположение, безусловно, было достаточно логичным в то время. Очевидно, в поведении Дугласа Эттингера не было ничего, что могло бы вызвать подозрение.


Я пытался, не в первый раз, вызвать в памяти Эттингера. Мне показалось, что я, должно быть, встретил его. Мы были на месте преступления до того, как в Мидтаун-Норт приехали, чтобы забрать у нас дело, и он должен был быть где-то поблизости, пока я стоял на той кухне и рассматривал тело, распростертое на линолеуме. Я мог бы попытаться сказать слово утешения, мог бы произвести какое-то впечатление, но я совсем не мог его вспомнить.


Возможно, он был в спальне, когда я был там, разговаривал с другим детективом или с одним из патрульных, которые первыми прибыли на место происшествия. Может быть, я никогда его не видела, или, может быть, мы поговорили, и я совсем забыла о нем. К тому времени я провел немало лет, видя множество людей, недавно переживших тяжелую утрату. Они не могли все выделиться резким рельефом на захламленном складе памяти.


Что ж, я бы увидел его достаточно скоро. Мой клиент не сказал, кого он подозревает, а я не спрашивал, но само собой разумеется, что муж Барбары возглавлял список. Лондон не был бы так расстроен возможностью того, что она умерла от рук кого-то, кого он даже не знал, какого-то друга или любовника, который ничего для него не значил. Но чтобы она была убита собственным мужем, человеком, которого знал Лондон, человеком, который много лет спустя присутствовал на похоронах жены Лондона—


В моей комнате есть телефон, но звонки проходят через коммутатор, и неудобно размещать их таким образом, даже когда мне все равно, слушает меня оператор или нет. Я спустился в вестибюль и набрал номер моего клиента в Гастингсе. Он ответил после третьего гудка.


“Скаддер”, - сказал я. “Мне бы не помешала фотография вашей дочери. Что угодно, лишь бы это было хорошее сходство ”.


“Я взял альбомы, полные фотографий. Но на большинстве из них Барбара была ребенком. Я полагаю, вы хотели бы позднюю фотографию?”


“Как можно позже. Как насчет свадебной фотографии?”


“О”, - сказал он. “Конечно. Есть очень хорошая фотография их двоих, она в серебряной рамке на столе в гостиной. Полагаю, я мог бы скопировать его. Ты хочешь, чтобы я это сделал?”


“Если это не доставит вам слишком много хлопот”.


Он спросил, следует ли ему отправить это по почте, и я предложил ему принести это к нему в офис в понедельник. Я сказал, что позвоню и договорюсь, чтобы его забрали. Он спросил, была ли у меня уже возможность начать расследование, и я сказал ему, что провел день в Бруклине. Я попробовал назвать ему пару имен — Дональд Гилман, Дженис Корвин. Ни то, ни другое ничего для него не значило. Он осторожно спросил, есть ли у меня какие-нибудь зацепки.


“Это довольно холодный след”, - сказал я.


Я повесил трубку, не спросив его, кого он подозревает. Я почувствовал беспокойство и завернул за угол к "Армстронгу". По дороге я пожалел, что не нашел времени вернуться в свою комнату за пальто. Стало холоднее, и ветер усилился.


Я сидел в баре с парой медсестер из Рузвельта. Одна из них, Терри, как раз заканчивала свою третью неделю в педиатрии. “Я думала, мне понравится эта обязанность, - сказала она, - но я этого не вынесу. Маленькие дети, это намного хуже, когда вы теряете одного. Некоторые из них настолько храбры, что это разбивает твое сердце. Я не могу с этим справиться, я действительно не могу ”.


Образ Эстреллиты Риверы вспыхнул в моем сознании и исчез. Я не пытался удержать это. Другая медсестра со стаканом в руке говорила, что в целом, по ее мнению, она предпочитает самбукку Амаретто. Или, может быть, все было наоборот.


Я приготовил это пораньше.


## Глава 6


Eдаже если я не мог вспомнить встречу с Дугласом Эттингером, у меня в голове была его фотография. Высокий, с грубыми костями, темными волосами, бледной кожей, узловатыми запястьями, линкольновскими чертами лица. Выступающее адамово яблоко.


Я проснулась в субботу утром с его образом, твердо стоящим в голове, как будто он был запечатлен там во время незапоминающегося сна. После быстрого завтрака я отправился на Пенсильванский вокзал и сел на поезд Лонг-Айлендской железной дороги, следующий до Хиксвилла. Телефонный звонок в его дом в Минеоле установил, что Эттингер работает в магазине в Хиксвилле, и оказалось, что поездка на такси от станции стоит 2,25 доллара.


В проходе, уставленном оборудованием для игры в сквош и ракетные мячи, я спросил продавца, дома ли мистер Эттинджер. “Я Дуг Эттинджер”, - сказал он. “Что я могу для тебя сделать?”


Ему было около пяти футов восьми дюймов, коренастый рост сто семьдесят. Туго завитые светло-каштановые волосы с рыжими бликами. Пухлые щеки и настороженные карие глаза белки. Крупные белые зубы, со слегка загнутыми верхними резцами, соответствуют изображению белки. Он не выглядел даже отдаленно знакомым и не имел никакого сходства с карикатурой на железнодорожника, которую я придумал, чтобы сыграть его роль.


“Меня зовут Скаддер”, - сказал я. “Я хотел бы поговорить с тобой наедине, если ты не возражаешь. Это касается твоей жены ”.


Его открытое лицо стало настороженным. “Карен?” он сказал. “Что насчет нее?”


Господи. “Твоя первая жена”.


“О, Барбара”, - сказал он. “Ты заставил меня на секунду задуматься. Серьезный тон и все такое, и желание поговорить со мной о моей жене. Я не знаю, о чем я думал. Вы из полиции Нью-Йорка? Прямо так мы можем поговорить в офисе ”.


Его стол был меньшим из двух в офисе. Счета и корреспонденция были разложены на нем аккуратными стопками. Фотокуб из люцита содержал фотографии женщины и нескольких маленьких детей. Он увидел, что я смотрю на это, и сказал: “Это Карен. И дети.”


Я поднял кубик, посмотрел на молодую женщину с короткими светлыми волосами и солнечной улыбкой. Она была позирована рядом с автомобилем, а позади нее расстилалась лужайка. Весь эффект был очень провинциальным.


Я поставил фотокуб на место и сел на стул, указанный Эттингером. Он сел за письменный стол, прикурил сигарету одноразовой бутановой зажигалкой. Он знал, что Взломщик льда был задержан, знал также, что подозреваемый отрицал какую-либо причастность к убийству своей первой жены. Он предположил, что Пинелл лжет, либо из-за провала в памяти, либо по какой-то безумной причине. Когда я объяснил, что алиби Пинелла подтвердилось, он, казалось, не был впечатлен.


“Прошли годы”, - сказал он. “Люди могут перепутать даты, и вы никогда не знаете, насколько точны записи. Вероятно, это сделал он. Я бы не поверил ему на слово, что он этого не делал ”.


“Алиби выглядит надежным”.


Эттингер пожал плечами. “Ты бы лучше разбирался в этом, чем я. Тем не менее, я удивлен, что вы, ребята, возобновляете дело. Чего ты можешь ожидать достичь после всего этого времени?”


“Я не из полиции, мистер Эттингер”.


“Я думал, ты сказал —”


“Я не потрудился исправить ваше впечатление. Я раньше работал в департаменте. Теперь я частный человек ”.


“Ты на кого-то работаешь?”


“Для твоего бывшего тестя”.


“Тебя нанял Чарли Лондон?” Он нахмурился, осмысливая все это. “Ну, я думаю, это его привилегия. Это не вернет Барби, но я думаю, это его право чувствовать, что он что-то делает. Я помню, он говорил о выплате вознаграждения после того, как она была убита. Я не знаю, дошел ли он когда-нибудь до этого или нет ”.


“Я не верю, что он это сделал”.


“Итак, теперь он хочет потратить несколько долларов на поиски настоящего убийцы. Ну, почему бы и нет? С тех пор, как умерла Хелен, у него не так много планов на будущее. Его жена, мать Барбары.”


“Я знаю”.


“Может быть, ему пойдет на пользу иметь что-то, к чему он может проявить интерес. Не то чтобы работа не занимала его, но, ну— ” Он стряхнул пепел со своей сигареты. “Я не знаю, какую помощь я могу вам оказать, мистер Скаддер, но задавайте все вопросы, какие хотите”.


Я спросил о социальных контактах Барбары, ее отношениях с людьми в здании. Я спросил о ее работе в детском саду. Он вспомнил Дженис Корвин, но не смог назвать имя ее мужа. “Работа была не такой уж важной”, - сказал он. “В основном, это было что-то, чтобы вытащить ее из дома, дать ей сосредоточиться на ее энергии. О, деньги помогли. Я таскал портфель для Департамента социального обеспечения, что не совсем соответствовало пути к богатству. Но работа Барби была временной. Она собиралась бросить это и остаться дома с ребенком ”.


Дверь открылась. Подросток-клерк начал входить в офис, затем остановился и стоял там, выглядя неловко. “Я буду через несколько минут, Сэнди”, - сказал ему Эттинджер. “Прямо сейчас я занят”.


Мальчик удалился, закрыв за собой дверь. “Суббота у нас всегда насыщенная”, - сказал Эттингер. “Я не хочу торопить тебя, но я нужен там”.


Я задал ему еще несколько вопросов. Его память была не очень хорошей, и я мог понять почему. У него была разорвана одна жизнь, и ему пришлось создавать новую, и это было легче сделать, если бы он как можно меньше зацикливался на первой жизни. От этого первого союза не было детей, которые могли бы связать его отношениями с родственниками жены. Он мог бы оставить свой брак с Барбарой в Бруклине вместе с файлами своего социального работника и всеми атрибутами той жизни. Теперь он жил в пригороде, водил машину, подстригал газон и жил со своими детьми и женой-блондинкой. Зачем сидеть и вспоминать многоквартирный дом в Борум Хилл?


“Забавно”, - сказал он. “Я не могу начать думать о ком-либо, кого мы знали, кто мог бы быть способен ... сделать то, что было сделано с Барби. Но еще одна вещь, в которую я никогда не мог поверить, это то, что она впустила в квартиру незнакомца ”.


“Она была осторожна в такого рода вещах?”


“Она всегда была начеку. Вайкофф-стрит была не тем районом, в котором она выросла, хотя она находила его достаточно комфортным. Конечно, мы не собирались оставаться там вечно.” Его взгляд метнулся к фотокубу, как будто он видел Барбару, стоящую рядом с машиной и перед лужайкой. “Но она была напугана другими убийствами ледоруба”.


“О?”


“Не сразу. Однако, когда он убил женщину в Шипсхед-Бей, именно тогда это дошло до нее. Потому что это был первый раз, когда он нанес удар в Бруклине, понимаете. Это ее немного напугало ”.


“Из-за местоположения? Шипсхед-Бей далеко от Борум-Хилл.”


“Но это был Бруклин. И, я думаю, было что-то еще, потому что я помню, что она довольно сильно отождествляла себя с женщиной, которую убили. Я должен был знать почему, но я не могу вспомнить. В любом случае, она занервничала. Она сказала мне, что у нее было ощущение, что за ней наблюдают ”.


“Вы говорили об этом полиции?”


“Я так не думаю”. Он опустил глаза, закурил еще одну сигарету. “Я уверен, что я этого не делал. В то время я думала, что это часть беременности. Например, тяга к необычной еде, что-то в этом роде. Беременные женщины зацикливаются на странных вещах ”. Его глаза поднялись, чтобы встретиться с моими. “Кроме того, я не хотел думать об этом. Всего за день или два до убийства она говорила о том, что хотела, чтобы я купил полицейский замок для двери. Ты знаешь эти замки со стальной планкой, прикрепленной к двери, чтобы ее нельзя было взломать?”


Я кивнул.


“Ну, у нас не было такого замка. Не то чтобы это имело какое-то значение, потому что дверь не была взломана. Я задавался вопросом, почему она впустила кого-то, такая нервная, как она, но, в конце концов, был день, а люди днем не такие подозрительные. Мужчина мог притвориться водопроводчиком, или из газовой компании, или кем-то еще. Разве не так действовал Бостонский душитель?”


“Я думаю, это было что-то вроде этого”.


“Но если это действительно был кто—то, кого она знала ...”


“Есть несколько вопросов, которые я должен задать”.


“Конечно”.


“Возможно ли, что у вашей жены был роман с кем-либо?”


“Связан с — ты имеешь в виду интрижку?”


“Что-то в этом роде”.


“Она была беременна”, - сказал он, как будто это отвечало на вопрос. Когда я ничего не сказала, он сказал: “Мы были очень счастливы вместе. Я уверен, что она ни с кем не встречалась.”


“У нее часто бывали посетители, когда тебя не было дома?”


“Возможно, она пригласила друга. Я не проверил, как она. Мы доверяли друг другу ”.


“В тот день она рано ушла с работы”.


“Она иногда так делала. У нее были спокойные отношения с женщиной, на которую она работала ”.


“Вы сказали, что доверяете друг другу. Доверяла ли она тебе?”


“К чему ты клонишь?” - спросил я.


“Она когда-нибудь обвиняла тебя в интрижках с другими женщинами?”


“Господи, с кем ты разговаривал? О, держу пари, я знаю, к чему это клонится. Конечно. У нас была пара споров, которые кто-то, должно быть, слышал ”.


“О?”


“Я говорил тебе, что женщинам приходят в голову странные идеи, когда они беременны. Как пристрастие к еде. Барби вбила себе в голову, что я делаю это с некоторыми из своих дел. Я таскал свою задницу по многоквартирным домам в Гарлеме и Южном Бронксе, заполняя формы и пытаясь не задыхаться от запаха и уворачиваясь от дерьма, которое они бросают в тебя с крыши, а она обвиняла меня в том, что я занимаюсь этим со всеми этими девицами, попавшими в беду. Я стала думать об этом как о неврозе беременности. Я не мистер Прежде всего, неотразимый, и я был настолько отключен тем, что увидел в тех лачугах, что у меня иногда возникали проблемы с выступлениями дома, не говоря уже о том, чтобы быть возбужденным, когда я был на работе. Черт возьми, ты был копом, я не обязан рассказывать тебе о том, что я видел каждый день ”.


“Так у тебя не было романа?”


“Разве я только что не сказал тебе это?”


“И у тебя больше ни с кем не было романов? Женщина по соседству, например?”


“Конечно, нет. Кто-нибудь сказал, что я был?”


Я проигнорировал вопрос. “Вы повторно женились примерно через три года после смерти вашей жены, мистер Эттинджер. Это правда?”


“Чуть меньше трех лет”.


“Когда ты встретил свою нынешнюю жену?”


“Примерно за год до того, как я женился на ней. Может быть, больше, чем это, может быть, четырнадцать месяцев. Это было весной, и у нас была свадьба в июне ”.


“Как вы познакомились?”


“Общие друзья. Мы были на вечеринке, хотя в то время не обращали друг на друга никакого внимания, а потом мой друг пригласил нас обоих на ужин, и — ” Он резко замолчал. “Она не была одним из моих случаев с ADC в Южном Бронксе, если вы к этому клоните. И она также никогда не жила в Бруклине. Господи, какой же я тупой!”


“Мистер Эттингер—”


“Я подозреваемый, не так ли? Господи, как я мог сидеть здесь и не думать об этом? Я подозреваемый, ради всего святого.”


“Есть процедура, которой я должен следовать, чтобы продолжить расследование, мистер Эттингер”.


“Он думает, что это сделал я? Лондон? Так вот к чему все это дело?”


“Мистер Лондон не сказал мне, кого он подозревает, а кого нет. Если у него и есть какие-то конкретные подозрения, он держит их при себе ”.


“Ну, разве это не прилично с его стороны.” Он провел рукой по лбу. “Мы уже почти закончили, Скаддер? Я говорил тебе, что по субботам мы заняты. К нам приходит много людей, которые усердно работают всю неделю, а в субботу им хочется подумать о спорте. Итак, если я ответил на все твои вопросы —”


“Вы приехали домой около половины седьмого в день, когда была убита ваша жена”.


“Это звучит примерно так. Я уверен, что это есть где-то в полицейском отчете ”.


“Можете ли вы объяснить, сколько времени вы потратили в тот день?”


Он уставился на меня. “Мы говорим о том, что произошло девять лет назад”, - сказал он. “Я не могу отличить один день стука в двери от другого. Ты помнишь, что ты делал в тот день?”


“Нет, но это был менее значимый день в моей жизни. Ты бы вспомнил, если бы отвлекся на какое-то время от своей работы ”.


“Я этого не делал. Я провел весь день, работая над своими делами. И это было в то время, которое я сказал, когда я вернулся в Бруклин. Шесть тридцать - звучит примерно так.” Он снова вытер лоб. “Но ты не можешь просить меня доказать что-либо из этого, не так ли? Вероятно, я подал заявление, но они хранят эти вещи всего несколько лет. Я забыл, три года это или пять лет, но это определенно не девять лет. Эти файлы регулярно очищаются.”


“Я не прошу доказательств”.


“Я не убивал ее, ради Бога. Посмотри на меня. Я похож на убийцу?”


“Я не знаю, как выглядят убийцы. Я как раз на днях читал о тринадцатилетнем мальчике, который выстрелил двум женщинам за ухом. Я не знаю, как он выглядит, и я не представляю, что он похож на убийцу ”. Я взял чистый бланк для заметок с его стола, написал на нем номер. “Это мой отель”, - сказал я. “Ты мог бы что-нибудь придумать. Никогда не знаешь, что ты можешь вспомнить ”.


“Я не хочу ничего вспоминать”.


Я поднялся на ноги. Он тоже.


“Это больше не моя жизнь”, - сказал он. “Я живу в пригороде и продаю лыжи и спортивные костюмы. Я пошел на похороны Хелен, потому что не мог придумать достойного способа пропустить это. Я должен был пропустить это. Я—”


Я сказал: “Успокойся, Эттингер. Ты зол и напуган, но тебе не обязательно быть ни тем, ни другим. Конечно, ты подозреваемый. Кто будет расследовать убийство женщины, не проверив мужа? Когда вы в последний раз слышали о подобном расследовании?” Я кладу руку ему на плечо. “Кто-то убил ее, ” сказал я, “ и это мог быть кто-то, кого она знала. Я, вероятно, не смогу ничего выяснить, но я делаю все, что в моих силах. Если вспомнишь что-нибудь, позвони мне. Вот и все ”.


“Ты прав”, - сказал он. “Я разозлился. Я—”


Я сказал ему забыть об этом. Я нашел свой собственный выход.


## Глава 7


Я читаю газету по дороге на поезде обратно в город. В одной из тематических статей обсуждался рост числа грабежей и предлагались способы для читателя сделать себя менее привлекательной мишенью. Ходите парами и группами, посоветовал репортер. Придерживайтесь хорошо освещенных улиц. Идите рядом с бордюром, а не близко к зданиям. Двигайтесь быстро и производите впечатление бдительности. Избегайте конфронтаций. Грабители хотят оценить тебя и посмотреть, будешь ли ты легким. Они спрашивают у тебя время, спрашивают дорогу. Не позволяй им воспользоваться тобой.


Удивительно, как качество городской жизни продолжает улучшаться. “Простите, сэр, но не могли бы вы сказать мне, как добраться до Эмпайр Стейт Билдинг?” “Отвали, подонок”. Манеры современного города.


Поезд ехал целую вечность. Я всегда чувствовал себя немного странно, отправляясь на Лонг-Айленд. Хиксвилл был совсем не рядом с тем местом, где жили Анита и мальчики, но Лонг-Айленд есть Лонг-Айленд, и у меня возникло смутное чувство дискомфорта, которое я всегда испытываю, когда приезжаю туда. Я был рад добраться до Пенсильванского вокзала.


К тому времени пришло время выпить, и я наскоро выпил в баре для пассажиров прямо на станции. Суббота может быть напряженным днем для Дугласа Эттингера, но для бармена в "Железном коне" это был медленный день. Все его клиенты в будние дни, должно быть, были в Хиксвилле, покупая палатки для щенков и баскетбольную обувь.


Солнце уже взошло, когда я вышел на улицу. Я пересек Тридцать четвертую улицу, затем направился по пятой к библиотеке. Никто не спросил меня, который час или как добраться до туннеля Холланд.


BПРЕЖДЕ ЧЕМ Я зашел в библиотеку, остановился у телефона-автомата и позвонил Линн Лондон. Ее отец дал мне ее номер, и я сверился со своей записной книжкой и набрал его. Я попал на автоответчик с сообщением, которое начиналось с повторения последних четырех цифр номера, сообщало, что никто не может подойти к телефону, и приглашало меня оставить свое имя. Голос был женский, очень четкий, чуть гнусавый, и я предположил, что он принадлежал сестре Барбары. Я повесил трубку, не оставив сообщения.


В библиотеке я получил тот же каталог Polk для Бруклина, которым пользовался ранее. На этот раз я искал другое здание на Вайкофф-стрит. Тогда в нем было четыре квартиры, и одна из них была сдана мистеру и миссис Эдвард Корвин.


Это дало мне возможность провести день. В баре на углу Сорок первой и Мэдисон я заказал чашку кофе и порцию бурбона, чтобы влить в него, и поменял доллар на десятицентовики. Я начал с книги о Манхэттене, где я нашел двух Эдвардов Корвинов, Э. Корвина, Э. Дж. Корвина и Э. В. Корвина. Когда ничего из этого не получилось, я воспользовался помощью справочника, сначала получив списки Бруклина, а затем перейдя к Квинсу, Бронксу и Стейтен-Айленду. Некоторые номера, которые я набирал, были заняты, и мне пришлось набирать их четыре или пять раз, прежде чем я дозвонился. Другие не ответили.


В итоге я получил еще десять центов и попробовал все рестораны J. Corwins в пяти районах. Где-то в процессе этого я выпил вторую чашку кофе со второй порцией бурбона. Я потратил довольно много десятицентовиков без видимой цели, но такова большая часть следственной работы. Если она просто достаточно укоренится, то даже слепая свиноматка время от времени получает желудь. По крайней мере, так мне говорят.


К тому времени, как я покинул бар, около двух третей моих телефонных номеров были отмечены галочками рядом с ними, указывающими на то, что я дозвонился до вечеринки, и он или она не был тем Корвином, которого я искал. Я бы позвонил остальным в свое время, если бы пришлось, но я не испытывал особой надежды на их счет. Дженис Корвин закрыла бизнес и отказалась от квартиры. Возможно, она переехала в Сиэтл, пока занималась этим. Или она и ее муж могли быть где-нибудь в Вестчестере, или Джерси, или Коннектикуте, или в Хиксвилле, оценивая теннисные ракетки. Был предел тому, как много могли делать мои пальцы на белых или желтых страницах.


Я вернулся в библиотеку. Я знал, когда она закрыла магазин в Центре по уходу за детьми "Счастливые часы"; я многое узнал от ее домовладельца. Переехали ли она и ее муж из Борум-Хилл примерно в одно и то же время?


Я год за годом просматривал справочники Polk и нашел год, когда Корвины покинули кирпичное здание на Уайкофф-стрит. Время было выбрано правильно. Вероятно, она закрыла детский сад в качестве прелюдии к переезду. Возможно, они уехали в пригород, или его компания перевела его в Атланту. Или они расстались и пошли разными путями.


Я положил справочник обратно, затем мне пришла в голову разумная мысль для разнообразия, и я вернулся, чтобы вернуть его. В здании было еще трое жильцов, которые оставались там в течение нескольких лет после того, как Корвины съехали. Я переписал их имена в свой блокнот.


На этот раз я звонил из бара на Сорок второй улице, обойдя справочную по Манхэттену и перейдя прямо в справочную по Бруклину. Мне сразу повезло с Гордоном Померансом, который остался в Бруклине, когда здание на Уайкофф-стрит было распродано из-под их контроля. Они прошли короткую милю до Кэрролл-стрит.


К телефону подошла миссис Померанс. Я назвал свое имя и сказал, что пытаюсь связаться с Корвинами. Она сразу поняла, о ком я говорю, но понятия не имела, как я могу с ними связаться.


“Мы не поддерживали связь. Он был милым парнем, Эдди, и он привозил детей на ужин после того, как она съехала, но потом, когда он переехал, мы потеряли контакт. Прошло так много лет. Я уверен, что когда-то у нас был его адрес, но я даже не могу вспомнить город, в который он переехал. Это было в Калифорнии, я думаю, в Южной Калифорнии ”.


“Но она съехала первой?”


“Ты этого не знал? Она ушла от него, оставила его без присмотра с двумя детьми. Она закрыла что там еще, центр дневного ухода, и следующее, что вы знаете, что он должен найти центр дневного ухода для своих собственных детей. Мне жаль, но я не могу представить мать, бросающую своих собственных детей ”.


“Вы знаете, куда она могла пойти?”


“Гринвич Виллидж, я полагаю. Заниматься своим искусством. Помимо всего прочего.”


“Ее искусство?”


“Она воображала себя скульптором. Я никогда не видел ее работы, так что, насколько я знаю, у нее, возможно, был какой-то талант. Хотя я был бы удивлен, если бы она это сделала. Была женщина, у которой было все. Хорошая квартира, муж, который был ужасно милым парнем, двое прекрасных детей, и у нее даже был бизнес, дела в котором шли не так уж плохо. И она ушла от этого, повернулась спиной и ушла прочь ”.


Я попробовал рискнуть. “Вы случайно не знали ее подругу по имени Барбара Эттинджер?”


“Я не знал ее настолько хорошо. Что это было за имя? Эттингер? Почему это имя мне знакомо?”


“Барбара Эттингер была убита в квартале от того места, где вы жили”.


“Как раз перед тем, как мы въехали. Конечно. Теперь я вспомнил. Естественно, я никогда не знал ее, потому что, как я уже сказал, это было незадолго до того, как мы переехали. Она была подругой Корвинов?”


“Она работала на миссис Корвин”.


“Они были такими?”


“Каким способом?”


“Было много разговоров об убийстве. Это заставило меня нервничать из-за переезда. Мы с мужем сказали друг другу, что нам не нужно беспокоиться о том, что молния ударит дважды в одно и то же место, но в глубине души я все еще беспокоилась. Тогда эти убийства просто прекратились, не так ли?”


“Да. Вы никогда не знали Эттинджеров?”


“Нет, я же сказал тебе”.


Художник из Гринвич-Виллидж. Скульптор. Из Дж. Корвинов, до которых я не смог дозвониться, жил ли кто-нибудь в деревне? Я так не думал.


Я спросил: “Вы случайно не помните девичью фамилию миссис Корвин?”


“Помнишь это? Не думаю, что я когда-либо знал об этом с самого начала. Почему?”


“Я подумал, что она могла бы возобновить это, если она занимается артистической карьерой”.


“Я уверен, что это сделала она. Артистическая карьера или нет, она хотела бы вернуть свое собственное имя. Но я не мог сказать тебе, что это было ”.


“Конечно, она могла бы к настоящему времени снова выйти замуж —”


“О, я бы не стал на это рассчитывать”.


“Прошу прощения?”


“Я не думаю, что она снова вышла замуж”, - сказала миссис Померанс. В ее тоне была резкость, и я удивился этому. Я спросил ее, что заставило ее так сказать.


“Скажем так”, - сказала она. “Скульптура или не скульптура, она, вероятно, жила бы в Гринвич-Виллидж”.


“Я не понимаю”.


“Ты не понимаешь?” Она щелкнула языком, раздраженная моей тупостью. “Она бросила своего мужа — и двоих детей — но не для того, чтобы сбежать с другим мужчиной. Она ушла от него к другой женщине ”.


JАНИС Девичья фамилия Корвина была Кин. Потребовалась поездка на метро до Чамберс-стрит и пара часов в различных офисах Департамента документации и информационных служб, чтобы предоставить эту крупицу информации. Большая часть времени была потрачена на получение разрешения. Мне все время требовалось разрешение кого-то, кто не приходил по субботам.


Сначала я попробовала свидетельства о браке, и когда это не сработало, я попробовала свидетельства о рождении. Миссис Померанс была немного туманна в отношении имен и возраста детей Корвинов, но она была почти уверена, что младшую звали Келли и что ей было пять или шесть, когда ушла ее мать. Как оказалось, ей было семь; сейчас ей было бы около пятнадцати. Ее отцом был Эдвард Фрэнсис Корвин, ее матерью - бывшая Дженис Элизабет Кин.


Я записал имя в свой блокнот с чувством триумфа. Не то чтобы была большая вероятность, что это вылетит у меня из головы, но как символ достижения. Я не мог доказать, что был ни на дюйм ближе к убийце Барбары Эттингер, чем был, когда Чарльз Лондон сел напротив меня в Armstrong's, но я провел кое-какие расследования, и это было приятно. Это была тяжелая работа, в общем-то бессмысленная, но она позволила мне задействовать мышцы, которыми я не так часто пользовался, и они покалывали от напряжения.


В паре кварталов оттуда я нашел Бларни Стоун с паровым столом. Я съел горячий сэндвич с пастрами и запил его пивом или двумя. Над баром был установлен большой цветной набор. Он был настроен на одно из тех спортивных антологических шоу, которые они проводят по субботам днем. Пара парней что-то делали с бревнами в быстротекущем ручье. Оседлав их, я думаю. Никто в заведении не обращал особого внимания на их усилия. К тому времени, как я покончил со своим сэндвичем, гонщики на бревнах закончили, и их заменили гонки на серийных автомобилях. На серийные автомобили тоже никто не обратил никакого внимания.


Я снова позвонил Линн Лондон. На этот раз, когда ее автоответчик поднял трубку, я дождался звукового сигнала и оставил свое имя и номер. Затем я проверил телефонную книгу.


На Манхэттене нет Дженис Кин. Полдюжины Кинов с инициалом J. Множество других вариаций имени —Кин, Кин, Kean. Я подумал о том старом радиошоу, мистер Кин, Ищущий пропавших. Я не мог вспомнить, как он произносил это по буквам.


Я перепробовал все песни Дж. Кина. Я получил два сообщения, на которые не ответили, один постоянный сигнал "занято" и трех человек, которые отрицали, что знают Дженис Кин. Занятый сигнал жил на Восточной Семьдесят третьей улице, и я решила, что это не адрес для скульптора-лесбиянки из Борум Хилл. Я набрала справочную службу поддержки, полностью готовая повторить свою рутину для других четырех районов, но что-то меня остановило.


Она была на Манхэттене. Черт возьми, я знал, что она была на Манхэттене.


Я попросил Дженис Кин из Манхэттена, назвал фамилию по буквам, подождал минуту, и мне сказали, что единственное объявление на Манхэттене под этим именем и с таким написанием не публиковалось. Я повесил трубку, перезвонил еще раз, чтобы вызвать другого оператора, и прошел через небольшой ритуал, который использует полицейский, чтобы получить незарегистрированный номер. Я представился детективом Фрэнсисом Фицроем из Восемнадцатого участка. Я назвал это участком Сто Восемь, потому что, хотя копы не всегда так говорят, гражданские неизменно думают, что так оно и есть.


Я узнал адрес, пока был там. Она была на Лиспенард-стрит, и это было совершенно логичное место для скульптора, чтобы жить, и не слишком далеко идти от того места, где я был.


У меня в руке была еще одна монета в десять центов. Я положил его обратно в карман и вернулся в бар. Серийные машины уступили место главной функции программы, паре чернокожих юниоров-средневесов, выигравших карточку боя в каком-то неожиданном месте. Феникс, я думаю, это был. Я не знаю, что такое юниор-средневес. Они добавили все эти промежуточные весовые категории, чтобы у них было больше чемпионских боев. Некоторые из посетителей, которые прошли мимо бревенчатых катков и товарных вагонов, наблюдали, как эти два парня били друг друга, что было тем, что они делали не очень часто. Я просидел несколько раундов и выпил немного кофе с добавлением бурбона.


Потому что я подумал, что это помогло бы, если бы у меня было какое-то представление о том, как я собираюсь подойти к этой женщине. Я выслеживал ее по книгам, файлам и телефонным проводам, как будто она владела тайной убийства Эттинджер, и, насколько я знал, Барбара Эттинджер была для нее никем, кроме безликой фигуры, которая убирала кубики с алфавитом, когда дети заканчивали с ними играть.


Или она была лучшей подругой Барбары. Или ее любовник — я вспомнил вопросы миссис Померанс: “Она была подругой Корвинов? Были ли они такими?”


Возможно, она убила Барбару. Могли ли они оба уйти из детского сада пораньше? Было ли это вообще возможно, не говоря уже о вероятности?


Я крутил свои колесики и знал это, но все равно позволил им крутиться какое-то время. На экране телевизора парень с белой полосой на плавках наконец-то начал использовать свой джеб, чтобы приставить правую руку к корпусу. Не было похоже, что он собирался вырубить своего противника в оставшиеся несколько раундов, не так, но он казался надежным кандидатом для принятия решения. Он изматывал своего противника, терзая его. Наношу укол левой, подсекаю правой рукой под ребра. Другой мальчик, казалось, не мог найти защиту, которая сработала.


Я знал, что они оба чувствовали.


Я подумал о Дугласе Эттингере. Я решил, что он не убивал свою жену, и я попытался выяснить, откуда я это знал, и я решил, что я знал это так же, как я знал, что Дженис Кин была на Манхэттене. Списывайте это на божественное вдохновение.


Эттингер был прав, решил я. Луис Пинелл убил Барбару Эттинджер, точно так же, как он убил других семь женщин. Барбара думала, что какой-то псих преследует ее, и она была права.


Тогда почему она впустила психа в свою квартиру?


В десятом раунде парень, которому жарили ребра на гриле, собрал некоторый запас сил и провел пару комбинаций. Он заставил парня с нашивкой на плавках пошатнуться, но суматохи было недостаточно, чтобы положить этому конец, и парень с нашивкой повис и принял решение. Толпа освистала. Я не знаю, какую драку, как они думали, они смотрели. То есть толпа в Финиксе. Мои товарищи по Бларни Стоуну не были настолько вовлечены эмоционально.


Черт с ним. Я пошел и сделал свой телефонный звонок.


ЯT позвонил четыре или пять раз, прежде чем она ответила. Я сказал: “Дженис Кин, пожалуйста”, и она сказала, что она Дженис Кин.


Я сказал: “Меня зовут Мэтью Скаддер, мисс Кин. Я хотел бы задать вам несколько вопросов ”.


“О?”


“О женщине по имени Барбара Эттингер”.


“Иисус”. Пауза. “Что насчет нее?”


“Я расследую ее смерть. Я бы хотел подойти и поговорить с тобой ”.


“Вы расследуете ее смерть? Это было давным-давно. Должно быть, прошло десять лет”.


“Девять лет”.


“Я думал, что это полицейские, которые никогда не сдавались. Я никогда не слышал такого о лучших в Нью-Йорке. Вы полицейский?”


Я собирался сказать “да”, но услышал, как я говорю: "Я был таким".


“Кто ты сейчас?”


“Частное лицо. Я работаю на Чарльза Лондона. Отец миссис Эттинджер.”


“Все верно, ее девичья фамилия была Лондон”. У нее был хороший телефонный голос, низкий и хрипловатый. “Я не могу понять, почему вы начинаете расследование сейчас. И какой вклад я мог бы внести в это?”


“Возможно, я мог бы объяснить это лично”, - сказал я. “Я сейчас всего в нескольких минутах от тебя. Ничего, если я подойду?”


“Господи. Что сегодня, суббота? И который сейчас час? Я работал и, как правило, теряю счет времени. У меня шесть часов. Это правда?”


“Это верно”.


“Я лучше приготовлю что-нибудь поесть. И мне нужно прибраться. Дай мне час, хорошо?”


“Я буду там в семь”.


“Ты знаешь адрес?” Я прочитал это так, как я получил это из Информации. “Вот и все. Это между Церковью и Бродвеем, и ты звонишь в колокольчик, а потом встаешь у обочины, чтобы я мог тебя видеть, и я бросаю ключ на землю. Позвони два длинных и три коротких, хорошо?”


“Два длинных и три коротких”.


“Тогда я буду знать, что это ты. Не то чтобы ты для меня что-то значил, но просто голос в телефонной трубке. Откуда у тебя этот номер? Предполагается, что его нет в списке ”.


“Раньше я был полицейским”.


“Верно, ты так и сказал. Вот и все для незарегистрированных номеров, да? Скажи мне свое имя еще раз.”


“Мэтью Скаддер”.


Она повторила это. Затем она сказала: “Барбара Эттинджер. О, если бы ты знал, как это имя возвращает меня назад. У меня такое чувство, что я пожалею, что ответила на звонок. Что ж, мистер Скаддер, увидимся через час.”


## Глава 8


Lиспенар - это квартал ниже Канал-стрит, что помещает его в район, известный как Трайбека. Tribeca - это географическая аббревиатура от Triangle Below Canal, точно так же, как СоХо происходит от Со конца ХоУстон-стрит. Было время, когда художники начали переезжать в кварталы к югу от деревни, живя в нарушение жилищного кодекса в просторных и недорогих лофтах. С тех пор кодекс был изменен, чтобы разрешить жилую мансарду, и Сохо стал шикарным и дорогим, что привело искателей лофта дальше на юг, в Трайбеку. Арендная плата там тоже сейчас не из дешевых, но улицы все еще выглядят пустынными, как десять или двенадцать лет назад в Сохо.


Я придерживался хорошо освещенной улицы. Я шел рядом с бордюром, не близко к зданиям, и я делал все возможное, чтобы двигаться быстро и производить впечатление бдительности. Столкновений было легко избежать на этих пустых улицах.


Адресом Дженис Кин оказалось шестиэтажное здание с мансардой, узкое строение, втиснутое между двумя более высокими, широкими и современными зданиями. Это выглядело тесновато, как маленький человечек в переполненном метро. Окна от пола до потолка занимали всю ширину фасада на каждом из его этажей. На первом этаже, закрытый на выходные ставнями, находился оптовый торговец сантехническими принадлежностями.


Я вошел в вызывающий клаустрофобию коридор, нашел звонок с надписью Keane, позвонил два длинных и три коротких звонка. Я вышел на тротуар, встал у бордюра, глядя на все эти окна.


Она позвонила с одного из них, спросив мое имя. Я ничего не мог разглядеть при таком освещении. Я назвал свое имя, и что-то маленькое просвистело в воздухе и зазвенело на тротуаре рядом со мной. “Пятый этаж”, - сказала она. “Там есть лифт”.


Там действительно был, и в нем мог бы поместиться рояль. Я поднялся на нем на пятый этаж и вышел в просторную мансарду. Там было много растений, все темно-зеленые и цветущие, и относительно мало мебели. Двери были дубовыми, отполированными до блеска. Стены были из обнаженного кирпича. Верхнее освещение дорожки обеспечивало освещение.


Она сказала: “Ты пришел как раз вовремя. Здесь беспорядок, но я не буду извиняться. Есть кофе.”


“Если тебя это не затруднит”.


“Совсем никакого. Я собираюсь выпить чашечку сам. Просто позволь мне подвести тебя к месту, где ты можешь присесть, и я буду настоящей хозяйкой. Молоко? Сахар?”


“Просто черный”.


Она оставила меня в комнате с диваном и парой стульев, сгруппированных вокруг ковра с высоким ворсом и абстрактным рисунком. Пара книжных шкафов высотой восемь футов доходили чуть более чем до середины потолка и помогали отгородить пространство от остальной части лофта. Я подошел к окну и посмотрел вниз, на Лиспенард-стрит, но смотреть было особо не на что.


В комнате была одна скульптура, и я стоял перед ней, когда она вернулась с кофе. Это была голова женщины. Ее волосы были змеиным гнездом, лицо с высокими скулами и широкими бровями - маской невыразимого разочарования.


“Это моя Медуза”, - сказала она. “Не встречайся с ней взглядом. Ее взгляд превращает мужчин в камень”.


“Она очень хороша”.


“Спасибо тебе”.


“Она выглядит такой разочарованной”.


“Это качество”, - согласилась она. “Я не знал этого, пока не прикончил ее, и тогда я увидел это сам. У тебя довольно наметанный глаз.”


“Во всяком случае, из-за разочарования”.


Она была привлекательной женщиной. Среднего роста, чуть более упитанный, чем это было строго модно. На ней были выцветшие джинсы Levi's и синяя замшевая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Ее лицо было в форме сердца, его контуры подчеркивал резко очерченный вдовий пик. Ее волосы, темно-каштановые с проседью, свисали почти до плеч. Ее серые глаза были большими и широко расставленными, и чуть-чуть туши вокруг них было единственным макияжем, которым она пользовалась.


Мы сели на пару стульев под прямым углом друг к другу и поставили наши кофейные кружки на стол, сделанный из куска ствола дерева и сланцевой плиты. Она спросила, не было ли у меня проблем с поиском ее адреса, и я сказал, что нет. Затем она сказала: “Ну что, поговорим о Барб Эттингер? Может быть, ты можешь начать с того, что расскажешь мне, почему ты интересуешься ею после всех этих лет.”


SОН’D пропустил освещение в СМИ ареста Луиса Пинелла. Для нее было новостью, что Похититель Ледоруба находится под стражей, поэтому также было новостью, что ее бывший сотрудник был убит кем-то другим.


“Итак, впервые вы ищете убийцу с мотивом”, - сказала она. “Если бы ты посмотрел на время —”


“Могло бы быть проще. Да.”


“И, возможно, сейчас было бы проще просто посмотреть в другую сторону. Я не помню ее отца. Должно быть, я встречал его после убийства, если не раньше, но у меня нет никаких воспоминаний о нем. Я помню ее сестру. Ты встречался с ней?”


“Пока нет”.


“Я не знаю, какая она сейчас, но она показалась мне сопливой маленькой сучкой. Но я не знал ее хорошо, и в любом случае это было девять лет назад. Это то, к чему я продолжаю возвращаться. Все было девять лет назад ”.


“Как вы познакомились с Барбарой Эттингер?”


“Мы столкнулись друг с другом по соседству. Покупки в "Гранд Юнион", поход в кондитерскую за газетой. Возможно, я упоминал, что управлял центром дневного ухода. Может быть, она услышала это от кого-то другого. В любом случае, однажды утром она вошла в ”Часы счастья" и спросила, не нужна ли мне какая-нибудь помощь ".


“И вы сразу же наняли ее?”


“Я сказал ей, что не смогу ей много заплатить. Это место было просто для того, чтобы оплачивать расходы. Я затеял это по дурацкой причине — по соседству не было удобного центра дневного ухода, и мне нужно было место, чтобы оставить своих детей, поэтому я нашел партнера, и мы открыли "Счастливые часы", и вместо того, чтобы бросать своих детей, я присматривал за ними и за всеми остальными, и, конечно, моя партнерша пришла в себя, когда на договоре аренды высохли чернила, и она отказалась, и я сам управлял всем этим шоу. Я сказал Барб, что она мне нужна, но я не мог себе ее позволить, а она сказала, что больше всего ей хотелось чем-нибудь заняться и она работала бы дешево. Я забыл, сколько я ей заплатил, но это было не так уж много ”.


“Была ли она хороша в своей работе?”


“По сути, это была работа няни. Есть предел тому, насколько хорош ты можешь быть в этом.” Она на мгновение задумалась. “Это трудно вспомнить. Девять лет назад, так что мне тогда было двадцать девять, а она была на несколько лет моложе.”


“Ей было двадцать шесть, когда она умерла”.


“Господи, это не очень старое, не так ли?” Она закрыла глаза, морщась от ранней смерти. “Она мне очень помогла, и я думаю, она была достаточно хороша в том, что делала. Казалось, ей это нравилось большую часть времени. Ей бы это понравилось больше, если бы она была более довольной женщиной в целом ”.


“Она была недовольна?”


“Я не знаю, подходящее ли это слово”. Она повернулась, чтобы взглянуть на свой бюст Медузы. “Разочарован? У вас возникло ощущение, что жизнь Барб была не совсем такой, какой она представляла для себя. Все было хорошо, ее муж был в порядке, ее квартира была в порядке, но она надеялась на что-то большее, чем просто в порядке, и у нее этого не было ”.


“Кто-то описал ее как беспокойную”.


“Беспокойный”. Она попробовала это слово на вкус. “Это подходит ей достаточно хорошо. Конечно, это было время, когда женщины были беспокойными. Сексуальные роли были довольно запутанными и сбивающими с толку ”.


“Разве они не неподвижны?”


“Может быть, так будет всегда. Но я думаю, что сейчас все немного более улажено, чем было какое-то время назад. Тем не менее, она была беспокойной. Определенно беспокойный ”.


“Ее брак был разочарованием?”


“Большинство из них такие, не так ли? Я не думаю, что это продлилось бы долго, но мы никогда не узнаем, не так ли? Он все еще работает в Департаменте социального обеспечения?”


Я ввел ее в курс дела Дугласа Эттингера.


“Я не слишком хорошо его знала”, - сказала она. “Барб, казалось, чувствовала, что он недостаточно хорош для нее. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. Его прошлое было малозначительным по сравнению с ее. Не то чтобы она выросла с Вандербильтами, но, как я понимаю, у нее было нормальное пригородное детство и отличное образование. Он работал долгие часы, и у него была тупиковая работа. И да, с ним была еще одна проблема ”.


“Что это было?”


“Он трахал всех подряд”.


“Он действительно или она только так думала?”


“Он попытался приставать ко мне. О, в этом не было ничего особенного, просто случайное, бесцеремонное предложение. Я не был сильно заинтересован. Мужчина был похож на бурундука. Я тоже была не слишком польщена, потому что чувствовалось, что он часто проделывал подобные вещи, и это не означало, что я была неотразима. Конечно, я ничего не сказал Барб, но у нее были свои доказательства. Однажды она застукала его на вечеринке, когда он целовался на кухне с хозяйкой. И, как я понимаю, он копался в своих клиентах социального обеспечения ”.


“А как насчет его жены?”


“Я так понимаю, он тоже погружался в нее. Я не—”


“У нее был роман с кем-нибудь?”


Она наклонилась вперед, взялась за свою кофейную кружку. Ее руки были большими для женщины, ногти коротко подстрижены. Я полагаю, что длинные ногти были бы непреодолимым препятствием для скульптора.


Она сказала: “Я платила ей очень низкую зарплату. Можно было бы назвать это почти символической зарплатой. Я имею в виду, что у старшеклассников была лучшая почасовая оплата за присмотр за детьми, а Барб даже не удалось совершить набег на холодильник. Так что, если она хотела отдохнуть, все, что она делала, это брала его ”.


“Она много времени брала отгул?”


“Не так уж много, но у меня сложилось впечатление, что она время от времени посвящала вторую половину дня чему-то более захватывающему, чем визит к дантисту. Женщина выглядит по-другому, когда она отправляется на встречу с любовником ”.


“У нее был такой вид в день, когда ее убили?”


“Я хотел, чтобы ты спросил меня девять лет назад. У меня было бы больше шансов вспомнить. Я знаю, что в тот день она ушла рано, но я не помню подробностей. Ты думаешь, она встретила любовника, и он убил ее?”


“Я не думаю, что на данном этапе есть что-то особенное. Ее муж сказал, что она нервничала из-за крадущегося Ледоруба.”


“Я не думаю ... Подожди минутку. Я помню, как думал об этом позже, после того, как ее убили. Что она говорила об опасности жизни в городе. Я не знаю, говорила ли она что-то конкретное об убийствах Ледорубом, но было что-то в ощущении, как будто за ней наблюдали или за ней следили. Я интерпретировал это как своего рода предчувствие ее собственной смерти ”.


“Может быть, так оно и было”.


“Или, может быть, за ней наблюдали и следили. О чем это они говорят? ‘У параноиков тоже есть враги". Может быть, она действительно что-то почувствовала.”


“Впустила бы она незнакомца в квартиру?”


“В то время я задавался этим вопросом. Если бы она с самого начала была настороже—”


Она внезапно замолчала. Я спросил ее, в чем дело.


“Ничего”.


“Я незнакомец, и ты впустил меня в свою квартиру”.


“Это лофт. Как будто это что-то меняет. Я—”


Я достал свой бумажник и бросил его на стол между нами. “Посмотри сквозь это”, - сказал я. “В нем есть удостоверение личности. Это будет соответствовать имени, которое я дал тебе по телефону, и я думаю, что на нем есть что-то с фотографией ”.


“В этом нет необходимости”.


“В любом случае, посмотри на это. Ты не будешь очень полезен в качестве объекта для допроса, если будешь беспокоиться о том, что тебя убьют. Удостоверение личности не докажет, что я не насильник или убийца, но насильники и убийцы обычно не называют вам свои настоящие имена заранее. Давай, подними это ”.


Она быстро порылась в бумажнике, затем вернула его мне. Я вернул его в карман. “Это паршивая твоя фотография”, - сказала она. “Но я думаю, что это ты, все в порядке. Я не думаю, что она впустила бы незнакомца в свою квартиру. Тем не менее, она впустила любовника. Или муж.”


“Вы думаете, ее убил муж?”


“Женатые люди всегда убивают друг друга. Иногда на это у них уходит пятьдесят лет”.


“Есть какие-нибудь идеи, кто мог быть ее любовником?”


“Возможно, это был не только один человек. Я просто предполагаю, но у нее мог быть зуд экспериментировать. И она была беременна, так что это было безопасно ”.


Она рассмеялась. Я спросил ее, что было такого смешного.


“Я пытался подумать, где она могла с кем-то познакомиться. Возможно, сосед или мужская половина какой-то пары, с которой они с мужем встречались в обществе. Не то чтобы она могла знакомиться с мужчинами на работе. У нас там было много самцов, но, к сожалению, ни одному из них не было больше восьми лет ”.


“Не очень многообещающий”.


“За исключением того, что это не совсем так. Иногда отцы приводили детей домой или забирали их после работы. Есть ситуации, более благоприятные для флирта, но ко мне приставали папочки, когда забирали своих детей, и, вероятно, это случилось с Барбарой. Знаешь, она была очень привлекательной. И она не заворачивалась в старую одежду матери Хаббард, когда приходила на работу в "Счастливые часы". У нее была хорошая фигура, и она одевалась, чтобы это подчеркнуть ”.


Разговор продолжался немного дольше, прежде чем я разобрался с вопросом. Затем я спросил: “Вы с Барбарой когда-нибудь становились любовниками?”


Я наблюдал за ее глазами, когда задавал вопрос, и они расширились в ответ. “Иисус Христос”, - сказала она.


Я переждал ее.


“Мне просто интересно, откуда взялся этот вопрос”, - сказала она. “Кто-то сказал, что мы были любовниками? Или я очевидная лесбиянка или что-то в этом роде?”


“Мне сказали, что ты ушла от мужа к другой женщине”.


“Что ж, это близко. Я ушла от своего мужа по тридцати или сорока причинам, я полагаю. И первые отношения, которые у меня были после того, как я ушла от него, были с женщиной. Кто тебе сказал? Не Даг Эттинджер. Он съехал из района до того, как это конкретное дерьмо попало в моду. Если только он случайно не поговорил с кем-нибудь. Может быть, они с Эдди собрались вместе и поплакали друг у друга на плече о том, какие женщины никуда не годные, их либо закалывают, либо они убегают друг с другом. Это был Дуг?”


“Нет. Это была женщина, которая жила в вашем доме на Уайкофф-стрит ”.


“Кто-то в здании. О, это, должно быть, была Мэйзи! Только это не ее имя. Дай мне минуту. Митци! Это была Митци Померанс, не так ли?”


“Я не расслышал ее имени. Я только что говорил с ней по телефону ”.


“Маленькая Митци Померанс. Они все еще женаты? Конечно, они должны были бы быть. Если только он не уйдет, но ничто не заставит ее покинуть очаг и дом. Она настаивала, что ее брак был раем, даже если это означало систематическое отрицание всех негативных эмоций, которые когда-либо угрожали выйти на поверхность. Худшим в возвращении, чтобы навестить детей, было выражение лица этого придурка, когда мы проходили мимо на лестнице ”. Она вздохнула и покачала головой при воспоминании. “У меня никогда ничего не было с Барбарой. Как ни странно, у меня никогда ни с кем ничего не происходило, ни с мужчиной, ни с женщиной, до того, как я рассталась с Эдди. И женщина, с которой я сошелся позже, была первой женщиной, с которой я когда-либо спал в своей жизни ”.


“Но тебя привлекала Барбара Эттинджер”.


“Был ли я? Я признал, что она была привлекательной. Это не одно и то же. Она меня особенно привлекала?” Она взвесила это предположение. “Возможно”, - признала она. “Не на каком-либо сознательном уровне, я не думаю. И когда я начал рассматривать возможность того, что я мог бы найти, о, интересным лечь в постель с женщиной, я не думаю, что имел в виду какую-то конкретную женщину. На самом деле, я даже не думаю, что я тешил себя фантазиями, пока Барбара была жива ”.


“Я должен задать эти личные вопросы”.


“Тебе не нужно извиняться. Господи, Митци Померанс. Держу пари, что она толстая, держу пари, что сейчас она пухленький поросенок. Но ты говорил с ней только по телефону.”


“Это верно”.


“Она все еще живет в том же месте? Она должна быть. Ты бы не вытащил их оттуда ломом ”.


“Кто-то сделал. Покупатель переделал дом в односемейный.”


“Они, должно быть, были больны. Они оставались по соседству?”


“Более или менее. Они переехали на Кэрролл-стрит ”.


“Что ж, я надеюсь, они счастливы. Митци и Гордон.” Она наклонилась вперед, изучая мое лицо своими серыми глазами. “Ты пьешь”, - сказала она. “Верно?”


“Прошу прощения?”


“Ты пьяница, не так ли?”


“Полагаю, вы могли бы назвать меня пьющим человеком”.


Слова прозвучали жестко, даже для меня. Они на мгновение повисли в воздухе, а затем раздался ее смех, насыщенный и сочный. “Полагаю, вы могли бы назвать меня пьющим человеком’. Господи, это замечательно. Что ж, полагаю, вы могли бы назвать меня пьющей женщиной, мистер Скаддер. Люди называли меня намного хуже, и это был долгий и засушливый день. Как насчет чего-нибудь, чтобы убрать пыль?”


“Это неплохая идея”.


“Что это будет?”


“У тебя есть бурбон?”


“Я так не думаю”. Бар находился за парой раздвижных дверей в одном из книжных шкафов. “Скотч или водка”, - объявила она.


“Скотч”.


“Камни? Вода? Что?”


“Просто прямо”.


“То, как Бог создал это, да?” Она принесла пару бокалов "Рокс", наполненных примерно наполовину: один - скотчем, другой - водкой. Она отдала мне мои, заглянула в свои. У нее был вид человека, пытающегося выбрать тост, но, очевидно, она не могла придумать ни одного. “О, что за черт”, - сказала она и сделала глоток.


“WХО ты думаешь, это убило ее?”


“Слишком рано говорить. Это мог быть кто-то, о ком я еще не слышал. Или это мог быть Пинелл. Я бы хотел побыть с ним десять минут ”.


“Думаешь, ты мог бы освежить его память?”


Я покачал головой. “Я думаю, я мог бы получить некоторое представление о нем. Во многом обнаружение происходит интуитивно. Вы собираете детали и впитываете впечатления, а затем ответ появляется в вашем сознании из ниоткуда. Это не похоже на Шерлока Холмса, по крайней мере, для меня это никогда им не было ”.


“В твоих устах это звучит почти так, как будто в этом процессе есть экстрасенсорный элемент”.


“Ну, я не могу читать по ладони или видеть будущее. Но, может быть, есть.” Я потягивал скотч. У него был тот самый лекарственный привкус, который бывает у скотча, но я не возражал против этого так сильно, как обычно. Это был один из самых крепких скотчей, темный и с привкусом торфа. Думаю, это был удар учителя. “Следующим я хочу съездить в Шипсхед-Бей”, - сказал я.


“Сейчас?”


“Завтра. Именно там произошло четвертое убийство ледорубом, и именно оно, как предполагается, напугало Барбару Эттинджер ”.


“Ты думаешь, что один и тот же человек —”


“Луис Пинелл признается в убийстве в Шипсхед-Бей. Конечно, это тоже ничего не доказывает. Я не уверен, почему я хочу пойти туда. Думаю, я хочу поговорить с кем-нибудь, кто был на месте преступления, с кем-нибудь, кто видел тело. Были некоторые физические подробности убийств, которые не были освещены в прессе, и они были дублированы в убийстве Барбары. Неидеально продублировано, и я хочу знать, была ли какая-либо параллель в другом убийстве в Бруклине ”.


“А если бы и был, что бы это доказывало? Что был второй убийца, маньяк, который ограничил себя Бруклином?”


“И который удобно остановился на двух убийствах. Это возможно. Это даже не исключает, что у кого-то был мотив для убийства Барбары. Допустим, ее муж решил убить ее, но понял, что Похититель Ледоруба еще не был в Бруклине, поэтому сначала убил какого-то незнакомца в Шипсхед-Бей, чтобы установить схему.”


“Неужели люди делают такие вещи?”


“Вы не можете представить ничего такого, чего бы кто-то не сделал в то или иное время. Возможно, у кого-то был мотив для убийства женщины в Шипсхед-Бей. Затем он забеспокоился, что убийство будет единственным в своем роде в Бруклине, поэтому он отправился за Барбарой. Или, может быть, это было просто его оправданием. Возможно, он убил во второй раз, потому что обнаружил, что ему это нравится ”.


“Боже”. Она пила водку. “Каковы были физические детали?”


“Ты не захочешь об этом знать”.


“Ты защищаешь маленькую женщину от ужасной правды?”


“Жертвам были нанесены удары ножом в глаза. Ножом для колки льда, прямо в глазные яблоки”.


“Господи. И... как ты это назвал? Несовершенное дублирование?”


“Барбара Эттинджер только что получила пулю в один глаз”.


“Как подмигивание”. Она долго сидела, затем посмотрела на свой стакан и заметила, что он пуст. Она пошла в бар и вернулась с обеими бутылками. Наполнив наши бокалы, она оставила бутылки на столе с шиферной столешницей.


“Интересно, почему он сделал что-то подобное”, - сказала она.


“Это еще одна причина, по которой я хотел бы увидеть Пинелла”, - сказал я. “Спросить его”.


TОН разговор поворачивал то в одну сторону, то в другую. В какой-то момент она спросила, должна ли она называть меня Мэттом или Мэтью. Я сказал ей, что для меня это не имеет значения. Она сказала, что для нее важно, чтобы я называл ее не Дженис, а Джен.


“Если только вам не неудобно называть подозреваемых в убийстве по именам”.


Когда я был копом, я научился всегда называть подозреваемых по именам. Это дало тебе определенный психологический рычаг. Я сказал ей, что она не подозреваемая.


“Я была в "Счастливых часах” весь тот день", - сказала она. “Конечно, это было бы трудно доказать после всех этих лет. В то время это было бы легко. Алиби, должно быть, труднее найти людям, которые живут одни ”.


“Ты живешь здесь один?”


“Если не считать кошек. Они где-то прячутся. Они держатся подальше от незнакомцев. Показав им свое удостоверение, ты не произвел бы на них особого впечатления ”.


“Настоящие сторонники жесткой линии”.


“Ага. Я всегда жил один. С тех пор, как я ушла от Эдди, то есть. У меня были отношения, но я всегда жил один ”.


“Если не считать кошек”.


“Если не считать кошек. В то время я никогда не думал, что следующие восемь лет буду жить один. Я думал, что отношения с женщиной могут отличаться каким-то фундаментальным образом. Видите ли, тогда было время повышения сознательности. Я решила, что проблема в мужчинах ”.


“И это было не так?”


“Ну, возможно, это была одна из проблем. Женщины оказались еще одной проблемой. На какое-то время я решил, что я один из тех счастливчиков, которые способны на отношения с обоими полами ”.


“Только на время?”


“Ага. Потому что следующим, что я обнаружил, было то, что я, возможно, способен на отношения с мужчинами и женщинами, но то, кем я в основном являюсь, не очень хорошо разбирается в отношениях ”.


“Ну, я могу относиться к этому”.


“Я подумал, что ты, вероятно, мог бы. Ты живешь один, не так ли, Мэтью?”


“Теперь уже некоторое время”.


“Твои сыновья с твоей женой? Я не экстрасенс. В твоем бумажнике есть их фотография ”.


“Ах, это. Это старая фотография ”.


“Они красивые мальчики”.


“Они тоже хорошие ребята”. Я добавил немного скотча в свой стакан. “Они живут в Сайоссете. Время от времени они будут приезжать на поезде, и мы вместе сходим на бейсбольный матч или, может быть, подеремся в саду ”.


“Должно быть, им это нравится”.


“Я знаю, что мне это нравится”.


“Ты, должно быть, съехал некоторое время назад”.


Я кивнул. “Примерно в то время, когда я ушел от копов”.


“По той же причине?”


Я пожал плечами.


“Как получилось, что ты уволился из полиции? Это была эта дрянь?”


“Что за вещество?”


Она махнула рукой на бутылки. “Ты знаешь. Выпивка.”


“О, черт, нет”, - сказал я. “В то время я даже не был настолько сильным нападающим. Я только что достиг точки, когда мне больше не хотелось быть полицейским ”.


“Что это сделало? Разочарование? Недостаток веры в систему уголовного правосудия? Отвращение к коррупции?”


Я покачал головой. “Я утратил свои иллюзии в начале игры, и у меня никогда не было особой веры в систему уголовного правосудия. Это ужасная система, и копы просто делают то, что могут. Что касается коррупции, я никогда не был настолько идеалистом, чтобы это беспокоило ”.


“Что тогда? Кризис среднего возраста?”


“Можно назвать это и так”.


“Ну, мы не будем говорить об этом, если ты не хочешь”.


Мы на мгновение замолчали. Она выпила, потом я выпил, а потом я поставил свой стакан и сказал: “Ну, это не секрет. Это просто не то, о чем я часто говорю. Однажды ночью я был в таверне на Вашингтон-Хайтс. Это было место, где копы могли выпить под руку. Владельцу нравилось, когда мы были рядом, чтобы вы могли внести счет и никогда не просили оплаты. У меня были все права быть там. Я был не на дежурстве и хотел немного развеяться перед тем, как отправиться обратно на остров ”.


Или, может быть, я бы все равно не пошел домой той ночью. Я не всегда так делал. Иногда мне удавалось поспать несколько часов в гостиничном номере, чтобы не ездить туда-обратно. Иногда мне не нужно было снимать номер в отеле.


“Двое панков ограбили заведение”, - продолжил я. “Они взяли то, что было в кассе, и застрелили бармена на выходе, застрелили его просто так, черт возьми. Я выбежал на улицу вслед за ними. Я был в штатском, но, конечно, у меня был пистолет. Ты всегда носишь это с собой.


“Я разрядил в них пистолет. Я прикончил их обоих. Я убил одного из них и покалечил другого. Оставил его парализованным ниже пояса. Две вещи, которые он больше никогда не сделает, - это ходить и трахаться ”.


Я рассказывал эту историю раньше, но на этот раз я чувствовал, что все это происходит снова. Вашингтон-Хайтс холмистая местность, и они поднимались по склону. Я вспомнил, как напрягся, держа пистолет обеими руками, стреляя в них вверх по склону. Может быть, это из-за скотча воспоминание стало таким ярким. Может быть, это было то, на что я отреагировал в ее больших непоколебимых серых глазах.


“И поскольку ты убил одного и покалечил другого —”


Я покачал головой. “Это бы меня не беспокоило. Мне жаль только, что я не убил их обоих. Они убили того бармена без всякой уважительной причины на земле Божьей. Я бы не стал терять ни цента сна из-за этих двоих ”.


Она ждала.


“Один из выстрелов прошел мимо цели”, - сказал я. “Стрельба в гору по паре движущихся мишеней, черт возьми, это замечательно, что я забил так же хорошо, как и сделал. Я всегда стрелял в эксперта на полицейском полигоне, но когда это по-настоящему, все по-другому ”. Я попытался отвести от нее взгляд, но не смог. “Однако один выстрел прошел мимо, и пуля срикошетила от тротуара или что-то в этом роде. Неудачный прыжок. И там была маленькая девочка, которая ходила или стояла поблизости, что бы, черт возьми, она ни делала. Ей было всего шесть лет. Я не знаю, какого черта она делала на улице в такой час ”.


На этот раз я отвел взгляд. “Пуля вошла ей в глаз”, - сказал я. “Рикошет выпустил часть пара, так что, если бы пуля прошла на дюйм в сторону, так или иначе, она, вероятно, отскочила бы от кости, но жизнь - это игра в дюймы, не так ли? Не было кости, которая могла бы помешать, и пуля попала ей в мозг, и она умерла. Мгновенно”.


“Боже”.


“Я не сделал ничего плохого. Было проведено ведомственное расследование, потому что это стандартная процедура, и было единогласно решено, что я не сделал ничего плохого. На самом деле я получил благодарность. Ребенок был испаноязычным, пуэрториканцем, ее звали Эстрелита Ривера, и иногда пресса попадает в поле зрения, когда происходит подобное происшествие с группой меньшинств, или вы получаете информацию от общественных групп, но в данном случае ничего подобного не было. Если я и был кем-то, то я был быстро действующим героем-полицейским, которому немного не повезло ”.


“И ты уволился из полиции”.


Бутылка из-под скотча была пуста. В другой бутылке было, наверное, полпинты водки, и я налил несколько унций в свой стакан. “Не сразу, - сказал я, - но слишком скоро. И я не знаю, что заставило меня это сделать ”.


“Чувство вины”.


“Я не уверен. Все, что я знаю, это то, что быть полицейским больше не казалось забавным. Быть мужем и отцом, похоже, тоже не получалось. Я взял отпуск у обоих, переехал в отель в квартале к западу от Коламбус Серкл. В какой-то момент стало ясно, что я не собираюсь возвращаться, ни к своей жене, ни в департамент ”.


Какое-то время никто из нас ничего не говорил. Через мгновение она наклонилась и коснулась моей руки. Это был неожиданный и немного неловкий жест, и по какой-то причине он тронул меня. Я почувствовал комок в горле.


Затем она убрала руку и вскочила на ноги. На мгновение я подумал, что она хотела, чтобы я ушел. Вместо этого она сказала: “Я собираюсь позвонить в винный магазин, пока они еще открыты. Ближайшее заведение находится на Канале, и они закрываются рано. Вы предпочитаете скотч или предпочитаете бурбон? И какой марки бурбон?”


“Наверное, мне скоро нужно идти”.


“Скотч или бурбон?”


“Я останусь со скотчем”.


Пока мы ждали доставки спиртного, она провела меня по лофту и показала некоторые из своих работ. Большая часть картины была реалистичной, как "Медуза", но несколько фрагментов были абстрактными. В ее скульптуре было много силы. Я сказал ей, что мне нравятся ее работы.


“Я довольно хороша”, - сказала она.


Она не позволила мне заплатить за выпивку, настаивая на том, что я был ее гостем. Мы снова сели в наши кресла, открыли наши бутылки, наполнили бокалы. Она спросила меня, действительно ли мне нравятся ее работы. Я заверил ее, что да.


“Я должна быть хорошей”, - сказала она. “Ты знаешь, как я в это вляпался? Игра с глиной с детьми в детском саду. В итоге я взяла пластилин домой, тот желтый пластилин для лепки, и работала с ним по часам. Затем я записался на вечерние курсы в Бруклинском колледже, класс для взрослых, и инструктор сказал мне, что у меня есть талант. Ему не нужно было мне говорить. Я знал это.


“Я получил некоторое признание. У меня была выставка в галерее Чака Левитана чуть больше года назад. Ты знаешь галерею? На Гранд-стрит?” Я этого не делал. “Ну, он устроил мне персональное шоу. Шоу с участием одной женщины. Шоу от одного человека. Черт, в наши дни нужно думать, прежде чем говорить, ты заметил?”


“Ага”.


“И в прошлом году у меня был грант NEA. Национальный фонд искусств. Плюс небольшой грант от Фонда Эйнхорна. Не притворяйся, что ты слышал о Фонде Эйнхорна. Я никогда не слышал об этом до того, как получил грант. У меня есть несколько довольно приличных коллекций. Один или два в музеях. Ну, раз, и это не МОМА, но это музей. Я скульптор”.


“Я никогда не говорил, что это не так”.


“А мои дети в Калифорнии, и я никогда их не вижу. У него полная опека. Черт возьми, я съехал, верно? Во-первых, я какая-то неестественная женщина, какая-то лесбиянка, которая бросает мужа и детей, поэтому, конечно, он получает опеку, верно? Я не придавал этому значения. Ты хочешь кое-что знать, Мэтью?”


“Что?”


“Я не хотел опеки. Я закончил с дневным уходом. У меня было чертовски много проблем с детьми, включая моих собственных. Что ты об этом думаешь?”


“Это звучит достаточно естественно”.


“Самые пышные Мэйзи мира сего не согласились бы с тобой. Простите, я имел в виду Митци. Гордон и Митци, блядь, Померанс. Мистер и миссис Ежегодник средней школы.”


Теперь я мог слышать водку в ее голосе. Она не произносила ни слова невнятно, но в ее речи был некий тембр, который придал алкоголь. Меня это не удивило. Она подливала мне напиток за напитком, и я сам неплохо пил. Конечно, у меня было преимущество перед ней.


“Когда он сказал, что переезжает в Калифорнию, я закатила истерику. Кричал, что это несправедливо, что ему пришлось остаться в Нью-Йорке, чтобы я могла навестить их. У меня были права на посещение, сказал я, и что толку от моих прав на посещение, если они были за три тысячи миль отсюда? Но знаешь ли ты что-нибудь?”


“Что?”


“Я почувствовал облегчение. Часть меня была рада, что они уезжают, потому что вы не поверите, на что это было похоже: тащиться туда на метро раз в неделю, сидеть с ними в квартире или гулять по Борум Хилл и всегда рисковать наткнуться на непонимающие взгляды Мэйзи Померанс. Черт возьми, почему я даже не могу правильно произнести имя этой чертовой женщины? Митци!”


“У меня записан ее номер. Ты всегда можешь позвонить ей и отчитать ”.


Она рассмеялась. “О, Иисус”, - сказала она. “Мне нужно в туалет. Я сейчас вернусь ”.


Когда она вернулась, она села на диван. Без предисловий она сказала: “Ты знаешь, кто мы такие? Я со своей скульптурой, а ты со своей экзистенциальной тревогой, и то, что мы собой представляем, - это пара пьяниц, которые свалили. Вот и все ”.


“Если ты так говоришь”.


“Не надо меня опекать. Давайте посмотрим правде в глаза. Мы оба алкоголики ”.


“Я заядлый пьяница. Есть разница”.


“В чем разница?”


“Я могу остановиться в любой момент, когда захочу”.


“Тогда почему ты этого не делаешь?”


“Почему я должен?”


Вместо ответа на вопрос она наклонилась вперед, чтобы наполнить свой бокал. “Я ненадолго остановилась”, - сказала она. “Я завязал с простудой на два месяца. Больше двух месяцев”.


“Ты просто встал и уволился?”


“Я ходил в А.А.”


“О”.


“Ты когда-нибудь был там?”


Я покачал головой. “Я не думаю, что у меня это сработало бы”.


“Но ты можешь остановиться в любое время, когда захочешь”.


“Да, если я захочу”.


“И в любом случае, ты не алкоголик”.


Сначала я ничего не сказал. Тогда я сказал: “Я полагаю, это зависит от того, как вы определяете это слово. В любом случае, все, что это такое, - это ярлык ”.


“Они говорят, что ты сам решаешь, алкоголик ты или нет”.


“Ну, я решаю, что это не так”.


“Я решил, что был. И у меня это сработало. Дело в том, что они говорят, что это работает лучше всего, если ты не пьешь ”.


“Я могу видеть, где это может иметь значение”.


“Я не знаю, почему я затронул эту тему”. Она осушила свой бокал, посмотрела на меня поверх его края. “Я не хотел затрагивать эту проклятую тему. Сначала мои дети, а потом мое пьянство, что за чертовщина ”.


“Все в порядке”.


“Мне жаль, Мэтью”.


“Забудь об этом”.


“Сядь рядом со мной и помоги мне забыть это”.


Я присоединился к ней на диване и провел рукой по ее прекрасным волосам. Россыпь седых волос усиливала его привлекательность. Она мгновение смотрела на меня своими бездонными серыми глазами, затем опустила веки. Я поцеловал ее, и она прильнула ко мне.


Мы кое с кем переспали. Я коснулся ее груди, поцеловал ее шею. Ее сильные руки обрабатывали мышцы моей спины и плеч, как пластилин для лепки.


“Ты останешься на ночь”, - сказала она.


“Я бы хотел этого”.


“Я бы тоже”.


Я освежил наши напитки обоим.


## Глава 9


Я проснулся от звона церковных колоколов вдалеке. Моя голова была ясной, и я чувствовал себя хорошо. Я свесила ноги с кровати и встретилась взглядом с длинношерстной кошкой, свернувшейся калачиком в изножье кровати с другой стороны. Он оглядел меня, затем положил голову на подушку и продолжил дремать. Переспи с хозяйкой дома, и кошки примут тебя.


Я оделся и нашел Джен на кухне. Она пила стакан бледно-апельсинового сока. Я подумал, что в этом есть что-то, что снимет остроту ее похмелья. Она сварила кофе в чайнике с фильтром "Кемекс" и налила мне чашку. Я стоял у окна и пил это.


Мы не разговаривали. Церковные колокола сделали перерыв, и тишина воскресного утра затянулась. День был ясный, солнце ярко светило в безоблачном небе. Я посмотрел вниз и не увидел ни единого признака жизни, ни человека на улице, ни движущейся машины.


Я допила кофе и добавила чашку к грязной посуде в раковине из нержавеющей стали. Ян воспользовался ключом, чтобы вызвать лифт на нужный этаж. Она спросила, собираюсь ли я в Шипсхед-Бей, и я сказал, что, наверное, собираюсь. Мы на мгновение прижались друг к другу. Я почувствовал тепло ее прекрасного тела сквозь халат, который был на ней надет.


“Я позвоню тебе”, - сказал я и спустился на огромном лифте на землю.


Офицер О'Бирн дал мне указания по телефону. Я последовал за ними, проехав по брайтонской линии BMT до Грейвсенд-Нек-роуд. Поезд поднялся над уровнем земли в какой-то момент после того, как пересек Бруклин, и мы проехали через несколько кварталов отдельно стоящих домов с дворами, которые совсем не были похожи на Нью-Йорк.


Здание шестьдесят первого участка находилось на Кони-Айленд-авеню, и мне удалось найти его без особых проблем. В комнате отдела я играл в "сами-знаете" с жилистым детективом с длинной челюстью по имени Антонелли. Мы знали достаточно одних и тех же людей, чтобы он мог расслабиться со мной. Я рассказал ему, над чем я работаю, и упомянул, что Фрэнк Фицрой направил это в мою сторону. Он тоже знал Фрэнка, хотя у меня не сложилось впечатления, что они были без ума друг от друга.


“Я посмотрю, как выглядит наше досье”, - сказал он. “Но вы, вероятно, видели копии наших отчетов в файле, который показал вам Фицрой”.


“Больше всего я хочу поговорить с кем-нибудь, кто осматривал тело”.


“Разве имена полицейских, находившихся на месте преступления, не должны быть в досье, которое вы видели на Манхэттене?”


Я сам об этом подумал. Возможно, я мог бы справиться со всем этим, не приезжая в заднюю часть Бруклина. Но когда ты выходишь на улицу и ищешь что-то, ты иногда находишь больше, чем ты думал, что ищешь.


“Что ж, может быть, я смогу найти эту папку”, - сказал он и оставил меня за старым деревянным столом, по краям которого виднелись следы сигаретных ожогов. Через два стола чернокожий детектив с закатанными рукавами разговаривал по телефону. Это звучало так, как будто он разговаривал с женщиной, и это не очень походило на полицейское дело. За другим столом у дальней стены двое полицейских, один в форме, другой в костюме, допрашивали подростка с копной непослушных желтых волос. Я не мог слышать, о чем они говорили.


Антонелли вернулся с тонкой папкой и бросил ее на стол передо мной. Я прошел через это, время от времени останавливаясь, чтобы сделать пометку в своем блокноте. Жертвой, как я узнал, была Сьюзен Потовски из дома 2705 по Харинг-стрит. Она была двадцатидевятилетней матерью двоих детей, разлученной со своим мужем, рабочим на стройке. Она жила со своими детьми в нижней квартире двухквартирного дома на две семьи, и ее убили около двух часов дня в среду.


Ее дети нашли ее. Они вместе пришли домой из школы около половины четвертого, мальчик восьми лет и девочка десяти, и обнаружили свою мать на полу кухни, с нее частично сняли одежду, тело покрывали колотые раны. Они с криками носились по улице, пока не появился патрульный.


“Нашел что-нибудь?”


“Может быть”, - сказал я. Я переписал имя первого полицейского, оказавшегося на месте преступления, добавил имена двух детективов из "Шесть-Один", которые побывали в доме на Харинг-стрит, прежде чем перевести дело в Северный Мидтаун. Я показал три имени Антонелли. “Кто-нибудь из этих парней все еще работает отсюда?”


“Патрульный Бертон Хавермайер, детектив третьего класса Кеннет Олгуд, детектив первого класса Майкл Куинн. Мик Куинн умер два, может быть, три года назад. При исполнении служебных обязанностей. Он и его напарник установили наблюдение за винным магазином на авеню W, там произошла перестрелка, и он был убит. Ужасная вещь. За два года до этого потерял жену из-за рака, так что он оставил четверых детей совсем одних в мире, старший только поступил в колледж. Вы, должно быть, читали об этом ”.


“Я думаю, что сделал”.


“Парни, которые стреляли в него, долго тянули время. Но они живы, а он мертв, так что поди разберись. Двое других, Олгуд и Хавермейер, я даже не знаю имен, так что они покинули "Шесть-Один" еще до меня, и это что? Пять лет? Что-то вроде этого ”.


“Вы можете выяснить, куда они пошли?”


“Возможно, я смогу что-нибудь выяснить. О чем ты вообще хочешь их спросить?”


“Если ей нанесли удар ножом в оба глаза”.


“Разве в файле, который показал тебе как-его-там-звали, не было отчета судмедэксперта? Фицрой?”


Я кивнул. “В оба глаза”.


“И что?”


“Помните тот случай несколько лет назад? Они вытащили какую-то женщину из Гудзона, назвав это смертью от утопления? Затем какой-то гений из бюро судмедэкспертизы взял череп и начал использовать его в качестве пресс-папье, и по этому поводу разразился скандал, и из-за всей этой жары кто-то, наконец, впервые внимательно рассмотрел череп и обнаружил в нем пулевое отверстие ”.


“Я помню. Это была какая-то женщина из Нью-Джерси, замужем за врачом, не так ли?”


“Это верно”.


“У меня есть эмпирическое правило. Когда убивают жену врача, это его рук дело. Мне насрать на улики. Док всегда так делал. Я не помню, отделался этот или нет ”.


“Я тоже”.


“Тем не менее, я понимаю твою точку зрения. Отчет судмедэксперта - это не то, с чем хочется бежать в банк. Но насколько хорош свидетель того, что произошло девять лет назад?”


“Не слишком хороший. И все же—”


“Я посмотрю, что смогу увидеть”.


На этот раз его не было немного дольше, и когда он вернулся, на его лице было забавное выражение. “Случай невезения”, - сказал он. “Олгуд тоже мертв. И патрульный, Хавермайер, он уволился из департамента ”.


“Как умер Олгуд?”


“Сердечный приступ, около года назад. Его перевели оттуда пару лет назад. Он работал в штаб-квартире на Сентер-стрит. Однажды рухнул за своим столом и умер. Один из парней в картотеке знал его, когда он работал здесь, и случайно узнал, как он умер. Хавермейер тоже мог быть мертв, насколько я знаю ”.


“Что с ним случилось?”


Он пожал плечами. “Кто знает? Он опубликовал свои документы всего через несколько месяцев после истории с Ледорубом. Привел неуказанные личные причины для возвращения к гражданской жизни. Он был здесь всего два, три года. Ты знаешь, каков процент отсева среди новичков. Черт возьми, ты сам выбыл из игры. Личные причины, верно?”


“Что-то вроде этого”.


“Я откопал адрес и номер. Он, вероятно, перемещался шесть раз с тех пор по настоящее время. Если он не оставил следов, вы всегда можете попробовать в центре. Он пробыл здесь недостаточно долго, чтобы иметь какие-либо права на пенсию, но обычно они отслеживают бывших копов ”.


“Может быть, он все еще в том же месте”.


“Могло быть. Моя бабушка все еще живет в трех маленьких комнатах на Элизабет-стрит, в той же квартире, в которой она была с тех пор, как сошла с парохода из Палермо. Некоторые люди остаются на месте. Другие меняют свои дома, как меняют носки. Может быть, тебе повезет. Что еще я могу для тебя сделать?”


“Где находится Харинг-стрит?”


“Место убийства?” Он рассмеялся. “Господи, ты ищейка”, - сказал он. “Хочешь почувствовать запах, да?”


Он рассказал мне, как туда пройти. Он уделил мне изрядное количество своего времени, но не хотел за это никаких денег. Я чувствовал, что он, вероятно, не хотел — некоторые делают, а некоторые нет, — но я сделал предложение. “Тебе, наверное, не помешала бы новая шляпа”, - сказал я, и он ответил с натянутой улыбкой и заверил меня, что у него целый шкаф шляп. “И я почти никогда не ношу шляпу в эти дни”, - сказал он. Я предлагал ему двадцать пять долларов, достаточно дешево за затраченные им усилия. “Это медленный день в тихом участке, ” сказал он, “ и сколько пробега ты можешь извлечь из того, что я тебе только что дал? У тебя есть кто-нибудь на примете для убийства в Борум-Хилл?”


“Не совсем”.


“Как охота на черную кошку в угольной шахте”, - сказал он. “Окажи мне одну услугу? Дай мне знать, что из этого выйдет. Если это выйдет наружу ”.


Я последовал его указаниям до Харинг-стрит. Не думаю, что район сильно изменился за девять лет. Дома были в хорошем состоянии, и повсюду были дети. У обочины были припаркованы машины, машины на большинстве подъездных дорожек. Мне пришло в голову, что в квартале было, вероятно, с десяток человек, которые помнили Сьюзен Потовски, и, насколько я знал, ее бывший муж вернулся в дом после убийства и жил там сейчас со своими детьми. Сейчас они были бы старше, им было бы семнадцать и девятнадцать.


Она, должно быть, была молода, когда у нее был первый. Ей самой девятнадцать. Ранние браки и преждевременные роды не были бы редкостью в этом районе.


Вероятно, он отодвинулся, решила я. Предполагая, что он вернулся за детьми, он не заставил бы их продолжать жить в доме, где они нашли свою мать мертвой на кухонном полу. Стал бы он?


Я не звонил в этот дверной звонок, или в какие-либо другие дверные звонки. Я не расследовал убийство Сьюзен Потовски, и мне не нужно было просеивать ее прах. Я бросил последний взгляд на дом, в котором она умерла, затем повернулся и ушел.


TОН адрес, который у меня был для Бертона Хавермейера, был Сент-Маркс Плейс, 212. Ист-Виллидж вряд ли был подходящим местом для жизни полицейского, и не казалось невероятно вероятным, что он все еще будет там девять лет спустя, в полиции или вне ее. Я позвонил по номеру, который дал мне Антонелли, из телефонной будки аптеки на Оушен-авеню.


Ответила женщина. Я спросил, могу ли я поговорить с мистером Хавермайером. Наступила пауза. “Мистер Хавермейер здесь не живет ”.


Я начал извиняться за то, что ошибся номером, но она еще не закончила. “Я не знаю, где можно найти мистера Хавермейера”, - сказала она.


“Это миссис Хавермайер?”


“Да”.


Я сказал: “Извините, что беспокою вас, миссис Хавермайер. Детектив из Шестьдесят первого участка, где раньше работал ваш муж, сообщил этот номер. Я пытаюсь—”


“Мой бывший муж”.


В ее речи была какая-то бесцветность, как будто она намеренно отстранялась от произносимых слов. Я заметил подобную особенность в речи выздоровевших психически больных.


“Я пытаюсь связаться с ним в связи с полицейским делом”, - сказал я.


“Он уже много лет не был полицейским”.


“Я понимаю это. Вы случайно не знаете, как я могу с ним связаться?”


“Нет”.


“Я так понимаю, вы не часто его видите, миссис Хавермайер, но не могли бы вы иметь какое-нибудь представление —”


“Я никогда его не вижу”.


“Я понимаю”.


“О, неужели ты? Я никогда не вижу своего бывшего мужа. Я получаю чек раз в месяц. Он отправляется непосредственно в мой банк и зачисляется на мой счет. Я не вижу своего мужа и не вижу чека. Ты видишь? А ты хочешь?”


Эти слова могли бы быть произнесены со страстью. Но голос оставался ровным и безучастным.


Я ничего не сказал.


“Он на Манхэттене”, - сказала она. “Возможно, у него есть телефон, и, возможно, он есть в книге. Вы могли бы посмотреть это. Я знаю, вы извините меня, если я не предложу посмотреть это для вас.”


“Конечно”.


“Я уверена, что это важно”, - сказала она. “Полицейское дело всегда такое, не так ли?”


TЗДЕСЬ в аптеке не было телефонной книги Манхэттена, поэтому я позволил оператору Справочной службы поискать меня. Она нашла Бертона Хавермейера на Западной 103-й улице. Я набрал номер, но никто не ответил.


В аптеке был буфет. Я сел на табурет, съел сэндвич с сыром на гриле, чересчур сладкий кусок вишневого пирога и выпил две чашки черного кофе. Кофе был неплох, но не шел ни в какое сравнение с тем, что Джен варила в своем чайнике с фильтром Chemex.


Я думал о ней. Затем я снова подошел к телефону и почти набрал ее номер, но вместо этого снова позвонил Хавермейеру. На этот раз он ответил.


Я сказал: “Бертон Хавермейер? Меня зовут Мэтью Скаддер. Я подумал, не мог бы я зайти и повидаться с тобой сегодня днем ”.


“О чем?”


“Это дело полиции. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Я не отниму у вас много времени ”.


“Вы офицер полиции?”


Ад. “Раньше я был одним из них”.


“Я тоже. Не могли бы вы сказать мне, чего вы от меня хотите, мистер —?”


“Скаддер”, - подсказал я. “На самом деле, это древняя история. Теперь я детектив и работаю над делом, в котором ты был замешан, когда работал в ”Шесть-Один ".


“Это было много лет назад”.


“Я знаю”.


“Разве мы не можем сделать это по телефону? Я не могу представить, какой информацией я мог бы располагать, которая была бы вам полезна. Я был патрульным, я не работал над делами. Я—”


“Я бы хотел заскочить, если все в порядке”.


“Ну, я—”


“Я не отниму у вас много времени”.


Наступила пауза. “У меня сегодня выходной”, - сказал он, и это было не совсем нытьем. “Я просто решил посидеть, выпить пару кружек пива, посмотреть бейсбольный матч”.


“Мы можем поговорить во время рекламы”.


Он рассмеялся. “Ладно, ты победил. Ты знаешь адрес? Имя на звонке. Когда мне тебя ожидать?”


“Час, полтора”.


“Достаточно хороший”.


* * *


TОН Верхний Вест-Сайд - еще один район на подъеме, но местный ренессанс еще не пересек Девяносто шестую улицу. Хавермейер жил на 103-й улице между Колумбусом и Амстердамом в одном из обветшалых особняков, выстроившихся по обе стороны улицы. Район был в основном испанским. Там было много людей, сидящих на ступеньках, слушающих огромные портативные радиоприемники и пьющих Miller High Life из коричневых бумажных пакетов. Каждая третья женщина была беременна.


Я нашел нужное здание, позвонил в нужный звонок и поднялся на четыре лестничных пролета. Он ждал меня в дверях одной из задних квартир. Он сказал: “Скаддер?” и я кивнул. “Берт Хавермайер”, - сказал он. “Заходи”.


Я последовал за ним в довольно просторную студию с кухней Pullman. Верхний светильник представлял собой голую лампочку в одном из тех японских бумажных абажуров. Стены должны были быть покрашены. Я сел на диван и взял банку пива, которую он протянул мне. Он взял одну для себя, затем подошел, чтобы выключить телевизор, черно-белый портативный прибор, стоящий на ящике из-под апельсинов, на двух нижних полках которого стояли книги в мягких обложках.


Он пододвинул к себе стул, скрестил ноги. На вид ему было чуть за тридцать, рост пять футов восемь дюймов или девять дюймов, бледно сложенный, с узкими плечами и пивным животом. На нем были коричневые габардиновые брюки и коричнево-бежевая спортивная рубашка с рисунком. У него были глубоко посаженные карие глаза, тяжелый подбородок и прилизанные темно-каштановые волосы, и он не побрился этим утром. Как и, если подумать, у меня не было.


“Около девяти лет назад”, - сказал я. “Женщина по имени Сьюзен Потовски”.


“Я знал это”.


“О?”


“Я повесил трубку и подумал, почему кто-то хочет поговорить со мной о каком-то деле девятилетней или десятилетней давности? Потом я подумал, что это, должно быть, штука с ножом для колки льда. Я читаю газеты. Они поймали парня, верно? Они сделали круг, и он упал на нем ”.


“Примерно так”. Я объяснил, как Луис Пинелл отрицал свою роль в смерти Барбары Эттингер и как факты, по-видимому, подтверждают это.


“Я этого не понимаю”, - сказал он. “Остается что-то вроде восьми убийств, не так ли? Разве этого недостаточно, чтобы посадить его?”


“Отцу женщины Эттингер этого недостаточно. Он хочет знать, кто убил его дочь ”.


“И это твоя работа”. Он тихо присвистнул. “Тебе повезло”.


“Вот, пожалуй, и все”. Я отпил немного пива из банки. “Я не думаю, что есть какая-либо связь между убийством Потовски и тем, которое я расследую, но они оба в Бруклине, и, возможно, Пинелл не совершал ни того, ни другого. Вы были первым полицейским, прибывшим на место происшествия. Ты хорошо помнишь тот день?”


“Иисус”, - сказал он. “Я должен”.


“О?”


“Я ушел из полиции из-за этого. Но я полагаю, они сказали тебе это в Шипсхед-Бей.”


“Все, что они сказали, было неуказанными личными причинами”.


“Это верно?” Он держал банку пива обеими руками и сидел, склонив голову, глядя на нее сверху вниз. “Я помню, как кричали ее дети”, - сказал он. “Я помню, что знал, что наткнусь на что-то действительно плохое, а затем следующее воспоминание, которое у меня есть, это то, что я нахожусь на ее кухне и смотрю на тело. Один из детей цепляется за штанину моих брюк, как это делают дети, ты знаешь, как они это делают, и я смотрю на нее сверху вниз, закрываю глаза и снова открываю их, и картина не меняется. Она была в как там ее, домашнем халате. На нем было что-то вроде японской надписи и изображение птицы, искусство в японском стиле. Кимоно? Полагаю, вы называете это кимоно. Я помню цвет. Оранжевый, с черной отделкой.


Он посмотрел на меня, затем снова опустил глаза. “Халат был расстегнут. Кимоно. Частично открыт. По всему ее телу были эти точки, похожие на знаки препинания. Где он достал ее ножом для колки льда. В основном в туловище. У нее была очень красивая грудь. Это ужасная вещь, которую нужно помнить, но как перестать вспоминать? Стою там и замечаю все раны на ее груди, а она мертва, и все еще замечаю, что у нее первоклассная пара сисек. И ненавидишь себя за то, что так думаешь”.


“Это случается”.


“Я знаю, я знаю, но это застряло у тебя в голове, как кость в горле. И детский плач, и шум снаружи. Сначала я не слышу никакого шума, потому что ее вид просто перекрывает все остальное. Как будто это оглушает тебя, отключает другие чувства. Ты понимаешь, что я имею в виду?”


“Да”.


“Затем раздается звук, и ребенок все еще висит на моей штанине, и если он доживет до ста лет, именно так он будет помнить свою мать. Лично я никогда в жизни не видел ее раньше, и я не мог выбросить эту картинку из головы. Это повторялось со мной день и ночь. Когда я спал, это было в моих кошмарах, и в течение дня это приходило мне в голову в странные моменты. Я не хотел никуда заходить. Я не хотел рисковать, наткнувшись на еще один труп. И до меня наконец дошло, что я не хочу оставаться на работе, где, когда убивают людей, разбираться с этим приходится тебе. ‘Неуказанные личные причины’. Ну, я просто уточнил. Я дал ему немного времени, и это не прошло, и я уволился ”.


“Что ты теперь делаешь?”


“Охранник”. Он назвал магазин в центре города. “Я пробовал пару других вещей, но у меня эта работа уже семь лет. Я ношу форму, и у меня даже есть пистолет на бедре. Работа, которая была у меня до этого, ты носил пистолет, но он не был заряжен. Это сводило меня с ума. Я сказал, что буду носить пистолет или не буду носить пистолет, для меня это не имело значения, но не давай мне незаряженный пистолет, потому что тогда плохие парни подумают, что ты вооружен, но ты не сможешь защититься. Теперь у меня есть заряженный пистолет, и я семь лет не доставал его из кобуры, и мне это нравится. Я - средство устрашения от грабежей и магазинных краж. Не такой сильный сдерживающий фактор для магазинных краж, как хотелось бы. Ускорители могут быть довольно ловкими.”


“Я могу себе представить”.


“Это скучная работа. Мне это нравится. Мне нравится знать, что мне не нужно заходить на чью-то кухню и видеть на полу смерть. Я шучу с другими людьми на работе, время от времени подцепляю магазинных воров, и все это мило и стабильно. У меня простая жизнь, понимаешь, о чем я? Мне это нравится таким образом ”.


“Вопрос о месте убийства”.


“Конечно”.


“Глаза женщины”.


“О, Боже”, - сказал он. “Ты должен был напомнить мне”.


“Скажи мне”.


“Ее глаза были открыты. Он ударил всех жертв ножом в глаза. Я этого не знал. Это не попало в газеты, так они обычно что-то утаивают, понимаете? Но когда детективы добрались туда, они сразу увидели это, и это окончательно подтвердило, что это не наше дело, и мы могли бы передать его в какой-нибудь другой участок. Я забыл, какой именно.”


“Южный центр города”.


“Если ты так говоришь”. Он на мгновение закрыл глаза. “Я сказал, что ее глаза были открыты? Уставившись в потолок. Но они были похожи на кровавые овалы ”.


“В оба глаза?”


“Прошу прощения?”


“Оба ее глаза были одинаковыми?”


Он кивнул. “Почему?”


“Барбаре Эттинджер нанесли удар ножом только в один глаз”.


“Это имеет значение?”


“Я не знаю”.


“Если бы кто-то собирался копировать убийцу, они бы скопировали его полностью, не так ли?”


“Можно так подумать”.


“Если только это не был он, и его поторопили для разнообразия. Кто знает, в любом случае, с сумасшедшим человеком? Может быть, на этот раз Бог сказал ему выколоть только один глаз. Кто знает?”


Он пошел за другим пивом и предложил мне одно, но я отказался. Я не хотел торчать здесь достаточно долго, чтобы выпить это. На самом деле у меня был к нему только один вопрос, и его ответ не сделал ничего, кроме подтверждения медицинского заключения. Полагаю, я мог бы спросить об этом по телефону, но тогда у меня не было бы такого же шанса прощупать его память и получить реальное представление о том, что он нашел на той кухне. Теперь нет сомнений, что он вернулся в прошлое и снова увидел тело Сьюзан Потовски. Он не предполагал, что ей нанесли удар ножом в оба глаза. Он закрыл свои собственные глаза и увидел раны.


Он сказал: “Иногда я задаюсь вопросом. Ну, когда я прочитал о том, что они арестовали этого Пинелла, и теперь, когда ты пришел сюда. Предположим, это не я наткнулся на женщину Потовски? Или предположим, что это произошло три года спустя, когда у меня было намного больше опыта? Я вижу, как вся моя жизнь могла бы сложиться иначе ”.


“Ты мог бы остаться в полиции”.


“Это возможно, верно? Я не знаю, действительно ли мне нравилось быть полицейским или я был хорош в этом. Мне понравились занятия в Академии. Мне нравилось носить форму. Мне нравилось попадать в ритм, здороваться с людьми и слышать, как они здороваются в ответ. Настоящая полицейская работа, я не знаю, насколько она мне понравилась. Может быть, если бы я действительно был создан для этого, я бы не был сбит с толку тем, что я увидел на той кухне. Или я бы выдержал это и в конце концов справился с этим. Ты сам был копом и уволился, верно?”


“По неуказанным личным причинам”.


“Да, я предполагаю, что вокруг происходит много такого”.


“Там была замешана смерть”, - сказал я. “Ребенок. Что случилось, я потерял вкус к работе ”.


“Именно то, что произошло со мной, Мэтт. Я потерял к этому вкус. Знаешь, что я думаю? Если бы не эта конкретная вещь, это было бы что-то другое ”.


Могу ли я сказать то же самое? Это была не та мысль, которая приходила мне в голову раньше. Если бы Эстреллита Ривера была дома в постели, где ей самое место, жил бы я по-прежнему в Сайоссете и носил значок? Или какой-то другой инцидент неизбежно подтолкнул бы меня в направлении, в котором я должен был идти?”


Я сказал: “Вы и ваша жена расстались”.


“Это верно”.


“В то же время, когда ты подал свои документы?”


“Вскоре после этого”.


“Ты переезжаешь сюда прямо сейчас?”


“Я был в отеле S.R.O. в паре кварталов вниз по Бродвею. Я оставался там, может быть, недель десять, пока не нашел это место. С тех пор я здесь ”.


“Твоя жена все еще в Ист-Виллидж”.


“А?”


“Площадь Святого Марка. Она все еще живет там ”.


“Ох. Верно.”


“Есть дети?”


“Нет”.


“Так будет проще”.


“Думаю, да”.


“Моя жена и сыновья на Лонг-Айленде. Я в отеле на Пятьдесят седьмой улице.”


Он понимающе кивнул. Люди переезжают, и их жизни меняются. Он закончил тем, что охранял кашемировые свитера. Я бы закончил тем, что делал то, что я делаю. Ищу в угольной шахте черную кошку, по словам Антонелли. Ищу кошку, которой там даже не было.


## Глава 10


Wкогда я вернулся в свой отель, там было сообщение от Линн Лондон. Я позвонил ей из телефона-автомата в вестибюле и объяснил, кто я такой и чего хочу.


Она сказала: “Мой отец нанял тебя? Забавно, что он ничего мне не сказал. Я думал, что они схватили человека, который убил мою сестру. С чего бы ему вдруг — ну, давайте пока оставим это в покое. Я не знаю, чем я мог бы помочь ”.


Я сказал, что хотел бы встретиться с ней, чтобы поговорить о ее сестре.


“Не сегодня”, - быстро сказала она. “Я только что вернулся с гор пару часов назад. Я устал, и мне нужно составить планы уроков на неделю ”.


“Завтра?”


“Я преподаю днем. У меня назначено свидание за ужином, а после этого я собираюсь на концерт. Во вторник у меня вечер групповой терапии. Может быть, в среду? Для меня это тоже не очень хорошо. Ад.”


“Может быть, мы могли бы—”


“Может быть, мы могли бы уладить это по телефону? На самом деле я не так уж много знаю, мистер Скаддер, и, видит Бог, в данный момент я измотан, но, возможно, я мог бы ответить на вопросы, скажем, минут на десять прямо сейчас, потому что в противном случае я, честно говоря, не знаю, когда мы могли бы собраться вместе. Я действительно мало что знаю, это было очень много лет назад и ...


“Когда у тебя заканчиваются занятия завтра днем?”


“Завтра днем? Мы отпускаем детей в три пятнадцать, но...


“Я встречу тебя в твоей квартире в четыре”.


“Я же говорил тебе. У меня завтра свидание за ужином ”.


“И концерт после него. Я встречу тебя в четыре. Я не отниму у тебя так много времени ”.


Она не была в восторге, но так мы это и оставили. Я потратил еще десять центов и позвонил Джен Кин. Я подвел итоги дня, и она сказала мне, что была в восторге от моего трудолюбия. “Я не знаю”, - сказал я. “Иногда мне кажется, что я просто тяну время. Я мог бы сделать то же самое сегодня, сделав пару телефонных звонков ”.


“Мы могли бы уладить наши дела по телефону прошлой ночью”, - сказала она. “Насколько это возможно”.


“Я рад, что мы этого не сделали”.


“Я тоже”, - сказала она. “Я думаю. С другой стороны, я планировала сегодня поработать и не могла даже смотреть на Клэя. Я просто надеюсь, что это похмелье пройдет ко сну ”.


“Этим утром у меня была ясная голова”.


“Мой только сейчас начинает проясняться. Возможно, моя ошибка заключалась в том, что я остался в доме. Солнце, возможно, выжгло часть тумана. Теперь я просто сижу без дела, пока не наступит подходящее время для сна ”.


Возможно, в этом последнем предложении было невысказанное приглашение. Я, наверное, мог бы сам пригласить себя в гости. Но я уже был дома, и короткий и тихий вечер имел свою привлекательность. Я сказал ей, что хотел сказать, как мне понравилось ее общество, и что я позвоню ей.


“Я рада, что ты позвонил”, - сказала она. “Ты милый мужчина, Мэтью”. Пауза, а затем она сказала: “Я думала об этом. Вероятно, это сделал он ”.


“Он?”


“Дуг Эттинджер. Вероятно, он убил ее ”.


“Почему?”


“Я не знаю почему. У людей всегда есть мотивы убивать своих супругов, не так ли? Не было дня, когда у меня не было причины убить Эдди ”.


“Я имел в виду, почему ты думаешь, что он это сделал”.


“Ох. О чем я думал, я думал о том, каким коварным нужно быть, чтобы убить кого-то и сымитировать другое убийство. И я понял, каким коварным человеком он был, какой подлец. Он мог спланировать что-то подобное ”.


“Это интересно”.


“Послушай, у меня нет никаких специальных знаний. Но это то, о чем я думал ранее. И что теперь он делает? Продавать спортивные товары? Это то, что ты сказал?”


Я сидел в своей комнате и некоторое время читал, затем поужинал за углом у Армстронга. Я пробыл там пару часов, но почти ничего не выпил. Толпа была легкой, как это обычно бывает в воскресенье. Я поговорил с несколькими людьми, но в основном сидел один и позволял событиям последних двух дней проникать в мое сознание и выходить из него.


Я выбрала ранний вечер, спустилась на Восьмую авеню за ранним выпуском понедельничных новостей. Вернулся в свою комнату, прочитал газету, принял душ. Посмотрел на себя в зеркало. Подумал о бритье, решил подождать до утра.


Выпил стаканчик на ночь, короткий. Пошел спать.


Я был погружен в глубокий сон, когда зазвонил телефон. Я бежал во сне, преследуя кого-то или будучи преследуемым, и я сел в постели с колотящимся сердцем.


Звонил телефон. Я протянул руку, ответил на него.


Женщина сказала: “Почему вы не позволяете мертвым хоронить мертвых?”


“Кто это?”


“Оставь мертвых в покое. Пусть мертвые остаются похороненными ”.


“Кто это?”


Щелчок. Я включил свет и посмотрел на часы. Было около половины второго. Я бы проспал час, если что.


Кто мне звонил? Это был голос, который я слышал раньше, но я не мог вспомнить его. Линн Лондон? Я так не думал.


Я встал с кровати, пролистал страницы в своем блокноте, снова взял телефон. Когда подошел оператор отеля, я зачитал ему номер. Он набрал номер, и я слушала, как он дважды звонил.


На звонок ответила женщина. Та же женщина, которая только что сказала мне оставить мертвых в покое. Я слышал ее голос однажды до этого и вспомнил его сейчас.


Мне нечего было сказать ей такого, что не подождало бы день или два. Ничего не говоря, я положил трубку и вернулся в постель.


## Глава 11


Aна следующий день после завтрака я позвонил в офис Чарльза Лондона. Он еще не вошел. Я назвал свое имя и сказал, что позвоню позже.


Я потратил еще десять центов на звонок Фрэнку Фицрою в Восемнадцатый участок. “Скаддер”, - сказал я. “Где они держат Пинелла?”


“Они держали его в центре города. Потом, я думаю, они отправили его на остров Райкерс. Почему?”


“Я бы хотел увидеть его. Каковы мои шансы?”


“Нехорошо”.


“Ты мог бы пойти туда”, - предложил я. “Я мог бы просто быть коллегой-офицером по поездке”.


“Я не знаю, Мэтт”.


“Ты бы получил что-нибудь за потраченное время”.


“Дело не в этом. Поверь мне. Дело в том, что этот ублюдок упал к нам на колени, и я бы не хотел, чтобы он ушел из-за формальности. Мы вызываем несанкционированного посетителя, и его адвокат пронюхивает об этом, и у него встают дыбом волосы на заднице, и это может испортить все дело. Ты следуешь за мной?”


“Это не кажется очень вероятным”.


“Может быть, и нет, но это шанс, которым я не спешу воспользоваться. Чего ты вообще от него хочешь?”


“Я не знаю”.


“Может быть, я мог бы задать ему вопрос или два для тебя. Предполагая, что я смогу увидеть его, в чем я не уверен, что смогу. Его адвокат, возможно, перекрыл поток. Но если у тебя есть конкретный вопрос —”


Я был в телефонной будке в вестибюле моего отеля, и кто-то постучал в дверь. Я сказал Фрэнку подождать секунду и чуть приоткрыл дверь. Это был Винни, портье, сказать, что мне звонили. Я спросил, кто это был, и он сказал, что это была женщина, и она не назвала своего имени. Я подумал, был ли это тот же самый, кто звонил прошлой ночью.


Я сказал ему переключить его на домашний телефон, и я возьму трубку через минуту. Я снял трубку с телефона, который держал в руке, и сказал Фрэнку, что не могу придумать ничего конкретного, о чем хотел бы спросить Луиса Пинеля, но что я буду иметь в виду его предложение. Он спросил, продвинулся ли я куда-нибудь в своем расследовании.


“Я не знаю”, - сказал я. “Трудно сказать. Я отрабатываю часы ”.


“Отдавать как-там-его-там деньги того стоят. Лондон.”


“Я полагаю, да. У меня такое чувство, что большая часть этого - потраченное впустую движение ”.


“Так всегда бывает, не так ли? Бывают дни, когда я понимаю, что должен тратить девяносто процентов своего времени впустую. Но вы должны сделать это, чтобы получить те десять процентов, которые не будут потрачены впустую ”.


“В этом есть смысл”.


“Даже если бы вы могли видеть Пинелла, это было бы частью потраченных впустую девяноста процентов. Ты так не думаешь?”


“Возможно”.


Я закончил с ним, подошел к столу и снял трубку домашнего телефона. Это была Анита.


Она сказала: “Мэтт? Я просто хотел сказать тебе, что пришел чек ”.


“Это хорошо. Мне жаль, что это не больше ”.


“Это произошло в подходящее время”.


Я посылал деньги для нее и мальчиков, когда у меня были деньги для отправки. Она никогда не звонила, просто чтобы сказать, что это прибыло.


Я спросил, как дела у мальчиков.


“С ними все в порядке”, - сказала она. “Конечно, они сейчас в школе”.


“Конечно”.


“Я думаю, прошло некоторое время с тех пор, как ты их видел”.


Я почувствовал маленький красный укол гнева. Она позвонила только для того, чтобы сказать мне это? Просто чтобы нажать на маленькую кнопочку вины? “Я расследую дело”, - сказал я. “Как только все закончится, когда бы это ни было, может быть, они смогут зайти, и мы поиграем в саду. Или боксерский поединок.”


“Им бы это понравилось”.


“Я бы тоже”. Я подумал о Джен, испытывающей облегчение от того, что ее дети были на другом конце страны, облегчение от того, что ей больше не нужно их навещать, и вину за ее облегчение. “Мне бы этого очень хотелось”, - сказал я.


“Мэтт, причина, по которой я позвонил —”


“Да?”


“О, Боже”, - сказала она. Ее голос звучал грустно и устало. “Это Бенди”, - сказала она.


“Хоккей с мячом”?


“Собака. Ты помнишь Бэнди”.


“Конечно. Что насчет него?”


“О, это печально”, - сказала она. “Ветеринар сказал, что его следует усыпить. Он сказал, что на данный момент для него действительно ничего нельзя сделать ”.


“О”, - сказал я. “Ну, я полагаю, если это то, что нужно сделать —”


“Я уже усыпил его. В пятницу.”


“О”.


“Наверное, я думал, ты захочешь знать”.


“Бедный Бэнди”, - сказал я. “Ему, должно быть, было лет двенадцать”.


“Ему было четырнадцать”.


“Я и не подозревал, что он настолько стар. Это долгая жизнь для собаки ”.


“Предполагается, что это эквивалентно девяноста восьми для человека”.


“Что с ним было не так?”


“Ветеринар сказал, что он просто выдохся. Его почки были в плохом состоянии. И он был почти слеп. Ты знал это, не так ли?”


“Нет”.


“В течение последних года или двух его зрение ухудшалось. Это было так грустно, Мэтт. Парни вроде как потеряли к нему интерес. Я думаю, это была самая печальная часть. Они любили его, когда были моложе, но они выросли, а он постарел, и они потеряли интерес ”. Она начала плакать. Я стоял там, прижимая телефон к уху, и ничего не говорил.


Она сказала: “Мне жаль, Мэтт”.


“Не будь глупой”.


“Я позвонил тебе, потому что хотел кому-нибудь рассказать, а кому еще я мог рассказать? Ты помнишь, когда мы его поймали?”


“Я помню”.


“Я хотел назвать его Бандитом из-за его отметин на лице, его маски. Ты сказал что-то о том, чтобы дать собаке дурную кличку, но мы уже называли его Бэнди. Поэтому мы решили, что это сокращение от Bandersnatch ”.


“Из ”Алисы в стране чудес".


“Ветеринар сказал, что он ничего не почувствовал. Он просто пошел спать. Он позаботился о том, чтобы избавиться от тела для меня ”.


“Это хорошо”.


“У него была хорошая жизнь, ты так не думаешь? И он был хорошим псом. Он был таким клоуном. Он всегда мог сломать меня ”.


Она говорила еще несколько минут. Разговор просто выдохся, как собака. Она снова поблагодарила меня за чек, и я снова сказал, что хотел бы, чтобы его могло быть больше. Я сказал ей, чтобы она передала мальчикам, что я увижусь с ними, как только закончу со своим текущим делом. Она сказала, что обязательно расскажет им. Я повесил трубку и вышел на улицу.


Солнце было закрыто облаками, и дул холодный ветер. Через две двери от отеля находится бар под названием Mcgovern's. Они открываются рано.


Я вошел. Заведение было пусто, за исключением двух стариков, одного за стойкой, другого перед ней. Рука бармена слегка дрожала, когда он наливал мне двойную порцию "Эрли Таймс" и подкреплял ее стаканом воды.


Я поднял стакан, размышляя о том, разумно ли нанести ранний визит в лондонский офис, когда от меня пахнет бурбоном, затем решил, что это простительная эксцентричность неофициального частного детектива. Я подумал о бедном старине Бэнди, но, конечно, на самом деле я думал не о собаке. Для меня, и, вероятно, для Аниты, он был одной из немногих нитей, которые все еще связывали нас. Как и в случае с браком, он не торопился умирать.


Я выпил напиток и выбрался оттуда.


LОНДОН’S офис находился на шестнадцатом этаже двадцативосьмиэтажного здания на Пайн-стрит. Я ехал в лифте вместе с двумя мужчинами в темно-зеленой рабочей одежде. У одного был планшет, у другого - набор инструментов. Никто не говорил, как и я.


К тому времени, как я нашел лондонский офис, я чувствовал себя как крыса в лабиринте. Его имя было первым из четырех, написанных буквами на двери из матового стекла. Внутри администратор с легким британским акцентом пригласила меня присесть, затем тихо заговорила в телефон. Я просматривал "Спортс Иллюстрейтед", пока дверь не открылась и Чарльз Лондон не пригласил меня в свой личный кабинет.


Это была довольно просторная комната, удобная, но не роскошная. Из его окна открывался вид на гавань, лишь частично перекрытую окружающими зданиями. Мы стояли по обе стороны от его стола, и я почувствовала что-то в воздухе между нами. На мгновение я пожалел о том бурбоне у Макговерна, затем понял, что это не имело никакого отношения к экрану, который, казалось, разделял нас.


“Я бы хотел, чтобы ты позвонила”, - сказал он. “Ты мог бы сэкономить на поездке сюда”.


“Я позвонил, и мне сказали, что ты еще не пришел”.


“Я получил сообщение, что ты позвонишь позже”.


“Я подумал, что отложу звонок”.


Он кивнул. Его костюм выглядел так же, как и у Армстронга, за исключением того, что галстук был другим. Я уверен, что костюм и рубашка тоже были другими. У него, вероятно, было шесть одинаковых костюмов и два ящика белых рубашек.


Он сказал: “Я собираюсь попросить вас прекратить это дело, мистер Скаддер”.


“О?”


“Ты, кажется, не удивлен”.


“Я уловил вибрацию, когда входил сюда. Почему?”


“Мои причины не важны”.


“Они для меня”.


Он пожал плечами. “Я совершил ошибку”, - сказал он. “Я послал тебя с дурацким поручением. Это была пустая трата денег ”.


“Ты уже потратил деньги впустую. Ты мог бы также позволить мне дать тебе что-нибудь за это. Я не могу вернуть их, потому что я их уже потратил ”.


“Я не ожидал возврата денег”.


“И я пришел сюда не для того, чтобы просить какие-то дополнительные деньги. Итак, что ты спасаешь, говоря мне прекратить дело?”


Бледно-голубые глаза дважды моргнули за стеклами очков без оправы. Он спросил меня, не присяду ли я. Я сказал, что мне было удобно стоять. Он остался стоять сам.


Он сказал: “Я вел себя глупо. В поисках мести, возмездия. Волнующий воды. Либо этот человек убил ее, либо это сделал какой-то другой маньяк, и, вероятно, мы никогда не узнаем наверняка. Я был неправ, заставляя тебя ворошить прошлое и нарушать настоящее ”.


“Это то, что я делал?”


“Прошу прощения?”


“Ворошить прошлое и нарушать настоящее? Возможно, это хорошее определение моей роли. Когда ты решил отозвать меня?”


“Это не важно”.


“Эттингер добрался до тебя, не так ли? Должно быть, это было вчера. Суббота - оживленный день в магазине, они продают много теннисных ракеток. Он, вероятно, звонил тебе прошлой ночью, не так ли?” Когда он заколебался, я сказал: “Продолжай. Скажи мне, что это не важно ”.


“Это не так. Более того, это не ваше дело, мистер Скаддер.”


“Прошлой ночью около половины второго меня разбудил звонок от второй миссис Эттинджер. Она звонила тебе примерно в то же время?”


“Я не понимаю, о чем ты говоришь”.


“У нее характерный голос. Я услышал это накануне, когда позвонил Эттинджер домой, и она сказала мне, что он был в магазине в Хиксвилле. Она позвонила прошлой ночью, чтобы сказать мне, чтобы мертвые оставались похороненными. Похоже, это то, чего ты тоже хочешь ”.


“Да”, - сказал он. “Это то, чего я хочу”.


Я взял пресс-папье с крышки его стола. Латунная этикетка длиной в дюйм идентифицировала его как кусок окаменелого дерева из аризонской пустыни.


“Я могу понять, чего боится Карен Эттингер. Убийцей может оказаться ее муж, и это действительно перевернет ее мир с ног на голову. Можно подумать, что женщина в ее положении хотела бы знать так или иначе. Насколько комфортно она могла бы чувствовать себя с этого момента, живя с мужчиной, которого она наполовину подозревает в убийстве своей первой жены? Но в этом смысле люди забавны. Они могут выбросить все из головы. Что бы ни случилось, это было много лет назад и в Бруклине. И девка мертва, верно? Люди переезжают, и их жизни меняются, так что ей не о чем беспокоиться, не так ли?”


Он ничего не сказал. На дне его пресс-папье был кусок черного фетра, чтобы оно не царапало стол. Я положил его на место, ощупал обратной стороной.


Я сказал: “Вас бы не беспокоил мир Эттингера или мир его жены. Какое тебе дело, если они немного побеспокоятся? Если только у Эттингера не было способа оказать на тебя давление, но я не думаю, что это все. Я не думаю, что тобой было бы так легко помыкать ”.


“Мистер Скаддер—”


“Это что-то другое, но что? Не деньги, не физическая угроза. О, черт, я знаю, что это такое ”.


Он избегал моего взгляда.


“Ее репутация. Ты боишься того, что я найду в могиле вместе с ней. Эттингер, должно быть, сказал вам, что у нее был роман. Он сказал мне, что это не так, но я не думаю, что он настолько глубоко привержен правде. На самом деле, это действительно выглядит так, как будто она встречалась с мужчиной. Возможно, больше, чем один человек. Это может идти вразрез с твоим чувством приличия, но это не слишком перевешивает тот факт, что она была убита. Возможно, ее убил любовник. Возможно, ее убил ее муж. Есть всевозможные возможности, но вы не хотите рассматривать ни одну из них, потому что в ходе этого мир может узнать, что ваша дочь не была девственницей ”.


На мгновение мне показалось, что он вот-вот потеряет самообладание. Затем что-то исчезло из его глаз. “Боюсь, мне придется попросить вас сейчас уйти”, - сказал он. “Мне нужно сделать несколько звонков, и у меня назначена встреча через пятнадцать минут”.


“Я думаю, по понедельникам мы заняты страхованием. Как по субботам в магазине спортивных товаров ”.


“Мне жаль, что ты озлоблен. Возможно, позже ты оценишь мою позицию, но...


“О, я ценю твою позицию”, - сказал я. “Ваша дочь была убита без причины сумасшедшим, и вы приспособились к этой реальности. Затем тебе пришлось приспосабливаться к новой реальности, и это, как оказалось, означало смириться с возможностью того, что у кого-то была причина убить ее, и что это могла быть веская причина.” Я покачала головой, злясь на себя за то, что слишком много болтаю. “Я пришел сюда, чтобы забрать фотографию вашей дочери”, - сказал я. “Не думаю, что ты случайно захватил это с собой”.


“Зачем тебе это нужно?”


“Разве я не говорил тебе на днях?”


“Но теперь ты отстранен от дела”, - сказал он. Он мог бы что-то объяснять медлительному ребенку. “Я не ожидаю возврата денег, но я хочу, чтобы вы прекратили свое расследование”.


“Ты хочешь меня уволить”.


“Если ты предпочитаешь выражаться таким образом”.


“Но вы никогда не нанимали меня в первую очередь. Так как же ты можешь меня уволить?”


“Мистер Скаддер—”


“Когда вы открываете банку с червями, вы не можете просто решить засунуть червей обратно в банку. Множество вещей запущено в действие, и я хочу увидеть, к чему это приведет. Я не собираюсь останавливаться сейчас ”.


У него было странное выражение лица, как будто он немного боялся меня. Может быть, я повысил голос или выглядел как-то угрожающе.


“Расслабься”, - сказал я ему. “Я не буду тревожить мертвых. Мертвых не потревожишь. У тебя было право попросить меня прекратить дело, а у меня есть право послать тебя к черту. Я частное лицо, проводящее неофициальное расследование. Я мог бы сделать это более эффективно, если бы мне помогла ты, но я могу обойтись и без этого ”.


“Я бы хотел, чтобы ты отпустил это”.


“И я бы хотел, чтобы ты поддержал меня. А желания - это не лошади, ни для кого из нас. Мне жаль, что все получается не так, как ты хотел. Я пытался сказать тебе, что это может быть так. Я думаю, ты не хотел слушать ”.


ON по пути вниз лифт останавливался почти на каждом этаже. Я вышел на улицу. Все еще было пасмурно и холоднее, чем я помнил. Я прошел полтора квартала, пока не нашел бар. Я быстро выпил двойной бурбон и ушел. Через несколько кварталов я остановился в другом баре и выпил еще.


Я нашел метро, направился к платформе uptown, затем передумал и стал ждать поезда, идущего в Бруклин. Я вышел на Джей-стрит, прошел по одной улице, потом по другой и оказался на Борум-Хилл. Я остановился у пятидесятнической церкви на Шермерхорн. Доска объявлений была полна объявлений на испанском. Я сидел там несколько минут, надеясь, что все само собой прояснится в моем сознании, но это не сработало. Я обнаружил, что мои мысли метаются туда-сюда среди мертвых вещей — мертвой собаки, мертвого брака, мертвой женщины на ее кухне, мертвого следа.


Лысеющий мужчина, одетый в свитер без рукавов поверх темно-бордовой рубашки, спросил меня что-то по-испански. Я полагаю, он хотел знать, может ли он мне помочь. Я встал и ушел.


Я прошелся еще немного. Любопытно, подумал я, что я чувствовал себя каким-то образом более преданным преследованию убийцы Барбары Эттингер, чем до того, как ее отец уволил меня. Это было все так же безнадежно, как и прежде, вдвойне безнадежно теперь, когда я даже не заручился сотрудничеством моего клиента. И все же я, казалось, верил в то, что я сказал ему о силах, приведенных в движение. Мертвых действительно нельзя было потревожить, но я начал беспокоить живых и почувствовал, что это к чему-то приведет.


Я подумал о бедном старом Бандерснэтче, который всегда гонялся за палкой или выходил на прогулку. Он приносил вам одну из своих игрушек, чтобы показать свое желание поиграть. Если бы вы просто стояли там, он бы уронил его к вашим ногам, но если бы вы попытались отобрать его у него, он стиснул бы челюсть и мрачно держался.


Может быть, я научился этому у него.


Я пошел в здание на Уайкофф-стрит. Я позвонил в дверь Дональда Гилмана и Рольфа Ваггонера. Их не было внутри. Как и Джуди Фэйрборн. Я прошел мимо здания, где жил Ян с — как его звали? Эдвард. Эдди.


Я зашел в бар и выпил. Только неразбавленный бурбон, не двойной. Просто немного чего-нибудь, поддерживающее питье против холода в воздухе.


Я решил, что собираюсь повидаться с Луи Пинелем. Во-первых, я бы спросил его, использовал ли он другую ножовку для льда каждый раз, когда убивал. Вскрытия ни на что так или иначе не указывали. Возможно, судебная медицина еще не настолько развита.


Я задавался вопросом, где он достал ледорубы. Нож для колки льда показался мне чертовски старомодным инструментом. Для чего бы ты когда-нибудь использовал это помимо убийства? У людей больше не было ящиков со льдом, не было глыб льда, которые приносил айсберг. Они наполняли лотки водой, чтобы сделать кубики льда, или у них в холодильнике было устройство, которое автоматически создавало кубики.


В холодильнике в Сайоссете был автоматический льдогенератор.


Где ты взял нож для колки льда? Сколько они стоили? Внезапно меня захлестнул поток вопросов о колке льда. Я обошел дом, нашел пятидесятицентовик, спросил продавца в отделе товаров для дома, где я могу найти нож для льда. Она направила меня в отдел скобяных изделий, где другой клерк сказал мне, что у них нет ножей для льда.


“Я думаю, они устарели”, - сказал я.


Она не потрудилась ответить. Я прошелся еще немного, остановился у витрины магазина, где продавались скобяные изделия и кухонные принадлежности. Парень за прилавком был одет в кардиган из верблюжьей шерсти и жевал окурок сигары. Я спросил, есть ли у него щипцы для льда, и он, не говоря ни слова, повернулся и вернулся с одним, прикрепленным к куску картона.


“Девяносто восемь центов”, - сказал он. “Один ноль шесть с налогом”.


На самом деле я этого не хотел. Я просто поинтересовался ценой и доступностью. Я все равно заплатил за это. Выйдя на улицу, я остановился у проволочной корзины для мусора, выбросил коричневый бумажный пакет и кусок картона и осмотрел свою покупку. Лезвие было длиной четыре или пять дюймов, острие острое. Рукояткой был цилиндр из темного дерева. Я держал его попеременно то в одной, то в другой руке, потом опустил обратно в карман.


Я вернулся в магазин. Человек, который продал мне это, поднял глаза от своего журнала. “Я только что купил у тебя нож для колки льда”, - сказал я.


“С этим что-то не так?”


“Все в порядке. Ты продаешь много из них?”


“Немного”.


“Сколько?”


“Не отслеживай”, - сказал он. “Продавай по одному время от времени”.


“Зачем люди их покупают?”


Он бросил на меня настороженный взгляд, который появляется, когда люди начинают сомневаться в твоем здравомыслии. “Все, что они захотят”, - сказал он. “Я не думаю, что они ковыряют ими в зубах, но все остальное, что они хотят”.


“Ты давно здесь?”


“Как это?”


“У вас давно был этот магазин?”


“Достаточно долго”.


Я кивнул и ушел. Я не спросил его, кто купил у него нож для колки льда девять лет назад. Если бы я это сделал, он был бы не единственным, кто сомневался в моем здравомыслии. Но если бы кто-нибудь задал ему этот вопрос сразу после убийства Барбары Эттингер, если бы кто-нибудь спросил его и любого другого торговца бытовой техникой в этой части Бруклина, и если бы они показали всем соответствующие фотографии и задали несколько других подходящих вопросов, возможно, они вышли бы на убийцу Барбары тогда и там.


Для этого нет причин. Нет причин думать, что это было что-то иное, чем выглядело, еще один гол в пользу Ледоруба.


Я обошел вокруг, моя рука сжимала нож для колки льда в кармане. Удобная маленькая штучка. Им нельзя было нанести удар, им можно было только нанести удар, но он все равно неплохо бы подействовал на кого-нибудь.


Было ли законно носить это? Закон классифицировал это не как смертельное оружие, а как опасный инструмент. Смертоносное оружие - это такие вещи, как заряженные пистолеты, сменные ножи, гравитационные ножи, кинжалы, билли, блэкджеки и кастеты, предметы, не имеющие никакого назначения, кроме нападения с целью убийства. У ножа для льда были и другие применения, хотя человек, который его продавал, не смог рассказать мне ни об одном из них.


Тем не менее, это не означало, что вы могли носить его легально. Мачете - опасный инструмент в глазах закона, а не смертельное оружие, но вам не разрешается носить его с собой по улицам Нью-Йорка.


Я пару раз доставал эту штуковину из кармана и рассматривал ее. Где-то по пути я уронил его через решетку канализации.


Нож для колки льда, которым убили Барбару Эттинджер, исчез таким же образом? Это было возможно. Возможно даже, что его уронили в ту самую канализационную решетку. Все виды вещей были возможны.


Ветер усиливался вместо того, чтобы улучшаться. Я остановился, чтобы еще выпить.


Я потерял счет времени. В какой-то момент я посмотрел на часы, и было двадцать пять минут четвертого. Я вспомнил, что должен был встретиться с Линн Лондон в четыре часа. Я не представлял, как смогу добраться туда вовремя. Тем не менее, она была в Челси, это не заняло бы так много времени—


Затем я взял себя в руки. О чем я беспокоился? Зачем ломать себе шею, чтобы прийти на встречу, когда она сама бы на нее не пришла? Потому что ее отец поговорил бы с ней рано утром или поздно ночью накануне, и она бы уже знала, что в семейной политике Лондона произошли изменения. Мэтью Скаддер больше не представлял интересы лондонцев. Он упорствовал в своем безумии по своим собственным причинам, и, возможно, у него было на это право, но он не мог рассчитывать на сотрудничество Чарльза Лондона или его дочери-школьной учительницы.


“Ты что-то сказал?”


Я поднял глаза, встретился с теплыми карими глазами бармена. “Просто разговариваю сам с собой”, - сказал я.


“В этом нет ничего плохого”.


Мне понравилось его отношение. “С таким же успехом ты мог бы нанести мне еще один”, - сказал я. “И возьми что-нибудь для себя, пока ты этим занимаешься”.


Я дважды звонил Джен из Бруклина, и оба раза ее линия была занята. Когда я вернулся на Манхэттен, я снова позвонил ей из "Армстронга" и снова получил сигнал "занято". Я допил чашку кофе с добавлением шота и попробовал ее снова, но линия все еще была занята.


Я попросил оператора проверить линию. Она вернулась и сказала мне, что трубка снята с крючка. Есть способ заставить телефон зазвонить, даже если вы сняли трубку, и я подумал о том, чтобы представиться полицейским и заставить ее сделать это, но решил оставить это в покое.


Я не имел права прерывать женщину. Может быть, она спала. Возможно, у нее была компания.


Может быть, там был мужчина или женщина. Это было не мое дело.


Что-то поселилось у меня в животе и светилось там, как раскаленный уголь. Я выпил еще чашечку кофе со вкусом бурбона, чтобы заглушить это.


Вечер быстро проходил. На самом деле я не обратил на это особого внимания. Мой разум имел тенденцию блуждать.


Мне было о чем подумать.


В какой-то момент я обнаружил, что разговариваю по телефону, набирая номер Линн Лондон. Ответа нет. Ну, она сказала мне, что у нее есть билеты на концерт. И я все равно не мог вспомнить, зачем я ей звонил. Я уже решил, что в этом нет смысла. Вот почему я пропустил встречу с ней.


Не то чтобы она появилась сама. Оставил бы меня стоять там, чувствуя себя глупо.


Поэтому я снова позвонил Джен. Все еще занят.


Я подумывал о том, чтобы пойти туда. Поездка на такси не заняла бы слишком много времени. Но какой в этом был смысл? Когда женщина снимает свой телефон с крючка, это не потому, что она надеется, что вы постучите в ее дверь.


Черт с ней.


BАКК в баре кто-то говорил о Слэшере с Первой авеню. Я так понял, что он все еще на свободе. Одна из выживших жертв описала, как мужчина попытался завязать с ним разговор, прежде чем показать свое оружие и напасть.


Я подумал о небольшой статье, которую я прочитал о грабителях, спрашивающих у вас время или дорогу. "Не разговаривай с незнакомцами", - подумал я.


“В этом-то и проблема с этим местом сегодня вечером”, - сказал я. “Слишком много незнакомцев”.


Пара человек посмотрела на меня. Из-за стойки Билли спросила меня, все ли со мной в порядке.


“Я в порядке”, - заверила я его. “Только то, что сегодня слишком людно. Нечем дышать”.


“Наверное, хорошая ночь, чтобы лечь пораньше”.


“Ты это сказал”.


Но мне не хотелось сдаваться, просто хотелось убраться оттуда ко всем чертям. Я зашел за угол к Макговерну и выпил по-быстрому. Место было мертвым, поэтому я не стал околачиваться поблизости. Я зашел в "Клетку Полли" через дорогу и ушел, когда музыкальный автомат начал действовать мне на нервы.


Воздух снаружи был бодрящим. До меня дошло, что я пил весь день и что в сумме получилось чертовски много выпивки, но я, казалось, прекрасно с этим справлялся. На меня это вообще не подействовало. Я был в полном сознании, с ясным умом, с ясной головой. Пройдут часы, прежде чем я смогу уснуть.


Я объехал квартал, остановился у дыры в стене на Восьмой авеню, снова остановился у Джоуи Фаррелла. Я чувствовал себя беспокойным и воинственным и вышел оттуда, когда бармен сказал что-то, что меня разозлило. Я не помню, что это было.


Потом я шел. Я был на Девятой авеню через дорогу от "Армстронга", направляясь на юг, и в воздухе повисло что-то, что заставило меня насторожиться. Как раз в тот момент, когда я удивлялась этому ощущению, из дверного проема в десяти ярдах передо мной вышел молодой человек.


В одной руке у него была сигарета. Когда я приблизился, он целенаправленно встал у меня на пути и попросил спичку.


Вот как ублюдки это делают. Тебя останавливают и оценивают. Другой заходит тебе за спину, и ты получаешь предплечьем поперек трахеи, нож у своего горла.


Я не курю, но обычно у меня в кармане есть пачка спичек. Я сложил руки рупором, чиркнул спичкой. Он зажал незажженную сигарету между губ и наклонился вперед, а я швырнул горящую спичку ему в лицо и поднырнул под нее, хватая и сильно толкая, отчего он отлетел к кирпичной стене позади него.


Я развернулась, готовая к его партнеру.


Позади меня никого не было. Ничего, кроме пустой улицы.


Это упростило задачу. Я продолжал поворачиваться и оказался лицом к нему, когда он оторвался от стены с широко раскрытыми глазами и открытым ртом. Он был моего роста, но более легкого телосложения, подросткового возраста или чуть за двадцать, с нечесаными темными волосами и лицом, белым как бумага в свете уличных фонарей.


Я быстро приблизился и ударил его в середину. Он замахнулся на меня, но я уклонился от удара и снова ударил его на дюйм или два выше пряжки ремня. Это заставило его руки опуститься, и я, описав дугу правым предплечьем, ударил его локтем в рот. Он отшатнулся и прижал обе руки ко рту.


Я сказал: “Повернись и хватайся за эту стену! Давай, ублюдок. Положи руки на стену!”


Он сказал, что я сумасшедшая, что он ничего не делал. Слова доносились приглушенно из-за рук, которые он прижимал ко рту.


Но он развернулся и схватился за стену.


Я приблизился, зацепил его ногу перед собой, отвел его ногу назад, чтобы он не смог в спешке оторваться от стены.


“Я ничего не делал”, - сказал он. “Что с тобой такое?”


Я сказал ему прислонить голову к стене.


“Все, что я сделал, это попросил у тебя спички”.


Я сказал ему заткнуться. Я обыскал его, и он стоял неподвижно. Из уголка его рта сочилось немного крови. Ничего серьезного. На нем была одна из тех кожаных курток с ворсистым воротником и двумя большими карманами спереди. Кажется, они называют это бомберами. В левом кармане лежал комок бумажных салфеток и пачка сигарет Winston Lights. В другом кармане был нож. Легкое движение моего запястья, и лезвие опустилось на место.


Гравитационный нож. Одно из семи смертельных видов оружия.


“Я просто ношу это с собой”, - сказал он.


“За что?”


“Защита”.


“От кого? Маленькие старушки?”


Я снял бумажник с его бедра. У него было удостоверение личности, в котором указывалось, что его зовут Энтони Сфорчак, и он жил в Вудсайде, Квинс. Я сказал: “Ты далеко от дома, Тони”.


“И что?”


У него в бумажнике было две десятки и несколько монет. В другом кармане брюк я нашел толстую пачку банкнот, перетянутую резинкой, а в нагрудном кармане его рубашки, под кожаной курткой, я нашел одну из тех одноразовых бутановых зажигалок.


“Жидкость закончилась”, - сказал он.


Я щелкнул им. Из него вырвалось пламя, и я показал это ему. Жар усилился, и он дернул головой в сторону. Я отпустил защелку, и пламя погасло.


“Это было сказано раньше. Не загорелся бы.”


“Так зачем хранить это? Почему бы не выбросить это?”


“Мусорить противозаконно”.


“Повернись”.


Он медленно оторвался от стены, глаза настороженные. Маленькая струйка крови тянулась из уголка его рта вниз по подбородку. Его рот начал немного надуваться там, где мой локоть задел его.


Он бы не умер от этого.


Я отдал ему бумажник и зажигалку. Я засунул пачку банкнот в свой собственный карман.


“Это мои деньги”, - сказал он.


“Ты украл это”.


“Черта с два я это сделал! Что ты собираешься делать, оставить это себе?”


“Что ты думаешь?” Я раскрыл нож и держал его так, чтобы свет отражался от поверхности лезвия. “Тебе лучше больше не появляться в этой части города. Еще одна вещь, которую тебе лучше не делать, это носить с собой нож, когда половина департамента ищет убийцу с первой авеню ”.


Он уставился на меня. Что-то в его глазах сказало, что он хотел бы, чтобы у меня не было этого ножа в руке. Я встретила его пристальный взгляд и, закрыв нож, бросила его на землю позади себя.


“Продолжай”, - сказал я. “Будь моим гостем”.


Я балансировала на носках ног, ожидая его. На мгновение он, возможно, обдумывал это, и я надеялся, что он сделает ход. Я чувствовал, как кровь поет в моих венах, пульсирует в висках.


Он сказал: “Ты сумасшедший, понимаешь? Ты сумасшедший”, - и он отбежал на десять или двадцать ярдов, затем почти добежал до угла.


Я стоял и смотрел, пока он не скрылся из виду.


Улица все еще была пуста. Я нашел гравитационный нож на тротуаре и положил его в карман. На другой стороне улицы открылась дверь дома Армстронга, и вышли молодые мужчина и женщина. Они шли по улице, держась за руки.


Я чувствовал себя прекрасно. Я не был пьян. У меня был день поддерживающей выпивки, не более того. Посмотри, как я справился с этим подонком. С моими инстинктами все в порядке, в моих рефлексах нет ничего замедленного. Выпивка не помешала. Вопрос только в том, чтобы заправиться топливом, сохранить полный бак. В этом нет ничего плохого.


## Глава 12


Я внезапно проснулся. Не было периода разминки. Это было так же внезапно, как включить транзисторный радиоприемник.


Я был на своей кровати в своем гостиничном номере, лежал поверх одеяла, положив голову на подушку. Я свалил свою одежду на стул, но спал в нижнем белье. Во рту у меня пересохло, и я почувствовал отвратительный привкус, и у меня была убийственная головная боль.


Я встал. Я чувствовал дрожь и ужас, и в воздухе висело ощущение надвигающейся гибели, как будто, если я быстро обернусь, я мог бы посмотреть Смерти в глаза.


Я не хотел пить, но знал, что мне нужно выпить, чтобы снять напряжение с того, что я чувствовал. Я не мог найти бутылку из-под бурбона, а потом наконец нашел ее в корзине для мусора. Очевидно, я закончил это перед тем, как лечь спать. Я задавался вопросом, сколько в нем было.


Неважно. Теперь он был пуст.


Я протянул руку, изучил ее. Никаких видимых толчков. Я согнул пальцы. Возможно, не такой устойчивый, как Гибралтар, но и не тот случай, когда трясет.


Хотя внутри все дрожит.


Я не мог вспомнить, как возвращался в отель. Я осторожно порылся в своей памяти и не смог продвинуться дальше, чем мальчик, бегущий по улице и сворачивающий за угол. Энтони Сфорчак, так его звали.


Видишь? С памятью все в порядке.


За исключением того, что в этот момент он закончился. Или, возможно, мгновением позже, когда молодая пара вышла из "Армстронга" и пошла вверх по улице, держась за руки. Затем все погасло, снова обретя четкость, когда я пришел в себя в своем гостиничном номере. В котором часу это было, в любом случае?


Мои часы все еще были у меня на запястье. Четверть десятого. И за моим окном было светло, так что это означало, что наступило утро, не то чтобы мне действительно нужно было смотреть, чтобы быть уверенным. Я не потерял ни дня, просто время, которое потребовалось мне, чтобы пройти полквартала домой и добраться до кровати.


Предполагая, что я вернусь прямо домой.


Я снял нижнее белье и залез в душ. Пока я был под струями, я услышал, как зазвонил мой телефон. Я позволяю ему звенеть. Я долго стоял под горячими струями, затем обливался холодом столько, сколько мог выдержать, а это было не очень долго. Я вытерся насухо полотенцем и побрился. Моя рука была не такой твердой, как могла бы быть, но я не торопился и не порезался.


Мне не понравилось то, что я увидел в зеркале. Много красного в глазах. Я вспомнил описание Хавермайером Сьюзен Потовски, ее глаза, налитые кровью. Мне не нравились мои красные глаза или сеточка лопнувших кровеносных сосудов на моих скулах и через переносицу.


Я знал, что привело их туда. Напиток привел их туда. Больше ничего. Я мог забыть о том, что это может делать с моей печенью, потому что моя печень была спрятана там, где мне не приходилось смотреть на нее каждое утро.


И там, где никто другой не мог этого увидеть.


Я оделся, надел всю чистую одежду, запихал все остальное в сумку для белья. Душ помог, и бритье помогло, и чистая одежда помогла, но, несмотря на все три, я чувствовал, как угрызения совести окутывают мои плечи, как плащ. Я не хотел смотреть на предыдущую ночь, потому что знал, что мне не понравится то, что я там увижу.


Но какой у меня был выбор?


Я кладу пачку банкнот в один карман, гравитационный нож в другой. Я спустился вниз и вышел, пройдя мимо стойки регистрации, не сбавляя шага. Я знал, что там будут сообщения, но решил, что они сохранятся.


Я решил не заезжать к Макговерну, но когда я добрался туда, я завернул. Всего один быстрый глоток, чтобы унять невидимую дрожь. Я выпил это, как лекарство, которым это было.


За углом я сел на заднюю скамью в соборе Святого Павла. То, что казалось долгим временем, я даже не думал. Я просто сидел там.


Затем начались мысли. На самом деле, их невозможно остановить.


Прошлой ночью я был пьян и не знал этого. Вероятно, я был пьян довольно рано в тот день. В Бруклине были участки, которые я не мог четко вспомнить, и, похоже, у меня не было никаких воспоминаний о поездке на метро обратно в Манхэттен. Если уж на то пошло, я не был уверен, что ехал на метро. Я мог бы взять такси.


Я вспомнил, как разговаривал сам с собой в баре Бруклина. Должно быть, я был пьян тогда. Я не склонен был разговаривать сам с собой, когда был трезв.


По крайней мере, пока.


Ладно, я мог бы со всем этим жить. Я выпил слишком много, черт возьми, и когда ты делаешь это последовательно, наступают моменты, когда ты напиваешься, сам того не желая. Это было не в первый раз, и я не подозревал, что это будет последним. Это пришло вместе с территорией.


Но я был пьян, когда играл героя-полицейского на Девятой авеню, пьян от выпивки в качестве высокооктанового топлива. Мои уличные инстинкты, которые предупреждали меня об ограблении, на следующее утро были менее предметом гордости.


Может быть, ему просто нужна была спичка.


Мое горло сжалось от этой мысли, и я почувствовала привкус желчи в задней части горла. Может быть, он был просто еще одним парнем из Вудсайда, который провел ночь в городе. Может быть, он был грабителем только в моем воображении, в моем пьяном воображении. Может быть, я избил его и ограбил вообще без веской причины.


Но он попросил спички, когда у него была работающая зажигалка.


И что? Это был ледокол, старый, как табак. Попроси спичку, заведи разговор. Он мог бы быть мужчиной-мошенником. Вряд ли он был бы первым геем, который надел куртку-бомбер.


У него был гравитационный нож.


И что? Обыщите город, и вы сможете запастись арсеналом. Половина города несла что-то, чтобы защититься от другой половины. Нож был смертельным оружием, и он нарушал закон, нося его, но это ничего не доказывало.


Он знал, как ухватиться за эту стену. Это был не первый его обыск.


И это тоже ничего не доказывало. Есть районы, где ты не можешь расти без того, чтобы тебя раз в неделю не останавливали и не вышвыривали копы.


А деньги? Пачка банкнот?


Он мог бы получить это честно. Или он мог заработать это любым из бесчисленных нечестных способов и все равно не был бы грабителем.


А мои хваленые инстинкты полицейского? Черт возьми, в ту минуту, когда он вышел из дверного проема, я знал, что он собирается подойти ко мне.


Верно. И я также знала, что его напарник приближается ко мне сзади, знала это, как если бы у меня были глаза на затылке. За исключением того, что там никого не было. Вот и все о безошибочности инстинкта.


Я достал гравитационный нож, открыл его. Предположим, я носил его с собой прошлой ночью. Более реалистично, предположим, что я все еще носил бы нож для колки льда, который купил в Борум-Хилл. Ограничился бы я парой ударов по корпусу и ударом предплечьем в лицо? Или я бы работал с подручными материалами?


Меня трясло, и это было нечто большее, чем похмелье.


Я закрыл нож и убрал его. Я достал пачку банкнот, снял резинку, пересчитал наличные. Я заработал сто семьдесят долларов пятерками и десятками.


Если он был грабителем, почему у него в руке не было ножа? Как получилось, что он оказался в кармане его куртки с клапаном, застегнутым на пуговицы?


Или клапан был застегнут?


Это не имело значения. Я отсортировал деньги и добавил их к своим собственным. По пути к выходу я зажег пару свечей, затем опустил семнадцать долларов в коробку для пожертвований.


На углу Пятьдесят седьмой я уронил гравитационный нож в канализацию.


## Глава 13


Mваш водитель такси был израильским иммигрантом, и я не думаю, что он когда-либо слышал об острове Райкерс. Я сказал ему следовать указателям на аэропорт Ла Гуардиа. Когда мы подошли ближе, я дал ему указания. Я вышел из закусочной у подножия моста, который перекинут через залив Бауэри и канал Ист-Ривер, отделяющий остров от остальной части Квинса.


Время обеда пришло и ушло, и заведение было в основном пустым. Несколько мужчин в рабочей одежде сидели за стойкой. Примерно на полпути вниз в кабинке с чашкой кофе сидел мужчина и выжидающе смотрел на мое приближение. Я представился, и он сказал, что он Марвин Хиллер.


“Моя машина снаружи”, - сказал он. “Или ты хотел выпить чашечку кофе? Единственное, я немного поторопился. У меня было долгое утро в уголовном суде Квинса, и я должен быть у своего дантиста через сорок пять минут. Если я опаздываю, то я опаздываю ”.


Я сказал ему, что меня не волнует кофе. Он заплатил по счету, мы вышли на улицу и поехали на его машине через мост. Он был приятным и довольно серьезным человеком, на несколько лет моложе меня, и выглядел тем, кем и был, - адвокатом с офисом на бульваре Квинс в Элмхерсте. Одним из его клиентов, который внес бы очень небольшой вклад в оплату аренды этого офиса, был Луи Пинелл.


Я узнал его имя от Фрэнка Фицроя и сумел заставить его секретаршу передать ему звуковой сигнал и позвонить мне в отель. Я ожидал категорического отказа в моей просьбе о разрешении встретиться с Пинеллом, а получил прямо противоположное. “Просто чтобы это было кошерно, ” сказал он, “ почему бы тебе не встретиться со мной там, и мы поедем вместе. Возможно, таким образом ты добьешься от него большего. Ему немного комфортнее разговаривать в присутствии своего адвоката ”.


Теперь он сказал: “Я не знаю, чего ты сможешь от него добиться. Полагаю, ты больше всего хочешь убедиться, что он не убивал женщину Эттингер.”


“Я полагаю”.


“Я бы подумал, что в этом вопросе он чист. Доказательства довольно четкие. Если бы это было просто его слово, я бы сказал, забудь об этом, потому что кто знает, что они помнят и что выдумывают, когда они такие же сумасшедшие, как он? ”


“Он действительно сумасшедший?”


“О, он клоп”, - сказал Хиллер. “Никаких вопросов по этому поводу. Ты увидишь сам. Я его адвокат, но, между нами говоря, я вижу свою работу в том, чтобы убедиться, что он никогда не выходит без поводка. Хорошо, что я нарисовал это дело ”.


“Почему это?”


“Потому что любой, достаточно сумасшедший, чтобы захотеть, мог бы отделаться от него без особых проблем. Я собираюсь оправдать его, но если бы я устроил драку, дело штата не выдержало бы критики. Все, что у них есть, - это его признание, и вы могли бы выбить это десятком разных способов, включая то, что он был не в себе в то время, когда признавался. У них нет доказательств, по крайней мере, спустя девять лет. Есть юристы, которые думают, что адвокатская система означает, что они должны биться за такого парня, как Лу, и вернуть его на улицы ”.


“Он бы сделал это снова”.


“Конечно, он сделал бы это снова. У него в кармане была гребаная колотушка для льда, когда они схватили его. Опять же, между нами, я думаю, что адвокаты с таким отношением должны сидеть в тюрьме вместе со своими клиентами. Но в то же время я здесь, играю в Бога. О чем ты хочешь спросить Лу?”


“Произошло еще одно убийство в Бруклине. Я мог бы задать ему несколько вопросов по этому поводу ”.


“Бухта Шипсхед. Он откликнулся на этот.”


“Это верно. Я не знаю, о чем еще я его спрошу. Возможно, я зря трачу свое время. И твой.”


“Не беспокойся об этом”.


Тридцать или сорок минут спустя мы ехали обратно на материк, и я снова извинялся за то, что отнял у него время.


“Ты оказала мне услугу”, - сказал он. “Мне придется записаться на прием к другому стоматологу. Вы когда-нибудь делали операцию на пародонте?”


“Нет”.


“Ты мудрый человек. Этот парень - двоюродный брат моей жены, и он довольно хорош, но что они делают, так это режут тебе десны. Они делают срез твоего рта за раз. В прошлый раз, когда я ходил туда, я принимал кодеин каждые четыре часа в течение недели. Я бродил в этом вечном тумане. Полагаю, в долгосрочной перспективе это того стоит, но не чувствуй, что ты оторвал меня от чего-то приятного ”.


“Если ты так говоришь”.


Я сказала ему, что он может высадить меня где угодно, но он настоял на том, чтобы подвезти меня до станции метро на Северном бульваре. По дороге мы немного поговорили о Пинелле. “Вы можете понять, почему они подобрали его на улице”, - сказал он. “Это безумие прямо там, в его глазах. Один взгляд, и ты это видишь ”.


“Здесь много уличных сумасшедших”.


“Но он опасен - сумасшедший, и это видно. И все же я никогда не нервничаю в его присутствии. Ну, я не женщина, а у него нет ножа для колки льда. Возможно, это как-то связано с этим ”.


У входа в метро я вышла из машины и на мгновение заколебалась, и он наклонился ко мне, положив одну руку на спинку сиденья. Нам обоим, казалось, не хотелось расставаться друг с другом. Он мне нравился, и я чувствовал, что он относится ко мне с таким же уважением.


“У тебя нет лицензии”, - сказал он. “Разве это не то, что ты сказал?”


“Это верно”.


“Ты не мог бы получить лицензию?”


“Я этого не хочу”.


“Ну, может быть, я все-таки мог бы подкинуть тебе какую-нибудь работенку, если бы подвернулась подходящая вещь”.


“Зачем тебе этого хотеть?”


“Я не знаю. Мне понравилась твоя манера обращения с Лу. И у меня такое чувство, что ты думаешь, что правда важна ”. Он усмехнулся. “Кроме того, я твой должник. Ты избавил меня от получаса в кресле дантиста ”.


“Что ж, если мне когда—нибудь понадобится адвокат ...”


“Верно. Ты знаешь, кому позвонить ”.


* * *


Я только что опоздал на поезд, идущий на Манхэттен. Пока я ждал следующего на платформе надземки, мне удалось найти телефон в рабочем состоянии и набрать номер Линн Лондон. Я проверил стойку регистрации отеля, прежде чем позвонить Хиллеру, и прошлой ночью от нее было сообщение, вероятно, с вопросом, почему я не появился. Я подумал, не она ли звонила во время моего душа. Кто бы это ни был, он не решил оставить сообщение. Портье сказал, что звонившая была женщиной, но я научился не слишком полагаться на его память.


Номер Линн не отвечал. Неудивительно. Возможно, она все еще была в школе или возвращалась домой. Упоминала ли она о каких-либо планах на вечер? Я не мог вспомнить.


Я достал свой десятицентовик, начал убирать его и свой блокнот. Был ли кто-нибудь еще, кому я должен позвонить? Я пролистала страницы в своем блокноте, пораженная тем, сколько имен, цифр и адресов я записала, учитывая, как мало мне удалось сделать.


Карен Эттингер? Я мог бы спросить ее, чего она боялась. Хиллер только что сказал мне, что он почувствовал, что я считаю правду важной. Очевидно, она подумала, что это стоит скрыть.


Хотя это был бы платный звонок. И у меня было не так уж много мелочи.


Чарльз Лондон? Фрэнк Фицрой? Бывший коп из Верхнего Вест-Сайда? Его бывшая жена в Нижнем Ист-Сайде?


Митци Померанс? Джен Кин?


Вероятно, телефон все еще был снят с крючка.


Я убираю блокнот и десятицентовик. Я бы не отказался от выпивки. У меня ничего не было с того единственного случая, когда открылись глаза у Макговерна. С тех пор я съел поздний завтрак, выпил несколько чашек кофе, но это было все.


Я посмотрел через низкую стену в задней части платформы. Мой взгляд остановился на красном неоне в окне таверны. Я только что опоздал на поезд. Я мог бы выпить по-быстрому и вернуться достаточно вовремя для следующего.


Я сел на скамейку и стал ждать свой поезд.


Я дважды менял поезда и оказался на Коламбус Серкл. Небо темнело к тому времени, как я вышел на улицу, приобретая тот особенный кобальтово-синий цвет, который бывает над Нью-Йорком. В моем отеле меня не ждало никаких сообщений. Я позвонил Линн Лондон из вестибюля.


На этот раз я добрался до нее. “Неуловимый мистер Скаддер”, - сказала она. “Ты меня кинул”.


“Мне очень жаль”.


“Я ждал тебя вчера днем. Ненадолго, потому что у меня было не слишком много свободного времени. Я полагаю, что-то случилось, но ты тоже не позвонил.”


Я вспомнил, как подумывал о том, чтобы прийти на встречу, и как отказался от этого. Алкоголь принял решение за меня. Я был в теплом баре, а на улице было холодно.


“Я только что говорил с твоим отцом”, - сказал я. “Он попросил меня прекратить дело. Я полагал, что он связался с вами, чтобы сказать вам не сотрудничать со мной ”.


“Так ты просто решил списать лондонцев со счетов, не так ли?” В ее голосе слышались нотки веселья. “Я был здесь и ждал, как я уже сказал. Затем я вышел и остался на вечер со своим кавалером, а когда я вернулся домой, позвонил мой отец. Сказать мне, что он приказал тебе отстраниться от дела, но ты все равно намеревался настаивать на этом.”


Чтобы я мог ее увидеть. Алкоголь принял решение, и принял его плохо.


“Он сказал мне не предлагать тебе никакого поощрения. Он сказал, что совершил ошибку, с самого начала вороша прошлое ”.


“Но ты позвонил мне. Или это было до того, как ты с ним поговорила?”


“Один раз до и один раз после. Первый звонок был потому, что я был зол на тебя за то, что ты меня подставил. Второй звонок был потому, что я был зол на своего отца ”.


“Почему?”


“Потому что мне не нравится, когда мне говорят, что делать. В этом смысле я забавный. Он говорит, что ты хотел фотографию Барбары. Я так понимаю, он отказался отдать его тебе. Ты все еще хочешь его?”


Так ли это? Я не мог сейчас вспомнить, что я планировал с этим делать. Может быть, я бы обошла хозяйственные магазины, показывая это всем, кто продает ножи для льда.


“Да”, - сказал я. “Я все еще хочу одного”.


“Что ж, это я могу предложить. Я не знаю, что еще я могу тебе дать. Но единственное, чего я не могу дать тебе в данный момент, - это время. Я был на пути к двери, когда зазвонил телефон. На мне мое пальто. Я встречаюсь с другом за ужином, а потом я буду занят этим вечером ”.


“С помощью групповой терапии”.


“Откуда ты это знаешь? Я упоминал об этом в прошлый раз, когда мы разговаривали? У тебя хорошая память ”.


“Иногда”.


“Просто дай мне подумать. Завтрашняя ночь тоже невозможна. Я бы сказал, приходи вечером после терапии, но к тому времени я обычно чувствую себя так, как будто прошла через отжим. Завтра после уроков собрание преподавателей, и к тому времени, когда оно закончится — Послушай, не мог бы ты прийти в школу?”


“Завтра?”


“У меня свободный период с часа до двух. Ты знаешь, где я преподаю?”


“Частная школа в деревне, но я не знаю, в какой именно”.


“Это школа в Девонхерсте. Звучит очень стильно, не так ли? На самом деле это совсем не так. И это в Ист-Виллидж. Вторая авеню между десятой и одиннадцатой. Восточная сторона улицы ближе к одиннадцатой, чем к десятой.”


“Я найду это”.


“Я буду в сорок первом номере. А мистер Скаддер? Я бы не хотел, чтобы меня подставили во второй раз ”.


Я завернул за угол к "Армстронгу". Я съел гамбургер и небольшой салат, затем немного бурбона в кофе. Они меняют барменов в восемь, и когда Билли пришел за полчаса до начала своей смены, я подошел к нему.


“Думаю, я был довольно плох прошлой ночью”, - сказал я.


“О, с тобой все было в порядке”, - сказал он.


“Это были долгие день и ночь”.


“Ты говорила немного громко”, - сказал он. “Помимо этого, ты был самим собой. И ты знал, что нужно уйти отсюда и лечь пораньше ”.


За исключением того, что я не сделал это рано ночью.


Я вернулся к своему столику и выпил еще бурбона с кофе. К тому времени, как я закончил с этим, остатки моего похмелья прошли. Я довольно рано избавился от головной боли, но ощущение того, что я на шаг или два отстал от темпа, сохранялось в течение всего дня.


Отличная система: яд и противоядие находятся в одном флаконе.


Я подошел к телефону, опустил десятицентовик. Я почти набрал номер Аниты и сидел там, задаваясь вопросом, почему. Я не хотел говорить о мертвой собаке, и это было самое близкое, к чему мы подошли к содержательному разговору за многие годы.


Я набрал номер Джен. Мой блокнот был у меня в кармане, но мне не пришлось его доставать. Номер был прямо там, под рукой.


“Это Мэтью”, - сказала я. “Я подумал, не хочешь ли ты составить компанию”.


“О”.


“Если только ты не занят”.


“Нет, я не такой. На самом деле, я немного не в себе. Я как раз собирался провести тихий вечер перед телевизором ”.


“Что ж, если ты предпочитаешь побыть один —”


“Я этого не говорил”. Последовала пауза. “Я бы не хотел, чтобы это случилось поздним вечером”.


“Я бы тоже”.


“Ты помнишь, как сюда добраться?”


“Я помню”.


* * *


По дороге туда я чувствовал себя как ребенок на свидании. Я позвонил в ее звонок в соответствии с кодом и встал у обочины. Она бросила мне ключ. Я вошел внутрь и поднялся на большом лифте.


На ней были юбка и свитер, а на ногах - тапочки из замши. Мы мгновение стояли, глядя друг на друга, а затем я протянул ей бумажный пакет, который был у меня в руке. Она достала две бутылки, одну из Teacher's Scotch, другую из марки русской водки, которую она любила.


“Идеальный подарок хозяйке”, - сказала она. “Я думал, ты любитель бурбона”.


“Ну, это забавная вещь. На днях утром у меня была ясная голова, и мне пришло в голову, что скотч с меньшей вероятностью вызовет у меня похмелье ”.


Она поставила бутылки на место. “Я не собиралась пить сегодня вечером”, - сказала она.


“Что ж, это сохранится. Водка не портится”.


“Нет, если ты не будешь это пить. Позволь мне тебе кое-что приготовить. Прямой, верно?”


“Верно”.


Поначалу это было высокопарно. Мы были близки друг к другу, мы провели ночь в одной постели, но, тем не менее, были чопорными и неловкими друг с другом. Я начал рассказывать об этом деле, отчасти потому, что хотел поговорить с кем-нибудь об этом, отчасти потому, что это было то, что у нас было общего. Я рассказал ей, как мой клиент пытался отстранить меня от дела и что я все равно останусь с ним. Она, казалось, не нашла это необычным.


Затем я рассказал о Пинелле.


“Он определенно не убивал Барбару Эттинджер, ” сказал я, “ и он определенно совершил убийство ледорубом в Шипсхед-Бей. На самом деле у меня не было особых сомнений ни по одному из этих пунктов, но я хотел иметь свои собственные впечатления для работы. И я просто хотел увидеть его. Я хотел получить некоторое представление об этом человеке ”.


“Каким он был?”


“Обычный. Они всегда обычные, не так ли? За исключением того, что я не уверен, что это подходящее слово для этого. Особенность Пинелла в том, что он выглядел незначительно ”.


“Кажется, я видел его фотографию в газете”.


“Вы не получите полного эффекта от фотографии. Пинелл из тех людей, которых вы не замечаете. Вы видите парней вроде него, разносящих обеды, берущих билеты в кинотеатре. Хрупкое телосложение, скрытные манеры и лицо, которое просто не останется в твоей памяти ”.


“Банальность зла”.


“Что это?”


Она повторила фразу. “Это название эссе об Адольфе Эйхмане”.


“Я не знаю, что Пинелл - зло. Он сумасшедший. Может быть, зло - это форма безумия. В любом случае, вам не нужно заключение психиатра, чтобы понять, что он сумасшедший. Это прямо читается в его глазах. Кстати, о глазах, это еще одна вещь, которую я хотел у него спросить.


“Что?”


“Если бы он всадил им всем нож в оба глаза. Он сказал, что знал. Он сделал это сразу же, перед тем как приступить к работе, превращая их тела в подушечки для булавок.”


Она вздрогнула. “Почему?”


“Это была еще одна вещь, которую я хотел у него спросить. Почему такие глаза? Оказалось, что у него была совершенно логичная причина. Он сделал это, чтобы избежать обнаружения.”


“Я тебя не понимаю”.


“Он думал, что глаза мертвеца сохранят последний образ, который они восприняли перед смертью. Если бы это было так, вы могли бы получить изображение убийцы, сканируя сетчатку жертвы. Он просто предохранялся от такой возможности, уничтожая их глаза ”.


“Иисус”.


“Забавно то, что он не первый, у кого появилась эта теория. В течение прошлого столетия некоторые криминологи верили в то же самое, что и Пинелл. Они просто решили, что это вопрос времени, когда появится необходимая технология для восстановления изображения с сетчатки. И кто знает, что однажды это не станет возможным? Врач может привести вам всевозможные причины, по которым это никогда не будет физиологически возможным, но посмотрите на все то, что казалось бы по меньшей мере столь же неправдоподобным сто лет назад. Или даже двадцать лет назад.”


“Значит, Пинелл просто немного опередил свое время, не так ли?” Она встала, отнесла мой пустой стакан к бару. Она наполнила его и налила себе стакан водки. “Я действительно считаю, что это требует выпить. ‘Я смотрю на тебя, парень’. Это настолько близко, насколько я могу подойти к подражанию Хамфри Богарту. У меня лучше получается с глиной ”.


Она села и сказала: “Я не собиралась сегодня ничего пить. Ну, какого черта.”


“Я сам хочу идти налегке”.


Она кивнула, ее глаза были устремлены на стакан в ее руке. “Я был рад, когда ты позвонил, Мэтью. Я не думал, что ты собираешься.”


“Я пытался дозвониться до тебя прошлой ночью. Я продолжал получать сигнал ”занято"."


“Я снял трубку с рычага”.


“Я знаю”.


“Ты попросил их проверить это? Я просто хотел отгородиться от мира прошлой ночью. Когда я здесь, с запертой дверью, снятой с крючка телефонной трубкой и опущенными шторами, вот тогда я действительно в безопасности. Ты понимаешь, что я имею в виду?”


“Я так думаю”.


“Видишь ли, я не проснулся с ясной головой в воскресенье утром. Я напился в воскресенье вечером. А потом я снова напился прошлой ночью ”.


“О”.


“А потом я встал этим утром и принял таблетку, чтобы остановить дрожь, и решил, что буду держаться подальше от этого день или два. Просто чтобы сойти с американских горок, понимаешь?”


“Конечно”.


“И вот я здесь со стаканом в руке. Разве это не сюрприз?”


“Ты должен был что-нибудь сказать, Джен. Я бы не принес водку ”.


“В этом нет ничего особенного”.


“Я бы тоже не взял скотч. Я сам слишком много выпил прошлой ночью. Мы могли бы быть вместе сегодня вечером, не выпивая ”.


“Ты действительно так думаешь?”


“Конечно”.


Ее большие серые глаза выглядели совершенно бездонными. Она печально смотрела на меня долгое мгновение, затем просветлела. “Что ж, сейчас слишком поздно проверять эту гипотезу, не так ли? Почему бы нам просто не использовать лучшее из того, что у нас есть?”


Мы не так уж много пили. У нее было достаточно водки, чтобы догнать меня, а затем мы оба покатились по течению. Она включила несколько пластинок, и мы сидели вместе на диване и слушали их, почти не разговаривая. Мы начали заниматься любовью на диване, а затем пошли в спальню, чтобы закончить работу.


Нам было хорошо вместе, лучше, чем в субботу вечером. Новизна - это пикантность, но когда между любовниками хорошая химия, фамильярность усиливает их занятия любовью. Я немного вышел из себя и почувствовал толику того, что чувствовала она.


Потом мы вернулись на диван, и я начал говорить об убийстве Барбары Эттингер. “Она похоронена так чертовски глубоко”, - сказал я. “Дело не только в количестве прошедшего времени. Девять лет - долгий срок, но есть люди, которые умерли девять лет назад, и вы могли бы пройтись по их жизням и найти все практически таким, каким они его оставили. Те же люди в домах по соседству и все ведут одинаковый образ жизни.


“С Барбарой все прошли через большие перемены. Вы закрыли детский сад, бросили своего мужа и переехали сюда. Твой муж забрал детей и сбежал в Калифорнию. Я был одним из первых копов на месте преступления, и, видит Бог, с тех пор моя жизнь перевернулась с ног на голову. В Шипсхед-Бей было трое полицейских, которые расследовали это дело, или начали это делать. Двое из них мертвы, а один уволился из полиции и из своей жены и живет в меблированной комнате и стоит на страже в универмаге ”.


“А Дуг Эттинджер снова женился и занимается продажей спортивных товаров”.


Я кивнул. “И Линн Лондон была замужем и развелась, и половина соседей на Уайкофф-стрит куда-то переехали. Как будто все ветра на земле были заняты тем, что засыпали песком ее могилу. Я знаю, что американцы ведут мобильный образ жизни. Я где-то читал, что каждый год двадцать процентов населения страны меняет место жительства. Несмотря на это, как будто все ветра на земле были заняты тем, что засыпали песком ее могилу. Это как копать Трою ”.


“Глубоко с первым мертвецом”.


“Как это?”


“Я не знаю, правильно ли я это помню. Всего секунду.” Она пересекла комнату, поискала на книжных полках, достала тонкий том и пролистала его. “Это Дилан Томас, ” сказала она, “ и это где-то здесь. Где, черт возьми, это? Я уверен, что это здесь. Вот оно.”


Она прочитала:


Вместе с первыми мертвецами лежит дочь Лондона,


Облаченные в длинные друзья,


Зерна, неподвластные возрасту, темные вены ее матери,


Тайна у несмываемой воды


О верховьях Темзы.


После первой смерти другой не будет”.


“Дочь Лондона, ” сказал я.


“Как в лондонском сити. Но, должно быть, именно это заставило меня подумать об этом. Глубоко вместе с первым мертвецом лежит дочь Чарльза Лондона ”.


“Прочти это еще раз”.


Она сделала.


“За исключением того, что где-то там есть дверь, если бы я только мог найти ручку к ней. Ее убил не какой-то псих. Это был кто-то, у кого была причина, кто-то, кого она знала. Кто-то, кто намеренно сделал так, чтобы это выглядело как дело рук Пинелла. И убийца все еще где-то рядом. Он не умер и не исчез из виду. Он все еще рядом. У меня нет никаких оснований верить в это, но это чувство, от которого я не могу избавиться ”.


“Ты думаешь, это Даг?”


“Если я этого не сделаю, я единственный, кто этого не сделает. Даже его жена думает, что это сделал он. Она может не знать, что это то, что она думает, но почему еще она боится того, что я найду?”


“Но ты думаешь, что это кто-то другой?”


“Я думаю, что очень много жизней радикально изменились после ее смерти. Возможно, ее смерть имела какое-то отношение к этим изменениям. По крайней мере, с некоторыми из них.”


“Очевидно, Даг. Независимо от того, убил он ее или нет.”


“Возможно, это повлияло и на другие жизни”.


“Как камень в пруду? Волновой эффект?”


“Может быть. Я не знаю, что именно произошло и как. Я говорил тебе, это вопрос интуиции, чувства. Ничего конкретного, на что я мог бы указать ”.


“Твои инстинкты полицейского, это все?”


Я рассмеялся. Она спросила, что было смешного. Я сказал: “Это не так уж и смешно. У меня был весь день, чтобы размышлять о справедливости моих инстинктов полицейского ”.


“Что ты имеешь в виду?”


И в итоге я рассказал ей больше, чем планировал. Обо всем, начиная с телефонного звонка Аниты и заканчивая ребенком с гравитационным ножом. Две ночи назад я выяснил, какой хорошей слушательницей она была, и на этот раз у нее получилось ничуть не хуже.


Когда я закончил, она сказала: “Я не знаю, почему ты так относишься к себе. Тебя могли убить ”.


“Если это действительно была попытка ограбления”.


“Что ты должен был делать, ждать, пока он воткнет в тебя нож?" И почему он вообще носил с собой нож? Я не знаю, что такое гравитационный нож, но это не похоже на то, что ты носишь с собой на случай, если тебе понадобится отрезать кусок бечевки ”.


“Он мог носить его для защиты”.


“А пачка денег? Мне кажется, что он один из тех тайных убийц, которые подбирают геев и грабят их, а иногда избивают или убивают, пока они этим занимаются, чтобы доказать, какие они натуралы. И ты беспокоишься, потому что из-за тебя у такого ребенка разбита губа?”


Я покачал головой. “Я беспокоюсь, потому что мое суждение не было здравым”.


“Потому что ты был пьян”.


“И даже не знал об этом”.


“Было ли ваше суждение неверным в ту ночь, когда вы застрелили двух грабителей? В ночь, когда была убита пуэрториканская девушка?”


“Вы довольно проницательная леди, не так ли?”


“Гребаный гений”.


“В этом-то и вопрос, я полагаю. И ответ - нет, этого не было. Я почти не пил и не чувствовал этого. Но—”


“Но у тебя все равно есть отголоски”.


“Верно”.


“И не хотел смотреть прямо на них, не больше, чем Карен Эттингер хочет смотреть прямо на тот факт, что она думает, что ее муж, возможно, убил свою первую жену”.


“Очень проницательная леди”.


“Они не становятся острее. Теперь чувствуешь себя лучше?”


“Ага”.


“Разговор помогает. Но ты держал это так глубоко внутри, что даже не знал, что оно там было. Она зевнула. “Быть проницательной леди - утомительная работа”.


“Я могу в это поверить”.


“Хочешь лечь спать?”


“Конечно”.


BUT Я не остался на ночь. Я думал, что смогу, но я все еще бодрствовал, когда ее дыхание изменилось, показывая, что она спит. Я лег сначала на один бок, потом на другой, и было ясно, что я не был готов ко сну. Я встал с кровати и тихо прошел в другую комнату.


Я оделся, затем встал у окна и посмотрел на улицу Лиспенард. Скотча оставалось еще много, но я не хотел его пить.


Я позволил себе вырваться. В квартале отсюда, на Канал-стрит, мне удалось поймать такси. Я добрался до центра города как раз вовремя, чтобы успеть на последние полчаса или около того к Армстронгу, но я послал все к черту и пошел прямо в свою комнату.


В конце концов, я заснул.


## Глава 14


Я была ночь снов и неглубокий сон. Пес Бэнди появился в одном из снов. На самом деле он не был мертв. Его смерть была инсценирована как часть какой-то сложной аферы. Он рассказал мне все это, а также сказал, что всегда умел говорить, но боялся раскрыть этот талант. “Если бы я только знал, - изумился я, “ какие разговоры у нас могли бы получиться!”


Я проснулся отдохнувшим, с ясной головой и ужасно голодным. Я съел бекон, яйца и домашнюю картошку фри в "Ред Флейм" и почитал новости. Они поймали убийцу с Первой авеню или, по крайней мере, арестовали того, кто, по их словам, был Убийцей. Фотография подозреваемого имела поразительное сходство с наброском полицейского художника, который был опубликован ранее. Такое случается не слишком часто.


Я допивал вторую чашку кофе, когда Винни скользнул в кабинку напротив меня. “Женщина в вестибюле”, - сказал он.


“Для меня?”


Он кивнул. “Молодой, неплохо выглядящий. Хорошая одежда, красивые волосы. Дал мне пару баксов, чтобы я указал на тебя, когда ты войдешь. Я даже не знаю, вернешься ли ты, поэтому я решил рискнуть, поискать здесь и там и посмотреть, смогу ли я найти тебя. Я попросил Эдди прикрыть для меня стол. Ты возвращаешься в отель?”


“Я не планировал этого”.


“Что ты мог бы сделать, видишь, ты мог бы посмотреть на нее и дать мне знак, указывать на тебя или не указывать на тебя. Я бы с таким же успехом заработал пару баксов, но я не собираюсь уходить на пенсию из-за этого, понимаете, что я имею в виду? Если ты хочешь ускользнуть от этой дамы —”


“Ты можешь указать на меня”, - сказал я. “Кем бы она ни была”.


Он вернулся к столу. Я допил кофе и газету и не торопясь вернулся в отель. Когда я вошел, Винни многозначительно кивнул в сторону кресла с подголовником у сигаретного автомата, но ему не стоило беспокоиться. Я бы заметил ее без посторонней помощи. Она выглядела совершенно неуместно, ухоженная, с хорошей прической, подобранная по цвету принцесса из пригорода, которая попала не в ту часть Пятьдесят седьмой улицы. В нескольких кварталах к востоку она могла бы отправиться в приключение, обходя художественные галереи в поисках принта, который хорошо сочетался бы со шторами грибовидных тонов в гостиной.


Я позволил Винни заработать свои деньги, прошел мимо нее, постоял в ожидании лифта. Его двери как раз открывались, когда она произнесла мое имя.


Я сказал: “Здравствуйте, миссис Эттинджер”.


“Как—”


“Увидел твою фотографию на столе твоего мужа. И я, вероятно, узнал бы твой голос, хотя слышал его только по телефону ”. Светлые волосы были немного длиннее, чем на фотографии в фотокубе Дугласа Эттингера, а голос вживую был менее гнусавым, но ошибиться было невозможно. “Я слышал твой голос пару раз. Один раз, когда я позвонил тебе, один раз, когда ты позвонила мне, и еще раз, когда я перезвонил тебе.”


“Я думала, это ты”, - сказала она. “Я испугался, когда зазвонил телефон, а ты ничего не сказал”.


“Я просто хотел убедиться, что узнал голос”.


“С тех пор я звонил тебе. Я звонил вчера дважды.”


“Я не получал никаких сообщений”.


“Я ничего не оставлял. Я не знаю, что бы я сказал, если бы дозвонился до тебя. Есть ли более уединенное место, где мы могли бы поговорить?”


Я повел ее выпить кофе, но не в "Ред Флейм", а в другое похожее заведение дальше по кварталу. По пути к выходу Винни подмигнул мне и лукаво улыбнулся. Интересно, сколько денег она ему дала.


Я уверен, меньше, чем она была готова мне дать. Не успели мы расправиться с кофе, как она положила свою сумочку на стол и многозначительно постучала по ней.


“У меня здесь конверт”, - объявила она. “Здесь пять тысяч долларов”.


“Слишком много наличных, чтобы иметь при себе в этом городе”.


“Может быть, ты захочешь понести это за меня”. Она изучала мое лицо, и когда я не отреагировал, она наклонилась вперед, заговорщически понизив голос. “Деньги для вас, мистер Скаддер. Просто сделай то, о чем тебя уже просил мистер Лондон. Брось это дело ”.


“Чего вы боитесь, миссис Эттинджер?”


“Я просто не хочу, чтобы ты совал нос в наши жизни”.


“Как ты думаешь, что я могу там найти?” Ее рука сжала сумочку, ища защиты в предполагаемой власти пяти тысяч долларов. Ее лак на ногтях был цвета железной ржавчины. Я мягко спросил: “Вы думаете, ваш муж убил свою первую жену?”


“Нет!”


“Тогда чего тебе бояться?”


“Я не знаю”.


“Когда вы познакомились со своим мужем, миссис Эттинджер?”


Она встретилась со мной взглядом, не ответила.


“До того, как была убита его жена?” Ее пальцы теребили сумочку. “Он учился в колледже на Лонг-Айленде. Ты моложе его, но ты мог бы знать его тогда ”.


“Это было еще до того, как он узнал ее”, - сказала она. “Задолго до того, как они поженились. Потом мы случайно снова столкнулись друг с другом после ее смерти.”


“И ты боялся, что я узнаю об этом?”


“Я—”


“Вы встречались с ним перед ее смертью, не так ли?”


“Ты не можешь этого доказать”.


“Почему я должен это доказывать? Зачем мне вообще хотеть это доказывать?”


Она открыла сумочку. Ее пальцы неловко справлялись с застежкой, но она открыла сумку и достала банковский конверт из манильской бумаги. “Пять тысяч долларов”, - сказала она.


“Убери это”.


“Разве этого недостаточно? Это большие деньги. Разве пять тысяч долларов не большие деньги за то, чтобы ничего не делать?”


“Это слишком. Вы не убивали ее, не так ли, миссис Эттинджер?”


“Я?” Ей было трудно разобраться в вопросе. “Я? Конечно, нет ”.


“Но ты был рад, когда она умерла”.


“Это ужасно”, - сказала она. “Не говори так”.


“У тебя был с ним роман. Ты хотела выйти за него замуж, а потом ее убили. Как ты мог не радоваться?”


Ее глаза смотрели куда-то вдаль, поверх моего плеча. Ее голос был таким же отстраненным, как и ее взгляд. Она сказала: “Я не знала, что она беременна. Он сказал ... он сказал, что тоже этого не знал. Он сказал мне, что они не спали вместе. Заниматься сексом, я имею в виду. Конечно, они спали вместе, они делили постель, но он сказал, что они не занимались сексом. Я поверил ему ”.


Официантка подошла, чтобы наполнить наши кофейные чашки. Я поднял руку, чтобы предотвратить вторжение. Карен Эттингер сказала: “Он сказал, что она носит ребенка другого мужчины. Потому что это не мог быть его ребенок ”.


“Это то, что ты сказал Чарльзу Лондону?”


“Я никогда не разговаривал с мистером Лондоном”.


“Но ваш муж сделал это, не так ли? Это то, что он ему сказал? Это то, чего боялся Лондон, что это выйдет наружу, если я останусь в деле?”


Ее голос был отстраненным, отстраненным. “Он сказал, что она была беременна от другого мужчины. Черный мужчина. Он сказал, что ребенок был бы черным ”.


“Это то, что он сказал Лондону”.


“Да”.


“Он когда-нибудь говорил тебе это?”


“Нет. Я думаю, это было просто что-то, что он выдумал, чтобы повлиять на мистера Лондона ”. Она посмотрела на меня, и ее глаза показали мне немного человека, скрытого под аккуратной внешностью жителя пригорода. “Точно так же, как все остальное было чем-то, что он придумал ради меня. Вероятно, это был его ребенок.”


“Ты не думаешь, что у нее был роман?”


“Может быть. Возможно, так оно и было. Но она, должно быть, тоже спала с ним. Иначе она была бы осторожна, чтобы не забеременеть. Женщины не глупы”. Она несколько раз моргнула глазами. “За исключением некоторых вещей. Мужчины всегда говорят своим подругам, что они перестали спать со своими женами. И это всегда ложь ”.


“Ты думаешь, что—”


Она отклонила мой вопрос. “Он, вероятно, говорит ей, что больше не спит со мной”, - сказала она, ее тон был очень будничным. “И это ложь”.


“Кому рассказывать?”


“С кем бы у него ни был роман”.


“У вашего мужа в настоящее время роман с кем-то?”


“Да”, - сказала она и нахмурилась. “Я не знал этого до этого момента. Я знал это, но я не знал, что я это знал. Я бы хотел, чтобы ты никогда не брался за это дело. Я бы хотел, чтобы мистер Лондон вообще никогда о вас не слышал ”.


“Миссис Эттингер—”


Теперь она стояла, сжимая сумочку обеими руками, на ее лице была видна боль. “У меня был хороший брак”, - настаивала она. “И что у меня есть сейчас? Вы скажете мне это? Что у меня теперь есть?”


## Глава 15


Я не думаю, что она хотела ответа. У меня, конечно, не было такого для нее, и она не задержалась поблизости, чтобы узнать, что еще я мог бы сказать. Она чопорно вышла из кофейни. Я оставался достаточно долго, чтобы допить свой кофе, затем оставил чаевые и оплатил счет. Я не только не взял у нее пять тысяч долларов, но и в итоге купил ей кофе.


Это был прекрасный день, и я подумал, что смогу убить немного времени, пройдя часть пути пешком до моей встречи с Линн Лондон. Как оказалось, я прошел пешком весь центр города и на восток, остановившись один раз, чтобы посидеть на скамейке в парке, а в другой раз - выпить кофе с булочкой. Перейдя Четырнадцатую улицу, я нырнул в "у Дэна Линча" и впервые за день выпил. Ранее я думал, что мог бы переключиться на скотч, который в очередной раз избавил меня от похмелья, но я заказал порцию бурбона с небольшим количеством пива, прежде чем вспомнил о своем решении. Я выпил его и наслаждался его теплом. В салуне стоял насыщенный пивной запах, и мне это тоже нравилось, и я бы с удовольствием задержался здесь ненадолго. Но однажды я уже подставил школьного учителя.


Я нашел школу, зашел внутрь. Никто не задавал вопросов, когда я входил в него, и не останавливал меня в коридорах. Я нашла комнату 41 и на мгновение остановилась в дверном проеме, изучая женщину, сидящую за столом из светлого дуба. Она читала книгу и не подозревала о моем присутствии. Я постучал в открытую дверь, и она посмотрела на меня.


“Я Мэтью Скаддер”, - представился я.


“А я Линн Лондон. Входи. Закрой дверь.”


Она встала, и мы пожали друг другу руки. Мне негде было сесть, только парты детского размера. Детские рисунки и контрольные работы, некоторые из которых были отмечены золотыми или серебряными звездочками, были прикреплены к доскам объявлений. Там была задача по делению в длину, написанная желтым мелом на доске. Я поймал себя на том, что проверяю арифметику.


“Ты хотел сфотографироваться”, - говорила Линн Лондон. “Боюсь, я не слишком разбираюсь в семейных памятных вещах. Это было лучшее, что я мог сделать. Это была Барбара в колледже.”


Я изучил фотографию, перевел взгляд с нее на женщину, стоящую рядом со мной. Она уловила движение глаз. “Если вы ищете сходство, ” сказала она, “ не тратьте свое время. Она была похожа на нашу мать ”.


Линн благоволила своему отцу. У нее были такие же холодные голубые глаза. Как и он, она носила очки, но у нее были толстые оправы и прямоугольные линзы. Ее каштановые волосы были зачесаны назад и собраны в тугой пучок на затылке. В ее лице была суровость, заострившиеся черты, и хотя я знал, что ей всего тридцать три, она выглядела на несколько лет старше. В уголках ее глаз были морщинки, более глубокие - в уголках рта.


Я не смог многого понять из фотографии Барбары. Я видел полицейские фотографии ее после смерти, высококонтрастные черно-белые снимки, сделанные на кухне на Уайкофф-стрит, но я хотел что-то, что дало бы мне представление об этой личности, а фотография Линн и этого не дала. Возможно, я искал больше, чем могла дать фотография.


Она сказала: “Мой отец боится, что ты втопчешь имя Барбары в грязь. Сделаешь ли ты?”


“Я этого не планировал”.


“Дуглас Эттинджер сказал ему кое-что, и он боится, что ты расскажешь об этом всему миру. Хотел бы я знать, что это было ”.


“Он сказал твоему отцу, что твоя сестра носит ребенка от чернокожего мужчины”.


“Святой Иисус. Это правда?”


“Что ты думаешь?”


“Я думаю, что Даг - червяк. Я всегда так думал. Теперь я знаю, почему мой отец ненавидит тебя ”.


“Ненавидит меня?”


“Ага. Я задавался вопросом, почему. На самом деле я хотел встретиться с вами главным образом для того, чтобы выяснить, что за человек мог вызвать такую сильную реакцию у моего отца. Видишь ли, если бы не ты, ему бы не дали эту информацию о его святой дочери. Если бы он не нанял тебя, и если бы ты не поговорил с Дугом — ты поговорил с Дугом, я полагаю?”


“Я встретил его. В магазине в Хиксвилле ”.


“Если бы ты этого не сделал, он бы не сказал моему отцу то, что мой отец категорически не хотел, чтобы ему говорили. Я думаю, он предпочел бы верить, что обе его дочери девственницы. Что ж, возможно, он не так уж сильно заботится обо мне. У меня хватило безрассудства развестись, так что это делает меня безнадежным. Ему было бы плохо, если бы у меня завязался межрасовый роман, потому что, в конце концов, всему есть предел, но я не думаю, что его волнует, есть ли у меня романы. Я уже испорченный товар”. Ее голос был ровным, менее горьким, чем слова, которые она произносила. “Но Барбара была святой. Если бы меня убили, он в первую очередь не нанял бы тебя, но если бы и нанял, ему было бы все равно, что ты найдешь. С Барбарой это совсем другая история ”.


“Она была святой?”


“Мы не были настолько близки”. Она отвела взгляд, взяла карандаш со стола. “Она была моей старшей сестрой. Я возвел ее на пьедестал и закончил тем, что увидел ее глиняные ноги, и я пережил период более святого, чем ты, презрения к ней. Возможно, я перерос это, но потом ее убили, так что у меня была вся эта вина за то, что я чувствовал к ней ”. Она посмотрела на меня. “Это одна из вещей, над которыми я работал в терапии”.


“Был ли у нее роман, когда она была замужем за Эттингером?”


“Она бы не сказала мне, если бы была. Единственное, что она мне сказала, это то, что он дурачился. Она сказала, что он приставал к их друзьям и что он трахал своих клиентов социального обеспечения. Я не знаю, было ли это правдой или нет. Он никогда не приставал ко мне ”.


Последние слова она произнесла так, словно это был еще один пункт в длинном списке обид. Я поговорил с ней еще десять минут и не узнал ничего, кроме того факта, что смерть Барбары Эттингер повлияла на жизнь ее сестры, и это не было новостью. Я задавался вопросом, насколько другой была Линн девять лет назад, и насколько другой она могла бы стать, если бы Барбара была жива. Возможно, все это уже было там, все встало на свои места, горечь, эмоциональная броня. Я задавался вопросом — хотя, вероятно, мог бы догадаться, — каким был брак самой Линн. Вышла бы она замуж за того же мужчину, если бы Барбара была жива? Развелась бы она с ним, если бы это было так?


Я ушел оттуда с бесполезной фотографией и головой, полной неуместных — или неотвечаемых — вопросов. Я тоже ушел, радуясь возможности сбежать от стесненной личности этой женщины. Бар Дэна Линча находился всего в паре кварталов от центра, и я повернул к нему, вспоминая темное дерево, тепло, пьянящий пивной аромат.


Я думал, они все боялись, что я ее выкопаю, но это было невозможно, потому что она была похоронена невероятно глубоко. На ум пришел отрывок из стихов, который читал Ян, и я попытался вспомнить, как это было. Глубоко с первым мертвецом?Это было правильно?


Я решил, что хочу точную формулировку. Более того, я хотел прочитать стихотворение целиком. У меня было смутное воспоминание о филиале библиотеки где-то там, на Второй авеню. Я прошел квартал на север, не нашел его, развернулся и пошел в центр. Библиотека действительно была там, где я ее помнил, в квадратном трехэтажном здании с красиво украшенным мраморным фасадом. Табличка на двери указывала часы работы, и они были закрыты по средам.


Все отраслевые библиотеки сократили свои рабочие часы, добавили закрытые дни. Часть финансового кризиса. Город ничего не может себе позволить, а администрация ходит вокруг да около, как старый скряга, закрывающий неиспользуемые комнаты в расползающемся старом доме. Численность полиции на десять тысяч человек ниже, чем раньше. Падает все, кроме арендной платы и уровня преступности.


Я прошел еще один квартал и вышел на Сент-Маркс-плейс, зная, что поблизости есть книжный магазин, и в том, в котором, скорее всего, есть секция поэзии. Самый оживленный коммерческий квартал Сент-Маркс-Плейс и самый модный квартал в Ист-Виллидж расположен между Второй и Третьей авеню. Я повернул направо и пошел по направлению к Третьему, и через две трети пути вниз по кварталу нашел книжный магазин. У них было издание сборника стихов Дилана Томаса в мягкой обложке. Мне пришлось просмотреть его пару раз, прежде чем я нашел стихотворение, которое искал, но оно было там , и я прочитал его от начала до конца. “Отказ оплакивать гибель ребенка в огне в Лондоне” - таково было название. Были части, которые, как мне казалось, я не понимал, но мне все равно нравилось их звучание, вес и форма слов.


Стихотворение было достаточно длинным, чтобы отбить у меня охоту переписывать его в свой блокнот. Кроме того, может быть, я хотел бы взглянуть на некоторые другие стихи. Я заплатил за книгу и сунул ее в карман.


FУННИ как мелочи подталкивают тебя в том или ином направлении. Я устал от всей этой ходьбы, которую я проделал. Я хотел добраться домой на метро, но мне также хотелось выпить, и я немного постоял на тротуаре перед книжным магазином, пытаясь решить, что делать и куда идти. Пока я стоял там, мимо прошли двое патрульных в форме. Оба они выглядели невероятно молодо, а у одного было такое свежее лицо, что его униформа выглядела как костюм.


На противоположной стороне улицы вывеска магазина гласила “У Хабермана”. Я не знаю, что они там продавали.


Я подумал о Бертоне Хавермейере. Я мог бы подумать о нем, не видя полицейского и не вспоминая имя, мало чем отличающееся от его. В любом случае, я подумал о нем и вспомнил, что когда-то он жил на этой улице, что его жена все еще жила здесь. Я не мог вспомнить адрес, но он все еще был в моей записной книжке. 212 Сент-Маркс-Плейс, вместе с номером телефона.


По-прежнему не было причин идти смотреть на здание, в котором она жила. Он даже не был частью дела, над которым я работал, потому что моя встреча с Луисом Пинелем убедила меня в том, что маленький психопат убил Сьюзен Потовски и не убивал Барбару Эттингер. Но жизнь Хавермейера изменилась, и таким образом, который заинтересовал меня, способом, мало чем отличающимся от того, каким изменилась моя другая смерть.


Сент-Маркс-Плейс начинается на Третьей авеню, и по мере продвижения на восток их становится все больше. Квартал между Вторым и первым был более жилым и менее коммерческим. В нескольких рядных домах были витиеватые окна и рекламные щиты у входа, указывающие на то, что они были церквями. Там была украинская церковь, польская католическая церковь.


Я дошел до Первой авеню, дождался светофора, перешел на другую сторону. Я прошел по тихому кварталу, дома в котором были менее привлекательными и в более плохом состоянии, чем в предыдущем квартале. Одна из группы припаркованных машин, мимо которых я проезжал, была брошенной, с ободранными шинами и колпаками, выдернутым радио, выпотрошенным салоном. На другой стороне улицы трое бородатых и длинноволосых мужчин в форме "Ангелов ада" пытались завести мотоцикл.


Последний номер в квартале был 132. Улица заканчивалась на углу, где авеню А образовывала западную границу парка Томпкинс-сквер. Я стоял там, глядя на номер дома, затем на парк, сначала на один, а затем на другой.


От авеню А на восток до реки тянутся кварталы, которые они называют Алфавит-Сити. Население тянется к наркоманам, грабителям и сумасшедшим. Никто из приличных людей не живет там специально, если они не могут позволить себе жить где-то еще.


Я вытащил свой блокнот. Адрес был все тот же, Сент-Маркс Плейс, 212.


Я прошел через Томпкинс-сквер и пересек авеню Б. По пути через парк наркодилеры предложили продать мне наркотики, таблетки и кислоту. Либо я не выглядел для них как полицейский, либо им просто было все равно.


На другой стороне авеню Б цифры начинались с 300. И на уличных указателях это место не называлось Сент-Маркс Плейс. Там была Восточная Восьмая улица.


Я снова пошел обратно через парк. На Сент-Маркс-Плейс, 130, был бар под названием "Таверна Бланш". Я вошел. Место представляло собой разбитое ведро с кровью, пахнущее прокисшим пивом и мочой, а также телами, которые требовали мытья. Там было около дюжины тел, большинство из них в баре, пара за столиками. Когда я вошел, в помещении воцарилась мертвая тишина. Наверное, я выглядел так, будто мне там не место, и, моля Бога, я надеюсь, что никогда не буду.


Сначала я воспользовался телефонной книгой. Участок в Шипсхед-Бей мог ошибиться, или Антонелли мог неправильно прочитать мне номер, или я мог неправильно его скопировать. Я нашел его в списке, Бертона Хавермейера на 103-й западной улице, но я не нашел никаких Хавермейеров, перечисленных на Сент-Маркс-Плейс.


У меня закончились десятицентовики. Бармен дал мне сдачу. Его клиенты казались более расслабленными теперь, когда они поняли, что у меня нет с ними никаких дел.


Я опустил десятицентовик в щель, набрал номер в своей записной книжке. Ответа нет.


Я вышел и прошел несколько дверей до дома 112 по Сент-Маркс-плейс. Я проверил почтовые ящики в вестибюле, на самом деле не ожидая найти фамилию Хавермайер, затем вернулся на улицу. Я хотел выпить, но "У Бланш" было не то место, где я хотел бы это выпить.


Любой порт во время шторма. В баре я выпил порцию неразбавленного бурбона, первоклассной марки. Справа от меня двое мужчин обсуждали каких-то общих друзей. “Я сказал ей не идти с ним домой”, - говорил один из них. “Я сказал ей, что он никуда не годится, что он избьет ее и ограбит, и она все равно пошла, отвела его домой, а он избил ее и ограбил. Так чего же она добивается, приходя и плача ко мне?”


Я попробовал набрать номер еще раз. На четвертом гудке ему ответил мальчик. Я подумал, что ошибся номером, спросил, не у меня ли резиденция Хавермейеров. Он сказал мне, что я это сделал.


Я спросил, была ли там миссис Хавермайер.


“Она в соседней комнате”, - сказал он. “Это важно? Потому что я мог достать ее ”.


“Не беспокойся. Я должен проверить адрес для доставки. Какой там номер дома?”


“Два двенадцать”.


“Два двенадцать чего?”


Он начал называть мне номер квартиры. Я сказал ему, что мне нужно знать название улицы.


“Площадь Святого Марка, Два двенадцать”, - сказал он.


У меня был момент, подобный тому, который я время от времени испытываю во снах, когда спящий разум сталкивается с невозможной непоследовательностью и прорывается к осознанию того, что это сон. Здесь я разговаривал с каким-то ребенком со свежим голосом, который настаивал, что живет по адресу, которого не существует.


Или, возможно, он и его мать жили в парке Томпкинс-сквер, с белками.


Я спросил: “Что это между?”


“А?”


“Что это за перекрестки? В каком квартале ты находишься?”


“О”, - сказал он. “Третий и четвертый”.


“Что?”


“Мы находимся между Третьей и Четвертой авеню”.


“Это невозможно”, - сказал я.


“А?”


Я отвел взгляд от телефона, наполовину ожидая увидеть что-то совершенно отличное от интерьера таверны Бланш. Возможно, лунный пейзаж. Площадь Святого Марка начиналась на Третьей авеню и тянулась на восток. Между Третьей и Четвертой авеню не было места Святого Марка.


Я спросил: “Где?”


“А? Послушайте, мистер, я не...


“Подожди минутку”.


“Может быть, мне стоит позвать свою мать. Я—”


“В каком районе?”


“А?”


“Ты на Манхэттене? Бруклин? Бронкс? Где ты, сынок?”


“Бруклин”.


“Ты уверен?”


“Да, я уверен”. Его голос был близок к слезам. “Мы живем в Бруклине. Чего ты вообще хочешь? В чем дело, ты сумасшедший или что-то в этом роде?”


“Все в порядке”, - сказал я. “Ты оказал большую помощь. Большое спасибо ”.


Я повесил трубку, чувствуя себя идиотом. Названия улиц повторялись во всех пяти районах. У меня не было оснований предполагать, что она жила на Манхэттене.


Я вспомнил, воспроизвел все, что мог, из моего предыдущего разговора с женщиной. Во всяком случае, я мог бы знать, что она жила не на Манхэттене. “Он на Манхэттене”, - сказала она о своем муже. Она бы так не выразилась, если бы сама была на Манхэттене.


Но как насчет моего разговора с Хавермайером? “Твоя жена все еще в Ист-Виллидж”, - сказал я, и он согласился со мной.


Ну, может быть, он просто хотел, чтобы разговор закончился. Со мной было легче согласиться, чем объяснять, что в Бруклине есть еще одно место Святого Маркса.


И все же. . .


Я вышел из "Бланш" и поспешил на запад, в книжный магазин, где купил сборник стихов. У них был карманный атлас Хагстрома с пятью районами. Я посмотрел на Сент-Маркс-Плейс сзади, обратился к соответствующей карте, нашел то, что искал.


Сент-Маркс-Плейс, в Бруклине, как и на Манхэттене, простирается всего на три квартала. На востоке, через Флэтбуш-авеню, та же улица продолжается под углом к Сент-Маркс-авеню, простираясь под этим названием до самого Браунсвилла.


На западе Сент-Маркс-Плейс заканчивается Третьей авеню - точно так же, как это происходит на совершенно другой Третьей авеню в Манхэттене. По другую сторону Третьей улицы бруклинская Сент-Маркс-Плейс носит другое название.


Уайкофф-стрит.


## Глава 16


Ядолжно быть, было около трех часов, когда я разговаривал с мальчиком. Было между половиной седьмого и семью, когда я поднялся на крыльцо его дома на 103-й западной улице. Я нашел, чем заняться в оставшиеся часы.


Я позвонил в пару звонков, но не в его, и кто-то впустил меня. Кто бы это ни был, он уставился на меня из дверного проема на третьем этаже, но не оспорил мое право пройти. Я постоял у двери Хавермейера и на мгновение прислушался. Телевизор был включен, настроенный на местные новости.


Я действительно не ожидал, что он выстрелит через дверь, но он действительно носил пистолет в качестве охранника, и хотя он, вероятно, оставлял его в магазине каждую ночь, я не мог быть уверен, что у него не было еще одного дома. Они учат тебя стоять сбоку от двери, когда ты стучишь в нее, что я и сделал. Я услышала его шаги, приближающиеся к двери, затем его голос, спрашивающий, кто это был.


“Скаддер”, - сказал я.


Он открыл дверь. Он был в уличной одежде и, вероятно, оставлял не только пистолет, но и всю форму в магазине каждую ночь. В одной руке у него была банка пива. Я спросил, могу ли я зайти. Его реакция была медленной, но в конце концов он кивнул и освободил для меня место. Я вошел и закрыл за собой дверь.


Он сказал: “Все еще занимаешься этим делом, да? Я могу что-нибудь для тебя сделать?”


“Да”.


“Что ж, я буду рад помочь, если смогу. А пока, как насчет пива?”


Я покачал головой. Он посмотрел на банку пива, которую держал в руках, двинулся, чтобы поставить ее на стол, подошел и выключил телевизор. Он на мгновение застыл в этой позе, и я изучала его лицо в профиль. На этот раз ему не нужно было бриться. Он медленно повернулся, выжидая, как будто ожидая удара.


Я сказал: “Я знаю, что ты убил ее, Берт”.


Я смотрела в его глубокие карие глаза. Он репетировал свое отрицание, прокручивая его в уме, а затем был момент, когда он решил не утруждать себя. Что-то вышло из него.


“Когда ты узнал?”


“Пару часов назад”.


“Когда ты уходил отсюда в воскресенье, я не мог понять, знал ты или нет. Я подумал, может, ты решил поиграть со мной в кошки-мышки. Но у меня не было этого чувства. На самом деле, я чувствовал близость к тебе. Я чувствовал, что мы пара бывших копов, два парня, которые ушли из полиции по личным причинам. Я подумал, может быть, ты играешь свою роль, расставляя ловушку, но мне показалось, что это не так ”.


“Я не был”.


“Как ты узнал?”


“Площадь Святого Марка. В конце концов, ты жила не в Ист-Виллидж. Ты жил в Бруклине, в трех кварталах от Барбары Эттинджер.”


“Тысячи людей жили так близко к ней”.


“Ты позволяешь мне продолжать думать, что ты жил в Ист-Виллидж. Не знаю, стал бы я еще раз задумываться об этом, если бы с самого начала знал, что ты жила в Бруклине. Может быть, я бы так и сделал. Но, скорее всего, я бы не стал. Бруклин - большое место. Я не знал, что в этом районе есть место Святого Маркса, поэтому я, конечно, не знал, где это было по отношению к Уайкофф-стрит. Насколько я знал, это могло произойти в Шипсхед-Бей, недалеко от вашего участка. Но ты солгал об этом ”.


“Просто чтобы не вдаваться в долгие объяснения. Это ничего не доказывает ”.


“Это дало мне повод взглянуть на тебя. И первое, на что я обратил внимание, была еще одна ложь, которую ты мне сказал. Вы сказали, что у вас с женой не было детей. Но сегодня днем я разговаривал с вашим мальчиком по телефону, перезвонил и спросил, как зовут его отца и сколько ему лет. Он, должно быть, задавался вопросом, что я делаю, задавая ему все эти вопросы. Ему двенадцать. Ему было три года, когда была убита Барбара Эттингер.”


“И что?”


“Раньше ты водил его в заведение на Клинтон-стрит. Центр по уходу за детьми ”Счастливые часы"."


“Ты догадываешься”.


“Нет”.


“Они обанкротились. Они годами были не у дел ”.


“Они все еще были в деле, когда ты уехал из Бруклина. Ты следил за этим местом?”


“Моя бывшая жена, должно быть, упомянула об этом”, - сказал он. Затем он пожал плечами. “Может быть, я проходил мимо этого однажды. Когда я был в Бруклине в гостях у Дэнни.”


“Женщина, которая управляла детским садом, живет в Нью-Йорке. Она будет помнить тебя”.


“После девяти лет?”


“Это то, что она говорит. И она вела записи, Берт. Бухгалтерские книги с именами и адресами студентов и их родителей, наряду с отчетами о платежах. Она упаковала все это в картонную коробку, когда закрывала бизнес, и даже не потрудилась разобрать ее и выбросить то, что ей больше не нужно было хранить. Сегодня она открыла коробку. Она говорит, что помнит тебя. Ты всегда приводил мальчика, сказала она. Она никогда не встречалась с твоей женой, но она помнит тебя ”.


“У нее, должно быть, хорошая память”.


“Обычно ты был в форме. Это легко запомнить ”.


Он мгновение смотрел на меня, затем повернулся, подошел к окну и встал, глядя в него. Я не думаю, что он смотрел на что-то конкретное.


“Где ты взял нож для колки льда, Берт?”


Не поворачиваясь, он сказал: “Я не обязан ни в чем признаваться. Я не обязан отвечать ни на какие вопросы ”.


“Конечно, ты не понимаешь”.


“Даже если бы ты был копом, мне не пришлось бы ничего говорить. И ты не полицейский. У тебя нет полномочий”.


“Ты абсолютно прав”.


“Так почему я должен отвечать на твои вопросы?”


“Ты долго сидел над этим, Берт”.


“И что?”


“Неужели это тебя немного не задевает? Держать это внутри все это время?”


“О, Боже”, - сказал он. Он подошел к стулу, опустился в него. “Принеси мне то пиво”, - сказал он. “Не могли бы вы сделать это для меня?”


Я отдал это ему. Он спросил меня, уверен ли я, что не хочу такого же для себя. Нет, спасибо, я сказал. Он выпил немного пива, и я спросил его, где он достал нож для колки льда.


“Какой-то магазин”, - сказал он. “Я не помню”.


“По соседству?”


“Я думаю, в Шипсхед-Бей. Я не уверен.”


“Вы знали Барбару Эттинджер по детскому саду”.


“И от соседей. Я часто видел ее по соседству, прежде чем начал водить Дэнни в центр ”.


“И у тебя был с ней роман?”


“Кто тебе это сказал? Нет, у меня не было с ней романа. У меня ни с кем не было романа ”.


“Но ты хотел”.


“Нет”.


Я ждал, но он, казалось, был готов оставить это там. Я спросил: “Почему ты убил ее, Берт?”


Он мгновение смотрел на меня, затем опустил глаза, затем снова посмотрел на меня. “Вы ничего не сможете доказать”, - сказал он.


Я пожал плечами.


“Ты не можешь. И я не обязан тебе ничего говорить ”. Глубокий вдох, долгий вздох. “Кое-что произошло, когда я увидел женщину Потовски”, - сказал он. “Что-то случилось”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Со мной кое-что случилось. Внутри меня. Что-то пришло мне в голову, и я не мог от этого избавиться. Я помню, как встал и ударил себя по лбу, но я не мог выбросить это из головы ”.


“Ты хотел убить Барбару Эттинджер”.


“Нет. Не надо мне помогать, ладно? Позволь мне найти слова самому ”.


“Мне очень жаль”.


“Я посмотрел на мертвую женщину и увидел на полу не ее, а свою жену. Каждый раз, когда картинка возвращалась ко мне, сцена убийства, женщина на полу, я видел на фотографии свою жену. И я не мог выбросить из головы мысль убить ее таким образом ”.


Он сделал маленький глоток пива. Поверх банки он сказал: “Раньше я думал о том, чтобы убить ее. Много раз я думал, что это был единственный выход. Я не мог вынести того, что я женат. Я был один, мои родители умерли, у меня никогда не было братьев или сестер, и я думал, что мне кто-то нужен. Кроме того, я знал, что она нуждалась во мне. Но это было неправильно. Я ненавидел быть женатым. Это было вокруг моей шеи, как ошейник, который слишком мал для тебя, это душило меня, и я не мог освободиться от этого ”.


“Почему ты не мог просто оставить ее?”


“Как я мог оставить ее? Как я мог так поступить с ней? Что за мужчина вот так бросает женщину?”


“Мужчины бросают женщин каждый день”.


“Ты не понимаешь, не так ли?” Еще один вздох. “На чем я остановился? Да. Раньше я думал о том, чтобы убить ее. Я бы подумал об этом, и я бы подумал, конечно, и первое, что они бы сделали, это проверили тебя вдоль и поперек, и так или иначе они повесят это на тебя, потому что они всегда сначала обращаются к мужу, и в девяноста процентах случаев это сделал именно он, и они раскроют твою историю и сломают тебя, и что это значит для тебя? Но потом я увидел женщину Потовски, и все это было там. Я мог бы убить ее и представить все так, будто у Воришки-Ледоруба на крючке был еще один. Я видел, что мы сделали с убийством Потовски. Мы просто отправились на юг Манхэттена, мы не приставали к мужу или что-то в этом роде ”.


“Итак, ты решил убить ее”.


“Верно”.


“Твоя жена”.


“Верно”.


“Тогда как к этому относится Барбара Эттинджер?”


“О, Боже”, - сказал он.


Я переждал его.


“Я боялся убить ее. Я имею в виду мою жену. Я боялся, что что-то пойдет не так. Я подумал, предположим, я начинаю и не могу довести это до конца? У меня была колотушка для льда, и я доставал ее и рассматривал, и — теперь я вспоминаю, что купил ее на Атлантик-авеню. Я даже не знаю, там ли еще магазин ”.


“Это не имеет значения”.


“Я знаю. У меня были видения, знаете, как я начинаю наносить ей удары ножом и останавливаюсь, как не могу закончить работу, и то, что происходило в моей голове, сводило меня с ума. Наверное, я был сумасшедшим. Конечно, я был ”.


Он отпил из банки пива. “Я убил ее для практики”, - сказал он.


“Барбара Эттинджер”.


“Да. Я должен был выяснить, смогу ли я это сделать. И я сказал себе, что это будет предосторожностью. Еще одно убийство ледорубом в Бруклине, так что, когда мою жену убьют в трех кварталах отсюда, это будет просто еще одно в цепочке. И это было бы то же самое. Может быть, независимо от того, как я это сделал, они заметили бы разницу между этим и настоящими убийствами ледорубом, но у них никогда не было бы причин подозревать меня в убийстве какой—то незнакомки вроде женщины Эттингер, и тогда моя жена была бы убита таким же образом, и ... Но это было именно то, что я говорил себе. Я убил ее, потому что боялся убить свою жену, и мне нужно было кого-то убить ”.


“Тебе пришлось кого-то убить?”


“Я должен был”. Он наклонился вперед, присел на краешек стула. “Я не мог выбросить это из головы. Ты знаешь, на что это похоже, когда ты не можешь выкинуть что-то из головы?”


“Да”.


“Я не мог придумать, кого выбрать. И вот однажды я отвел Дэнни в детский сад, и мы с ней поговорили, как обычно, и мне пришла в голову идея. Я подумал о том, чтобы убить ее, и эта мысль пришлась мне по душе ”.


“Что вы имеете в виду, ‘подходящая мысль’?”


“Она принадлежала фотографии. Я мог видеть ее, вы знаете, на кухонном полу. Итак, я начал наблюдать за ней. Когда я не работал, я слонялся по району и следил за ней ”.


Она почувствовала, что кто-то следует за ней, наблюдает за ней. И она боялась, с самого убийства Потовски, что кто-то преследует ее.


“И я решил, что было бы нормально убить ее. У нее не было детей. Никто не зависел от нее. И она была аморальна. Она флиртовала со мной, она флиртовала с мужчинами в детском саду. У нее были мужчины в квартире, когда ее мужа не было дома. Я подумал, что если я облажаюсь и они узнают, что это был не Ледоруб, то появится множество других подозреваемых. Они бы никогда не добрались до меня ”.


Я спросил его о дне убийства.


“В тот день моя смена закончилась около полудня. Я отправился на Клинтон-стрит и сел в кафе за стойкой, откуда мог следить за заведением. Когда она ушла рано, я последовал за ней. Я был на другой стороне улицы и наблюдал за ее зданием, когда в него вошел мужчина. Я знал его, я видел его с ней раньше ”.


“Он был черным?”


“Черный? Нет. Почему?”


“Без причины”.


“Я не помню, как он выглядел. Он был с ней полчаса или около того. Затем он ушел. Я подождал еще немного, и что-то подсказало мне, я не знаю, я просто знал, что это подходящее время. Я поднялся и постучал в ее дверь ”.


“И она впустила тебя?”


“Я показал ей свой щит. И я напомнил ей, что она знала меня по детскому саду, что я отец Дэнни. Она впустила меня ”.


“И?”


“Я не хочу об этом говорить”.


“Ты уверен в этом?”


Я думаю, он обдумал это. Затем он сказал: “Мы были на кухне. Она готовила мне чашку кофе, стоя ко мне спиной, и я зажал ей рот одной рукой и воткнул нож для колки льда ей в грудь. Я хотел сразу завладеть ее сердцем, я не хотел, чтобы она страдала. Я продолжал вонзать ей нож в сердце, и она упала в мои объятия, и я позволил ей упасть на пол ”. Он поднял свои влажные карие глаза на мои. “Я думаю, она была мертва прямо тогда”, - сказал он. “Я думаю, она умерла сразу”.


“И ты продолжал наносить ей удары ножом”.


“Когда я думал об этом, прежде чем сделать это, я всегда сходил с ума и наносил удары снова и снова, как маньяк. У меня в голове была эта картина. Но я не мог сделать это таким образом. Я должен был заставить себя ударить ее ножом, и меня затошнило, я думал, меня вырвет, и я должен был продолжать втыкать эту палочку для льда в ее тело и — ” Он замолчал, хватая ртом воздух. Его лицо было осунувшимся, а бледный цвет лица казался призрачным.


“Все в порядке”, - сказал я.


“О, Боже”.


“Успокойся, Берт”.


“Боже, Боже”.


“Ты проткнул только один ее глаз”.


“Это было так тяжело”, - сказал он. “Ее глаза были широко открыты. Я знал, что она мертва, я знал, что она ничего не могла видеть, но эти глаза просто смотрели на меня. Мне было труднее всего заставить себя ударить ее ножом в глаз. Я сделал это однажды, а потом просто не смог сделать это снова. Я пытался, но просто не смог сделать это снова ”.


“А потом?”


“Я ушел. Никто не видел, как я уходил. Я просто вышел из здания и пошел прочь. Я опустил нож для колки льда в канализацию. Я думал, я сделал это, я убил ее, и мне это сошло с рук, но я не чувствовал, что мне что-то сошло с рук. Я почувствовал тошноту в животе. Я думал о том, что я сделал, и я не мог поверить, что я действительно сделал это. Когда история была на телевидении и в газетах, я не мог в это поверить. Я подумал, что это, должно быть, сделал кто-то другой ”.


“И ты не убивал свою жену”.


Он покачал головой. “Я знал, что никогда больше не смогу сделать что-то подобное. Знаешь что? Я думал обо всем этом снова и снова, и я думаю, что я был не в своем уме. На самом деле я уверен в этом. Что-то в том, что я увидел миссис Потовски, эти лужи крови в ее глазах, эти колотые раны по всему ее телу, это что-то на меня подействовало. Это свело меня с ума, и я продолжал сходить с ума, пока Барбара Эттингер не умерла. Потом я снова был в порядке, но она была мертва.


“Внезапно некоторые вещи стали ясны. Я больше не мог оставаться женатым, и впервые я понял, что мне не нужно было этого делать. Я мог бы оставить свою жену и Дэнни. Я думал, что это было бы ужасно, но здесь я планировал убить ее, и теперь я действительно убил кого-то, и я знал, насколько это было ужаснее всего, что я мог бы сделать с ней, например, уйти ”.


Я провел его через это снова, затронул несколько моментов. Он допил свое пиво, но не взял еще. Я хотел выпить, но я не хотел пива, и я не хотел пить с ним. Я не испытывал к нему ненависти. Я не знаю точно, что я чувствовала к нему. Но я не хотел с ним пить.


HE нарушил тишину, чтобы сказать: “Никто не может ничего из этого доказать. Не имеет значения, что я тебе сказал. Нет ни свидетелей, ни улик ”.


“Люди могли видеть тебя по соседству”.


“И все еще помнишь девять лет спустя? И помнишь, какой это был день?”


Он был прав, конечно. Я не мог представить окружного прокурора, который даже попытался бы предъявить обвинение. Не было ничего, из чего можно было бы сделать дело.


Я сказал: “Почему бы тебе не надеть пальто, Берт”.


“Для чего?”


“Мы отправимся в Восемнадцатый участок и поговорим с копом по имени Фицрой. Ты можешь сказать ему то, что сказал мне ”.


“Это было бы довольно глупо, не так ли?”


“Почему?”


“Все, что мне нужно делать, это продолжать в том же духе, каким я был. Все, что мне нужно делать, это держать рот на замке. Никто ничего не может доказать. Они даже не могли попытаться что-либо доказать ”.


“Возможно, это правда”.


“И ты хочешь, чтобы я признался”.


“Это верно”.


Выражение его лица было детским. “Почему?”


"Чтобы связать концы с концами", - подумал я. Чтобы все было аккуратно. Чтобы показать Фрэнку Фицрою, что он был прав, когда говорил, что я просто могу раскрыть это дело.


То, что я сказал, было: “Ты почувствуешь себя лучше”.


“Это смех”.


“Как ты себя сейчас чувствуешь, Берт?”


“Как я себя чувствую?” Он обдумал вопрос. Затем, как будто удивленная его ответом, “Я чувствую себя хорошо”.


“Лучше, чем когда я попал сюда?”


“Да”.


“Лучше, чем ты чувствовал себя с воскресенья?”


“Я полагаю, что да”.


“Ты никогда никому не говорил, не так ли?”


“Конечно, нет”.


“Ни один человек за девять лет. Ты, вероятно, не думал об этом много, но были времена, когда ты не мог не думать об этом, и ты никогда никому не говорил ”.


“И что?”


“Это слишком долгое время, чтобы нести это”.


“Боже”.


“Я не знаю, что они сделают с тобой, Берт. Ты можешь не отсидеть никакого срока. Однажды я уговорил убийцу покончить с собой, и он это сделал, и я бы не стал делать этого снова. А в другой раз я уговорил убийцу признаться, потому что убедил его, что он, вероятно, покончит с собой, если не признается первым. Я не думаю, что ты бы так поступил, Я думаю, ты жил с этим девять лет и, возможно, ты мог бы продолжать жить с этим. Но ты действительно этого хочешь? Не лучше ли тебе было бы забыть об этом?”


“Боже”, - сказал он. Он обхватил голову руками. “Я во всем запутался”, - сказал он.


“С тобой все будет в порядке”.


“Они поместят мою фотографию в газетах. Это будет в новостях. На что это будет похоже для Дэнни?”


“Сначала ты должен побеспокоиться о себе”.


“Я потеряю свою работу”, - сказал он. “Что со мной будет?”


На этот вопрос я не ответил. У меня не было ответа.


“Хорошо”, - внезапно сказал он.


“Готов идти?”


“Я думаю”.


По дороге в центр города он сказал: “Думаю, я знал Санди. Я знал, что ты будешь продолжать копаться в этом, пока не узнаешь, что это сделал я. У меня было желание рассказать тебе прямо тогда ”.


“Мне повезло. Пара совпадений привела меня на Сент-Маркс-Плейс, и я подумал о тебе, и мне не оставалось ничего лучшего, как посмотреть дом, где ты раньше жила. Но цифры остановились на Один-три-два ”.


“Если бы не это совпадение, было бы еще одно. Все было подстроено с той минуты, как ты вошла в мою квартиру. Может быть, раньше, чем это. Может быть, это было верным решением с той минуты, как я убил ее. Некоторым людям убийство сходит с рук, но, думаю, я не один из них ”.


“Никому это не сойдет с рук. Некоторых людей просто не поймают ”.


“Разве это не одно и то же?”


“Тебя не ловили в течение девяти лет, Берт. Что тебе сходило с рук?”


“О”, - сказал он. “Я понимаю”.


AИ как раз перед тем, как мы добрались до Сто Восьмого, я сказал: “Есть кое-что, чего я не понимаю. Почему вы думали, что будет легче убить свою жену, чем бросить ее? Ты несколько раз говорил, что было бы ужасно бросить такую женщину, как она, что это был бы презренный поступок, но мужчины и женщины постоянно бросают друг друга. Ты мог бы не беспокоиться о том, что подумают твои родители, потому что у тебя не осталось семьи. Что сделало это таким важным?”


“О”, - сказал он. “Ты не знаешь”.


“Чего не знаешь?”


“Ты ее не встречал. Ты ведь не выходил туда сегодня днем, не так ли?”


“Нет”.


(“Я никогда не вижу его ... Я никогда не вижу своего бывшего мужа ... Я не вижу своего мужа, и я не вижу чек. Ты видишь? А ты?”)


“Женщина Потовски, ее глаза смотрели сквозь кровь. Когда я увидел ее такой, это так сильно поразило меня, что я не смог с этим смириться. Но ты не поймешь этого, потому что ты не знаешь о ней ”.


(“Возможно, у него есть телефон, и, возможно, он есть в книге. Ты мог бы посмотреть это. Я знаю, вы извините меня, если я не предложу посмотреть это для вас ”.)


Ответ витал где-то там. Я почти мог протянуть руку и коснуться этого. Но мой разум не стал бы зацикливаться на этом.


Он сказал: “Моя жена слепа”.


## Глава 17


Яночь оказалась долгой, хотя поездка на Двадцатую улицу была наименьшей из них. Я ехал на такси вместе с Бертоном Хавермейером. Должно быть, мы о чем-то говорили по дороге, но я не могу вспомнить, о чем. Я заплатил за такси, отвез Хавермейера в дежурную часть и представил его Фрэнку Фицрою, и это был в значительной степени предел моего вклада. В конце концов, я не был офицером, производившим арест. Я не имел официального отношения к делу и не выполнял никаких официальных функций. Мне не нужно было находиться рядом, пока стенографистка записывала показания Хавермейера, и меня не призывали делать собственное заявление.


Фицрой ускользнул достаточно надолго, чтобы проводить меня до угла и купить мне выпить в "Пи Джей Рейнольдс".


Я не очень хотел принимать его приглашение. Я хотел выпить, но у меня было не намного больше желания пить с ним, чем с Хавермайером. Я чувствовала себя отрезанной от всех, запертой в себе, где мертвые женщины и слепые женщины не могли добраться до меня.


Принесли напитки, мы их выпили, и он сказал: “Отличная работа, Мэтт”.


“Мне повезло”.


“Тебе не выпадает такая удача. Ты делаешь это. Что-то в первую очередь вывело тебя на Хавермейера ”.


“Еще одна удача. Двое других полицейских из "Шесть-Один" были мертвы. Он был странным человеком в.”


“Ты мог бы поговорить с ним по телефону. Что-то заставило тебя пойти к нему ”.


“Нечем заняться лучше”.


“А потом ты задал ему достаточно вопросов, чтобы он сказал пару ложных слов, которые могли бы уличить его в дальнейшем”.


“И я оказался в нужном месте в нужное время, и вывеска нужного магазина привлекла мое внимание, когда передо мной прошла нужная пара копов”.


“О, черт”, - сказал он и подал знак бармену. “Опустись, если хочешь”.


“Я просто не думаю, что сделал что-либо, чтобы заслужить повышение до начальника отдела детективов. Вот и все ”.


Подошел бармен. Фицрой указал на наши бокалы, и бармен снова наполнил их. Я позволил ему заплатить за этот раунд, как он заплатил за первый.


Он сказал: “Ты не получишь от этого никакого официального признания, Мэтт. Ты знаешь это, не так ли?”


“Я бы предпочел, чтобы было так”.


“Что мы скажем прессе, так это то, что возобновление дела с арестом Пинелла заставило его замучиться совестью, и он сдался полиции. Он обсудил это с тобой, таким же бывшим полицейским, как и он сам, и решил признаться. Как это звучит?”


“Это звучит как правда”.


“Всего лишь несколько упущенных моментов, вот и все. То, что я говорил, вы не получите от этого ничего официального, но люди в департаменте должны знать лучше. Ты следуешь за мной?”


“И что?”


“Так что вы не могли бы попросить лучшего паспорта для возвращения в полицию, вот как это звучит для меня. Я разговаривал с Эдди Келером в Шестом. У тебя не возникнет проблем с тем, чтобы заставить их снова взяться за тебя ”.


“Это не то, чего я хочу”.


“Это то, что он сказал, что ты скажешь. Но ты уверен, что это не так? Ладно, ты одиночка, у тебя стоит весь мир, ты употребляешь эту дрянь, - он коснулся своего стакана, — немного сильнее, чем, возможно, следовало бы. Но ты коп, Мэтт, и ты не перестал им быть, когда вернул значок ”.


Я на мгновение задумался, не для того, чтобы обдумать его предложение, а чтобы взвесить слова моего ответа. Я сказал: “В каком-то смысле ты прав. Но с другой стороны, ты ошибаешься, и я перестал быть полицейским до того, как сдал свой жетон ”.


“И все из-за того парня, который умер”.


“Не только это”. Я пожал плечами. “Люди переезжают, и их жизни меняются”.


“Ну”, - сказал он, а затем он ничего не говорил в течение нескольких минут, а затем мы нашли что-то менее тревожное для разговора. Мы обсуждали невозможность удержать трехкарточных дилеров монте от уличных торговцев, учитывая, что штраф за нарушение составляет семьдесят пять долларов, а прибыль где-то от пятисот до тысячи долларов в день. “И есть один судья, - сказал он, - который сказал целой веренице из них, что отпустит их без штрафа, если они пообещают больше так не делать. ‘О, я обещаю, дорогая."Чтобы сэкономить семьдесят пять долларов, эти засранцы пообещали бы отрастить волосы у себя на языках”.


Мы выпили по третьей порции, и я позволил ему заплатить и за эту порцию, а затем он вернулся в участок, а я поймал такси домой. Я проверил, нет ли сообщений на стойке регистрации, и когда их не было, я пошел за угол к "Армстронгу", и именно там мне предстояла долгая ночь.


Но это был неплохой удар. Я допил свой бурбон в кофе, маленькими глотками, чтобы его хватило надолго, и мое настроение не испортилось. Я периодически разговаривал с людьми, но потратил много времени, прокручивая в голове события дня, слушая объяснения Хавермейера. Где-то по ходу событий я позвонил Джен, чтобы рассказать ей, как все обернулось. Ее линия была занята. Либо она с кем-то разговаривала, либо у нее был отключен телефон, и на этот раз я не попросил оператора выяснить, с кем именно.


Я выпил как раз нужное количество, для разнообразия. Не настолько, чтобы я потерял сознание и память. Но этого достаточно, чтобы уснуть без сновидений.


BY когда на следующий день я приехал на Пайн-стрит, Чарльз Лондон знал, чего ожидать. В утренних газетах была эта история. Линия, которую они проводили, была в значительной степени такой, какой я ожидал от того, что сказал Фицрой. Меня упомянули по имени как коллегу-бывшего полицейского, который слышал признание Хавермайера и сопровождал его, чтобы он мог признаться в убийстве Барбары Эттингер.


Несмотря на это, он не выглядел взволнованным, увидев меня.


“Я должен перед тобой извиниться”, - сказал он. “Мне удалось убедиться, что ваши расследования окажут только разрушительное воздействие на самых разных людей. Я думал—”


“Я знаю, о чем ты подумал”.


“Оказалось, что я был неправ. Я все еще обеспокоен тем, что может выясниться в ходе судебного разбирательства, но не похоже, что судебное разбирательство состоится ”.


“Тебе не нужно беспокоиться о том, что все равно выйдет наружу”, - сказал я. “Ваша дочь не носила черного ребенка”. Он выглядел так, словно получил пощечину. “Она носила ребенка своего мужа. Вполне возможно, что у нее был роман, вероятно, в отместку за поведение своего мужа, но нет никаких доказательств того, что в нем был межрасовый элемент. Это было изобретение вашего бывшего зятя.”


“Я понимаю”. Он совершил небольшую прогулку к окну и убедился, что гавань все еще там. Он повернулся ко мне и сказал: “По крайней мере, это закончилось хорошо, мистер Скаддер”.


“О?”


“Убийца Барбары предстал перед правосудием. Мне больше не нужно беспокоиться о том, кто мог ее убить или почему. Да, я думаю, мы можем сказать, что все получилось хорошо ”.


Он мог бы сказать это, если бы захотел. Я не был уверен, что правосудие - это то, к чему привели Бертона Хавермейера, или куда пойдет его жизнь дальше. Я не был уверен, какую роль играло правосудие в испытании, которое только начиналось для сына Хавермейера и его слепой бывшей жены. И если бы Лондону не пришлось беспокоиться о том, что Дуглас Эттинджер убил свою дочь, то то, что он узнал о характере Эттингера, не могло бы быть монументально обнадеживающим.


Я также подумал о линиях разлома, которые я уже обнаружил во втором браке Эттингера. Я задавался вопросом, как долго блондинка с солнечным лицом из пригорода будет занимать свое место в его настольном фотокубе. Если они разойдутся, сможет ли он продолжать работать на своего второго тестя?


Наконец, я подумал, как люди могут приспосабливаться к одной реальности за другой, если они приложат к этому свои умы. Лондон начал с того, что поверил, что его дочь была убита без всякой причины, и он приспособился к этому. Затем он пришел к убеждению, что она действительно была убита по какой-то причине, и кем-то, кто хорошо ее знал. И он начал приспосабливаться к этому. Теперь он знал, что она была убита почти незнакомым человеком по причине, которая не имела к ней особого отношения. Ее смерть наступила во время генеральной репетиции убийства, и, умирая, она сохранила жизнь намеченной жертве. Вы могли рассматривать все это как часть какого-то великого замысла или как еще одно доказательство того, что мир безумен, но в любом случае это была новая реальность, к которой он наверняка приспособился бы.


Перед моим уходом он дал мне чек на тысячу долларов. Он сказал, что это бонус, и заверил меня, что хочет, чтобы он был у меня. Я не стал с ним спорить. Когда деньги приходят без обязательств, возьми их и положи в карман. В душе я все еще был в достаточной степени полицейским, чтобы помнить об этом.


Я звонил Джен около обеда, но ответа не было. Я позвонил ей снова позже днем, и линия была занята три раза подряд. Было около шести, когда я, наконец, дозвонился до нее.


“Тебя трудно достать”, - сказал я.


“Я немного отключился. А потом я разговаривал по телефону ”.


“Я сам немного отключился”. Я рассказал ей многое из того, что произошло с тех пор, как я покинул ее лофт накануне днем, вооруженный знанием того, что сын Хавермейера, Дэнни, посещал центр по уходу за детьми "Счастливые часы". Я рассказал ей, почему была убита Барбара Эттингер, и я сказал ей, что жена Хавермейера была слепой.


“Господи”, - сказала она.


Мы поговорили еще немного, и я спросил ее, что она собирается делать с ужином. “Мой клиент дал мне тысячу долларов, которые я ничего не делал, чтобы заработать”, - сказал я, “и я чувствую необходимость потратить часть из них легкомысленно, прежде чем потратить остальное на предметы первой необходимости”.


“Боюсь, сегодня вечером ничего не получится”, - сказала она. “Я просто готовила себе салат”.


“Ну что, хочешь пощекотать нервы после того, как доедишь салат?" - спросил я. Меня устраивает любое место, кроме таверны Бланш ”.


Наступила пауза. Затем она сказала: “Дело в том, Мэтью, что у меня кое-что запланировано на сегодняшний вечер”.


“О”.


“И это не очередное свидание. Я иду на встречу ”.


“Встреча?”


“Собрание АА”.


“Я понимаю”.


“Я алкоголик, Мэтью. Я должен посмотреть фактам в лицо и смириться с этим ”.


“У меня не сложилось впечатления, что ты так много выпил”.


“Дело не в том, сколько ты пьешь. Это то, что это делает с тобой. У меня бывают провалы в памяти. У меня происходят личностные изменения. Я говорю себе, что не собираюсь пить, и я выпиваю. Я говорю себе, что собираюсь выпить, а на следующее утро бутылка пуста. Я алкоголик ”.


“Ты раньше был в А.А.”.


“Это верно”.


“Я думал, у тебя это не сработало”.


“О, все работало нормально. Пока я не выпил. На этот раз я хочу дать ему шанс ”.


Я на минуту задумался. “Что ж, я думаю, это здорово”, - сказал я.


“Ты делаешь?”


“Да, хочу”, - сказал я, и это было искренне. “Я думаю, это потрясающе. Я знаю, что это работает для многих людей, и нет причин, по которым вы не можете заставить это работать. Ты идешь на встречу сегодня вечером?”


“Это верно. Я был на одном из них сегодня днем ”.


“Я думал, они делают это только ночью”.


“Они носят их постоянно, и по всему городу”.


“Как часто тебе приходится ходить?”


“Тебе не нужно ничего делать. Они рекомендуют девяносто встреч в первые девяносто дней, но вы можете пойти на большее количество. У меня полно времени. Я могу обратиться ко многим из них ”.


“Это здорово”.


“После встречи сегодня днем я разговаривал по телефону с кем-то, кого я знал, когда я был в программе в прошлый раз. И сегодня вечером я иду на собрание, и это поможет мне пережить сегодняшний день, и у меня будет один день трезвости ”.


“Ага”.


“Вот как это делается, ты видишь. Ты терпишь это день за днем ”.


“Это здорово”. Я вытер лоб. В телефонной будке становится тепло при закрытой двери. “Когда заканчиваются эти встречи? В десять или в десять тридцать, что-то в этом роде?”


“Десять часов”.


“Ну, предположим—”


“Но люди обычно выходят выпить кофе после ужина”.


“Ага. Ну, предположим, я пришел около одиннадцати? Или позже, если ты решишь, что захочешь провести за чашечкой кофе больше часа ”.


“Я не думаю, что это очень хорошая идея, Мэтью”.


“О”.


“Я хочу сделать это честно. Я не хочу начинать саботировать себя, даже не начав ”.


Я сказал: “Джен? Я не планировал приходить и пить с тобой ”.


“Я знаю это”.


“Или перед тобой, насколько это возможно. Я не буду пить, когда я с тобой. Это не проблема ”.


“Потому что ты можешь остановиться в любой момент, когда захочешь”.


“Я, конечно, не могу пить, когда мы вместе”.


Еще одна пауза, и когда она заговорила, я услышал напряжение в ее голосе. “Боже”, - сказала она. “Мэтью, дорогой, все не так просто”.


“О?”


“Одна из вещей, которые они говорят нам, это то, что мы бессильны перед людьми, местами и вещами”.


“Я не знаю, что это значит”.


“Это означает избегать тех элементов, которые могут усилить наше желание выпить”.


“И я - один из этих элементов?”


“Боюсь, что так”.


Я приоткрыл дверь телефонной будки, впустил немного воздуха. Я сказал: “Ну, и что это конкретно значит? Что мы больше никогда не увидим друг друга?”


“О, Боже”.


“Просто расскажи мне правила, чтобы я понял”.


“Иисус, Боже. Я не могу думать в терминах "никогда снова". Я даже не могу думать о том, чтобы никогда больше не пить. Я должен разбираться с этим день за днем, так что давай сделаем это с точки зрения сегодняшнего дня ”.


“Ты не хочешь видеть меня сегодня”.


“Конечно, я хочу увидеть тебя сегодня! О, Господи. Послушай, если ты хочешь прийти около одиннадцати ...


“Нет”, - сказал я.


“Что?”


“Я сказал "нет". Ты был прав в первый раз, и я не должен был выделываться перед тобой. Я как мой клиент, вот и все. Я просто должен приспособиться к новой реальности. Я думаю, ты поступаешь правильно ”.


“Ты правда?”


“Да. И если я тот, от кого тебе следует держаться подальше, я думаю, это то, что тебе лучше сделать на данный момент. И если нам суждено встретиться позже, что ж, это произойдет ”.


Пауза. Затем: “Спасибо тебе, Мэтью”.


Для чего? Я вышел из кабинки и вернулся наверх, в свою комнату. Я надел чистую рубашку и галстук и угостил себя хорошим стейком на ужин в the Slate. Это место сборища копов из колледжа Джона Джея и Южного Мидтауна, но мне повезло, что я не увидел никого из своих знакомых. Я плотно поужинал в полном одиночестве, выпив мартини, а после - бренди.


Я вернулся на Девятую авеню и прошел мимо собора Святого Павла. Сама церковь сейчас была закрыта. Я спустился по узкой лестнице в подвал. Не в большую комнату напротив, где они играют в бинго пару вечеров в неделю, а в комнату поменьше сбоку, где они проводят собрания.


Когда вы живете по соседству, вы знаете, где находятся разные вещи. Есть ли у вас к ним какой-либо интерес или нет.


Я постоял перед дверью минуту или две. Я почувствовал легкое головокружение, небольшую тяжесть в груди. Я решил, что это, вероятно, от бренди. Это мощный стимулятор. Я не привык к этому, не пью это часто.


Я открыл дверь и заглянул внутрь. Пара десятков человек, сидящих на складных стульях. Стол, на котором стоит большой кофейник и несколько стопок пластиковых стаканчиков. Несколько лозунгов, приклеенных к стене—EАСИ DOES ЯT, КИИП ЯT SОСУЩЕСТВИ. Гребаная мудрость веков.


Вероятно, она была в такой же комнате в центре города. Скажем, в подвале какой-нибудь церкви в Сохо.


Желаю удачи, леди.


Я отступил назад, позволил двери закрыться, поднялся по лестнице. У меня были видения, как позади меня открывается дверь, люди гонятся за мной и тащат меня обратно. Ничего подобного не произошло.


Чувство стеснения все еще было там, в моей груди.


Бренди, сказал я себе. Вероятно, было бы хорошей идеей держаться от этого подальше. Придерживайся того, к чему ты привык. Предпочитайте бурбон.


Я пошел дальше к Армстронгу. Немного бурбона смягчило бы прилив бренди. Немного бурбона снимет остроту почти с чего угодно.


Об авторе


Плодовитый автор более пятидесяти книг и многочисленных рассказов, Лоуренс Блок - американский гроссмейстер по написанию детективов, четырехкратный лауреат премий Эдгара Аллана По и Шеймуса, а также лауреат литературных премий Франции, Германии и Японии. Блок - набожный житель Нью-Йорка, который большую часть своего времени проводит в путешествиях.


Посетите www.AuthorTracker.com для получения эксклюзивной информации о вашем любимом авторе HarperCollins.


Хвала


Луи Пинелл, недавно задержанный “Взломщик льда”, свободно признает, что убил семь молодых женщин девять лет назад, но он клянется, что Барбару Эттингер убил подражатель. Мэтью Скаддер верит ему. Но след истинного убийцы Эттингера извилист, темен и опасен . . . и даже холоднее, чем труп почти десятилетней давности, за который полон решимости отомстить p.i.


УДАР В ТЕМНОТЕ


“Великолепно рассказано, со страстью и мастерством”.


Los Angeles Times


“Блок обладает способностью развлекать, информировать и удивлять . , , Скаддер - один из наиболее привлекательных частных детективов ”.


Экспресс Сан-Антонио-Новости


“Лоуренс Блок - мастер . . . Романы Мэтью Скаддера - одни из лучших детективных книг, написанных в этом столетии ”.


Джонатан Келлерман


“Рэймонд Чандлер и Дэшил Хэмметт все еще отбрасывают длинные тени на жанр детективов. Если в настоящее время есть один автор криминальных романов, способный соответствовать их нуаровому наследию, то это Лоуренс Блок ”.


Хроника Сан-Франциско


“Один из самых хорошо написанных и заставляющих задуматься сериалов о частных детективах с середины 70-х.”


Аризона Дейли Стар


“Лоуренс Блок - один из немногих [писателей] Я читаю религиозно, особенно книги Скаддера. Он заставляет повествование выглядеть таким легким, что на самом деле это самая сложная вещь в мире, которую хорошо выполнить ”.


Майкл Коннелли


“Не зря американские писатели-детективщики назвали Лоуренса Блока великим мастером. Блок десятилетиями создавал мастерскую художественную литературу ”.


Atlanta Journal Конституция


“Блок - превосходный мастер, один из тех все более редких писателей, которые знают, как придать смысл каждому слову, каждому нюансу ”.


Манси Стар Пресс


“Блок пишет лучше, чем все они ... Он становится все лучше и лучше с каждым разом ”.


The Village Voice


“Для чистой, прозаической прозы линия идет от Дэшила Хэмметта к Джеймсу М. Кейну и Лоуренсу Блоку. Он настолько хорош”.


Мартин Круз Смит


“Потрясающий автор триллеров ”.


Washington Post


“Когда Лоуренс Блок находится в режиме Мэтта Скаддера, криминальное чтиво может настолько приблизиться к литературе, что зачастую между ними нет никакой разницы ”.


Philadelphia Inquirer


“Отмеченный наградами автор Лоуренс Блок пишет с душой поэта и чувствами уличного скандалиста ”.


Простой дилер из Кливленда


“Никто не делает это лучше, чем Лоуренс Блок. В его суровых романах с Мэтью Скаддером в главной роли выздоравливающий алкоголик избегает клише частного детектива в пользу свежих и убедительных историй ”.


San Diego Union-Tribune


“Персонажи Блока обладают эмоциональной глубиной, которая, кажется, всегда возвышает его истории над историями других авторов детективов ”.


Milwaukee Journal Sentinel


“Замечательно знать, что Лоуренс Блок - с его уличным умом, его врожденной системой добра и неправды и его причудливым видением того, кто мы все есть, — выбивает мяч за пределы поля каждый раз, когда он бьет битой ”.


Новости Детройта


Также автор Лоуренс Блок


Романы Мэтью Скаддера


TОН SВХОДЫ В FВ ответ


TЯ ХОЧУ, ЧТОБЫ MУРДЕР И CРЕАЛЬНОСТЬ


ЯВ MИДСТ ИЗ DЕАТ


А СВКЛАДКА В DКОВЧЕГ


EБЕГСТВО MИЛЛИОН WЭЙ, ЧТОБЫ DТО есть


WКОГДА КУРИЦА SНАНЕСЕННЫЙ GНа МЕЛЬНИЦЕ CПРОИГРЫВАЕТ


OНО НА CПРОИЗНОСЯ EDGE


ТПРИКОСНИСЬ К BНА КЛАДБИЩЕ


A DКОГДА В SДОМ СМЕХА


А САЛК AМОНГ THE TОМБОНЫ


TОН DЗЛО KТЕПЕРЬ YOU’СНОВА DЕАД


А ЛОНГ LЯ ИЗ DЕАД MEN


EПРЕП WЛЕДЯНОЙ


EОЧЕНЬ СИЛЬНО DЯ


HОТКРОЙТЕ ДЛЯ DТО есть


Величайшие хиты Келлера


HIT MИ


HIT LIST


Сборник коротких рассказов


EНЕТ RОТКРЫВАЙ


Окунитесь в мир


Мэтью Скаддера в исполнении Лоуренса Блока


Лоуренс Блок широко признан как фанатами, так и рецензентами как один из лучших авторов детективов, работающих сегодня. Он также один из самых плодовитых, и его разнообразные серии — от беззаботных выходок Берни-взломщика до крутых размышлений Келлера—наемного убийцы - впечатлили читателей своей универсальностью. Он является гроссмейстером ассоциации писателей детективов Америки и многократным лауреатом премий Эдгара, Шеймуса и Мальтийского сокола.


Возможно, самым интригующим героем Блока является глубоко ущербный и высоконравственный бывший полицейский, выздоравливающий алкоголик и нелицензированный частный детектив Мэтью Скаддер. Скаддер почти тридцать лет ходит по грязным улицам Нью-Йорка, и за это время многое изменилось как с этим мрачным героем, так и с городом, который он называет домом. Но он по-прежнему тот сложный детектив, который заставил Wall Street Journal сказать: “Блок сделал что-то новое и замечательное с романом о частном детективе”, а Джонатана Келлермана воскликнуть: “Романы Мэтью Скаддера - одни из лучших детективных книг, написанных в этом столетии”.


Читайте дальше и окунитесь в мир Скаддера . . .


Грехи отцов


Проститутка была молодой, симпатичной... и мертвой, зарезанной в квартире в Гринвич-Виллидж. Убийца, сын министра, уже пойман и стал самоубийцей в тюрьме. Дело закрыто, насколько это касается полиции Нью-Йорка. Но отец жертвы хочет, чтобы дело было открыто заново — он хочет понять, как его умная маленькая девочка пошла не так и что привело к ее ужасной смерти. Вот тут-то и вступает в игру Мэтью Скаддер. На самом деле он не детектив, у него нет лицензии, но он будет расследовать проблемы в качестве одолжения другу, и иногда друзья компенсируют ему это. Сильно пьющий и меланхоличный человек, бывший полицейский верит в проведение углубленного расследования, когда ему за это платят, но он не видит здесь никакой надежды — дело закрыто, и он не собирается узнавать о жертве ничего такого, что не разобьет сердце ее отца.


Но открытое и закрытое дело оказывается сложнее, чем кто-либо предполагал. Задание несет в себе безошибочный запах подлости и извращений, и оно заманивает Скаддера в грязный мир фальшивой религии и кровожадной похоти, где дети должны умирать за самые тайные, невыразимые грехи своих родителей.


Время убивать и созидать


Мелкий стукач Джейк “Прядильщик” Яблон нажил много новых врагов, когда сменил карьеру с информатора на шантажиста. И чем больше “клиентов”, прикинул он, тем больше денег — и тем больше людей жаждет увидеть его мертвым. Итак, он жаден, но напуган, и он обращается к своему старому знакомому Мэтью Скаддеру, который платил ему за информацию еще во времена, когда Скаддер был полицейским. Скаддер - это его страховой полис — если что-нибудь случится с “Прядильщиком”, Скаддер может проверить людей, которые хотели его смерти.


Никто не слишком удивляется, когда голубя находят плавающим в Ист-Ривер с проломленным черепом. Шантаж - опасное занятие. Что еще хуже, никого это не волнует — кроме Мэтью Скаддера. Неофициальный частный детектив - это не добросовестный ангел-мститель. Но он готов рискнуть собственной жизнью и конечностями, чтобы противостоять самым убийственно агрессивным меткам Спиннера. Работа есть работа, в конце концов, и Скаддеру заплатили за поиск убийцы — жертвой ... авансом.


Посреди смерти


Джерри Бродфилд думает, что он хороший полицейский. Но теперь его обвинили в вымогательстве — и его бывшие приятели из полиции Нью-Йорка хотели бы видеть его лежащим на плите морга за то, что он донес на комитет по борьбе с коррупцией в полиции. Внезапно у него появляется много врагов, и когда в его квартире обнаруживается мертвая девушка по вызову, его проблем становится еще больше.


Бродфилд кричит “подстава”, но ему никто не верит — кроме бывшего полицейского, а ныне рядового без лицензии Мэтью Скаддера. Поскольку Бродфилд стал предателем, ни один коп не собирается оказывать Скаддеру никакой помощи в этом расследовании, так что Скаддер предоставлен сам себе. Но найти убийцу среди подлых связей стукача-копа будет так же сложно, как налить холодного пива в ад — где некоторые враги Бродфилда хотели бы видеть Скаддера, если он вляпается слишком глубоко.


Удар ножом в Темноте


Прошло девять долгих лет с тех пор, как убийца нанес последний удар — девять лет с тех пор, как маньяк, вооруженный ледорубом, жестоко зарезал восемь беспомощных молодых женщин. След остыл, и книга была неофициально закрыта из-за серийного убийцы, который перестал убивать. Но теперь “Ледоруб” признался — но только в семи убийствах. Он не только отрицает восьмое, у него неопровержимое алиби.


Семья Барбары Эттингер почти смирилась с тем, что молодая женщина стала жертвой случайного убийства. Теперь они должны смириться с шокирующим открытием, что не только ее смерть была замаскирована, чтобы выглядеть как дело рук серийного убийцы, но и ее убийцей, возможно, был кто-то, кого она знала и кому доверяла. Мэтью Скаддера наняли, чтобы он наконец-то отдал ее убийцу в руки правосудия, отправив безжалостного детектива по следу смерти, которая почти десять лет не раскрыта, в поисках злобного убийцы, который либо давно ушел, давно мертв ... , либо терпеливо ждет, чтобы убить снова.


Восемь миллионов способов умереть


Никто лучше Мэтью Скаддера не знает, как низко может пасть человек в грязном городе Нью-Йорке. Молодая проститутка по имени Ким тоже это знала — и она хотела уйти. Возможно, Ким не заслуживала той жизни, которую ей уготовила судьба. Она, конечно, не заслуживала своей смерти.


Бывший полицейский-алкоголик, ставший частным детективом, должен был защитить ее, но кто-то изрезал ее в клочья на разрушающемся прибрежном пирсе. Теперь найти убийцу Ким будет наказанием Скаддера. Но в прошлом убитой проститутки скрываются смертельные секреты, которые гораздо грязнее, чем ее ремесло. И есть много способов умереть в этом жестоком и опасном городе — некоторые быстрые и жестокие ... а некоторые мучительно медленные.


Когда Священная мельница закроется


1970-е были мрачными днями для Мэтью Скаддера. Бывший коп из Нью-Йорка, он утопил свою карьеру в выпивке. Теперь он пропивал свою жизнь в череде захудалых заведений, которые открывались рано и закрывались поздно, сводясь к оказанию платных “услуг” дружкам, которые собирались выпить с ним.


Однако в уединенном месте, как и во многих других, появляется возможность: шанс помочь владельцу ginmill вернуть украденные, подделанные финансовые отчеты и оправдать собутыльника, обвиняемого в убийстве своей жены. Но когда случаи переплетаются опасным и тревожным образом — подобно кошмарным образам пьяного бреда — Скаддеру пора сменить приоритеты на трезвость ... и остаться в живых.


На острие ножа


Пола Хельдтке была милой девушкой из Индианы, которая приехала в Нью-Йорк, чтобы стать актрисой, и исчезла. Ее отец хотел, чтобы Скаддер нашел ее. Эдди Данфи был мелким бандитом, пытавшимся бросить пить, который хотел, чтобы Скаддер спонсировал его в AA. Бывший полицейский, бывший пьяница, бывший невиновный Мэтью Скаддер пытается оставаться трезвым в городе, сошедшем с ума, но он попытается дать отцу Полы и Эдди то, что им нужно.


Но Эдди оказывается мертвым, очевидно, в результате ужасного несчастного случая. И Паула, возможно, тоже мертва — ее холодный след приводит Скаддера в обжигающую жару темной части города под названием Адская кухня. Все, чего хочет Скаддер, - это найти прямой путь из беды, но на дороге, по которой он следует, все, что он может легко найти, - это смерть.


Билет на кладбище


Мэтью Скаддер знал, что Джеймс Лео Мотли был самым опасным типом человека: тем, кто причиняет людям боль ради удовольствия. Итак, двенадцать лет назад Скаддер, тогда полицейский, солгал присяжным, чтобы отправить Мотли за решетку.


Но теперь блестящий психопат на свободе — и Скаддер должен заплатить. Друзья и бывшие любовники, даже незнакомцы, которым посчастливилось носить фамилию Скаддер, оказываются мертвыми, потому что мстительный маньяк не успокоится, пока не загонит своего врага обратно в бутылку ... а затем в могилу.


Танец на бойне


По мнению Мэтта Скаддера, деньги, власть и положение никого не ставят выше морали и закона. Теперь, в этом романе, удостоенном премии Эдгара, бывшего полицейского и нелицензированного частного детектива наняли, чтобы доказать, что светский лев Ричард Турман организовал убийство своей красивой беременной жены.


В годы запоя Скаддер оставлял частичку своей души в каждом захудалом уголке Большого яблока. Но этот случай более порочный и потенциально более разрушительный, чем все, что он испытал, барахтаясь в городских глубинах. Потому что это расследование ведет Скаддера в пугающее грандиозное турне по преступному миру секс-индустрии Нью-Йорка, где невинная молодая жизнь - просто товар, который можно купить и извратить ... а затем уничтожить.


Прогулка среди надгробий


Новое поколение предпринимательских монстров открыло магазин в большом городе. Безжалостные, изобретательные убийцы, они охотятся на близких тех, кто живет вне закона, зная, что преступники никогда не обратятся в полицию, какой бы жестокой ни была угроза. Таким образом, необходимо исследовать другие пути достижения справедливости, и именно здесь на помощь приходит бывший полицейский, ставший p.i. Мэтью Скаддер.


Скаддер не испытывает любви к наркоторговцам и разносчикам ядов, которые сейчас нуждаются в его помощи. Тем не менее, он полон решимости сделать все возможное, чтобы вывести из бизнеса неуловимую пару вымогателей-убийц, убивающих острые ощущения, — поскольку они используют невинных для подпитки своего ужасного предприятия.


Дьявол знает, что ты мертв


В этом городе мало смысла и нет правил. Те, кто летает выше всех, часто терпят крушение сильнее всех — как успешный молодой Гленн Хольцман, случайно сбитый с ног невменяемым бродягой в угловой телефонной будке на Одиннадцатой авеню. Нелицензионный пиарщик Мэтт Скаддер считает, что Хольцман просто оказался не в том месте и не в то время. Другие думают иначе — как Томас Садеки, брат сумасшедшего ветерана Вьетнама, обвиняемого в убийстве, который хочет, чтобы Скаддер доказал невиновность его брата.


Но никто по-настоящему не виноват в этом безжалостном мегаполисе, включая Мэтью Скаддера, чье любопытство и преданность делу приводят его в темные, неизведанные уголки собственного сердца ... и к страстям и откровениям, которые могут разрушить все, что он любит.


Длинная вереница мертвецов


Древнее братство ежегодно собирается в задней комнате шикарного ресторана на Манхэттене, братство, созданное тайно, чтобы праздновать жизнь, чествуя своих умерших. Но последние три десятилетия не были добры к Клубу 31. Мэтью Скаддер — бывший полицейский, бывший выпивоха — познал смерть во всех ее ипостасях, вот почему его попросили расследовать сбивающую с толку тридцатилетнюю череду самоубийств и подозрительно случайных несчастных случаев, которые проредили ряды этой очень избранной группы джентльменов.


Но у Скаддера свои проблемы со смертностью, потому что это город, который безжалостно питается ничего не подозревающими - и даже могущественные и те, кто им служит, являются легкой добычей. Здесь слишком много секретов и слишком много мест, где невыносимо терпеливый серийный убийца может спрятаться ... и ждать ... и нанести удар.


Известная книга New York Times


Даже злой


Мэтью Скаддер знает, что правосудие - неуловимый товар в большом городе, где безобидный человек может быть застрелен в общественном месте, в то время как преступники ускользают на свободе через дыры в потрепанной правовой системе. Но теперь линчеватель бродит среди миллионов, казня тех, кто, по его мнению, заслуживает смерти. Он называет себя “Воля народа”, гениальный серийный убийца, который объявляет о своих конкретных убийственных намерениях средствам массовой информации, прежде чем осуществить свои угрозы. Растлитель малолетних, дон мафии, яростный противник абортов, даже защищенные и неприкасаемые безжалостно уничтожаются последним знаменитым мстителем Нью-Йорка.


Скаддер знает, что никто не невиновен — но кто из нас имеет право играть в Бога? Этот вопрос будет преследовать недавно получившего лицензию детектива в его путешествии по унылым серым городам в поисках здравомыслия в городском безумии ... и пугающе эффективного убийцы, способного совершить невозможное.


Все умирают


Мэтт Скаддер наконец-то ведет комфортную жизнь. Уровень преступности снижается, а фондовый рынок растет. Джентрификация приукрашивает старый район. Улицы Нью-Йорка больше не выглядят такими убогими.


Затем начинается настоящий ад.


Скаддер быстро обнаруживает, что ухоженные тротуары такие же убогие, как всегда, — темные, покрытые песком и запятнанные кровью. Он живет в мире, где прошлое - это минное поле, настоящее - зона военных действий, а будущее - открытый вопрос. Это мир, где нет ничего определенного и никто не в безопасности, случайная вселенная, где ничье выживание не может считаться само собой разумеющимся — даже его собственное. Мир, где все умирают.


Заметная книга New York Times и Publishers Weekly


Доступно в твердом переплете

от Уильяма Морроу


НАДЕЮСЬ УМЕРЕТЬ


Криминальный роман Мэтью Скаддера,

написанный

Лоуренсом Блоком


Надеюсь умереть


Когда в результате жестокого вторжения в дом погибает известная пара из Манхэттена, у всего города перехватывает дыхание. Несколько дней спустя их убийцы оказываются мертвыми за запертой дверью в Бруклине. Один убил своего партнера, затем себя.


Город вздыхает с облегчением. Копы закрывают дело.


Нелицензионный частный детектив Мэтт Скаддер и его жена находились в одной комнате с этой парой всего за несколько часов до их смерти, и, несмотря на это, Скаддер втянут в это дело. Чем пристальнее он смотрит, тем больше ощущает присутствие третьего человека, кукловода, который манипулировал двумя своими сообщниками, а затем перерезал их нити, когда покончил с ними.


Злодей, который маячит в тени, холодный и дьявольский, убивающий ради удовольствия и выгоды. Никто, кроме Скаддера, даже не подозревает о его существовании — и он еще не закончил убивать.


Он только начинает. . .


Лоуренс Блок


Время убивать и Созидать


Поэтому сначала был создан только один человек, чтобы научить тебя, что всякий, кто погубит хотя бы одну душу из детей человеческих, Писание обвиняет его так, как если бы он уничтожил весь мир.


– Талмуд


## Глава 1


Семь пятниц подряд он звонил мне по телефону. Я не всегда был там, чтобы принимать их. Это не имело значения, потому что нам с ним нечего было сказать друг другу. Если бы меня не было дома, когда он позвонил, в моем почтовом ящике была бы записка, когда я вернулся в отель. Я бы взглянул на это, выбросил и забыл о нем.


Затем, во вторую пятницу апреля, он не позвонил. Я провел вечер за углом у Армстронга, попивая бурбон и кофе и наблюдая, как пара интернов не смогла произвести впечатление на пару медсестер. Для пятницы народу в заведении поредело рано, и около двух Трина ушла домой, а Билли заперла дверь, чтобы Девятая авеню была снаружи. Мы выпили по паре и поговорили о "Никс" и о том, как все это зависело от Уиллиса Рида. Без четверти три я снял с вешалки свое пальто и пошел домой.


Сообщений нет.


Это не должно было ничего значить. Мы договорились, что он будет звонить каждую пятницу, чтобы сообщить мне, что он жив. Если бы я был там, чтобы ответить на его звонок, мы бы поздоровались друг с другом. В противном случае он оставил бы сообщение: Ваше белье готово. Но он мог забыть, или он мог быть пьян, или почти что угодно.


Я разделся, лег в постель и лег на бок, глядя в окно. В десяти или двенадцати кварталах в центре города есть офисное здание, где они оставляют свет включенным на ночь. Вы можете довольно точно оценить уровень загрязнения по тому, насколько сильно мерцают огни. В ту ночь они не только дико мерцали, у них даже был желтый оттенок.


Я перевернулся на другой бок, закрыл глаза и подумал о телефонном звонке, который так и не поступил. Я решил, что он не забыл и он не был пьян.


Прядильщик был мертв.


Они назвали его Прядильщиком из-за его привычки. Он носил старый серебряный доллар в качестве талисмана на удачу, и он все время вытаскивал его из кармана брюк, держал на столе указательным пальцем левой руки, затем поднимал средний палец правой руки и слегка касался края монеты. Если бы он разговаривал с вами, его глаза во время разговора не отрывались бы от вращающейся монеты, и казалось, что он адресует свои слова в равной степени доллару, чем вам.


В последний раз я был свидетелем этого представления в будний день в начале февраля. Он нашел меня за моим обычным угловым столиком в Armstrong's. Он был одет по-бродвейски: жемчужно-серый костюм с большим количеством ярких деталей, темно-серая рубашка с монограммой, шелковый галстук того же цвета, что и рубашка, жемчужная заколка для галстука. На нем была пара туфель на платформе, которые увеличивают рост на полтора дюйма или около того. Они увеличили его рост, может быть, до пяти шести, пяти семи. Пальто, перекинутое через его руку, было темно-синего цвета и выглядело как кашемировое.


"Мэтью Скаддер", - сказал он. "Ты выглядишь так же, и как давно это было?"


"Пару лет".


"Слишком, черт возьми, долго". Он положил свое пальто на пустой стул, положил на него тонкий кейс, а поверх кейса положил серую шляпу с узкими полями. Он сел за стол напротив меня и достал из кармана свой талисман на счастье. Я наблюдал, как он запустил его. "Чертовски долго, Мэтт", - сказал он монете.


"Ты хорошо выглядишь, Спиннер".


"Мне здорово повезло".


"Это всегда хорошо".


"Пока это продолжается".


Подошла Трина, и я заказал еще одну чашку кофе и порцию бурбона. Спиннер повернулся к ней и вопросительно нахмурил свое узкое личико. "Ну и дела, я не знаю", - сказал он. "Как ты думаешь, можно мне стакан молока?"


Она сказала, что он может, и ушла, чтобы принести это. "Я больше не могу пить", - сказал он. "Это все эта гребаная язва".


"Они говорят мне, что это сопровождается успехом".


"Это сопровождается обострением, вот с чем это связано. Док дал мне список того, что я не могу есть. В нем есть все, что мне нравится. Я справился, я могу ходить в лучшие рестораны, а потом заказать себе тарелку гребаного творога ".


Он поднял доллар и запустил его в оборот.


Я знал его на протяжении многих лет, пока служил в полиции. Его задерживали, может быть, дюжину раз, всегда за незначительные проступки, но он ни разу не отсидел. Ему всегда удавалось откупиться от ответственности либо деньгами, либо информацией. Он свел меня с хорошим знакомым, получателем краденого, а в другой раз он помог нам разобраться в деле об убийстве. В промежутках он продавал нам информацию, обменивая что-то, что он подслушал, на десятидолларовую или двадцатидолларовую купюру. Он был маленьким и невпечатляющим, и он знал правильные ходы, и многие люди были достаточно глупы, чтобы разговаривать в его присутствии.


Он сказал: "Мэтт, я не случайно зашел сюда с улицы".


"У меня было такое чувство".


"Да". Доллар начал колебаться, и он схватил его. У него были очень быстрые руки. Мы всегда считали его временным карманником, но я не думаю, что кто-то когда-либо прижимал его за это. "Дело в том, что у меня проблемы".


"У них тоже бывают язвы".


"Держу пари на свою задницу, что они это делают". Вращайся. "Что бы это ни было, у меня есть кое-что, что я хочу, чтобы ты подержал для меня".


"О?"


Он сделал глоток молока. Он поставил стакан на стол и потянулся, чтобы побарабанить пальцами по атташе-кейсу. "У меня здесь конверт. Чего я хочу, так это чтобы ты сохранил это для меня. Убери это в безопасное место, где никто на это не наткнется, понимаешь?"


"Что в конверте?"


Он нетерпеливо покачал головой. "Отчасти это связано с тем, что вам не обязательно знать, что в конверте".


"Как долго я должен это держать?"


"Ну, в этом-то все и дело". Вращайся. "Видишь ли, с человеком может случиться много чего. Я мог бы выйти, сойти с тротуара, попасть под автобус на Девятой авеню. Я имею в виду, все то, что может случиться с человеком, ты просто никогда не знаешь наверняка ".


"Кто-нибудь старается для тебя, Прядильщик?"


Глаза поднялись, чтобы встретиться с моими, затем быстро опустились. "Это может быть", - сказал он.


"Ты знаешь, кто?"


"Я даже не знаю, если, не важно, кто". Раскачивайся, хватай. Вращайся.


"Конверт - твоя страховка".


"Что-то вроде этого".


Я отхлебнул кофе. Я сказал: "Я не знаю, подхожу ли я для этого, Спиннер. Как обычно, вы относите свой конверт адвокату и разрабатываете набор инструкций. Он бросает это в сейф, и все ".


"Я думал об этом".


"И что?"


"В этом нет смысла. Я знаю таких юристов, что в ту минуту, когда я выхожу из их офиса, они вскрывают чертов конверт. Честный адвокат, он пробежит по мне взглядом, выйдет и вымоет руки ".


"Не обязательно".


"Есть кое-что еще. Допустим, я попаду под автобус, тогда адвокату останется только передать конверт вам. Таким образом, мы избавляемся от посредников, верно?"


"Почему я должен заканчивать с конвертом?"


"Ты узнаешь, когда откроешь его. Если ты его откроешь."


"Все очень окольно, не так ли?"


"В последнее время все очень сложно, Мэтт. Язвы и обострения."


"И одежда лучше, чем я когда-либо видел, чтобы ты носил в своей жизни".


"Да, они могут, блядь, похоронить меня в них". Вращайся. "Послушай, все, что тебе нужно сделать, это взять конверт, положить его в сейф, что-нибудь, где-нибудь, это зависит от тебя".


"Предположим, меня собьет автобус?"


Он все обдумал, и мы все решили. Конверт был бы спрятан под ковриком в моем гостиничном номере. Если бы я внезапно умер, Спиннер мог бы прийти в себя и забрать свою собственность. Ему не понадобился бы ключ. В прошлом ему это никогда не было нужно.


Мы обговорили детали, еженедельный телефонный звонок, вежливое сообщение, если меня не было дома. Я заказал еще один напиток. У Спиннера еще оставалось много молока.


Я спросил его, почему он выбрал меня.


"Ну, ты всегда был честен со мной, Мэтт. Как давно ты уволился из полиции? Пару лет?"


"Что-то вроде этого".


"Да, ты увольняешься. Я не силен в деталях. Ты убил какого-то ребенка или что-то в этом роде?"


"Да. При исполнении служебных обязанностей пуля попала неудачно ".


"Уловил много помех сверху?"


Я смотрел на свой кофе и думал об этом. Летняя ночь, жара почти ощущается в воздухе, кондиционер работает сверхурочно в "Зрелище", бар в Вашингтон-Хайтс, где полицейский заказал выпивку за счет заведения. Я был свободен от дежурства, за исключением того, что на самом деле ты никогда им не являешься, и двое парней выбрали ту ночь, чтобы ограбить заведение. Они застрелили бармена по пути к выходу. Я погнался за ними на улицу, убил одного из них, раздробил бедренную кость другого.


Но один выстрел был неточным и привел к попаданию рикошета прямо в глаз семилетней девочке по имени Эстреллита Ривера. Прямо в глаз, через мягкие ткани и дальше в мозг.


"Это было за гранью", - сказал Прядильщик. "Я не должен был поднимать этот вопрос".


"Нет, все в порядке. Я не получил никаких помех. На самом деле, я получил благодарность. Было слушание, и я был полностью оправдан ".


"А потом ты увольняешься из полиции".


"Я вроде как потерял вкус к работе. И для других вещей. Дом на острове. Жену. Мои сыновья".


"Я думаю, это случается", - сказал он.


"Я думаю, это так".


"Так чем ты занимаешься, ты вроде как частный полицейский, да?"


Я пожал плечами. "У меня нет лицензии. Иногда я оказываю людям услуги, и они мне за это платят ".


"Что ж, возвращаясь к нашему маленькому бизнесу..." Вращайся. "Ты бы сделал мне одолжение, вот что ты бы сделал".


"Если ты так думаешь".


Он поднял доллар в середине вращения, посмотрел на него, положил на скатерть в бело-голубую клетку.


Я сказал: "Ты же не хочешь, чтобы тебя убили, Спиннер".


"Черт возьми, нет".


"Разве ты не можешь выбраться из-под удара?"


"Может быть. Может быть, и нет. Давай не будем говорить об этой части, а?"


"Как скажешь".


"Потому что, если кто-то хочет тебя убить, что, черт возьми, ты можешь с этим поделать? Ничего".


"Возможно, ты прав".


"Ты разберешься с этим для меня, Мэтт?"


"Я сохраню твой конверт. Я не говорю, что я сделаю, если мне придется это открыть, потому что я не знаю, что в этом ".


"Если это случится, тогда ты узнаешь".


"Нет гарантий, что я сделаю это, что бы это ни было".


Он долго смотрел на меня, читая что-то на моем лице, о чем я и не подозревала. "Ты сделаешь это", - сказал он.


"Может быть".


"Ты сделаешь это. А если ты этого не сделаешь, я об этом не узнаю, так что какого хрена. Слушай, что ты хочешь впереди?"


"Я не знаю, что именно я должен делать".


"Я имею в виду за то, что сохранил конверт. Сколько ты хочешь?"


Я никогда не знаю, как устанавливать гонорары. Я на мгновение задумался. Я сказал: "На тебе хороший костюм".


"А? Спасибо ".


"Где ты это взял?"


"Фил Кронфельд. Там, на Бродвее?"


"Я знаю, где это".


"Тебе действительно это нравится?"


"Тебе это идет. Что это отбросило тебя назад?"


"Три двадцать".


"Тогда это мой гонорар".


"Тебе нужен этот гребаный костюм?"


"Я хочу триста двадцать долларов".


"О". Он удивленно вскинул голову. "Ты заставил меня зайти туда на минуту. Я не мог понять, какого хрена тебе понадобился этот костюм ".


"Я не думаю, что это подошло бы".


"Думаю, нет. Три двадцать? Да, я думаю, это такое же хорошее число, как и любое другое ". Он достал толстый бумажник из крокодиловой кожи и отсчитал шесть пятидесятых и двадцатку. "Три-два-ноль", - сказал он, вручая их мне. "Если это затянется и ты захочешь большего, дай мне знать. Достаточно хорошо?"


"Достаточно хорошо. Предположим, мне придется связаться с тобой, Спиннер?"


"Э-э-э".


"Хорошо".


"Например, тебе не придется, и если бы я хотел дать тебе адрес, я все равно не смог бы".


"Хорошо".


Он открыл вложенией и передал мне конверт из манильской бумаги размером девять на двенадцать, запечатанный с обоих концов сверхпрочной лентой. Я взял у него это и положил на скамейку рядом с собой. Он покрутил серебряный доллар, поднял его, положил в карман и поманил Трину за чеком. Я позволяю ему это. Он расплатился и оставил два доллара чаевых.


"Что тут смешного, Мэтт?"


"Только то, что я никогда раньше не видел, чтобы ты брал чек. И я видел, как ты брал чужие чаевые ".


"Что ж, все меняется".


"Я думаю, они это делают".


"Я не часто делал это, утаскивая чьи-то чаевые. Ты делаешь много вещей, когда голоден ".


"Конечно".


Он поднялся на ноги, поколебался, протянул руку. Я пожал ее. Он повернулся, чтобы уйти, и я сказал: "Прядильщик?"


"Что?"


"Вы сказали, что юристы, которых вы знаете, вскроют конверт, как только вы покинете офис".


"Держу пари на свою задницу, они бы так и сделали".


"Почему ты думаешь, что я этого не сделаю?"


Он посмотрел на меня так, как будто вопрос был глупым. "Ты честен", - сказал он.


"О, Боже. Ты знаешь, что раньше я брал. Я позволяю тебе откупиться от одного-двух ошейников, ради всего святого ".


"Да, но ты всегда был честен со мной. Есть честность и есть откровенность. Ты не откроешь этот конверт, пока не будешь вынужден ".


Я знал, что он был прав. Я просто не знал, откуда он это знал. "Береги себя", - сказал я.


"Да, ты тоже".


"Смотри, как ты переходишь улицу".


"А?"


"Берегись автобусов".


Он немного посмеялся, но я не думаю, что это показалось ему смешным.


Позже в тот же день я заехал в церковь и положил тридцать два доллара в копилку для пожертвований. Я сидел на задней скамье и думал о Спиннере. Он дал мне легкие деньги. Все, что мне нужно было сделать, чтобы заработать это, было совсем ничем.


Вернувшись в свою комнату, я свернул коврик и положил под него конверт Спиннера, расположив его по центру под кроватью. Горничная время от времени включает пылесос, но никогда не передвигает мебель. Я положил коврик на место и тут же забыл о конверте, и каждую пятницу звонок или сообщение уверяли меня, что Спиннер жив и конверт может остаться там, где он был.


## Глава 2


В течение следующих трех дней я дважды в день читал газеты и ждал телефонного звонка. В понедельник вечером я взял ранний выпуск "Таймс" по дороге в свою комнату. Под заголовком "Сводки по городу" всегда есть серия криминальных материалов с пометкой "Из полицейского досье", и последнее из них было тем, что я искал. Неопознанный мужчина, белый, рост примерно пять шесть, вес примерно сто сорок, возраст примерно сорок пять, был выловлен из Ист-Ривер с проломленным черепом.


Это звучало правильно. Я бы сказал, что его возраст на несколько лет больше, а вес на несколько фунтов меньше, но в остальном это звучало очень правильно. Я не мог знать, что это был Спиннер. Я даже не мог знать, что этот человек, кем бы он ни был, был убит. Повреждение черепа могло быть нанесено после того, как он упал в воду. И в этом предмете не было ничего, что указывало бы на то, как долго он находился в воде. Если прошло больше десяти дней или около того, то это был не Спиннер; я слышал о нем в прошлую пятницу.


Я посмотрел на свои часы. Было не слишком поздно позвонить кому-нибудь, но было уже слишком поздно звонить кому-то и вести себя при этом как ни в чем не бывало. И было слишком рано вскрывать его конверт. Я не хотел этого делать, пока не буду абсолютно уверен, что он мертв.


Я выпил на пару больше обычного, потому что сон шел долго. Утром я проснулся с головной болью и неприятным привкусом во рту. Я принял аспирин и жидкость для полоскания рта и спустился в "Красное пламя" позавтракать. Я взял более поздний Times, но на флотере больше ничего не было. У них был тот же предмет, что и в предыдущем издании.


Эдди Келер теперь лейтенант, прикомандирован к Шестому участку в Вест-Виллидж. Я позвонила из своей комнаты и сумела дозвониться до него. "Привет, Мэтт", - сказал он. "Это было давно".


Прошло не так уж много времени. Я спросил о его семье, а он спросил о моей. "С ними все в порядке", - сказал я.


"Ты всегда можешь вернуться туда", - сказал он.


Я не мог по гораздо большему количеству причин, чем хотел бы вдаваться. Я тоже не мог снова носить значок, но это не помешало ему задать свой следующий вопрос.


"Я не предполагаю, что ты готов воссоединиться с человеческой расой, да?"


"Этого не случится, Эдди".


"Вместо этого ты должен жить на свалке и выпрашивать каждый доллар. Послушай, ты хочешь упиться до смерти, это твое дело ".


"Это верно".


"Но какой смысл платить за свои напитки, когда вы можете пить бесплатно? Ты был рожден, чтобы быть полицейским, Мэтт."


"Причина, по которой я позвонил ..."


"Да, должна же быть какая-то причина, не так ли?"


Я подождал минуту. Затем я сказал: "Кое-что в газете привлекло мое внимание, и я подумал, может быть, вы могли бы избавить меня от поездки в морг. Вчера они вытащили утопленника из Ист-Ривер. Невысокий парень средних лет."


"И что?"


"Не могли бы вы выяснить, они уже опознали его?"


"Возможно. В чем твой интерес?"


"У меня пропал муж, которого я вроде как ищу. Он подходит под описание. Я мог бы спуститься и взглянуть на него, но я знаю его только по фотографиям, и после недолгого пребывания в воде ...


"Да, верно. Как зовут твоего парня, и я узнаю".


"Давай сделаем это наоборот", - сказал я. "Предполагается, что это конфиденциально, я не хочу распространять информацию, если в этом нет необходимости".


"Думаю, я мог бы сделать пару звонков".


"Если это мой парень, ты получишь шляпу".


"Я так и думал. А если это не так?"


"Вы получите мою искреннюю благодарность".


"Пошел ты тоже", - сказал он. "Надеюсь, это твой парень. Я могу использовать шляпу. Эй, это забавно, если подумать об этом ".


"Как?"


"Вы ищете парня, и я надеюсь, что он мертв. Если подумать, это довольно забавно ".


Телефон зазвонил сорок минут спустя. Он сказал: "Жаль, мне бы не помешала шляпа".


"Они не получили марку?"


"О, у них есть марка, они взяли его по отпечаткам пальцев, но он не тот парень, которого кто-то наймет тебя искать. Он персонаж, у нас на него есть досье длиной в ярд. Ты, должно быть, сам сталкивался с ним раз или два."


"Как его зовут?"


"Джейкоб Яблон. Немного подстегнул, немного усилил, всякое тупое дерьмо ".


"Имя знакомое".


"Они называли его Прядильщиком".


"Я действительно знал его", - сказал я. "Не сталкивался с ним годами. Он все время крутил серебряный доллар ".


"Что ж, все, что он сейчас будет плести, это в своей могиле".


Я перевел дыхание. Я сказал: "Он не мой парень".


"Я так не думал. Я не думаю, что он был чьим-то мужем, а если бы и был, она бы не хотела, чтобы его нашли ".


"Это не жена, которая ищет моего парня".


"Это не так?"


"Это его девушка".


"Я буду сукиным сыном".


"И я не думаю, что он вообще в городе, но я мог бы с таким же успехом надуть ее на несколько баксов. Парень хочет исчезнуть, он просто собирается это сделать ".


"Обычно так и происходит, но если она хочет передать тебе деньги ..."


"Это мое чувство", - сказал я. "Как долго спиннер находился в воде? Они уже знают это?"


"Я думаю, они сказали четыре, пять дней. В чем твой интерес?"


"Разыскивая его по отпечаткам пальцев, я решил, что это должно было быть довольно недавно".


"О, отпечатки продержатся неделю, легко. Иногда дольше, в зависимости от рыбы. Представьте, что снимаете отпечатки пальцев у утопленника - черт, если бы я это сделал, прошло бы много времени, прежде чем мне захотелось бы что-нибудь есть. Представьте, что вы делаете вскрытие ".


"Что ж, это не должно быть сложно. Должно быть, кто-то ударил его по голове ".


"Учитывая, кем он был, я бы сказал, что вопросов нет. Он был не из тех, кто пошел купаться и случайно ударился головой о пирс. На что ты готов поспорить, что они не придумают для этого убедительный ярлык убийства?"


"Почему это?"


"Потому что они не хотят, чтобы это оставалось в открытом файле в течение следующих пятидесяти лет, и кто захочет надрывать свои яйца, выясняя, что случилось с таким мудаком, как Спиннер? Итак, он мертв, так что никто не будет плакать по нему ".


"Я всегда ладил с ним".


"Он был мелким жуликом. Тот, кто ударил его, оказал миру услугу ".


"Я полагаю, ты прав".


Я достал конверт из-под коврика. Лента не хотела поддаваться, поэтому я достал из комода перочинный нож и разрезал конверт вдоль сгиба. Потом я просто сидел на краю кровати с конвертом в руке несколько минут.


На самом деле я не хотел знать, что в нем было.


Через некоторое время я открыл его и провел следующие три часа в своей комнате, перебирая содержимое. Они ответили на несколько вопросов, но и близко не на столько, сколько задавали. Наконец, я сложил все обратно в конверт и вернул его на прежнее место под коврик.


Копы засунули бы Спиннера Яблона под ковер, и это то, что я хотел сделать с его конвертом. Было много вещей, которые я мог бы сделать, и то, чего я больше всего хотел, - это вообще ничего не делать, поэтому, пока мои варианты не разберутся в моей голове, конверт мог оставаться в своем тайнике.


Я растянулся на кровати с книгой, но, пролистав несколько страниц, понял, что читаю невнимательно. И моя маленькая комната начала казаться еще меньше, чем обычно. Я вышел и немного погулял, а потом зашел в несколько мест и немного выпил. Я начал в "Клетке Полли", через дорогу от отеля, затем у Килкаллена, затем у Спиро и Антареса. Где-то по пути я остановился в гастрономе, чтобы купить пару сэндвичей. Я оказался у Армстронга, и я все еще был там, когда Трина закончила свою смену. Я сказал ей сесть, и я угощу ее выпивкой.


"Но только одно, Мэтт. Мне нужно кое-куда сходить, повидаться с людьми."


"Я тоже, но я не хочу туда идти и не хочу их видеть".


"Возможно, ты просто немного пьян".


"Это не невозможно".


Я подошел к бару и взял наши напитки. Простой бурбон для меня, водка с тоником для нее. Я вернулся к столу, и она взяла свой бокал.


Она спросила: "К преступлению?"


"У тебя действительно есть время только на одного?"


"У меня даже нет времени на одно, но одно должно быть пределом".


"Тогда давайте не будем доводить дело до преступления. Давайте сделаем это, отсутствующие друзья ".


## Глава 3


Полагаю, у меня было четкое представление о том, что было в конверте, прежде чем я его открыл. Когда человек, который идет по жизни боком, держа ухо востро, внезапно оказывается в костюме за триста долларов, нетрудно понять, как он его заполучил. После целой жизни, посвященной продаже информации, Спиннер придумал что-то слишком хорошее, чтобы его можно было продать. Вместо того, чтобы торговать информацией, он обратился к торговле молчанием. Шантажисты богаче, чем подсадные утки, потому что их товар - это не одноразовая вещь; они могут сдавать его одному и тому же человеку снова и снова на всю жизнь.


Единственная проблема в том, что их жизни имеют тенденцию сокращаться. Спиннер стал серьезным актуарным риском в тот день, когда он добился успеха. Сначала обострение и язвы, затем вмятина в черепе и долгое плавание.


Шантажисту нужна страховка. У него должен быть какой-то рычаг, который убедит его жертву не прекращать шантаж путем устранения шантажиста. Кто-нибудь - адвокат, девушка, кто угодно - сидит на заднем плане, располагая какими угодно уликами, которые в первую очередь заставляют жертву корчиться. Если шантажист умрет, улики попадут в полицию, и дерьмо попадет в вентилятор. Каждый шантажист считает своим долгом сообщить жертве об этом дополнительном элементе. Иногда нет сообщника, нет конверта, который нужно отправить, потому что разбросанные улики опасны для всех заинтересованных сторон, поэтому шантажист просто говорит, что они есть, и рассчитывает, что Марк не раскроет его блеф. Иногда метка верит ему, а иногда нет.


Прядильщик Яблон, вероятно, с самого начала рассказал своему знаку о волшебном конверте. Но в феврале он начал потеть. Он решил, что кто-то пытается его убить или, скорее всего, попытается, поэтому он собрал свой конверт. Настоящий конверт не сохранил бы ему жизнь, если бы идея с конвертом провалилась. Он был бы точно так же мертв, и он знал это.


Но он был, в конечном счете, профессионалом. Ставил копейки почти всю свою жизнь, но все равно профессионал. А профессионал не злится. Он поквитается.


Однако у него была проблема, и она стала моей проблемой, когда я вскрыл его конверт и проверил его содержимое. Потому что Спиннер знал, что ему придется с кем-то поквитаться.


Он просто не знал, кто.


Первое, на что я взглянул, было письмо. Это было напечатано, что наводило на мысль, что в тот или иной момент он украл на одну пишущую машинку больше, чем мог продать, поэтому он держал ее при себе. Он чертовски мало им пользовался. Его письмо было полно вычеркнутых слов и фраз, пропусков между буквами и достаточного количества слов с ошибками, чтобы сделать его интересным. Но в итоге получилось что-то вроде этого:


Мэтт:


Если ты читаешь это, я покойник. Я надеюсь, что это пройдет, но никаких ставок на это. Я думаю, что кто-то пытался ради меня вчера. Там была машина, которая почти ползла по обочине, приближаясь ко мне.


То, что я затеял, - это шантаж. Я наткнулся на информацию, которая стоит хороших денег. Годы поисков, и я, наконец, вступил прямо в это.


Их всего трое. Вы увидите, как это лежит, когда откроете другие конверты. Вот в чем проблема, в них троих, потому что, если я умру, это сделал один из них, и я не знаю, кто именно. У меня каждый на веревочке, и я не знаю, кого из них я душу.


Этот Прагер, два года назад, в декабре, его дочь сбила ребенка на трехколесном велосипеде и продолжала ехать, потому что у нее были приостановленные права и она была сбита со скорости, травы и я не знаю, чего еще. У Прагера больше денег, чем у Бога, и он раздавал их всем подряд, а его ребенка так и не забрали. Вся информация в конверте. Он был первым, я подслушал кое-что в баре и угостил одного парня выпивкой, и он открылся мне. Я не беру с него ничего, чего он не может себе позволить, и он просто платит мне, как вы платите за аренду первого числа месяца, но кто знает, когда человек собирается сойти с ума, и, возможно, именно это и произошло. Он хочет моей смерти, черт, он мог бы нанять, чтобы это было сделано достаточно просто.


Эта бродяжка из Этриджа была просто глупой удачей. Я наткнулся на ее фотографию в газетах, на какую-то светскую хронику, и вспомнил ее по этому блядскому фильму, который смотрел несколько лет назад. Поговорим о том, чтобы запомнить лицо, и о том, кто смотрит на это лицо, но, может быть, она дала по башке какому-нибудь чуваку, и это запечатлелось у меня в голове. Я прочитал все эти школы, в которых она училась, и не смог ничего сложить, поэтому я сделал кое-какую домашнюю работу, и было пару лет, когда она пропала из виду и немного увлеклась делами, и у меня есть фотографии и еще кое-какая хрень, которую вы увидите. Я имел с ней дело и знает ли ее муж, что происходит, или что-то еще, чего я не знаю. Она очень жесткая и может убить человека, не превращаясь в зайца. Ты смотришь в ее глаза и точно понимаешь, что я имею в виду.


Хьюзендаль занял третье место в группе, и к этому времени я уже регулярно занимаюсь earie, потому что у меня все так хорошо получается. Что я улавливаю, так это то, что его жена - лесбиянка. Ну, в этом нет ничего впечатляющего, Мэтт, как ты знаешь. Но он чертовски богат и подумывает о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на пост губернатора, так почему бы немного не покопаться. История с лесбиянкой - это ерунда, слишком много людей знают об этом заранее, а ты распространяешь это повсюду, и все, что происходит, это то, что он получает право голоса от лесбиянок, что, возможно, ставит его выше всех, так что меня это не волнует, но почему он все еще женат на этой лесбиянке, вот мой вопрос. Как будто в нем есть что-то извращенное. Итак, я работаю изо всех сил, и оказывается, что в этом что-то есть, но справиться с этим - это опять же что-то другое. Он не обычный педик, но ему нравятся молодые парни, чем моложе, тем лучше. Это болезнь, и этого достаточно, чтобы ваш желудок скрутило. У меня есть мелочи, например, этот парень, госпитализированный с повреждениями внутренних органов, счета за которые оплатил Хьюзендаль, но я хотел иметь возможность заглотить крючок, поэтому фотографии были подставой. Не имеет значения, как я это устроил, но в это были вовлечены другие люди. Он, должно быть, охренел, когда увидел фотографии. Сделка обошлась мне в копеечку, но никто никогда не делал лучших инвестиций.


Мэтт, дело в том, что если кто-то ударил меня, то это был один из них, или они наняли его, что в совокупности одно и то же, и чего я хочу, так это чтобы ты хорошенько оттрахал их. Тот, кто это сделал, а не двое других, которые вели со мной честную игру, вот почему я не могу оставить это дело адвокату и передать все это полиции, потому что те, кто вел честную игру со мной, заслуживают того, чтобы их сняли с крючка, не говоря уже о том, что если дело попадет не к тому копу, он просто начнет вымогательство, и тот, кто убьет меня, будет дома свободен, за исключением того, что он все еще платит деньги.


На четвертом конверте твое имя, потому что это для тебя. В этом 3 тысячи, и это для тебя. Я не знаю, должно ли это быть больше или что это должно быть, но всегда есть шанс, что ты просто положишь это в карман, а остальное выбросишь на помойку, и если это случится, я буду мертв и не узнаю об этом. Почему я думаю, что вы доведете дело до конца, это то, что я заметил в вас давным-давно, а именно то, что вы считаете, что есть разница между убийством и другими преступлениями. Я тот же самый. Я всю свою жизнь совершал плохие поступки, но никогда никого не убивал и никогда не стал бы. Я знал людей, которые убивали, о чем я знал по факту или слухам, и никогда бы не приблизился к ним. Я такой, какой есть, и я думаю, что ты тоже такой, и именно поэтому ты можешь что-то сделать, и опять же, если ты этого не сделаешь, я об этом не узнаю.


Твой друг,


Джейк "Спиннер" Яблон


В среду утром я достал конверт из-под ковра и еще раз внимательно осмотрел улики. Я достал свой блокнот и набросал несколько деталей. Я не собирался быть в состоянии держать материал под рукой, потому что, если бы я сделал какое-либо движение, я бы сделал себя видимым, и моя комната больше не была бы хитроумным укрытием.


Спиннер прижал их достаточно крепко. Было очень мало веских доказательств того, что дочь Генри Прагера Стейси покинула место аварии, в которой трехлетний Майкл Литвак был сбит насмерть, но в данном случае веские доказательства были не нужны. У Спиннера было название гаража, где ремонтировался автомобиль Prager, имена людей в полицейском управлении и офисе окружной прокуратуры Вестчестера, с которыми удалось связаться, и несколько других деталей, которые могли бы помочь в работе. Если бы вы передали всю информацию хорошему репортеру-расследователю, он не смог бы оставить это без внимания.


Материал о Беверли Этридж был более наглядным. Одних фотографий могло быть недостаточно. Там была пара цветных отпечатков размером четыре на пять и полдюжины кинопленок по несколько кадров каждая. Она была четко опознана повсюду, и не было никаких сомнений в том, что она делала. Само по себе это, возможно, не было бы таким разрушительным. Многое из того, что люди делают ради забавы в молодости, можно довольно легко списать со счетов по прошествии нескольких лет, особенно в тех социальных кругах, где в каждом втором шкафу есть скелет.


Но Прядильщик сделал свою домашнюю работу, как он и сказал. Он выследил миссис Этридж, тогда Беверли Гилдхарст, с того момента, как она ушла из Вассара на последнем курсе. Он добился ареста в Санта-Барбаре за проституцию, приговор условен. В Вегасе был арест по делу о наркотиках, который закрыли за отсутствием улик, с явным намеком на то, что какие-то семейные деньги вытащили ее задницу из огня. В Сан-Диего она играла в барсука с партнером, который был известным сутенером. Однажды все пошло наперекосяк; она предоставила доказательства государству и получила еще одно отстранение, в то время как ее партнер отыграл один к пяти в Фолсоме. Единственный срок, который она отсидела, насколько удалось выяснить Спиннеру, был пятнадцатью сутками в Оушенсайде за пьянство и нарушение общественного порядка.


Потом она вернулась и вышла замуж за Кермита Этриджа, и если бы ее фотография не появилась в газете в самый неподходящий момент, она была бы дома свободной.


Материал Хьюзендаля было трудно воспринять. Документальные свидетельства не представляли собой ничего особенного: имена нескольких мальчиков предпубертатного возраста и даты, когда Тед Хьюзендал предположительно имел с ними сексуальные отношения, статистика из больничных записей, указывающая, что Хьюзендал обратился за лечением внутренних повреждений и рваных ран к некоему Джеффри Крамеру, одиннадцати лет. Но фотографии не оставили у вас ощущения, что вы смотрите на то, как народ выбирает следующего губернатора штата Нью-Йорк.


Их было ровно дюжина, и они представляли довольно полный репертуар. На самом худшем из них был изображен партнер Гюйзендаля, молодой и стройный чернокожий парень, с лицом, искаженным от боли, в то время как Гюйзендаль проникал в него анально. На этом снимке, как и на нескольких других, парень смотрел прямо в камеру, и, конечно, было возможно, что выражение агонии на лице было не более чем театральным, но такая вероятность не помешала бы девяти из десяти среднестатистических граждан с радостью накинуть петлю на шею Гюзендаля и повесить его на ближайшем фонарном столбе.


## Глава 4


В половине пятого того дня я был в приемной на двадцать втором этаже офисного здания из стекла и стали на Парк-авеню в районе хай-Сороковых. У нас с администратором была комната в полном распоряжении. Она сидела за U-образным столом из черного дерева. Она была на тон светлее, чем за столом, и ее волосы были туго подстрижены в стиле афро. Я сидел на виниловом диване того же цвета, что и стол. Маленький белый стол пастора рядом с ним был завален журналами: "Архитектурный форум", "Сайентифик Америкэн", пара разных журналов о гольфе, "Спортс Иллюстрейтед" за прошлую неделю. Я не думал, что кто-нибудь из них скажет мне то, что я хотел знать, поэтому я оставил их там, где они были, и посмотрел на маленькую картину маслом на дальней стене. Это был любительский морской пейзаж с огромным количеством маленьких лодочек, скачущих по бурному океану. Мужчины перегнулись через борта лодки на переднем плане. Казалось, их тошнит, но было трудно поверить, что художник именно так и задумал.


"Это нарисовала миссис Прагер", - сказала девушка. "Его жена?"


"Это интересно".


"Всех, кто был в его офисе, она тоже нарисовала. Должно быть, замечательно обладать таким талантом ".


"Должно быть".


"И она так и не получила ни одного урока в своей жизни".


Секретарша нашла это более примечательным, чем я. Я задавался вопросом, когда миссис Прагер начала заниматься живописью. После того, как ее дети выросли, я предположил. У Прагеров было трое детей: мальчик, учившийся в медицинской школе Университета Буффало, замужняя дочь в Калифорнии и младшая, Стейси. Теперь они все покинули гнездо, и миссис Прагер жила в доме на берегу моря во Ржи и рисовала штормовые морские пейзажи.


"Он сейчас не разговаривает по телефону", - сказала девушка. "Боюсь, я не расслышал вашего имени".


"Мэтью Скаддер", - сказал я.


Она позвонила ему, чтобы сообщить о моем присутствии. Я не ожидал, что это имя что-нибудь скажет ему, и, очевидно, это было не так, потому что она спросила меня, в связи с чем был мой визит.


"Я представляю проект Майкла Литвака".


Если это и было замечено, Прагер не подал виду. Она передала его продолжающееся недоумение. "Кооператив по наездам и побегам", - сказал я. "Проект Михаила Литвака. Это конфиденциальный вопрос, я уверен, он захочет меня видеть ".


Я была уверена, что он вообще не захочет меня видеть, на самом деле, но она повторила мои слова, и он действительно не мог этого избежать. "Он примет тебя сейчас", - сказала она и кивнула своей маленькой кудрявой головкой на дверь с надписью "ЛИЧНОЕ".


Его кабинет был просторным, дальняя стена полностью стеклянная, с довольно впечатляющим видом на город, который выглядит лучше, чем выше поднимаешься. Обстановка была традиционной, резко контрастирующей с суровой современной мебелью приемной. Стены были обшиты панелями из темного дерева - отдельными досками, а не фанерой. Ковер был цвета рыжевато-коричневого портвейна. На стенах было много картин, все они были морскими пейзажами, и все безошибочно принадлежали миссис Генри Прагер.


Я видел его фотографию в бумагах, которые просматривал в комнате микрофильмов в библиотеке. Просто выстрелы в голову и плечо, но они подготовили меня к более крупному мужчине, чем тот, кто сейчас стоял за широким столом с кожаной столешницей. И лицо на фотографии Бахраха излучало спокойную уверенность. Теперь оно было наполнено опасением, прикованным к месту осторожностью. Я подошел к столу, и мы стояли, оглядывая друг друга. Казалось, он раздумывал, стоит ли протягивать руку. Он решил не делать этого.


Он сказал: "Тебя зовут Скаддер?"


"Это верно".


"Я не уверен, чего ты хочешь".


Я тоже. Рядом со столом стояло красное кожаное кресло с деревянными подлокотниками. Я поднял его и сел в него, пока он все еще был на ногах. Он поколебался мгновение, затем сел. Я подождал несколько секунд на тот случай, если ему будет что сказать. Но он был довольно хорош в выжидании.


Я сказал: "Я упоминал имя раньше. Михаил Литвак".


"Я не знаю названия".


"Тогда я упомяну еще об одном. Джейкоб Яблон".


"Я тоже не знаю этого имени".


"Не так ли? Мистер Яблон был моим коллегой. Мы вместе вели кое-какие дела".


"Что бы это был за бизнес?"


"О, немного этого, немного того. Боюсь, ничто не сравнится с вашей работой. Вы консультант по архитектуре?"


"Это верно".


"Масштабные проекты. Жилые комплексы, офисные здания, что-то в этомроде ".


"Вряд ли это секретная информация, мистер Скаддер".


"Это должно хорошо оплачиваться".


Он посмотрел на меня.


"На самом деле, фраза, которую вы только что использовали. "Секретная информация". Это то, о чем я действительно хотел с тобой поговорить ".


"О?"


"Моему коллеге мистеру Яблону пришлось внезапно уехать из города".


"Я не понимаю, как..."


"Он ушел в отставку", - сказал я. "Он был человеком, который усердно работал всю свою жизнь, мистер Прагер, и, видите ли, у него появилась определенная сумма денег, и он ушел на пенсию".


"Возможно, вы могли бы перейти к сути".


Я достал из кармана серебряный доллар и покрутил его, но, в отличие от Спиннера, я не сводил глаз с лица Прагера, а не с монеты. Он мог бы использовать это лицо для любой игры в покер в городе и прекрасно справился бы с этим. При условии, что он правильно разыграл свои карты.


"Вы не увидите многих из них", - сказал я. "Пару часов назад я зашел в банк и попытался купить один. Они просто уставились на меня, а затем сказали мне пойти к торговцу монетами. Я думал, что доллар - это доллар, понимаешь? Так оно и было раньше. Кажется, что одно только содержание серебра в этих вещах стоит два или три доллара, а коллекционная ценность еще выше. Мне пришлось заплатить семь долларов за эту вещь, хотите верьте, хотите нет ".


"Зачем ты этого хотел?"


"Просто на удачу. у мистера Яблона есть точно такая же монета. Или, по крайней мере, для меня это выглядело так же. Я не нумизмат. Это эксперт по монетам".


"Я знаю, что такое нумизмат".


"Ну, я узнал об этом только сегодня, когда выяснял, что доллар больше не доллар. Мистер Яблон мог бы сэкономить мне семь баксов, если бы оставил свой доллар у меня, когда уезжал из города. Но он оставил мне кое-что еще, что, вероятно, стоит чуть больше семи долларов. Видишь, он дал мне этот конверт, полный бумаг и прочего. На некоторых из них стоит ваше имя. И имя вашей дочери, и некоторые другие имена, которые я упоминал. Майкл Литвак, например, но это имя вам не знакомо, не так ли?"


Доллар перестал вращаться. Спиннер всегда подхватывал его, когда он начинал раскачиваться, но я просто позволял ему упасть. Это принесло головы.


"Я подумал, что, поскольку на этих бумагах было твое имя наряду с другими именами, я подумал, что ты, возможно, захочешь владеть ими".


Он ничего не сказал, и я не мог придумать, что еще сказать. Я взял серебряный доллар и еще раз крутанул его. На этот раз мы оба смотрели это. Он довольно долго крутился на кожаной столешнице. Затем он скользнул по фотографии в серебряной рамке, неуверенно покачался и снова приземлился на голову.


Прагер поднял трубку настольного телефона и нажал на звонок. Он сказал: "На сегодня все, Шери. Просто включите машину и идите домой ". Затем, после паузы: "Нет, они могут подождать, я подпишу их завтра. Теперь ты можешь отправляться домой. Прекрасно ".


Никто из нас не произнес ни слова, пока дверь внешнего офиса не открылась и не закрылась. Затем Прагер откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он был довольно полным мужчиной, но на его руках не было лишней плоти. Они были стройными, с длинными пальцами.


Он сказал: "Я так понимаю, ты хочешь заняться тем, где ... Как там его звали?"


"Яблон".


"Куда сбежал Яблон".


"Что-то вроде этого".


"Я не богатый человек, мистер Скаддер".


"Ты не умираешь с голоду".


"Нет", - согласился он. "Я не умираю с голоду". На мгновение он посмотрел мимо меня, вероятно, на морской пейзаж. Он сказал: "Моя дочь Стейси пережила трудный период в своей жизни. В ходе этого с ней произошел очень прискорбный несчастный случай ".


"Умер маленький мальчик".


"Умер маленький мальчик. Рискуя показаться бессердечным, я отмечу, что такого рода вещи происходят постоянно. Человеческие существа - дети, взрослые, какое это имеет значение - людей убивают случайно каждый день ".


Я подумал об Эстреллите Ривере с пулей в глазу. Я не знаю, отразилось ли что-нибудь на моем лице.


"Ситуация Стейси - ее виновность, если вы хотите назвать это "если" - возникла не из-за несчастного случая, а из-за ее реакции после свершившегося факта. Она не остановилась. Если бы она остановилась, это бы совсем не помогло мальчику. Он был убит мгновенно ".


"Она знала это?"


Он на мгновение закрыл глаза. "Я не знаю", - сказал он. "Это имеет отношение к делу?"


"Наверное, нет".


"Несчастный случай ... Если бы она остановилась, как должна была, я уверен, что ее оправдали бы. Мальчик съехал на своем трехколесном велосипеде прямо с обочины перед ней ".


"Насколько я понимаю, в то время она была на наркотиках".


"Если вы хотите назвать марихуану наркотиком".


"Не имеет значения, как мы это назовем, не так ли? Возможно, она смогла бы избежать несчастного случая, если бы не была под кайфом. Или, может быть, у нее хватило бы здравого смысла остановиться, как только она ударила ребенка. Не то чтобы это больше имело значение. Она была под кайфом, и она действительно сбила мальчика, и она не остановила машину, и тебе удалось подкупить ее."


"Разве я был неправ, делая это, Скаддер?"


"Откуда я знаю?"


"У тебя есть дети?" Я поколебался, затем кивнул. "Что бы ты сделал?"


Я думал о своих сыновьях. Они были еще недостаточно взрослыми, чтобы водить. Были ли они достаточно взрослыми, чтобы курить марихуану? Это было возможно. А что бы я сделал на месте Генри Прагера?


"Все, что я должен был сделать", - сказал я. "Чтобы избавиться от них".


"Конечно. Любой отец сделал бы это ".


"Это, должно быть, стоило тебе кучу денег".


"Больше, чем я мог себе позволить. Но я не мог позволить себе не делать этого, понимаете ".


Я поднял свой серебряный доллар и посмотрел на него. Это был 1878 год. Он был намного старше меня и держался намного лучше.


"Я думал, все кончено", - сказал он. "Это был кошмар, но мне удалось все исправить. Люди, с которыми я имел дело, поняли, что Стейси не была преступницей. Она была хорошей девочкой из хорошей семьи, которая прошла через трудный период в жизни. Знаешь, это не редкость. Они признали, что не было причин разрушать вторую жизнь, потому что ужасный несчастный случай унес одну жизнь. И этот опыт - ужасно это говорить, но он помог Стейси. В результате этого она выросла. Она повзрослела. Она, конечно, перестала употреблять наркотики. И в ее жизни появилось больше смысла ".


"Что она сейчас делает?"


"Она в аспирантуре Колумбийского университета. Психология. Она планирует работать с умственно отсталыми детьми".


"Ей сколько, двадцать один?"


"Двадцать два в прошлом месяце. На момент аварии ей было девятнадцать."


"Я полагаю, у нее есть квартира здесь, в городе?"


"Это верно. Почему?"


"Без причины. Значит, с ней все в порядке."


"Все мои дети выросли хорошими, Скаддер. У Стейси были трудные год или два, вот и все ". Его глаза внезапно сфокусировались. "И как долго мне придется расплачиваться за эту единственную ошибку? Это то, что я хотел бы знать ".


"Я уверен, что ты бы так и сделал".


"Ну?"


"Как глубоко Яблон зацепил тебя?"


"Я не понимаю".


"Сколько ты ему платил?"


"Я думал, он был твоим помощником".


"Это была расплывчатая ассоциация. Сколько?"


Он поколебался, затем пожал плечами. "Когда он пришел в первый раз, я дал ему пять тысяч долларов. Он создавал впечатление, что один платеж положит этому конец ".


"Этого никогда не бывает".


"Так я понимаю. Затем он вернулся некоторое время спустя. Он сказал мне, что ему нужно больше денег. Мы наконец-то поставили все на деловую основу. Столько-то за месяц".


"Сколько?"


"Две тысячи долларов в месяц".


"Ты мог бы себе это позволить".


"Не все так просто". Он выдавил слабую улыбку. "Я надеялся, что смогу найти способ вычесть это, ты знаешь. Каким-то образом направьте это на бизнес ".


"Ты нашел способ?"


"Нет. Почему ты спрашиваешь обо всем этом? Пытаешься определить, сколько ты можешь из меня выжать?"


"Нет".


"Весь этот разговор", - внезапно сказал он. "С этим что-то не так. Ты не похож на шантажиста ".


"Как же так?"


"Я не знаю. Этот человек был пронырой, он был расчетливым, скользким. Ты все просчитываешь, но по-другому ".


"Для этого нужны все виды".


Он встал. "Я не буду платить бесконечно", - сказал он. "Я не могу жить с мечом, нависшим надо мной. Черт возьми, я не должен был этого делать ".


"Мы что-нибудь придумаем".


"Я не хочу, чтобы жизнь моей дочери была разрушена. Но я не хочу умереть от потери крови ".


Я поднял серебряный доллар и положил его в карман. Я не мог заставить себя поверить, что он убил Прядильщика, но в то же время я не мог однозначно исключить его, и меня начинало тошнить от роли, которую я играл. Я отодвинул стул и поднялся на ноги.


"Ну?"


"Я буду на связи", - сказал я.


"Во сколько мне это обойдется?"


"Я не знаю".


"Я заплачу тебе столько, сколько заплатил ему. Я не буду платить больше этого ".


"И как долго вы будете мне платить? Навсегда?"


"Я не понимаю".


"Может быть, я смогу придумать что-нибудь, что сделает нас обоих счастливыми", - сказал я. "Я дам тебе знать, когда сделаю".


"Если вы имеете в виду один крупный платеж, как я могу вам доверять?"


"Это одна из вещей, над которой нужно поработать", - сказал я. "Вы услышите обо мне".


## Глава 5


Я договорился встретиться с Беверли Этридж в баре отеля Pierre в семь часов. Из офиса Прагера я пошел в другой бар, на Мэдисон-авеню. Оказалось, что это место сборища рекламщиков, и уровень шума был высоким, а напряжение выбивающим из колеи. Я выпил немного бурбона и ушел.


По пути вверх по Пятой авеню я остановился у церкви Святого Томаса и присел на скамью. Я открыл для себя церкви вскоре после того, как ушел из полиции и отдалился от Аниты и мальчиков. Я точно не знаю, что в них такого. Это, пожалуй, единственное место в Нью-Йорке, где у человека есть место для размышлений, но я не уверен, что это единственное, что меня привлекает. Кажется логичным предположить, что здесь замешан какой-то личный поиск, хотя я понятия не имею, что бы это могло быть. Я не молюсь. Не думаю, что я во что-то верю.


Но это идеальные места, чтобы посидеть и все обдумать. Я сидел в церкви Святого Томаса и некоторое время думал о Генри Прагере. Мысли не вели ни к чему конкретному. Если бы у него было более выразительное и менее настороженное лицо, я могла бы чему-нибудь научиться, так или иначе. Он не сделал ничего, чтобы выдать себя, но если бы он был достаточно умен, чтобы прижать Прядильщика, когда Прядильщик уже был начеку, он был бы достаточно умен, чтобы выдать мне чертовски мало.


Мне было трудно видеть в нем убийцу. В то же время мне было трудно видеть в нем жертву шантажа. Он этого не знал, и вряд ли у меня было время сказать ему, но он должен был сказать Спиннеру, чтобы он взял свою грязь и засунул ее. Вокруг разбрасывается столько денег, чтобы замаскировать столько преступлений под разными коврами, что ни у кого на самом деле не было ничего похожего на власть над ним. Его дочь совершила преступление пару лет назад. Действительно жесткий прокурор мог бы пойти на убийство в результате ДТП, но более вероятно, что обвинение было бы непредумышленным убийством и приговор был бы условным. Учитывая эти факты, на самом деле ничего особенного не могло случиться с ней или с ним спустя столько времени после свершившегося факта. Возможно, в этом замешан небольшой скандал, но не настолько, чтобы разрушить его бизнес или жизнь его дочери.


Так что, на первый взгляд, у него было мало мотивов для того, чтобы заплатить Спиннеру, и еще меньше для того, чтобы убить его. Если только в этом не было чего-то большего, о чем я знал.


Их было трое, Прагер, Этридж и Хьюзендал, и все они платили Спиннеру деньги за молчание, пока один из них не решил сделать молчание постоянным. Все, что мне нужно было сделать, это выяснить, что есть что.


И я действительно не хотел этого.


По нескольким причинам. Одним из лучших было то, что у меня не было возможности так же хорошо напасть на след убийцы, как у полиции. Все, что мне нужно было сделать, это бросить конверт Спиннера на стол хорошего полицейского из отдела убийств и позволить ему разыграть это. Определение времени смерти департаментом было бы намного более точным, чем расплывчатая оценка, которую дал мне Келер. Они могли бы проверить алиби. Они могли бы подвергнуть троих подозреваемых интенсивному допросу, которого само по себе почти наверняка было бы достаточно, чтобы раскрыть все это.


В этом была только одна ошибка: Убийца попадет в "слэм", но двое других выйдут с грязными лицами. Я был очень близок к тому, чтобы передать это копам в любом случае, полагая, что ни у кого из троих не было безупречных лиц с самого начала. Киллер-наездник, проститутка и аферистка, особо отвратительный извращенец-прядильщик, со своим личным этическим кодексом, чувствовал, что он должен тем, кто невиновен в его убийстве, молчание, которое они купили. Но они ничего у меня не покупали, и я ничего им не был должен.


Полиция всегда была бы вариантом. Если я никогда не буду разбираться в вещах, они останутся в качестве последнего средства. Но тем временем я собирался попытаться, и поэтому я договорился о встрече с Беверли Этридж, я зашел к Генри Прагеру, и я должен был встретиться с Теодором Хайзендалом где-нибудь на следующий день. Так или иначе, они все узнают, что я был наследником Спиннера и что крючок, который он держал в них, был таким же глубоким, как и прежде.


Группа туристов прошла по проходу, указывая друг другу на сложную резьбу по камню над главным алтарем. Я подождал, пока они пройдут, посидел еще минуту или две, затем поднялся на ноги. По пути к выходу я рассмотрел коробки с пожертвованиями у дверей. У вас был выбор: продолжать церковную работу, зарубежные миссии или бездомных детей. Я опускаю три из тридцати стодолларовых купюр Спиннера в прорезь для бездомных детей.


Есть определенные вещи, которые я делаю, не зная зачем. Десятина - одно из них. Десятая часть всего, что я зарабатываю, идет в любую церковь, которую мне посчастливится посетить после того, как я получу деньги. Католики получают большую часть моего бизнеса не потому, что я к ним неравнодушен, а потому, что их церкви более склонны быть открытыми в необычное время.


Церковь Святого Фомы - епископальная. Табличка напротив гласит, что они держат его открытым всю неделю, чтобы у прохожих было убежище от суматохи центра Манхэттена. Я полагаю, пожертвования от туристов покрывают их накладные расходы. Что ж, теперь у них было три сотни к счету за свет, любезно предоставленному мертвым шантажистом.


Я вышел на улицу и направился в центр города. Пришло время сообщить даме, кто займет место Спиннера Яблона. Как только они все узнают, я смогу успокоиться. Я мог бы просто сидеть сложа руки и расслабиться, ожидая, когда убийца Спиннера попытается убить меня.


## Глава 6


Коктейль-бар в Pierre освещен маленькими свечами, установленными в темно-синих чашах, по одной на стол. Столики маленькие и хорошо отделены друг от друга, круглые белые столики с двумя или тремя синими бархатными стульями у каждого. Я стоял, моргая в темноте и высматривая женщину в белом брючном костюме. В комнате было четыре или пять женщин без сопровождения, ни на одной из них не было брючного костюма. Вместо этого я поискал Беверли Этридж и нашел ее за столиком у дальней стены. На ней было темно-синее платье-футляр и нитка жемчуга.


Я отдал свое пальто служащему в гардеробе и направился прямо к ее столику. Если она и наблюдала за моим приближением, то делала это краем глаза. Ее голова ни разу не повернулась в мою сторону. Я сел в кресло напротив нее, и только тогда она встретилась со мной взглядом. "Я кое-кого жду", - сказала она, и ее взгляд скользнул в сторону, отвергая меня.


"Я Мэтью Скаддер", - сказал я.


"Это должно что-то значить для меня?"


"Ты довольно хорош", - сказал я. "Мне нравится твой белый брючный костюм, он тебе идет. Ты хотел посмотреть, смогу ли я узнать тебя, чтобы ты знал, есть у меня фотографии или нет. Я полагаю, это умно, но почему бы просто не попросить меня взять с собой одного?"


Ее глаза вернулись, и нам потребовалось несколько минут, чтобы посмотреть друг на друга. Это было то же самое лицо, которое я видел на фотографиях, но было трудно поверить, что это та же самая женщина. Я не знаю, выглядела ли она намного старше, но она действительно выглядела намного взрослее. Более того, в ней чувствовалась уравновешенность и утонченность, которые были совершенно несовместимы с девушкой на тех фотографиях и в тех арестных листах. Лицо было аристократичным, а голос говорил о хорошей школе и хорошем воспитании.


Затем она сказала: "Гребаный коп", и ее лицо и голос изменились при этих словах, и все хорошее воспитание исчезло. "В любом случае, как тебе это пришло в голову?"


Я пожал плечами. Я начал что-то говорить, но к нам уже направлялся официант. Я заказал бурбон и чашку кофе. Она кивнула ему, чтобы он принес ей еще того, что она пила. Я не знаю, что это было. В нем было много фруктов.


Когда он ушел, я сказал: "Прядильщику пришлось на некоторое время уехать из города. Он хотел, чтобы я продолжал вести бизнес в его отсутствие ".


"Конечно".


"Иногда все происходит именно так".


"Конечно. Ты поймал его, и он бросил меня тебе в качестве своего собственного билета на выход. Он должен был попасться на крючок продажному копу ".


"Тебе было бы лучше с честным человеком?"


Она провела рукой по волосам. Они были прямыми и светлыми, и уложены в то, что, я думаю, они называют стрижкой Сассун. На фотографиях это было значительно длиннее, но того же цвета. Возможно, цвет был естественным.


"Честный? Где бы я его нашел?"


"Мне сказали, что поблизости есть парочка".


"Да, рабочий трафик".


"В любом случае, я не полицейский. Просто криво ". Ее брови поползли вверх. "Я ушел из полиции несколько лет назад".


"Тогда я этого не понимаю. Как у тебя получается с этим материалом?"


Либо она была искренне озадачена, либо знала, что Спиннер мертв, и она действительно была очень хороша. В этом была вся проблема. Я играл в покер с тремя незнакомцами и даже не мог усадить их всех за один стол.


Подошел официант с напитками. Я отхлебнул немного бурбона, отпил полдюйма кофе, остаток бурбона вылил в чашку. Это отличный способ напиться, не чувствуя усталости.


"Хорошо", - сказала она.


Я посмотрел на нее.


"Вам лучше изложить это мне, мистер Скаддер". Теперь хорошо поставленный голос и лицо возвращаются к своим прежним чертам. "Я так понимаю, это будет мне чего-то стоить".


"Человек должен есть, миссис Этридж".


Она внезапно улыбнулась, то ли спонтанно, то ли нет. Все ее лицо просветлело от этого. "Я думаю, вам действительно следует называть меня Беверли", - сказала она. "Мне кажется странным, что ко мне официально обращается мужчина, который видел меня с членом во рту. И как они тебя называют - Мэтт?"


"В общем".


"Назначь за это цену, Мэтт. Сколько это будет стоить?"


"Я не жадный".


"Держу пари, ты говоришь это всем девушкам. Насколько ты не жаден?"


"Я соглашусь на ту же договоренность, что у тебя была со Спиннером. То, что достаточно хорошо для него, достаточно хорошо и для меня ".


Она задумчиво кивнула, тень улыбки заиграла на ее губах. Она поднесла кончик изящного пальчика ко рту и принялась его грызть.


"Интересно".


"О?"


"Прядильщик мало что тебе сказал. У нас не было договоренности ".


"О?"


"Мы пытались придумать что-то одно. Я не хотел, чтобы он неделю за раз доводил меня до смерти. Я дал ему немного денег. Я полагаю, что за последние шесть месяцев это составило в общей сложности пять тысяч долларов ".


"Не очень много".


"Я тоже легла с ним в постель. Я бы предпочла давать ему больше денег и меньше секса, но у меня не так много своих денег. Мой муж - богатый человек, но, видите ли, это не одно и то же, а у меня не так уж много денег ".


"Но у тебя много секса".


Она облизнула губу самым очевидным образом. Это не сделало его менее провокационным. "Я не думала, что ты заметил", - сказала она.


"Я заметил".


"Я рад".


Я выпил немного своего кофе. Я оглядел комнату. Все были уравновешенны и хорошо одеты, и я чувствовал себя не в своей тарелке. На мне был мой лучший костюм, и я выглядел как коп в его лучшем костюме. Женщина напротив меня снималась в порнографических фильмах, занималась проституцией, играла в доверие. И она чувствовала себя здесь совершенно непринужденно, в то время как я знал, что выгляжу неуместно.


Я сказал: "Думаю, я предпочел бы иметь деньги, миссис Этридж".


"Беверли".


"Беверли", - согласился я.


"Или Бев, если ты предпочитаешь. Я очень хорош, ты знаешь ".


"Я уверен, что это так".


"Мне сказали, что я сочетаю мастерство профессионала и рвение любителя".


"И я уверен, что ты это делаешь".


"В конце концов, вы видели фотографическое доказательство".


"Это верно. Но, боюсь, деньги мне нужны больше, чем секс ".


Она медленно кивнула. "Со Спиннером, - сказала она, - я пыталась кое-что организовать. У меня сейчас не так много наличных. Я продал кое-какие украшения, вещи такого рода, но просто чтобы выиграть время. Возможно, я смог бы собрать немного денег, если бы у меня было немного времени. Я имею в виду солидные деньги ".


"Насколько существенное?"


Она проигнорировала вопрос. "Вот в чем проблема. Послушай, я был в игре, ты это знаешь. Это было временно, это было то, что мой психиатр называет радикальным средством отыгрывания внутренних тревог и враждебности. Я не знаю, о чем, черт возьми, он говорит, и я не уверен, что он тоже это делает. Теперь я чиста, я респектабельная женщина, я, блядь, немного задаю тон, но я знаю, как работает игра. Как только вы начнете платить, вам придется расплачиваться всю оставшуюся жизнь ".


"Это обычная схема, все в порядке".


"Я не хочу такой схемы. Я хочу совершить одну большую покупку и придумать все. Но трудно разобраться в механике этого ".


"Потому что у меня всегда могли быть копии фотографий".


"У вас могли бы быть копии. Ты также мог бы просто держать информацию в своей голове, потому что информации достаточно, чтобы разрушить меня ".


"Итак, вам понадобилась бы гарантия, что один платеж - это все, что вам когда-либо придется сделать".


"Это верно. Мне нужно было бы воткнуть в тебя крючок, чтобы ты даже не подумал о том, чтобы сохранить какие-либо фотографии. Или о том, чтобы вернуться, чтобы еще раз выстрелить в меня ".


"Это проблема", - согласился я. "Ты пытался работать таким образом со Спиннером?"


"Это верно. Ни одному из нас не могла прийти в голову идея, которая понравилась бы другому, а тем временем я остановила его сексом и мелочью ". Она облизнула губу. "Это был довольно интересный секс. Его восприятие меня и всего остального. Я не думаю, что у такого маленького мужчины, как этот, был большой опыт общения с молодыми привлекательными женщинами. И, конечно, социальная составляющая, богиня Парк-авеню, и в то же время у него были эти фотографии, и он многое знал обо мне, так что я стала для него особенным человеком. Я не нашла его привлекательным. И он мне не нравился, мне не нравились его манеры, и я ненавидел ту власть, которую он имел надо мной. Тем не менее, мы вместе делали интересные вещи. Он был удивительно изобретателен. Мне не нравилось что-то делать с ним, но мне нравилось это делать, если вы понимаете, что я имею в виду ".


Я ничего не сказал.


"Я мог бы рассказать вам о некоторых вещах, которые мы делали".


"Не беспокойся".


"Это может возбудить тебя, когда ты слушаешь".


"Я так не думаю".


"Я тебе не очень нравлюсь, не так ли?"


"Не слишком много, нет. Я не могу позволить себе любить тебя, не так ли?"


Она отпила немного своего напитка, затем снова облизнула губы. "Ты был бы не первым полицейским, которого я затащила в постель", - сказала она. "Когда ты в игре, это ее часть. Не думаю, что я когда-либо встречал полицейского, который не беспокоился бы о своем члене. Что оно было слишком маленьким, что он не умел им пользоваться. Я полагаю, это часть ношения пистолета, дубинки и всего остального, ты так не думаешь?"


"Могло бы быть".


"Лично я всегда считал, что копы устроены так же, как и все остальные".


"Я думаю, мы отклоняемся от темы, миссис Этридж".


"Бев".


"Я думаю, нам следует поговорить о деньгах. Скажем, одну крупную сумму денег, и тогда ты сможешь сорваться с крючка, а я смогу отпустить удочку ".


"О какой сумме денег мы говорим?"


"Пятьдесят тысяч долларов".


Я не знаю, какого рода фигуру она ожидала увидеть. Я не знаю, обсуждали ли они со Спиннером цену, пока валялись на дорогих простынях. Она поджала губы и тихо присвистнула, показывая, что сумма, которую я назвал, действительно была очень большой.


Она сказала: "У тебя дорогие идеи".


"Ты платишь один раз, и все кончено".


"Вернемся на круги своя А. Откуда я это знаю?"


"Потому что, когда вы платите больше денег, я даю вам возможность управлять мной. Я кое-что сделал несколько лет назад. Я мог бы надолго сесть за это в тюрьму. Я могу написать признание со всеми подробностями. Я отдам это тебе, когда ты заплатишь пятьдесят тысяч, вместе с вещами, которые есть у Спиннера при тебе. Это запирает меня, не дает мне ничего сделать ".


"Это было не просто что-то вроде коррупции в полиции".


"Нет, этого не было".


"Ты сделал кого-то мертвым".


Я ничего не сказал.


Ей потребовалось время, чтобы обдумать это. Она достала сигарету, постучала ее концом по ухоженному ногтю. Думаю, она ждала, что я зажгу ее для нее. Я остался в роли и позволил ей зажечь это для себя.


Наконец она сказала: "Это может сработать".


"Я бы сунул свою шею в петлю. Тебе не пришлось бы беспокоиться о том, что я выбегу и дерну за веревку ".


Она кивнула. "Есть только одна проблема".


"Деньги?"


"В этом-то и проблема. Не могли бы мы немного снизить цену?"


"Я так не думаю".


"У меня просто нет таких денег".


"Твой муж делает".


"Это не значит, что оно у меня в сумочке, Мэтт".


"Я всегда могу устранить посредника", - сказал я. "Продавайте товары непосредственно ему. Он бы заплатил ".


"Ты ублюдок".


"Ну? Не так ли?"


"Я где-нибудь раздобуду деньги. Ты ублюдок. На самом деле, он, вероятно, не стал бы платить, и тогда твоя власть пропала, не так ли? Твоя власть и моя жизнь, и мы оба останемся ни с чем, и ты уверен, что хочешь этим рисковать?"


"Нет, если мне не придется".


"Имеется в виду, если я найду деньги. Ты должен дать мне немного времени ".


"Две недели".


Она покачала головой. "По крайней мере, месяц".


"Это дольше, чем я планировал оставаться в городе".


"Если я смогу сделать это быстрее, я сделаю. Поверь мне, чем быстрее ты отстанешь от меня, тем больше мне это нравится. Но это может занять у меня месяц ".


Я сказал ей, что месяца будет достаточно, но я надеялся, что это не займет так много времени. Она сказала мне, что я ублюдок и сукин сын, а затем она внезапно снова стала соблазнительной и спросила меня, не хотел бы я все равно затащить ее в постель, черт возьми. Мне больше нравилось, когда она меня обзывала.


Она сказала: "Я не хочу, чтобы ты мне звонил. Как я могу связаться с тобой?"


Я дал ей название моего отеля. Она старалась не показывать этого, но было очевидно, что моя открытость удивила ее. Очевидно, Прядильщик не хотел, чтобы она знала, где она может его найти.


Я не винил его.


## Глава 7


На свой двадцать пятый день рождения Теодор Гюзендаль получил в наследство два с половиной миллиона долларов. Год спустя он добавил еще миллион с мелочью, женившись на Хелен Годвинн, и за следующие пять лет или около того увеличил их общее состояние примерно до пятнадцати миллионов долларов. В возрасте тридцати двух лет он продал свои деловые интересы, переехал из прибрежного поместья в Сэндс-Пойнт в кооперативную квартиру на Пятой авеню в семидесятых годах и посвятил свою жизнь государственной службе. Президент назначил его в комиссию. Мэр назначил его главой департамента парков и отдыха. Он давал хорошие интервью и делал хорошие копии, и пресса любила его, и в результате его имя часто появлялось в газетах. Последние несколько лет он выступал с речами по всему штату, появлялся на каждом ужине Демократической партии по сбору средств, повсюду созывал пресс-конференции, время от времени был гостем телевизионных ток-шоу. Он всегда говорил, что не собирается баллотироваться в губернаторы, и я не думаю, что даже его собственная собака была настолько глупа, чтобы на это купиться. Он баллотировался, и баллотировался очень усердно, и у него было много денег, которые можно было потратить, и много политических одолжений, которых можно было добиться, и он был высоким, симпатичным и ослепительно обаятельным, и если у него была политическая позиция, что было сомнительно, то она не была достаточно далеко ни от левых, ни от правых, чтобы оттолкнуть избирателей в большом центре.


"Умные деньги" давали ему один шанс из трех при выдвижении, и если бы он зашел так далеко, у него были бы очень хорошие шансы на избрание. А ему был всего сорок один. Он, вероятно, уже смотрел за пределы Олбани в направлении Вашингтона.


Горстка отвратительных маленьких фотографий может покончить со всем этим за минуту.


У него был офис в мэрии. Я спустился на метро до Чамберс-стрит и направился туда, но сначала сделал крюк, прошел по Сентер-стрит и несколько минут постоял перед зданием полицейского управления. Через дорогу был бар, куда мы обычно ходили до или после выступления в здании Уголовного суда. Впрочем, для выпивки было немного рановато, и мне не очень хотелось ни с кем сталкиваться, поэтому я отправился в мэрию и сумел найти офис Хьюзендаля.


Его секретаршей была пожилая женщина с жесткими седыми волосами и проницательными голубыми глазами. Я сказал ей, что хочу его увидеть, и она спросила мое имя.


Я достал свой серебряный доллар. "Смотри внимательно", - сказал я и поставил его вращаться на угол ее стола. "Теперь просто скажите мистеру Хайзендалю, что именно я сделал, и что я хотел бы увидеться с ним наедине. Сейчас."


Она мгновение изучала мое лицо, вероятно, в попытке оценить мое здравомыслие. Затем она потянулась к телефону, но я мягко положил свою руку поверх ее.


"Скажи ему лично", - сказал я.


Еще один долгий проницательный взгляд, при этом ее голова слегка склонилась набок. Затем, даже не пожав плечами, она встала и прошла в его кабинет, закрыв за собой дверь.


Она пробыла там недолго. Она вышла с озадаченным видом и сказала мне, что мистер Хьюзендал примет меня. Я уже повесил свое пальто на металлическую вешалку. Я открыл дверь Хьюзендаля, вошел, закрыл ее за собой.


Он начал говорить, прежде чем поднял глаза от газеты, которую читал. Он сказал: "Я думал, мы договорились, что ты не должен был приходить сюда. Я думал, мы установили ..."


Затем он поднял глаза и увидел меня, и что-то произошло с его лицом.


Он сказал: "Ты не..."


Я подбросил доллар в воздух и поймал его. "Я тоже не Джордж Рафт", - сказал я. "Кого ты ожидал?"


Он посмотрел на меня, и я попытался понять что-нибудь по его лицу. Он выглядел даже лучше, чем на своих фотографиях в газете, и намного лучше, чем на тех откровенных снимках, которые у меня были с ним. Он сидел за серым стальным столом в офисе, обставленном стандартными городскими товарами. Он мог бы позволить себе сделать ремонт сам - многие люди в его положении сделали это. Я не знаю, что это сказало о нем такого, чего он не сказал, или что это должно было сказать.


Я сказал: "Это сегодняшние времена? Если бы вы ожидали увидеть другого мужчину с серебряным долларом, вы не могли бы читать газету очень внимательно. Третья страница второго раздела, ближе к низу страницы."


"Я не понимаю, к чему все это".


Я указал на бумагу. "Продолжай. Третья страница, второй раздел".


Я оставался на ногах, пока он находил историю и читал ее. Я сам видел это за завтраком и мог бы пропустить, если бы не искал. Я не знал, попадет это в газету или нет, но там было три абзаца, в которых труп из Ист-Ривер идентифицировался как Джейкоб "Спиннер" Яблон и приводились некоторые основные моменты его карьеры.


Я внимательно наблюдал за тем, как Гюзендаль читал отрывок. Его реакция никак не могла быть иной, чем законной. Краска мгновенно отхлынула от его лица, а пульс застучал в висках. Его руки сжались так сильно, что бумага порвалась. Это определенно означало, что он не знал, что Спиннер мертв, но это также могло означать, что он не ожидал, что тело найдут, и внезапно осознал, в каком затруднительном положении он оказался.


"Боже", - сказал он. "Это то, чего я боялся. Вот почему я хотел - о, Боже!"


Он не смотрел на меня и не разговаривал со мной. У меня было ощущение, что он не помнит, что я был с ним в комнате. Он смотрел в будущее и наблюдал, как оно летит коту под хвост.


"Именно этого я и боялся", - снова сказал он. "Я продолжал говорить ему это. Если бы с ним что-нибудь случилось, сказал он, его друг знал бы, что делать с этими ... этими фотографиями. Но ему нечего было меня бояться, я сказал ему, что ему нечего меня бояться. Я бы заплатил что угодно, и он это знал. Но что бы я делал, если бы он умер? "Тебе лучше надеяться, что я буду жить вечно ", - вот что он сказал ". Он посмотрел на меня. "И теперь он мертв", - сказал он. "Кто ты?"


"Мэтью Скаддер".


"Вы из полиции?"


"Нет. Я уволился из департамента несколько лет назад ".


Он моргнул. "Я не знаю… Я не знаю, почему ты здесь", - сказал он. Он казался потерянным и беспомощным, и я бы не удивился, если бы он начал плакать.


"Я вроде как внештатный сотрудник", - объяснил я. "Я делаю людям одолжения, подбираю лишний доллар то тут, то там".


"Вы частный детектив?"


"Ничего настолько формального. Я держу глаза и уши открытыми, что-то в этом роде ".


"Я понимаю".


"Здесь я прочитал статью о моем старом друге Спиннере Яблоне и подумал, что это поможет мне оказать услугу одному человеку. Услуга для тебя, на самом деле."


"О?"


"Я подумал, что, возможно, у Spinner есть что-то, к чему вы хотели бы прикоснуться. Ну, вы знаете, держа глаза и уши открытыми и все такое, вы никогда не знаете, что я могу придумать. Я подумал, что может быть предложена какая-то награда ".


"Я понимаю", - сказал он. Он начал говорить что-то еще, но зазвонил телефон. Он поднял трубку и начал говорить секретарю, что не отвечает ни на какие звонки, но этот был от его чести, и он решил не уклоняться от ответа. Я придвинул стул и сидел там, пока Теодор Хайзендал разговаривал с мэром Нью-Йорка. На самом деле я не уделял особого внимания разговору. Когда все закончилось, он воспользовался интеркомом, чтобы подчеркнуть, что на данный момент он недоступен для всех звонящих. Затем он повернулся ко мне и тяжело вздохнул.


"Ты думал, что может быть награда".


Я кивнул. "Чтобы оправдать мое время и расходы".


"Ты тот ... друг, о котором говорил Яблон?"


"Я был его другом", - признался я.


"У тебя есть эти фотографии?"


"Допустим, я мог бы знать, где они".


Он оперся лбом о тыльную сторону ладони и почесал волосы. Волосы были средне-каштановыми, не слишком длинными и не слишком короткими; как и его политическая позиция, они были разработаны так, чтобы никого не раздражать. Он посмотрел на меня поверх очков и снова вздохнул.


Он спокойно сказал: "Я бы заплатил значительную сумму, чтобы заполучить эти фотографии в свои руки".


"Я могу это понять".


"Награда была бы ... щедрой".


"Я думал, что, вероятно, так и будет".


"Я могу позволить себе щедрое вознаграждение, мистер... Кажется, я не запомнил вашего имени".


"Мэтью Скаддер".


"Конечно. На самом деле, я обычно неплохо разбираюсь в именах ". Его глаза сузились. "Как я уже сказал, мистер Скаддер, я могу позволить себе щедрое вознаграждение. Чего я не могу себе позволить, так это чтобы этот материал продолжал существовать ". Он вздохнул и выпрямился в своем кресле. "Я собираюсь стать следующим губернатором штата Нью-Йорк".


"Так говорят многие люди".


"Больше людей скажут это. У меня есть размах, у меня есть воображение, у меня есть видение. Я не тусовщица, которая в долгу перед боссами. Я независимо богат, я не стремлюсь обогатиться за счет общественной кассы. Я мог бы стать отличным губернатором. Государству нужно руководство. Я мог бы..."


"Может быть, я проголосую за тебя".


Он печально улыбнулся. "Я не думаю, что пришло время для политической речи, не так ли? Особенно в то время, когда я так тщательно отрицаю, что я кандидат. Но вы должны понимать важность этого для меня, мистер Скаддер ".


Я ничего не сказал.


"Вы имели в виду конкретную награду?"


"Вам пришлось бы установить эту цифру. Конечно, чем оно выше, тем большим стимулом это было бы ".


Он соединил кончики пальцев и обдумал это. "Сто тысяч долларов".


"Это довольно щедро".


"Это то, что я бы заплатил в качестве награды. Для возвращения абсолютно всего".


"Откуда ты знаешь, что все получил обратно?"


"Я думал об этом. У меня была эта проблема с Яблоном. Наши переговоры были осложнены трудностью, с которой я столкнулся, находясь с ним в одной комнате. Я инстинктивно знал, что буду в его власти на постоянной основе. Если бы я дал ему значительные средства, он рано или поздно растратил бы их и вернулся за новыми деньгами. Шантажисты всегда такие, насколько я понимаю ".


"Обычно".


"Итак, я платил ему столько-то в неделю. Еженедельный конверт, старые счета в беспорядке, как будто я плачу выкуп. Как, в некотором смысле, и я был. Я выкупал все свои завтрашние дни ". Он откинулся на спинку своего деревянного вращающегося кресла и закрыл глаза. У него была хорошая голова, сильное лицо. Я полагаю, что в этом, должно быть, была слабость, потому что он проявил эту слабость в своем поведении, и рано или поздно твой характер проявляется в твоем лице. У одних лиц это занимает больше времени, чем у других; если там и была слабость, я не смог ее заметить.


"Все мои завтра", - сказал он. "Я мог бы позволить себе эту еженедельную оплату. Я мог бы рассматривать это, - эта быстрая, печальная улыбка, - как расходы на предвыборную кампанию. Продолжающийся. Что меня беспокоило, так это моя постоянная уязвимость, не перед мистером Яблоном, а перед тем, что может произойти, если он умрет. Боже мой, люди умирают каждый день. Вы знаете, сколько жителей Нью-Йорка убивают в среднем за день?"


"Раньше их было трое", - сказал я. "Убийство раз в восемь часов, это было в среднем. Полагаю, сейчас оно выше".


"Цифра, которую я слышал, была пять".


"Летом выше. За неделю прошлого июля число перевалило за пятьдесят. Четырнадцать из них за один день".


"Да, я помню ту неделю". Он на мгновение отвел взгляд, очевидно, погрузившись в свои мысли. Я не знал, планировал ли он, как снизить уровень убийств, когда был губернатором, или как добавить мое имя в список жертв. Он сказал: "Могу я предположить, что Джаблон был убит?"


"Я не понимаю, как ты можешь предполагать что-то еще".


"Я думал, что это может случиться. Я беспокоился об этом, то есть. Такой человек, ему подобные подвергаются более высокому, чем в среднем, риску быть убитым. Я уверен, что был не единственной его жертвой ". Его голос повысился на последних словах предложения, и он ждал, что я подтвержду или опровергну его догадку. Я переждал его, и он продолжил. "Но даже если бы его не убили, мистер Скаддер, люди умирают. Они не живут вечно. Мне не нравилось платить этому скользкому джентльмену каждую неделю, но перспектива перестать ему платить была значительно хуже. Он мог умереть любым количеством способов, вообще чем угодно. Скажем, передозировка наркотиков."


"Я не думаю, что он что-то использовал".


"Что ж, вы понимаете мою точку зрения".


"Его мог сбить автобус", - сказал я.


"Именно". Еще один долгий вздох. "Я не могу пройти через это снова. Позвольте мне изложить свое дело предельно ясно. Если ты… восстановите материал, я заплачу вам указанную мной сумму. Сто тысяч долларов, выплаченных любым способом, который вы пожелаете указать. Оплата на личный швейцарский счет, если вы предпочитаете. Или вручается вам наличными. За это я буду ожидать возвращения абсолютно всего и вашего продолжительного молчания ".


"В этом есть смысл".


"Я должен так думать".


"Но какая у вас была бы гарантия, что вы получаете то, за что платите?"


Его глаза внимательно изучали меня, прежде чем он заговорил. "Думаю, я довольно хорошо разбираюсь в мужчинах".


"И ты решил, что я честен?"


"Вряд ли это. Не хочу никого оскорблять, мистер Скаддер, но такой вывод был бы наивным с моей стороны, не так ли?"


"Возможно".


"Что я решил, - сказал он, - так это то, что ты разумен. Итак, позвольте мне изложить суть. Я заплачу вам сумму, которую я назвал. И если в любое время в будущем вы попытаетесь вымогать у меня дополнительные средства, под любым предлогом, я бы связался с… определенных людей. И пусть тебя убьют".


"Что может поставить тебя в тупик".


"Возможно", - согласился он. "Но в определенном положении мне пришлось бы воспользоваться именно этим шансом. И я уже говорил ранее, что верю, что вы разумны. Я имел в виду, что, по моему мнению, вы были бы достаточно умны, чтобы не выяснять, блефую я или нет. Сто тысяч долларов должны быть достаточной наградой. Я не думаю, что ты был бы настолько глуп, чтобы испытывать свою удачу ".


Я обдумал это, медленно кивнул. "Один вопрос".


"Спроси это".


"Почему ты не подумал о том, чтобы сделать это предложение Прядильщику?"


"Я действительно думал об этом".


"Но у тебя это не получилось".


"Нет, мистер Скаддер, я этого не делал".


"Почему?"


"Потому что я не думал, что он был достаточно умен".


"Я думаю, ты был прав насчет этого".


"Почему ты так говоришь?"


"Он оказался в реке", - сказал я. "Это было не очень умно с его стороны".


## Глава 8


Это был четверг. Я покинул офис Хьюзендаля незадолго до полудня и попытался сообразить, что делать дальше. Теперь я видел их всех троих. Все они были предупреждены, все они знали, кто я такой и где меня найти. Я, в свою очередь, собрал несколько фактов о работе Spinner и не намного больше. Прагер и Этридж не дали никаких указаний на то, что знали о смерти Прядильщика. Гюзендаль казался искренне шокированным и встревоженным, когда я указал ему на это. Насколько я мог судить, я ничего не добился, кроме того, что сделал из себя мишень, и я даже не был уверен, что сделал это правильно. Вполне возможно, что я сделал из себя слишком разумного шантажиста. Один из них однажды уже пытался убить, и это не слишком хорошо сработало, так что он, возможно, не склонен пробовать это снова. Я мог бы получить пятьдесят тысяч от Беверли Этридж и вдвое больше от Теда Хайзендаля и какую-то пока еще не определенную сумму от Генри Прагера, и это было бы просто идеально, за исключением одной вещи. Я не стремился разбогатеть. Я хотел поймать убийцу в ловушку.


Выходные пролетели незаметно. Я провел немного времени в комнате микрофильмов в библиотеке, просматривая старые выпуски "Таймс" и собирая бесполезную информацию о трех моих возможных кандидатах и их различных друзьях и родственниках. На одной странице со старой историей о торговом центре, в котором участвовал Генри Прагер, я случайно увидел свое имя. Была история об особенно хорошем ошейнике, который я сделал примерно за год до того, как уволился из полиции. Мы с партнером пометили оптового торговца героином, у которого было достаточно чистого привкуса, чтобы дать миру передозировку. Мне бы больше понравилась эта история, если бы я не знал, чем все обернулось. У дилера был хороший адвокат, и все дело было закрыто по техническим причинам. В то время ходили слухи, что потребовалось ровно двадцать пять тысяч, чтобы привести судью в надлежащее расположение духа.


Ты учишься философски относиться к подобным вещам. Нам не удалось убрать этого придурка, но мы причинили ему довольно хорошую боль. Двадцать пять для судьи, десять или пятнадцать легко для адвоката, и вдобавок ко всему он потерял преимущество, что лишило его суммы, которую он заплатил импортеру, плюс суммы, на которую он мог рассчитывать при возврате товара. Я был бы счастлив увидеть его в slam, но ты берешь то, что можешь получить. Как судья.


Как-то в воскресенье я позвонил по номеру, который мне не нужно было искать. Ответила Анита, и я сказал ей, что к ней направляется денежный перевод. "Я раздобыл пару баксов", - сказал я.


"Что ж, мы можем найти этому применение", - сказала она. "Спасибо. Хочешь поговорить с мальчиками?"


Я убивал и я не убивал. Они достигают возраста, когда мне немного легче разговаривать с ними, но по телефону все еще неловко. Мы говорили о баскетболе.


Сразу после того, как я повесил трубку, у меня возникла странная мысль. Мне пришло в голову, что я, возможно, больше не буду с ними разговаривать. Спиннер был осторожным человеком по натуре, человеком, который рефлекторно делал себя незаметным, человеком, который чувствовал себя наиболее комфортно в глубокой тени, и он все еще не был достаточно осторожен. Я привык к открытым пространствам, и фактически мне приходилось оставаться на открытом месте достаточно долго, чтобы спровоцировать попытку убийства. Если убийца Спиннера решил выстрелить в меня, у него просто может это сработать.


Я хотел перезвонить и поговорить с ними снова. Казалось, что я должен сказать что-то важное, просто на тот случай, если я взял на себя больше, чем мог вынести. Но я не мог придумать, что бы это могло быть, и через несколько минут импульс прошел.


Я много выпил той ночью. Хорошо, что тогда никто не набросился на меня. Со мной было бы легко.


В понедельник утром я позвонил Прагеру. Я оставил его на очень свободном поводке, и мне пришлось его дернуть. Его секретарша сказала мне, что он занят на другой линии, и спросила, могу ли я подождать. Я держался минуту или две. Затем она вернулась, чтобы убедиться, что я все еще держусь там, и затем она соединила меня с ним.


Я сказал: "Я решил, как мы это сделаем, чтобы вы были защищены. Полиция пыталась повесить на меня кое-что, чего им так и не удалось добиться ". Он не знал, что я сам был полицейским. "Я могу написать признание, включить в него достаточно улик, чтобы сделать его неопровержимым. Я дам это тебе как часть нашей сделки ".


По сути, это была аранжировка, которую я опробовал на Беверли Этридж, и для него она имела тот же смысл, что и для нее. Ни одному из них также не удалось разглядеть в этом джокера: все, что мне нужно было сделать, это пространно признаться в преступлении, которого никогда не было, и хотя мое признание могло бы стать интересным чтением, оно вряд ли позволило бы кому-либо приставить пистолет к моей голове. Но Прагер не разобрался в этой части, поэтому идея ему понравилась.


Что ему не понравилось, так это цена, которую я назначил.


"Это невозможно", - сказал он.


"Это проще, чем платить по частям. Ты платил Яблону две тысячи в месяц. Ты заплатишь мне шестьдесят единовременно, это меньше, чем на три года, и со всем этим будет покончено раз и навсегда."


"Я не могу собрать столько денег".


"Ты найдешь способ, Прагер".


"Я не могу с этим справиться".


"Не говори глупостей", - сказал я. "Ты важный человек в своей области, успешный. Если у вас нет наличных, у вас наверняка есть активы, под которые вы можете занять ".


"Я не могу этого сделать". Его голос почти сорвался. "У меня были ... финансовые трудности. Некоторые инвестиции оказались не такими, какими они должны были быть. Экономика, строится все меньше, процентные ставки сходят с ума, только на прошлой неделе кто-то поднял основную ставку до десяти процентов ..."


"Я не хочу урок экономики, мистер Прагер. Я хочу шестьдесят тысяч долларов".


"Я занял каждый цент, который мог". Он сделал паузу на мгновение. "Я не могу, у меня нет источника ..."


"Мне довольно скоро понадобятся деньги", - вмешиваюсь я. "Я не хочу оставаться в Нью-Йорке дольше, чем это необходимо".


"Я не..."


"Ты немного креативно мыслишь", - сказал я. "Я буду на связи с тобой".


Я повесил трубку и минуту или две сидел в телефонной будке, пока кто-то, ожидавший возможности воспользоваться ею, нетерпеливо не постучал в дверь. Я открыл дверь и встал. Мужчина, который хотел воспользоваться телефоном, выглядел так, как будто собирался что-то сказать, но посмотрел на меня и передумал.


Я не получал удовольствия. Я пропускал Прагера через отжимную машину. Если он убил Спиннера, то, возможно, он заслужил это. Но если бы он этого не сделал, я мучил бы его без всякой цели, и эта мысль мне не понравилась.


Но из разговора вытекло одно: он страдал из-за денег. И если Спиннер тоже настаивал на быстром окончательном урегулировании, на большом куске, чтобы он мог убраться из города до того, как кто-нибудь его убьет, этого могло быть достаточно, чтобы оказать последнее давление на Генри Прагера.


Я был на грани того, чтобы исключить его из списка подозреваемых, когда увидел его в его кабинете. Я просто не видел, чтобы у него был достаточный мотив, но теперь, похоже, у него все-таки был довольно веский.


И я только что дала ему еще один.


Я позвонил Хьюзендалю немного позже. Его не было, поэтому я оставила свой номер, и он позвонил около двух.


"Я знаю, что не должен был тебе звонить, - сказал я, - но у меня есть для тебя хорошие новости".


"О?"


"Я в состоянии потребовать свою награду".


"Тебе удалось раздобыть этот материал?"


"Это верно".


"Очень быстрая работа", - сказал он.


"О, просто продуманная детективная процедура и немного удачи".


"Я понимаю. Может потребоваться некоторое время, чтобы, э-э, собрать награду ".


"У меня не так уж много времени, мистер Хьюзендал".


"Ты должен относиться к этому разумно, ты знаешь. Сумма, которую мы обсуждали, существенная ".


"Я понимаю, что у вас есть значительные активы".


"Да, но вряд ли наличными. Не у каждого политика есть друг во Флориде с такими деньгами в стенном сейфе". Он усмехнулся над репликой и, казалось, был разочарован, когда я не присоединился. "Мне понадобится некоторое время".


"Сколько времени?"


"Максимум месяц. Возможно, меньше, чем это ".


Роль была достаточно легкой, так как я продолжал ее репетировать. Я сказал: "Этого недостаточно скоро".


"Неужели? Насколько сильно ты торопишься?"


"Очень большой. Я хочу уехать из города. Климат со мной не согласен ".


"На самом деле, последние несколько дней было довольно спокойно".


"В этом-то и проблема. Слишком жарко ".


"О?"


"Я продолжаю думать о том, что случилось с нашим общим другом, и я бы не хотел, чтобы это случилось со мной".


"Должно быть, он сделал кого-то несчастным".


"Да, что ж, я сам сделал нескольких людей несчастными, мистер Хьюзендал, и что я хочу сделать, так это убраться отсюда к чертовой матери в течение недели".


"Я не понимаю, как это было бы возможно". Он сделал паузу на мгновение. "Ты всегда можешь пойти и вернуться за наградой, когда все немного остынет".


"Не думаю, что мне хотелось бы делать это таким образом".


"Это довольно тревожное заявление, вам не кажется? Предприятие того типа, о котором мы говорили, требует определенного компромисса. Это должно быть совместное предприятие ".


"Месяц - это слишком долго".


"Возможно, я смогу управиться с этим за две недели".


"Возможно, тебе придется", - сказал я.


"Это звучит тревожно, как угроза",


"Дело в том, что ты не единственный, кто предлагает награду".


"Я не удивлен".


"Правильно. И если мне придется уехать из города, прежде чем я смогу получить от тебя награду, что ж, никогда не знаешь, что может случиться."


"Не будь глупцом, Скаддер".


"Я не хочу быть. Я не думаю, что кто-то из нас должен быть глупым ". Я перевел дыхание. "Послушайте, мистер Хьюзендал, я уверен, что нет ничего такого, с чем мы не могли бы справиться".


"Я, конечно, надеюсь, что ты прав".


"Как тебе две недели?"


"Сложно".


"Сможешь ли ты справиться с этим?"


"Я могу попробовать. Я надеюсь, что смогу справиться с этим ".


"Я тоже. Ты знаешь, как связаться со мной ".


"Да", - сказал он. "Я знаю, как достучаться до тебя".


Я повесил трубку и налил себе выпить. Совсем небольшое. Я выпил половину, а остальное проглотил. Зазвонил телефон. Я допил остатки бурбона и поднял бокал. Я думал, это будет Прагер. Это была Беверли Этридж.


Она сказала: "Мэтт, это Бев. Надеюсь, я тебя не разбудил?"


"Ты этого не сделал".


"Ты один?"


"Да. Почему?"


"Я одинок".


Я ничего не сказал. Я вспомнил, как сидел за столом напротив нее, давая понять, что она не достает меня. Представление, очевидно, убедило ее. Но я знал лучше. Эта женщина умела находить общий язык с людьми.


"Я надеялся, что мы сможем собраться вместе, Мэтт. Есть вещи, о которых нам следует поговорить ".


"Хорошо".


"Не могли бы вы быть свободны сегодня около семи вечера? До тех пор у меня назначены встречи".


"Семь - это нормально".


"В том же месте?"


Я вспомнил, что чувствовал в "Пьере". На этот раз мы встретимся на моей территории. Но не у Армстронг; я не хотел приводить ее туда.


"Есть место под названием Клетка Полли", - сказал я. "Пятьдесят седьмая улица между восьмой и девятой, середина квартала, в центре города".


"Клетка Полли? Звучит очаровательно ".


"Это лучше, чем кажется".


"Тогда увидимся там в семь. Пятьдесят седьмая улица между восьмой и девятой - это совсем рядом с вашим отелем, не так ли?"


"Это через дорогу".


"Это очень удобно", - сказала она.


"Мне это удобно".


"Это может быть полезно для нас обоих, Мэтт".


Я вышел, выпил пару стаканчиков и что-нибудь перекусил. Около шести я вернулся в свой отель. Я справился у портье, и Бенни сказал мне, что мне трижды звонили, но сообщений не было.


Я не был в своей комнате и десяти минут, как зазвонил телефон. Я поднял трубку, и незнакомый голос произнес: "Скаддер?"


"Кто это?"


"Ты должен быть очень осторожен. Ты сходишь с ума от недоумения и расстраиваешь людей ".


"Мне не кажется, что я тебя знаю".


"Ты не хочешь меня знать. Все, что тебе нужно знать, это то, что это большая река, в ней много места, ты не хочешь пытаться заполнить ее полностью самостоятельно ".


"Кстати, кто написал эту строчку для тебя?"


В телефоне щелкнуло.


## Глава 9


Я пришел к Полли на несколько минут раньше. В баре выпивали четверо мужчин и две женщины. За этим Чак вежливо смеялся над чем-то, что сказала одна из женщин. В музыкальном автомате Синатра просил их прислать клоунов.


Комната небольшая, с баром справа при входе. Перила тянутся по всей длине комнаты, а слева от них, в нескольких шагах вверх, есть площадка, где расположено около дюжины столов. Сейчас все они были свободны. Я подошел к пролому в перилах, поднялся по ступенькам и занял столик, который был дальше всего от двери.


В "Поллиз" большая часть спектакля начинается около пяти, когда измученные жаждой люди покидают свои офисы. Те, кто по-настоящему хочет пить, задерживаются здесь дольше остальных, но в заведении не так много прохожих, и оно почти всегда закрывается довольно рано. Чак щедро разливает напитки, а те, кто выпивает в пять часов, обычно заканчивают пораньше. По пятницам толпа TGIF проявляет определенную настойчивость, но в других случаях они обычно закрываются к полуночи и даже не утруждают себя открытием по субботам или воскресеньям. Это бар по соседству, но не являющийся баром по соседству.


Я заказал двойной бурбон и к тому времени, как она вошла, успел прикончить половину. Она замешкалась в дверях, сначала не увидев меня, и некоторые разговоры прекратились, когда головы повернулись в ее сторону. Она, казалось, не осознавала, какое внимание привлекает, или слишком привыкла к этому, чтобы обращать на это внимание. Она заметила меня, подошла и села напротив меня. Разговоры в баре возобновились, как только было установлено, что она не готова к нападкам.


Она сбросила пальто с плеч и повесила на спинку стула. На ней был ярко-розовый свитер. Это был хороший цвет для нее, и он отлично сидел. Она достала из сумочки пачку сигарет и зажигалку. На этот раз она не стала ждать, пока я зажгу ее сигарету. Она втянула побольше дыма, выпустила его тонкой струйкой и с явным интересом наблюдала, как он поднимается к потолку.


Когда подошла официантка, она заказала джин с тоником. "Я тороплю сезон", - сказала она. "На улице действительно слишком холодно для летних напитков. Но я такой эмоционально теплый человек, что могу справиться с этим, ты так не думаешь?"


"Как скажете, миссис Этридж".


"Почему ты продолжаешь забывать мое имя? Шантажистам не следует быть столь формальными со своими жертвами. Мне легко называть тебя Мэтт. Почему ты не можешь называть меня Беверли?"


Я пожал плечами. На самом деле я и сам не знал ответа. Было трудно быть уверенным, какой была моя собственная реакция на нее и что было частью роли, которую я играл. Я назвал ее Беверли не в основном потому, что она этого хотела, но это был ответ, который только привел к другому вопросу.


Принесли ее напиток. Она затушила сигарету, отхлебнула джин с тоником. Она глубоко вздохнула, и ее груди поднялись и опустились под розовым свитером.


"Мэтт?"


"Что?"


"Я пытался придумать способ собрать деньги".


"Хорошо".


"Это займет у меня некоторое время".


Я воспроизводил их все одинаково, и все они возвращались с одинаковым откликом. Все были богаты, и никто не мог собрать вместе несколько долларов. Может быть, страна была в беде, может быть, экономика была так плоха, как все говорили.


"Мэтт?"


"Мне нужны деньги прямо сейчас".


"Ты, сукин сын, разве ты не думаешь, что я хотел бы покончить с этим как можно скорее? Единственный способ, которым я мог бы получить деньги, - это от Кермита, и я не могу сказать ему, для чего они мне нужны ". Она опустила глаза. "В любом случае, у него этого нет".


"Я думал, у него больше денег, чем у Бога".


Она покачала головой. "Пока нет. У него есть доход, и он значительный, но он не приступает к основной деятельности, пока ему не исполнится тридцать пять."


"Когда это произойдет?"


"В октябре. Это его день рождения. Все деньги Этриджей вложены в траст, который прекращает свое существование, когда младшему ребенку исполняется тридцать пять."


"Он самый молодой?"


"Это верно. Он получит деньги в октябре. Это через шесть месяцев. Я решил, я даже сказал ему об этом, что хотел бы иметь немного собственных денег. Чтобы я не зависела от него до такой степени, как сейчас. Это просьба такого рода, которую он может понять, и он более или менее согласен с ней. Итак, в октябре он даст мне денег. Я не знаю, сколько, но это, безусловно, будет больше пятидесяти тысяч долларов, и тогда я смогу все уладить с тобой ".


"В октябре".


"Да".


"Однако тогда у вас в руках не будет денег. Потребуется много бумажной волокиты. До октября осталось шесть месяцев, и пройдет еще шесть месяцев, прежде чем у вас на руках будут наличные ".


"Это действительно займет так много времени?"


"Легко. Итак, мы говорим не о шести месяцах, мы говорим о годе, и это слишком долго. Даже шесть месяцев - это слишком долго. Черт возьми, один месяц - это слишком долго, миссис Этридж. Я хочу выбраться из этого города ".


"Почему?"


"Мне не нравится климат".


"Но весна уже здесь. Это лучшие месяцы Нью-Йорка, Мэтт ".


"Мне все еще это не нравится".


Она закрыла глаза, и я спокойно изучал ее лицо. Освещение в комнате было идеальным для нее, парные электрические свечи светились на фоне красных в крапинку обоев. В баре один из мужчин поднялся на ноги, взял немного мелочи, лежащей перед ним, и направился к двери. По пути к выходу он что-то сказал, и одна из женщин громко рассмеялась. В бар вошел еще один мужчина. Кто-то положил деньги в музыкальный автомат, и Лесли Гор сказала, что это ее вечеринка, и она бы заплакала, если бы захотела.


"Ты должен дать мне время", - сказала она.


"У меня нет этого, чтобы отдать".


"Почему ты должен убираться из Нью-Йорка? Чего ты вообще боишься?"


"То же самое, чего боялся Прядильщик".


Она задумчиво кивнула. "Он очень нервничал ближе к концу", - сказала она. "Это сделало постельную часть очень интересной".


"Должно быть".


"Я был не единственным, кто попался ему на удочку. Он сделал это довольно очевидным. Ты играешь на всей его струнке, Мэтт? Или только я?"


"Это хороший вопрос, миссис Этридж".


"Да, мне самому это нравится. Кто убил его, Мэтт? Кто-то из других его клиентов?"


"Ты хочешь сказать, что он мертв?"


"Я читаю газеты".


"Конечно. Иногда в них твоя фотография ".


"Да, и разве это не был просто мой счастливый день. Ты убил его, Мэтт?"


"Зачем мне это делать?"


"Чтобы ты мог отобрать у него его миленький номерок. Я думал, ты потрясла его. Потом я прочитал, как они выловили его из реки. Ты убил его?"


"Нет. А ты?"


"Конечно, с моим маленьким луком и стрелами. Слушай, подожди год, чтобы получить свои деньги, и я удвою их. Сто тысяч долларов. Это приятный интерес ".


"Я бы предпочел взять наличные и инвестировать их сам".


"Я же говорил тебе, что не могу этого получить".


"Как насчет твоей семьи?"


"Что насчет них? У них нет денег".


"Я думал, у тебя богатый папочка".


Она поморщилась и, чтобы скрыть это, зажгла еще одну сигарету. Оба наших бокала были пусты. Я подозвал официантку, и она принесла свежие. Я спросил, есть ли здесь какой-нибудь кофе. Она сказала, что нет, но она приготовит горшочек, если я захочу. Она говорила так, как будто действительно надеялась, что я не захочу, чтобы она этого сделала. Я сказал ей, чтобы она не беспокоилась.


Беверли Этридж сказала: "У меня был богатый прадедушка".


"О?"


"Мой собственный отец пошел по стопам своего отца. Изящное искусство превращения миллиона долларов в жалкие гроши. Я вырос, думая, что деньги всегда будут рядом. Это то, что сделало все, что произошло в Калифорнии, таким легким. У меня был богатый папа, и мне никогда по-настоящему не приходилось ни о чем беспокоиться. Он всегда мог внести за меня залог. Даже серьезные вещи не были серьезными ".


"Что произошло потом?"


"Он покончил с собой".


"Как?"


"Сидел в машине в закрытом гараже с работающим мотором. В чем разница?"


"Никаких, я полагаю. Мне всегда интересно, как люди это делают, вот и все. Врачи обычно используют оружие, ты знал это? У них есть доступ к самым простым и чистым способам в мире, передозировке морфия, чему угодно подобному, а вместо этого они обычно вышибают себе мозги и устраивают адский бардак. Почему он покончил с собой?"


"Потому что деньги пропали". Она взяла свой бокал, но остановилась с ним на полпути ко рту. "Вот почему я вернулся на восток. Внезапно он оказался мертв, а вместо денег остались долги. Страховки было достаточно, чтобы моя мать могла жить прилично. Она продала дом, переехала в квартиру. С этим и социальным обеспечением она справляется ". Теперь она сделала большой глоток. "Я не хочу об этом говорить".


"Хорошо".


"Если бы вы отнесли эти фотографии Кермиту, вы бы ничего не получили. Ты бы просто испортил свою подачу. Он бы их не купил, потому что ему было бы наплевать на мое доброе имя. Он бы заботился только о своем, что означало бы избавиться от меня и найти жену, такую же бескровную, как он ".


"Может быть".


"На этой неделе он играет в гольф. Турнир pro-am, они проводят их за день до обычных турниров. Он берет в партнеры профессионального игрока в гольф, и если они заканчивают в деньгах, профессионал получает с этого несколько долларов. Кетмит получает славу. Это его главная страсть - гольф".


"Я думал, что ты был."


"Я прекрасно украшаю. И я могу вести себя как леди. Когда придется."


"Когда придется".


"Это верно. Сейчас его нет в городе, он готовится к этому турниру. Так что я могу гулять так поздно, как захочу. Я могу делать все, что мне заблагорассудится ".


"Удобно для тебя".


Она вздохнула. "Полагаю, на этот раз я не смогу использовать секс, не так ли?"


"Боюсь, что нет".


"Это позор. Я привык использовать это, я чертовски хорош в этом. Ад. Сто тысяч долларов через год - это большие деньги ".


"Это также птица в кустах".


"Я бы чертовски хотел, чтобы у меня было что-нибудь, что можно было бы использовать на тебе. Секс не работает, и у меня нет денег. У меня есть пара долларов на сберегательном счете, мои собственные деньги ".


"Сколько?"


"Около восьми тысяч. У меня давно не появлялся интерес. Предполагается, что вы должны сдавать книгу раз в год. Почему-то у меня так и не нашлось на это времени. Я мог бы дать тебе то, что у меня есть, первоначальный взнос ".


"Хорошо".


"Через неделю с сегодняшнего дня?"


"Что плохого в завтрашнем дне?"


"Э-э-э". Она решительно покачала головой. "Нет. Все, что я могу купить за свои восемь тысяч, - это время, верно? Итак, я собираюсь купить этим неделю прямо сейчас. Через неделю с сегодняшнего дня у тебя будут деньги ".


"Я даже не знаю, что у тебя это есть".


"Нет, ты этого не делаешь".


Я обдумал это. "Хорошо", - сказал я наконец. "Восемь тысяч долларов в неделю, начиная с сегодняшнего дня. Но я не собираюсь ждать год до конца ".


"Может быть, я могла бы провернуть несколько трюков", - сказала она. "Их примерно четыреста двадцать по сто долларов за бросок".


"Или сорок две сотни в десять".


"Ты ублюдок", - сказала она.


"Восемь тысяч. Через неделю с сегодняшнего дня".


"Ты получишь это".


Я предложил посадить ее в такси. Она сказала, что возьмет свое и что на этот раз я могу заплатить за выпивку. Я остался за столом на несколько минут после того, как она ушла, затем оплатил счет и вышел. Я перешел улицу и спросил Бенни, были ли какие-нибудь сообщения. Их не было, но мужчина позвонил и не оставил своего имени. Я задавался вопросом, был ли это тот человек, который угрожал бросить меня в реку.


Я пошел в Armstrong's и занял свой обычный столик. Для понедельника здесь было многолюдно. Большинство лиц были знакомы. Я пил бурбон и кофе, и в третий раз я мельком увидел лицо, которое показалось знакомым в незнакомом смысле. Во время ее следующего обхода столов я погрозил Трине пальцем. Она подошла ко мне, подняв брови, и это выражение подчеркнуло кошачий оттенок ее черт.


"Не оборачивайся", - сказал я. "В баре напротив, прямо между Горди и парнем в джинсовой куртке".


"Что насчет него?"


"Вероятно, ничего. Не сразу, но через пару минут, почему бы тебе не пройти мимо него и не взглянуть на него?"


"И что потом, капитан?"


"Затем доложите об этом в Центр управления полетами".


"Так точно, сэр".


Я продолжал смотреть в сторону двери, но сосредоточился на том, что я мог видеть о нем на периферии моего зрения, и это не было моим воображением. Он продолжал поглядывать в мою сторону. Было трудно определить его рост, потому что он сидел, но он выглядел почти достаточно высоким, чтобы играть в баскетбол. У него было открытое лицо и модно длинные волосы песочного цвета. Я не мог хорошо разглядеть его черты - он находился на расстоянии целого ряда комнат от меня, - но у меня сложилось впечатление хладнокровной, компетентной жесткости.


Трина вернулась с напитком, который я так и не удосужился заказать. "Камуфляж", - сказала она, ставя его передо мной. "Я окинул его старым беглым взглядом. Что он сделал?"


"Ничего, о чем я знаю. Ты видел его раньше?"


"Я так не думаю. На самом деле, я уверен, что у меня его не было, потому что я бы его помнил ".


"Почему?"


"Он склонен выделяться в толпе. Ты знаешь, на кого он похож? Человек Мальборо".


"Из рекламных роликов? Разве они не использовали больше одного парня?"


"Конечно. Он похож на них всех. Знаешь, высокие сапоги из сыромятной кожи, широкополая шляпа, пахнущий лошадиным дерьмом, и татуировка на его руке. На нем нет ботинок или шляпы, и у него нет татуировки, но это тот же образ. Не спрашивай меня, пахнет ли от него дерьмом. Я не подобрался достаточно близко, чтобы рассказать ".


"Я не собирался спрашивать".


"Что за история?"


"Я не уверен, что оно есть. Кажется, я видел его некоторое время назад у Полли ".


"Может быть, он совершает обход".


"Ага. Те же раунды, что и я делаю ".


"И что?"


Я пожал плечами. "Вероятно, ничего. Спасибо за работу по наблюдению, прочь ".


"Получу ли я значок?"


"И кольцо-дешифратор".


"Классно", - сказала она.


Я переждал его. Он определенно обращал на меня внимание. Я не мог сказать, знал ли он, что я тоже проявляю к нему интерес. Я не хотела смотреть прямо на него.


Он мог бы отметить меня у Полли. Я не был уверен, что видел его там, просто чувствовал, что где-то его замечал. Если он подцепил меня у Полли, тогда было нетрудно связать его с Беверли Этридж; она могла назначить свидание в первую очередь для того, чтобы повесить на меня ярлык. Но даже если бы он был у Полли, это ничего не доказывало; он мог бы перехватить меня раньше и проследить за мной там. Я не делал так, чтобы меня было трудно найти. Все знали, где я живу, и я провел целый день по соседству.


Было, наверное, около половины десятого, когда я заметил его, может быть, ближе к десяти. Было почти одиннадцать, когда он собрал вещи и ушел. Я решила, что он уйдет раньше меня, и я бы сидела там, пока Билли не закроет заведение, если потребуется. Это не заняло так много времени, и я не думал, что так будет. Мужчина из "Мальборо" не был похож на тех, кому нравится ждать своего часа в забегаловке на Девятой авеню, даже такой приятной, как у Армстронга. Он был слишком активен, любил запад и природу, и к одиннадцати часам он сел на лошадь и ускакал в закат.


Через несколько минут после того, как он ушел, Трина подошла и села напротив меня. Она все еще была на дежурстве, поэтому я не мог угостить ее выпивкой. "У меня есть еще о чем сообщить", - сказала она. "Билли никогда не видела его раньше. Он надеется, что больше никогда его не увидит, говорит он, потому что ему не нравится подавать алкогольные напитки мужчинам с такими глазами ".


"Какие глаза?"


"Он не стал вдаваться в подробности. Ты, наверное, мог бы спросить его. Что еще? О, да. Он заказал пиво. Их двое, примерно за столько же часов. Темный Вурцбургер, если тебя это волнует ".


"Не ужасно".


"Он также сказал..."


"Черт".


"Билли редко говорит "дерьмо". Он часто говорит "бля", но редко "дерьмо", и он не сказал этого сейчас. В чем дело?"


Но я уже встал из-за стола и направлялся к бару. Подошла Билли, протирая стакан полотенцем. Он сказал: "Для крупного мужчины ты двигаешься быстро, незнакомец".


"Мой разум движется медленно. Тот клиент, который у тебя был ..."


"Человек Мальборо, как называет его Трина".


"Это тот самый. Я полагаю, ты еще не успел вымыть его стакан, не так ли?"


"Да, на самом деле я это сделал. Вот оно, насколько я помню ". Он поднял его, чтобы я мог осмотреть. "Видишь? Безупречно".


"Черт".


"Это то, что говорит Джимми, когда я их не мою. В чем дело?"


"Ну, если только этот ублюдок не был в перчатках, я только что сделал кое-что глупое".


"Перчатки. о. Отпечатки пальцев?"


"Ага".


"Я думал, это работает только в метро".


"Не тогда, когда они приходят как подарок. Как на пивном бокале. Черт. Если он когда-нибудь появится снова, на что было бы слишком надеяться...


"Я поднимаю стакан полотенцем и ставлю его в очень безопасное место".


"В этом вся идея".


"Если бы ты сказал мне..."


"Я знаю. Я должен был подумать об этом ".


"Все, что меня интересовало, это увидеть его в последний раз. Мне нигде не нравятся такие люди, как он, и особенно в барах. Он готовил два сорта пива по часу на каждого, и меня это вполне устраивало. Я не собирался навязывать ему напитки. Чем меньше он пил и чем раньше уходил, тем счастливее он делал меня ".


"Он вообще разговаривал?"


"Просто чтобы заказать пиво".


"Ты улавливаешь какой-нибудь акцент?"


"Тогда я этого не заметил. Дай мне подумать". Он на несколько секунд закрыл глаза. "Нет. Стандартная американская невзрачность. Обычно я обращаю внимание на голоса, и я не могу раскопать в нем ничего особенного. Я не могу поверить, что он из Нью-Йорка, но что это доказывает?"


"Не слишком много. Трина сказала, что тебе не понравились его глаза."


"Они мне совсем не понравились".


"Как же так?"


"Чувство, которое они мне подарили. Это трудно описать. Я даже не могу сказать вам, какого они были цвета, хотя думаю, что они были скорее светлыми, чем темными. Но в них было что-то такое, они остановились на поверхности ".


"Я не уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду".


"В них не было глубины. Они могли бы быть почти стеклянными глазами. Вы случайно не смотрели "Уотергейт"?"


"Немного этого. Не так много."


"Один из этих придурков, один из тех, у кого немецкое имя ..."


"У них у всех были немецкие имена, не так ли?"


"Нет, но их было двое. Не Холдеман. Другой."


"Эрлихман".


"Вот придурок. Ты случайно не видел его? Вы обратили внимание на его глаза? В них нет глубины".


"Мужчина из "Мальборо" с глазами, как у Эрлихмана".


"Это не связано с Уотергейтом или чем-то еще, не так ли, Мэтт?"


"Только в духе".


Я вернулся к своему столику и выпил чашку кофе. Я бы хотел подсластить его бурбоном, но решил, что это неразумно. Человек из "Мальборо" не собирался пытаться овладеть мной сегодня вечером. Было слишком много людей, которые могли видеть его на месте преступления. Это была простая разведка. Если бы он собирался что-то примерить, это было бы в другой раз.


Так это выглядело для меня, но я не был достаточно уверен в своих рассуждениях, чтобы идти домой со слишком большим количеством бурбона в крови. Возможно, я был прав, но я не хотел рисковать оказаться сильно неправым.


Я взял то, что видел об этом парне, и вставил в него глаза Эрлихмана и общее впечатление Билли о нем, и я попытался сопоставить фотографию с моими тремя ангелами. Я ничего не мог заставить работать. Он мог быть каким-нибудь строительным грубияном из одного из проектов Прагера, он мог быть здоровым молодым жеребцом, которого любила иметь рядом Беверли Этридж, он мог быть профессиональным талантом, которого Хьюзендал нанял по такому случаю. Отпечатки пальцев помогли бы мне выйти на него, но мои умственные реакции были слишком медленными, чтобы я мог воспользоваться этой возможностью. Если бы я мог узнать, кто он такой, я мог бы подойти к нему сзади, но сейчас я должен был позволить ему вести свою игру и встретиться с ним лицом к лицу.


Думаю, было около половины двенадцатого, когда я оплатил свой счет и ушел. Я осторожно приоткрыл дверь, чувствуя себя немного глупо, и осмотрел обе стороны Девятой авеню в обоих направлениях. Я не видел своего Marlboro man или чего-то еще, что выглядело бы угрожающе.


Я направился к углу Пятьдесят седьмой улицы, и впервые с тех пор, как все это началось, у меня возникло ощущение, что я мишень. Я настроил себя таким образом совершенно сознательно, и в то время это, безусловно, казалось хорошей идеей, но с тех пор, как появился the Marlboro man, все стало совсем по-другому. Теперь это было реально, и именно это имело все значение.


В дверном проеме передо мной произошло движение, и я поднялся на цыпочки, прежде чем узнал пожилую женщину. Она была на своем обычном месте в дверях бутика под названием "Сартор Ресартус". Она всегда рядом, когда хорошая погода. Она всегда просит денег. Большую часть времени я даю ей что-нибудь.


Она сказала: "Мистер, если бы вы могли уделить ..." И я нашел в кармане несколько монет и отдал их ей. "Бог благословит тебя", - сказала она.


Я сказал ей, что надеюсь, что она была права. Я направился к углу, и хорошо, что в ту ночь не было дождя, потому что я услышал ее крик прежде, чем услышал шум машины. Она вскрикнула, и я развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть машину с дальним светом, мчащуюся на меня через бордюр.


## Глава 10


У меня не было времени обдумать это. Думаю, мои рефлексы были хороши. По крайней мере, они были достаточно хороши. Я потерял равновесие из-за того, что развернулся, когда женщина закричала, но я не остановился, чтобы восстановить равновесие. Я просто бросился вправо. Я приземлился на плечо и откатился к зданию.


Этого едва хватило. Если у водителя хватит наглости, он может вообще не оставить вам места. Все, что ему нужно сделать, это отбросить свою машину от стены здания. Это может быть жестоко по отношению к машине и зданию, но хуже всего для человека, оказавшегося между ними. Я думал, что он может это сделать, а потом, когда он дернул за руль в последнюю минуту, я подумал, что он может сделать это случайно, зацепив заднюю часть машины и прихлопнув меня, как муху.


Он не сильно промахнулся. Я почувствовал порыв воздуха, когда машина пронеслась мимо меня. Затем я перевернулся и наблюдал, как он съехал с тротуара на авеню. По дороге он сорвал парковочный счетчик, отскочил, ударившись об асфальт, затем вдавил педаль в пол и въехал в угол как раз в тот момент, когда загорелся красный. Он проплыл прямо сквозь свет, но, с другой стороны, то же самое делает половина автомобилей в Нью-Йорке. Я не помню, когда в последний раз видел, чтобы полицейский выписывал кому-нибудь штраф за нарушение правил движения. У них просто нет времени.


"Эти сумасшедшие, сумасшедшие водители!"


Это была старая женщина, которая сейчас стояла рядом со мной и издавала звуки "цок".


"Они просто пьют свой виски, - сказала она, - и курят свои косяки, а потом отправляются на увеселительную прогулку. Тебя могли убить".


"Да".


"И после всего этого он даже не остановился, чтобы посмотреть, все ли с тобой в порядке".


"Он был не очень внимателен".


"Люди больше не тактичны".


Я поднялся на ноги и отряхнулся. Меня трясло, и я был сильно потрясен. Она сказала: "Мистер, если бы вы могли уделить ...", а затем ее глаза слегка затуманились, и она нахмурилась в каком-то личном замешательстве. "Нет", - сказала она. "Ты только что дал мне денег, не так ли? Мне очень жаль. Это трудно запомнить ".


Я потянулся за своим бумажником. "Теперь это десятидолларовая купюра", - сказал я, вкладывая ее ей в руку. "Убедись, что ты помнишь, хорошо? Убедитесь, что вы получаете нужное количество сдачи, когда тратите ее. Ты понимаешь?"


"О, дорогой", - сказала она.


"А теперь тебе лучше пойти домой и немного поспать. Все в порядке?"


"О, дорогой", - сказала она. "Десять долларов. Десятидолларовая купюра. О, да благословит вас Бог, сэр ".


"Он только что сделал", - сказал я.


ИСАЙЯ был за стойкой, когда я вернулся в отель. Он светлокожий вест-индиец с ярко-голубыми глазами и кудрявыми волосами цвета ржавчины. У него большие темные веснушки на щеках и на тыльной стороне ладоней. Ему нравится смена с полуночи до восьми, потому что там тихо, и он может сидеть за столом, работая над двойными акростихами, периодически прикладываясь к бутылочке сиропа от кашля с кодеином.


Он собирает пазлы ручкой с нейлоновым наконечником. Однажды я спросил его, не было ли так сложнее. "Иначе в этом нет никакой гордости, мистер Скаддер", - сказал он.


Сейчас он сказал, что мне никто не звонил. Я поднялся наверх и прошел по коридору в свою комнату. Я проверил, не пробивается ли свет из-под двери, но его не было, и я решил, что это ничего не доказывает. Затем я поискал царапины вокруг замка, но их не было, и я решил, что это тоже ничего не доказывает, потому что эти гостиничные замки можно вскрыть зубной нитью. Затем я открыла дверь и обнаружила, что в комнате нет ничего, кроме мебели, что само по себе разумно, и я включила свет, закрыла и заперла дверь, вытянула руки на вытянутых руках и смотрела, как дрожат пальцы.


Я приготовил себе крепкий напиток, а затем заставил себя выпить его. На мгновение или два мой желудок почувствовал дрожь в моих руках, и я не думал, что виски останется в стакане, но это произошло. Я написал несколько букв и цифр на листе бумаги и положил его в свой бумажник. Я снял одежду и встал под душ, чтобы смыть слой пота. Худший вид пота, состоящий из равных частей напряжения и животного страха.


Я вытирался насухо полотенцем, когда зазвонил телефон. Я не хотел брать это в руки. Я знал, что собираюсь услышать.


"Это было просто предупреждение, Скаддер".


"Чушь собачья. Ты пытался. Ты просто недостаточно хорош ".


"Когда мы пытаемся, мы не промахиваемся".


Я послал его нахуй и повесил трубку. Я поднял трубку несколько секунд спустя и сказал Исайе, чтобы он не звонил до девяти, и в это время я хотел, чтобы меня разбудили.


Затем я лег в постель, чтобы посмотреть, смогу ли я уснуть.


Я спал лучше, чем ожидал. Я просыпался только дважды за ночь, и оба раза это был один и тот же сон, и это до слез наскучило бы психиатру-фрейдисту. Это был очень буквальный сон, в нем вообще не было символов. Чистая инсценировка, начиная с того момента, как я вышел от Армстронга, и заканчивая моментом, когда машина наехала на меня, за исключением того, что во сне у водителя были необходимые навыки и смелость, чтобы проехать всю дорогу, и как только я понял, что он собирается поставить меня между молотом и наковальней, я проснулся с руками, сжатыми в кулаки, и бешено колотящимся сердцем.


Я думаю, это защитный механизм, мечтать подобным образом. Ваше подсознание берет вещи, с которыми вы не можете справиться, и играет с ними, пока вы спите, пока не сотрутся некоторые острые углы. Я не знаю, много ли пользы принесли эти сны, но когда я проснулся в третий и последний раз за полчаса до того, как меня должны были разбудить, я почувствовал себя немного лучше. Мне казалось, что у меня было много поводов для хорошего самочувствия. Кто-то пытался ради меня, и это то, что я все время хотел спровоцировать. И кто-то промахнулся, и это тоже было так, как я хотел.


Я думал о телефонном звонке. Это был не "человек Мальборо". Я был достаточно уверен в этом. Голос, который я слышал, был старше, вероятно, примерно моего возраста, и в его интонациях чувствовался привкус нью-йоркских улиц.


Так что, похоже, в этом замешаны по крайней мере двое из них. Это мало что мне сказало, но это было что-то еще, что нужно было знать, еще один факт, который нужно было зафиксировать и забыть. Было ли в машине больше одного человека? Я попытался вспомнить, что я видел в том кратком проблеске, который у меня был, пока машина неслась на меня. Я мало что видел, особенно в свете фар, направленных прямо мне в глаза. И к тому времени, когда я обернулся, чтобы посмотреть на удаляющуюся машину, она была уже на приличном расстоянии от меня и двигалась быстро. И я был больше сосредоточен на том, чтобы запомнить номер машины, чем на подсчете голов.


Я спустился вниз позавтракать, но не смог справиться больше, чем с чашкой кофе и кусочком тоста. Я купил пачку сигарет из автомата и выкурил три из них, запивая кофе. Они были первыми, которые я выпил почти за два месяца, и я не смог бы добиться лучшего эффекта, даже если бы ввел их прямо в вену. От них у меня кружилась голова, но в приятном смысле. Покончив с тремя, я оставил пачку на столе и вышел на улицу.


Я спустился на Центральную улицу и нашел дорогу в комнату автоотряда. Розовощекий парнишка, который, казалось, только что вышел из "Джона Джея", спросил, может ли он мне помочь. В комнате было полдюжины полицейских, и я никого из них не узнал. Я спросил, здесь ли Рэй Ландауэр.


"Ушел в отставку несколько месяцев назад", - сказал он. Одному из остальных он крикнул: "Эй, Джерри, кстати, когда Рэй ушел на пенсию?"


"Должно быть, был октябрь".


Он повернулся ко мне. "Рэй ушел в отставку в октябре", - сказал он. "Могу я вам помочь?"


"Это было личное", - сказал я.


"Я могу найти его адрес, если вы хотите уделить мне минутку".


Я сказал ему, что это не важно. Меня удивило, что Рэй все предусмотрел. Он не казался достаточно старым, чтобы уйти на покой. Но если подумать, он был старше меня, а я прослужил в полиции пятнадцать лет и больше пяти не работал, так что я сам достиг пенсионного возраста.


Может быть, парень дал бы мне взглянуть на список горячих автомобилей. Но мне пришлось бы сказать ему, кто я такая, и пройти через кучу дерьма, в котором не было бы необходимости с кем-то, кого я знала. Итак, я вышел из здания и направился к метро. Когда подъехало пустое такси, я передумал и схватил его. Я сказал водителю, что хочу в Шестой участок.


Он не знал, где это было. Несколько лет назад, если вы хотели водить такси, вы должны были быть в состоянии назвать ближайшую больницу, полицейский участок или пожарную часть из любой точки города. Я не знаю, когда они прекратили тест, но теперь все, что тебе нужно делать, это быть живым.


Я сказал ему, что это было на Десятой Западной, и он добрался туда без особых проблем. Я нашел Эдди Келера в его офисе. Он читал что-то в новостях, и это не делало его счастливым.


"Гребаный специальный прокурор", - сказал он. "Чего может достичь такой парень, как этот, кроме как раздражать людей?"


"Его имя часто мелькает в газетах".


"Да. Думаешь, он хочет стать губернатором?"


Я подумал о Гюзендале. "Каждый хочет быть губернатором".


"Это гребаная правда. Как ты думаешь, почему это так?"


"Ты спрашиваешь не того человека, Эдди. Я не могу понять, почему кто-то хочет кем-то быть ".


Его холодные глаза оценили меня. "Черт, ты всегда хотел быть копом".


"С тех пор, как я был ребенком. Я никогда не хотел быть кем-то другим, сколько себя помню ".


"Я был таким же. Всегда хотел носить значок. Интересно, почему. Иногда я думаю, что так нас воспитали: полицейский на углу, все его уважают. И фильмы, которые мы смотрели в детстве. Копы были хорошими парнями".


"Я не знаю. Они всегда снимали Кэгни в последнем ролике ".


"Да, но этот ублюдок сам напросился. Ты смотрела и сходила с ума по Кэгни, но ты хотела, чтобы он купил ферму в конце. Ему, блядь, это не могло сойти с рук. Садись, Мэтт. Я не часто вижу тебя в последнее время. Хочешь кофе?"


Я покачал головой, но сел. Он взял погасшую сигару из своей пепельницы и поднес к ней спичку. Я достал из бумажника две десятки и пятерку и положил их на его стол.


"Я только что заработал шляпу?"


"Ты сделаешь это через минуту".


"Просто чтобы Специальный прокурор об этом не пронюхал".


"Тебе не о чем беспокоиться, не так ли?"


"Кто знает? Когда появляется такой маньяк, как этот, всем есть о чем беспокоиться ". Он сложил банкноты и положил их в карман рубашки. "Что я могу для тебя сделать?"


Я достал листок бумаги, на котором что-то написал перед тем, как лечь спать. "У меня есть часть номера лицензии", - сказал я.


"Ты никого не знаешь на Двадцать шестой улице?"


Именно там у людей, занимающихся автомобилями, были свои офисы. Я сказал: "Да, но это номер из Джерси. Я предполагаю, что машина была украдена и что вы можете сообщить об этом в сводке ГТА. Три буквы - это либо LKJ, либо LJK. Я получил только часть из трех чисел. Есть девятка и четверка, возможно, девятка и две четверки, но я даже не знаю порядка."


"Этого должно быть достаточно, если так написано на бумаге. Вся эта буксировка, иногда люди не сообщают о кражах. Они просто предполагают, что мы отбуксировали это, и они не пойдут на попятную, если у них случайно не окажется пятидесяти баксов, а потом выяснится, что это было украдено. Или к тому времени вор выбросил его, и мы отбуксировали его, и в итоге они платят за буксировку, но не с того места, где они его припарковали. Подожди, я принесу простыню ".


Он оставил свою сигару в пепельнице, и к тому времени, как он вернулся, она снова погасла. "Grand Theft Auto", - сказал он. "Отдай мне эти письма снова".


"LKJ или LJK".


"Ага. У тебя есть марка и модель на нем?"


"Тысяча девятьсот сорок девятый Кайзер-Фрейзер".


"А?"


"Седан последней модели, темный. Это примерно все, что у меня есть. Они все выглядят примерно одинаково ".


"Да. На главном листе ничего. Давайте посмотрим, что поступило прошлой ночью. О, привет, LJK девять один четыре".


"Похоже на то".


"Семьдесят вторая "Импала", двухдверная, темно-зеленая".


"Я не считал двери, но это должно быть оно".


"Принадлежит миссис Уильям Райкен из Аппер-Монклер. Она твоя подруга?"


"Я так не думаю. Когда она сообщила об этом?"


"Давайте посмотрим. Здесь сказано, что в два часа ночи".


Я ушел от Армстронга около половины первого, так что миссис Райкен не сразу хватилась своей машины. Они могли бы положить его обратно, и она никогда бы не узнала, что он пропал.


"Откуда это взялось, Эдди?"


"Верхний Монклер, я полагаю".


"Я имею в виду, где она его припарковала, когда они его украли?"


"О". Он закрыл список; теперь он открыл его на последней странице. "Бродвей и сто Четырнадцатая. Эй, это приводит к интересному вопросу."


Это чертовски хорошо получилось, но откуда он это знал? Я спросил его, к какому вопросу это привело.


"Что миссис Райкен делала на Верхнем Бродвее в два часа ночи? И знал ли об этом мистер Райкен?"


"У тебя грязные мысли".


"Я должен был быть специальным прокурором. Какое отношение миссис Райкен имеет к вашему пропавшему мужу?"


Я посмотрела непонимающе, затем вспомнила случай, который я придумала, чтобы объяснить свой интерес к трупу Спиннера. "О", - сказал я. "Ничего. В итоге я сказал его жене забыть об этом. Я потратил на это пару дней работы ".


"Ага. Кто взял машину и что они сделали с ней прошлой ночью?"


"Уничтоженная общественная собственность".


"А?"


"Они опрокинули парковочный счетчик на Девятой авеню, а затем в спешке убрались к чертовой матери".


"И ты просто случайно оказался там, и поэтому ты просто случайно запомнил номер машины, и, естественно, ты решил, что машина была украдена, но ты хотел проверить, потому что ты общественный деятель".


"Это близко".


"Это дерьмо. Садись, Мэтт. Чем ты увлекаешься, о чем мне следует знать?"


"Ничего".


"Как угнанная машина связана с прядильщиком Яблоном?"


"Прядильщик? О, парень, которого они вытащили из реки. Нет связи".


"Потому что ты просто искал мужа этой женщины". Тогда я увидел свой промах, но подождал, поймал ли он его, и он поймал. "Когда я слышал это в последний раз, его искала его девушка. Ты ужасно мил со мной, Мэтт ".


Я ничего не сказал. Он взял свою сигару из пепельницы и изучил ее, затем наклонился и бросил ее в мусорную корзину. Он выпрямился и посмотрел на меня, затем отвел взгляд, затем снова на меня.


"Что ты скрываешь?


"Ничего, что тебе нужно знать".


"Как ты привязался к Спиннеру Яблону?"


"Это не важно".


"А что с машиной?"


"Это тоже не важно". Я выпрямился. "Спиннер уронили в Ист-Ривер, и машина срезала парковочный счетчик на девятой улице между пятьдесят седьмой и пятьдесят восьмой. И машина была украдена в пригороде, так что ничего из этого не происходило в Шестом участке. Тебе ничего не нужно знать, Эдди ".


"Кто убил Спиннера?"


"Я не знаю".


"Это честно?"


"Конечно, это натурал".


"Ты с кем-то играешь в пятнашки?"


"Не совсем".


"Иисус Христос, Мэтт".


Я хотел выбраться оттуда. Я не утаивал ничего из того, на что он мог претендовать, и я действительно не мог дать ему или кому-либо еще то, что имел. Но я играл в одиночку и уклонялся от его вопросов, и я едва ли мог ожидать, что ему это понравится.


"Кто твой клиент, Мэтт?"


Спиннер был моим клиентом, но я не видел никакой выгоды в том, чтобы говорить об этом. "У меня его нет", - сказал я.


"Тогда какова твоя точка зрения?"


"Я тоже не уверен, что у меня есть точка зрения".


"Я слышу вещи о том, что в последнее время Спиннер был в долларах".


"Когда я видел его в последний раз, он был хорошо одет".


"Это так?"


"Его иск обошелся ему в триста двадцать долларов. Он случайно упомянул об этом ".


Он смотрел на меня, пока я не отвела свой собственный взгляд. Тихим голосом он сказал: "Мэтт, ты же не хочешь, чтобы люди наезжали на тебя на машинах. Это вредно для здоровья. Ты уверен, что не хочешь выложить мне все это?"


"Как только придет время, Эдди".


"И ты уверен, что еще не время?"


Я не торопился с ответом. Я вспомнил ощущение, когда на меня наехала та машина, вспомнил, что произошло на самом деле, а затем вспомнил, как мне это приснилось, когда водитель вел большую машину до самой стены.


"Я уверен", - сказал я.


В "Львиной голове" я съел гамбургер, немного бурбона и кофе. Я был немного удивлен, что машину угнали так далеко от города. Они могли бы забрать его раньше и припарковать в моем районе, или человек из "Мальборо" мог позвонить между тем, как я ушел от Полли, и тем, как он попал в "Армстронгз". Что означало бы, что в этом деле участвовали по крайней мере два человека, о чем я уже догадался, основываясь на голосе, который я слышал по телефону. Или он мог бы-


Нет, это было бессмысленно. Было слишком много возможных сценариев, которые я мог бы написать для себя, и ни один из них не мог привести меня ни к чему, кроме замешательства.


Я подал знак принести еще чашку кофе и еще один шот, смешал их вместе и принялся за дело. Конец моего разговора с Эдди встал на пути. Было кое-что, чему я научился у него, но проблема была в том, что я не знал, что я это знал. Он сказал что-то, что прозвучало очень приглушенно, и я не смогла заставить его зазвенеть снова.


Я получил сдачи на доллар и подошел к телефону. В "Джерсийской информации" мне дали номер Уильяма Райкена в Аппер-Монклере. Я позвонил туда и сказал миссис Райкен, что я из отдела по борьбе с угонами автомобилей, и она сказала, что удивлена, что мы так быстро нашли ее машину, и я случайно не знаю, была ли она вообще повреждена.


Я сказал: "Боюсь, мы еще не нашли вашу машину, миссис Райкен".


"О".


"Я просто хотел узнать некоторые подробности. Ваша машина была припаркована на углу Бродвея и Сто Четырнадцатой улицы?"


"Это верно. На сто четырнадцатой, не на Бродвее."


"Я понимаю. Итак, наши записи показывают, что вы сообщили об угоне примерно в два часа ночи, то есть сразу после того, как заметили пропажу машины.


"Да. Ну, вот-вот. Я пошел туда, где припарковал машину, но ее там, конечно, не было, и моей первой мыслью было, что ее отбуксировали. Я припарковался законно, но иногда есть знаки, которых ты не видишь, другие правила, но в любом случае они не буксируют так далеко от центра, не так ли? "


"Не выше Восемьдесят шестой улицы".


"Именно так я и думал, хотя мне всегда удается найти законное пространство. Потом я подумала, что, может быть, я совершила ошибку и на самом деле оставила машину на сто тринадцатой, так что я пошла и проверила, но, конечно, ее там тоже не было, тогда я позвонила своему мужу, чтобы он заехал за мной, и он сказал сообщить об угоне, и тогда я позвонила тебе. Может быть, прошло пятнадцать или двадцать минут между тем, как я пропустил машину, и тем, когда я действительно позвонил."


"Я понимаю". Теперь я сожалел, что спросил. "И когда вы припарковали машину, миссис Райкен?"


"Дай мне посмотреть. У меня было два занятия: восьмичасовой семинар по рассказам и десятичасовой курс по истории эпохи Возрождения, но я пришел немного раньше, так что, думаю, я припарковался чуть позже семи. Это важно?"


"Ну, это не поможет в восстановлении транспортного средства, миссис Райкен, но мы пытаемся собрать данные, чтобы точно определить время, когда могут произойти различные преступления".


"Это интересно", - сказала она. "Что хорошего это дает?"


Я сам всегда задавался этим вопросом. Я сказал ей, что это часть общей картины преступления, о чем мне обычно говорили, когда я задавал подобные вопросы. Я поблагодарил ее и заверил, что ее машину, вероятно, скоро вернут, и она поблагодарила меня, и мы попрощались друг с другом, и я вернулся в бар.


Я попытался определить, чему я научился у нее, и решил, что ничему не научился. Мои мысли блуждали, и я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, что миссис Райкен делала в Верхнем Вест-Сайде посреди ночи. Она не была со своим мужем, и ее последнее занятие, должно быть, закончилось около одиннадцати. Может быть, она просто выпила пару кружек пива в Вест-Энде или в одном из других баров в окрестностях Колумбии. Возможно, довольно много пива, что объяснило бы, почему она обошла квартал в поисках своей машины. Не то чтобы это имело значение, выпила ли она столько пива, что хватило бы на боевой корабль, потому что миссис Райкен не имела ни малейшего отношения к Спиннер Джаблон или к кому-либо еще, и имела ли она какое-либо отношение к мистеру Райкену или нет, было их делом, а не моим, и-


Колумбия.


Колумбия находится на углу сто шестнадцатой и Бродвея, так что именно там она должна была проходить курсы. И кто-то еще учился в Колумбийском университете, посещал курсы повышения квалификации по психологии и планировал работать с умственно отсталыми детьми.


Я проверил телефонную книгу. Никакого Прагера, Стейси, потому что одинокие женщины знают лучше, чем вносить свои имена в телефонные книги. Но был Прагер, С., на западной сто двенадцатой улице между Бродвеем и Риверсайдом.


Я вернулся и допил свой кофе. Я оставил счет на стойке. В дверях я передумал, снова посмотрел на Прагера, С., и записал адрес и номер телефона. На тот случай, если С. представлял собой Сеймура или кого-то другого, а не Стейси, я опустил десятицентовик в щель и набрал номер. Я подождал, пока он прозвенит семь раз, затем повесил трубку и достал свой десятицентовик. К нему прилагались еще два десятицентовика.


Иногда тебе везет.


## Глава 11


К тому времени, когда я вышел из метро на углу Бродвея и сто десятой, я был гораздо менее впечатлен совпадением, по которому я оказался. Если бы Прагер решил убить меня, либо напрямую, либо через наемников, не было особой причины, по которой он стал бы угонять машину в двух кварталах от квартиры своей дочери. На первый взгляд казалось, что из этого должно что-то получиться, но я не был уверен, что это так.


Конечно, если бы у Стейси Прагер был парень, и если бы он оказался Мальборо мэном…


Похоже, попробовать стоило. Я нашел ее дом, пятиэтажный особняк из коричневого камня, в котором теперь было по четыре квартиры на этаже. Я позвонил в ее звонок, но ответа не было. Я позвонил в пару других звонков на верхнем этаже - удивительно, как часто люди звонят вам таким образом, - но никого не было дома, а замок в вестибюле выглядел очень простым. Я использовал отмычку, и я не смог бы открыть ее намного быстрее с помощью ключа. Я поднялся на три крутых лестничных пролета и постучал в дверь 4-C. Я подождал и постучал снова, а затем открыл оба замка на ее двери и почувствовал себя как дома.


Там была одна довольно большая комната с раскладным диваном и кое-какой мебелью из Армии спасения. Я проверила шкаф и комод, и все, что я узнала, это то, что если у Стейси и был парень, то он жил в другом месте. Не было никаких признаков присутствия мужчины.


Я очень небрежно обошел это место, просто пытаясь получить представление о человеке, который там жил. Там было много книг, большинство в мягкой обложке, большинство из них касались какого-то аспекта психологии. Там была стопка журналов: "Нью-Йорк", "Психология сегодня" и "Интеллектуальный дайджест". В аптечке не было ничего сильнее аспирина. Стейси содержала свою квартиру в хорошем порядке, и это, в свою очередь, создавало впечатление, что ее жизнь тоже была в порядке. Я чувствовал себя насильником, стоящим там, в ее квартире, просматривающим названия ее книг, роющимся в одежде в ее шкафу. Мне становилось все более неуютно в этой роли, и моя неспособность найти что-либо, оправдывающее мое присутствие, усиливала это чувство. Я вышел оттуда и закрылся за собой. Я запер один из замков; другой пришлось запирать на ключ, и я подумал, что она просто решит, что не смогла запереть его, уходя.


Я мог бы найти фотографию Marlboro man в красивой рамке. Это было бы кстати, но этого просто не произошло. Я вышел из здания, завернул за угол и выпил чашечку кофе в закусочной. Прагер, Этридж и Хьюзендал, и один из них убил Спиннера и пытался убить меня, и, похоже, у меня ничего не получилось.


Предположим, это был Прагер. Казалось, что все складывается в закономерность, и хотя на самом деле они не были зафиксированы на месте, в них было правильное ощущение. Он был на крючке в первую очередь из-за дела о наезде и побеге, и до сих пор автомобиль использовался дважды. В письме Спиннера упоминалось, что машина выехала на него из-за бордюра, и одна из них определенно стреляла в меня прошлой ночью. И он был тем, кто, казалось, испытывал финансовые трудности. Беверли Этридж тянула время, Теодор Хайзендал согласился на мою цену, а Прагер сказал, что не знает, как ему раздобыть деньги.


Итак, предположим, это был он. Если так, то он только что пытался совершить убийство, и у него не получилось, и он, вероятно, был немного неуверен в этом. Если это был он, то сейчас самое время потрясти прутья его клетки. И если бы это был не он, я был бы в лучшем положении, чтобы узнать это, если бы зашел к нему.


Я заплатил за свой кофе, вышел и поймал такси.


Чернокожая девушка посмотрела на меня, когда я вошла в его кабинет. Ей потребовалась секунда или две, чтобы узнать меня, а затем в ее темных глазах появилось настороженное выражение.


"Мэтью Скаддер", - сказал я.


"Для мистера Прагера?"


"Это верно".


"Он ожидает вас, мистер Скаддер?"


"Я думаю, он захочет увидеть меня, Шери".


Она, казалось, была поражена тем, что я вспомнил ее имя. Она нерешительно поднялась на ноги и вышла из-за U-образного стола.


"Я скажу ему, что ты здесь", - сказала она.


"Ты делаешь это".


Она проскользнула в дверь Прагера, быстро закрыв ее за собой. Я сидел на виниловом диване и смотрел на морской пейзаж миссис Прагер. Я решил, что мужчин рвало за борта лодки. В этом не было никаких сомнений.


Дверь открылась, и она вернулась в приемную, снова закрыв за собой дверь. "Он примет тебя примерно через пять минут", - сказала она.


"Хорошо".


"Я полагаю, у тебя к нему важное дело".


"Довольно важно".


"Я просто надеюсь, что все пойдет как надо. Этот человек в последнее время сам не свой. Просто кажется, что чем усерднее человек работает и чем успешнее он становится, тем большее давление на него оказывается ".


"Полагаю, в последнее время он находился под большим давлением".


"Он был в напряжении", - сказала она. Ее глаза бросали мне вызов, возлагая на меня ответственность за трудности Прагера. Это было обвинение, которое я не мог отрицать.


"Может быть, скоро все прояснится", - предположил я.


"Я искренне надеюсь на это".


"Я полагаю, на него хорошо работать?"


"Очень хороший человек. Он всегда был..."


Но она не успела закончить предложение, потому что как раз в этот момент раздался звук тормозящего грузовика, только грузовики делают это на уровне земли, а не на двадцать втором этаже. Она стояла у своего стола и на мгновение застыла с широко раскрытыми глазами, прижав тыльную сторону ладони ко рту. Она оставалась в этой позе достаточно долго, чтобы я встал со стула и опередил ее до его двери.


Я рывком открыл его, а Генри Прагер сидел за своим столом, и, конечно, это была не авария грузовика. Это был пистолет. Маленький пистолет, 22 или 25 калибра, судя по виду, но когда вы вставляете дуло в рот и наклоняете его к мозгу, маленький пистолет - это все, что вам действительно нужно.


Я стоял в дверном проеме, пытаясь заблокировать это, а она была у моего плеча, маленькие ручки колотили меня по спине. На мгновение я не уступила, и тогда мне показалось, что у нее по крайней мере столько же прав, сколько у меня, смотреть на него. Я сделал шаг в комнату, и она последовала за мной и увидела то, что, как она знала, она должна была увидеть.


Затем она начала кричать.


## Глава 12


Если бы Шери не знала моего имени, я мог бы уйти. Возможно, нет; инстинкты полицейского умирают с трудом, если они вообще умирают, и я провел слишком много лет, презирая тех свидетелей поневоле, которые ускользали в тень, чтобы чувствовать себя комфортно, играя эту роль самому. И не было бы ничего хорошего в том, чтобы сбежать от девушки в ее состоянии.


Но импульс, несомненно, присутствовал. Я посмотрел на Генри Прагера, его тело, распростертое на столе, черты его лица исказила смерть, и я понял, что смотрю на человека, которого я убил. Его палец нажал на спусковой крючок, но я вложил пистолет в его руку, сыграв в свою игру слишком хорошо.


Я не просил, чтобы его жизнь переплеталась с моей, и я не стремился быть фактором в его смерти. Теперь его труп стоял передо мной; одна рука была вытянута через стол, как будто указывая на меня.


Он подкупил свою дочь, чтобы избежать непреднамеренного убийства. Взятка открыла его для шантажа, который спровоцировал еще одно убийство, на этот раз преднамеренное. И это первое убийство только глубже задело за живое - его все еще шантажировали, и на него всегда могли повесить убийство Спиннера.


И поэтому он попытался убить снова, но потерпел неудачу. И я появился в его офисе на следующий день, и поэтому он сказал своей секретарше, что ему нужно пять минут, но он уделил только два или три из них.


У него под рукой был пистолет. Возможно, он проверил его ранее в тот же день, чтобы убедиться, что он заряжен. И, возможно, пока я ждал в приемной, он тешил себя мыслями о том, чтобы поприветствовать меня пулей.


Но одно дело задавить человека ночью на темной улице или оглушить человека до потери сознания и сбросить его в реку. И это совсем другое - застрелить человека в собственном офисе, когда твоя секретарша находится в нескольких ярдах от тебя. Возможно, он прикинул эти соображения в уме. Возможно, он уже решился на самоубийство. Я не мог спросить его сейчас, да и какое это имело значение? Самоубийство защитило его дочь, в то время как убийство раскрыло бы все. Самоубийство заставило его сойти с беговой дорожки, которая вращалась быстрее, чем могли передвигаться его ноги.


Некоторые из этих мыслей приходили мне в голову, когда я стоял там, глядя на его труп, другие - в последующие часы. Я не знаю, как долго я смотрела на него, пока Шери рыдала у меня на плече. Не так уж и долго, я полагаю. Затем рефлексы взяли верх, и я отвел девушку обратно в приемную и заставил ее сесть на диван. Я взял ее телефон и набрал 911.


Команда, которая поймала это, была из Семнадцатого участка на Восточной пятьдесят первой. Двумя детективами были Джим Хини и молодой человек по имени Финч - я не расслышал его имени. Я знал Джима достаточно, чтобы кивать, и это немного облегчало задачу, но даже с совершенно незнакомыми людьми у меня, похоже, не было особых проблем. С самого начала все сводилось к самоубийству, и мы с девушкой оба могли подтвердить, что Прагер был совсем один, когда выстрелил пистолет.


Ребята из лаборатории все равно проделали необходимые действия, хотя их сердца не были к этому причастны. Они сделали много снимков и нанесли множество меловых пометок, завернули пистолет и упаковали его в пакет, и, наконец, засунули Прагера в мешок для трупов и вытащили его оттуда. Хини и Финч сначала выслушали заявление Шери, чтобы она могла пойти домой и упасть в обморок в свободное время. Все, чего они действительно хотели, это чтобы она заполнила стандартные пробелы, чтобы коронерское расследование могло вынести вердикт о самоубийстве, поэтому они засыпали ее вопросами и подтвердили, что ее босс был подавлен и раздражителен в последнее время, что он, очевидно, беспокоился о бизнесе, что его настроение было ненормальным и не в его характере, и, с механической стороны, что она видела его за несколько минут до того, как прозвучал выстрел, что в это время она и я сидели в приемной, и что мы вошли одновременно, чтобы найти его мертвым в его кресле.


Хини сказал ей, что это прекрасно. Утром кто-нибудь придет для официального заявления, а тем временем детектив Финч отвезет ее домой. Она сказала, что в этом нет необходимости, она поймает такси, но Финч настоял.


Хини смотрел, как они уходят. "Держу пари, Финч отвезет ее домой", - сказал он. "Какая задница у этой маленькой леди".


"Я не заметил".


"Ты стареешь. Финч заметил. Ему нравятся черные, особенно такого телосложения. Лично я не валяю дурака, но должен признать, что получаю удовольствие от работы с Финчем. Если он получит хотя бы половину той задницы, о которой говорит, он трахнет себя до смерти. Сказать по правде, я тоже не думаю, что он что-то из этого выдумывает. Бабы идут за ним." Он закурил сигарету и предложил пачку мне. Я сдал. Он сказал: "Вот эта девушка, Шери, я готов поспорить, что он ее прижмет".


"Не сегодня он этого не сделает. Она довольно шаткая ".


"Черт возьми, это лучшее время. Я не знаю, что это, черт возьми, такое, но именно тогда они хотят этого больше всего. Пойди и скажи женщине, что ее муж убит, как будто сообщаешь последние новости, ты бы подошел в такое время? Как бы она ни выглядела, ты бы это сделал? Я бы тоже Вы бы послушали истории, которые рассказывает этот сукин сын. Пару месяцев назад у нас был слесарь, который упал с балки, Финч должен сообщить новость жене. Он говорит ей, она смеется, он обнимает ее, чтобы утешить, немного гладит, и следующее, что он помнит, это то, что она расстегнула у него молнию и отсасывает ему ".


"Это если верить Финчу на слово".


"Что ж, если половина того, что он говорит, правда, а я думаю, что он честен в этом. Я имею в виду, он тоже говорит мне, когда наносит удар ".


Мне не очень хотелось заводить этот разговор, но и не хотелось выставлять свои чувства напоказ, поэтому мы рассмотрели еще несколько историй из личной жизни Финча, а затем потратили несколько минут на обсуждение общих друзей. Это могло бы занять больше времени, если бы мы знали друг друга лучше. Наконец он взял свой планшет и сосредоточился на Прагере. Мы ответили на автоматические вопросы, и я подтвердил то, что сказала ему Шери.


Затем он сказал: "Просто для протокола, есть ли шанс, что он мог быть мертв до того, как ты сюда добрался?" Когда я непонимающе посмотрела на него, он объяснил это по буквам. "Это не соответствует действительности, но просто для протокола. Предположим, она убила его, не спрашивай меня, как или почему, и затем она ждет, пока ты или кто-то другой войдет, а затем она притворяется, что разговаривает с ним, и она сидит с тобой, и она приводит в действие пистолет, я не знаю, нитку или что-то в этом роде, а затем вы двое вместе обнаруживаете тело, и она прикрыта ".


"Тебе лучше отключить все это телевидение, Джим. Это влияет на твой мозг ".


"Что ж, это может случиться таким образом".


"Конечно. Я слышал, как он разговаривал с ней, когда она вошла внутрь. Конечно, она могла бы установить магнитофон...


"Ладно, ради Христа".


"Если ты хочешь изучить все возможности ..."


"Я сказал, что это было просто со стены. Смотришь, что они делают в "Миссия невыполнима", и удивляешься, как преступники могут быть такими глупыми в реальной жизни. Так что, черт возьми, мошенник тоже может смотреть телевизор, и, возможно, ему придет в голову какая-нибудь идея. Но вы слышали, как он говорил, и мы можем забыть о магнитофонах, и это решает дело ".


На самом деле, я не слышал, как говорил Прагер, но было намного проще сказать, что слышал. Хини хотел исследовать возможности; все, что я хотел сделать, это убраться оттуда.


"Как ты вписываешься в это, Мэтт? Ты работаешь на него?"


Я покачал головой. "Проверяю некоторые ссылки".


"Проверяешь, как там Прагер?"


"Нет. На того, кто использовал его в качестве рекомендации, и мой клиент хотел провести довольно тщательную проверку. Я видел Прагера на прошлой неделе, и я был по соседству, поэтому я заскочил, чтобы прояснить пару моментов ".


"Кто является объектом расследования?"


"В чем разница? Кто-то, кто работал с ним восемь или десять лет назад. Ничего общего с тем, что он покончил с собой ".


"Значит, ты на самом деле не знал его. Прагер".


"Встречался с ним дважды. Один раз, если подумать, так как я не особо часто видел его сегодня. И я коротко поговорил с ним по телефону ".


"У него какие-то неприятности?"


"Больше нет. Я мало что могу тебе сказать, Джим. Я не знал этого парня или многого о его ситуации. Он казался подавленным и взволнованным. На самом деле, он произвел на меня впечатление, думая, что мир охотится за ним. Он был очень подозрительным, когда я впервые увидел его, как будто я был частью заговора с целью причинить ему вред ".


"Паранойя".


"Вот так, да".


"Да, все сходится. Проблемы в бизнесе и ощущение, что все надвигается на тебя, и, может быть, он думал, что ты будешь приставать к нему сегодня, или, может быть, он достиг точки, ты знаешь, с него хватит, и он просто не может видеть еще одного человека. Итак, он достает пистолет из ящика стола, и пуля попадает ему в мозг, прежде чем он успевает все обдумать. Молю Бога, чтобы они убрали эти пистолеты с рынка. Их тоннами привозят из Каролин. На что ты готов поспорить, что это было незарегистрированное оружие?"


"Спору нет".


"Он, вероятно, думал, что покупает это для защиты. Маленький пошлый испанский пистолет, ты можешь шесть раз выстрелить грабителю в грудь и не остановить его, и все, на что он годен, это вышибить тебе мозги. Около года назад у меня был парень, но это даже для этого не годилось. Решил покончить с собой, но сделал только половину работы, и теперь он овощ. Теперь он должен покончить с собой, с жизнью, которая у него осталась, но он не может даже пошевелить руками ". Он закурил еще одну сигарету. "Не хочешь заглянуть завтра и продиктовать заявление?"


Я сказал ему, что мог бы сделать лучше, чем это. Я воспользовался пишущей машинкой Шери и набросал короткое заявление со всеми фактами в нужных местах. Он перечитал его и кивнул. "Ты знаешь форму", - сказал он. "Экономит нам всем немного времени".


Я подписала то, что напечатала, и он добавил это к бумагам в своем планшете. Он перебрал их и спросил: "Где его жена? Вестчестер. Благодарю Христа за это. Я позвоню туда копам, и пусть они позабавятся, сообщив ей, что ее муж мертв ".


Я вовремя спохватился, чтобы не выложить добровольно информацию о том, что у Прагера была дочь на Манхэттене. Это было не то, что я, вероятно, должен был знать. Мы пожали друг другу руки, и он сказал, что хотел бы, чтобы Финч вернулся. "Этот ублюдок снова забил", - сказал он. "Он решил. Просто чтобы он не задерживался здесь на несколько секунд. И он мог бы. Ему действительно нравятся пики ".


"Я уверен, он тебе все об этом расскажет".


"Он всегда так делает".


## Глава 13


Я пошел в бар, но пробыл там ровно столько, чтобы опрокинуть две двойные рюмки, одну сразу за другой. Здесь был задействован фактор времени. Бары открыты до четырех утра, но большинство церквей закрываются к шести или семи. Я отправился в Лексингтон и нашел церковь, в которой, как я не мог вспомнить, был раньше. Я не обратил внимания на название этого. Вероятно, Богоматерь Вечного Бинго.


У них было какое-то служение, но я не обратил на это никакого внимания. Я зажег несколько свечей и опустил пару долларов в прорезь, затем сел на заднее сиденье и беззвучно повторил три имени снова и снова. Джейкоб Яблон, Генри Прагер, Эстрелита Ривера, три имени, три свечи за три трупа.


В худшие времена после того, как я застрелил Эстреллиту Риверу, я не мог заставить себя не прокручивать в голове снова и снова то, что произошло той ночью. Я продолжал пытаться повернуть время вспять и изменить концовку, подобно киномеханику, который переворачивает пленку и загоняет пулю обратно в ствол пистолета. В новой версии, которую я хотел наложить на реальность, все мои удары попали в цель. Рикошетов не было, а если и были, то они не причинили вреда, или Эстрелита потратила лишнюю минуту, выбирая мятные леденцы в кондитерской, и не оказалась в неподходящем месте в неподходящее время, или-


Было стихотворение, которое мне пришлось прочитать в старших классах, и оно не давало мне покоя где-то на задворках моего сознания, пока однажды я не пошел в библиотеку и не пробежал его глазами. Четыре строки из Омара Хайяма:


Движущийся палец пишет, и, написав


Двигаемся дальше. Ни все ваше благочестие и остроумие


Можно перезвонить, чтобы отменить половину строки


И все твои слезы не смоют ни слова из этого.


Я изо всех сил пытался винить себя за Эстреллиту Ривера, но в определенном смысле это не прижилось. Я, конечно, пил, но не сильно, и на мою общую меткость в ту ночь нельзя было поставить в вину. И для меня было правильным стрелять в грабителей. Они были вооружены, они уже спасались от одного убийства, и на линии огня не было мирных жителей. Пуля срикошетила. Такие вещи случаются.


Одной из причин, по которой я ушел из полиции, было то, что такие вещи случаются, и я не хотел оказаться в положении, когда я мог совершать неправильные поступки по правильным причинам. Потому что я решил, что, хотя это может быть правдой, что цель не оправдывает средства, ни средства не оправдывают цель.


И теперь я намеренно запрограммировал Генри Прагера на самоубийство.


Я, конечно, не смотрел на это с такой точки зрения. Но я не мог видеть, что это имело слишком большое значение. Я начал с того, что подтолкнул его к попытке второго убийства, чего он никогда бы не сделал иначе. Он убил Спиннера, но если бы я просто уничтожил конверт Спиннера, я бы оставил Прагера без необходимости когда-либо убивать снова. Но я дала ему повод попытаться, и он попытался, но потерпел неудачу, а затем его загнали в угол, и он решил, импульсивно или намеренно, покончить с собой.


Я мог бы уничтожить тот конверт. У меня не было контракта со Спиннером. Я согласилась вскрыть конверт только в том случае, если от него не будет вестей. Я мог бы отдать все три тысячи вместо десятой части. Я нуждался в деньгах, но не настолько сильно.


Но Спиннер сделал ставку, и он оказался победителем. Он все это изложил: "Почему я думаю, что ты доведешь дело до конца, это то, что я заметил в тебе давным-давно, а именно то, что ты считаешь, что есть разница между убийством и другими преступлениями. Я тот же самый. Я всю свою жизнь совершал плохие поступки, но никогда никого не убивал и никогда бы не стал. Я знал людей, которые убивали, о чем я знал по факту или слухам, и никогда бы не приблизился к ним. Я такой, какой есть, и я думаю, что ты тоже такой ..."


Я мог бы ничего не делать, и тогда Генри Прагер не оказался бы в мешке для трупов. Но есть разница между убийством и другими преступлениями, и мир - худшее место для убийц, которым он позволяет оставаться безнаказанными, как ушел бы Генри Прагер, если бы я ничего не сделал.


Должен был быть другой способ. Точно так же, как пуля не должна была срикошетить в глаз маленькой девочки. И попробуй рассказать все это движущемуся пальцу.


Месса все еще продолжалась, когда я уходил. Я прошел пару кварталов, не обращая особого внимания на то, где нахожусь, а затем остановился у камня в Бларни и принял причастие.


ЭТО была долгая ночь.


Бурбон продолжал отказываться выполнять свою работу. Я много переезжал, потому что в каждом баре, который я посещал, был один человек, чья компания выводила меня из себя. Я продолжал видеть его в зеркале и брал его с собой, куда бы я ни пошел. Активность и нервная энергия, вероятно, сожгли много алкоголя, прежде чем он успел подействовать на меня, и время, которое я потратил на прогулки, было временем, которое я мог бы с большей пользой провести, сидя на одном месте и выпивая.


Бары, которые я выбирал, были как-то связаны с тем, что я оставался относительно трезвым. Обычно я пью в темных тихих местах, где порция составляет две унции, три, если тебя знают. Сегодня вечером я пил "Бларни Стоунз" и "Белые розы". Цены были значительно ниже, но рюмки были маленькими, и когда вы платили за унцию, вы получали именно это, и даже при этом в них было около 30 процентов воды.


В одном месте на Бродвее шел баскетбольный матч. Я смотрел последнюю четверть на большом цветном экране. "Никс" проигрывали на одно очко, когда началась четверть, и в итоге сократили отставание на двенадцать или тринадцать очков. Это была четвертая игра за "Селтикс".


Парень рядом со мной сказал: "И в следующем году они потеряют Лукаса и Дебушера, а колени Рида по-прежнему будут дерьмовыми, и Клайд не сможет сделать все это, так где же мы, черт возьми?"


Я кивнул. То, что он сказал, показалось мне разумным.


"Даже в конце третьего периода они были мертвы даже на протяжении трех периодов, и у них есть Коуэнс и Как-там-его-там с пятью фолами, а потом они не могут найти корзину. Я имею в виду, они ни хрена не пытаются, понимаешь?"


"Должно быть, это моя вина", - сказал я.


"А?"


"Они начали разваливаться, когда я начал смотреть. Должно быть, это моя вина ".


Он оглядел меня и отступил на шаг. Он сказал: "Полегче, парень. Я ничего не имел в виду ".


Но он понял меня неправильно. Я был абсолютно серьезен.


Я оказался в Armstrong's, где разливают отличные напитки, но к тому времени я потерял к этому вкус. Я сидел в углу с чашкой кофе. Это была тихая ночь, и у Трины было время присоединиться ко мне.


"Я следила за погодой, - сказала она, - но не видела от него ни шкуры, ни волос".


"Как это?"


"Ковбой. Просто мой милый маленький способ сказать, что его не было рядом сегодня вечером. Разве я не должен был стоять на страже, как хороший младший Джи-мэн?"


"О, человек Мальборо. Мне показалось, что я видел его сегодня вечером ".


"Здесь?"


"Нет, раньше. Сегодня вечером я вижу много теней ".


"Что-то не так?"


"Да".


"Привет". Она накрыла мою руку одной из своих. "В чем дело, детка?"


"Я продолжаю находить новых людей, за которых можно зажечь свечи".


"Я тебя не понимаю. Ты ведь не пьян, правда, Мэтт?"


"Нет, но не из-за отсутствия попыток. У меня были лучшие дни ". Я отпил кофе, поставил чашку на клетчатую скатерть. Я достал серебряный доллар Спиннера - поправка, мой доллар, я купил и заплатил за него - и прокрутил его. Я сказал: "Прошлой ночью кто-то пытался убить меня".


"Боже! Где-то здесь?"


"В нескольких домах дальше по кварталу".


"Неудивительно, что ты..."


"Нет, это не то. Сегодня днем я поквитался. Я убил человека ". Я думал, она уберет свою руку с моей, но она этого не сделала. "Я не совсем убил его. Он сунул пистолет в рот и нажал на курок. Маленькое испанское оружие, они тоннами привозят его с Каролин ".


"Почему ты говоришь, что убил его?"


"Потому что я поместил его в комнату, и пистолет был единственной дверью из нее. Я загнал его в угол ".


Она посмотрела на свои часы. "К черту все", - сказала она. "Я могу уйти пораньше для разнообразия. Если Джимми хочет подать на меня в суд в течение получаса, тогда черт с ним." Она обеими руками потянулась за шею, чтобы расстегнуть фартук. Движение подчеркнуло выпуклость ее грудей.


Она сказала: "Не хочешь проводить меня домой, Мэтт?"


Мы использовали друг друга несколько раз за эти месяцы, чтобы держать одиночек подальше. Мы нравились друг другу в постели и вне ее, и у нас обоих была жизненно важная уверенность в том, что это никогда ни к чему не приведет.


"Мэтт?"


"Я не смог сделать тебе много хорошего сегодня вечером, малыш".


"Ты мог бы уберечь меня от ограбления по дороге домой".


"Ты знаешь, что я имею в виду".


"Да, мистер детектив, но вы не понимаете, что я имею в виду". Она коснулась моей щеки указательным пальцем. "Я бы все равно не позволил тебе приблизиться ко мне сегодня вечером. Тебе нужно побриться". Ее лицо смягчилось в улыбке. "Я предложила немного кофе и компанию", - сказала она. "Я думаю, ты мог бы использовать это".


"Может быть, я мог бы".


"Старый добрый кофе в компании".


"Хорошо".


"Не чай и сочувствие, ничего подобного".


"Просто кофе и компания".


"Ага. А теперь скажи мне, что это лучшее предложение, которое ты получил за весь день ".


"Так и есть", - сказал я. "Но это чертовски мало о чем говорит".


* * *


ОНА варила хороший кофе, и ей удалось приготовить пинту Harper's, чтобы приправить его. К тому времени, как я закончил говорить, пинта из почти полной превратилась в почти пустую.


Я рассказал ей большую часть этого. Я опустил все, что позволило бы опознать Этриджа или Хьюзендаля, и я не раскрыл маленький вкрадчивый секрет Генри Прагера. Я тоже не упоминал его имени, хотя она решила выяснить это сама, если потрудится прочитать утренние газеты.


Когда я закончил, она несколько минут сидела, склонив голову набок, полуприкрыв глаза, дым от ее сигареты поднимался вверх. Наконец, она сказала, что не видит, как я мог бы сделать что-то по-другому.


"Потому что, предположим, тебе удалось дать ему понять, что ты не шантажист, Мэтт. Предположим, вы собрали еще немного улик и пошли к нему. Ты бы разоблачил его, не так ли?"


"Так или иначе".


"Он покончил с собой, потому что боялся разоблачения, и это было в то время, когда он думал, что ты шантажист. Если бы он знал, что ты собираешься передать его копам, разве он не сделал бы то же самое?"


"Возможно, у него не было шанса".


"Что ж, может быть, ему было лучше иметь такой шанс. Никто не заставлял его соглашаться на это, это было его решение ".


Я обдумал это. "Все еще что-то не так".


"Что?"


"Я точно не знаю. Что-то не сочетается так, как должно ".


"Тебе просто нужно за что-то чувствовать вину". Я думаю, фраза попала в точку достаточно, чтобы отразиться на моем лице, потому что она побледнела. "Мне жаль", - сказала она. "Мэтт, мне жаль".


"Для чего?"


"Я просто, знаешь, был милым".


"Многие правдивые слова - это et cetera". Я встал. "Утром это будет выглядеть лучше. Обычно так и бывает".


"Не уходи".


"У меня был кофе и компания, и спасибо за то и другое. А теперь мне лучше отправиться домой".


Она качала головой. "Оставайся на ночь".


"Я уже говорил тебе раньше, Трина..."


"Я знаю, что ты это сделал. На самом деле, я тоже не особенно хочу трахаться. Но я действительно не хочу спать один ".


"Я не знаю, смогу ли я уснуть".


"Тогда обними меня, пока я не усну. Пожалуйста, детка?"


Мы вместе легли в постель и обнимали друг друга. Может быть, бурбон наконец-то подействовал, или, может быть, я был более измотан, чем предполагал, но я заснул вот так, обнимая ее.


## Глава 14


Я проснулся с пульсирующей болью в голове и печеночным привкусом в горле. Записка на ее подушке советовала мне приготовить себе завтрак. Единственным завтраком, который я могла себе позволить, была бутылка Harper's, и я налила ее себе, и вместе с парой таблеток аспирина из ее аптечки и чашкой паршивого кофе из гастронома внизу это немного смягчило мое самочувствие.


Погода была хорошей, а загрязнение воздуха меньшим, чем обычно. Вы действительно могли бы видеть небо. Я направился обратно в отель, прихватив по дороге газету. Был почти полдень. Обычно я не высыпаюсь так много.


Я должен был бы позвонить им, Беверли Этридж и Теодору Хайзендалу. Я должен был дать им понять, что они сорвались с крючка, что на самом деле они вообще никогда этим не занимались. Мне было интересно, какой будет их реакция. Вероятно, сочетание облегчения и некоторого негодования по поводу того, что его обманули. Что ж, это было бы их проблемой. У меня было достаточно своего.


Очевидно, я должен был бы увидеть их лично. Я не мог справиться с этим по телефону. Я не с нетерпением ждал этого, но с нетерпением ждал, когда все это останется позади. Два коротких телефонных звонка и две краткие встречи, и мне никогда не пришлось бы видеть ни одного из них снова.


Я остановился у письменного стола. Для меня не было почты, но было телефонное сообщение. Звонила мисс Стейси Прагер. Там был номер, по которому я должен был позвонить ей как можно скорее. Это был номер, который я набрал из Львиной головы.


В своей комнате я просмотрел "Таймс". Прагер был на странице некролога под заголовком в две колонки. Просто его некролог с заявлением о том, что он умер от огнестрельного ранения, которое, по-видимому, сам себе нанес. Это было очевидно, все верно. Я не был упомянут в статье. Я думал, что именно так его дочь могла получить мое имя. Затем я снова посмотрел на листок с сообщением. Она позвонила около девяти вечера накануне, а первый выпуск "Таймс" появился бы на улицах не раньше одиннадцати или двенадцати.


Значит, она узнала мое имя от полиции. Или что она слышала это раньше, от своего отца.


Я поднял трубку, затем снова положил ее. Я не очень хотел разговаривать со Стейси Прагер. Я не мог представить, что было что-то, что я хотел бы услышать от нее, и я знал, что мне нечего было ей сказать. Тот факт, что ее отец был убийцей, не был чем-то, чему она могла бы научиться ни у меня, ни у кого-либо другого. Прядильщик Яблон получил месть, которую он купил у меня. Что касается остального мира, его дело могло остаться в открытом файле навсегда. Полиции было все равно, кто его убил, и я не чувствовал себя обязанным говорить им.


Я снова поднял трубку и позвонил Беверли Этридж. Линия была занята. Я разорвал соединение и позвонил в офис Хьюзендаля. Он вышел на ланч. Я подождал несколько минут и снова набрал номер Этриджа, но он по-прежнему был занят. Я растянулся на кровати и закрыл глаза, и тут зазвонил телефон.


"Мистер Скаддер? Меня зовут Стейси Прагер". Молодой и искренний голос. "Мне жаль, что меня не было дома. После того, как я позвонила прошлой ночью, я решила сесть на поезд, чтобы побыть со своей матерью ".


"Я получил твое сообщение всего несколько минут назад".


"Я понимаю. Хорошо, могу ли я поговорить с вами? Я на Центральном вокзале, я мог бы приехать в ваш отель или встретиться с вами, где вы скажете ".


"Я не уверен, чем я мог бы тебе помочь".


Наступила пауза. Затем она сказала: "Может быть, ты не можешь. Я не знаю. Но ты был последним человеком, который видел моего отца живым, и я...


"Я даже не видел его вчера, мисс Прагер. Я ждал встречи с ним в то время, когда это произошло ".


"Да, это верно. Но дело в том,… послушай, я бы действительно хотел встретиться с тобой, если ты не против ".


"Если есть что-нибудь, с чем я мог бы тебе помочь по телефону ..."


"Не мог бы я встретиться с тобой?"


Я спросил ее, знает ли она, где находится мой отель. Она сказала, что да, и что она может быть там через десять или двадцать минут и позвонит мне из вестибюля. Я повесил трубку и задался вопросом, откуда она узнала, как со мной связаться. Меня нет в телефонной книге. И я задавался вопросом, знала ли она о Спиннере Яблоне, и знала ли она обо мне. Если мужчина Мальборо был ее парнем, и если она участвовала в планировании…


Если так, то логично было предположить, что она возложит на меня ответственность за смерть ее отца. Я даже не мог спорить по этому поводу - я сам чувствовал ответственность. Но я действительно не мог поверить, что у нее в сумочке может быть симпатичный маленький пистолет. Я разозлил Хини по поводу просмотра телевизора. Я сам не так уж много смотрю телевизор.


Это заняло у нее пятнадцать минут, в течение которых я снова набрал номер Беверли Этридж и получил еще один сигнал "занято". Затем Стейси позвонила из вестибюля, и я спустился вниз, чтобы встретить ее.


Длинные темные волосы, прямые, разделенные пробором посередине. Высокая, стройная девушка с длинным, узким лицом и темными, бездонными глазами. На ней были чистые, хорошо сшитые синие джинсы и светло-зеленый кардиган поверх простой белой блузки. Ее сумочка была сделана путем отрезания штанин от другой пары джинсов. Я решил, что крайне маловероятно, что в нем был пистолет.


Мы подтвердили, что я - Мэтью Скаддер, а она - Стейси Прагер. Я предложил кофе, и мы пошли в Red Flame и заняли кабинку. После того, как нам подали кофе, я сказал ей, что мне очень жаль ее отца, но я все еще не могу представить, почему она хотела меня видеть.


"Я не знаю, почему он покончил с собой", - сказала она.


"Я тоже".


"А ты нет?" Ее глаза изучали мое лицо. Я попытался представить ее такой, какой она была несколько лет назад, курила траву и глотала таблетки, сбила ребенка и психовала настолько, чтобы отогнать от себя то, что она натворила. Этот образ не вязался с девушкой, сидящей за пластиковым столом напротив меня. Теперь она казалась бдительной, осознающей и ответственной, раненной смертью своего отца, но достаточно сильной, чтобы пережить это.


Она сказала: "Ты детектив".


"Более или менее".


"Что это значит?"


"Я выполняю кое-какую частную работу на безвозмездной основе. Все это не так интересно, как может показаться ".


"И вы работали на моего отца?"


Я покачал головой. "Я видел его однажды на прошлой неделе", - сказал я и повторил историю для прикрытия, которую я дал Джиму Хини. "Итак, я действительно совсем не знал твоего отца".


"Это очень странно", - сказала она.


Она размешала кофе, добавила еще сахара, снова размешала. Она сделала глоток и поставила чашку обратно на блюдце. Я спросил ее, почему это было странно.


Она сказала: "Я видела своего отца позавчера вечером. Он ждал в моей квартире, когда я вернулась домой с занятий. Он пригласил меня на ужин. Он делает это - делал это - раз или два в неделю. Но обычно он сначала звонил мне, чтобы договориться об этом. Он сказал, что у него просто был импульс, и он воспользовался шансом, что я вернусь домой ".


"Я понимаю".


"Он был очень расстроен. Это правильное слово? Он был взволнован, он был чем-то выбит из колеи. Он всегда был склонен быть угрюмым человеком, очень жизнерадостным, когда все шло хорошо, и очень подавленным, когда это было не так. Когда я впервые начал заниматься ненормальной психологией и изучал маниакально-депрессивный синдром, я уловил потрясающие отголоски моего отца. Я не имею в виду, что он был сумасшедшим в любом смысле этого слова, но у него были такие же перепады настроения. Они не вмешивались в его жизнь, просто у него был такой тип личности ".


"И он был подавлен позавчера вечером?"


"Это было больше, чем депрессия. Это была комбинация депрессии и той гиперактивной нервозности, которую можно развить на скорости. Я бы подумал, что он принял немного амфетаминов, но я знаю, как он относится к наркотикам. Несколько лет назад у меня был период употребления наркотиков, и он довольно ясно дал понять, что он чувствует, так что я на самом деле не верил, что он был под чем-то ".


Она отпила еще немного кофе. Нет, в ее сумочке не было пистолета. Это была очень открытая девушка. Если бы у нее был пистолет, она бы немедленно им воспользовалась.


Она сказала: "Мы ужинали в китайском ресторане по соседству. Это Верхний Вест-Сайд, вот где я живу. Он едва притронулся к еде. Я сам был очень голоден, но продолжал улавливать его вибрации и в итоге тоже почти ничего не ел. Его разговор продолжал звучать бессвязно повсюду. Он был очень обеспокоен мной. Он несколько раз спрашивал, употреблял ли я когда-нибудь наркотики. Я не хочу, и я так ему и сказал. Он спросил о моих занятиях, доволен ли я своей курсовой работой и чувствую ли я, что нахожусь на правильном пути в том, как я буду зарабатывать на жизнь. Он спросил, был ли у меня с кем-нибудь романтический роман, и я сказал, что нет, ничего серьезного. А потом он спросил меня, знаю ли я тебя ".


"Он сделал?"


"Да. Я сказал, что единственным Скаддером, которого я знал, был мост Скаддер Фоллс. Он спросил, был ли я когда-нибудь в вашем отеле - он назвал отель и спросил, был ли я там - и я сказал, что не был. Он сказал, что это было место, где ты жил. Я действительно не понимал, к чему он клонит ".


"Я тоже".


"Он спросил, видел ли я когда-нибудь, как мужчина крутит серебряный доллар. Он взял четвертак, покрутил им на столе и спросил, видел ли я когда-нибудь, чтобы мужчина делал это с серебряным долларом. Я сказал "нет" и спросил его, все ли у него в порядке. Он сказал, что с ним все в порядке, и что очень важно, чтобы я не беспокоилась о нем. Он сказал, что, если с ним что-нибудь случится, со мной все будет в порядке и мне не о чем беспокоиться ".


"Что заставило тебя волноваться больше, чем когда-либо".


"Конечно. Я боялся… Я боялся самых разных вещей, и мне было страшно даже думать о них. Как я и думал, он мог сходить к врачу и узнать, что с ним что-то не так. Но я позвонила врачу, к которому он всегда ходит, я сделала это прошлой ночью, и он не был там с момента ежегодного осмотра в ноябре прошлого года, и тогда с ним не было ничего плохого, кроме слегка повышенного кровяного давления. Конечно, возможно, он ходил к какому-то другому врачу, нет способа узнать, если это не обнаружится при вскрытии. В подобных случаях они должны делать вскрытие. Мистер Скаддер?"


Я посмотрел на нее.


"Когда они позвонили мне, когда я узнал, что он покончил с собой, я не был удивлен".


"Ты ожидал этого?"


"неосознанно. Я действительно не ожидал этого, но как только я услышал, все это, казалось, подошло. Так или иначе, я думаю, я знал, что он пытался сказать мне, что умрет, пытался свести концы с концами, прежде чем он это сделает. Но я не знаю, почему он это сделал. А потом я услышал, что ты был там, когда он это делал, и я вспомнил, как он спрашивал меня о тебе, знаю ли я тебя, и мне стало интересно, как ты вписываешься во все это. Я подумал, может быть, в его жизни была какая-то проблема, и вы расследовали это для него, потому что полицейский сказал, что вы детектив, и я подумал… Я просто не понимаю, к чему все это было ".


"Я не могу представить, почему он упомянул мое имя".


"Ты действительно не работал на него?"


"Нет, и у меня не было большого контакта с ним, это был просто поверхностный вопрос подтверждения рекомендаций другого человека".


"Тогда это не имеет смысла".


Я задумался. "Мы действительно немного поговорили на прошлой неделе", - сказал я. "Я полагаю, возможно, что-то из того, что я сказал, оказало особое влияние на его мышление. Я не могу представить, что бы это могло быть, но у нас состоялся один из тех бессвязных разговоров, и он, возможно, уловил что-то без моего ведома ".


"Я полагаю, это должно было бы быть объяснением".


"Я не могу представить ничего другого".


"И тогда, что бы это ни было, это осталось у него в голове. Итак, он упомянул твое имя, потому что не мог заставить себя упомянуть то, что ты сказал, или что это значило для него. А потом, когда его секретарша сказала, что ты был там, это, должно быть, что-то вроде срабатывания в его голове. Сработало. Интересный выбор слова, не так ли?"


Это все спровоцировало, девушка объявила о моем присутствии. В этом не было никаких сомнений.


"Я ничего не могу сделать из серебряного доллара. Если только это не песня. "Вы можете покрутить серебряный доллар на полу бара, и он покатится, потому что он круглый.' Какая следующая строка? Что-то в том, что женщина никогда не узнает, какой у нее хороший мужчина, пока не потеряет его, что-то в этом роде. Может быть, он имел в виду, что теперь теряет все, я не знаю. Я думаю, его разум, я думаю, в конце был не совсем ясен ".


"Должно быть, он был в напряжении".


"Думаю, да". Она на мгновение отвела взгляд. "Он когда-нибудь говорил тебе что-нибудь обо мне?"


"Нет".


"Ты уверен?"


Я притворился, что сосредотачиваюсь, затем сказал, что уверен.


"Я просто надеюсь, что он понял, что теперь со мной все в порядке. Вот и все. Если он должен был умереть, если он думал, что должен умереть, я, по крайней мере, надеюсь, что он знал, что со мной все в порядке ".


"Я уверен, что он это сделал".


Она через многое прошла с тех пор, как они позвонили ей и рассказали. Гораздо дольше: с того ужина в китайском ресторане. И ей сейчас приходилось через многое проходить. Но она не собиралась плакать. Она не была плаксой. Она была сильной. Если бы у него была половина ее силы, ему не пришлось бы убивать себя. Он бы в первую очередь послал Спиннера ко всем чертям, и ему не пришлось бы платить деньги за шантаж, не убил бы один раз, не пришлось бы пытаться убить во второй раз. Она была сильнее, чем был он. Я не знаю, насколько ты можешь гордиться такой силой. У тебя это либо есть, либо нет.


Я сказал: "Значит, это был последний раз, когда ты его видел. В китайском ресторане".


"Ну, он проводил меня обратно до моей квартиры. Затем он поехал домой ".


"В котором часу это было? Что он ушел от тебя."


"Я не знаю. Вероятно, около десяти-десяти тридцати, может быть, чуть позже. Почему ты спрашиваешь?"


Я пожал плечами. "Без причины. Назовем это привычкой. Я был полицейским много лет. Когда полицейскому нечего сказать, он обнаруживает, что задает вопросы. Вряд ли имеет значение, что это за вопросы ".


"Это интересно. Своего рода заученный рефлекс".


"Я полагаю, это подходящий термин для этого".


Она перевела дыхание. "Что ж", - сказала она. "Я хочу поблагодарить вас за встречу со мной. Я потратил твое время впустую -"


"У меня полно времени. Я не против потратить его время от времени ".


"Я просто хотел узнать все, что мог, о ... о нем. Я подумал, что могло быть что-то, что у него было бы какое-то последнее сообщение для меня. Записка или письмо, которое он, возможно, отправил по почте. Я думаю, это часть того, что я на самом деле не верю, что он мертв, что я не могу поверить, что так или иначе никогда о нем не услышу. Я подумал - ну, в любом случае, спасибо ".


Я не хотел, чтобы она благодарила меня. У нее не было никаких причин на земле благодарить меня.


Примерно через час я добрался до Беверли Этридж. Я сказал ей, что должен ее увидеть.


"Я думал, у меня есть время до вторника. Помнишь?"


"Я хочу увидеть тебя сегодня вечером".


"Сегодня вечером это невозможно. И у меня пока нет денег, а ты согласился дать мне неделю ".


"Это что-то другое".


"Что?"


"Не по телефону".


"Господи", - сказала она. "Сегодня абсолютно невозможно, Мэтт. У меня назначена встреча ".


"Я думал, Кермит ушел играть в гольф".


"Это не значит, что я сижу дома один".


"Я могу в это поверить".


"Ты действительно ублюдок, не так ли? Меня пригласили на вечеринку. Совершенно респектабельная вечеринка, та, на которой вы не снимаете одежду. Я мог бы встретиться с тобой завтра, если это абсолютно необходимо ".


"Это так".


"Где и когда?"


"Как насчет "У Полли"? Скажем, около восьми часов."


"Клетка Полли. Это немного безвкусно, не так ли?"


"Немного", - согласился я.


"И я тоже, да?"


"Я этого не говорил".


"Нет, ты всегда был идеальным джентльменом. В восемь часов у Полли. Я буду там ".


Я мог бы сказать ей расслабиться, что игра окончена, вместо того, чтобы позволить ей провести еще один день в напряжении. Но я полагал, что она сможет справиться с давлением. И я хотел увидеть ее лицо, когда я спущу ее с крючка. Я не знаю почему. Может быть, это была особая искра, которую мы зажгли друг в друге, но я хотел быть там, когда она узнает, что она дома и свободна.


Мы с Гюзендалем не высекали эти искры. Я позвонила ему в офис, но не смогла дозвониться, и, повинуясь какому-то предчувствию, позвонила ему домой. Его там не было, но мне удалось поговорить с его женой. Я оставил сообщение, что буду в его офисе в два часа дня следующего дня и что я позвоню снова утром, чтобы подтвердить встречу.


"И еще кое-что", - сказал я. "Пожалуйста, скажите ему, что ему абсолютно не о чем беспокоиться. Скажи ему, что теперь все в порядке и все будет хорошо".


"И он поймет, что это значит?"


"Он узнает", - сказал я.


Я немного вздремнул, поздно перекусил во французском ресторане в конце квартала, затем вернулся в свою комнату и немного почитал. Я был очень близок к тому, чтобы лечь спать пораньше, но около одиннадцати моя комната стала немного больше походить на монашескую келью, чем обычно. Я читал Жития святых, которые, возможно, имели к этому какое-то отношение.


Снаружи он пытался настроиться на дождь. Присяжные все еще отсутствовали. Я зашел за угол к Армстронгу. Трина улыбнулась мне и принесла выпить.


Я был там всего час или около того. Я довольно много думал о Стейси Прагер, и еще больше о ее отце. Я нравился себе немного меньше теперь, когда встретил девушку. С другой стороны, мне пришлось согласиться с тем, что предложила Трина прошлой ночью. У него действительно было право выбрать такой выход из своей беды, и теперь, по крайней мере, его дочь была избавлена от знания того, что ее отец убил человека. Факт его смерти был ужасен, но я не мог легко сконструировать сценарий, который сработал бы лучше.


Когда я попросил счет, Трина принесла его и присела на край моего стола, пока я отсчитывал купюры. "Ты выглядишь немного бодрее", - сказала она.


"Это я?"


"Немного".


"Что ж, я выспался лучше, чем когда-либо за последнее время".


"Неужели это так? Как ни странно, я тоже."


"Хорошо".


"Довольно странное совпадение, вы не находите?"


"Чертовски удачное совпадение".


"Что доказывает, что есть лучшие снотворные средства, чем Секонал".


"Однако ты должен использовать их экономно".


"Или ты подсел на них?"


"Что-то вроде этого".


Парень за два столика от нас пытался привлечь ее внимание. Она бросила на него взгляд, затем повернулась ко мне. Она сказала: "Я не думаю, что это когда-нибудь войдет в привычку. Ты слишком стар, а я слишком молод, и ты слишком замкнут, а я слишком неуравновешен, и мы оба в целом странные ".


"Не спорю".


"Но время от времени это не повредит, не так ли?"


"Нет".


"Это даже в некотором роде мило".


Я взял ее за руку и сжал. Она быстро улыбнулась, забрала мои деньги и ушла, чтобы выяснить, чего хочет вредина за два столика от меня. Я посидел там, наблюдая за ней мгновение, затем встал и вышел за дверь.


Сейчас шел дождь, холодный дождь с противным ветром за ним. Ветер дул на окраине города, и я шел по центру, что не делало меня особенно счастливым. Я колебался, задаваясь вопросом, должен ли я вернуться в дом, чтобы еще раз выпить и дать шанс всему худшему пройти. Я решил, что оно того не стоит.


Итак, я направился в сторону Пятьдесят седьмой улицы и увидел старую нищенку в дверях Сартора Ресартуса. Я не знал, аплодировать ли ее трудолюбию или беспокоиться о ней; обычно она не выходила на улицу в такие вечера, как этот. Но до недавнего времени это было ясно, поэтому я решил, что она, должно быть, заняла свой пост, а затем оказалась под дождем.


Я продолжал идти, залезая в карман за мелочью. Я надеялся, что она не будет разочарована, но она не могла ожидать от меня десяти долларов каждую ночь. Только когда она спасла мне жизнь.


У меня были наготове монеты, и она вышла из дверного проема, когда я подошел к нему. Но это была не старая женщина.


Это был мужчина из "Мальборо", и в руке у него был нож.


## Глава 15


Он бросился на меня в порыве, держа нож снизу вверх по дуге, и если бы не дождь, он бы прикончил меня насмерть. Но у меня есть перерыв. Он оступился на мокром асфальте, и ему пришлось остановить удар ножом, чтобы восстановить равновесие, и это дало мне время среагировать достаточно, чтобы увернуться от него и приготовиться к его следующей попытке.


Мне не пришлось долго ждать. Я стоял на цыпочках, руки свободно висели по бокам, в ладонях ощущалось покалывание, а в висках бился пульс. Он раскачивался из стороны в сторону, его широкие плечи намекали и делали ложный выпад, а затем он пошел на меня. Я смотрел на его ноги и был готов. Я уклонился влево, развернулся и нанес удар ногой по его коленной чашечке. И промахнулся, но отскочил назад и снова выровнялся, прежде чем он смог приготовиться к следующему выпаду.


Он начал кружить слева от себя, как боксер, преследующий противника, и когда он завершил половину круга и повернулся спиной к улице, я понял почему. Он хотел загнать меня в угол, чтобы я не смог сбежать.


Ему не нужно было беспокоиться. Он был молодым, подтянутым, спортивным и любителем активного отдыха. Я был слишком стар и носил слишком большой вес, и слишком много лет единственным упражнением, которое у меня было, было сгибание локтя. Если бы я попытался сбежать, все, что мне удалось бы сделать, это подставить ему спину в качестве мишени.


Он наклонился вперед и начал перекладывать нож из руки в руку. Это хорошо смотрится в фильмах, но по-настоящему хороший человек с ножом не тратит свое время подобным образом. Очень немногие люди действительно обладают двумя руками. Он начал с ножа в правой руке, и я знал, что он будет в его правой руке, когда он сделает свой следующий пас, поэтому все, что он сделал в своей рукопашной, - это дал мне передышку и позволил настроиться на его время.


Он также дал мне немного надежды. Если бы он тратил энергию на подобные игры, он не был бы так уж хорош с ножом, и если бы он был достаточно любителем, у меня был бы шанс.


Я сказал: "У меня с собой не так много денег, но вы можете их взять".


"Мне не нужны твои деньги, Скаддер. Только ты ".


Не тот голос, который я слышал раньше, и уж точно не голос из Нью-Йорка. Я задавался вопросом, где Прагер нашел его. После встречи со Стейси я была совершенно уверена, что он не в ее вкусе.


"Ты совершаешь ошибку", - сказал я.


"Это твоя ошибка, чувак. И ты уже сделал это ".


"Генри Прагер вчера покончил с собой".


"Да? Мне придется послать ему цветы ". Взад-вперед с ножом, колени напрягаются, расслабляются. "Я собираюсь хорошенько тебя порезать, чувак".


"Я так не думаю".


Он рассмеялся. Теперь я мог видеть его глаза при свете уличных фонарей, и я понял, что имел в виду Билли. У него были глаза убийцы, глаза психопата.


Я сказал: "Я мог бы взять тебя, если бы у нас обоих были ножи".


"Конечно, ты мог бы, чувак".


"Я мог бы взять тебя с зонтиком". И чего я действительно жалел, что у меня нет, так это зонтика или трости для ходьбы. Все, что дает вам небольшую досягаемость, является лучшей защитой от ножа, чем другой нож. Лучше, чем что-либо, кроме пистолета.


Я бы тоже не возражал против пистолета в тот момент. Когда я уволился из полицейского управления, одним из непосредственных преимуществ стало то, что мне больше не приходилось носить оружие каждую свободную минуту. В то время для меня было очень важно не носить с собой оружие. Несмотря на это, месяцами я чувствовал себя голым без него. Я носил его пятнадцать лет, и к его весу вроде как привыкаешь.


Если бы у меня сейчас был пистолет, мне пришлось бы им воспользоваться. Я мог бы сказать это о нем. Вид пистолета не заставил бы его бросить нож. Он был полон решимости убить меня, и ничто не удержало бы его от попытки. Где Прагер нашел его? Он, конечно, не был профессиональным талантом. Конечно, многие люди нанимают убийц-любителей, и если только у Прагера не было каких-то связей в мафии, о которых я не знал, у него вряд ли был бы доступ к кому-либо из профессиональных киллеров.


Если не-


Это почти натолкнуло меня на совершенно новый ход мыслей, и единственное, чего я не мог себе позволить, это позволить своему разуму блуждать. Я в спешке вернулась к реальности, когда увидела, как его ноги изменили свой шаркающий рисунок, и я была готова, когда он приблизился ко мне. Я просчитал свои ходы и рассчитал время для него, и я начал свой удар как раз в тот момент, когда он переходил к своему выпаду, и мне посчастливилось перехватить его запястье. Он потерял равновесие, но сумел не упасть, и хотя мне удалось выбить нож из его руки, он пролетел недостаточно далеко, чтобы принести мне много пользы. Он восстановил равновесие и потянулся за ножом, и достал его раньше, чем это сделала моя нога. Он отполз назад почти к краю тротуара, и прежде чем я успел прыгнуть на него, у него на боку был нож, и мне пришлось отступить.


"Теперь ты мертв, чувак".


"Ты говоришь о хорошей игре. В тот раз я почти поймал тебя ".


"Думаю, я врежу тебе в живот, чувак. Позволь тебе уйти красиво и не спеша ".


Чем больше я продолжал говорить, тем больше времени у него уходило на перерывы. И чем больше у него уходило времени, тем больше было шансов, что кто-нибудь присоединится к вечеринке до того, как почетный гость окажется на острие ножа. Периодически мимо проезжали такси, но их было немного, а из-за погоды пешеходное движение сократилось до нуля. Патрульная машина была бы кстати, но вы знаете, что говорят о копах, их никогда нет рядом, когда они вам нужны.


Он сказал: "Давай, Скаддер. Попробуй взять меня".


"У меня впереди вся ночь".


Он провел большим пальцем по лезвию ножа. "Это круто", - сказал он.


"Я поверю тебе на слово".


"О, я докажу это тебе, чувак".


Он немного отступил, двигаясь той же шаркающей походкой, и я знала, что за этим последует. Он собирался совершить один безудержный бросок, и это означало, что это больше не будет фехтовальным поединком, потому что, если бы он не ударил меня ножом в первом выпаде, все закончилось бы тем, что он повалил бы меня на землю, и мы бы боролись там, пока только один из нас не поднялся. Я следил за его ногами и избегал поддаваться на подделки плеч, и когда он кончил, я был готов.


Я опустился на одно колено и опустился еще ниже после того, как он уже покончил с собой, и его рука с ножом легла мне на плечо, и я поднырнул под него, мои руки обхватили его ноги, и одним движением я развернулся и дернулся. Я уперся ногами и подбросил его так высоко и так далеко, как только мог, зная, что он выронит нож, когда приземлится, зная, что я буду рядом с ним вовремя, чтобы отбить его и ударить носком сбоку по голове.


Но он так и не выронил нож. Он поднялся высоко в воздух, и его ноги брыкались в пустоту, и он лениво поворачивался в воздухе, как олимпийский прыгун в воду, но когда он опустился, в бассейне не было воды. Он вытянул одну руку, чтобы остановить падение, но приземлился неправильно. Удар его головы о бетон был подобен удару дыни, выпавшей из окна третьего этажа. Я был почти уверен, что у него перелом черепа, и этого может быть достаточно, чтобы убить тебя.


Я подошел и посмотрел на него и понял, что не имеет значения, был ли у него проломлен череп или нет, потому что он приземлился на затылок, падая вперед, и теперь он был в положении, которого невозможно достичь, если у тебя не сломана шея. Я искал пульс, не ожидая его найти, и я не мог уловить биение. Я перевернул его и приложил ухо к его груди, но ничего не услышал. Он все еще держал нож в руке, но сейчас это не принесло бы ему никакой пользы.


"Срань господня".


Я поднял глаза. Это был один из греков по соседству, который выпивал в Спиро и Антаресе. Мы время от времени кивали друг другу. Я не знал его имени.


"Я видел, что произошло", - сказал он. "Ублюдок пытался убить тебя".


"Это как раз то, что вы можете помочь мне объяснить полиции".


"Черт, нет. Я ничего не видел, понимаешь, что я имею в виду?"


Я сказал: "Мне все равно, что ты имеешь в виду. Как ты думаешь, насколько сложно мне будет найти тебя, если я захочу? Возвращайся в "Спиро", возьми телефон и набери девять один один. Вам даже не нужно ни цента, чтобы сделать это. Скажи им, что хочешь сообщить об убийстве в Восемнадцатом участке, и дай им адрес."


"Я не знаю об этом".


"Тебе не обязательно ничего знать. Все, что тебе нужно делать, это то, что я тебе только что сказал ".


"Черт, у него в руке нож, любой может увидеть, что это была самооборона. Он мертв, да? Вы сказали "отдел убийств", и то, как изогнута его шея. Я больше не могу ходить по гребаным улицам, весь гребаный город превратился в гребаные джунгли ".


"Сделай звонок".


"Смотри..."


"Ты, тупой сукин сын, я доставлю тебе больше неприятностей, чем ты можешь себе представить. Ты хочешь, чтобы копы сводили тебя с ума всю оставшуюся жизнь? Иди и сделай звонок ".


Он ушел.


Я опустился на колени рядом с телом и быстро, но тщательно его обыскал. Что мне было нужно, так это имя, но при нем не было ничего, что могло бы его идентифицировать. Никакого кошелька, только зажим для денег в форме знака доллара. Это выглядело как чистое серебро. У него было чуть больше трехсот долларов. Я вставил единицы и пятерки обратно в обойму и вернул ее ему в карман. Остальное я положил себе в карман. Мне это было нужнее, чем ему.


Потом я стоял там, ожидая появления копов, и гадал, позвонил ли им мой маленький друг. Пока я ждал, время от времени останавливалась пара такси, чтобы спросить, что случилось и не могут ли они помочь. Никто не утруждал себя, пока человек из "Мальборо" размахивал передо мной ножом, но теперь, когда он был мертв, все хотели жить в опасности. Я прогнал их всех и подождал еще немного, и, наконец, черно-белый автомобиль свернул на Пятьдесят седьмую улицу, проигнорировав тот факт, что Девятая авеню проходит в одну сторону от центра города. Они выключили сирену и побежали туда, где я стоял над телом. Двое мужчин в штатском; я не узнал ни одного из них.


Я вкратце объяснил, кто я такой и что произошло. Тот факт, что я сам был бывшим полицейским, ничуть не повредил. Пока я разговаривал, подъехала еще одна машина с бригадой лаборантов, а затем скорая помощь.


Команде лаборатории я сказал: "Я надеюсь, вы собираетесь распечатать его. Не после того, как ты доставишь его в морг. Возьмите набор отпечатков прямо сейчас ".


Они не спросили, кто я такой, чтобы отдавать приказы. Полагаю, они предположили, что я коп и что я, вероятно, оценил их довольно хорошо. Парень в штатском, с которым я разговаривал, поднял брови, глядя на меня.


"Отпечатки?"


Я кивнул. "Я хочу знать, кто он, и у него не было при себе никакого удостоверения личности".


"Ты потрудился посмотреть?"


"Я потрудился посмотреть".


"Не положено, ты знаешь".


"Да, я знаю. Но я хотел знать, кто возьмет на себя труд убить меня ".


"Просто грабитель, нет?"


Я покачал головой. "Он преследовал меня повсюду на днях. И он ждал меня сегодня вечером, и он назвал меня по имени. Обычный грабитель не так уж тщательно изучает своих жертв."


"Что ж, они печатают его, так что посмотрим, что у нас получится. Зачем кому-то хотеть тебя убить?"


Я пропускаю вопрос мимо ушей. Я сказал: "Я не знаю, местный он или нет. Я уверен, что у кого-нибудь найдется на него простыня, но, возможно, он никогда не падал в Нью-Йорке ".


"Что ж, посмотрим, что у нас получилось. Я не думаю, что он девственник, а ты?"


"Вряд ли".


"Вашингтон получит его, если мы этого не сделаем. Хочешь зайти в участок? Возможно, несколько парней, которых ты знаешь по старым временам ".


"Конечно", - сказал я. "Гальярди все еще варит кофе?"


Его лицо омрачилось. "Он умер", - сказал он. "Всего около двух лет назад. Сердечный приступ, он просто сидел за своим столом и купил это ".


"Я никогда не слышал. Это позор ".


"Да, с ним все было в порядке. А еще сварила хороший кофе ".


## Глава 16


Мое предварительное заявление было отрывочным. Человек, который это сделал, детектив по имени Бирнбаум, заметил это. Я просто сказал, что на меня напал неизвестный мне человек в определенном месте и в определенное время, что мой нападавший был вооружен ножом, что я был безоружен и что я предпринял защитные меры, которые включали в себя бросок моего нападавшего таким образом, что, хотя я этого и не намеревался, последующее падение привело к его смерти.


"Этот панк знал тебя по имени", - сказал Бирнбаум. "Это то, что ты говорил раньше".


"Правильно".


"Этого здесь нет". У него была залысина, и он сделал паузу, чтобы потереть то место, где раньше были волосы. "Ты также сказал Лейси, что он следил за тобой последние пару дней".


"Я заметил его однажды, я уверен в этом, и я думаю, что видел его еще несколько раз".


"Ага. И ты хочешь побыть поблизости, пока мы проследим за отпечатками и попытаемся выяснить, кем он был ".


"Правильно".


"Ты не подождал, чтобы посмотреть, нашли ли мы какие-нибудь документы на него. Что означает, что вы, вероятно, посмотрели и увидели, что у него ничего не было с собой ".


"Может быть, это было просто предчувствие", - предположил я. "Человек выходит, чтобы кого-то убить, он не носит с собой удостоверение личности. Просто предположение с моей стороны ".


Он на минуту поднял брови, затем пожал плечами. "Мы можем оставить все как есть, Мэтт. Часто я выхожу из квартиры, когда никого нет дома, и разве вы не знаете, что они проявили неосторожность и оставили дверь открытой, потому что, конечно, мне бы и в голову не пришло входить с оружием ".


"Потому что это было бы равносильно взлому".


"И мы бы не хотели этого, не так ли?" Он ухмыльнулся, затем снова взял мое заявление. "Ты знаешь об этой птице кое-что, о чем не хочешь рассказывать. Верно?"


"Нет. Есть вещи, которых я не знаю ".


"Я этого не понимаю".


Я взяла одну из его сигарет из пачки на столе. Если бы я не был осторожен, я бы снова приобрел эту привычку. Я потратил некоторое время на то, чтобы прикурить, расставляя слова в правильном порядке.


Я сказал: "Я думаю, вы сможете закрыть дело неофициально. Убийство".


"Назови мне имя".


"Пока нет".


"Послушай, Мэтт..."


Я затянулся сигаретой. Я сказал: "Позволь мне сделать это по-своему на некоторое время. Я заполню часть этого для вас, но пока ничего не выходит на бумаге. У тебя уже достаточно информации, чтобы представить случившееся сегодня вечером как оправданное убийство, не так ли? У вас есть свидетель, и у вас есть труп с ножом в руке ".


"И что?"


"Труп был нанят, чтобы пометить меня. Когда я узнаю, кто он, я, вероятно, узнаю, кто его нанял. Я думаю, что некоторое время назад его также наняли убить кого-то еще, и когда я узнаю его имя и биографию, я смогу собрать доказательства, которые должны вывести прямо на человека, который оплачивает чек ".


"И ты не можешь пока что-нибудь из этого рассказать?"


"Нет".


"Есть какая-то особая причина?"


"Я не хочу втягивать в неприятности не того человека".


"Ты разыгрываешь очень одинокую комбинацию, не так ли?"


Я пожал плечами.


"Прямо сейчас они проверяют центр города. Если он там не появится, мы отправим отпечатки в Бюро в Вашингтоне, это может привести к долгой ночи ".


"Я побуду поблизости, если ты не против".


"На самом деле, я бы сделал это так же быстро, как и ты. В кабинете добычи есть диван, если вы хотите ненадолго закрыть глаза ".


Я сказал, что подожду, пока не поступит сообщение из центра города. Он нашел, чем заняться, а я зашел в пустой офис и взял газету. Наверное, я заснул, потому что следующее, что я помню, Бирнбаум тряс меня за плечо. Я открыл глаза.


"В центре города ничего нет, Мэтт. Нашего парня ни разу не арестовывали в Нью-Йорке ".


"Именно так я и думал".


"Я думал, ты ничего о нем не знаешь".


"Я не хочу. У меня есть предчувствия, я говорил тебе об этом ".


"Вы могли бы избавить нас от неприятностей, если бы сказали, где искать".


Я покачал головой. "Я не могу придумать ничего быстрее, чем подключить Вашингтон".


"Его отпечатки уже на прослушке. В любом случае, может пройти пара часов, а на улице уже светает. Почему бы тебе не пойти домой, и я позвоню тебе, как только что-нибудь поступит ".


"У тебя полный набор. Разве Бюро в наши дни не занимается подобными вещами с помощью компьютера?"


"Конечно. Но кто-то должен указывать компьютеру, что делать, и они, как правило, не торопятся туда. Иди домой и немного поспи ".


"Я буду ждать".


"Поступай как знаешь". Он направился к двери, затем повернулся, чтобы напомнить мне о диване в кабинете лейтенанта. Но то время, когда я дремал в кресле, ослабило желание спать. Я, конечно, был измотан, но уснуть больше было невозможно. Слишком много ментальных колес начало вращаться, и я не мог их отключить.


Он должен был быть сыном Прагера. Это просто должно было сложиться таким образом. Либо он каким-то образом пропустил новость о том, что Прагер мертв и выбыл из игры, либо он был тесно связан с Прагером и хотел моей смерти назло. Или его каким-то образом наняли через посредника, и он не знал, что Прагер был частью этого. Что-нибудь, что угодно, потому что иначе-


Я не хотел думать об остальном.


Я говорил Бирнбауму правду. У меня было предчувствие, и чем больше я думал об этом, тем больше верил в это, и в то же время я продолжал хотеть ошибаться. Итак, я сидел в полицейском участке, читал газеты, пил бесконечные чашки слабого кофе и пытался не думать обо всех тех вещах, о которых я не мог не думать. Где-то по ходу дела Бирнбаум отправился домой, после того как проинструктировал другого детектива по имени Гузик, и около половины десятого Гузик подошел ко мне и сказал, что у них есть сообщение из Вашингтона.


Он прочитал это с листа телетайпа. "Лундгрен, Джон Майкл. Дата рождения четырнадцатое марта сорок третьего. Место рождения Сан-Бернардино, Калифорния. Здесь целая череда арестов, Мэтт. Жизнь за счет аморальных доходов, нападение, нападение с применением смертоносного оружия, угон авто, крупное воровство. Он записывал местные фрагменты по всему Западному побережью, потянул время в "Квентине"."


"Он выиграл один к пяти в Фолсоме", - сказал я. "Я не знаю, называли ли они это вымогательством или воровством. Это было бы совсем недавно ".


Он посмотрел на меня. "Я думал, ты его не знаешь".


"Я не хочу. Он играл в барсучью игру. Арестован в Сан-Диего, а его напарник опроверг показания обвинения и вышел сухим из воды. Приговор условный ".


"Это больше деталей, чем у меня здесь есть".


Я спросил его, есть ли у него сигарета. Он сказал, что не курит. Он повернулся, чтобы спросить, есть ли у кого-нибудь сигарета, но я сказал ему забыть об этом. "Найди кого-нибудь со стенографическим блокнотом", - сказал я. "Есть о чем рассказать".


Я дал им все, о чем мог подумать. Как Беверли Этридж прокладывала себе путь в преступный мир и обратно. Как она удачно вышла замуж и вернулась к тому типу общества, которым была изначально. Как Прядильщик Яблон собрал все это воедино на основе газетной фотографии и превратил это в аккуратную маленькую операцию по шантажу.


"Я думаю, она задержала его на некоторое время", - сказал я. "Но это продолжало быть дорогим, и он продолжал настаивать на больших деньгах. Затем ее бывший парень Лундгрен приехал на восток и показал ей выход. Зачем платить шантажисту, когда намного проще убить шантажиста? Лундгрен был профессионалом как преступник, но любителем как убийца. Он попробовал несколько разных методов на Спиннере. Пытался поймать его на машине, затем ударил его по голове и сбросил в Ист-Ривер. Затем он попытался напасть на меня с машиной ".


"А потом ножом".


"Это верно".


"Как ты к этому пришел?"


Я объяснил, опустив имена других жертв шантажа Спиннера. Им это не очень нравилось, но они ничего особенного не могли с этим поделать. Я рассказал им, как выбрал себя в качестве мишени и как Лундгрен заглотил наживку.


Гузик постоянно перебивал меня, чтобы сказать, что я должен был сразу же все рассказать копам, а я продолжал говорить ему, что это было то, чего я не хотел делать.


"Мы бы справились с этим правильно, Мэтт. Господи, ты говоришь о том, что Лундгрен - любитель, черт, ты сам бегал повсюду как любитель и чуть не попал под пресс. В итоге ты столкнулся с ножом, не имея ничего, кроме своих рук, и тебе просто повезло, что ты жив в эту минуту. Черт возьми, тебе следовало бы знать лучше, ты был копом пятнадцать лет, а ведешь себя так, будто не знаешь, что такое департамент."


"Как насчет людей, которые не убивали Спиннера? Что случится с ними, если я передам вам все это с места в карьер?"


"Это их наблюдательный пункт, не так ли? Они приходят к этому с грязными руками. Им есть что скрывать, и это не должно мешать расследованию убийства ".


"Но расследования не было. Никому не было дела до Спиннера ".


"Потому что вы скрывали улики".


Я покачал головой. "Это чушь собачья", - сказал я. "У меня не было доказательств того, что кто-то убил Спиннера. У меня были доказательства того, что он шантажировал нескольких человек. Это была улика против Спиннера, но он был мертв, и я не думал, что вы особенно стремились забрать его из морга и бросить в камеру. Как только у меня появились доказательства убийства, я вложил их тебе в руку. Послушай, мы могли бы спорить весь день. Почему бы тебе не оформить заказ на самовывоз Беверли Этридж?"


"И в чем ее обвинить?"


"Два обвинения в сговоре с целью убийства".


"У вас есть доказательства шантажа?"


"В безопасном месте. Сейф для хранения. Я могу принести это сюда через час ".


"Думаю, я пойду с тобой и получу это".


Я посмотрел на него.


"Может быть, я просто хочу посмотреть, что в конверте, Скаддер".


До этого момента это был Мэтт. Я задавался вопросом, какой номер он хотел запустить. Может быть, он просто ловил рыбу, но у него были видения того или иного. Может быть, он хотел занять мое место в уловке с шантажом, только ему нужны были настоящие деньги, а не имя убийцы. Может быть, он решил, что другие голуби совершили настоящие преступления, и он мог бы заслужить себе благодарность, убив их. Я не знал его достаточно хорошо, чтобы угадать, какая мотивация соответствовала бы этому человеку, но на самом деле это не имело большого значения.


"Я этого не понимаю", - сказал я. "Я преподношу вам ошейник отдела по расследованию убийств на блюдечке с голубой каемочкой, а вы хотите растопить это блюдо".


"Я посылаю пару парней забрать Этриджа. А пока мы с тобой собираемся открыть депозитную ячейку."


"Я мог забыть, где оставил ключ".


"И я мог бы усложнить твою жизнь".


"Это не так уж и сложно, как есть на самом деле. Это всего в нескольких кварталах отсюда ".


"Все еще идет дождь", - сказал он. "Мы возьмем машину".


МЫ поехали в Ганноверское отделение Мануфактуристов на углу пятьдесят седьмой и восьмой. Он оставил черно-белое на автобусной остановке. Все это, чтобы сэкономить на прогулке в три квартала, и дождь больше не лил так сильно. Мы вошли внутрь и спустились по лестнице в хранилище, я отдал свой ключ охраннику и расписался в карточке для подписи.


"Несколько месяцев назад была самая отвратительная вещь, о которой вы когда-либо слышали", - сказал Гузик. Он был дружелюбен теперь, когда я шел вместе с ним. "Эта девушка арендовала ячейку в Chemical Bank, заплатила восемь долларов за год и посещала ячейку три или четыре раза в день. Всегда с парнем, всегда другим парнем. Итак, банк заподозрил неладное и попросил нас проверить это, и разве вы не знаете, что цыпочка - профи. Вместо того, чтобы снять номер в отеле за десять баксов, она подбирает свои трюки на улице и относит их в гребаный банк, ради всего святого. Затем она достает свою коробку, и они показывают ей маленькую комнату, и она запирает дверь и делает парню быстрый минет в полном уединении, а затем она кладет деньги в коробку и снова ее запирает. И все, на что она тратит, - это восемь баксов в год вместо десяти баксов за трюк, и это безопаснее, чем отель, потому что, если она сойдет с ума, он же не попытается избить ее посреди гребаного банка, не так ли? Ее не могут избить, и ее не могут ограбить, и это идеально ".


К этому времени охранник использовал свой ключ и мой, чтобы достать коробку из хранилища. Он вручил его мне и повел нас в кабинку. Мы вошли вместе, и Гузик закрыл и запер дверь. Комната показалась мне довольно тесной для секса, но я понимаю, что люди занимаются этим в туалетах самолетов, и по сравнению с этим здесь было просторно.


Я спросил Гузика, что случилось с девушкой.


"О, мы сказали банку не выдвигать обвинений, иначе все, что он сделает, это подаст каждому уличному бродяге в бизнесе ту же идею. Мы сказали им вернуть ей плату за аренду бокса и сказать ей, что им не нужен ее бизнес, что, я думаю, они и сделали. Вероятно, она перешла улицу и начала вести дела с другим банком ".


"Но ты больше не получал жалоб".


"Нет. Может быть, у нее есть друг в "Чейз Манхэттен"." Он громко рассмеялся над собственной репликой, затем резко оборвал ее. "Давай посмотрим, что в коробке, Скаддер".


Я передал это ему. "Открой это сам", - сказал я.


Он сделал, и я наблюдал за его лицом, пока он просматривал все. У него было несколько интересных комментариев к увиденным картинкам, и он довольно внимательно прочитал написанный материал. Затем он внезапно поднял глаза.


"Это все материалы о даме Этридж".


"Похоже на то", - сказал я.


"А как насчет остальных?"


"Я предполагаю, что эти сейфы не так надежны, как они должны быть. Должно быть, кто-то пришел и забрал все остальное ".


"Ты сукин сын".


"У тебя есть все, что тебе нужно, Гузик. Не больше и не меньше ".


"Вы взяли разные коробки для каждого. Сколько еще таких?"


"Какое это имеет значение?"


"Ты сукин сын. Итак, мы вернемся и спросим охранника, сколько у вас здесь еще коробок, и мы посмотрим на них все ".


"Если ты хочешь. Я могу сэкономить тебе немного времени ".


"О?"


"Не просто три разных ящика, Гузик. Три разных банка. И даже не думай о том, чтобы вытрясти у меня другие ключи, или провести проверку банков, или что-нибудь еще, что может прийти тебе в голову. На самом деле, было бы неплохо, если бы ты перестал называть меня сукиным сыном, потому что я могу расстроиться и могу решить не сотрудничать с твоим расследованием. Ты знаешь, я не обязан сотрудничать. И если я этого не сделаю, ваше дело пойдет насмарку. Возможно, вы сможете связать Этриджа с Лундгреном и без меня, но у вас уйма времени уйдет на то, чтобы найти что-нибудь, что окружной прокурор захочет передать в суд ".


Некоторое время мы смотрели друг на друга. Пару раз он начинал что-то говорить, и пару раз он понимал, что это не особенно хорошая идея. Наконец-то что-то изменилось в его лице, и я понял, что он решил оставить все как есть. С него было достаточно, и у него было все, что он собирался получить, и его лицо говорило, что он знал это.


"Черт возьми, - сказал он, - это полицейский во мне, я хочу докопаться до сути вещей. Надеюсь, без обид".


"Совсем никаких", - сказал я. Не думаю, что это прозвучало очень убедительно.


"Они, вероятно, уже вытащили Этриджа из постели. Я вернусь и посмотрю, что она скажет. Должно получиться хорошее прослушивание. Или, может быть, они не вытаскивали ее из постели. На этих фотографиях тебе было бы веселее затащить ее в постель, чем вытаскивать. Когда-нибудь получал что-нибудь из этого, Скаддер?"


"Нет".


"Я бы и сам не прочь попробовать. Хочешь вернуться со мной в полицейский участок?"


Я не хотела никуда с ним идти. Я не хотел видеть Беверли Этридж.


"Я пас", - сказал я. "У меня назначена встреча".


## Глава 17


Я провел полчаса под душем с такими горячими струями, какие только мог выдержать. Это была долгая ночь, и единственный сон, который у меня был, был, когда я ненадолго задремал в кресле Бирнбаума. Я был близок к тому, чтобы быть убитым, и я убил человека, который пытался ради меня. Человек из "Мальборо", Джон Майкл Лундгрен. В следующем месяце ему исполнился бы тридцать один. Я бы предположил, что он моложе этого, лет двадцати шести или около того. Конечно, я никогда не видела его в особенно хорошем свете.


Меня не беспокоило, что он был мертв. Он пытался убить меня и, казалось, был доволен этой перспективой. Он убил Спиннера, и не было маловероятно, что он убивал других людей раньше. Возможно, он и не был профессионалом в убийстве, но, похоже, это было то, что ему нравилось. Ему, безусловно, нравилось работать с ножом, а мальчики, которым нравится пользоваться ножами, обычно получают сексуальный кайф от своего оружия. Холодное оружие еще более фаллическое, чем пистолеты.


Я подумал, использовал ли он нож против Спиннера. Это не было чем-то невероятным. Офис судмедэксперта фиксирует не все. Некоторое время назад был случай, когда из Гудзона выловили неопознанную на тот момент утопленницу, ее обработали и похоронили, и никто не заметил, что в ее черепе была пуля. Они узнали только потому, что какой-то йойо отрубил ей голову перед похоронами. Ему нужен был череп для украшения стола, и в конце концов они нашли пулю и идентифицировали череп по стоматологической карте, а также выяснили, что женщина пропала из своего дома в Джерси на пару месяцев.


Я позволил своему разуму блуждать со всеми этими мыслями, потому что были и другие мысли, которых я хотел избежать, но через полчаса я выключил душ, вытерся полотенцем, взял телефон и сказал им, чтобы они придержали мои звонки и разбудили меня ровно в час.


Не то чтобы я ожидал, что мне понадобится звонок, потому что я знал, что не смогу уснуть. Все, что я мог сделать, это растянуться на кровати, закрыть глаза и думать о Генри Прагере и о том, как я его убил.


* * *


ГЕНРИ Прагер.


Джон Лундгрен был мертв, и я убил его, сломал ему шею, и это меня совсем не беспокоило, потому что он сделал все возможное, чтобы заслужить эту смерть. И полиция допрашивала Беверли Этридж, и было очень возможно, что у них на нее окажется достаточно улик, чтобы упрятать ее за решетку на пару лет. Также было возможно, что она справится с этим, потому что, вероятно, было не так уж много дел, но в любом случае это не имело большого значения, потому что Спиннер отомстил бы. Она могла забыть о своем браке, своем социальном положении и коктейлях в Pierre. Она могла забыть о большей части своей жизни, и это меня тоже не беспокоило, потому что не было ничего такого, чего бы она не заслуживала.


Но Генри Прагер никогда никого не убивал, и я оказал на него достаточное давление, чтобы заставить его вышибить себе мозги, и я действительно никак не мог это оправдать. Меня достаточно беспокоило, когда я считал его виновным в убийстве. Теперь я знал, что он невиновен, и это беспокоило меня бесконечно больше.


О, были способы рационализировать это. Очевидно, его бизнес пошел наперекосяк. Очевидно, в последнее время он принял много неверных финансовых решений. Очевидно, он натыкался на несколько разных типов стен, и, очевидно, он был маргинальным маниакально-депрессивным человеком с суицидальными наклонностями, и все это было прекрасно, но я оказал дополнительное давление на человека, который был не в том положении, чтобы справиться с этим, и это стало последней каплей, и не было никакого разумного выхода из этого положения, потому что это было больше, чем совпадение, что он выбрал мой визит в его офис, чтобы засунуть пистолет себе в рот и нажать на курок.


Я лежал с закрытыми глазами и хотел выпить. Я очень сильно хотел выпить.


Но не сейчас. До тех пор, пока я не явился на встречу и не сказал подающему надежды молодому педерасту, что ему не обязательно платить мне сто тысяч долларов, и что если бы он смог достаточно долго дурачить людей, он мог бы пойти напролом и стать губернатором.


К тому времени, как я закончил разговор с ним, у меня возникло ощущение, что из него может получиться неплохой губернатор. Должно быть, в ту минуту, когда я сел за стол напротив него, он понял, что в его интересах выслушать то, что я хотел сказать, не перебивая. То, что я должен был сказать, должно быть, стало для него полной неожиданностью, но он просто сидел там, выглядя поглощенным, внимательно слушая, время от времени кивая, чтобы подчеркнуть мои предложения за меня. Я сказал ему, что он сорвался с крючка, что на самом деле он никогда этим не занимался, что все это было приспособлением, разработанным для того, чтобы заманить убийцу в ловушку, не стирая чужое грязное белье на публике. Я не торопился рассказывать ему, потому что хотел сказать все с первой попытки.


Когда я закончил, он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Затем он перевел взгляд на меня и произнес свое первое слово.


"Необыкновенный".


"Мне пришлось надавить на тебя так же, как и на всех остальных", - сказал я. "Мне это не нравилось, но это было то, что я должен был сделать".


"О, я даже не чувствовал такого уж большого давления, мистер Скаддер. Я понял, что вы разумный человек и что это был всего лишь вопрос сбора денег, задача, которая ни в коем случае не казалась невыполнимой." Он сложил руки на крышке стола. "Мне трудно переварить все это сразу. Знаешь, ты был идеальным шантажистом. А теперь кажется, что ты вообще никогда не был шантажистом. Я никогда не был так доволен тем, что меня обманули. И, э-э, фотографии..."


"Они все были уничтожены".


"Я должен поверить вам на слово, я принимаю это. Но разве это не глупое возражение? Я все еще думаю о тебе как о шантажисте, и это абсурд. Если бы вы были шантажистом, мне все равно пришлось бы поверить вам на слово, что вы не сохранили копии фотографий, в конце концов, к этому бы всегда приходило, но поскольку вы с самого начала не вымогали у меня денег, я вряд ли могу беспокоиться, что вы будете делать это в будущем, не так ли?"


"Я думал принести тебе фотографии. Я также подумал, что меня может сбить автобус по дороге сюда, или я оставлю конверт в такси ". Спиннер, я думал, беспокоился о том, что меня собьет автобус. "Казалось, проще сжечь их".


"Уверяю вас, у меня не было никакого желания видеть их. Просто знание того, что они перестают существовать, это все, что мне нужно, чтобы чувствовать себя намного лучше ". Его глаза изучали мои. "Ты ужасно рисковал, не так ли? Тебя могли убить".


"Я почти был. Дважды."


"Я не могу понять, почему ты ставишь себя в такое затруднительное положение".


"Я не уверен, что сам это понимаю. Допустим, я делал одолжение другу ".


"Друг?"


"Прядильщик Яблон".


"Странный тип человека для тебя, чтобы выбрать его в друзья, тебе не кажется?"


Я пожал плечами.


"Ну, я не думаю, что твои мотивы имеют большое значение. Ты, безусловно, превосходно преуспел".


Я не был в этом так уверен.


"Когда вы впервые предположили, что могли бы раздобыть эти мои фотографии, вы выдвинули требование шантажа в виде вознаграждения. Довольно приятный штрих, на самом деле ". Он улыбнулся. "Однако я думаю, что ты заслуживаешь награды. Возможно, не сто тысяч долларов, но что-то существенное, я бы сказал. У меня не так много наличных в данный момент - "


"Чек будет в порядке вещей".


"О?" Он мгновение смотрел на меня, затем открыл ящик стола и достал чековую книжку, большую, с тремя чеками на странице. Он снял колпачок с ручки, вписал дату и посмотрел на меня.


"Можете ли вы назвать сумму?"


"Десять тысяч долларов", - сказал я.


"Тебе не потребовалось много времени, чтобы придумать цифру".


"Это десятая часть того, что вы были готовы заплатить шантажисту. Это кажется разумной цифрой ".


"Вполне разумно, и выгодная сделка, с моей точки зрения. Должен ли я выплатить это наличными или вам лично?"


"Ни то, ни другое".


"Прошу прощения?"


Не в моей компетенции было его прощать. Я сказал: "Я не хочу никаких денег для себя. Спиннер нанял меня и заплатил мне достаточно хорошо за мое время ".


"Тогда..."


"Оплати это Бойз Тауну. Город мальчиков отца Фланагана. Я думаю, это в Небраске, не так ли?"


Он отложил ручку и уставился на меня. Его лицо слегка покраснело, а затем либо он увидел в этом юмор, либо политик в нем взял верх, потому что он откинул голову назад и рассмеялся. Это был довольно хороший смех. Я не знаю, имел ли он это в виду или нет, но это определенно звучало искренне.


Он выписал чек и вручил его мне. Он сказал мне, что у меня изумительное чувство поэтической справедливости. Я сложил чек и положил его в карман.


Он сказал: "Действительно, город мальчиков. Знаешь, Скаддер, все это в значительной степени в прошлом. Тема этих фотографий. Это была слабость, очень инвалидизирующая и прискорбная слабость, но все это в прошлом ".


"Если ты так говоришь".


"На самом деле, даже с желанием полностью покончено, конкретный демон изгнан. Даже если бы это было не так, мне было бы нетрудно сопротивляться импульсу. У меня есть карьера, которая слишком важна для меня, чтобы подвергать ее опасности. И за последние несколько месяцев я по-настоящему понял, что такое jeopardy ".


Я ничего не сказал. Он встал, немного походил вокруг и рассказал мне обо всех своих планах относительно великого штата Нью-Йорк. Я не уделял слишком много внимания. Я просто прислушался к тону и решил, что верю, что он был достаточно искренен. Он действительно хотел быть губернатором, это всегда было очевидно, но, похоже, он хотел быть губернатором по достаточно веским причинам.


"Что ж, - сказал он наконец, - кажется, я нашел возможность произнести речь, не так ли? Смогу ли я рассчитывать на ваш голос. Скаддер?"


"Нет".


"О? Я подумал, что это была довольно хорошая речь ".


"Я тоже не буду голосовать против тебя. Я не голосую ".


"Ваш гражданский долг, мистер Скаддер".


"Я прогнивший гражданин".


Он широко улыбнулся на это, по причинам, которые от меня ускользнули. "Знаешь, - сказал он, - мне нравится твой стиль, Скаддер. Несмотря на все плохие моменты, которые ты мне подарил, мне все еще нравится твой стиль. Мне это даже нравилось до того, как я узнал, что поза шантажиста была шарадой ". Он доверительно понизил голос. "Я мог бы найти очень хорошее место для кого-то вроде тебя в моей организации".


"Меня не интересуют организации. Я был в одном из них пятнадцать лет ".


"Полицейское управление".


"Это верно".


"Возможно, я неудачно выразился. Вы не были бы частью организации как таковой. Ты бы работал на меня ".


"Мне не нравится работать на людей".


"Ты доволен своей жизнью такой, какая она есть".


"Не особенно".


"Но ты не хочешь это менять".


"Нет".


"Это твоя жизнь", - сказал он. "Хотя я удивлен. В тебе много глубины. Я должен думать, что вы хотели бы достичь большего в этом мире. Я бы подумал, что ты должен быть более амбициозным, если не в плане твоего личного продвижения, то с точки зрения твоего потенциала творить что-то хорошее в мире ".


"Я говорил тебе, что я прогнивший гражданин".


"Потому что вы не пользуетесь своим правом голоса, да. Но я бы подумал - что ж, если вы передумаете, мистер Скаддер, предложение остается в силе ".


Я поднялся на ноги. Он встал и протянул руку. На самом деле мне не хотелось пожимать ему руку, но я не видел, как этого избежать. Его хватка была твердой и уверенной, что предвещало ему добро. Ему пришлось бы пожать много рук, если он хотел выиграть выборы.


Я задавался вопросом, действительно ли он потерял свою страсть к молодым парням. Для меня это не имело большого значения, так или иначе. Фотографии, которые я увидел, перевернули мой желудок, но я не уверен, что у меня было к ним столько моральных возражений. Мальчику, который позировал для них, заплатили, и он, несомненно, знал, что делает. Мне не нравилось пожимать ему руку, и я бы никогда не выбрал его в качестве собутыльника, но я решил, что в Олбани он будет не намного хуже любого другого сукина сына, который захотел бы получить эту работу.


## Глава 18


Было около трех, когда я вышел из офиса Хьюзендаля. Я думал позвонить в Guzik и узнать, как у них дела с Беверли Этридж, но решил сэкономить десять центов. Я не хотел с ним разговаривать, и мне было все равно, как у них идут дела в любом случае. Я немного прогулялся и остановился у закусочной на Уоррен-стрит. У меня не было аппетита, но прошло некоторое время с тех пор, как я что-нибудь ел, и мой желудок начал говорить мне, что я неправильно с ним обращаюсь. Я съел пару сэндвичей и немного кофе.


Я прошелся еще немного. Я хотел пойти в банк, где хранились данные о Генри Прагере, но было уже слишком поздно, они были закрыты. Я решил, что сделаю это утром, чтобы я мог уничтожить весь этот материал. Прагер больше не мог пострадать, но все еще оставалась дочь, и я почувствовал бы себя лучше, когда то, что Спиннер завещал мне, перестало существовать.


Через некоторое время я сел в метро и вышел на Коламбус серкл. На стойке регистрации отеля для меня было сообщение. Анита позвонила и хотела, чтобы я ей перезвонил.


Я поднялся наверх и адресовал простой белый конверт "Бойз Таун". Я вложил чек Хьюзендаля, наклеил марку на конверт и, в знак монументального выражения веры, опустил письмо в почтовый ящик отеля. Вернувшись в свою комнату, я пересчитал деньги, которые взял в "Мальборо мэн". Это составило двести восемьдесят долларов. В той или иной церкви поступило двадцать восемь долларов, но в тот момент мне не хотелось идти в церковь. На самом деле мне ничего особо не хотелось.


Теперь все было кончено. На самом деле больше нечего было делать, и все, что я чувствовал, была пустота. Если бы Беверли Этридж когда-нибудь предстала перед судом, мне, вероятно, пришлось бы давать показания, но это было бы не раньше, чем через несколько месяцев, если вообще возможно, и перспектива давать показания меня не беспокоила. В прошлом я давал показания по множеству случаев. Больше делать было нечего. Гайзендал был волен становиться губернатором или нет, в зависимости от прихотей политических боссов и общественности в целом, а Беверли Этридж была приперта к стенке, и Генри Прагера собирались похоронить через день или около того. Движущийся палец написал, и он списал себя со счетов, и моя роль в его жизни была так же закончена, как и сама его жизнь. Он был еще одним человеком, ради которого можно было зажигать бессмысленные свечи, вот и все.


Я позвонил Аните.


"Спасибо за денежный перевод", - сказала она. "Я оценил это".


"Я бы сказал, что там, откуда это взялось, есть нечто большее", - сказал я. "За исключением того, что его нет".


"С тобой все в порядке?"


"Конечно. Почему?"


"Ты звучишь по-другому. Я не знаю, как именно, но ты звучишь по-другому ".


"Это была долгая неделя".


Наступила пауза. Наши разговоры обычно отмечены паузами. Затем она сказала: "Мальчики спрашивали, не хочешь ли ты сводить их на баскетбольный матч".


"В Бостоне?"


"Прошу прощения?"


"Никс" не в себе. "Селтикс" уничтожили их пару ночей назад. Это был самый яркий момент моей недели ".


"Сети", - сказала она.


"О".


"Я думаю, они в финале. Против Юты или чего-то в этом роде ".


"О". Я никогда не мог вспомнить, чтобы в Нью-Йорке была вторая баскетбольная команда. Я не знаю почему. Я водил своих сыновей в колизей Нассау смотреть сетки, и я все еще склонен забывать об их существовании. "Когда они играют?"


"В субботу вечером состоится домашняя игра".


"Что сегодня?"


"Ты серьезно?"


"Послушай, в следующий раз, когда я подумаю об этом, я куплю часы с календарем. Что сегодня?"


"Четверг".


"Билеты, вероятно, будет трудно достать".


"О, они все распроданы. Они подумали, что ты можешь кого-то знать ".


Я подумал о Гюзендале. Вероятно, он мог бы раздать билеты без особых проблем. Он также, вероятно, получил бы удовольствие от встречи с моими сыновьями. Конечно, было достаточно других людей, которым удалось бы приобрести билеты в последнюю минуту и которые были бы не прочь оказать мне услугу.


Я сказал: "Я не знаю. Это немного сокращает время ". Но о чем я думал, так это о том, что я не хотел видеть своих сыновей, по крайней мере, через два дня, и я не знал почему. И мне также было интересно, действительно ли они хотели, чтобы я пригласил их на игру, или они просто хотели пойти на нее и знали, что я смогу найти источник билетов.


Я спросил, есть ли какие-нибудь другие домашние игры.


"Четверг. Но это школьный вечер ".


"Это также намного более возможно, чем суббота".


"Ну, мне неприятно видеть, как они допоздна гуляют в школьный вечер".


"Вероятно, я мог бы достать билеты на игру в четверг".


"Ну..."


"Я не смог достать билеты на субботу, но, вероятно, смогу достать что-нибудь на четверг. Это будет позже в серии, более важная игра ".


"О, так вот как ты хочешь это сделать. Если я говорю "нет", потому что это школьный вечер, значит, я самый крутой ".


"Думаю, я повешу трубку".


"Нет, не делай этого. Хорошо, четверг подойдет. Ты позвонишь, если сможешь достать билеты?"


Я сказал, что сделаю.


ЭТО было странно - я хотел напиться, но не очень хотел пить. Я немного посидел в комнате, затем пошел в парк и сел на скамейку. Пара детей довольно целенаправленно направилась к скамейке неподалеку. Они сели и закурили сигареты, а затем один из них заметил меня и толкнул локтем своего спутника, который внимательно посмотрел в мою сторону. Они встали и ушли, периодически оглядываясь, чтобы убедиться, что я не следую за ними. Я остался там, где был. Я предположил, что один из них собирался продать наркотики другому, и что они посмотрели на меня и решили не проводить сделку на глазах у кого-то, похожего на полицейского.


Я не знаю, как долго я так сидел. Полагаю, пару часов. Периодически какой-нибудь попрошайка подбадривал меня. Иногда я вносил свой вклад в следующую бутылку сладкого вина. Иногда я бы сказал этому бездельнику отвалить.


К тому времени, когда я покинул парк и направился к Девятой авеню, собор Святого Павла был закрыт на весь день. Однако нижний этаж открывался. Было слишком поздно молиться, но как раз подходящий час для игры в бинго.


"У Армстронга" было открыто, и это была долгая засушливая ночь и день. Я сказал им забыть о кофе.


Следующие сорок часов или около того прошли как в тумане. Я не знаю, как долго я оставался у Армстронга и куда я пошел после этого. Однажды в пятницу утром я проснулся один в гостиничном номере Сороковых годов, убогой комнатке в отеле типа тех, в которые уличные проститутки с Таймс-сквер берут своих клиентов. Я не помнил ни одной женщины, и все мои деньги были на месте, так что все выглядело так, как будто я, вероятно, зарегистрировался один. На комоде стояла пинтовая бутылка бурбона, примерно на две трети пустая. Я убил это, вышел из отеля и продолжил пить, а реальность то появлялась, то исчезала, и где-то в течение той ночи я, должно быть, решил, что с меня хватит, потому что мне удалось найти дорогу обратно в свой отель.


В субботу утром меня разбудил телефон. Казалось, что он звонил долго, прежде чем я достаточно пришел в себя, чтобы дотянуться до него. Мне удалось сбросить его с маленького ночного столика на пол, и к тому времени, когда мне удалось поднять его и поднести к уху, я был достаточно близок к сознанию.


Это был Гузик.


"Тебя трудно найти", - сказал он. "Я пытался дозвониться до тебя со вчерашнего дня. Разве ты не получал мои сообщения?"


"Я не остановился за письменным столом".


"Я должен поговорить с тобой".


"О чем?"


"Когда я вижу тебя. Я буду через десять минут ".


Я сказал ему дать мне полчаса. Он сказал, что встретится со мной в вестибюле. Я сказал, что это было бы прекрасно.


Я встал под душ, сначала горячий, потом холодный. Я принял пару таблеток аспирина и выпил много воды. У меня было похмелье, которое я, безусловно, заслужил, но в остальном я чувствовал себя достаточно хорошо. Выпивка очистила меня. Я бы все еще носил смерть Генри Прагера с собой - вы не можете полностью сбросить с себя такое бремя, - но мне удалось немного заглушить чувство вины, и оно больше не было таким гнетущим, как раньше.


Я взял одежду, которая была на мне, скомкал ее и засунул в шкаф. В конце концов, я бы решил, сможет ли очиститель восстановить их, но в данный момент я даже не хотел думать об этом. Я побрился, надел чистую одежду и выпил еще два стакана воды из-под крана. Аспирин снял головную боль, но я был обезвожен из-за слишком долгого употребления алкоголя, и каждая клеточка моего тела испытывала неутолимую жажду.


Я спустился в вестибюль до его прихода. Я проверила стол и обнаружила, что он звонил четыре раза. Других сообщений не было, и никакой почты какой-либо важности. Я читал одно из неважных писем - страховая компания абсолютно бесплатно выдаст мне записную книжку в кожаном переплете, если я сообщу дату своего рождения, - когда вошел Гузик. На нем был хорошо сшитый костюм; нужно было внимательно присмотреться, чтобы увидеть, что у него в руках пистолет.


Он подошел и сел на стул рядом со мной. Он снова сказал мне, что меня трудно найти. "Хотел поговорить с тобой после того, как увидел Этриджа", - сказал он. "Господи, она нечто, не так ли? Она включает и выключает урок. В одну минуту ты не можешь поверить, что она когда-либо была профессионалкой, а в следующую минуту ты не можешь поверить, что она была кем-то другим, кроме."


"Она действительно странная, это верно".


"Ага. Она тоже как-нибудь сегодня выйдет."


"Она внесла залог? Я думал, они арестуют ее за первое убийство ".


"Не под залог. Я ни к чему ее не обязываю, Мэтт. Нам не на чем ее удержать".


Я посмотрел на него. Я почувствовал, как напряглись мышцы на моих предплечьях. Я спросил: "Во сколько это ей обошлось?"


"Я же сказал тебе, никакого залога. Мы-"


"Чего ей стоило откупиться от обвинения в убийстве? Я всегда слышал, что ты мог бы отмыть отдел убийств, если бы у тебя было достаточно наличных. Никогда не видел, как это делается, но я слышал об этом, и ...


Он был почти готов нанести удар, и я, клянусь Богом, надеялся, что он это сделает, потому что мне нужен был предлог, чтобы проломить ему стену. На его шее натянулось сухожилие, а глаза сузились до щелочек. Затем он внезапно расслабился, и его лицо вернуло свой первоначальный цвет.


Он сказал: "Ну, ты должен был бы понимать это таким образом, не так ли?"


"Ну?"


Он покачал головой. "Не на чем ее удержать", - снова сказал он. "Это то, что я пытался тебе сказать".


"Как насчет прядильщика Яблона?"


"Она его не убивала".


"Это сделал ее мальчик-хулиган. Ее сутенер, кем бы он, черт возьми, ни был. Lundgren."


"Ни за что".


"Черт возьми".


"Ни за что", - сказал Гузик. "Он был в Калифорнии. Городок под названием Санта-Пола, это на полпути между Лос-Анджелесом и Санта-Барбарой."


"Он прилетел сюда, а затем улетел обратно".


"Ни за что. Он был там за несколько недель до того, как мы выловили Спиннера из реки, и до пары дней после этого, и никто не собирается опровергать это алиби. Он отсидел тридцать дней в городской тюрьме Санта-Паула. Они обвинили его в нападении и позволили ему признать вину в пьянстве и нарушении общественного порядка. Он отсидел целых тридцать дней. Просто не может быть, чтобы он был в Нью-Йорке, когда Спиннер получил это ".


Я уставилась на него.


"Так что, возможно, у нее был другой парень", - продолжил он. "Мы полагали, что это возможно. Мы могли бы попытаться вернуть его, но есть ли в этом какой-то смысл таким образом? Она бы не использовала одного парня, чтобы ударить Спиннера, а другого, чтобы преследовать тебя. Это не имеет смысла ".


"А как насчет нападения на меня?"


"Что насчет этого?" Он пожал плечами. "Может быть, она подтолкнула его к этому. Возможно, она этого не сделала. Она клянется, что не убивала. Ее история такова, что она позвонила ему за советом, когда ты приставал к ней, и он вылетел посмотреть, не может ли он помочь. Она сказала, что просила его не быть грубым, что она думала, что сможет откупиться от тебя. Это ее история, но что вы можете ожидать от нее сказать? Может быть, она хотела, чтобы он убил тебя, а может быть, и нет, но как ты можешь собрать достаточно информации, чтобы сделать из этого дело? Лундгрен мертва, и больше ни у кого нет никакой информации, которая бы полностью указывала на нее. Нет никаких доказательств, связывающих ее с нападением на тебя. Ты можешь доказать, что она знала Лундгрена, и ты можешь доказать, что у нее был мотив желать твоей смерти. Вы не можете доказать какое-либо обвинение в соучастии или заговоре. Вы не можете придумать ничего, чтобы вернуть обвинительный акт, вы даже не можете получить ничего, что заставило бы кого-нибудь в офисе окружного прокурора отнестись ко всему этому серьезно ".


"Не может быть, чтобы записи в Санта-Пауле были ошибочными?"


"Ни за что. Спиннеру пришлось бы провести месяц в реке, а этого не произошло ".


"Нет. Он был жив в течение десяти дней с момента обнаружения тела. Я говорил с ним по телефону. Я этого не понимаю. У нее должен был быть другой сообщник ".


"Может быть. Полиграф говорит "нет"."


"Она согласилась пройти тест на детекторе лжи?"


"Мы никогда не просили ее об этом. Она потребовала этого. Это полностью снимает ее с крючка, насколько это касалось Спиннера. Что касается нападения на вас, то не совсем ясно. Эксперт, который проводил тест, говорит, что это связано с небольшим стрессом, что, по его предположению, она это сделала, но не знала, что Лундгрен попытается тебя убрать. Как будто она подозревала это, но они не говорили об этом, и она могла не думать об этом ".


"Эти тесты не всегда на сто процентов".


"Они подошли достаточно близко, Мэтт. Иногда они заставляют человека выглядеть виноватым, когда это не так, особенно если оператор не очень хорош в том, что он делает. Но если они говорят, что ты невиновен, то, скорее всего, так оно и есть. Я думаю, что они должны быть приемлемы в суде ".


Я сам всегда чувствовал то же самое. Я сидел там некоторое время, пытаясь прокрутить все это в голове, пока все не встало на свои места. Это заняло свое время. Тем временем Гузик продолжал рассказывать о допросе Беверли Этридж, подкрепляя свои замечания замечаниями о том, что он хотел бы с ней сделать. Я не уделял ему особого внимания.


Я сказал: "Машина принадлежала не ему. Я должен был это понять ".


"Как это?"


"Машина", - сказал я. "Я говорил тебе, что однажды ночью в меня выстрелила машина. В ту же ночь я впервые увидел Лундгрена, и место было тем же, где он набросился на меня с ножом, так что мне пришлось подумать, что оба раза это был один и тот же человек ".


"Вы никогда не видели водителя?"


"Нет. Я решил, что это был Лундгрен, потому что он преследовал меня ранее той ночью, и я подумал, что он меня подставил. Но так не могло быть. Это было бы не в его стиле. Ему слишком нравился этот нож ".


"Тогда кто это был?"


"Спиннер сказал, что кто-то выбежал за ним на бордюр. То же самое".


"Кто?"


"Плюс голос по телефону. Затем звонков больше не было ".


"Я не понимаю тебя, Мэтт".


Я посмотрел на него. "Пытаюсь собрать кусочки воедино. Вот и все. Кто-то убил Спиннера ".


"Вопрос в том, кто".


Я кивнул. "Вот в чем вопрос", - сказал я.


"Один из других людей, на которых он дал тебе информацию?"


"Они все проверяют", - сказал я. "Возможно, за ним охотилось больше людей, чем он когда-либо рассказывал мне. Возможно, он добавил кого-то в строку после того, как отдал мне конверт. Черт возьми, может быть, кто-то надул его ради денег, ударил слишком сильно, запаниковал и выбросил тело в реку ".


"Это случается".


"Конечно, это случается".


"Ты думаешь, мы когда-нибудь узнаем, кто его убил?"


Я покачал головой. "А ты?"


"Нет", - сказал Гузик. "Нет, я не думаю, что мы когда-нибудь это сделаем".


## Глава 19


Я никогда раньше не был в этом здании. Там дежурили два швейцара, и лифт был укомплектован. Швейцары убедились, что меня ждут, а лифтер поднял меня на восемнадцать этажей и указал, какую дверь я ищу. Он не сдвинулся с места, пока я не позвонил в звонок и меня не впустили.


Квартира была такой же впечатляющей, как и остальная часть здания. Там была лестница, ведущая на второй этаж. Горничная с оливковой кожей провела меня в большую гостиную со стенами, обшитыми дубовыми панелями, и камином. Примерно половина книг на полках были в кожаных переплетах. Это была очень удобная комната в очень просторной квартире. Квартира стоила почти двести тысяч долларов, а ежемесячная плата за обслуживание составляла что-то около полутора тысяч.


Когда у вас будет достаточно денег, вы сможете купить практически все, что захотите.


"Он будет с вами через минуту", - сказала горничная. "Он сказал, чтобы ты налил себе выпить".


Она указала на барную стойку рядом с камином. В серебряном ведерке был лед и пара дюжин бутылок. Я сидел в красном кожаном кресле и ждал его.


Мне не пришлось долго ждать. Он вошел в комнату. На нем были белые фланелевые брюки и клетчатый блейзер. На ногах у него была пара кожаных домашних тапочек.


"Ну, теперь", - сказал он. Он улыбнулся, чтобы показать, как искренне рад меня видеть. "Надеюсь, у тебя найдется что-нибудь выпить".


"Не только сейчас".


"На самом деле, для меня тоже немного рановато. По телефону вы звучали довольно настойчиво, мистер Скаддер. Я так понимаю, ты передумал работать на меня."


"Нет".


"У меня сложилось впечатление..."


"Это было для того, чтобы попасть сюда".


Он нахмурился. "Я не уверен, что понимаю".


"Я действительно не уверен, делаете вы это или нет, мистер Хьюзендал. Я думаю, тебе лучше закрыть дверь ".


"Мне не нравится твой тон".


"Тебе все это будет безразлично", - сказал я. "С открытой дверью тебе понравится меньше. Я думаю, тебе следует закрыть это ".


Он собирался что-то сказать, возможно, еще одно замечание о моем тоне голоса и о том, как мало его это волновало, но вместо этого он закрыл дверь.


"Садитесь, мистер Хьюзендал".


Он привык отдавать приказы, а не выполнять их, и я подумал, что он собирается сделать из этого проблему. Но он сел, и его лицо не было достаточной маской, чтобы скрыть от меня, что он знал, о чем идет речь. Я все равно знала, потому что просто не было другого способа соединить кусочки вместе, но его лицо подтвердило это для меня.


"Ты собираешься рассказать мне, что все это значит?"


"О, я собираюсь рассказать тебе. Но я думаю, ты уже знаешь. Не так ли?"


"Конечно, нет".


Я посмотрел через его плечо на картину маслом, изображающую чьего-то предка. Может быть, один из его. Однако я не заметил никакого семейного сходства.


Я сказал: "Ты убил Спиннера Яблона".


"Ты не в своем уме".


"Нет".


"Вы уже выяснили, кто убил Яблона. Ты сказал мне это позавчера."


"Я был неправ".


"Я не понимаю, к чему ты клонишь, Скаддер..."


"Мужчина пытался убить меня в среду вечером", - сказал я. "Ты знаешь об этом. Я предположил, что он был тем же человеком, который убил Спиннера, и мне удалось связать его с одним из других лохов Спиннера, так что я думал, это оправдывает тебя. Но оказывается, что он не мог убить Спиннера, потому что в то время находился на другом конце страны. Его алиби на момент смерти Спиннера было настолько прочным, насколько это возможно. В то время он был в тюрьме ".


Я посмотрел на него. Теперь он был терпелив, выслушивая меня с тем же пристальным взглядом, который он устремил на меня в четверг днем, когда я сказал ему, что он чист.


Я сказал: "Я должен был знать, что он был не единственным вовлеченным, что не одна из жертв Спиннера решила дать отпор. Человек, который пытался убить меня, был одиночкой. Ему нравилось пользоваться ножом. Но ранее на меня напали один или несколько мужчин в машине, угнанной машине. И через несколько минут после этого нападения мне позвонил пожилой мужчина с нью-йоркским акцентом. Этот человек уже звонил мне раньше. Не имело смысла, что художник по ножам мог привлечь к этому кого-то еще. Итак, кто-то другой стоял за доджем с машиной, и кто-то другой был ответственен за то, что ударил Спиннера по голове и сбросил его в реку ".


"Это не значит, что я имел к этому какое-то отношение".


"Я думаю, что это так. Как только человек с ножом исчезает из кадра, становится очевидно, что все указывало на тебя все это время. Он был любителем, но в других отношениях операция была вполне профессиональной. Машина, украденная в другом районе, с очень хорошим человеком за рулем. Несколько человек, которые были достаточно хороши, чтобы найти Спиннера, когда он не хотел, чтобы его нашли. У вас были деньги, чтобы нанять такого рода таланта. И у тебя были связи".


"Это чушь".


"Нет", - сказал я. "Я думал об этом. Меня потрясла ваша реакция, когда я впервые пришел в ваш офис. Вы не знали, что Спиннер мертв, пока я не показал вам статью в газете. Я почти исключил тебя, потому что не мог поверить, что ты можешь так хорошо симулировать реакцию. Но, конечно, это была не подделка. Ты действительно не знал, что он мертв, не так ли?"


"Конечно, нет". Он расправил плечи. "И я думаю, что это довольно веское доказательство того, что я не имею никакого отношения к его смерти".


Я покачал головой. "Это просто означает, что ты еще не знал об этом. И вы были ошеломлены осознанием того, что Спиннер мертв и что вся игра не закончилась с его смертью. У меня не только были улики против тебя, я также знал, что ты был связан со Спиннером и, возможно, подозревался в его смерти. Естественно, это тебя немного встряхнуло ".


"Ты ничего не сможешь доказать. Вы можете сказать, что я нанял кого-то, чтобы убить Спиннера. Я этого не делал, и я могу поклясться вам, что я этого не делал, но это вряд ли то, что я могу доказать. Но суть в том, что я не обязан это доказывать, не так ли?"


"Нет".


"И ты можешь обвинять меня в чем угодно, но у тебя тоже нет ни малейших доказательств, не так ли?"


"Нет, я не хочу".


"Тогда, возможно, вы скажете мне, почему вы решили прийти сюда сегодня днем, мистер Скаддер".


"У меня нет доказательств. Это правда. Но у меня есть кое-что еще, мистер Хьюзендал."


"О?"


"У меня есть эти фотографии".


Он разинул рот. "Ты ясно сказал мне..."


"Что я сжег их".


"Да".


"Я намеревался. Было проще сказать вам, что это уже было сделано. С тех пор я был занят, и у меня не нашлось на это времени. И затем этим утром я узнал, что человек с ножом не был тем человеком, который убил Спиннера, и я просеял некоторые вещи, которые я уже знал, и я увидел, что это должен был быть ты. Так что хорошо, что я не сжег те фотографии, не так ли?"


Он медленно поднялся на ноги. "Думаю, я все-таки выпью", - сказал он.


"Иди прямо вперед".


"Ты присоединишься ко мне?"


"Нет".


Он положил кубики льда в высокий стакан, налил скотч, добавил содовой из сифона. Он не торопился готовить напиток, затем подошел к камину и оперся локтем на полированную дубовую каминную доску. Он сделал несколько маленьких глотков своего напитка, прежде чем снова повернулся ко мне.


"Тогда мы возвращаемся к началу", - сказал он. "И ты решил шантажировать меня".


"Нет".


"Почему еще тебе так повезло, что ты не сжег фотографии?"


"Потому что это единственное, чем я могу тебя удержать".


"И что ты собираешься с этим делать?"


"Ничего".


"Тогда..."


"Это то, что вы собираетесь делать, мистер Хьюзендал".


"И что я собираюсь делать?"


"Ты не собираешься баллотироваться на пост губернатора".


Он уставился на меня. На самом деле я не хотела смотреть в его глаза, но я заставила себя. Он больше не пытался сохранить на лице маску, и я мог наблюдать, как он примерял одну мысль за другой и обнаружил, что ни одна из них никуда не вела.


"Ты все продумал, Скаддер".


"Да".


"Наконец-то, я бы предположил".


"Да".


"И ты ничего не хочешь, не так ли? Деньги, власть, то, чего хочет большинство людей. Для меня не было бы никакой пользы посылать еще один чек в Boys Town ".


"Нет".


Он кивнул. Он провел пальцем по кончику подбородка. Он сказал: "Я не знаю, кто убил Яблона".


"Я так и предполагал".


"Я не приказывал его убивать".


"Орден возник благодаря тебе. Так или иначе, ты человек на вершине ".


"Возможно".


Я посмотрел на него.


"Я бы предпочел верить в обратное", - сказал он. "Когда ты сказал мне на днях, что нашел человека, который убил Яблона, я испытал огромное облегчение. Не потому, что я чувствовал, что убийство можно приписать мне, что любой след приведет ко мне. Но потому что я, честно говоря, не знал, был ли я каким-либо образом ответственен за его смерть ".


"Ты не отдавал этого прямого приказа".


"Нет, конечно, нет. Я не хотел, чтобы этого человека убили ".


"Но кто-то в вашей организации..."


Он тяжело вздохнул. "Похоже, кто-то решил взять дело в свои руки. Я... признался нескольким людям, что меня шантажировали. Оказалось, что, возможно, удастся восстановить улики, не соглашаясь на требования Яблона. Что более важно, необходимо было придумать какой-то способ, которым молчание Яблона можно было бы купить на постоянной основе. Проблема шантажа в том, что за него никогда не перестают платить. Цикл может продолжаться вечно, нет никакого контроля ".


"Итак, кто-то однажды попытался напугать Спиннера машиной".


"Так казалось бы".


"И когда это не сработало, кто-то нанял кого-то, чтобы тот нанял кого-то убить его".


"Полагаю, да. Ты не можешь это доказать. Что, возможно, более важно, я не могу это доказать ".


"Но ты верил в это все время, не так ли? Потому что ты предупредил меня, что я получу только один платеж. И если бы я попытался прикоснуться к тебе снова, ты бы убил меня ".


"Я действительно это сказал?"


"Я думаю, вы помните, что говорили это, мистер Хьюзендал. Я должен был увидеть значение этого в то время. Вы думали об убийстве как об оружии в вашем арсенале. Потому что ты уже использовал это однажды ".


"Я ни на секунду не предполагал, что Яблон умрет".


Я встал. Я сказал: "На днях я кое-что читал о Томасе Бекете. Он был очень близок к одному из королей Англии. Один из Генрихов, я думаю, Генрих Второй ".


"Думаю, я вижу параллель".


"Ты знаешь историю? Когда он стал архиепископом Кентерберийским, он перестал быть приятелем Генри и играл в игру в соответствии со своей совестью. Это потрясло Генри, и он дал знать об этом некоторым из своих подчиненных. "О, если бы кто-нибудь мог избавить меня от этого мятежного священника!"


"Но он никогда не хотел, чтобы Томаса убили".


"Это была его история", - согласился я. "Его подчиненные решили, что Генри выдал смертный приговор Томасу. Генри совсем не смотрел на это с такой точки зрения, он просто размышлял вслух, и он был очень расстроен, узнав, что Томас мертв. Или, по крайней мере, он притворился, что очень расстроен. Его нет рядом, поэтому мы не можем спросить его ".


"И ты занимаешь позицию, согласно которой Генри был ответственен".


"Я говорю, что не стал бы голосовать за него на посту губернатора Нью-Йорка".


Он допил свой напиток. Он поставил стакан на стойку бара и снова сел в свое кресло, закинув ногу на ногу.


Он сказал: "Если я буду баллотироваться на пост губернатора ..."


"Тогда каждая крупная газета в штате получит полный комплект этих фотографий. Пока ты не назначишь губернатора, они остаются там, где они есть ".


"Где это?"


"Очень безопасное место".


"И у меня нет выбора".


"Нет".


"Другого выбора нет".


"Нет".


"Возможно, я смогу определить человека, ответственного за смерть Яблона".


"Возможно, ты мог бы. Также возможно, что ты не смог. Но что хорошего это даст? Он, несомненно, профессионал, и не было бы никаких доказательств, связывающих его ни с вами, ни с Яблоном, не говоря уже о том, чтобы привлечь его к суду. И ты ничего не мог сделать с ним, не разоблачив себя ".


"Ты все ужасно усложняешь, Скаддер".


"Я делаю это очень просто. Все, что вам нужно сделать, это забыть о должности губернатора ".


"Я был бы отличным губернатором. Если вы так любите исторические параллели, вы могли бы рассмотреть Генриха Второго немного подробнее. Его считают одним из лучших монархов Англии ".


"Я бы не знал".


"Я бы хотел". Он рассказал мне кое-что о Генри. Я полагаю, он знал довольно много об этом предмете. Это могло бы быть интересно. Я не обратил на это особого внимания. Затем он продолжил рассказывать мне еще о том, каким хорошим губернатором он мог бы стать, чего он добился бы для людей штата.


Я оборвал его. Я сказал: "У тебя много планов, но это ничего не значит. Ты не был бы хорошим губернатором. Ты не будешь никаким губернатором, потому что я не собираюсь тебе этого позволять, но ты не был бы хорошим губернатором, потому что ты способен подбирать для работы на тебя людей, способных на убийство. Этого достаточно, чтобы дисквалифицировать тебя ".


"Я мог бы уволить этих людей".


"Я не мог знать, сделал ты это или нет. И личности даже не так важны ".


"Я понимаю". Он снова вздохнул. "Знаешь, он был не очень-то мужественным. Я не оправдываю убийство, когда говорю это. Он был мелким мошенником и дрянным шантажистом. Он начал с того, что заманил меня в ловушку, воспользовавшись личной слабостью, а затем попытался пустить мне кровь ".


"Он вообще не был настоящим мужчиной", - согласился я.


"И все же его убийство настолько важно для тебя".


"Мне не нравятся убийства".


"Значит, вы верите, что человеческая жизнь священна".


"Я не знаю, верю ли я, что что-то свято. Это очень сложный вопрос. Я забрал человеческую жизнь. Несколько дней назад я убил человека. Незадолго до этого я способствовал смерти человека. Мой вклад был непреднамеренным. Это не заставило меня чувствовать себя намного лучше по этому поводу. Я не знаю, священна ли человеческая жизнь. Мне просто не нравятся убийства. И убийство сойдет вам с рук, и это беспокоит меня, и есть только одна вещь, которую я собираюсь с этим сделать. Я не хочу убивать тебя, я не хочу разоблачать тебя, я не хочу делать ничего из этого. Мне надоело играть некомпетентную версию Бога. Все, что я собираюсь сделать, это держать тебя подальше от Олбани ".


"Разве это не означает играть в Бога?"


"Я так не думаю".


"Вы говорите, что человеческая жизнь священна. Не так многословно, но, похоже, такова ваша позиция. Как насчет моей жизни, мистер Скаддер? На протяжении многих лет только одна вещь была важна для меня, и ты осмеливаешься говорить мне, что я не могу этого допустить ".


Я оглядел кабинет. Портреты, обстановка, обслуживающий бар. "Мне кажется, у тебя неплохо получается", - сказал я.


"У меня есть материальное имущество. Я могу себе это позволить ".


"Наслаждайся ими".


"Я никак не могу тебя купить? Ты настолько искренне неподкупен?"


"Вероятно, я коррумпирован по большинству определений. Но вы не можете купить меня, мистер Хьюзендал ".


Я ждал, что он что-нибудь скажет. Прошло несколько минут, а он просто оставался там, где был, молча, его глаза смотрели куда-то вдаль. Я нашел свой собственный выход.


## Глава 20


На этот раз я добрался до собора Святого Павла до того, как он закрылся. Я запихнул десятую часть того, что взял у Лундгрена, в коробку для пожертвований. Я зажег несколько свечей за разных умерших людей, которые пришли на ум. Я посидел немного и понаблюдал, как люди по очереди заходят в исповедальню. Я решил, что завидую им, но не настолько, чтобы что-то с этим делать.


Я зашел через улицу в Armstrong's и съел тарелку бобов с сосисками, затем выпил напиток и чашку кофе. Теперь это закончилось, все было кончено, и я снова мог нормально пить, никогда не напиваясь, никогда не оставаясь полностью трезвым. Я время от времени кивал людям, и некоторые из них кивали мне в ответ. Была суббота, так что у Трины был выходной, но Ларри проделал такую же хорошую работу, принес еще кофе и бурбона, когда моя чашка опустела.


Большую часть времени я просто позволял своим мыслям блуждать, но время от времени я ловил себя на том, что прокручиваю события с тех пор, как Спиннер вошел и отдал мне свой конверт. Вероятно, были способы, которыми я мог бы справиться с этим лучше. Если бы я немного поднажал и проявил интерес с самого начала, я, возможно, даже смог бы сохранить Спиннеру жизнь. Но все закончилось, и я покончил с этим, и у меня даже осталось немного его денег после того, что я заплатил Аните, церквям и разным барменам, и теперь я мог расслабиться.


"Это место занято?"


Я даже не заметил, когда она вошла. Я поднял глаза и увидел ее. Она села напротив меня и достала пачку сигарет из своей сумки. Она вытряхнула сигарету и прикурила.


Я сказал: "На тебе белый брючный костюм".


"Это для того, чтобы ты смог узнать меня. Тебе определенно удалось вывернуть мою жизнь наизнанку, Мэтт ".


"Думаю, я сделал. Они же не собираются ничего нажимать, не так ли?"


"Они не смогли бы надеть брючный костюм, не говоря уже об обвинении. Джонни никогда не знал, что Спиннер существует. Это должно быть моей самой большой головной болью ".


"У тебя есть другие головные боли?"


"В некотором смысле, я только что избавился от головной боли. Однако мне дорого стоило избавиться от него ".


"Твой муж?"


Она кивнула. "Он без особых проблем решил, что я - роскошь, в которой он намеревался себе отказать. Он разводится. И я не получаю никаких алиментов, потому что, если я доставлю ему неприятности, он доставит мне в десять раз больше неприятностей, и я думаю, что он, вероятно, сделал бы это. Не то чтобы в газетах уже было недостаточно дерьма, раз уж на то пошло ".


"Я не следил за газетами".


"Ты пропустил кое-что приятное". Она затянулась сигаретой и выпустила облако дыма. "Ты действительно пьешь во всех классных заведениях, не так ли? Я звонил в ваш отель, но вас там не было, поэтому потом я позвонил в "Клетку Полли", и они сказали, что вы часто сюда приходите. Я не могу представить, почему ".


"Это мне подходит".


Она склонила голову, изучая меня. "Знаешь что? Это так. А мне выпить?"


"Конечно".


Я привлек внимание Ларри, и она заказала бокал вина. "Возможно, это не будет потрясающе, - сказала она, - но, по крайней мере, бармену трудно все испортить". Когда он принес это, она подняла свой бокал в мою сторону, и я вернул жест своей чашкой. "Счастливые дни", - сказала она.


"Счастливые дни".


"Я не хотел, чтобы он убил тебя, Мэтт".


"Я тоже".


"Я серьезно. Все, чего я хотел, это время. Я бы справился со всем сам, так или иначе. Я никогда не звонил Джонни, ты знаешь. Откуда бы я знал, как с ним связаться? Он позвонил мне после того, как вышел из тюрьмы. Он хотел, чтобы я отправил ему немного денег. Он делал это время от времени, когда ему приходилось противостоять этому. Я чувствовал себя виноватым за то, что в тот раз передал улики следствию, хотя это была его идея. Но когда я разговаривал с ним по телефону, я не смог удержаться, чтобы не сказать ему, что у меня проблемы, и это было ошибкой. От него было больше проблем, чем от меня когда-либо ".


"Какую власть он имел над тобой?"


"Я не знаю. Но оно у него всегда было ".


"Ты подставил меня ради него. Той ночью у Полли ".


"Он хотел взглянуть на тебя".


"Он получил это. Тогда я назначил тебе встречу в среду. Самое милое во всем этом было то, что я хотел сказать тебе, что ты был чист. Я думал, что убийца у меня уже есть, и я хотел сообщить вам, что с рутиной шантажа покончено. Вместо этого ты отложил встречу на день и послал его за мной ".


"Он собирался поговорить с тобой. Отпугнуть тебя, потянуть время, что-то в этом роде ".


"Он видел это не так. Ты, должно быть, полагал, что он попробует то, что он попытался ".


Она на мгновение заколебалась, затем опустила плечи. "Я знал, что это возможно. Он был… в нем была дикость." Ее лицо внезапно просветлело, и что-то заплясало в ее глазах. "Может быть, ты оказал мне услугу", - сказала она. "Может быть, мне намного лучше, если он исчезнет из моей жизни".


"Лучше, чем ты думаешь".


"Что ты имеешь в виду?"


"Я имею в виду, что была очень веская причина, по которой он хотел моей смерти. Я просто предполагаю, но мне нравятся мои догадки. Ты был бы счастлив задержать меня, пока не получишь немного денег, что произойдет, как только Кермит получит основную часть своего наследства. Но Лундгрен не мог позволить себе, чтобы я был рядом, сейчас или позже. Потому что у него были большие планы на тебя ".


"Что ты имеешь в виду?"


"Разве ты не можешь догадаться? Он, вероятно, сказал тебе, что заставит тебя развестись с Этриджем, как только у него будет достаточно денег, чтобы это того стоило."


"Как ты узнал?"


"Я говорил тебе. Просто предположение. Но я не думаю, что он сделал бы это таким образом. Он бы хотел все это целиком. Он бы подождал, пока ваш муж не унаследует свои деньги, а затем не торопился бы, приводя все в порядок, и внезапно вы оказались бы очень богатой вдовой."


"О, Боже".


"Тогда ты бы снова вышла замуж, и твое имя было бы Беверли Лундгрен. Как вы думаете, сколько времени ему потребовалось бы, чтобы нанести еще одну зарубку на свой нож."


"Боже!"


"Конечно, это всего лишь предположение".


"Нет." Она вздрогнула, и внезапно ее лицо сильно утратило свой лоск, и она стала похожа на девушку, которой перестала быть давным-давно. "Он бы сделал это именно так", - сказала она. "Это больше, чем предположение. Именно так он бы это и сделал ".


"Еще бокал вина?"


"Нет". Она положила свою руку на мою. "Я был готов разозлиться на тебя за то, что ты перевернул мою жизнь. Возможно, это не все, что ты сделал. Может быть, ты спас это ".


"Мы никогда не узнаем, не так ли?"


"Нет". Она раздавила сигарету. Она сказала: "Ну, и что мне делать дальше? Я начал привыкать к праздной жизни, Мэтт. Я думал, что справился с этим с определенным талантом ".


"Это ты сделал".


"Теперь внезапно я должен найти способ зарабатывать на жизнь".


"Ты что-нибудь придумаешь, Беверли".


Ее глаза сфокусировались на моих. Она сказала: "Это первый раз, когда ты назвал мое имя, ты знаешь об этом?"


"Я знаю".


Мы сидели там некоторое время, глядя друг на друга. Она потянулась за сигаретой, передумала и сунула ее обратно в пачку. "Ну, что ты знаешь", - сказала она.


Я ничего не сказал.


"Я думал, что ничего не сделал для тебя. Я начал беспокоиться, что теряю хватку. Есть ли какое-нибудь место, куда мы можем пойти? Боюсь, мое место больше не мое ".


"Вот и мой отель".


"Ты водишь меня по всем классным заведениям", - сказала она. Она поднялась на ноги и взяла свою сумку. "Поехали. Прямо сейчас, да?"


Лоуренс Блок


Когда Священная Джинмель


Закрывается


И каждый знает, что останется один, Когда закроется священная фабрика.


– ДЕЙВ ВАН РОНК


## Глава 1


Окна Моррисси были выкрашены в черный цвет. Взрыв был достаточно громким и достаточно близким, чтобы напугать их. Он прервал разговор на полуслове, заморозил официанта на полпути, превратив его в статую с подносом с напитками на плече и одной ногой в воздухе. Громкий гул затих, как оседающая пыль, и еще долгое время в комнате сохранялась тишина, как будто в знак уважения.


Кто-то сказал: «Иисус Христос», и многие люди выдохнули, затаив дыхание. За нашим столиком Бобби Расландер потянулся за сигаретой и сказал: «Звучит как бомба».


Скип Дево сказал: "Вишневая бомба".


"В том, что все?"


— Достаточно, — сказал Скип. "Основной снаряд вишневой бомбы. У того же заряда был металлический корпус вместо бумажной обертки, у вас было бы оружие вместо игрушки. научитесь делать многие простые вещи левой рукой».


«Звучит как нечто большее, чем фейерверк, — настаивал Бобби. «Как динамит, или граната, или что-то в этом роде. Звучало как чертова третья мировая война, если хочешь знать».


«Пригласите актера», — ласково сказал Скип. «Разве ты не любишь этого парня? Сражался в окопах, штурмовал продуваемые ветрами холмы, пробирался по грязи. Бобби Расландер, закаленный в боях ветеран тысячи кампаний».


«Ты имеешь в виду со шрамами от бутылок», — сказал кто-то.


— Чертов актер, — сказал Скип, взъерошив волосы Бобби. «Послушай, я слышу грохот пушек». Вы знаете эту шутку?»


— Я рассказал тебе анекдот.


«Послушай, я слышу грохот пушек». Когда вы когда-нибудь слышали выстрел в гневе? Последний раз, когда у них была война, — сказал он, — Бобби принес записку от своего психиатра. «Дорогой дядя Сэм, пожалуйста, извините Бобби за отсутствие, пули сводят его с ума». "


— Идея моего старика, — сказал Бобби.


— Но ты пытался отговорить его от этого. «Дай мне пистолет, — сказал ты. — Я хочу служить своей стране». "


Бобби рассмеялся. Одной рукой он обнимал свою девушку, а другой взял свой напиток. Он сказал: «Все, что я сказал, это то, что для меня это звучало как динамит».


Скип покачал головой. "Динамит другой. Они все разные, разные виды взрыва. Динамит - это как одна громкая нота, и звук более плоский, чем вишневая бомба. Все они издают разные звуки. Граната совсем другая, это как аккорд".


«Потерянный аккорд», — сказал кто-то, а кто-то еще сказал: «Послушайте, это поэзия».


«Я собирался назвать свои совместные ручные гранаты Horseshoes», — сказал Скип. «Вы знаете, что они говорят, приближение близко не считается, кроме подков и ручных гранат».


«Хорошее имя, — сказала Билли Киган.


«Мой партнер ненавидел это, — сказал Скип. «Черт возьми, Kasabian, он сказал, что это звучит не как салун, а как какой-то бутик сладостей, какой-то магазин в Сохо продает игрушки для детей из частных школ. Хотя я не знаю. до сих пор нравится его звук».


«Дерьмо и ручная работа», — сказал кто-то.


«Может быть, Kasabian был прав, если бы все стали так его называть». Бобби он сказал: «Хочешь поговорить о разных звуках, которые они издают, ты должен услышать миномет. Когда-нибудь попроси Касабьяна рассказать тебе о миномете. Это адская история».


"Я это сделаю."


— Ручные гранаты «Подковы», — сказал Скип. "Это то, что мы должны были назвать суставом."


Вместо этого он и его напарница назвали свое заведение «У мисс Китти». Большинство людей предполагали отсылку к «Пороховому дыму», но их вдохновением был публичный дом в Сайгоне. Больше всего я выпивал у Джимми Армстронга на Девятой авеню между Пятьдесят седьмой и Пятьдесят восьмой улицами. Дом мисс Китти находился на Девятой улице, чуть ниже Пятьдесят шестой, и был немного больше и шумнее, чем мне нравилось. Я держался подальше от него по выходным, но поздно вечером в будний день, когда толпа редела и уровень шума снижался, это было неплохое место.


Я был там ранее той ночью. Сначала я пошел к Армстронгу, и около половины третьего нас осталось только четверо — Билли Киган за барной стойкой, я перед ней и пара медсестер, которые изрядно помешались на черных русских. Билли заперлась, и медсестры, шатаясь, ушли в ночь, и мы вдвоем пошли к мисс Китти, а незадолго до четырех Скип тоже закрылся, и горстка из нас пошла к Моррисси.


Моррисси не закрывался до девяти или десяти утра. Законный час закрытия баров в городе Нью-Йорк - 4:00 утра, на час раньше в субботу вечером, но Morrissey's был незаконным заведением и, таким образом, не был связан такими правилами. Это был один пролет над уровнем улицы в одном из кварталов четырехэтажных кирпичных домов на Пятьдесят первой улице между Одиннадцатой и Двенадцатой авеню. Около трети домов в квартале были заброшены, окна в них заколочены или разбиты, некоторые подъезды закрыты бетонным блоком.


Братья Моррисси владели своим зданием. Это не могло им дорого стоить. Они жили на двух верхних этажах, первый этаж отдавали ирландской любительской театральной труппе, а на втором этаже продавали пиво и виски в нерабочее время. Они убрали все внутренние стены на втором этаже, чтобы создать большое открытое пространство. Они разобрали одну стену до кирпича, выскрести, отшлифовали и покрыли уретаном широкие сосновые полы, установили мягкое освещение и украсили стены несколькими плакатами Aer Lingus в рамках и копией прокламации Пирса 1916 года об Ирландской республике («Ирландцы и ирландки , во имя бога и усопших поколений...) Вдоль одной стены стояла небольшая сервировочная стойка, и было двадцать-тридцать квадратных столов с мясными столешницами.


Мы сидели за двумя столиками, сдвинутыми вместе. Там были Скип Дево и Билли Киган, ночной бармен в «Армстронге». И Бобби Русландер, и девушка Бобби на вечер, рыжая с заспанными глазами по имени Хелен. И парень по имени Эдди Грилло, работавший барменом в итальянском ресторане в Уэст-Фортис, и еще один парень по имени Винс, который работал звукорежиссером или кем-то в этом роде на телевидении Си-Би-Эс.


Я пил бурбон, и, должно быть, это был либо «Джек Дэниелс», либо «Ранние времена», так как это были единственные марки, которые продавали Моррисси. У них также было три или четыре скотча, канадский клуб и по одной марке джина и водки. Два пива, Бад и Хайнекен. Коньяк и несколько странных ликеров. Kahlъa, я полагаю, потому что в том году многие пили Black Russians. Три сорта ирландского виски, «Бушмилл» и «Джеймсон», и один, под названием «Пауэрс», который никто никогда не заказывал, но к которому были неравнодушны братья Моррисси. Можно было подумать, что они продают ирландское пиво, по крайней мере, «Гиннесс», но Тим Пэт Моррисси как-то сказал мне, что ему не нравится бутылочный «Гиннесс», что это ужасное пиво, что ему нравится только разливной стаут и только на по ту сторону Атлантики.


Это были крупные мужчины, Моррисси, с широкими высокими лбами и густыми бородами цвета ржавчины. На них были черные брюки, начищенные до блеска черные броганы и белые рубашки с закатанными до локтя рукавами, а белые мясницкие фартуки закрывали их до колен. Официант, стройный, чисто выбритый юноша, был в таком же наряде, но на нем он выглядел как костюм. Я думаю, он мог быть двоюродным братом. Я думаю, что он должен был быть каким-то кровным родственником, чтобы работать там.


Они были открыты семь дней в неделю, примерно с 2 часов ночи до девяти или десяти. Они брали три доллара за выпивку, что было выше, чем в барах, но разумно по сравнению с большинством заведений, работающих в нерабочее время, и они наливали хороший напиток. Пиво стоило два доллара. Они смешивали большинство обычных напитков, но здесь не было места, чтобы заказать pousse-café.


Я не думаю, что полиция когда-либо доставляла Моррисси неприятности. Хотя у входа не было неоновой вывески, это место не было самым охраняемым секретом в районе. Полицейские знали, что он там, и в тот вечер я заметил пару патрульных из Северного Мидтауна и детектива, которого знал много лет назад в Бруклине. В комнате было двое черных мужчин, и я узнал их обоих; одного я видел на ринге во многих боях, когда его компаньон был сенатором штата. Я уверен, что братья Моррисси заплатили деньги, чтобы остаться открытыми, но у них были прочные связи помимо денег, которые они заплатили, связи с местным политическим клубом.


Выпивку не разбавляли и налили хорошую выпивку. Разве это не такая отсылка к характеру, какая нужна любому мужчине?


СНАРУЖИ взорвалась еще одна вишневая бомба. Он был дальше, в квартале или в двух, и не захлопывал дверь ни на какие разговоры. За нашим столиком парень из CBS пожаловался, что они торопятся с началом сезона. Он сказал: «Четвертый не раньше пятницы, верно? Сегодня что, первый?»


«Это был второй за последние два часа».


— Значит, еще два дня. Куда торопиться?


«Они получают этот гребаный фейерверк и испытывают зуд», — сказал Бобби Расландер. «Знаешь, кто хуже? Чертовы чинки. Какое-то время я видел эту девушку, она жила недалеко от Чайнатауна. Среди ночи можно было получить римские свечи, получить вишневые бомбы, что угодно. Не только в июле, в любое время года. Если говорить о петардах, там все маленькие дети».


«Мой партнер хотел назвать совместное «Маленький Сайгон», — сказал Скип. «Я сказал ему, Джон, черт возьми, люди подумают, что это китайский ресторан, и вы получите семейные группы из Рего-Парка, которые будут заказывать му-гу-гай-пан и два блюда из Колонны Б. Он сказал, что, черт возьми, китайского в Сайгоне. Я сказал ему, я сказал: «Джон, ты это знаешь, и я это знаю, но когда дело доходит до людей из Рего-парка, Джон, для них склон есть склон, и все это в сумме сводится к му-го-гай-пану».


Билли спросила: «А как насчет людей в Парк Слоуп?»


— А как насчет людей в Парк Слоуп? Скип нахмурился, обдумывая это. «Люди в Парк-Слоуп, — сказал он. «К черту людей в Парк Слоуп».


Подружка Бобби Расландера, Хелен, очень серьезно сказала, что у нее есть тетя в Парк-Слоуп. Скип посмотрел на нее. Я поднял свой стакан. Там было пусто, и я огляделся в поисках безбородого официанта или одного из братьев.


Итак, я смотрел на дверь, когда она распахнулась. Брат, охранявший дверь внизу, споткнулся и врезался в стол. Напитки пролились, стул опрокинулся.


Двое мужчин ворвались в комнату позади него. Один был около пяти-девяти, другой на пару дюймов короче. Оба были худыми. Оба были в синих джинсах и теннисных кроссовках. На более высоком была бейсбольная куртка, на более низком — нейлоновая ветровка ярко-синего цвета. У обоих на головах были бейсбольные кепки с козырьком, а лица повязаны кроваво-красными платками, образующими треугольные клинья, скрывающие рты и щеки.


У каждого в руке было ружье. У одного был курносый револьвер, у другого — длинноствольный автомат. Тот, что с автоматом, поднял его и дважды выстрелил в штампованный жестяной потолок. Это не было похоже на вишневую бомбу или ручную гранату.


Они вошли и вышли в спешке. Один прошел за барную стойку и вышел с коробкой из-под сигар Garcia y Vega, где Тим Пэт хранил квитанции за ночь. На барной стойке стояла стеклянная банка с написанной от руки табличкой о сборе пожертвований для семей бойцов ИРА, заключенных в тюрьму на севере Ирландии, и он вынул из нее купюры, оставив серебро.


Пока он это делал, более высокий мужчина наставил пистолет на Моррисси и заставил их вывернуть карманы. Он взял наличные из их кошельков и пачку счетов у Тима Пэта. Низкорослый мужчина на мгновение отложил коробку из-под сигар и прошел в дальний конец комнаты, сняв со стены плакат Aer Lingus с изображением скал Мохер, чтобы обнажить запертый шкаф. Он выстрелил в замок, достал металлический сейф, сунул его нераспечатанным под мышку, вернулся, чтобы снова подобрать коробку из-под сигар, выскочил за дверь и помчался вниз по лестнице.


Его напарник продолжал держать Моррисси под прицелом, пока не вышел из здания. Он направил пистолет в грудь Тима Пэта, и на мгновение я подумал, что он собирается выстрелить. Его пистолет был длинноствольным автоматическим, именно он всадил две пули в жестяной потолок, и если он выстрелит в Тима Пэта, вряд ли промахнется.


Я ничего не мог с этим поделать.


Потом момент прошел. Стрелок выдохнул через рот, красный платок вздымался от его дыхания. Он попятился к двери и, выйдя, сбежал вниз по лестнице.


Никто не двигался.


Затем Тим Пэт провел короткую беседу шепотом с одним из своих братьев, тем самым, который охранял дверь внизу. Через мгновение брат кивнул и подошел к зияющему шкафу в задней части комнаты. Он закрыл ее и повесил плакат «Утесы Мохер» на прежнее место.


Тим Пэт обратился к другому своему брату, затем прочистил горло. — Джентльмены, — сказал он и погладил бороду большой правой рукой. «Господа, позвольте мне объяснить представление, свидетелями которого вы только что были. Два наших хороших друга пришли попросить взаймы пару долларов, которые мы с удовольствием одолжили им. Никто из нас не узнал их и не принял к сведению. их внешности, и я уверен, что никто в этой комнате не узнает их, если мы, по милости Божьей, встретимся с ними снова». Он провел кончиками пальцев по широкому лбу, снова поправил бороду. «Джентльмены, — сказал он, — вы окажете честь мне и моим братьям, если выпьете с нами в следующий раз».


И Моррисси купили дом. Бурбон для меня. Джеймсон для Билли Киган, виски для Скипа, бренди для Бобби и виски для его свидания. Пиво для парня из CBS, бренди для бармена Эдди. Напитки повсюду — для копов, для черных политиков, для толпы официантов, барменов и ночных прохожих. Никто не вставал и не уходил, ни с домом, покупающим патроны, ни с парой парней в масках и с оружием.


Чисто выбритый двоюродный брат и два брата подали напитки. Тим Пэт стоял в стороне, скрестив руки на белом фартуке, и лицо его ничего не выражало. Когда все были обслужены, один из его братьев что-то прошептал Тиму Пэту и показал ему стеклянную банку, пустую, если не считать горсти монет. Лицо Тима Пэта помрачнело.


— Джентльмены, — сказал он, и в комнате стало тихо. «Господа, в момент смятения были взяты деньги, которые были переданы Нораду, деньги для помощи несчастным женам и детям политических заключенных на Севере. Наша потеря — наша личная, моя и моих братьев, и мы не говорите больше об этом, но те на севере, у которых нет денег на еду... Он остановился, чтобы перевести дух, продолжил более низким голосом. позаботьтесь о том, чтобы внести свой вклад, благословения Божьи на вас».


Вероятно, я пробыл еще полчаса, не намного больше. Я выпил напиток, купленный Тимом Пэтом, и еще один, и этого было достаточно. Билли и Скип ушли вместе со мной. Бобби и его девушка собирались задержаться здесь на некоторое время, Винс уже ушел, а Эдди сел за другой столик и пытался наладить отношения с высокой девушкой, которая работала официанткой у О'Нила.


Небо было светлым, улицы еще пусты, тишина раннего рассвета. Скип сказал: «Ну, в любом случае, Норад заработал пару баксов. Фрэнк и Джесси не могли много вынуть из банки, и толпа выкашляла изрядную сумму, чтобы снова наполнить ее».


"Фрэнк и Джесси?"


— Ну, ради Христа, эти красные носовые платки. Вы знаете, Фрэнк и Джесси Джеймс. Но они вынули из кувшина единицы и пятерки, а в него положили все десятки и двадцатки, так что бедные жены и с маленькими детьми на Севере все было в порядке».


Билли сказала: «Как ты думаешь, сколько потеряли Моррисси?»


— Господи, я не знаю. Этот сейф мог быть полон страховых полисов и фотографий их святого отца, но это было бы сюрпризом для всех вокруг, не так ли? пушки смелым парням в Дерри и Белфасте».


"Вы думаете, что грабители были ИРА?"


— К черту, — сказал он. Он бросил сигарету в канаву. — Я думаю, Моррисси. Я думаю, на это уходят их деньги. Я полагаю…


"Эй, ребята! Подождите, а?"


Мы повернулись. Человек по имени Томми Тиллари приветствовал нас с крыльца дома Моррисси. Он был коренастым парнем, с полными щеками и подбородком, большой грудью, большим животом. На нем был летний бордовый пиджак и пара белых брюк. Он тоже был в галстуке. Он почти всегда носил галстук.


Женщина с ним была невысокой и стройной, со светло-каштановыми волосами с рыжими бликами. На ней были узкие выцветшие джинсы и розовая рубашка на пуговицах с закатанными рукавами. Она выглядела очень усталой и немного пьяной.


Он сказал: «Ребята, вы знаете Кэролайн? Конечно, знаете». Мы все поздоровались с ней. Он сказал: «У меня за углом припаркована машина, всем места хватит. Высадите вас, ребята».


«Хорошее утро», — сказала Билли. "Я думаю , что я скорее ходить, Томми."


"Ах, да?"


Скип и я сказали то же самое. — Откажись от выпивки, — сказал Скип. «Успокойтесь, готовьтесь ко сну».


«Ты уверен? Нет проблем, чтобы отвезти тебя домой». Мы были уверены. «Ну, ты не против пройти с нами до машины? Эта маленькая демонстрация сзади заставляет человека нервничать».


«Конечно, Том».


«Хорошее утро, а? Сегодня будет горячо, но сейчас оно прекрасно. Клянусь, я думал, что он собирается застрелить как там его, Тим Пэт. Видишь выражение его лица в конце?»


«Был момент, — сказала Билли, — все могло закончиться так или иначе».


«Я думал, будет стрельба туда-сюда, я смотрю, под какой стол нырнуть. Чертовы маленькие столики, там не так много укрытий, понимаете?»


"Не очень много."


"И я большая цель, не так ли? Что ты куришь, Скип, Верблюды? Дай мне попробовать один из них, если ты не против. Я курю эти фильтры, и в это время ночи они не имеют никакого вкуса. Спасибо Мне показалось, или в комнате была пара копов?»


— Во всяком случае, их было несколько.


«Они должны носить оружие на дежурстве или вне его, не так ли?»


Он задал вопрос обо мне, и я согласился, что на этот счет существует регламент.


«Можно было подумать, что кто-то из них что-то попробовал».


"Вы имеете в виду привлечь нападавших?"


"Что-нибудь."


— Это хороший способ убить людей, — сказал я. "Так бросать свинец в переполненной комнате."


— Думаю, будет опасность рикошета.


— Почему ты так сказал?


Он посмотрел на меня, удивленный резкостью моего тона. "Почему, кирпичные стены, я думаю," сказал он. «Даже если он выстрелил в жестяной потолок, пуля могла отскочить и нанести какой-то ущерб. Не так ли?»


— Наверное, — сказал я. Мимо проехало такси с зажженным светом, пассажир делил переднее сиденье с водителем. Я сказал: «На дежурстве или в свободное время полицейский ничего бы не начал в такой ситуации, если только кто-то другой уже не начал стрелять. Сегодня вечером в комнате была пара быков, которые, вероятно, держали в руках оружие ближе к концу». Если бы этот тип выстрелил в Тима Пэта, он, вероятно, уворачивался бы от пуль на пути к двери. Если бы кто-нибудь точно выстрелил в него.


— И если бы они были достаточно трезвыми, чтобы видеть прямо, — вставил Скип.


— Логично, — сказал Томми. «Мэтт, разве ты не пресек ограбление в баре пару лет назад? Кто-то что-то говорил об этом».


— Это было немного по-другому, — сказал я. «Они уже застрелили бармена, прежде чем я сделал ход. И я не распылял пули внутри, я вышел за ними на улицу». И я подумал об этом и пропустил следующие несколько предложений разговора. Когда я вернулся в фокус, Томми говорил, что ожидал, что его задержат.


«Сегодня в этой комнате много людей, — сказал он. «Ночные рабочие, люди закрыли свои места и носят с собой наличные деньги. Вы думаете, что они прошли бы шляпу, не так ли?»


— Я думаю, они торопились.


«У меня с собой всего несколько сотен, но я лучше оставлю их себе, чем отдам парню с носовым платком на лице. Ты чувствуешь облегчение, что тебя не ограбили, ты очень щедр, когда они передают кувшин за то, что ты говоришь». , Норад? Дал двадцать баксов вдовам и сиротам, не раздумывая.


«Это все постановка», — предположила Билли Киган. «Парни с носовыми платками — друзья семьи, они устраивают этот маленький спектакль каждые пару недель, чтобы увеличить прибыль Норада».


— Господи, — сказал Томми, смеясь над этой идеей. "Что-то, не так ли? Вот моя машина, "Рив". Большая лодка легко перевезет всех, вы хотите передумать и позволить мне довезти вас до дома".


Мы все остались при своем решении идти пешком. Его машиной был темно-бордовый «Бьюик Ривьера» с белым кожаным салоном. Он впустил Кэролайн, затем обошел машину и отпер дверь, скривившись из-за того, что она не смогла перегнуться через сиденье и открыть дверь для него.


Когда они уехали, Билли сказала: «Они были у Армстронга до часу четвертого. Я не ожидала увидеть их снова сегодня вечером. Надеюсь, он не поедет сегодня вечером обратно в Бруклин».


— Это там, где они живут?


«Где он живет», — сказал он Скипу. «Она здесь, по соседству. Он женат. Разве он не носит кольцо?»


«Я никогда не замечал».


— Кэро-лин из линии Каро, — сказала Билли. "Вот как он представляет ее. Она была уверена, что сегодня нажралась, не так ли? Когда он ушел раньше, я была уверена, что он забирает ее домой - и если подумать, я думаю, что он был. Она была одета в платье сегодня вечером, не так ли, Мэтт?"


«Я не помню».


"Я мог бы поклясться, что она была. Во всяком случае, в офисной одежде, а не в джинсах и рубашке Brooks, как на ней сейчас. Отвез ее домой, подбросил, потом им захотелось пить, и к тому времени магазины были закрыты, так что поехали. по соседству в нерабочее время, Т.П. Моррисси, проп. Как ты думаешь, Мэтт? Есть ли у меня задатки детектива?


"У тебя хорошо получается."


«Он надел ту же одежду, но она изменилась. Теперь вопрос в том, пойдет ли он домой к жене или переночует у Кэролайн и появится завтра в офисе в том же наряде. Единственная проблема в том, кого это волнует?»


— Я как раз собирался спросить об этом, — сказал Скип.


— Ага. Он спросил одну вещь, я сам спрошу. Почему они сегодня вечером не набросились на клиентов? Должно быть, было много парней с несколькими сотнями каждый, а у парочки и того больше.


«Не стоит».


«Мы говорим о нескольких штуках».


— Я знаю, — сказал Скип. «Это еще двадцать минут, если ты собираешься сделать это правильно, и это в комнате, полной пьяных, и Бог знает, сколько из них вооружены. Держу пари, что в той комнате было пятнадцать пистолетов».


"Ты серьезно?"


«Я не только серьезен, держу пари, что я угадываю низко. Для новичков у вас есть три или четыре копа. У вас есть Эдди Грилло, прямо за нашим столом».


"Эдди несет кусок?"


«Эдди бегает с какими-то довольно крепкими парнями, не говоря уже о том, кому принадлежит заведение, где он работает. Был парень по имени Чак, я его толком не знаю, он работает в «Полли Кейдж»…»


— Я знаю, кого ты имеешь в виду. Он ходит с ружьем при себе?


«Либо так, либо он ходит с постоянным стояком, и у него забавное телосложение. Поверьте мне, вокруг полно парней, упаковывающих железо. Вы говорите целой комнате, чтобы они достали свои кошельки, некоторые из них потянутся к своему оружию. А тем временем они входят и выходят через сколько, максимум пять минут? Я не думаю, что прошло пять минут с того момента, как распахнулась дверь и пули в потолке, до тех пор, пока они не вышли за дверь, а Тим Пэт стоял там со своим со скрещенными руками и хмурым лицом».


"Это точка."


«И что бы они ни получили из кошельков людей, это мелочь».


«Вы считаете, что коробка была такой тяжелой? Как вы думаете, что в ней было?»


Скип пожал плечами. «Двадцать штук».


"Серьезно?"


«Двадцать штук, пятьдесят штук, выбери число».


«Деньги IRA, вы говорили ранее».


«Ну, Билл, на что еще, по-твоему, они их тратят? Я не знаю, что они получают, но у них хороший бизнес семь дней в неделю, и где накладные расходы? живут в половине его, поэтому им не нужно платить арендную плату и не нужно придумывать реальной заработной платы Я уверен, что они не сообщают о доходах и не платят никаких налогов, если только они не делают вид, что театр на первом этаже приносит прибыль и платите с этого символический налог. Они должны таскать из этого места десять или двадцать штук в неделю, и как вы думаете, на что они их тратят?


«Они должны платить, чтобы оставаться открытыми», — вставил я.


- Выплаты и взносы на политические цели, конечно, но не десять или двадцать тысяч долларов в неделю. И они не водят большие машины, и они никогда не выходят и не тратят доллар в чужом заведении. Я не вижу, чтобы Тим Пэт покупал изумруды для какой-нибудь милой девчонки, или его братья, засовывающие граммы кокаина в свои ирландские носы».


«Засунь свой ирландский нос», — сказала Билли Киган.


«Мне понравилась небольшая речь Тима Пэта, а затем покупка раунда. Насколько я знаю, это первый раз, когда Моррисси поставили их для дома».


— Чертов ирландец, — сказала Билли.


«Господи, Киган, ты опять пьян».


— Слава Богу, ты прав.


— Как ты думаешь, Мэтт? Тим Пэт узнал Фрэнка и Джесси?


Я думал об этом. «Я не знаю. То, что он сказал, сводилось к «Не вмешивайтесь в это, и мы сами уладим это». Может быть, это было политическое».


«Правильно, черт возьми», — сказала Билли. «За этим стояли демократы-реформисты».


— Может быть, протестанты, — сказал Скип.


— Забавно, — сказала Билли. «Они не выглядели протестантами».


«Или какая-то другая фракция ИРА. Есть разные фракции, не так ли?»


«Конечно, вы редко видите протестантов с платками на лицах», — сказала Билли. - Обычно их засовывают в нагрудные карманы, нагрудные карманы...


— Господи, Киган.


— Гребаные протестанты, — сказала Билли.


— Чертова Билли Киган, — сказал Скип. «Мэтт, нам лучше проводить этого мудака домой».


— Чертовы пушки, — сказала Билли, внезапно вернувшись к той же дорожке. «Выходишь выпить на ночь, а тебя окружают чертовы пушки. У тебя есть пушка, Мэтт?»


— Не я, Билли.


"Действительно?" Он положил руку мне на плечо для поддержки. — Но ты полицейский.


"Раньше был."


«Теперь частный полицейский. Даже наемный полицейский, охранник в книжном магазине, парень говорит вам проверить свой портфель по пути, у него есть пистолет».


«Они обычно просто для шоу».


«Ты имеешь в виду, что меня не застрелят, если я уйду с изданием «Алой буквы» из Modern Library? Ты должен был сказать мне, прежде чем я пошел и заплатил за это. У тебя действительно нет оружия?»


«Еще одна иллюзия развеялась, — сказал Скип.


— А как насчет твоего приятеля-актера? — спросила его Билли. — Маленький Бобби — стрелок?


— Кто, Русландер?


«Он выстрелил бы тебе в спину», — сказала Билли.


«Если бы Русландер носил пистолет, — сказал Скип, — он был бы реквизитом для сцены. Он стрелял бы холостыми».


«Выстрелить тебе в спину», — настаивала Билли. "Как, как там, Малыш Бобби".


— Ты имеешь в виду Билли Кида?


"Кто ты такой, чтобы говорить мне, что я имею в виду? Он?"


— Что он делает?


— Собирайся, ради бога. Разве мы не об этом говорили?


«Господи, Киган, не спрашивай меня, о чем мы говорили».


— Ты хочешь сказать, что тоже не обращал внимания? Боже.


БИЛЛИ Киган жила в высотном доме на Пятьдесят шестой рядом с Восьмой. Он выпрямился, когда мы подошли к его зданию, и выглядел достаточно трезвым, когда поприветствовал швейцара. — Мэтт, Скип, — сказал он. "Увидимся."


— С Киганом все в порядке, — сказал мне Скип.


«Он хороший человек».


— И не так пьян, как притворялся. Он просто катался на нем, развлекаясь.


"Конечно."


«Знаешь, мы держим пистолет за барной стойкой у мисс Китти. Нас задержали, место, где я работал до того, как мы с Джоном открылись вместе. Я был за палкой в этом месте на Второй авеню в восьмидесятых, парень вошел, белый парень, ткнул мне в лицо пистолетом и взял деньги из кассы.Задерживал клиентов тоже.В то время в забегаловке было всего пять-шесть человек, но он отобрал у них кошельки.Я думаю если я правильно помню, он забрал и их часы. Классная операция.


«Звучит».


«Все время, пока я был героем во Вьетнаме, чертов спецназ, мне никогда не приходилось стоять и смотреть не на тот конец пистолета. Я ничего не чувствовал, пока это происходило, но позже я разозлился, ты Я был в бешенстве. Пошел, купил ружье, с тех пор оно со мной, когда я работаю. В том заведении, а теперь у мисс Китти. Ручные гранаты».


— У вас есть на это разрешение?


"Пистолет?" Он покачал головой. «Оно не зарегистрировано. Если вы работаете в салуне, вам не составит труда узнать, где купить оружие. открыл заведение. Джон работал, он оставил пистолет на месте и отдал все, что было в кассе. Он не грабил клиентов. Джон решил, что он наркоман, сказал, что даже не подумал о пистолете пока парень не вышел за дверь. Может быть, или, может быть, он подумал об этом и отказался от этого. Я, вероятно, сделал бы то же самое, а может быть, и нет. Ты действительно не узнаешь, пока это не произойдет, не так ли?»


"Нет."


«Ты действительно не пил с тех пор, как уволился из полиции? Говорят, что после того, как парень войдет в привычку, он без нее чувствует себя голым».


«Не я. Я чувствовал, что сбросил бремя».


"О, Лоуди, я собираюсь сложить свое бремя. Как ты кое-что облегчил, а?"


"Что-то такое."


— Ага. Кстати, он ничего не имел в виду. Насчет рикошетов.


— А? О, Томми.


«Крутой Томми Тиллари. Что-то вроде мудака, но не плохой парень. Крутой Томми, это все равно, что называть большого парня Крошкой. Я уверен, что он ничего не имел в виду».


— Я уверен, что ты прав.


«Крутой Томми. Его еще как-то зовут».


«Телефон, Томми».


«Или Томми Телефон, верно. Он продает дерьмо по телефону. Я не думал, что взрослые мужчины так делают. Я думал, что это для домохозяек, и они зарабатывают тридцать пять центов в час».


— Я так понимаю, это может быть прибыльно.


"Очевидно. Ты видел машину. Мы все видели машину. Нам не удалось увидеть, как она открыла ему дверь, но мы увидели машину. Мэтт, ты хочешь подойти и выпить еще, прежде чем мы позвоним. это в день? У меня есть виски и бурбон, у меня, наверное, есть немного еды в холодильнике.


— Думаю, я пойду домой, Скип. Но спасибо.


«Я не виню тебя». Он затянулся сигаретой. Он жил в Вандомском парке, через дорогу и в нескольких дверях к западу от моего отеля. Он бросил сигарету, и мы обменялись рукопожатием, и примерно в квартале от нас прозвучало пять или шесть выстрелов.


— Иисусе, — сказал он. «Это была стрельба или полдюжины маленьких петард? Вы можете сказать наверняка?»


"Нет."


"Я тоже не мог. Наверное, фейерверки, учитывая, какой сегодня день. Или Моррисси догнали Фрэнка и Джесси, или я не знаю что. Это второе, верно? Второе июля?"


"Полагаю, что так."


— Будет какое-то лето, — сказал он.


## Глава 2


Все это произошло очень давно.


Это было лето 75-го, и в более широком контексте кажется, что это был сезон, когда не происходило ничего особенно важного. Никсон ушел в отставку годом ранее, а наступающий год принесет съезд и кампании, Олимпийские игры и двухсотлетие.


Тем временем Форд находился в Белом доме, и его присутствие странно успокаивало, если не ужасно убедительно. Парень по имени Эйб Бим жил в особняке Грейси, хотя у меня никогда не возникало ощущения, что он действительно считал себя мэром Нью-Йорка, так же как Джерри Форд не считал себя президентом Соединенных Штатов Америки.


В какой-то момент Форд отказался помочь городу пережить финансовый кризис, и заголовок новостей гласил: «Форд в город: офигеть!»


Я помню заголовок, но не помню, был ли он раньше, во время или после того лета. Я прочитал этот заголовок. Я редко пропускал новости, просматривая ранние выпуски по дороге обратно в отель ночью или просматривая более поздние за завтраком. Время от времени я также читал «Таймс», если там была история, за которой я следил, и чаще всего я читал «Пост» во второй половине дня. Я никогда не обращал особого внимания на международные новости или политические события, или на что-то еще, кроме спорта и местной преступности, но я, по крайней мере, поверхностно знал о том, что происходит в мире, и забавно, как все это исчезло.


Что я помню? Что ж, через три месяца после грабежа у Моррисси Цинциннати выиграет серию из семи игр у «Ред Сокс». Я помню это, и хоумран Фиска в шестой игре, и игру Пита Роуза, как будто вся человеческая судьба решалась на каждом поле. Ни одна из нью-йоркских команд не вышла в плей-офф, но кроме этого я не могу сказать вам, как они это сделали, и я знаю, что участвовал в полудюжине игр. Пару раз я брал своих мальчиков в Ши и несколько раз ходил с друзьями. В том году стадион ремонтировался, и Мец, и Янки были в Ши. Билли Киган и я смотрели, как янки играли с кем-то, я помню, и они остановили игру, потому что какие-то идиоты выбрасывали мусор на поле.


Был ли Реджи Джексон в «Янкиз» в том году? Он все еще был в Окленде, играл за Чарли Финли в 73-м, я помню Серию, Мец сильно проиграл. Но когда Штайнбреннер купил его для янки?


Что-то еще? Заниматься боксом?


Али дрался тем летом? Я смотрел второй бой Нортона на закрытой трассе, тот, где Али покинул ринг со сломанной челюстью и незаслуженным решением, но это было по крайней мере годом ранее, не так ли? А потом я увидел Али вблизи, у ринга в Гардене. Эрни Шейверс дрался с Джимми Эллисом, нокаутировав его в начале первого раунда. Ради бога, я помню удар, который вырубил Эллиса, помню выражение лица его жены в двух рядах от меня, но когда это было?


Не в 75-м, я в этом уверен. Должно быть, я ходил на бои тем летом. Интересно, кого я смотрел.


Это имеет значение? Я не думаю, что это так. Если бы это было так, я мог бы пойти в библиотеку и проверить индекс «Таймс» или просто поискать «Всемирный альманах» за год. Но я уже помню все, что мне действительно нужно помнить.


Пропустить Дево и Томми Тиллари. Их лица я вижу, когда думаю о лете 75-го. Между ними был сезон.


Они были моими друзьями?


Были, но с оговоркой. Они были друзьями по салону. Я редко видел их — да и кого-либо еще в те дни — разве что в комнате, где собирались незнакомцы, чтобы выпить ликера. Конечно, тогда я все еще пил, и я был в том состоянии, когда выпивка делала (или казалось, что делает) больше для меня, чем для меня.


Пару лет назад мой мир сузился, словно по собственной воле, пока не охватил всего несколько квадратных кварталов к югу и западу от Коламбус Серкл. Я оставил свой брак после дюжины лет и двоих детей, переехав из Сайоссета, что на Лонг-Айленде, в свой отель, который находился на Западной Пятьдесят седьмой улице между Восьмой и Девятой авеню. Примерно в то же время я ушел из нью-йоркского полицейского управления, где проработал столько же лет и примерно столько же успел показать. Я содержал себя и нерегулярно посылал чеки Сьоссету, делая что-то для людей. Я не был частным детективом — частные детективы имеют лицензию и заполняют отчеты и подают налоговые декларации. Так что я оказывал людям услуги, и они давали мне деньги, и мне всегда платили за квартиру, и всегда были деньги на выпивку, и время от времени я мог отправить чек по почте для Аниты и мальчиков.


Мой мир, как я уже сказал, сузился географически, и внутри этой области он ограничивался в основном комнатой, где я спал, и барами, где я проводил большую часть времени бодрствования. Был Моррисси, но не так часто. Я ложился спать чаще, чем раньше, в час или два, иногда досиживал до закрытия баров и лишь изредка шел в нерабочее время и провел там целую ночь.


Там был дом мисс Китти и Скипа Дево. В том же квартале, что и моя гостиница, находилась «Клетка Полли» с обоями в стиле борделя с красной ворсиной и толпой выпивших после работы, которые поредели к десяти или половине одиннадцатого; и «Макговерн», унылая узкая комната с неэкранированным верхним светом и посетителями, которые никогда не говорили ни слова. Я иногда заходил выпить в тяжелое утро, и рука бармена дрожала, когда он наливал его, то и дело.


В том же квартале было два французских ресторана, один рядом с другим. Один из них, Мон-Сен-Мишель, всегда был пуст на три четверти. Несколько раз за эти годы я водил туда женщин на ужин, а время от времени останавливался в одиночестве, чтобы выпить в баре. У соседнего заведения была хорошая репутация, и дела у него шли лучше, но я не думаю, что когда-либо ступал туда.


На Десятой авеню было заведение под названием «Слейт»; у них было много копов из Северного Мидтауна и Колледжа Джона Джея, и я пошел туда, когда был в настроении для такой толпы. Там были хорошие стейки и уютная обстановка. На Бродвее и Шестидесятой улице был бар Мартина с недорогими напитками и хорошей солониной и ветчиной на паровом столе; у них был большой цветной набор над баром, и это было неплохое место, чтобы посмотреть игру в мяч.


Воздушный шар О'Нила находился напротив Линкольн-центра — старый закон, который все еще действовал в том году, запрещал называть место салуном, и они не знали об этом, когда заказывали вывеску, поэтому они изменили первую букву и сказали, черт возьми. с этим. Я заходил время от времени днем, но ночью это было слишком модно и оптимистично. Был Антарес и Спиро, греческое заведение на углу Девятой и Пятьдесят седьмой. Не совсем мое место, много парней с густыми усами, пьющих узо, но я проходил мимо него каждый вечер по дороге домой и иногда заходил перекусить.


На углу Пятьдесят седьмой и Восьмой улиц стоял круглосуточный газетный киоск. Обычно я покупал газету там, если только не покупал ее у дамы с сумками, которая продавала их на тротуаре перед 400 Deli. Она купила их по четвертак в газетном киоске — по-моему, в том году они стоили по четвертак, или, может быть, «Новости» стоили двадцать центов, — и продала их по той же цене, а это трудный способ заработать на жизнь. Иногда я давал ей доллар и просил оставить сдачу себе. Ее звали Мэри Элис Редфилд, но я не знал этого до тех пор, пока пару лет спустя кто-то не зарезал ее.


Там была кофейня Red Flame и 400 Deli. Там была пара нормальных пиццерий, и было место, где продавали сырные стейки, куда никто никогда не ходил дважды.


Там была забегаловка со спагетти под названием «У Ральфа» и пара китайских ресторанов. Было одно тайское местечко, от которого был без ума Скип Дево. На Пятьдесят восьмой улице был магазин Джоуи Фаррелла — они открылись только прошлой зимой. Там было, черт возьми, было много косяков.


В основном там был Армстронг.


Господи, я там жил. У меня была своя комната, где я мог спать, и другие бары и рестораны, в которые я мог ходить, но в течение нескольких лет домом для меня был ресторан Джимми Армстронга. Люди, которые меня искали, знали, что нужно проверить меня там, и иногда они звонили Армстронгу, прежде чем звонить в отель. Место открылось около одиннадцати, и за клюшками стоял филиппинский пацан по имени Деннис. Билли Киган занял место около семи и закрылся в два, три или четыре, в зависимости от толпы и самочувствия. (Таков был распорядок буднего дня. По выходным были разные дневные и ночные бармены, и текучка среди них была высокой.)


Приходили и уходили официантки. Они устраивались на актерскую работу, или расставались со своими бойфрендами, или заводили новых парней, или переезжали в Лос-Анджелес, или возвращались домой в Су-Фолс, или подрались на кухне с доминиканским ребенком, или их увольняли за кражу, или увольнялись, или беременели. Самого Джимми тем летом почти не было рядом. Думаю, в том же году он собирался купить землю в Северной Каролине.


Что я могу сказать о месте? Длинный бар справа от входа, столики слева. На них синие клетчатые ткани. Стены с темными деревянными панелями. Картины на стенах и рекламные рамочки из старых журналов. Голова оленя была неуместно прикреплена к задней стене; мой любимый стол был прямо под этой штукой, так что мне не нужно было смотреть на него.


Толпа была смешанной. Врачи и медсестры из больницы Рузвельта через дорогу. Профессора и студенты из Фордхэма. Люди из телестудий — CBS была в квартале отсюда, а ABC — в нескольких минутах ходьбы. И люди, которые жили поблизости или держали магазины по соседству. Пара классических музыкантов. Писатель. Два ливанских брата, которые только что открыли обувной магазин.


Не так много детей. Когда я впервые переехал в этот район, у Армстронга был музыкальный автомат с хорошей подборкой джаза и кантри-блюза, но Джимми рано взял его и заменил стереосистемой и классической музыкой на пленке. Это удерживало молодёжь, к удовольствию официанток, которые ненавидели детей за то, что они опаздывают, мало заказывают и почти не дают чаевых. Это также снизило уровень шума и сделало комнату более подходящей для питья в течение длительного времени.


Для чего я там был. Я хотел держать себя в руках, но я не хотел напиваться, разве что время от времени. В основном я смешивал бурбон с кофе, а ближе к концу вечера переходил на чистую выпивку. Там я мог читать газету, есть гамбургер или полноценный обед и болтать столько, сколько я был в настроении. Я не всегда был там весь день и ночь, но это был редкий день, когда я не входил в дверь хотя бы раз, а иногда я попадал туда через несколько минут после того, как Деннис открыл, и все еще был там, когда Билли была. готов закрыть. Все должны быть где-то.


САЛОН друзей.


Я познакомился с Томми Тиллари в магазине Армстронга. Он был завсегдатаем, мог появляться три-четыре ночи из семи. Я не помню, когда впервые узнал о нем, но было трудно находиться с ним в одной комнате и не замечать его. Он был крупным парнем, и его голос, как правило, звучал. Он не был хриплым, но после нескольких рюмок его голос заполнил всю комнату.


Он ел много говядины и пил много «Чивас Ригал», и то и другое отражалось на его лице. Ему, должно быть, было около сорока пяти. Он становился подбородок, а его щеки расцвели узором лопнувших капилляров.


Я так и не понял, почему его прозвали Крутым Томми. Возможно, Скип был прав, возможно, название было ироничным. Его звали Томми Телефон из-за его работы. Он работал в сфере продаж по телефону, продавая инвестиции по телефону из брокерской конторы на Уолл-Стрит. Я понимаю, что люди часто меняют работу в этой сфере деятельности. Умение выманивать инвестиционные доллары у незнакомцев по телефону — это особый талант, и его обладатели могут легко найти работу, переходя от одного работодателя к другому по своему желанию.


Тем летом Томми работал в фирме под названием Tannahill Company, которая продавала товарищества с ограниченной ответственностью в синдикаты недвижимости. Насколько я понимаю, были налоговые льготы и перспектива прироста капитала. Я понял это логическим путем, потому что Томми никогда ничего не предлагал ни мне, ни кому-либо еще в баре. Я был там однажды, когда местный акушер из Рузвельта попытался расспросить его о его предложениях. Томми отмахнулся от него шуткой.


— Нет, я серьезно, — настаивал доктор. «Наконец-то я зарабатываю деньги, я должен начать думать о таких вещах».


Томми пожал плечами. — У тебя есть карта? Доктор этого не сделал. «Тогда напишите здесь свой телефон и подходящее время, чтобы позвонить вам. Если вы хотите сделать шаг, я позвоню вам и предоставлю вам полное лечение. Но я должен предупредить вас, я неотразим по телефону».


Через пару недель они столкнулись друг с другом, и жилец пожаловался, что Томми ему не позвонил.


— Господи, я так и хотел, — сказал Томми. — Во-первых, я сейчас запишу.


Он был приемлемой компанией. Он рассказывал анекдоты на диалектах, и рассказывал довольно хорошо, и я смеялся над своей долей шуток. Я предполагаю, что некоторые из них были оскорбительными, но они не часто были подлыми. Если я был в настроении, чтобы вспомнить о своих днях в полиции, он был достаточно хорошим слушателем, и если история, которую я рассказывал, была забавной, его смех был таким же громким, как и любой другой.


В целом он был слишком громким и слишком веселым. Он говорил слишком много и мог действовать тебе на нервы. Как я уже сказал, он появлялся у Армстронга три или четыре раза в неделю, и примерно половину времени она была с ним. Кэролин Читэм, Кэролайн из рода Кэро, с мягким акцентом, который, как и некоторые кулинарные травы, становится сильнее, когда его замачивают в алкоголе. Иногда она приходила к нему под руку. В других случаях он приходил первым, и она присоединялась к нему. Она жила по соседству, и они с Томми работали в одной конторе, и я решил, если подумать, что служебный роман послужил тому, чтобы познакомить Томми с Армстронгом.


Он следил за спортом. Он делал ставки у букмекера — в основном на мяч, иногда на лошадей — и давал вам знать, когда выигрывал. Он был слишком дружелюбен, слишком дружелюбен без разбора, и иногда в его глазах звучал холодок, который противоречил дружелюбию в его голосе. У него были холодные глазки, и вокруг рта было смягчение, там была слабость, но ничего из этого не отразилось на его голосе.


Вы могли бы видеть, как он был бы хорош по телефону.


SKIP Дево звали Артур, но Бобби Расландер был единственным человеком, которого я когда-либо слышал, чтобы он так его называл. Бобби мог сойти с рук. Они дружили с четвертого класса, выросли в одном квартале в Джексон-Хайтс. Скипа окрестили Артуром-младшим, и он рано получил это прозвище. — Потому что он все время прогуливал школу, — сказал Бобби, но у Скипа было другое объяснение.


«У меня был этот дядя на флоте, и он так и не оправился от этого», — сказал он мне однажды. — Брат моей матери. Купил мне матроски, игрушечные кораблики. У меня был целый флот, а он звал меня Шкипером, а вскоре и всех остальных. Могло быть и хуже. спроси меня, почему. Представь, если они до сих пор называют его так. Он в постели с женой: «О, Червивый, засунь поглубже». "


Ему было около тридцати четырех, тридцати пяти, примерно моего роста, но худой и мускулистый. Вены выступили на его предплечьях и тыльной стороне ладоней. На его лице не было лишней плоти, а кожа повторяла изгиб кости, придавая ему глубокие скульптурные щеки. У него был ястребиный нос и пронзительные голубые глаза, которые при правильном освещении казались немного зелеными. Все это в сочетании с уверенностью и легкими манерами делало его довольно привлекательным для женщин, и у него редко возникали проблемы с поиском девушки, с которой он мог бы пойти домой, когда он этого хотел. Но он жил один и ни с кем не водил постоянной компании и, казалось, предпочитал постоянную компанию других мужчин. Он либо жил с кем-то, либо был женат на ком-то, и это закончилось несколько лет назад, и он, казалось, не хотел связываться с кем-либо еще.


Томми Тиллари прозвали Крутым Томми, и в его манерах было что-то крутое. Skip Devoe на самом деле был жестким, но это нужно было чувствовать под поверхностью. Его не было на выставке.


Он служил, но не в военно-морском флоте, для которого, как можно было бы подумать, дядя готовил его, а в армейском спецназе, Зеленых беретах. Он поступил на службу только что окончив среднюю школу, и в годы правления Кеннеди его отправили в Юго-Восточную Азию. Он ушел где-то в конце шестидесятых, поступил в колледж и бросил учебу, а затем вломился за клюшкой в баре для одиноких в Верхнем Ист-Сайде. Через пару лет он и Джон Касабиан объединили свои сбережения, подписали долгосрочный договор аренды закрывшегося скобяного магазина, потратили все, что у них было, на его ремонт и открыли «Мисс Китти».


Иногда я видел его у него дома, но чаще у Армстронга, куда он часто заглядывал, когда не работал. Он был приятной компанией, с ним было легко, и он не сильно раздражал его.


Однако что-то в нем было, и я думаю, что это могло быть что-то вроде хладнокровной компетентности. Вы чувствовали, что он сможет справиться практически со всем, что попадется ему на пути, и не вспотеть. Он производил впечатление человека, который мог что-то делать, а также человека, который мог принимать быстрые решения в процессе. Может быть, он приобрел это качество в зеленой шляпе во Вьетнаме, а может быть, я наделил его этим, потому что знал, что он был там.


Я встречал это качество чаще всего у преступников. Я знал нескольких крупных грабителей, у которых это было, парней, которые грабили банки и броневики. И был такой водитель-дальнобойщик в транспортной компании. Я познакомился с ним после того, как он вернулся с Побережья досрочно, застал свою жену в постели с любовником и убил их обоих своими руками.


## Глава 3


В газетах ничего не было сказано об ограблении у Моррисси, но в течение следующих нескольких дней вы слышали много разговоров об этом по соседству. Слухи о потере, которую понесли Тим Пэт и его братья, продолжали расти. Цифры, которые я слышал, варьировались от десяти тысяч до ста тысяч. Поскольку знать могли только Моррисси и бандиты, и ни один из них вряд ли стал бы говорить, одно число казалось таким же хорошим, как и другое.


«Я думаю, что их было около пятидесяти», — сказала мне Билли Киган в ночь на Четвертое. «Это число продолжает появляться. Конечно, все, включая его брата, были там и видели это».


"Что ты имеешь в виду?"


«Я имею в виду, что до сих пор по крайней мере трое парней уверяли меня, что они были там, когда это произошло, и я был там, и могу поклясться, что это не так. И они могут предоставить кусочки цвета, которые каким-то образом ускользнули от меня. Вы знаете, что один из боевиков ударил женщину?»


"Действительно."


- Так мне сказали. О, и один из братьев Моррисси был ранен, но это была всего лишь рана. не там. Ну, говорят, что через десять лет после восстания 1916 года в Дублине трудно было найти человека, который не участвовал в нем. В то славное утро понедельника, когда тридцать смельчаков вошли в почтовое отделение и прошли маршем десять тысяч героев Как ты думаешь, Мэтт?


Там был Томми Тиллари, и я подумал, что он пообедает этим. Может быть, он сделал. Я не видел его пару дней, а когда увидел, он даже не упомянул об ограблении. Он открыл секрет ставок на бейсбол, рассказал всем вокруг. Ты просто делал ставки против Мец и Янки, и они всегда выручали тебя.


В НАЧАЛЕ следующей недели Скип пришел к Армстронгу в полдень и нашел меня за моим столиком в задней части. Он купил темное пиво в баре и принес его с собой. Он сел напротив меня и сказал, что был у Моррисси прошлой ночью.


«Я не был там с тех пор, как был там с тобой», — сказал я ему.


«Ну, прошлой ночью я был впервые с тех пор. Они починили потолок. Тим Пэт просил вас».


"Мне?"


"Ага." Он закурил. — Он был бы признателен, если бы вы могли зайти.


"Зачем?"


— Он не сказал. Вы детектив, не так ли? Может быть, он хочет, чтобы вы что-то нашли. Как вы думаете, что он мог потерять?


«Я не хочу влезать в это».


«Не говори мне».


«Какая-то ирландская война, как раз то, что мне нужно, чтобы врезаться».


Он пожал плечами. — Тебе не обязательно идти. Он сказал, чтобы ты заходил в любое время после восьми вечера.


— Думаю, они спят до тех пор.


— Если они вообще спят.


Он выпил немного пива, вытер верхнюю губу тыльной стороной ладони. Я сказал: «Вы были там прошлой ночью? Как это было?»


Я же говорил вам, что они подлатали потолок, и, насколько я могу судить, хорошо поработали. Тим Пэт и его братья были, как обычно, очаровательны. раз я столкнулся с тобой. Ты можешь идти или не идти».


— Не думаю, что буду, — сказал я.


Но на следующую ночь, около десяти одиннадцатого, я сообразил, какого черта, и пошел туда. На первом этаже театральная труппа репетировала «The Quare Fellow» Брендана Бехана. Он должен был открыться в четверг вечером. Я позвонил в звонок наверху и подождал, пока один из братьев не спустится вниз и не взломает дверь. Он сказал мне, что они закрыты, что они не открываются до двух. Я сказал ему, что меня зовут Мэтью Скаддер, и Тим Пэт сказал, что хочет меня видеть.


"О, конечно, я не теперь вы в этом свете," сказал он. «Заходи внутрь, и я скажу себе, что ты здесь».


Я ждал в большой комнате на втором этаже. Я изучал потолок в поисках залатанных пулевых отверстий, когда вошел Тим Пэт и включил еще немного света. На нем была его обычная одежда, но без фартука мясника.


— Хорошо, что вы пришли, — сказал он. — Выпьешь со мной? А твой напиток — бурбон, не так ли?


Он налил напитки, и мы сели за столик. Возможно, это был тот самый, в который упал его брат, когда, спотыкаясь, вошел в дверь. Тим Пэт поднес свой стакан к свету, опрокинул его и осушил.


Он сказал: «Вы были здесь в ночь инцидента».


"Да."


«Один из этих славных парней оставил шляпу, но, к сожалению, его мать так и не удосужилась пришить к ней именную ленту, так что вернуть ее ему невозможно».


"Я понимаю."


«Если бы я только знал, кто он такой и где его найти, я бы увидел, что он получил то, что принадлежит ему по праву».


Держу пари, ты сможешь, подумал я.


— Ты был полицейским.


"Уже нет."


— Ты можешь что-нибудь услышать. Люди разговаривают, не так ли, и человек, который держит глаза и уши открытыми, может принести себе немного пользы.


Я ничего не сказал.


Он погладил бороду кончиками пальцев. «Мои братья и я, — сказал он, не отрывая глаз от моего плеча, — были бы очень рады заплатить десять тысяч долларов за имена и местонахождение двух парней, которые посетили нас прошлой ночью».


«Просто вернуть шляпу».


"Почему, у нас есть чувство долга," сказал он. «Разве это не ваш Джордж Вашингтон прошел много миль по снегу, чтобы вернуть покупателю пенни?»


«Я думаю, что это был Авраам Линкольн».


«Конечно, было. Джордж Вашингтон был другим, вишневым деревом. «Отец, я не могу лгать». Герои этой нации отличаются честностью».


«Раньше они были».


«А потом и сам, говоря нам всем, что он не мошенник. Джейсус». Он покачал своей большой головой. — Ну, тогда, — сказал он. — Думаешь, ты сможешь нам помочь?


«Я не вижу, чем могу помочь».


«Вы были здесь и видели их».


«Они были в масках и кепках на головах. Фактически, я могу поклясться, что они оба были в кепках, когда уходили. Вы же не думаете, что нашли чью-то чужую шляпу, не так ли?»


— Возможно, парень уронил его на лестницу. Если что-нибудь услышишь, Мэтт, дашь нам знать?


"Почему бы и нет?"


— Вы сами ирландского происхождения, Мэтт?


"Нет."


«Я бы подумал, может быть, один из ваших предков был из Керри. Керримен известен тем, что отвечает вопросом на вопрос».


«Я не знаю, кто они были, Тим Пэт».


«Если вы чему-нибудь научитесь…


«Если я чему-нибудь научусь».


"Вы не спорите с ценой? Это справедливая цена?"


— Никаких ссор, — сказал я. «Это очень справедливая цена».


Это была хорошая цена, несмотря на ее справедливость. Я сказал это Скипу, когда увидел его в следующий раз.


— Он не хотел меня нанимать, — сказал я. «Он хотел объявить награду. Десять К человеку, который скажет ему, кто они и где он может их достать».


"Ты это сделаешь?"


— Что, охотиться за ними? Я же говорил тебе на днях, что не возьмусь за работу за вознаграждение. Я уж точно не собираюсь лазить по округе.


Он покачал головой. «Предположим, вы узнали, не пытаясь. Вы зашли за угол по дороге, чтобы купить газету, и вот они».


— Как я их узнаю?


"Как часто ты видишь двух парней в красных платках вместо масок? Нет, серьезно, скажи, что ты их узнал. Или ты раздобыл информацию, молва разошлась и какой-то твой контакт из старых дней засунул тебе блоху в ухо У вас раньше были стукачи, не так ли?


— Снитчи, — сказал я. — Они были у каждого копа, без них никуда. И все же я…


«Забудьте, как вы узнали», сказал он. — Просто предположим, что это произошло. А вы?


"Буду ли я-"


«Продай их. Собери десять штук».


— Я ничего о них не знаю.


«Ладно, скажем, ты не знаешь, придурки они или прислужники. Какая разница? В любом случае это кровавые деньги, верно?


«Я не думаю, что Тим Пэт хочет послать им приглашение на крестины».


«Или попросите их присоединиться к Обществу Святого Имени. Вы можете это сделать?»


Я покачал головой. — Я не могу на это ответить, — сказал я. «Это зависело бы от того, кем они были и насколько сильно мне были нужны деньги».


— Не думаю, что ты бы это сделал.


— Думаю, я бы тоже не стал.


«Я ни хрена не стал бы», — сказал он. Он стряхнул пепел с сигареты. «Там достаточно людей, которые хотели бы».


«Есть люди, которые убьют и за меньшее».


— Я и сам так думал.


«Той ночью в комнате было несколько полицейских, — сказал я. — Ты хочешь поспорить, что они узнают о награде?


"Нет ставки".


"Скажем, полицейский выясняет, кем были грабители. Он не может сделать ошейник. Никакого преступления, верно? Ничего не поступало, никаких свидетелей, ничего. Но он может сдать двух бездельников Тиму Пэту и идти с полугодовой оклад».


«Зная, что он помогал и подстрекал к убийству».


«Я не говорю, что все это сделают. Но вы говорите себе, что эти парни — подонки, они, вероятно, сами убивали людей, они легко могут убить кого-то рано или поздно, и вы не знаете наверняка Моррисси. Они собираются убить их. Может быть, они просто сломают несколько костей, просто напугают их немного. Попробуй вернуть их деньги, что-то в этом роде.


— И верить этому?


«Большинство людей верят в то, во что хотят верить».


— Да, — сказал он. «С этим не поспоришь».


ВЫ решаете что-то в своем уме, а затем ваше тело идет и решает что-то еще. Я не собирался иметь ничего общего с проблемой Тима Пэта, а потом ловил себя на том, что обнюхиваю ее, как собака у фонарного столба. В тот же вечер, заверив Скипа, что я не играю, я оказался на Семьдесят второй улице в заведении под названием «Пуганс Паб», сел за задний столик и купил ледяную «Столичную» для крохотного негра-альбиноса по имени Дэнни Бой Белл. Дэнни Бой всегда был интересной компанией, но он также был отличным доносчиком, информационным посредником, который всех знал и все слышал.


Конечно, он слышал об ограблении у Моррисси. Он слышал самые разные цифры, приводимые для взятки, и, со своей стороны, предположил, что правильное число было где-то между пятьюдесятью и ста тысячами долларов.


«Кто бы ни взял его, — сказал он, — он не тратит его в барах. Мне кажется, это ирландское дело, Мэтью. Ирландское ирландское, а не местные арфы. середина страны Вести, но я не могу представить себе, чтобы Вести так снимали Тима Пэта».


Вести — слабо организованная толпа головорезов и убийц, большинство из которых ирландцы, и они действуют в Адской Кухне с начала века. Может быть, дольше, может быть, со времен Картофельного голода.


— Не знаю, — сказал я. — С такими деньгами…


«Если бы эти двое были вестами, если бы они были кем-то из соседей, это не было бы секретом более восьми часов. Все на Десятой авеню знали бы это».


"Ты прав."


— Я думаю, что-то вроде ирландского. Ты был там, ты бы это знал. Маски были красные?


«Красные платочки».


«Позор. Если бы они были зелеными или оранжевыми, они сделали бы какое-то политическое заявление. Я понимаю, что братья предлагают щедрую награду. Это то, что привело тебя сюда, Мэтью?»


— О нет, — сказал я. "Точно нет."


"Не занимаетесь исследовательской работой по спекуляциям?"


— Абсолютно нет, — сказал я.


* * *


В пятницу днем я пил в «Армстронге» и разговорился с парой медсестер за соседним столиком. В тот вечер у них были билеты на внебродвейское шоу. Долорес не могла пойти, а Фрэн очень хотела, но не была уверена, что ей хочется идти одной, к тому же у них был лишний билет.


И, конечно же, шоу оказалось The Quare Fellow. Это никак не было связано с инцидентом у Моррисси, просто по совпадению его исполняли внизу в баре, работающем в нерабочее время, и это вообще не было моей идеей, но что я там делал? Я сидел на хлипком деревянном складном стуле и смотрел пьесу Бехана о заключенных преступниках в Дублине и думал, какого черта я делаю в зале.


После этого Фрэн и я оказались у мисс Китти с группой, в которую входили двое актеров. Одна из них, стройная рыжеволосая девушка с огромными зелеными глазами, была подругой Фрэн Мэри Маргарет и причиной, по которой Фрэн так стремилась уйти. Это была причина Фрэн, но какая была моя?


За столом поговаривали об ограблении. Я не поднимал эту тему и не участвовал в обсуждении, но я не мог оставаться в стороне, потому что Фрэн сказала группе, что я бывший полицейский детектив, и спросила мое профессиональное мнение об этом деле. Мой ответ был максимально уклончивым, и я не стал упоминать, что был свидетелем ограбления.


Скип был там, так занят за барной стойкой пятничной толпой, что я не удосужился сделать больше, чем помахать ему приветствием. Место было переполнено и шумно, как это всегда было по выходным, но это было то место, куда хотели пойти все остальные, и я пошел вместе с ним.


Фрэн жила на Шестьдесят восьмой между Колумбусом и Амстердамом. Я проводил ее до дома, и у ее двери она сказала: «Мэтт, ты был таким милым, что составил мне компанию. Спектакль прошел хорошо, не так ли?»


«Все было хорошо».


— Я все равно думал, что Мэри Маргарет хороша. Мэтт, ты не будешь возражать, если я не попрошу тебя подняться? Я разбит, и у меня завтра ранний день.


— Ничего, — сказал я. "Теперь, когда вы упомянули об этом, я тоже."


— Быть детективом?


Я покачал головой. «Быть отцом».


На следующее утро Анита отправила детей на железную дорогу Лонг-Айленда, а я забрал их на станции в Короне, отвез в Ши и смотрел, как «Метс» проигрывают «Астрос». Мальчикам предстояло в августе отправиться в лагерь на четыре недели, и они были в восторге от этого. Мы ели хот-доги, арахис и попкорн. У них была кока-кола, у меня была пара пива. В тот день была какая-то акция, и мальчики получали бесплатные кепки или вымпелы, не помню какие.


После этого я отвез их обратно в город на метро и в кино на 83-й улице Лоу. Мы съели пиццу на Бродвее после выхода фильма и взяли такси обратно в мой отель, где я арендовал для них двухместный номер этажом ниже моего. Они легли спать, а я поднялся в свою комнату. Через час я проверил их комнату. Они крепко спали. Я снова запер дверь и пошел за угол к Армстронгу. Я пробыл недолго, может, час. Затем я вернулся в свой отель, еще раз проверил мальчиков, поднялся наверх и лег спать.


Утром мы вышли на большой завтрак, блины и бекон и сосиски. Я отвез их в Музей американских индейцев в Вашингтон-Хайтс. В городе Нью-Йорк есть пара десятков музеев, и когда вы уходите от жены, вы открываете их все.


Было странно находиться в Вашингтон-Хайтс. Это было в этом районе несколькими годами ранее, когда я выпивал несколько напитков в нерабочее время, когда пара панков задержала стойку и застрелила бармена, когда они уходили.


Я вышел на улицу вслед за ними. В Вашингтон-Хайтс много холмов. Они побежали вниз по одному из них, и мне пришлось стрелять вниз по склону. Я сбил их обоих, но один выстрел прошел мимо и срикошетил, убив маленького ребенка по имени Эстреллита Ривера.


Такие вещи случаются. Было ведомственное слушание, как всегда бывает, когда кого-то убиваешь, и было установлено, что я действовал правильно и обоснованно.


Вскоре после этого я подал документы и вышел из отделения милиции.


Я не могу сказать, что одно событие вызвало другое. Могу только сказать, что одно привело к другому. Я был невольным орудием детской смерти, и после этого для меня что-то изменилось. Жизнь, которой я жил без жалоб, больше не подходила мне. Я полагаю, что это перестало меня устраивать раньше. Я полагаю, что смерть ребенка ускорила изменение жизни, которое давно назревало. Но и этого я точно сказать не могу. Просто одно привело к другому.


МЫ сели на поезд до Пенсильванского вокзала. Я сказал мальчикам, как хорошо было провести с ними некоторое время, и они рассказали мне, как хорошо они провели время. Я посадил их на поезд, позвонил и сказал их матери, на каком поезде они едут. Она заверила меня, что встретит его, затем нерешительно упомянула, что было бы хорошо, если бы я отправил деньги в ближайшее время. Скоро, заверил я ее.


Я повесил трубку и подумал о десяти тысячах долларов, которые предлагал Тим Пэт. И покачал головой, забавляясь этой мысли.


Но в ту ночь я забеспокоился и забрел в Виллидж, останавливаясь в череде баров, чтобы выпить по стаканчику в каждом. Я сел на поезд А до Западной Четвертой улицы, начал у Макбелла и продолжил свой путь на запад. Джимми Дэй, 55, Львиная Голова, Джордж Герц, Угловое бистро. Я сказал себе, что просто выпил пару стаканчиков, расслабился после напряженного уик-энда с сыновьями, успокоился после пробуждения старых воспоминаний посещением Вашингтон-Хайтс.


Но я знал лучше. Я начал какое-то наполовину бесцельное расследование, пытаясь найти зацепку к парочке, которая напала на Моррисси.


Я оказался в гей-баре под названием Sinthia's. Кенни, владелец заведения, присматривал за магазином, подавая напитки мужчинам в Levi's и рубчатых майках. Кенни был стройным, гибким, с крашеными светлыми волосами и лицом, которое было подтянуто и приподнято настолько, чтобы на вид ему было не больше двадцати восьми, что примерно вдвое меньше, чем Кенни прожил на планете.


"Мэтью!" — крикнул он. «Теперь вы все можете расслабиться, девочки. На Гроув-стрит воцарился закон и порядок».


Конечно, он ничего не знал об ограблении у Моррисси. Он не знал Моррисси с самого начала; ни один гей не должен был покидать Деревню, чтобы найти место, где он мог бы выпить после закрытия. Но грабители могли быть геями так же легко, как и не быть, и если бы они не тратили свои деньги в другом месте, они могли бы тратить их в кабаках на Кристофер-стрит, и, во всяком случае, это было так, как вы это делали, вы носили вокруг, вы обработали все ваши источники, вы сообщили об этом и ждали, не вернется ли к вам что-нибудь.


Но зачем я это делал? Зачем я тратил время?


Я не знаю, что бы произошло — удержалась бы я или отпустила бы, дошла бы я куда-нибудь или в конце концов свернула бы с холодного следа. Казалось, я ничего не добился, но часто так и бывает, и вы выполняете движения без каких-либо признаков прогресса, пока вам не повезет и что-то не сломается. Может быть, что-то подобное и произошло бы. Возможно, нет.


Вместо этого произошло несколько других событий, которые отвлекли меня от Тима Пэта Моррисси и его стремления отомстить.


Для начала, кто-то убил жену Томми Тиллари.


## Глава 4


Во вторник вечером я пригласил Фрэн на ужин в тайский ресторан, который так любил Скип Дево. После этого я проводил ее до дома, заехав выпить после ужина у Джоуи Фаррелла. Перед своим домом она снова умоляла о начале дня, и я оставил ее там и пошел обратно к Армстронгу с остановкой или двумя по пути. У меня было скверное настроение, и полный желудок незнакомой еды не помогал. Я, вероятно, ударил по бурбону немного сильнее, чем обычно, выкатываясь оттуда примерно на один или два. Я проделал долгий путь домой, взял «Дейли ньюс» и сел на край кровати в нижнем белье, бегло просматривая пару статей.


На одной из внутренних страниц я прочитал о женщине из Бруклина, убитой во время ограбления. Я устал, много выпил, и имя не запомнилось.


Но я проснулся на следующее утро, и в моей голове что-то гудело, наполовину сон, наполовину воспоминание. Я сел, потянулся за бумагой и нашел рассказ.


Маргарет Тиллари, сорока семи лет, была зарезана в спальне на верхнем этаже своего дома на Колониал-роуд, в районе Бэй-Ридж в Бруклине, очевидно, проснувшись во время кражи со взломом. Ее муж, продавец ценных бумаг Томас Дж. Тиллари, забеспокоился, когда во вторник днем его жена не ответила на телефонный звонок. Он позвонил живущему поблизости родственнику, который вошел в дом и обнаружил, что помещение разграблено, а женщина мертва.


«Это хороший район», — сказал сосед. «Таких вещей здесь не бывает». Но источник в полиции сообщил о заметном увеличении числа краж со взломом в последние месяцы, а другой сосед косвенно упомянул о присутствии «плохого элемента» в районе.


Это не обычное имя. В Бруклине есть улица Тиллари, недалеко от входа на Бруклинский мост, но я понятия не имею, в честь какого героя войны или подопечного она названа, и не родственник ли он Томми. В телефонном справочнике Манхэттена есть несколько Тиллери, которые пишутся через букву е. Томас Тиллари, торговец ценными бумагами, Бруклин — казалось, что это должен быть телефонный Томми.


Я принял душ, побрился и пошел завтракать. Я думал о том, что я прочитал, и пытался понять, что я чувствовал по этому поводу. Мне это не казалось реальным. Я плохо его знал и совсем не знал ее, никогда не знал ее имени, знал только, что она существует где-то в Бруклине.


Я посмотрел на свою левую руку, на безымянный палец. Ни кольца, ни знака. Я много лет носил обручальное кольцо и снял его, когда переехал из Сайоссета на Манхэттен. Несколько месяцев там, где было кольцо, была отметина, а потом однажды я заметила, что отметина исчезла.


Томми носил кольцо. Полоса из желтого золота, может быть, шириной в три восьмых дюйма. И он носил кольцо на мизинце на правой руке, кольцо старшеклассника, я думаю, должно быть. Я вспомнил это, сидя за чашечкой кофе в «Красном пламени». Классное кольцо с голубым камнем на правом мизинце, кольцо из желтого золота на безымянном пальце левой.


Я не мог сказать, что я чувствовал.


В тот день я пошел в церковь Святого Павла и поставил свечку за Маргарет Тиллари. Находясь на пенсии, я открыл для себя церкви, и хотя я не молился и не посещал службы, я время от времени заходил туда и сидел в полумраке тишины. Иногда я зажигал свечи за людей, недавно умерших, или за давно умерших, о которых думал. Я не знаю, почему я думал, что это то, что я должен делать, и я не знаю, почему я чувствовал себя обязанным откладывать десятую часть любого дохода, который я получал, в ящик для бедняков любой церкви, которую я посещал в следующий раз.


Я сидел на задней скамье и немного думал о внезапной смерти. Когда я вышел из церкви, шел мелкий дождь. Я пересек Девятую авеню и нырнул в магазин Армстронга. Деннис был за барной стойкой. Я заказал бурбон в чистом виде, выпил его прямо до дна, жестом попросил еще и сказал, что выпью с ним чашку кофе.


Пока я наливал бурбон в кофе, он спросил, слышал ли я о Тиллари. Я сказал, что читал эту историю в новостях.


— В сегодняшней «Пост» тоже есть заметка. Примерно такая же история. Это случилось позапрошлой ночью, как они это понимают. после того, как он несколько раз позвонил, чтобы извиниться, и не смог дозвониться, он забеспокоился».


— Это было сказано в газете?


— Вот-вот. Это должно было быть позапрошлой ночью. Он не входил, пока я был здесь. Вы его видели?


Я пытался вспомнить. — Думаю, да. Позавчера вечером, да, я думаю, он был здесь с Кэролайн.


«Дикси Белль».


"Это тот самый."


«Интересно, как она сейчас себя чувствует». Большим и указательным пальцами он разгладил кончики своих тонких усов. «Вероятно, виновата в том, что ее желание сбылось».


— Думаешь, она хотела, чтобы жена умерла?


— Не знаю. Разве это не девчачья фантазия, когда она бегает с женатым парнем? Слушай, я не замужем, что я знаю об этих вещах?


История исчезла из газет в течение следующих нескольких дней. В новостях четверга было сообщение о смерти. Маргарет Вэйланд Тиллари, любимая жена Томаса, мать покойного Джеймса Алана Тиллари, тетя миссис Ричард Полсен. Вечером должны были состояться поминки, а на следующий день — панихида в доме Уолтера Б. Кука на Четвертой и Бэй-Ридж-авеню в Бруклине.


Той ночью Билли Киган сказала: «Я не видела Тиллари с тех пор, как это произошло. Я не уверена, что мы увидим его снова». Он налил себе стакан JJS, двенадцатилетнего Джеймсона, который никто никогда не заказывал. «Держу пари, что мы больше не увидим его с ней».


"Девушка?"


Он кивнул. — Что должно быть у них обоих на уме, так это то, что он был с ней, когда его жену зарезали до смерти в Бруклине. дурачиться, и вы хотите быстро подпрыгнуть и посмеяться, последнее, что вам нужно, это что-то, что напомнит вам, как вы убили свою жену, дурачась».


Я задумался, кивнул. — Поминки были сегодня вечером, — сказал я.


"Да? Вы идете?"


Я покачал головой. «Я не знаю никого, кто пошел».


Я ушел до закрытия, выпил стакан у Полли и еще один у мисс Китти, Скип был напряжен и отстранен, я сидел в баре и пытался игнорировать мужчину, стоящего рядом со мной, не проявляя активной враждебности. Он хотел рассказать мне, что все проблемы города произошли по вине бывшего мэра. Я не обязательно был не согласен, но я не хотел слышать об этом.


Я допил свой напиток и направился к двери. На полпути Скип назвал мое имя. Я повернулась, и он поманил меня.


Я вернулся к бару. Он сказал: «Сейчас неподходящее время для этого, но я хотел бы поговорить с вами в ближайшее время».


"Ой?"


— Спроси совета, может быть, подкинь тебе немного работы. Завтра днем ты будешь у Джимми?


— Наверное, — сказал я. «Если я не пойду на похороны».


"Кто умер?"


«Жена Тиллари».


«О, похороны завтра? Ты собираешься пойти? Я не знал, что ты был так близок с этим парнем».


"Я не."


«Тогда зачем тебе идти? Забудь, это не мое дело. Я поищу тебя у Армстронга около двух тридцати. Если тебя там не будет, я найду тебя в другой раз».


Я был там, когда он пришел на следующий день около половины третьего. Я только что пообедал и сидел за чашкой кофе, когда вошел Скип и осмотрел комнату с порога. Он увидел меня, подошел и сел.


— Ты не пошел, — сказал он. "Ну, сегодня не день для похорон. Я только что был в спортзале, я чувствовал себя глупо, сидя после в сауне. Весь город в сауне. Что у тебя там есть, немного твоего знаменитого кентуккийского кофе?"


«Просто обычный кофе».


"Это никогда не будет делать." Он повернулся, подозвал официантку. «Дай мне Prior Dark, — сказал он ей, — и принеси моему отцу что-нибудь, чтобы добавить в кофе».


Она принесла шот для меня и пиво для него. Он медленно налил на край стакана, осмотрел полудюймовую головку, сделал глоток, поставил стакан.


Он сказал: «У меня могут быть проблемы».


Я ничего не сказал.


— Это конфиденциально, хорошо?


"Конечно."


— Вы много знаете о барном бизнесе?


«Только с точки зрения потребителя».


«Мне это нравится. Ты же знаешь, что это все наличные».


"Конечно."


"Многие места принимают пластик. Мы не принимаем. Только наличные. О, если мы знаем вас, мы возьмем ваш чек, или если вы ведете счет, что угодно. Но это в основном бизнес с наличными. Я бы сказал, девяносто. - пять процентов нашего валового дохода составляют наличные. На самом деле это, вероятно, больше.


"А также?"


Он достал сигарету, постучал концом по ногтю большого пальца. «Ненавижу говорить обо всем этом, — сказал он.


"Тогда не надо."


Он закурил сигарету. «Все скользят», — сказал он. «Определенный процент выручки поступает сразу же, прежде чем он будет записан. Он не регистрируется в бухгалтерских книгах, не депонируется, он не существует. Доллар, который вы не декларируете, стоит два доллара. долларов, которые вы делаете, потому что вы не платите с них налог. Вы меня понимаете?»


— Это не так уж сложно понять, Скип.


— Все так делают, Мэтт. Кондитерская, газетчики, все, кто берет наличные. Господи, да это же американский обычай — президент стал бы жульничать со своими налогами, если бы мог обойтись без этого.


«Последний сделал».


«Не напоминай мне. Этот мудак навлечет на налоговое мошенничество дурную славу». Он сильно затянулся сигаретой. «Мы открылись пару лет назад, Джон вел бухгалтерию. Я кричу на людей, нанимаю и увольняю, он покупает и ведет бухгалтерию. Получается примерно правильно».


"А также?"


«Ближе к делу, да? К черту его. С самого начала мы держим два комплекта книг, один для нас и один для дяди». Его лицо потемнело, и он покачал головой. — Для меня это никогда не имело смысла. Я решил оставить один фальшивый набор и все, но он говорит, что вам нужны честные книги, чтобы вы знали, как у вас дела. Это имеет для вас смысл? Вы считаете свои деньги и знаете, как что вы делаете, вам не нужны два комплекта книг, чтобы сказать вам, но он парень с деловой головой, он знает эти вещи, поэтому я говорю хорошо, делайте это».


Он взял свой стакан, выпил немного пива. — Они ушли, — сказал он.


"Книги."


«Джон приходит в субботу утром, ведет бухгалтерию за неделю. В прошлую субботу все было хорошо. Позавчера он должен кое-что проверить, ищет книги, книг нет».


"Оба набора пропали?"


«Только темный набор, честный набор». Он выпил немного пива, вытер рот тыльной стороной ладони. «Он целый день принимал валиум и сходил с ума сам по себе, а вчера рассказал мне. И с тех пор я схожу с ума».


— Насколько все плохо, Скип?


— О, дерьмо, — сказал он. «Это довольно плохо. Мы могли бы уйти за этим».


"Действительно?"


Он кивнул. «Это все наши записи с тех пор, как мы открылись, и мы зарабатывали деньги с первой недели. Я не знаю, почему, это просто еще один косяк, но мы их втягивали. И мы воровали обеими руками. Пришлите книги, мы, блядь, влипли, понимаете? Это нельзя назвать ошибкой, там все черным по белому, один набор цифр, а в налоговой декларации каждый год другой набор, совершенно другой. Вы даже не можете придумать историю, все, что вы можете сделать, это спросить их, где вы им нужны, в Атланте или в Ливенворте».


Несколько мгновений мы молчали. Я выпил свой кофе. Он закурил еще одну сигарету и выпустил дым в потолок. На магнитофоне играла музыка, что-то контрапунктическое с деревянными духовыми.


Я сказал: «Что бы вы хотели, чтобы я сделал?»


«Узнай, кто их взял. Верни их».


— Может быть, Джон растерялся, потерял их. Он мог…


Он тряс головой. «Вчера днем я перевернул офис вверх дном. Их, блядь, больше нет».


«Они просто исчезли? Никаких следов взлома? Где вы их держали, под замком?»


«Они должны быть заперты. Иногда он забывал, оставлял их, засовывал в ящик стола. Ты становишься небрежным, понимаешь, о чем я? само собой разумеется, и если вы спешите, вы не утруждаете себя раскладывать вещи по своим местам Он говорит мне, что запер в субботу, но на следующем дыхании он признает, может быть, он не делает одно и то же каждую субботу, так как же вы отличите одну субботу от другой? Какая разница?


— Значит, кто-то взял.


"Верно."


— Если они пойдут с этим в налоговую…


"Тогда мы мертвы. Вот и все. Они могут посадить нас рядом с женой того, как зовут, Тиллари. Если ты пропустишь похороны, не беспокойся об этом. Я пойму".


— Что-нибудь еще пропало, Скип?


«Кажется, нет».


«Так что это была очень конкретная кража. Кто-то вошел, взял книги и ушел».


"Бинго".


Я проработал это в уме. — Если это был кто-то, затаивший на вас злобу, кого-то, кого вы уволили, скажем…


— Да, я думал об этом.


«Если они пойдут к федералам, вы узнаете об этом, когда пара парней в костюмах подойдет и покажет вам свое удостоверение личности. Они заберут все ваши документы, наложат арест на ваши банковские счета и сделают все, что они делают. ."


«Продолжай говорить, Мэтт. Ты действительно делаешь мой день».


«Если это не кто-то, у кого есть член для вас, то это кто-то, кто хочет заработать доллар».


«Продавая книги».


"Ага."


"Нам."


«Вы идеальные клиенты».


«Я думал об этом. Касабиан тоже. Сиди спокойно, говорит он мне. Сидение, которое достает меня. Вы можете получить залог за мошенничество с налогами?


"Конечно."


«Тогда я полагаю, что смогу получить его и сбежать с ним. Уехать из страны. Прожить остаток своей жизни в Непале, продавая гашиш хиппи».


«Все это еще далеко».


"Я полагаю." Он задумчиво посмотрел на свою сигарету, утопил ее в остатках пива. «Я ненавижу, когда они так делают», — сказал он задумчиво. «Отправьте обратно стаканы с плавающими в них окурками. Отвратительно». Он посмотрел на меня, его глаза изучали мои. «Что-нибудь, что вы можете сделать для меня по этому поводу? Я имею в виду по найму».


«Я не понимаю что. Не сейчас».


"Так что пока я просто жду. Это всегда было для меня трудной частью, всегда было. Я бегал в старшей школе на четверть мили. Тогда я был легче. в этом возрасте можно делать что угодно, и тебя это не трогает. Ничто не трогает детей, поэтому все они думают, что будут жить вечно». Он вынул из пачки еще одну сигарету, наполовину вложил ее обратно. «Мне нравились гонки, но я ненавидел это, ожидая начала соревнований. Некоторых парней тошнило. Меня никогда не тошнило, но раньше мне хотелось. потом." Он покачал головой при воспоминании. «И то же самое за границей, в ожидании боя. Я никогда не возражал против боя, и мне было о чем подумать. Вещи, которые беспокоят меня сейчас, вспоминая их, но пока они шли, это была другая история».


"Я могу понять, что."


«Однако ожидание было убийством». Он отодвинул стул. — Что я тебе должен, Мэтт?


«За что? Я ничего не делал».


«За совет».


Я отмахнулся от этой мысли. «Ты можешь купить мне этот напиток, — сказал я, — и все будет в порядке».


— Готово, — сказал он. Он встал. «Мне может понадобиться ваша помощь где-то в будущем».


— Конечно, — сказал я.


На выходе он остановился, чтобы поговорить с Деннисом. Я допил свой кофе. К тому времени, когда я закончил с этим, женщина через два столика от меня заплатила по чеку и оставила свою газету. Я прочитал ее и выпил еще одну чашку кофе и рюмку бурбона, чтобы подсластить кофе.


Вечерняя толпа начала заполнять комнату, когда я подозвал официантку. Я сунул ей доллар и сказал положить чек на мой счет.


«Нет чека», — сказала она. «Джентльмен заплатил».


Она была новенькой, она не знала Скипа по имени. — Он не должен был этого делать, — сказал я. — В любом случае, я выпил после того, как он ушел. Запиши это на мой счет, хорошо?


— Поговори с Деннисом, — сказала она.


Она пошла принять чей-то заказ, прежде чем я успел ответить. Я подошел к бару и поманил Денниса пальцем. «Она говорит мне, что чека за мой стол нет», — сказал я.


«Она говорит правду». Он улыбнулся. Он часто улыбался, как будто многое из увиденного его забавляло. «Дево оплатил чек».


«Он не должен был этого делать. В любом случае, я выпил после того, как он ушел, и сказал ей, чтобы она положила это на мой счет, и она сказала, чтобы увидеть тебя. Это что-то новое? Разве у меня нет счета?»


Его улыбка стала шире. «В любое время, когда вы захотите, но на самом деле у вас его сейчас нет. Мистер Дево покрыл его. Вытер грифельную доску».


— К чему это привело?


«Восемьдесят долларов и мелочь. Я, наверное, мог бы назвать точную цифру, если бы это имело значение. Не так ли?»


"Нет."


— Он дал мне сто долларов, чтобы покрыть ваш счет, сегодняшний чек, чаевые для Лидди и кое-что, чтобы облегчить мою собственную душевную усталость. правильность вещей в том, что это было». Еще одна широкая улыбка. — Значит, вы нам ничего не должны, — сказал он.


Я не спорил. Если я чему-то и научился в полиции Нью-Йорка, так это брать то, что мне дают люди.


## Глава 5


Я вернулся в свой отель, проверил почту и сообщения. Ни того, ни другого не было. Служащий за стойкой, шаткий чернокожий мужчина из Антигуа, сказал, что не боится жары, но скучает по морскому бризу.


Я поднялся наверх и принял душ. В моей комнате было жарко. Был кондиционер, но что-то не так с его охлаждающим элементом. Он перемещал теплый воздух и придавал ему химический привкус, но мало что делал с жарой или влажностью. Я мог выключить его и открыть окно сверху, но воздух снаружи был не лучше. Я растянулся и, должно быть, задремал на час или около того, а когда проснулся, мне понадобился еще один душ.


Я взял его и позвонил Фрэн. Ответила ее соседка по комнате. Я назвал свое имя и долго ждал, пока Фрэн подойдет к телефону.


Я предложил поужинать, а потом, может быть, сходить в кино, если мы сочтем это нужным. «О, я боюсь, что сегодня не смогу, Мэтт», — сказала она. — У меня другие планы. Может быть, в другой раз?


Я повесил трубку, пожалев, что позвонил. Я взглянул в зеркало, решил, что мне не нужно бриться, оделся и вышел оттуда.


На улице было жарко, но через пару часов остынет. Между тем повсюду были бары, и все их кондиционеры работали лучше, чем мои.


ЛЮБОПЫТНО, я не ударил все это так сильно. Я был в угрюмом настроении, груб и раздражителен, и это обычно заставляло меня быстро пить. Но я был беспокойным, и в результате я много двигался. Было даже несколько баров, в которые я входил и выходил, ничего не заказав.


В какой-то момент я чуть не подрался. В забегаловке на Десятой авеню худощавый пьяница с парой отсутствующих зубов врезался в меня и пролил на меня часть своего напитка, а затем возмутился тем, что я принял его извинения. Все было кончено – он искал драки, и я был почти готов угодить ему. Потом один из его друзей схватил его сзади за руки, а другой встал между нами, а я пришел в себя и выбрался оттуда.


Я пошел на восток по Пятьдесят седьмой. Пара черных проституток работала на тротуаре перед гостиницей «Холидей Инн». Я замечал их чаще, чем обычно. Одна, с лицом, похожим на маску из черного дерева, бросила мне вызов взглядом. Я почувствовал прилив гнева, и я не знал, на кого или на что я был зол.


Я подошел к Девятой, в полквартале от Армстронга. Я не удивился, увидев там Фрэн. Как будто я ожидал, что она будет здесь, сидя за столом у северной стены. Она стояла ко мне спиной и не заметила, как я вошел.


У нее был столик на двоих, а ее партнера я не узнал. У него были светлые волосы и брови, открытое юное лицо, и он был одет в темно-синюю рубашку с короткими рукавами и погонами. Я думаю, они называют это рубашкой для сафари. Он курил трубку и пил пиво. Ее напиток был чем-то красным в большом стакане на ножке.


Вероятно, текила санрайз. Это был большой год для восходов текилы.


Я повернулся к бару, и там была Кэролин. Столы были переполнены, но бар был наполовину пуст, посетителей было мало для такого пятничного вечера. Справа от нее, ближе к двери, стояла пара любителей пива и разговаривала о бейсболе. Слева от нее в ряд стояли три свободных табурета.


Я взял средний и заказал бурбон, двойной с водой обратно. Билли подала его, сказав что-то о погоде. Я сделал глоток из своего напитка и бросил быстрый взгляд на Кэролайн.


Она, похоже, не ждала Томми или кого-то еще, и не выглядела так, будто влетела несколько минут назад. На ней были желтые шлепанцы и лимонно-зеленая блузка без рукавов. Ее светло-каштановые волосы были зачесаны, чтобы обрамлять маленькое лисье личико. Она пила что-то темное из низкого стакана.


По крайней мере, это был не текила санрайз.


Я выпил немного бурбона, невольно взглянул на Фрэн и был раздражен собственным раздражением. У меня было с ней два свидания, не было ни сильного взаимного влечения, ни химической магии, всего две ночи, когда я оставлял ее у ее двери. И сегодня вечером я позвонил ей поздно, и она сказала, что у нее другие планы, и вот она здесь, пьет текилу санрайз со своим другим планом.


С чего это я разозлился?


Я подумал, готов поспорить, что она не скажет ему, что у нее завтра ранний день. Бьюсь об заклад, Белому Охотнику не нужно прощаться внизу.


Справа от меня голос с пьемонтской мягкостью сказал: «Я забыл ваше имя».


Я посмотрел вверх.


«Кажется, нас познакомили, — сказала она, — но я не помню твоего имени».


«Это Мэтью Скаддер, — сказал я, — и вы правы, Томми представил нас. Вы Кэролайн».


"Кэролин Читэм. Вы видели его?"


«Томми? Не с тех пор, как это случилось».


— Я тоже. Вы все были на похоронах?


«Нет. Я думал пойти, но не доехал».


"Зачем тебе идти? Ты никогда не встречался с ней, не так ли?"


"Нет."


— Я тоже. Она смеялась. В этом не было особого веселья. «Большой сюрприз, я так и не встретил его жену. Я бы пошел сегодня днем. Но я этого не сделал». Она закусила нижнюю губу зубами. «Мэтт. Почему бы тебе не угостить меня выпивкой? Или я угощу тебя, но садись рядом со мной, чтобы мне не пришлось кричать. Пожалуйста?»


Она пила «Амаретто», сладкий миндальный ликер, который пила со льдом. На вкус он как десерт, но по крепости он почти такой же, как виски.


«Он сказал мне не приходить», — сказала она. "На похороны. Это было где-то в Бруклине, это для меня целая чужая нация, Бруклин, но из офиса поехало много народу. Мне бы не нужно было знать, как туда добраться, я мог бы прокатиться , я мог бы быть частью офисной толпы, прийти засвидетельствовать свое почтение вместе со всеми остальными. Но он сказал не делать этого, сказал, что это будет выглядеть нехорошо».


Ее голые руки были слегка припорошены золотыми волосами. На ней были духи, цветочный аромат с оттенком мускуса.


«Он сказал, что это будет выглядеть неправильно, — сказала она. «Он сказал, что это вопрос уважения к мертвым». Она взяла свой стакан и посмотрела в него.


Она сказала: «Уважение. Какое дело мужчине в уважении? Что он вообще знает об уважении к мертвым или к живым? кто-нибудь знает, что мы просто друзья. Ради бога, все, что мы когда-либо были, это друзья».


«Как скажешь».


— Ну, дерьмо, — сказала она, растягивая слова, добавляя к слову еще один-два слога. "Ах, я не хочу сказать, что Ах не трахала его. Ах, конечно, не это имеет в виду. Но все, что это когда-либо было, это смех и хорошие времена. Он был женат и почти каждый вечер ходил домой к маме", - она выпила Амаретто… «И это было прекрасно, поверь мне, потому что кто в здравом уме захочет, чтобы Томми Тиллари был рядом с ранним светом рассвета? Господи в предгорьях, Мэтью, я пролил это или выпил?»


Мы сошлись во мнении, что она выпивает их слишком быстро. Сладкие напитки, уверяли мы друг друга, имеют свойство подкрадываться к человеку. Она утверждала, что это модный нью-йоркский амаретто. Это не было похоже на бурбон, на котором она выросла. Вы знали, где вы стояли с бурбоном.


Я напомнил ей, что сам пью бурбон, и ей было приятно узнать об этом. Союзы заключались на более тонких узах, и она скрепила наши глотком из моего бокала. Я предложил ей его, и она положила свою маленькую руку на мою, чтобы поддержать стакан, и изящно отхлебнула ликер.


* * *


«БУРБОН низменный», — сказала она. "Если вы понимаете, о чем я?"


«Вот я подумал, что это напиток для джентльмена».


«Это для джентльмена, который любит погрязнуть в грязи. Скотч — это жилеты, галстуки и подготовительная школа. не возражаю, если ты вспотеешь».


Никто не потел. Мы были в ее квартире, сидели на ее диване в утопленной гостиной, расположенной примерно на фут ниже уровня кухни и прихожей. Ее здание представляло собой многоквартирный дом в стиле ар-деко на Пятьдесят седьмой улице, всего в нескольких дверях к западу от Девятой. Бутылка Maker's Mark из магазина за углом стояла на кофейном столике из стекла и кованого железа. Ее кондиционер был включен, тише моего и более эффективный. Мы пили из роксов, но не возились со льдом.


— Ты был полицейским, — сказала она. — Разве он мне этого не говорил?


— Он мог.


— А теперь вы детектив?


«В каком-то смысле».


«Только чтобы ты не грабитель. Что-нибудь, если меня сегодня ночью зарежет грабитель, не так ли? Он со мной, и ее убьют, а потом он с ней, и меня убьют. думаю, он сейчас с ней, не так ли. Она уже в земле.


Ее квартира была небольшой, но уютной. У мебели были четкие линии, репродукции в стиле поп-арт на кирпичной стене были обрамлены просто в алюминиевые рамы. Из ее окна была видна зеленая медная крыша Вандомского парка в дальнем углу.


«Если бы сюда проник грабитель, — сказала она, — у меня было бы больше шансов, чем у нее».


— Потому что я тебя защищаю?


— Мммм, — сказала она. "Мах герой."


Мы тогда целовались. Я поднял ее подбородок и поцеловал, и мы перешли в легкий клинч. Я вдохнул ее духи, почувствовал ее мягкость. Мы прижались друг к другу на мгновение или два, затем отстранились и, словно синхронно, потянулись за напитками.


— Даже если бы я была одна, — сказала она, подхватывая разговор так же легко, как и выпивку. «Я мог защитить себя».


«У тебя черный пояс по карате».


«Я — пояс из бисера, дорогая, под стать моему кошельку. Нет, я мог бы защитить себя вот этим, просто дай мне минутку, и я покажу тебе».


По бокам от дивана стояла пара современных матово-черных приставных столиков. Она наклонилась ко мне, чтобы нащупать что-то в ящике того, что был сбоку от меня. Она лежала лицом вниз у меня на коленях. Дюйм золотистой кожи виднелся между желтыми педалями и низом ее зеленой блузки. Я положил руку ей на зад.


— Прекрати, Мэтью! Я забуду, что ищу.


"Все в порядке."


"Нет, это не так. Вот. Видишь?"


Она села с пистолетом в руке. Это было такое же матово-черное покрытие, как и стол. Это был револьвер, и выглядел как 32-й. Небольшой пистолет, весь черный, со стволом в один дюйм.


"Может быть, вам следует убрать это," сказал я.


«Я знаю, как вести себя с оружием», — сказала она. «Я вырос в доме, полном ружей. Винтовки, дробовики, пистолеты. Мой отец и оба моих брата охотились. На перепелов, фазанов. Несколько уток.


— Этот заряжен?


«Было бы не так уж хорошо, если бы это было не так, не так ли? Невозможно указать на грабителя и сказать «бац». Он зарядил его, прежде чем отдать мне».


— Томми дал его тебе?


"Ага." Она держала пистолет на расстоянии вытянутой руки, направляя взгляд через комнату на воображаемого грабителя. — Взрыв, — сказала она. «Он не оставил мне патронов, только заряженное ружье. Так что, если бы я застрелил грабителя, мне пришлось бы просить у него еще пуль на следующий день».


— Почему он дал его тебе?


«Не ходить на охоту на уток». Она смеялась. — Для защиты, — сказала она. «Я сказал, как я иногда нервничал, девушка, живущая одна в этом городе, и однажды он принес мне это сюда. , даже не взяла бы его в руки». Она прервалась и захихикала.


"Что смешного?"


— О, так все говорят. Жена даже в руки не возьмет. У меня грязные мысли, Мэтью.


«В этом нет ничего плохого».


«Я же говорил тебе, что бурбон — это низменность. Он пробуждает в человеке зверя. Ты можешь поцеловать меня».


— Можешь убрать пистолет.


— Ты что-то имеешь против целоваться с женщиной с пистолетом в руке? Она повернулась налево, положила пистолет в ящик и закрыла его. «Я держу его в прикроватной тумбочке, — объяснила она, — так что он мне пригодится, если он мне понадобится в спешке. Вот из него можно сделать кровать».


«Я тебе не верю».


«Неужели? Хочешь, я тебе это докажу?»


— Может быть, тебе лучше.


И поэтому мы сделали то, что делают взрослые, когда остаются вдвоем. Диван раскладывался в приличную кровать, и мы лежали на нем с выключенным светом, и комната была освещена парой свечей в обернутых соломой винных бутылках. Музыка играла на FM-станции. У нее было сладкое тело, нетерпеливый рот, идеальная кожа. Она издавала много восторженных звуков и много искусных движений, а потом немного поплакала.


Потом мы поговорили и выпили еще немного бурбона, и вскоре она заснула. Я накрыл ее верхней простыней и хлопчатобумажным одеялом. Я мог бы и сам поспать, но вместо этого я оделся и отправился домой. Потому что кто в здравом уме захочет, чтобы Мэтт Скаддер был рядом с ранним светом рассвета?


По пути домой я зашел в маленький сирийский магазинчик и попросил продавца открыть две бутылки эля «Молсон». Я поднялся в свою комнату, сел, закинув ноги на подоконник, и отпил из одной из бутылок.


Я думал о Тиллари. Где он был сейчас? В доме, где она умерла? Остановились у друзей или родственников?


Я думал о нем в баре или о постели Кэролайн, когда грабитель убивал его жену, и мне было интересно, что он думает об этом. Или если бы он думал об этом.


И мои собственные мысли внезапно обратились к Аните, там, в Сайоссете, с мальчиками. Я на мгновение испугался за нее, видя, как ей угрожают, в ужасе отступая от какой-то невидимой опасности. Я понял, что страх иррационален, и через мгновение смог понять, что это было, что-то, что я принес домой с собой, что-то, что теперь цеплялось за меня вместе с запахом Кэролайн Читэм. Я носил вину Томми Тиллари по доверенности.


Ну и черт с ним. Мне не нужна была его вина. У меня было много своего.


## Глава 6


В выходные было тихо. Я поговорил с сыновьями, но они не пришли. В субботу днем я заработал сто долларов, сопровождая одного из партнеров в антикварный магазин в квартале от Армстронга. Мы вместе поехали на Восточную Семьдесят четвертую улицу, где забрали одежду и другие вещи из квартиры его бывшей возлюбленной. Любовник весил тридцать или сорок фунтов, был озлобленным и стервозным.


"Я не верю в это, Джеральд," сказал он. «Вы действительно привели телохранителя или это моя летняя замена? В любом случае, я не знаю, быть польщенным или оскорбленным».


«О, я уверен, ты справишься», — сказал ему Джеральд.


В такси обратно в Вест-Сайд Джеральд сказал: «Я действительно любил эту пизду, Мэтью, и будь я проклят, если я смогу понять, почему. Спасибо тебе за это, Мэтью. Я мог бы нанять шлеппера за пять долларов в час». ,но твоё присутствие было всем отличием на свете.Ты видел как он был готов вспомнить что лампа Генделя была его?Черт возьми это была его.Когда я его встретила он не знал от Генделя не лампы или композитор тоже. Все, что он знал, это угождать. Вы знаете это слово, уговаривать? Оно означает торговаться из-за цены, как если бы я попытался заплатить вам сейчас пятьдесят долларов вместо ста, о которых мы договорились. я просто шучу, дорогая. Я не против заплатить тебе сотню, я думаю, ты стоишь каждого пенни.


В воскресенье вечером Бобби Расландер нашел меня у Армстронга. Скип искал меня, сказал он. Он был у мисс Китти, и если у меня есть минутка, почему я не заскочил? Тогда у меня было время, и Бобби пошел туда со мной.


Было немного прохладнее; самая сильная жара пришлась на субботу, и пошел дождь, чтобы немного охладить улицы. Мимо нас промчалась пожарная машина, пока мы ждали смены светофора. Когда сирена стихла, Бобби сказал: «Безумие».


"Ой?"


— Он расскажет вам об этом.


Когда мы переходили улицу, он сказал: «Я никогда не видел его таким, понимаете, о чем я? Он всегда суперкрут, Артур».


«Никто больше не зовет его Артуром».


«Никто никогда этого не делал. Когда мы были детьми, никто не называл его Артуром. Это было похоже на нарушение стиля, понимаете? Все зовут его Скип, я его лучший друг, я называю его по официальному имени».


Когда мы добрались туда, Скип бросил Бобби барное полотенце и попросил заменить его. «Он паршивый бармен, — объявил он, — но ворует немного».


— Это ты так думаешь, — сказал Бобби.


Мы вошли назад, и Скип закрыл дверь. Там была пара старых письменных столов, два вращающихся стула и стул с прямой спинкой, вешалка для верхней одежды, картотечный шкаф и большой старый мослеровский сейф, который был выше меня ростом. — Вот где должны были быть книги, — сказал он, указывая на сейф. — Вот только мы с Джоном слишком умны для этого. Там проверка, это первое, куда они будут смотреть, верно? Так что все, что там есть, — это тысяча наличными, кое-какие бумаги и прочее дерьмо, договор аренды на это место, соглашение о партнерстве, его документы о разводе и прочее дерьмо. Потрясающе. Мы сохранили это дерьмо и позволили кому-нибудь уйти с магазином».


Он закурил. «Сейф был здесь, когда мы заняли это место», — сказал он. — Осталось с того времени, когда это заведение было скобяным магазином, и его перемещение обходилось дороже, чем оно того стоило, поэтому мы унаследовали его. Огромный ублюдок, не так ли? Вы могли бы положить туда тело, если бы оно было поблизости. Так никто бы и не украл. Звонил он, ублюдок, который украл книги.


"Ой?"


Он кивнул. «Это предложение о выкупе. «У меня есть кое-что из твоего, и ты можешь получить это обратно». "


— Он назвал цену?


«Нет. Сказал, что свяжется».


— Узнаешь голос?


«Угу. Звучало фальшиво».


"Что ты имеешь в виду?"


— Как будто я слышал не его настоящий голос. Во всяком случае, я его не узнал. Он сцепил руки, протянул руки, чтобы хрустеть костяшками пальцев. «Я должен сидеть без дела, пока не получу от него известие».


— Когда тебе позвонили?


«Пару часов назад. Я работал, он позвонил мне сюда. Хорошее начало вечера, скажу я вам».


«По крайней мере, он приходит к вам, а не отправляет вещи прямо в IRS».


«Да, я думал об этом. Таким образом, у нас есть шанс что-то сделать. Если бы он пошел и уронил нам монетку, все, что мы могли бы сделать, это наклониться и взять ее».


— Ты говорил со своим напарником?


— Пока нет. Я звонил ему домой, его нет дома.


— Так что сиди спокойно.


"Да. Это переключатель. Какого черта я делал, болтался на свободе?" На его столе стоял стакан с водой, на треть наполненный коричневатой жидкостью. Он сделал последнюю затяжку сигаретой и бросил ее в стакан. — Отвратительно, — сказал он. «Я никогда не хочу, чтобы ты это делал, Мэтт. Ты ведь не куришь?»


"Однажды в большое время".


— Ага? У тебя время от времени есть, и ты не подсаживаешься? Я знаю, что один парень принимает героин таким образом. Если уж на то пошло, ты его тоже знаешь. вызывают большее привыкание, чем шлепок. Хочешь прямо сейчас?»


"Спасибо, не надо."


Он встал. «Единственные вещи, от которых я не пристрастился, — сказал он, — это те, которые мне не очень нравились с самого начала. Эй, спасибо, что зашел. хотел держать вас в курсе, чтобы вы знали, что происходит».


«Все в порядке, — сказал я, — но я хочу, чтобы ты знал, что ничего мне за это не должен».


"Что ты имеешь в виду?"


«Я имею в виду, не плати за это за мой счет в баре».


— Тебе больно?


"Нет."


«Это было просто то, что мне хотелось делать».


«Я ценю это, но в этом не было необходимости».


"Да, я полагаю." Он пожал плечами. «Когда ты снимешь сливки, ты можешь очень свободно распоряжаться наличными. Ты тратишь их на вещи, которые не бросаются в глаза. К черту их. "


"Это вы можете сделать."


«Тогда давай, — сказал он, — пока, блядь, Русландер не раздал весь магазин».


КАЖДЫЙ раз, когда я заходил в «Армстронг», я задавался вопросом, не встретил ли я Кэролайн, и каждый раз я испытывал скорее облегчение, чем разочарование, когда не встречал. Я мог бы позвонить ей, но чувствовал, что лучше этого не делать. Вечер пятницы был как раз тем, чего, по-видимому, хотел каждый из нас, и казалось, что он был завершен сам по себе для нас обоих, и я был этому рад. В качестве дополнительной выгоды я избавился от того, что беспокоило меня по поводу Фрэн, и это начало выглядеть так, будто это не было чем-то более сложным, чем старомодная похотливость. Я полагаю, полчаса с кем-нибудь из уличных проституток сослужили бы мне хорошую службу, хотя и с меньшим удовольствием.


Я тоже не встретился с Томми, и это тоже было облегчением и ни в коем случае не разочарованием.


Затем в понедельник утром я просмотрел новости и прочитал, что они привлекли пару молодых выходцев из Латинской Америки из Сансет-парка за кражу со взломом и убийство Тиллари. Газета поместила обычную фотографию — двое тощих юношей с непослушными волосами, один из них пытается скрыть свое лицо от камеры, другой вызывающе ухмыляется, и каждый из них прикован наручниками к широкоплечему угрюмому ирландцу в костюме. Там была подпись, чтобы сказать вам, какие из них были хорошими парнями, но вам это действительно не нужно.


В тот день я был у Армстронга, когда зазвонил телефон. Деннис поставил стакан, который протирал, и открыл. — Он был здесь минуту назад, — сказал он. — Я посмотрю, вышел ли он. Он прикрыл мундштук рукой и вопросительно посмотрел на меня. "Ты все еще здесь?" он спросил. — Или ты ускользнул, пока мое внимание было каким-то образом отвлечено?


"Кто хочет знать?"


«Томми Тиллари».


Никогда не знаешь, что женщина решит сказать мужчине, или как на это отреагирует мужчина. Мне не очень-то хотелось это выяснить, но мне было лучше узнать по телефону, чем лицом к лицу. Я кивнул, и Деннис передал телефон через стойку.


Я сказал: «Мэтт Скаддер, Томми. Мне жаль слышать о твоей жене».


«Спасибо, Мэтт. Боже, такое ощущение, что это случилось год назад. Это было сколько, немногим больше недели?»


«По крайней мере, они получили ублюдков».


Была пауза. Затем он сказал: «Иисус. Ты не видел газету, да?»


«Конечно, видел. У двух испанских детей были свои фотографии».


«Я думаю, вы читали сегодняшние новости».


— Обычно да. Почему?


«Но не сегодняшняя почта».


"Нет. Почему, что случилось? Они оказались чистыми?"


— Чисто, — сказал он и фыркнул. Затем он сказал: «Я полагал, что вы знаете. Копы пришли рано утром, до того, как я увидел эту историю в новостях, так что я даже не знал об аресте. Черт. Будьте проще, если вы уже знали это. "


— Я не слежу за тобой, Томми.


"Двое латиноамериканских любовников. Чисто? Черт, мужской туалет на станции метро "Таймс-сквер", вот какие они чистые. Полицейские побывали у них дома и везде находили вещи из моего дома. Украшения, описания которых у них были, стереосистему, которая Я дал им серийный номер, все. Дерьмо с монограммой. Я имею в виду, насколько чистыми они были, черт возьми».


"Так?"


«Значит, они признали кражу со взломом, но не убийство».


"Мошенники делают это все время, Томми."


«Дай мне закончить, а? Они признали кражу со взломом, но, по их словам, это была не настоящая кража со взломом. Я давал им все это».


«И они просто пришли забрать его посреди ночи».


«Да, верно. Нет, их история заключалась в том, что они должны были сделать это похожим на кражу со взломом, чтобы я мог взыскать со своей страховки. Я мог потребовать убыток сверх того, что они на самом деле взяли, и таким образом все на пользу. "


«Какова была реальная потеря?»


«Черт, я не знаю. Там оказалось вдвое больше вещей, чем я когда-либо перечислял, когда составлял отчет. Есть вещи, которые я пропустил через несколько дней после того, как заполнил отчет, и другие вещи, которые я не сделал». Я не знал, что пропал, пока копы не нашли их. И они забрали вещи, которые не были покрыты. Там был мех Пег, мы собирались наклеить на него поплавок, но так и не сделали. И некоторые из ее украшений, та же история. Стандартный полис домовладельца, он не покрывал почти все, что они брали.Они получили набор в фунтах стерлингов, он достался нам от ее тети, клянусь, я забыл, что эти вещи принадлежат нам.И это тоже не было покрыто. "


«Вряд ли это похоже на страховую схему».


«Нет, конечно, нет. Как, черт возьми, это могло быть? В любом случае, главное, по их словам, дом был пуст, когда они врезались в него. Пег не было дома».


"А также?"


"И я подставил их, это их история. Они напали на место, они все увезли, а потом я пришел домой с Пег и ударил ее шесть, восемь раз, что бы это ни было, и оставил ее там, так что это выглядело так, как будто это произошло во время кража».


«Как грабители могли свидетельствовать о том, что вы зарезали свою жену?»


«Они не могли. Все, что они сказали, это то, что они не делали этого, и ее не было дома, когда они были там, и я договорился с ними о краже со взломом. Копы собрали все остальное воедино».


— Что они сделали, арестовали вас?


"Нет. Они подошли к гостинице, где я остановился, было рано, я только что вышел из душа. Теперь я впервые узнал, что шпионы арестованы, не говоря уже о том, что они пытались выполнить свою работу. Они просто хотели поговорить, менты, и я сначала поговорил с ними, а потом начал понимать, что они пытаются на меня насадить. присутствовал адвокат, и я позвонил ему, и он оставил половину своего завтрака на столе и пришел в спешке, и он не дал мне сказать ни слова».


— И вас не взяли и не зарегистрировали?


"Нет."


— Но и на вашу историю они тоже не поверили?


- Ни в коем случае. На самом деле я не рассказал им историю, потому что Каплан не позволил мне ничего сказать. строить один, если они могут. Они сказали мне не уезжать из города. Вы верите в это? Моя жена мертва, заголовок «Пост» гласит: «Викторина муж в убийстве со взломом», и что, черт возьми, они думают, что я собираюсь делать? собираешься ловить чертову форель в Монтане? — Не уезжай из города. Вы видите это дерьмо по телевизору и думаете, что никто в реальной жизни так не говорит. Может быть, телевидение — это то, откуда они это берут».


Я ждал, что он скажет мне, что он хочет от меня. Мне не пришлось долго ждать.


«Почему я позвонил, — сказал он, — Каплан считает, что мы должны нанять детектива. Он полагает, что эти ребята болтали по соседству, может быть, они хвастались своим друзьям, может быть, есть способ доказать, что они совершили убийство. копы не будут концентрироваться на этом, если они будут слишком заняты, пытаясь заткнуть меня».


Я объяснил, что у меня нет никакого официального статуса, что у меня нет лицензии и я не подавал отчеты.


— Все в порядке, — настаивал он. «Я сказал Каплану, что мне нужен кто-то, кому я могу доверять, кто-то сделает за меня работу. Я не мог быть там, где я должен был бы делать то, что они сказали, что я сделал. Но чем дольше это дерьмо тянется, тем хуже для меня. Я хочу, чтобы это прояснилось, я хочу, чтобы в газетах было, что эти испанские мудаки сделали это. все, и я ни к чему не имел никакого отношения. Я хочу этого для себя и для людей, с которыми я веду дела, и для моих родственников, и для родственников Пег, и для всех замечательных людей, которые голосовали за меня. Вы помните старый «Час любителей»? Я хочу поблагодарить маму и папу, тетю Эдит и мою учительницу игры на фортепиано миссис Пелтон, а также всех замечательных людей, которые проголосовали за меня». Слушай, ты встретишься со мной и Капланом в его кабинете, послушаешь, что скажет этот человек, окажешь мне чертовски большую услугу и возьмешь себе пару баксов. Что скажешь, Мэтт?


Он хотел кого-то, кому он мог бы доверять. Сказала ли Кэролин из «Каролины» ему, насколько я заслуживаю доверия?


Что я сказал? Я сказал да.


## Глава 7


Я сел на поезд до Бруклина и встретил Томми Тиллари в офисе Дрю Каплана на Корт-стрит, в нескольких кварталах от бруклинского Боро-Холла. Рядом был ливанский ресторан. На углу продуктовый магазин, специализирующийся на ближневосточных импортных товарах, стоял рядом с антикварной лавкой, битком набитой состаренной дубовой мебелью, медными лампами и каркасами кроватей. Перед зданием Каплана на платформе с колесами покоился безногий чернокожий мужчина. В открытой коробке из-под сигар сбоку от него лежала пара синглов и куча монет. На нем были солнцезащитные очки в роговой оправе, а надпись на тротуаре перед ним гласила: «Не дайте себя обмануть солнцезащитными очками. Не слепой, просто без ног».


Кабинет Каплана упирался в деревянные панели, кожаные кресла и дубовые картотечные шкафы, которые, возможно, были доставлены из места на углу. Его имя и имена двух партнеров были начертаны на матовом стекле двери холла старомодными золотыми и черными буквами. Дипломы в рамке на стене его личного кабинета свидетельствовали о том, что он получил степень бакалавра в Адельфи, степень бакалавра права. в Бруклинском юридическом. Люцитовый куб на викторианском дубовом столе хранил фотографии его жены и маленьких детей. Бронзовый железнодорожный костыль служил настольным пресс-папье. На стене рядом со столом маятниковые часы отсчитывали полдень.


Сам Каплан выглядел консервативно современно в сером костюме в тонкую тропическую полоску и желтом галстуке в горошек. На вид ему было около тридцати, что соответствовало датам на дипломах. Он был ниже меня ростом и, конечно, гораздо ниже Томми, стройного телосложения, чисто выбрит, с темными волосами и глазами и чуть кривой улыбкой. Его рукопожатие было средней твердости, взгляд был прямым, но оценивающим и расчетливым.


Томми носил бордовый пиджак поверх серых фланелевых брюк и белых мокасин. Напряжение отразилось в уголках его голубых глаз и вокруг рта. Его цвет лица тоже был тусклым, как будто из-за беспокойства кровь прилила внутрь, оставив кожу желтоватой.


«Все, что мы хотим, чтобы вы сделали, — сказал Дрю Каплан, — это нашли ключ в одном из карманов их брюк, у Эрреры или Круза, и отследили его до шкафчика на Пенсильванском вокзале, а в шкафчике лежит длиною в фут нож с и их отпечатки, и ее кровь на нем».


"Это то, что он собирается принять?"


Он улыбнулся. — Скажем так, это не повредит. Нет, на самом деле мы не в таком уж плохом состоянии. У них есть шаткие показания пары латиноамериканцев, которые то попадали в неприятности, то выходили из них с тех пор, как их отняли от груди. Тропикана. И у них есть, как им кажется, хороший мотив со стороны Томми.


"Который?"


Я смотрел на Томми, когда спросил. Его глаза ускользнули от моих. Каплан сказал: «Супружеский треугольник, дело о шортах и сильный денежный мотив. Маргарет Тиллари получила немного денег прошлой весной после смерти тети. Поместье еще не оформлено завещанием, но стоимость где-то превышает половину. миллион долларов».


«Будьте меньше, когда они закончат рубить», — сказал Томми. «Намного меньше».


- Плюс есть страховка. У Томми и его жены было два полисов прямолинейной жизни, каждый из которых называл другого бенефициаром, оба с оговорками о двойном возмещении и номинальной суммой, - он сверился с листком на своем столе, - сто с лишним. пятьдесят тысяч долларов, что удвоилось за смерть от несчастного случая и составляет триста тысяч. На данный момент у нас есть то, что начинает выглядеть как семь, восемьсот тысяч мотивов для убийства.


— Мой адвокат говорит, — сказал Томми.


«В то же время Томми немного страдает из-за денег. У него плохой год в азартных играх, он увлекается букмекерскими конторами, и, возможно, они начинают немного давить на него».


— Не то чтобы это ни к чему, — вставил Томми.


— Я говорю так, как сказали бы копы, хорошо? Он должен денег в городе, он задолжал пару платежей за «бьюик». Тем временем он убирает эту девчонку в офисе, мотается с ней по барам. , иногда вообще не добираясь до дома...


— Почти никогда, Дрю. Я почти всегда добирался до дома, и если мне не удавалось провести несколько часов в мешке, я, по крайней мере, принимал душ, переодевался и завтракал с Пег.


"Что было на завтрак? Дексамил?"


«Иногда. Мне нужно было пойти в офис, сделать работу».


Каплан сел на угол своего стола, скрестив ноги в лодыжках. "Это будет делать для мотива," сказал он. «Они не удосуживаются заметить пару вещей. Во-первых, он любил свою жену, а сколько мужей изменяют? Что они говорят? Девяносто процентов признаются, что изменяют, а десять процентов лгут об этом? долги, но он не в кризисе. Он парень, который зарабатывает хорошие деньги в течение года, но он бегает то в одну, то в другую сторону, и в течение многих лет он был толстым в один месяц и бедным в следующий ».


— К этому привыкаешь, — сказал Томми.


— К тому же, цифры звучат как целое состояние, но это не необычные цифры. Полмиллиона — это солидно, но, как сказал Томми, после уплаты налогов сумма не будет такой большой, и часть этой суммы состоит из права собственности на дом. страховка на кормильца в сто пятьдесят тысяч долларов ни в коем случае не высока, и такая же страховка на жену не редкость, многие страховые агенты пытаются так выписывать полисы. сделайте так, чтобы это звучало логически сбалансировано, поэтому вы упускаете из виду тот факт, что вам на самом деле не нужно такое покрытие для кого-то, от кого вы не зависите в плане дохода». Он развел руками. «В любом случае, полисы были изъяты более десяти лет назад. Это не то, что он пошел и установил на прошлой неделе».


Он встал, подошел к окну. Томми взял со стола железнодорожный костыль и играл с ним, хлопая им по ладони, сознательно или бессознательно подстраиваясь под ритм маятника часов.


Каплан сказал: «Один из убийц, Анхель Эррера, если не считать того, что он произносит это как Ан-ад, подрабатывал случайными заработками в доме Тиллари в прошлом марте или апреле. маленькая ослиная работа за почасовую оплату. По словам Эрреры, именно так Томми узнал, как связаться с ним, чтобы инсценировать кражу со взломом. Согласно здравому смыслу, именно так Эррера и его приятель Круз узнали дом, что в нем было и как получить доступ ».


— Как они это сделали?


«Разбили маленькое стекло в боковой двери, потянулись и открыли ее. Их история в том, что Томми оставил ее открытой для них и, должно быть, разбил стекло после этого. Это также их история, что они оставили это место относительно чистым».


«Похоже, на него обрушился циклон», — сказал Томми. «Я должен был пойти туда. Меня тошнило, когда я смотрел на это».


«Их история состоит в том, что Томми сделал это в то самое время, когда убивал свою жену. Вот только ничего из этого не получится, если хорошенько приглядеться. Все время неправильное. смерти между десятью вечера и четырьмя утра. Томми так и не вернулся домой из офиса в тот вечер. Он работал после пяти, встречался со своим другом за ужином, и он был с ней в различных вечер." Он посмотрел на своего клиента. «Нам повезло, что он не очень осмотрителен. Его алиби было бы намного тоньше, если бы он каждую минуту проводил в ее квартире с опущенными жалюзи».


«Я был осторожен с Пег, — сказал Томми. «В Бруклине я был семейным человеком. То, что я делал в городе, никогда не причиняло ей вреда».


«После полуночи его время труднее учитывать, — продолжал Каплан. «Единственным обоснованием некоторых из этих часов является подруга, потому что какое-то время они были в ее квартире с опущенными жалюзи».


Тебе не нужно было задергивать жалюзи, подумал я. Никто не мог заглянуть внутрь.


«Плюс было какое-то время, которое она не могла объяснить».


«Она заснула, а я не мог, — сказал Томми, — так что я оделся и вышел на пару закусок. Но меня не было так долго, и она проснулась, когда я вернулся. У меня был вертолет. , может быть, я смог бы добраться до Бэй-Ридж и обратно за это время. Никогда не делай этого на Бьюике».


«Дело в том, — сказал Каплан, — что даже если предположить, что было время, или вообще не принимать во внимание алиби подруги и принимать только время, подтвержденное беспристрастными свидетелями, как он мог это сделать? Скажем, он пробирается домой через некоторое время после того, как испанские дети посетили их и до четырех утра, что было последним, что могло произойти убийство. Где она была все это время? По словам Круза и Эрреры, дома никого не было. Ну, и где он нашел ее, чтобы убить? что он делает, таскает ее в багажнике всю ночь?"


«Допустим, он убил ее до того, как они добрались туда», — предложил я.


«И я собираюсь нанять этого парня», — сказал Томми. "У меня есть инстинкт, вы понимаете, что я имею в виду?"


— Не работает, — сказал Каплан. — Во-первых, время просто не совпадает. У него твердое алиби с восьми до полуночи, когда он гулял с девушкой на публике. Судебно-медицинская экспертиза говорит, что она определенно была жива в десять, это самый ранний срок, когда ее могли убить. Плюс даже забыть время не получается.Как они могли зайти,ограбить весь дом и не увидеть мертвую женщину в спальне?Они были в той комнате,у них были украденные вещи из той комнаты,я думаю, они даже нашли там отпечатки пальцев. Что ж, полиция нашла труп Маргарет Тиллари в той же комнате, и они, вероятно, заметили бы это.


«Возможно, тело было скрыто». Я подумал о большом сейфе Мослера Скипа. «Заперты в шкафу, куда не заглядывали».


Он покачал головой. «Причиной смерти стали ножевые ранения. Крови было много и она была повсюду. Кровать промокла, ковер в спальне». Мы оба избегали смотреть на Томми. «Значит, она не была убита где-то еще», — заключил он. «Ее убили прямо там, и если это сделал не Эррера, то это был Круз, и в любом случае это был не Томми».


Искал в нем дырку и не нашел. — Тогда я не понимаю, зачем я тебе нужен, — сказал я. «Дело против Томми звучит довольно тонко».


«Такая тонкая, что нет никакого дела».


"Затем-"


«Дело в том, — сказал он, — когда ты приближаешься к залу суда с чем-то вроде этого, и даже если ты выиграешь, ты все равно проиграешь. Потому что всю оставшуюся жизнь все помнят о тебе только то, что ты однажды предстал перед судом за убийство своей жены. Неважно, что вы выиграли оправдательный приговор. Все считают, что какой-то еврей-адвокат подкупил судью или обманул присяжных».


«Поэтому я найду подопытного адвоката, — сказал Томми, — и они подумают, что он угрожал судье и избивал присяжных».


«Кроме того, — сказал Каплан, — никогда не знаешь, как поведут себя присяжные. Помните, алиби Томми состоит в том, что он был с другой женщиной во время кражи со взломом. , но вы видели статью в Пост?Что присяжные пойдут и сделают, они решат, что не верят алиби, потому что это ваша подружка лжет для вас, и в то же время они заклеймят вас как подонка за то, что вы получили свою морковь царапается, пока твою жену убивают».


— Продолжай в том же духе, — сказал Томми, — я сам виноват, как ты говоришь.


«Плюс к нему трудно привлечь сочувствующее жюри. Он большой красивый парень, стильный костюмчик, и вы бы полюбили его в пивной, но насколько сильно вы любите его в зале суда? Он продавец ценных бумаг по телефону, совершенно респектабельный звонит вам, советует, как вложить деньги. Ладно. Это означает, что каждый клоун, который когда-либо потерял сотню долларов на бирже или купил подписку на журнал по телефону, пойдет в зал суда с членом за Я говорю вам, я хочу держаться подальше от суда Я выиграю в суде, я это знаю, или, что еще хуже, я выиграю в апелляции, но кому это нужно? Это дело этого не должно быть в первую очередь, и я бы хотел прояснить это до того, как они зайдут так далеко, что представят законопроект большому жюри».


— Значит, от меня ты хочешь…


«Все, что вы можете узнать, Мэтт. Что бы ни дискредитировало Круза и Эрреру. Я не знаю, что там можно найти. что я не знаю, что там можно найти, а ты был полицейским, а теперь работаешь в частном порядке, и ты можешь спускаться по улицам, в бары и нюхать вокруг. Ты знаком с Бруклином?


«Части этого. Я работал здесь время от времени».


"Так что вы можете найти свой путь вокруг."


"Достаточно хорошо. Но не лучше ли вам с говорящим по-испански? Я знаю достаточно, чтобы купить пиво в винном погребе, но я далеко не бегло говорю".


«Томми говорит, что ему нужен кто-то, кому он может доверять, и он был очень непреклонен в том, чтобы позвать вас. Я думаю, он прав. "


«Это правда, — сказал Томми Тиллари. «Мэтт, я знаю, что могу на тебя положиться, а это дорогого стоит».


Я хотел сказать ему, что все, на что он может рассчитывать, это его пальцы, но почему я пытался отговорить себя от гонорара? Его деньги были такими же хорошими, как и у всех остальных. Я не была уверена, что он мне нравится, но я была так же счастлива, что не люблю мужчин, на которых работала. Меня меньше беспокоило то, что я чувствовал, что приношу им меньше, чем полную ценность.


И я не видел, как я мог дать ему много. Дело против него звучало достаточно расплывчато, чтобы развалиться без моей помощи. Я задавался вопросом, не хотел ли Каплан просто создать какую-то деятельность, чтобы оправдать высокую плату за свой собственный, в случае, если все это взорвется через неделю. Это было возможно, и это не было моей проблемой.


Я сказал, что буду рад помочь. Я сказал, что надеюсь, что смогу придумать что-нибудь полезное.


Томми сказал, что уверен, что я смогу.


Дрю Каплан сказал: «Теперь вам понадобится гонорар. Я полагаю, это будет аванс в счет суточных плюс расходы, или вы выставляете счет по почасовой ставке? Почему вы качаете головой?»


— У меня нет лицензии, — сказал я. «У меня нет официального положения».


«Это не проблема. Мы можем взять вас на учет в качестве консультанта».


«Я вообще не хочу быть в книгах», — сказал я. «Я не слежу за своим временем и расходами. Я оплачиваю свои расходы из собственного кармана. Мне платят наличными».


«Как вы устанавливаете свои гонорары?»


«Я придумываю число. Если я думаю, что когда я закончу, мне должны прислать еще, я так и говорю. Если вы не согласны, вы не должны мне платить. Я не собираюсь ни на кого подавать в суд».


«Это кажется случайным способом ведения бизнеса», — сказал Каплан.


«Это не бизнес. Я делаю одолжения друзьям».


- И бери за них деньги.


«Что плохого в том, чтобы брать деньги за услугу?»


"Я не думаю, что есть." Он выглядел задумчивым. — Сколько вы ожидаете за эту услугу?


"Я не знаю, что вовлечено," сказал я. «Предположим, вы дадите мне полторы тысячи долларов сегодня. Если дела затянутся и я почувствую себя вправе получить больше, я дам вам знать».


— Полторы тысячи. И, конечно, Томми точно не знает, что он за это получит.


"Нет, я сказал. "И я нет."


Каплан сузил глаза. "Это кажется высоким для вассала," сказал он. «Я думал, что трети этого будет достаточно для начала».


Я подумал о своем друге антикваре. Знал ли я, что значит держаться? Каплан, очевидно, так и сделал.


— Это не так уж и много, — сказал я. — Это один процент от суммы страховки, и это одна из причин, по которой наняли следователя, не так ли? Компания не рассчитается, пока Томми не окажется в чистоте.


Каплан выглядел слегка пораженным. «Это правда, — признал он, — но я не знаю, по какой причине вас наняли. Компания рано или поздно заплатит. выложить заранее и...


— Не спорь о цене, — вмешался Томми. — Мне кажется, гонорар вполне устраивает, Мэтт. Единственное, что сейчас немного не хватает, а получить пятнадцать с наличными…


«Может быть, ваш адвокат расскажет вам об этом», — предложил я.


Каплан подумал, что это ненормально. Я пошел в приемную, пока они обсуждали это. Секретарша читала журнал Fate. На паре раскрашенных вручную гравюр в старинных рамах изображены сцены из центра Бруклина девятнадцатого века. Я смотрел на них, когда дверь Каплана открылась, и он поманил меня внутрь.


«Томми сможет взять взаймы, исходя из своих ожиданий от страховых сумм и имущества жены», — сказал он. — А пока я могу отдать вам полторы тысячи. Надеюсь, вы не возражаете подписать расписку?


— Вообще никаких, — сказал я. Я пересчитал банкноты, двенадцать сотен и шесть пятидесятых, все выпущенные не по порядку. Кажется, у всех есть немного наличных, даже у юристов.


Он выписал квитанцию, и я подписал ее. Он извинился за то, что он назвал небольшой неловкостью по поводу моего гонорара. «Юристы учатся быть очень обычными людьми», — сказал он. «Иногда я медленно реагирую, когда приходится приспосабливаться к нестандартным процедурам. Надеюсь, я не был оскорбительным».


"Нисколько."


"Я рад этому. Теперь я не буду ждать письменных отчетов или точного отчета о ваших передвижениях, но вы будете докладывать мне по ходу дела и давать мне знать, что подвернется? И, пожалуйста, расскажите мне слишком много". а не слишком мало. Трудно сказать, что окажется полезным ».


— Я и сам это знаю.


"Я уверен, что вы делаете." Он проводил меня до двери. «И кстати, — сказал он, — ваш гонорар составляет только половину процента от суммы страховки. Кажется, я упоминал, что в полисе есть пункт о двойной страховке, а убийство считается случайным».


— Я знаю, — сказал я. «Мне всегда было интересно, почему».


## Глава 8


Шестьдесят восьмой участок расположен на Шестьдесят пятой улице между Третьей и Четвертой авеню, примерно на границе Бэй-Ридж и Сансет-парка. На южной стороне улицы вырисовывался жилой комплекс; напротив него здание вокзала напоминало кубистический период Пикассо, сплошь блочное, с консольными кубами и углублениями. Структура напомнила мне здание, в котором находится Два-три в Восточном Гарлеме, и позже я узнал, что их обоих спроектировал один и тот же архитектор.


Зданию тогда было шесть лет, судя по табличке у входа, на которой упоминались архитектор, комиссар полиции, мэр и еще пара достойных людей, которые претендовали на муниципальное бессмертие. Я стоял там и читал всю табличку, как будто у нее было особое послание для меня. Затем я подошел к стойке и сказал, что пришел к детективу Келвину Нойманну. Дежурный офицер позвонил по телефону, а затем указал мне на дежурную часть.


Внутри здание было чистым, просторным и хорошо освещенным. Тем не менее, он был открыт достаточно лет, чтобы начать чувствовать, что это такое.


В отделении находились ряд серых металлических картотечных шкафов, ряд зеленых металлических шкафчиков и два ряда пятифутовых стальных столов, поставленных спиной к спине. В углу стоял телевизор, и никто его не смотрел. Половина из восьми или десяти столов была занята. У кулера с водой мужчина в костюме разговаривал с мужчиной в рубашке с рукавами. В загоне пьяный пел что-то немелодичное по-испански.


Я узнал одного из сидящих детективов, но не мог вспомнить его имени. Он не поднял глаза. В другом конце комнаты другой мужчина выглядел знакомым. Я подошел к незнакомому мне человеку, и он указал на Нойманна, сидевшего двумя столами на противоположной стороне.


Он заполнял форму, и я стоял, пока он заканчивал то, что печатал. Затем он поднял глаза и сказал: «Скаддер?» и указал на стул. Он повернулся ко мне лицом и махнул рукой в сторону пишущей машинки.


«Они не говорят вам, — сказал он, — сколько часов вы собираетесь тратить на печатание всякой ерунды. Никто там не понимает, насколько эта работа канцелярская».


«Это та часть, по которой трудно испытывать ностальгию».


«Не думаю, что я бы пропустил это сам». Он многозначительно зевнул. «Эдди Келер поставил вам высокие оценки, — сказал он. — Я позвонил ему, как ты и предложил. Он сказал, что ты в порядке.


— Ты знаешь Эдди?


Он покачал головой. — Но я знаю, что такое лейтенант, — сказал он. «У меня не так много, чтобы дать вам, но вы можете это сделать. Вы можете не получить такого же сотрудничества от Бруклинского отдела убийств».


"Почему это?"


«Они нарисовали дело для начала. Сначала его вызвали в One-oh-four, что было на самом деле неправильно, оно должно было быть нашим, но такое случается часто. Затем Brooklyn Homicide ответил вместе с One-oh- четыре, и они забрали дело у участковых».


"Когда вы пришли в него?"


«Когда мой любимый стукач придумал много разговоров из баров и пекарен на Третьей под скоростной автострадой. Хорошая норковая шуба по очень хорошей цене, но ты должен держать это в секрете, потому что там очень жарко Ну, июль - забавное время для продажи шуб в Сансет-парке. Парень покупает шубу для своей секоры, он хочет, чтобы она могла надеть ее в ту ночь. Итак, мой парень приходит ко мне с впечатлением, что у Мигелито Круза есть Он хочет продать целый дом вещей, и, возможно, у него просто нет квитанций на многие из этих вещей.С норкой и парой других вещей, которые он упомянул, я вспомнил работу Тиллари на Колониал-роуд, и этого было достаточно, чтобы заставить судью выдать ордер на обыск».


Он провел рукой по волосам. Он был средне-коричневым, светлее там, где его высветило солнце, и был лохматым. Примерно в это же время копы стали носить волосы немного длиннее, а молодые начали появляться с бородами и усами. Нейман, однако, был чисто выбрит, черты его лица были правильными, за исключением сломанного и несовершенно вправленного носа.


«Вещи были в доме Круза», — сказал он. — Он живет на Пятьдесят первой, по другую сторону скоростной автомагистрали Гованус. У меня где-то есть адрес, если хотите. Это довольно обветшалые кварталы рядом со складом Буш-терминал, если вы знаете, где это находится. пустые участки и заколоченные здания и другие, которых никто не удосужился заколотить, или кто-то снова открыл их, и там разбили лагерь наркоманы. Там, где жил Круз, было не так уж плохо. Вы увидите это, если пойдете туда».


— Он живет один?


Он покачал головой. «С его бабушкой. Его бабушкой. Маленькая старушка, не говорит по-английски, ей, вероятно, следует жить в доме. Может быть, ее возьмут в Мариен-Хейм, это совсем рядом. из Пуэрто-Рико, прежде чем она сможет выучить английский, она попадает в дом с немецким именем. Это Нью-Йорк, верно?»


— Вы нашли вещи Тиллари в квартире Круза?


Я имею в виду, что серийные номера совпали на проигрывателе. Он пытался отрицать это. Что еще нового, верно? бар. Я не знаю, как его зовут. Мы сказали ему, конечно, Мигелито, но тем временем женщину сильно порезали в доме, откуда взялась эта хрень, так что, похоже, ты собираешься уйти за первое убийство. не было мертвой женщины, когда он был там».


«Должно быть, он знал, что там убили женщину».


«Конечно, неважно, кто ее убил. Это было в газетах, да? В одну минуту он говорит, что не видел историю, в следующую минуту он случайно не узнал адрес, вы знаете, как их истории постоянно меняются. ."


"Где появляется Эррера?"


— Они двоюродные братья или что-то в этом роде. Эррера живет в меблированной комнате на Сорок восьмой между Пятой и Шестой, всего в паре кварталов от парка. Во всяком случае, жил там. они будут жить там, пока не переедут на север штата».


— У них обоих есть простыни?


«Будет сюрпризом, если они этого не сделают, не так ли?» Он ухмыльнулся. «Это типичные хулиганы. Несколько несовершеннолетних арестов за бандитские дела. Они оба выиграли дело о краже со взломом полтора года назад, судья постановил, что нет достаточных оснований для обыска». Он покачал головой. «Чертовы правила, по которым нужно играть. Во всяком случае, они победили это одно, а в другой раз их арестовали за кражу со взломом и признали вину в совершении преступления, и они получили за это условные сроки. исчезнувший."


"Это исчезло?"


«Он потерялся, или неправильно оформлен, или что-то в этом роде, я не знаю. Это чудо, что кто-то когда-либо попадал в тюрьму в этом городе. Чтобы оказаться в тюрьме, действительно нужно желание умереть».


«Таким образом, они совершили изрядное количество краж со взломом».


"Похоже на то, что это такое. Всякая всячина, мелочь с копейками. Вышибите дверь, возьмите радио, бегите на улицу и продайте его на улице за пять или десять долларов. Круз был хуже, чем Эррера. Эррера время от времени подрабатывал, толкая ручную тележку в швейном центре или доставляя обеды, что-то с минимальной заработной платой. Я не думаю, что Мигелито когда-либо работал».


— Но ни один из них никогда раньше никого не убивал.


— Круз сделал.


"Ой?"


Он кивнул. «В таверне он дрался с другим придурком из-за какой-то женщины».


— В газетах этого не было.


«До суда дело так и не дошло. Никаких обвинений не было выдвинуто. Было около дюжины свидетелей, сообщивших, что мертвый парень сначала пошел за Крузом с разбитой бутылкой».


«Какое оружие использовал Круз?»


— Нож. Он сказал, что это не его, и были свидетели, готовые поклясться, что видели, как кто-то бросил ему нож. И, конечно, они не заметили, кто это бросил. достаточно, чтобы заявить о хранении оружия, не говоря уже об убийстве».


— Но Круз обычно носил с собой нож?


«Вы бы с большей вероятностью застали его выходящим из дома без нижнего белья».


ЭТО было рано утром, на следующий день после того, как я взял полторы тысячи долларов у Дрю Каплана. В то утро я купил денежный перевод и отправил его Сайоссету. Я заплатил августовскую арендную плату заранее, заплатил пару счетов в баре и поехал на BMT в Сансет-парк.


Это, конечно, в Бруклине, на западной окраине района, над Бэй-Ридж и к югу и западу от кладбища Грин-Вуд. В наши дни в Сансет-парке происходит изрядное количество домов из коричневого камня, когда молодые городские специалисты бегут от арендной платы на Манхэттене и ремонтируют старые рядные дома, облагораживая район. Тогда мобильная молодежь еще не открыла для себя это место, а население представляло собой смесь латиноамериканцев и скандинавов. Большинство первых были пуэрториканцами, большинство вторых норвежцами, и баланс постепенно смещался от Европы к островам, от светлого к темному, но это был процесс, который шел веками, и в нем не было никакой спешки. .


Я кое-что прогулялся перед поездкой в Шесть-восемь, держась в основном в пределах квартала или около того от Четвертой авеню, главной торговой магистрали, и время от времени ориентируясь, оглядываясь в поисках церкви Святого Михаила. Немногие из зданий были выше трех этажей, а яйцевидный церковный купол, установленный на двухсотфутовой башне, был виден издалека.


Теперь я шел на север по Третьей авеню, по правой стороне улицы, в тени скоростной автомагистрали. Когда я приблизился к улице Круза, я остановился в паре баров, больше чтобы погрузиться в окрестности, чем чтобы задать какие-то вопросы. Я выпил немного бурбона в одном месте, а в остальном остановился на пиве.


Квартал, в котором Мигелито Крус жил со своей бабушкой, был таким, каким его описывал Нойманн. Там было несколько огромных пустырей, один из которых был огражден циклонным ограждением, другие открыты и засыпаны щебнем. В одном из них маленькие дети играли в обгоревшей оболочке «Фольксвагена-жука». Четыре трехэтажных здания с фестончатыми кирпичными фасадами стояли в ряд на северной стороне квартала, ближе ко Второй авеню, чем к Третьей. Здания, примыкающие к группе с обеих сторон, были снесены, а недавно обнажившиеся кирпичные боковые стены выглядели необработанными, если не считать граффити, нанесенных баллончиком на их нижние части.


Круз жил в доме, ближайшем ко Второй авеню, ближе всего к реке. В вестибюле было много потрескавшейся и отсутствующей плитки и облупившейся краски. Шесть почтовых ящиков были вмонтированы в одну стену, их замки сломаны, починены и снова сломаны. Не было ни колокольчиков, ни замка на входной двери. Я открыл ее и поднялся на два лестничных пролета. На лестничной площадке стояли запахи готовки, запахи грызунов, слабый аммиачный запах мочи. Все старые дома, в которых живут бедняки, пахнут так. В стенах дохнут крысы, дети и пьяницы писают. Здание Круза было не хуже тысячи.


Бабушка жила на верхнем этаже, в совершенно опрятной железнодорожной квартире, уставленной иконами и святилищами со свечами. Если она и говорила по-английски, то мне об этом не дала знать.


На мой стук в квартиру через холл никто не ответил.


Я пробирался через здание. На втором этаже, в квартире прямо под квартирой Круза, жила очень темнокожая латиноамериканка с пятью детьми младше шести лет. В гостиной играли телевизор и радио, еще одно радио — на кухне. Дети были в постоянном движении, и как минимум двое из них все время плакали или кричали. Женщина была достаточно сговорчивой, но плохо владела английским языком, и там было невозможно ни на чем сосредоточиться.


В коридоре на мой стук никто не ответил. Я слышал, как играет телевизор, и продолжал стучать. Наконец дверь открылась. Невероятно толстый мужчина в нижнем белье открыл дверь и, не говоря ни слова, вернулся внутрь, очевидно, полагая, что я последую за ним. Он провел меня через несколько комнат, заваленных старыми газетами и пустыми банками из-под пабст блю риббон, в переднюю комнату, где он сидел в кресле с пружинками и смотрел игровое шоу. Цвет на его съемочной площадке был странным образом искажен, из-за чего лица участников дискуссии в один момент были красными, а в другой — зелеными.


Он был белым, с прямыми волосами, которые когда-то были светлыми, а теперь стали в основном седыми. Трудно было определить его возраст из-за веса, который он нес, но, вероятно, ему было где-то между сорока и шестьюдесятью годами. Он не брился несколько дней и, возможно, не мылся и не менял постельное белье месяцами. Он вонял, и его квартира воняла, а я все равно оставался там и задавал ему вопросы. Когда я вошел туда, у него осталось три бутылки пива из шести упаковок, и он выпил их одну за другой и прошлепал босиком по квартире, чтобы вернуться со свежей шестью упаковками из холодильника.


Его звали Иллинг, сказал он, Пол Иллинг, и он слышал о Крузе, его показывали по телевидению, и он думал, что это ужасно, но он не был удивлен, черт возьми, нет. Он прожил здесь всю свою жизнь, сказал он мне, и когда-то здесь был хороший район, порядочные люди, уважали себя и уважали соседей. Но теперь у вас был не тот элемент, и чего можно было ожидать?


«Они живут как животные, — сказал он мне. «Вы не поверите».


Комната Анхеля Эрреры представляла собой четырехэтажное здание из красного кирпича, первый этаж которого отводили прачечной. Двое мужчин лет тридцати бездельничали на крыльце, попивая пиво из банок в коричневых бумажных пакетах. Я попросил комнату Эрреры. Они решили, что я полицейский; предположение отразилось на их лицах и складке плеч. Один из них посоветовал мне попробовать четвертый этаж.


В коридоре помимо прочих запахов витал запах дыма марихуаны. На лестничной площадке третьего этажа стояла крошечная женщина, смуглая, с яркими глазами. На ней был фартук, и она держала в руках сложенный экземпляр «Эль Диарио», одной из испаноязычных газет. Я попросил комнату Эрреры.


— Двадцать два, — сказала она и указала наверх. — Но его нет. Ее глаза остановились на моих. — Ты знаешь, где он?


"Да."


— Тогда ты знаешь, что его здесь нет. Его дверь заперта.


— У тебя есть ключ?


Она резко посмотрела на меня. — Ты полицейский?


"Раньше я был."


Ее смех был громким, неожиданным. «Что ты получил, уволен? У копов нет работы, все жулики в тюрьме? Хочешь пойти в комнату Ангела, давай, я тебя впущу».


Дешёвый висячий замок запирал дверь комнаты 22. Она перепробовала три ключа, прежде чем нашла правильный, затем открыла дверь и вошла в комнату впереди меня. Шнур свисал с потолочного светильника с голой лампочкой над узкой железной решеткой кровати. Она потянула его, затем подняла оконную штору, чтобы немного осветить комнату.


Я выглянул в окно, прошелся по комнате, осмотрел содержимое шкафа и небольшого бюро. На бюро стояло несколько фотографий в аптечных рамках и полдюжины снимков без рамок. Две разные женщины, несколько детей. На одном снимке мужчина и женщина в купальных костюмах щурятся на солнце, а за ними прибой. Я показал фотографию женщине, и она опознала в мужчине Эрреру. Я видел его фотографию в газете вместе с Крузом и двумя офицерами, производившими арест, но на снимке он выглядел совершенно иначе.


Как я узнал, эта женщина была девушкой Эрреры. Женщина, которая появилась на некоторых других фотографиях с детьми, была женой Эрреры из Пуэрто-Рико. Он был хорошим мальчиком, Эррера, уверяла меня женщина. Он был вежлив, содержал свою комнату в чистоте, не пил слишком много и не включал радио поздно ночью. И он любил своих детей, он посылал деньги домой в Пуэрто-Рико, когда у него была возможность послать.


На ЧЕТВЕРТОЙ авеню было в среднем по одной церкви на квартал — скандинавской методистской, немецкой лютеранской, испанской адвентистов седьмого дня и одной под названием Салемская скиния. Все они были закрыты, и к тому времени, когда я добрался до этого, закрылся и Сент-Майклс. Я был достаточно экуменическим в своей десятине, но католики получили большую часть моих денег просто потому, что они работали дольше, но к тому времени, когда я вышел из ночлежки Эрреры и остановился перекусить в баре на углу, Сент-Майклс был заперт. такой же узкий, как и его протестантские собратья.


В двух кварталах от него, между винным погребом и салоном OTB, изможденный Христос корчился на кресте в витрине магазина iglesia. Внутри перед небольшим алтарем стояла пара скамеек без спинок, а на одной из них безмолвно и неподвижно сгрудились две бесформенные женщины в черном.


Я проскользнул внутрь и сам присел на одну из скамеек на несколько минут. У меня была готова десятина в сто пятьдесят долларов, и я был бы так же счастлив отдать ее этой дыре в стене, как и какой-нибудь более солидной и давно зарекомендовавшей себя фирме, но я не мог придумать незаметный способ распорядиться ею. . Не было ни ящика для бедных, ни сосуда, предназначенного для пожертвований. Я не хотел привлекать к себе внимание, найдя кого-то ответственного и передав ему деньги, и я не чувствовал себя комфортно, просто оставив их на скамейке, скажем, где любой мог взять их и уйти с ними.


Я вышел оттуда не беднее, чем вошел.


Я провел вечер в Сансет-парке.


Я не знаю, была ли это работа, или я вообще думал, что приношу Томми Тиллари какую-то пользу. Я ходил по улицам и работал в барах, но никого не искал и не задавал много вопросов.


На Шестидесятой улице к востоку от Четвертой авеню я нашел темную пивную таверну под названием «Фьорд». На стенах висели морские украшения, но, похоже, они накапливались беспорядочно с годами: отрезок рыболовной сети, спасательный круг и, что любопытно, футбольный вымпел Миннесотских викингов. Черно-белый телевизор стоял в одном конце бара, его громкость была приглушена. Старики сидели со своими шотами и пивом, мало разговаривая, позволяя ночи пройти.


Уезжая оттуда, я поймал цыганский кэб и попросил шофера отвезти меня на Колониал-роуд в Бэй-Ридж. Я хотел увидеть дом, где жил Томми Тиллари, дом, где умерла его жена. Но я не был уверен в адресе. Этот участок Колониал-роуд состоял в основном из кирпичных многоквартирных домов, и я был почти уверен, что Томми живет в частном доме. Между многоквартирными домами было несколько таких домов, но я не записал номер и не был уверен в пересечении улиц. Я сказал таксисту, что ищу дом, где женщина была зарезана, а он не понимает, о чем, черт возьми, я говорю, и, похоже, вообще настороженно относится ко мне, как будто я могу сделать что-то непредсказуемое в любой момент.


Думаю, я был немного пьян. Я протрезвел на обратном пути в Манхэттен. Он не был в восторге от того, чтобы взять меня, но назначил цену в десять долларов, я согласился и откинулся на спинку сиденья. Он поехал по скоростной дороге, а по дороге я увидел башню Святого Михаила и сказал шоферу, что это неправильно, что церкви должны быть открыты двадцать четыре часа в сутки. Он ничего не сказал, и я закрыл глаза, а когда открыл их, перед моей гостиницей остановилось такси.


На столе было несколько сообщений для меня. Дважды звонил Томми Тиллари и хотел, чтобы я ему позвонил. Скип Дево звонил однажды.


Было слишком поздно звонить Томми, возможно, слишком поздно для Скипа. Во всяком случае, достаточно поздно, чтобы считать это ночью.


## Глава 9


На следующий день я снова поехал в Бруклин. Я остался в поезде, проходящем мимо станций Сансет-Парк, и вышел на Бэй-Ридж-авеню. Вход в метро находился прямо через дорогу от похоронного бюро, где была похоронена Маргарет Тиллари. Похороны были на кладбище Грин-Вуд, в двух милях к северу. Я повернулся и посмотрел на Четвертую авеню, словно следя глазами за траурным кортежем. Затем я пошел на запад по Бэй-Ридж-авеню к воде.


На Третьей авеню я посмотрел налево и увидел вдалеке мост Верразано, соединяющий Нарроуз между Бруклином и Стейтен-Айлендом. Я пошел дальше по лучшему району, чем тот, в котором провел предыдущий день, и на Колониал-роуд свернул направо и пошел, пока не нашел дом Тиллари. Перед тем, как покинуть отель, я посмотрел адрес и теперь легко его нашел. Возможно, это был один из домов, на которые я смотрел прошлой ночью. Поездка на такси с тех пор стерлась из памяти. Оно было неясным, словно сквозь пелену.


Дом представлял собой огромное трехэтажное кирпично-каркасное сооружение прямо через дорогу от юго-восточного угла парка Совиная Голова. К дому примыкали четырехэтажные жилые дома из красного кирпича. У него было широкое крыльцо, алюминиевый навес и круто скатная крыша. Я поднялся по ступенькам на крыльцо и позвонил в дверь. Внутри прозвучал четырехтактный звон.


Никто не ответил. Я попробовал дверь, и она была заперта. Замок не выглядел особенно сложным, но у меня не было причин форсировать его.


Подъездная дорога проходила мимо дома с левой стороны. Она вела через боковую дверь, также запертую, в запирающийся на висячий замок гараж. Грабители разбили стекло в боковой двери, и с тех пор оно было заменено прямоугольником картона, вырезанным из гофрированного картона и закрепленным металлической лентой.


Я перешел улицу и немного посидел в парке. Затем я перешел туда, откуда мог наблюдать за домом Тиллари с другой стороны улицы. Я пытался визуализировать кражу со взломом. У Круза и Эрреры была машина, и мне было интересно, где они ее припарковали. На подъездной дорожке, вне поля зрения и рядом с дверью, через которую они вошли? Или на улице, что упрощает бегство? Тогда гараж мог быть открыт; может быть, они засунули туда машину, чтобы никто не увидел ее на подъездной дорожке и не удивился.


На обед у меня были бобы, рис и острая колбаса. К полудню я добрался до Сент-Майкла. На этот раз она была открыта, и я некоторое время сидел на скамье в стороне, а затем зажег пару свечей. Мои 150 долларов наконец добрались до ящика для бедных.


Я сделал то, что ты делаешь. В основном я ходил вокруг, стучал в двери и задавал вопросы. Я вернулся в обе их резиденции, Эрреры и Круза. Я поговорил с соседями Круза, которых не было накануне, и с некоторыми другими жильцами в ночлежке Эрреры. Я подошел к Шесть-восемь в поисках Кэла Нойманна. Его там не было, но я поговорил с парой полицейских в участке и пошел выпить кофе с одним из них.


Я сделал пару телефонных звонков, но большая часть моей активности заключалась в том, чтобы ходить и разговаривать с людьми лицом к лицу, записывать отрывки в свой блокнот, повторяя движения и стараясь не подвергать сомнению смысл своих действий. Я собирал определенное количество данных, но понятия не имел, что из этого получается. Я не знал, что именно я искал, и было ли там что искать. Я полагаю, что пытался совершить достаточно действий и предоставить достаточно информации, чтобы оправдать перед собой, Томми и его адвокатом гонорар, который я уже собрал и в значительной степени распределил.


К раннему вечеру с меня было достаточно. Я сел на поезд домой. На столе для меня было сообщение от Томми Тиллари с номером его офиса. Я положил его в карман и пошел за угол, и Билли Киган сказала мне, что Скип ищет меня.


— Меня все ищут, — сказал я.


«Приятно быть желанной», — сказала Билли. «У меня был дядя, которого разыскивали в четырех штатах. У тебя тоже было телефонное сообщение. Куда я его положил?» Он протянул мне листок. Снова Томми Тиллари, но на этот раз с другим номером телефона. — Что-нибудь выпить, Мэтт? Или ты просто зашел проверить почту и сообщения?


В Бруклине мне было легко, в основном я пил кофе в пекарнях и винных погребах, пил немного пива в барах. Я позволил Билли налить мне двойного бурбона, и он легко проглотил.


— Искал тебя сегодня, — сказала Билли. «Мы вдвоем вышли на трассу. Подумал, может, ты захочешь пойти с нами».


— У меня была работа, — сказал я. «В любом случае, я не очень люблю лошадей».


«Это весело, — сказал он, — если не воспринимать это всерьез».


Номер, оставленный Томми Тиллари, оказался телефонным коммутатором отеля в Мюррей-Хилл. Он подошел к линии и спросил, могу ли я зайти в отель. — Ты знаешь, где это? Тридцать седьмая и Лекс?


"Я должен быть в состоянии найти его."


«У них есть бар внизу, милое тихое маленькое место. Он полон этих японских бизнесменов в костюмах Brooks Brothers. Время от времени они ставят свои скотчи достаточно долго, чтобы сфотографировать друг друга. Затем они улыбаются и заказывают еще выпивки. Тебе это понравится."


Я поймал такси и поехал туда, и он не сильно преувеличивал. Коктейль-бар, шикарный и тускло освещенный, в тот вечер был в основном японской клиентурой. Томми был один в баре, и когда я вошел, он пожал мне руку и представил меня бармену.


Мы отнесли напитки к столику. — Сумасшедшее место, — сказал он. "Посмотрите на это, хорошо? Вы думали, что я шучу насчет камер, не так ли? Интересно, что они делают со всеми фотографиями. Вам понадобится целая комната в вашем доме, чтобы хранить их, как они выключите их».


«В камерах нет пленки».


"Будет удар, не так ли?" Он смеялся. В камерах нет пленки. Черт, они, наверное, тоже не настоящие японцы. Куда я в основном ходил, в квартале от Парка есть Blueprint, и есть еще одно место, типа паба, Dirty Dick's или что-то в этом роде. Но я остаюсь здесь и хочу, чтобы вы могли связаться со мной. Это нормально на данный момент или мы должны пойти куда-нибудь еще?»


"Это хорошо."


«Ты уверен? У меня никогда раньше не было детективной работы, я хочу быть уверен, что сделаю его счастливым». Он ухмыльнулся, а затем позволил своему лицу стать серьезным. «Мне просто интересно, — сказал он, — есть ли у тебя какие-то успехи. Добираешься куда-нибудь».


Я рассказал ему кое-что из того, с чем столкнулся. Он очень обрадовался, когда услышал о поножовщине в баре.


"Это здорово," сказал он. «На этом наши маленькие коричневые братья должны покончить с этим, не так ли?»


— Как вы это понимаете?


«Он мастер по ножам, — сказал он, — и уже однажды убил кое-кого, и ему это сошло с рук. Господи, Мэтт, это здорово. Я знал, что это был правильный шаг, чтобы вовлечь тебя в это. Каплан еще?"


"Нет."


«Это то, что вы хотите сделать. Это то, что он может использовать».


Я удивился этому. Для начала меня поразило, что Дрю Каплан должен был быть в состоянии сообщить себе об отсутствии счета Мигелито Круза за убийство, не нанимая детектива. Мне также не показалось, что эта информация будет иметь большое значение в зале суда, или что вы могли бы даже представить ее в суде, если уж на то пошло. В любом случае, Каплан сказал, что ищет что-то, что удержит его и его клиента от суда в первую очередь, и я не мог понять, как я обнаружил что-то подходящее.


«Вы хотите рассказать Дрю обо всем, что вы придумали», — заверил меня Томми. «Какой-то маленький кусочек, который вы ему дадите, может показаться вам ничем, и он может соответствовать чему-то, что у него уже есть, и это как раз то, что ему нужно, понимаете, что я имею в виду? Даже если это выглядит как ничто само по себе».


«Я вижу, как это сработает».


"Конечно. Звоните ему раз в день, давайте ему все, что у вас есть. Я знаю, что вы не пишете отчеты, но вы не против регулярно проверять по телефону, не так ли?"


"Нет, конечно нет."


— Отлично, — сказал он. «Отлично, Мэтт. Позволь мне взять еще пару таких». Он пошел в бар, вернулся со свежими напитками. — Значит, ты был в моей части мира, да? Нравится там?


«Мне нравится ваш район больше, чем район Круза и Эрреры».


"Черт, я на это надеюсь. Что, ты был возле дома? Моего дома?"


Я кивнул. — Чтобы понять. У тебя есть ключ, Томми?


«Ключ? Ты имеешь в виду ключ от дома? Конечно, мне нужен ключ от собственного дома, не так ли? Зачем? Тебе нужен ключ от дома, Мэтт?»


— Если вы не возражаете.


«Боже, все через это прошли, копы, страховые, не говоря уже о шпионах». Он достал из кармана связку ключей, вынул один и протянул мне. — Это для входной двери, — сказал он. «Тебе тоже нужен ключ от боковой двери? Вот как они вошли, картонка заклеена там, где они разбили стекло, чтобы войти».


— Я заметил это сегодня днем.


— Так что тебе с ключом? Просто сними картонку и войди внутрь. Пока ты там, посмотри, не осталось ли чего стоящего, и унеси это оттуда в наволочке.


— Вот как они это сделали?


«Кто знает, как они это делали? Так они это делают по телевидению, не так ли? Господи, посмотри на это, а? из них останавливаются в этом отеле, вот почему они приходят сюда». Он посмотрел на свои руки, свободно сложенные на столе перед ним. Кольцо на его мизинце повернулось набок, и он потянулся, чтобы поправить его. «Отель неплох, — сказал он, — но я не могу оставаться здесь навсегда. Платишь по дневной цене, это складывается».


— Ты вернешься в Бэй-Ридж?


Он покачал головой. «Что мне нужно с таким местом? Оно было слишком велико для нас двоих, и я бы там шатался один. Забыв о чувствах, связанных с ним».


— Как у тебя получилось, что у тебя такой большой дом на двоих, Томми?


«Ну, это было не для двоих». Он отвернулся, вспоминая. «Это был дом тети Пег. Что случилось, она вложила деньги, чтобы купить это место. У нее остались деньги по страховке после того, как она похоронила своего мужа несколько лет назад, и нам нужно было жилье, потому что у нас должен был родиться ребенок. знали, что у нас умер ребенок?»


— Я думаю, в газете что-то было.


«В уведомлении о смерти, да, я указал это. У нас был мальчик, Джимми. Он был неправ, у него был врожденный порок сердца и некоторая умственная отсталость.


— Это тяжело, Томми.


«Ей было тяжелее. Я думаю, было бы хуже, чем было, если бы он не жил дома после первых нескольких месяцев. Проблемы со здоровьем, вы не могли бы справиться в частном доме, вы понимаете, что я имею в виду. К тому же врач отвел меня в сторону и сказал: "Послушайте, мистер Тиллари, чем больше ваша жена привязывается к ребенку, тем тяжелее будет для нее, когда произойдет неизбежное. Потому что они знали, что он не проживет больше года". пара лет."


Ничего не говоря, он встал и принес свежие напитки. -- Значит, нас было трое, -- продолжал он, -- я, Пег и тетя, а у нее была своя комната, и собственная ванна, и все это на третьем этаже, и это все еще был большой дом на троих. Но эти две женщины, знаете ли, составляли друг другу компанию. А потом, когда старуха умерла, ну, мы говорили о переезде, но Пег привыкла к дому и к соседям. Он вздохнул и опустил плечи. «Что мне нужно, большой дом, ездить туда-сюда или бороться с метро, все это заноза в заднице. Как только все это прояснится, я продам это место, найду себе квартирку в городе».


— В какой части города?


— Знаешь, я даже не знаю. Вокруг Грамерси-парка вроде неплохо. Или, может быть, в Верхнем Ист-Сайде. Может, купить кооператив в приличном здании. Мне много места не нужно. Он фыркнул. «Я могу переехать к какому-нибудь имени. Знаешь, Кэролайн».


"Ой?"


«Вы знаете, мы работаем в одном месте. Я вижу ее там каждый день. «Я давал в офисе». " Он вздохнул. «Я как бы держался подальше от района, пока все это не выяснится».


"Конечно."


А потом мы перешли к теме церквей, не помню как. Что-то насчет того, что в барах часы работы лучше, чем в церквях, что церкви закрываются рано. «Ну, они вынуждены, — сказал он, — из-за проблемы с преступностью. Мэтт, когда мы были детьми, кто-нибудь слышал о том, чтобы кто-то воровал из церкви?»


— Я полагаю, это произошло.


«Я полагаю, что да, но когда вы когда-либо слышали об этом? В настоящее время у вас есть другой класс людей, они ничего не уважают. Конечно, есть эта церковь в Бенсонхерсте, я думаю, они ходят столько часов, сколько хотят».


"Что ты имеешь в виду?"


"Я думаю, что это Бенсонхерст. Большая церковь, я забыл ее название. Святой какой-то там".


«Это сужает круг».


"Разве ты не помнишь? Пару лет назад два черных пацана что-то украли с алтаря. Золотые подсвечники, что бы там ни было. И, оказывается, мать Доминика Тутто каждое утро ходит туда к обедне. Каподастр управляет половиной Бруклина. ?"


"О верно."


«И весть разошлась, и через неделю подсвечники снова на алтаре. Или что там, черт возьми, они были. Я думаю, это были подсвечники».


"Что бы ни."


«И шпаны, которые их забрали, — сказал он, — исчезли. А история, которую я слышал, ну, вы не знаете, была ли это чем-то большим, чем просто история. Меня там не было, и я забыл, кого я слышал». откуда, но его там тоже не было, понимаете?


"Что ты слышал?"


«Я слышал, что двух негров затащили в подвал Тутто, — сказал он, — и повесили на крючки для мяса». Вспышка мигнула через два стола от нас. — И содрал с них кожу живьем, — сказал он. «Но кто знает? Вы слышите все эти истории, вы не знаете, чему верить».


«Ты должен был быть с нами сегодня днем», — сказал мне Скип. «Я, Киган и Русландер, мы взяли мою машину и поехали к Большому А». Он растягивал слова, подражая У. С. Филдсу: «Участвовали в спорте королей, внесли свой вклад в улучшение породы, да».


«Я делал кое-какую работу».


-- Лучше бы я поработал. Чертов Киган, у него полный карман миниатюр, он выбивает их из одной скачки, у него карманы полны этих бутылочек. И он делает ставки на лошадей на основе их имен. ... Вот эта тарелка, Королева Джилл, ничего не выиграла с тех пор, как Виктория была королевой, и Киган помнит эту девушку по имени Джилл, к которой он безумно пристрастился в шестом классе. Так что, конечно, он ставит на кон.


«И лошадь побеждает».


«Конечно, выигрывает лошадь. Лошадь выигрывает примерно с коэффициентом двенадцать к одному, а у Кигана есть выигрышный билет на десять долларов, и он говорит, что совершил ошибку. Какую ошибку? — Ее звали Рита, — сказал он. — говорит. — Ее сестру звали Джилл. Я неправильно ее запомнила. "


«Это Билли».


— Ну, весь день был таким, — сказал Скип. - Он ставит своих старых подружек и их сестер и выпивает из этих бутылочек пол-литра виски, и мы с Русландером оба проигрываем, не знаю, сто, сто пятьдесят, а гребаный Билли Киган выигрывает шестьсот долларов. делая ставки на имена девочек».


— Как вы с Русландером подбирали лошадей?


«Ну, вы знаете этого актера. Он сутулится и болтает краешком рта, как зазывала, и он разговаривает с парой парней лошадиного вида и возвращается с чаевыми. Парни, с которыми он разговаривает, вероятно, другие актеры».


— И вы оба следовали его советам?


«Ты что, с ума сошел? Бьюсь об заклад, научно».


"Вы читали форму?"


«Я не могу в этом разобраться. Я смотрю, у кого шансы падают, когда приходят умные деньги, а также я спускаюсь вниз и смотрю, как они ходят, и я замечаю, кто из них получает хороший дерьмо».


«Научный».


— Абсолютно. Кому захочется вкладывать серьезные деньги в какую-то чертову лошадь с запорами? В какую-то лошадь, измученную ненормальностью? Мои лошади, — он опустил глаза, притворно застенчиво, — в порядке.


— А Киган сумасшедший.


«Вы поняли. Этот человек упрощает научное занятие». Он наклонился вперед, затушил сигарету. «Ах, Иисус, я люблю эту жизнь», — сказал он. «Клянусь Богом, я был рожден для этого. Я провожу половину своей жизни, управляя собственным салуном, а другую половину в салунах других людей, время от времени устраивая солнечный день, чтобы приблизиться к природе и пообщаться с Божьим творением. " Его глаза встретились с моими. — Мне это нравится, — ровно сказал он. «Вот почему я заплачу этим хуесосам».


"Вы слышали от них?"


«Перед тем, как мы отправились на трассу. Они предъявили свои непререкаемые требования».


"Сколько?"


«Достаточно, чтобы мои ставки казались чем-то неуместным. Кого волнует, выиграете вы или проиграете сотню долларов? И я не делаю больших ставок, это не весело, когда дело доходит до серьезных денег. Они хотят серьезных денег».


— И ты собираешься платить?


Он взял свой напиток. «Завтра мы встречаемся с некоторыми людьми. Юрист, бухгалтеры. Это если Касабиан перестанет тошнить».


"А потом?"


«И тогда, я полагаю, мы пытаемся договориться о том, что не подлежит обсуждению, и тогда мы, блядь, платим. Что еще скажут нам юристы и бухгалтеры? Собрать армию? Вести партизанскую войну? бухгалтеры». Он вынул из пачки еще одну сигарету, постучал по ней, поднял, посмотрел, снова постучал и закурил. «Я машина, которая курит и пьет, — сказал он сквозь облако дыма, — и я скажу вам, я не знаю, какого хрена я заморачиваюсь со всем этим».


«Минуту назад ты любил эту жизнь».


«Это я сказал? Вы знаете историю о парне, который купил «фольксваген», и его друг спрашивает его, как ему это нравится? «Ну, это как киску поедать, — говорит парень. , но я не очень-то этим горжусь. "


## Глава 10


На следующее утро перед поездкой в Бруклин я позвонил Дрю Каплану. Его секретарь сказала, что он на совещании, и может ли он перезвонить мне? Я сказал, что перезвоню ему, что и сделал через сорок минут, когда вышел из метро в Сансет-парке. К тому времени он ушел на обед. Я сказал ей, что перезвоню позже.


В тот же день мне удалось встретить женщину, которая дружила с девушкой Анхеля Эрреры. У нее были сильные черты индио и лицо, сильно изрытое прыщами. Она сказала, что Эррере жаль, что ему пришлось отправиться в тюрьму, но, вероятно, это было хорошо для ее друга, потому что Эррера никогда не женится на ней и даже не будет жить с ней, потому что считает себя все еще женатым в Пуэрто-Рико. «Его жена разводится с ним, но он не принимает этого», — сказала она. «Итак, мой друг, она хочет забеременеть, но он не сделает ее беременной, и он хочет жениться на ней. Что ей нужно от него, понимаете? нее будет лучше, если он уедет на некоторое время. Лучше для всех».


Я снова позвонил Каплану из телефонной будки на углу улицы и на этот раз дозвонился до него. Я достал блокнот и отдал ему то, что у меня было. Ничего из этого, насколько я мог видеть, ни к чему не добавляло, за исключением предыдущего ареста Круза за непредумышленное убийство, о чем он должен был знать, так как он был достаточно быстр, чтобы указать на себя. «Это не то, что должен придумывать следователь», — сказал он. "Они должны были выложить это на стол. Правда, вы не можете представить это в суде, но есть способы использовать это. Возможно, вы заработали свой гонорар с помощью этой небольшой информации. Не то чтобы я хотел отговорить вас от копания в для большего."


Но когда я повесил трубку, мне не очень-то хотелось копать дальше. Я отправился во фьорд и выпил пару стаканчиков, но тут вошел долговязый парень с густыми желтыми волосами и светлыми усами запата и попытался втянуть меня в игру на автомате для шаффл-боулинга. Мне это было неинтересно, да и другим тоже, поэтому он пошел и разыграл эту штуку сам, симулируя шумное пьянство, я полагаю, пытаясь выглядеть легкой добычей. Шум выгнал меня оттуда, и я прошел всю дорогу до дома Томми на Колониал-роуд.


Его ключ открыл входную дверь. Я вошел, наполовину ожидая сцены, которая встретилась с обнаружившей тело Маргарет Тиллари, но, конечно, все было убрано и приведено в порядок давным-давно, после того, как команда лаборатории и фотограф сделали свою работу и ушли.


Я прошел через комнаты на первом этаже, нашел боковой вход, который вел в вестибюль от кухни, прошел обратно через кухню и столовую, пытаясь представить себя на месте Круза и Эрреры, когда они двигались по комнатам кухни. пустой дом.


Вот только он не был бы пуст. Маргарет Тиллари была наверху, в своей спальне. Что делать? Спать? Смотреть телевизор?


Я поднялся по лестнице. Пара досок заскрипела под ногами. Неужели они сделали это в ночь ограбления? Услышала ли Пег Тиллари и отреагировала ли она? Может быть, она подумала, что это шаг Томми, встала с постели, чтобы поприветствовать его. Может, она знала, что это кто-то другой. Шаги узнаваемы для некоторых людей, а шаги незнакомца незнакомы, настолько, что иногда нарушают сон.


Она была убита в спальне. Подняться по лестнице, открыть дверь, найти спрятавшуюся там женщину и заколоть ее? А может быть, она вышла из спальни, ожидая Томми, или не ожидая его, но не соображая, столкнувшись с грабителем, люди делали это все время, не думая, возмущаясь вторжением в их дом, действуя так, как будто их праведное негодование послужило бы им броней.


Тогда бы она увидела нож в его руке и вернулась бы в комнату, попыталась бы закрыть дверь, может быть, а он вошел бы за ней, и, может быть, она кричала, и ему пришлось бы ей, чтобы заткнуть ее, и-


Я продолжал видеть, как Анита отступает от ножа, постоянно переводил сцену в нашу спальню в Сайоссете.


Глупый.


Я подошла к одному из комодов, открыла ящики, закрыла их. Ее комод, длинный и низкий. Это был высокий мальчик в том же французском провинциальном стиле, часть люкса с кроватью, тумбочкой и зеркальным туалетным столиком. Я открывала и закрывала ящики его комода. Он оставил много одежды, но, вероятно, у него было много одежды.


Я открыл дверь шкафа. Она могла бы спрятаться в шкафу, хотя и неудобно. Он был полон, полка была забита парой десятков коробок из-под обуви, а стеллаж забит одеждой на вешалках. Должно быть, он взял с собой пару костюмов и курток, но оставленной им одежды было больше, чем было у меня.


На туалетном столике стояли флаконы духов. Я поднял пробку одного и поднес его к носу. Аромат был ландышевый.


Я долго находился в комнате. Есть люди психически чувствительные, они подбирают вещи на месте убийства. Может быть, все так делают, может быть, чувствительные просто лучше понимают, на что они настроены. У меня не было иллюзий относительно моей способности улавливать вибрации комнаты, одежды или мебели. Запах — это ощущение, которое наиболее непосредственно связано с памятью, но все, что ее духи напоминали мне, что моя тетя пахла тем же цветочным ароматом.


Я не знаю, что я думал, что я делал там.


В спальне стоял телевизор. Я включил, выключил. Возможно, она наблюдала за этим, она могла даже не слышать грабителя, пока он не открыл дверь. Но разве он не услышал набор? Зачем ему входить в комнату, если он знает, что там кто-то есть, если он может просто ускользнуть незамеченным?


Конечно, он мог иметь в виду изнасилование. Изнасилования не было, вскрытие не выявило, хотя это вряд ли доказывает отсутствие умысла. Возможно, он достиг сексуального освобождения от убийства, возможно, его оттолкнуло насилие, возможно…


Томми спал в этой комнате, жил с женщиной, от которой пахло ландышами. Я знал его по барам, я знал его с девушкой под руку, с напитком в руке и его смехом, эхом отдающимся от обшитых панелями стен. Я не знала его в такой комнате, в таком доме.


Я входил и выходил из других комнат на втором этаже. В том, что, как я полагаю, было гостиной наверху, фотографии в серебряных рамках были сгруппированы на радиофонографической консоли из красного дерева. Там была официальная свадебная фотография: Томми в смокинге, невеста в белом с букетом в розовых и белых тонах. На фото Томми был худым и невероятно молодым. У него была короткая стрижка, которая в 1975 году выглядела нелепо, особенно по сравнению с официальной одеждой.


Маргарет Тиллари — возможно, она все еще была Маргарет Вэйланд, когда была сделана фотография, — была высокой женщиной с сильными чертами лица уже тогда. Я смотрел на нее и пытался представить ее с добавленными годами. Вероятно, за эти годы она набрала несколько фунтов. Большинство людей так и сделали.


На большинстве других фотографий были люди, которых я не узнал. Родственники, я полагаю. Я не заметил ни одного сына, о котором мне рассказывал Томми.


Одна дверь вела в бельевой шкаф, другая — в ванную. Третий открылся на лестничном пролете, ведущем на третий этаж. Там была спальня, из окна которой открывался хороший вид на парк. Я пододвинул кресло, его сиденье и спинка были вышиты вышивкой, и стал наблюдать за движением на Колониал-роуд и за бейсбольным матчем в парке.


Я представил себе, как тетя сидит, как я сидел, наблюдая за миром через ее окно. Если бы я и слышал ее имя, то не запомнил его, и когда я подумал о ней, образ, который пришел мне на ум, был какой-то родовой тетушкой, какой-то комбинацией различных неопознаваемых женских лиц на фотографиях внизу, смешанных, я полагаю, с элементами некоторых моих тетушек. Ее больше нет, этой безымянной составной тетушки, и ее племянницы больше нет, и вскоре дом будет продан вместе с другими людьми, живущими в нем.


И это тоже было бы частью работы, чтобы удалить следы оккупации Тиллари. Спальня и ванная тетушки занимали переднюю треть верхнего этажа; остальное представляло собой большое открытое пространство, отведенное под складское помещение, где под скатной крышей были установлены сундуки и картонные коробки вместе с предметами мебели, выведенными из эксплуатации. Некоторые были покрыты тканью. Других не было. Все было слегка покрыто пылью, и в воздухе чувствовался запах пыли.


Я вернулся в спальню тети. Ее одежда по-прежнему лежала в комоде и шкафу, туалетные принадлежности — в аптечке в ванной. Достаточно легко оставить все, если им не нужна комната.


Интересно, что утащил Эррера? Так он впервые попал в дом, увозя мусор после смерти тети.


Я снова сел в кресло. Я чувствовал запах пыли в кладовке и запах одежды старухи, но я все еще держал в ноздрях аромат ландыша, и он перебивал все остальные ароматы. Теперь он был приторным, и мне хотелось перестать его нюхать. Мне казалось, что я чувствую больше воспоминание об аромате, чем сам запах.


В парке через дорогу два мальчика играли в игру «уходи подальше», а третий мальчик тщетно бегал между ними, пытаясь поймать полосатый мячик, который они бросали туда-сюда. Я наклонился вперед, опершись локтями на радиатор, чтобы наблюдать за ними. Я устал от игры раньше, чем они. Я оставил стул лицом к окну и прошел через открытую площадку и спустился по обоим лестничным пролетам.


Я был в гостиной, гадая, что у Томми есть в доме для питья и где он это держит, когда кто-то откашлялся в паре ярдов позади меня.


Я замерз.


## Глава 11


— Да, — сказал голос. «Я так и подумал, что это был ты. Почему, Мэтт, сядь, Мэтт. Ты выглядишь бледным, как призрак. Ты выглядишь так, будто видел его».


Я знал, но не мог определить голос. Я повернулась, мое дыхание все еще застряло в груди, и я узнала этого человека. Он сидел в мягком кресле, глубоко в длинных тенях комнаты. На нем была рубашка с короткими рукавами, расстегнутая у горла. Его пиджак был перекинут через подлокотник кресла, а конец галстука выглядывал из кармана.


— Джек Диболд, — сказал я.


— То же самое, — сказал он. — Как поживаешь, Мэтт? Я должен сказать тебе, что из тебя выйдет худший грабитель кошек в мире.


— Ты напугал меня до чертиков, Джек.


Он тихо рассмеялся. «Ну, что мне было делать, Мэтт? Звонил сосед, свет в доме горит, бла-бла-бла, а так как я был наготове и это было мое дело, я сам взял на себя этот визг и приехал. На днях мне звонил парень из «Шести-восьми», упомянул, что ты что-то делаешь для этого ублюдка Тиллари.


— Тебе звонил Нойманн? Ты сейчас в Бруклинском отделе убийств?


«О, давно. Я снял «Первого детектива», черт, прошло уже почти два года».


«Поздравляю».


«Спасибо. В любом случае, я пришел, но я не знаю, что это ты, и я не хочу брать плату за лестницу, и я подумал, черт, мы позволим Мохаммеду пойти в гору для разнообразия. значит напугать тебя».


«Черт возьми, ты этого не сделал».


— Ну, ты прошел мимо меня, ради бога, и у тебя был такой смешной вид. Что ты сейчас искал?


— Только что? Я пытался угадать, где он хранит спиртное.


«Ну, не позволяй мне тебя останавливать. Найди и пару стаканов, пока ты здесь».


Пара графинов из хрусталя стояла на буфете в столовой. Маленькие серебряные таблички с именами на шее указывали на то, что это скотч и рожь. Вам нужен был ключ, чтобы вытащить их из серебряной корзины. В самом буфете в центральных ящиках лежало белье, в правой — стеклянная посуда, в левой — бутылки виски и ликеров. Я нашел пятую часть Wild Turkey и пару стаканов, показал бутылку Diebold. Он кивнул, и я налила нам обоим.


Он был крупным мужчиной на пару лет старше меня. Он потерял несколько волос с тех пор, как я видел его в последний раз, и он был тяжелым, но он всегда был тяжелым. Он посмотрел на свой стакан на мгновение, поднял его ко мне, сделал глоток.


— Хороший материал, — сказал он.


"Неплохо."


— Что ты там делал, Мэтт? Искал улики? Он протянул последнее слово.


Я покачал головой. «Просто прочувствовать это».


— Ты работаешь на Тиллари.


Я кивнул. — Он дал мне ключ.


«Черт, мне все равно, если ты спустишься по дымоходу, как Санта-Клаус. Что он хочет, чтобы ты для него сделал?»


«Очистить его».


«Очистите его? Членосос уже достаточно прозрачен, чтобы видеть насквозь. Мы ни за что не пометим его за это».


— Но ты думаешь, что это сделал он.


Он бросил на меня кислый взгляд. «Я не думаю, что он это сделал, — сказал он, — если это означает вонзить в нее нож. Мне бы хотелось думать, что он это сделал, но у него алиби получше, чем у гребаного дона мафии. публика с этой бабой, его видел миллион человек, у него есть квитанции по кредитным картам из ресторана, ради всего святого». Он допил остатки виски. — Я думаю, он ее подставил.


— Нанял их, чтобы убить ее?


"Что-то такое."


— Они ведь не наемные убийцы по профессии, не так ли?


«Черт, конечно, нет. Круз и Эррера, пуговицы синдиката Сансет-Парк.


— Но вы думаете, что он их нанял.


Он подошел и взял у меня бутылку, наполнил свой стакан наполовину. — Он их подставил, — сказал он.


"Как?"


Он покачал головой, не терпящий вопроса. «Хотел бы я быть первым, кто задаст им вопросы», — сказал он. «Ребята из Шесть-восемь пришли с ордером на кражу со взломом, они не знали, когда вошли, откуда эти вещи. Так что они уже поговорили с пиарщиками, прежде чем я их взломал».


"А также?"


«В первый раз они все отрицали. «Я купила вещи на улице». Вы знаете, как это бывает».


"Конечно."


«Тогда они ничего не знали об убитой женщине. Вот это было чушь собачья. телевизор. Потом история заключалась в том, что женщины не было рядом, когда они выполняли эту работу, и вдобавок ко всему они никогда не были наверху первого этажа. Что ж, это мило, но их гребаные отпечатки пальцев были на зеркале в спальне и комоде наверху и в нескольких других местах».


«У вас были отпечатки, положившие их в спальню? Я этого не знал».


«Может, мне не стоит тебе говорить. Вот только я не вижу, какая разница. Да, мы нашли отпечатки».


— Чей? Эрреры или Круза?


"Почему?"


«Потому что я представлял Круз тем, кто ударил ее ножом».


"Почему он?"


«Его рекорд. И у него был нож».


— Выкидной нож. Он не использовал его на женщине.


"Ой?"


— Она была убита чем-то с лезвием шесть дюймов в длину и два или два с половиной дюйма в ширину. Что угодно. Похоже на кухонный нож.


— Однако вы не восстановили его.


У нее на кухне была целая куча ножей, пара разных наборов. Двадцать лет ведешь хозяйство, накапливаешь ножи. ни на ком из них не найти крови».


— Так ты думаешь…


— Тот из них взял на кухне нож, поднялся с ним наверх и убил ее, а потом бросил нож куда-то в канализацию, или в реку, или кто знает куда.


«Подобрал нож на кухне».


— Или принес его с собой. Круз обычно носил выкидной нож, но, может быть, он не хотел использовать свой нож, чтобы убить женщину.


«Полагая, что он пришел сюда, планируя это сделать».


"Как еще вы можете понять это?"


«Я полагаю, что это была кража со взломом, и они не знали, что она была здесь».


"Да, ну, ты хочешь так думать, потому что пытаешься очистить член. Он идет наверх и берет с собой нож. Почему нож?"


— На случай, если кто-нибудь там наверху.


— Тогда зачем идти наверх?


— Он ищет деньги. Многие люди держат наличные в спальне. Он открывает дверь, она там, она паникует, он паникует…


— И он убивает ее.


"Почему бы и нет?"


«Черт, это звучит так же хорошо, как и все остальное, Мэтт». Он поставил свой стакан на кофейный столик. «Еще один сеанс с ними, — сказал он, — и они бы пролились».


«Они много говорили, как это было».


— Я знаю. Знаешь, чему самое главное научить новобранца? Как прочесть им Миранду-Эскобедо так, чтобы они не придали этому значения. Ты имеешь право хранить молчание. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что на самом деле произошло. Еще раз, и они увидят, что способ отговориться от Тиллари состоит в том, чтобы сказать, что он нанял их, чтобы убить ее».


«Это означает признать, что они сделали это».


«Я знаю, но они признавали каждый раз немного больше. Я не знаю. Думаю, я мог бы вытянуть из них больше. маленькие разговоры».


«Почему ты любишь Тиллари за это? Просто потому, что он баловался?»


«Все играют вокруг».


"Это то, что я имею в виду."


«Те, кто убивает своих жен, — это те, кто не играет и хочет ими быть. Или те, кто влюблен во что-то милое и молодое и хочет жениться на нем и оставить его навсегда. Он не любит кого угодно, только не себя. Или врачей. Врачи всегда убивают своих жен».


"Затем-"


«У нас масса мотивов, Мэтт. Он был должен денег, которых у него не было. И она собиралась его бросить».


"Девушка?"


"Жена."


«Я никогда этого не слышал».


"От кого бы вы это услышали, от него? Она говорила с соседкой, она говорила с адвокатом. Тетушка умирала. О, у нас много мотивов, мой друг. Если бы мотива было достаточно, чтобы повесить человека, мы могли бы пойти и купить веревку.


ДЖЕК Диболд сказал: «Он твой друг, а? Вот почему ты вмешиваешься?»


Мы покинули дом Тиллари где-то ранним вечером. Я помню, что небо было еще светлым, но это был июль, и светло было до вечера. Я выключил свет и убрал бутылку «Дикой индейки». В нем осталось не так уж много. Диболд пошутил, что я должен стереть свои отпечатки с бутылки и со стаканов, которые мы использовали.


Он был за рулем своей собственной машины, Ford Fairlane, на которой было много ржавчины. Он выбрал место, шикарный ресторан стейков и морепродуктов недалеко от моста Верразано. Там его знали, и я чувствовал, что проверки не будет. У большинства копов есть определенное количество ресторанов, где они могут поесть определенное количество бесплатных блюд. Некоторых это беспокоит, и я никогда не понимал, почему.


Мы хорошо поели: коктейли из креветок, полосатые вырезки, горячие рулетики из тыквы, фаршированный печеный картофель. «Когда мы росли, — сказал Диболд, — человек, который так ел, правильно себя вел. Вы никогда не слышали ни слова о холестерине. Теперь вы слышите только его».


"Я знаю."


«У меня был партнер, я не знаю, знали ли вы его когда-нибудь. Джерри О'Бэннон. Вы его знаете?»


"Я так не думаю."


«Ну, он получил этот удар по здоровью. Все началось с того, что он бросил курить. Я никогда не курил, поэтому мне никогда не приходилось бросать, но он бросил, а потом одно за другим. диету, он начал бегать трусцой. Он выглядел ужасно, он выглядел весь натянутым, вы знаете, как бывают парни? Но он был счастлив, он действительно был доволен собой. Я бы выпил одну, а потом переключился бы на газировку. Французские штучки. Perrier?


"Ага."


«Внезапно очень популярный, это обычная газированная вода, и она стоит больше, чем пиво. Придумай это и объясни мне как-нибудь. Он застрелился».


— О'Бэннон?


"Да. Я не имею в виду, что это связано, потеря веса и питье газировки и самоубийство. Жизнь, которую вы ведете, и вещи, которые вы видите, я вам скажу, полицейский идет и ест свой пистолет, я никогда этого не понимаю. требует объяснения. Вы понимаете, что я имею в виду?


"Я знаю, что Вы имеете ввиду."


Он посмотрел на меня. — Да, — сказал он. "Конечно, вы делаете." Затем разговор повернулся в другом направлении, и чуть позже, положив перед Дибольдом кусок горячего яблочного пирога с чеддером и налив кофе для нас обоих, он вернулся к теме Томми Тиллари, опознав его. как мой друг.


— Вроде друга, — сказал я. «Я знаю его по барам».


«Правильно, она живет в вашем районе, не так ли? Девушка, я забыл ее имя».


«Кэролин Читэм».


«Хотел бы я, чтобы она была единственным его алиби. Но даже если он сбежал от нее на несколько часов, что делала жена во время кражи со взломом? Ждала, пока Томми вернется домой и убьет ее? скажем, она прячется под кроватью, пока они обыскивают спальню и снимают все отпечатки пальцев. Они уходят, она вызывает полицию, верно?


— Он не мог ее убить.


«Я знаю, и это сводит меня с ума. Почему он тебе нравится?»


«Он неплохой парень. И мне за это платят, Джек. Я делаю ему одолжение, но за это мне платят. И в любом случае это пустая трата моего времени и его денег, потому что ты дело против него не возбуждено».


"Нет."


"Вы не делаете, не так ли?"


"Даже не близко." Он съел пирог, выпил кофе. «Я рад, что тебе платят. Не только потому, что мне нравится смотреть, как парень зарабатывает деньги.


«Я ничего не ломаю».


"Если вы понимаете, о чем я."


— Я что-то упустил, Джек?


"Хм?"


«Что он сделал, украл бейсбольные мячи из полицейской спортивной лиги?


Он обдумал это. Его челюсти работали. Он нахмурился.


"Ну, я скажу вам," сказал он наконец. «Он фальшивый».


«Он торгует акциями и прочим дерьмом по телефону. Конечно, он мошенник».


«Более того. Я не знаю, как объяснить это так, чтобы это имело смысл, но, черт возьми, ты был полицейским. Ты знаешь, как у тебя возникают чувства».


"Конечно."


«Ну, у меня такое чувство насчет этого парня. Что-то в нем не так, что-то в ее смерти».


— Я скажу вам, что это такое, — сказал я. «Он рад, что она умерла, и притворяется, что это не так. Это вытаскивает его из передряги, и он рад, но он ведет себя как ханжеский сукин сын, и это то, на что ты отвечаешь».


«Может быть, это часть этого».


- Я думаю, в этом все дело. Ты чувствуешь, что он ведет себя виноватым. Ну, так оно и есть. Он чувствует себя виноватым. жизнь с ней, часть его была занята мужем, а другая часть бегала за ней…


— Да, да, я следую за тобой.


"Так?"


«Это больше, чем это».


«Почему должно быть больше? Слушай, может быть, он подставил Круза и как его там…»


«Эрнандес».


— Нет, не Эрнандес. Как, черт возьми, его зовут?


«Ангел. Ангельские глазки».


«Эррера. Может быть, он подбил их, чтобы они проникли сюда и ограбили это место. Может быть, он даже думал, что она может помешать».


"Продолжать идти."


— Только это слишком сомнительно, не так ли? Я думаю, он просто чувствует себя виноватым за то, что желал, чтобы ее убили, или был рад этому после свершившегося факта, а ты чувствуешь вину, и поэтому ты любишь его за это. убийца."


"Нет."


"Уверен?"


— Я не уверен, что я в чем-то уверен. Знаешь, я рад, что тебе платят. Надеюсь, ты дорого ему стоишь.


«Не так уж и много».


-- Ну, замочите его, сколько сможете. Потому что, по крайней мере, это стоит ему денег, даже если это все, что ему стоит, и это деньги, которые он не должен платить. Потому что мы не можем его тронуть. Даже если эти двое изменили свою историю, признали убийство и сказали, что он подговорил их, этого недостаточно, чтобы посадить его. Я знаю, что они этого не сделают. Круз — подлый маленький ублюдок, а Эррера — просто тупой парень, и — ох, дерьмо».


"Какая?"


«Меня просто убивает, когда я вижу, как ему это сходит с рук».


— Но он этого не делал, Джек.


«Ему что-то сходит с рук, — сказал он, — и я ненавижу видеть, как это происходит. Знаешь, на что я надеюсь? ?"


"Я думаю так."


«Я надеюсь, что он бежит налегке, и я помечу его за это, вот на что я надеюсь».


«Это то, чем в наши дни занимается Бруклинский отдел убийств? Много подробностей о дорожном движении?»


«Я просто надеюсь, что это произойдет», — сказал он. "Это все."


## Глава 12


Диболд настоял на том, чтобы отвезти меня домой. Когда я предложила поехать на метро, он сказал, чтобы я не шутил, что уже полночь, а я не в состоянии ездить на общественном транспорте.


«Ты потеряешь сознание, — сказал он, — и какой-нибудь бродяга стянет туфли с твоих ног».


Вероятно, он был прав. Как бы то ни было, я задремал на обратном пути на Манхэттен и проснулся, когда он остановился на углу Пятьдесят седьмой и Девятой. Я поблагодарил его за поездку, спросил, есть ли у него время выпить перед возвращением.


— Эй, хватит, — сказал он. «Я не могу ходить всю ночь, как раньше».


— Знаешь, я думаю, я сам на этом закончу, — сказал я.


Но я этого не сделал. Я смотрел, как он отъезжает, пошел к моему отелю, затем повернулся и пошел за угол к Армстронгу. Место было в основном пустым. Я вошел, и Билли помахала мне рукой.


Я подошел к бару. И она была там, в конце бара, совсем одна, глядя в стекло на барной стойке перед ней. Кэролин Читэм. Я не видел ее с той ночи, когда пошел с ней домой.


Пока я пытался решить, говорить мне что-нибудь или нет, она подняла глаза, и ее глаза встретились с моими. Ее лицо застыло от упрямой старой боли. Ей потребовалось пару мгновений, чтобы узнать меня, и когда она это сделала, у нее на щеке напрягся мускул, а в уголках глаз начали формироваться слезы. Она вытерла их тыльной стороной ладони. Она плакала раньше; на барной стойке была скомканная салфетка, черная от туши.


«Мой друг, который пьет бурбон», — сказала она. «Билли, — сказала она, — этот мужчина — джентльмен. Не могли бы вы принести моему другу-джентльмену глоток хорошего бурбона?»


Билли посмотрела на меня. Я кивнул. Он принес пару унций бурбона и кружку черного кофе.


«Я называла вас своим другом-джентльменом, — сказала Кэролайн Читэм, — но это имеет непреднамеренный оттенок». Она произносила свои слова с нарочитой пьяной тщательностью. «Вы джентльмен и друг, но не друг джентльмена. С другой стороны, мой друг джентльмен не является ни тем, ни другим».


Я выпил немного бурбона, подлил немного в кофе.


«Билли, — сказала она, — ты знаешь, как определить, что мистер Скаддер — джентльмен?»


«Он всегда снимает свою даму в присутствии шляпы».


— Он любитель бурбона, — сказала она.


"Это делает его джентльменом, а, Кэролайн?"


«Это делает его далеким от лицемерного сукина сына, пьющего виски».


Она не говорила громко, но в ее словах было достаточно остроты, чтобы прекратить разговоры в комнате. Было занято всего три или четыре столика, и люди, сидевшие за ними, в одно и то же мгновение замолчали. На мгновение записанная музыка стала поразительно слышна. Это было одно из немногих произведений, которые я смог опознать, один из Бранденбургских концертов. Они играли там так часто, что даже я теперь мог сказать, что это было.


Тогда Билли сказала: «Допустим, Кэролин, мужчина пьет ирландское виски. Что это делает его?»


— Ирландец, — сказала она.


"Имеет смысл."


— Я пью бурбон, — сказала она и толкнула свой стакан на значительный дюйм вперед. «Черт возьми, я леди».


Он посмотрел на нее, потом посмотрел на меня. Я кивнул, он пожал плечами и налил ей.


— На мне, — сказал я.


— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, Мэтью. И ее глаза начали слезиться, и она достала из сумки свежую салфетку.


Она хотела поговорить о Томми. Он был добр к ней, сказала она. Звоню, посылаю цветы. Но это просто не годится, если она устроит сцену в офисе, и ему, возможно, придется свидетельствовать о том, как он провел ночь, когда была убита его жена, и он должен оставаться с ней на хорошем счету до поры до времени.


Но он не хотел ее видеть, потому что это выглядело бы неправильно. Не для нового вдовца, не для человека, которого фактически обвинили в соучастии в смерти его жены.


«Он посылает цветы без вложенной открытки», — сказала она. «Он звонит мне из телефона-автомата. Сукин сын».


«Возможно, флорист забыл вложить карточку».


«О, Мэтт. Не оправдывайся перед ним».


«И он в отеле, конечно, он воспользуется телефоном-автоматом».


— Он мог бы позвонить из своего номера. Он даже сказал, что не хочет, чтобы звонок проходил через коммутатор отеля, на случай, если его подслушивает оператор. Карточки с цветами не было, потому что он не хочет ничего письменного. Он пришел ко мне на квартиру на днях, но его не увидят со мной, он не пойдет со мной, и - о, лицемер. Пьющий виски сукин сын.


Билли отозвала меня в сторону. «Я не хотел выгонять ее, — сказал он, — такую милую женщину, хоть и дерьмовую. Но я думал, что придется. Увидишь, она вернется домой?»


"Конечно."


Сначала я должен был позволить ей купить нам еще один раунд. Она настаивала. Затем я вытащил ее оттуда и проводил за угол до ее дома. Надвигался дождь, в воздухе чувствовался его запах, и когда мы перешли от кондиционера Армстронга к знойной влажности, которая предвещает летнюю бурю, она потеряла часть духа. Пока мы шли, она держала меня за руку, вцепилась в нее чем-то на грани отчаяния. В лифте она прислонилась к задней панели и уперлась ногами.


«О, Боже, — сказала она.


Я взял у нее ключи и открыл ее дверь. Я получил ее внутри. Она наполовину села, наполовину растянулась на диване. Ее глаза были открыты, но я не знаю, много ли она видела сквозь них. Мне нужно было в ванную, и когда я вернулся, ее глаза были закрыты, и она слегка похрапывала.


Я снял с нее туфли, пересадил ее на стул, боролся с кушеткой, пока мне не удалось разложить ее на кровать. Я положил ее на это. Я сообразил, что мне следует расстегнуть ее одежду, и, пока я это делал, раздел ее полностью. Она оставалась без сознания на протяжении всей операции, и я вспомнил, что однажды сказал мне помощник гробовщика о том, как трудно одевать и раздевать мертвых. Мое удушье увеличилось при этом образе, и я подумал, что меня стошнит, но я сел, и мой желудок успокоился.


Я накрыл ее верхней простыней, снова сел. Было еще кое-что, что я хотел сделать, но я не мог сообразить, что именно. Я попытался подумать и, наверное, сам задремал. Не думаю, что я отсутствовал дольше нескольких минут, как раз достаточно времени, чтобы погрузиться в сон, который ускользнул от меня, как только я открыл глаза и моргнул.


Я позволил себе выйти. На ее двери был пружинный замок. Там был засов, который можно было запереть ключом для дополнительной безопасности, но все, что мне нужно было сделать, это закрыть дверь, и она была заперта и достаточно надежно. Я спустился на лифте и вышел на улицу.


Дождь сдерживал. На углу Девятой авеню пробежал бегун, упрямо бежавший вглубь города, несмотря на небольшое количество машин. Его футболка была серой от пота, и он выглядел готовым упасть. Я подумал об О'Бэнноне, старом партнере Джека Диболда, который восстанавливал физическую форму перед тем, как вышибить себе мозги.


А потом я вспомнил, что хотел сделать в квартире Кэролайн. Я планировал забрать маленький пистолет, который Томми дал ей. Если она собиралась вот так пить и вот так впадать в депрессию, ей не нужно было иметь оружие в прикроватной тумбочке.


Но дверь была заперта. И она была без сознания, она не собиралась просыпаться и убивать себя.


Я перешел улицу. Стальные ворота были перетянуты почти полностью перед Армстронгом, а белые круглые фонари над фасадом были выключены, но изнутри виден свет. Я подошел к двери и увидел, что стулья стоят на столах, готовые для доминиканца, который первым делом утром пришел подмести комнату. Сначала я не видел Билли, а потом увидел его на табурете в дальнем конце бара. Дверь была заперта, но он заметил меня, подошел и впустил.


Он снова запер дверь после того, как я прошел через нее, подвел меня к стойке и проскользнул за нее. Не говоря ни слова, он налил мне стакан бурбона. Я обхватила его рукой, но не подняла с верхней части стойки.


— Кофе кончился, — сказал он.


"Все в порядке. Я не хотел больше."


— С ней все в порядке? Кэролайн?


— Ну, завтра у нее может быть похмелье.


«Почти у всех, кого я знаю, завтра может быть похмелье», — сказал он. «Завтра у меня может быть похмелье. Будет литься, я могу сидеть дома и есть аспирин весь день».


Кто-то постучал в дверь. Билли покачал головой и отмахнулся. Мужчина снова постучал. Билли проигнорировала его.


— Разве они не видят, что место закрыто? — пожаловался он. «Убери свои деньги, Мэтт. Мы закрыты, касса закрыта, время частной вечеринки». Он поднес стакан к свету и посмотрел на него. — Красивый цвет, — сказал он. — Она писает, старая Кэролайн. Любительница бурбона — это джентльмен, а шотландка — джентльмен, а кто, по ее словам, пьет шотландку?


«Я думаю, что лицемер».


«Итак, я дал ей прямую линию, не так ли? Что делает мужчина, если он пьет ирландское виски? Ирландец».


— Ну, ты спросил.


«Его еще это делает пьяным, но приятным способом. Я напиваюсь только самым приятным образом. Ах, Господи, Мэтт, это лучшие часы дня. вы знаете, ваше собственное личное нерабочее время? Заведение пусто и темно, музыка выключена, стулья подняты, один или два человека вокруг для компании, остальной мир заперт, черт возьми. Отлично, да?


"Это не плохо."


"Нет, это не так."


Он освежал мой напиток. Я не помню, чтобы пил его. Я сказал: «Знаешь, моя проблема в том, что я не могу вернуться домой».


«Это то, что сказал Томас Вулф: «Вы не можете снова вернуться домой». Это общая беда».


"Нет, я серьезно. Вместо этого мои ноги продолжают нести меня в бар. Я был в Бруклине, я вернулся домой поздно, я устал, я был уже наполовину в сумке, я пошел в свой отель, и я повернулся вместо этого я пришел сюда И только что я усыпил ее, Кэролайн, и мне пришлось вытащить себя оттуда, прежде чем я заснул в ее кресле, и вместо того, чтобы пойти домой, как нормальный человек, я вернулся сюда снова, как какой-то тусклый почтовый голубь».


«Ты ласточка, а это Капистрано».


«Это я? Я больше не знаю, кто я, черт возьми».


«Вот дерьмо. Ты парень, человек. Просто еще один бедный сукин сын, который не хочет оставаться один, когда закрывается священная фабрика».


"Что?" Я начал смеяться. «Это то, что это за место? Священная мясорубка?»


— Разве ты не знаешь эту песню?


"Какая песня?"


— Песня Ван Ронка. «Итак, у нас была еще одна ночь…» — он замолчал. «Черт, я не умею петь, я даже не могу правильно подобрать мелодию. «Последний звонок», Дэйв Ван Ронк. Ты не знаешь этого?»


«Я не знаю, о чем вы говорите».


"Ну, Христос," сказал он. «Вы должны это услышать. Клянусь Христом, вы должны услышать эту песню. Это то, о чем мы говорили, и вдобавок ко всему это грёбаный национальный гимн. Давай».


— Давай, и что?


"Просто давай," сказал он. Он положил летную сумку «Пьемонт Эйрлайнз» на стойку, порылся под стойкой и достал две нераспечатанные бутылки: одну из двенадцатилетних ирландских «Джеймсон», которые он любил, и одну из «Джек Дэниелс». "Это нормально?" он спросил меня.


"Хорошо для чего?"


— За то, что обливаешь себе голову, чтобы убить козявок. Можно ли пить, вот мой вопрос. Ты пил Форестер, но я не могу найти неоткрытую бутылку, а есть закон, запрещающий носить открытую бутылку на улице. "


"Есть?"


— Должны быть. Я никогда не ворую открытые бутылки. Пожалуйста, ответьте на простой вопрос. С Джеком Блэком все в порядке?


"Конечно, все в порядке, но куда, черт возьми, мы идем?"


— Мое место, — сказал он. «Вы должны послушать эту запись».


«БАРМЕНЫ пьют бесплатно», — сказал он. «Даже дома. Это дополнительная льгота. Другие люди получают пенсионные планы и стоматологическую помощь. Мы получаем всю выпивку, которую можем украсть. Тебе понравится эта песня, Мэтт».


Мы были в его квартире, Г-образной студии с паркетным полом и камином. Он жил на двадцать втором этаже, и окна его выходили на юг. У него был хороший вид на Эмпайр Стейт Билдинг и, справа внизу, на Всемирный торговый центр.


Место было скудно обставлено. В спальной нише стояли белая слюдяная кровать и комод, а посреди комнаты стояла кушетка и кресло с перекладинами. Книги и пластинки переполняли книжный шкаф и стояли стопками на полу. Здесь и там были расставлены стереокомпоненты: проигрыватель на перевернутом ящике из-под молока, динамики на полу.


"Куда я положил вещь?" Билли задумалась.


Я подошел к окну, посмотрел на город. На мне были часы, но я намеренно не смотрел на них, потому что не хотел знать, который час. Полагаю, это было где-то около четырех часов. Дождя еще не было.


— Вот, — сказал он, держа в руках альбом. — Дэйв Ван Ронк. Ты его знаешь?


«Никогда о нем не слышал».


«У меня голландское имя, он выглядит как мик, и я клянусь на блюзовых композициях, что он звучит как негр. Он еще и охуенный гитарист, но в этой версии он ничего не играет. «Последний звонок». Он поет ее на свежем воздухе».


"Хорошо."


"Не на свежем воздухе. Я забыл это выражение. Как вы говорите это, когда поете без аккомпанемента?"


"Что это меняет?"


«Как я могу забыть что-то подобное? У меня мозг как гребаное сито. Тебе понравится эта песня».


«Это если я когда-нибудь услышу это».


"А капелла. Вот что это такое, а капелла. Как только я перестал активно думать об этом, оно сразу же всплыло в моей голове. Дзен Воспоминаний. Куда я положил ирландское?"


"Прямо за тобой."


"Спасибо. У тебя все в порядке с Daniel's? О, бутылка у тебя тут же. Ладно, послушай это. Упс, неправильный ритм. Это последний на альбоме. . Слушать."


И вот у нас была еще одна ночь


О поэзии и позах


И каждый мужчина знает, что он будет один


Когда закрывается священная фабрика.


Мелодия звучала как ирландский народный мотив. Певец действительно пел без аккомпанемента, его голос был грубым, но удивительно нежным.


"Теперь послушай это," сказала Билли.


И так мы выпьем последний бокал


Каждый на свою радость и горе


И надеюсь, что онемение пьяного продлится


До открытия завтра


— Господи, — сказала Билли.


И когда мы снова спотыкаемся


Как паралитические танцоры


Каждый знает вопрос, который он должен задать


И каждый мужчина знает ответ


В одной руке у меня была бутылка, в другой стакан. Я налил из бутылки в стакан. «Поймай следующую часть», — говорила Билли.


И так мы выпьем последний напиток


Это режет мозг по частям


Где ответы ничего не значат


И нет никаких вопросов


Билли что-то говорила, но слова не воспринимались. Была только песня.


На днях я разбил себе сердце.


Завтра снова поправится.


Если бы я был пьян, когда родился


Я бы не знал о печали


— Сыграй еще раз, — сказал я.


"Подождите. Есть еще."


Итак, мы выпьем последний тост


Это никогда не может быть сказано:


Вот к сердцу, которое достаточно мудро


Чтобы знать, когда лучше сломаться


Он сказал: "Ну?"


"Я хотел бы услышать это снова."


«Сыграй еще раз, Сэм. Ты сыграл ее для нее, ты можешь сыграть ее для меня. Я могу взять ее, если она может». Разве это не здорово?"


— Сыграй еще раз, ладно?


Мы прослушали его пару раз. В конце концов он снял ее, вернул в куртку и спросил, понимаю ли я, почему он должен тащить меня туда и играть для меня. Я просто кивнул.


«Послушай, — сказал он, — можешь переночевать здесь, если хочешь. Этот диван удобнее, чем кажется».


«Я могу добраться до дома».


"Я не знаю. Дождь уже идет?" Он посмотрел в окно. — Нет, но это может начаться в любую минуту.


«Я рискну. Я хочу быть дома, когда проснусь».


«Я должен уважать человека, который может планировать так далеко в будущем. Ты согласен выйти на улицу? Конечно, ты в порядке. Или вот, возьми летную сумку, они примут тебя за пилота.


— Нет, держи, Билли.


«Что я хочу от него? Я не пью бурбон».


«Ну, с меня хватит».


"Возможно, вам захочется выпить на ночь. Вам может понадобиться что-нибудь утром. Это собачья сумка, ради всего святого. Когда это вы так увлеклись, что не можете взять собачью сумку с собой домой?"


«Кто-то сказал мне, что носить открытую бутылку на улице незаконно».


«Не волнуйся. Это первое нарушение, у тебя есть все шансы получить условный срок. Эй, Мэтт? Спасибо, что пришел».


Я шел домой, а фразы песни эхом отдавались в моей голове, возвращаясь ко мне фрагментарно. «Если бы я был пьян, когда родился, я бы не знал о печали». Иисус.


Я вернулся в свой отель, поднялся прямо наверх, не проверив на стойке сообщений. Я снял одежду, бросил ее на стул, сделал один короткий глоток прямо из бутылки и лег в постель.


Как только я начал дрейфовать, начался дождь.


## Глава 13


Дождь не прекращался все выходные. Он хлестал мое окно, когда я открыл глаза около полудня в пятницу, но, должно быть, меня разбудил телефон. Я сел на край кровати и решил не отвечать, и после еще нескольких гудков он замолчал.


У меня сильно болела голова, а в животе было ощущение, будто он принял чей-то лучший выстрел. Я снова лег, но быстро встал, когда комната начала вращаться. В ванной я запил пару таблеток аспирина полстаканом воды, но они тут же снова появились.


Я вспомнил бутылку, которую Билли надавила на меня. Я искал его и, наконец, нашел в сумке для полетов. Я не мог вспомнить, чтобы положить его обратно после последней рюмки за ночь, но были и другие вещи, которые я не мог вспомнить, например, большую часть пути домой из его квартиры. Такое мини-блэкаут меня не сильно беспокоило. Когда вы едете по пересеченной местности, вы не помните каждый рекламный щит, каждую милю шоссе. Зачем вспоминать каждую минуту своей жизни?


Бутылки не было на треть, и это меня удивило. Я мог припомнить, как мы с Билли выпили один раз, пока мы слушали пластинку, а потом еще немного, прежде чем я выключил свет. Я не хотел его сейчас, но есть те, которые вы хотите, и те, которые вам нужны, и это относится к последнему заголовку. Я налил немного в стакан с водой и вздрогнул, когда проглотил его. Он тоже не остался внизу, но все исправил, как и следующий. А потом я смог проглотить еще пару таблеток аспирина с еще полстакана воды, и на этот раз они остались проглоченными.


Если бы я был пьян, когда родился…


Я остался тут же, в своей комнате. Погода давала мне все основания оставаться там, где я был, но на самом деле мне не нужно было оправдание. У меня было такое похмелье, к которому я достаточно хорошо относился, чтобы относиться к нему с уважением. Если бы я когда-либо чувствовал себя так плохо, не выпив накануне, я бы сразу отправился в больницу. Как бы то ни было, я остался на месте и относился к себе как к больному, что, оглядываясь назад, могло показаться не более чем метафорой.


Телефон снова зазвонил ближе к вечеру. Я мог бы попросить дежурного прекратить мои звонки, но я не чувствовал себя готовым к разговору, который потребовался бы. Казалось, проще дать ему зазвенеть.


Ранним вечером он зазвонил в третий раз, и на этот раз я взял трубку. Это был Скип Дево.


— Я искал тебя, — сказал он. — Ты собираешься прыгать позже?


«Я не хочу выходить в этом».


«Да, он снова идет вниз. Он какое-то время там слабел, а теперь он кишит. Парень по погоде говорит, что мы собираемся получить много. Мы видели этих парней вчера».


"Уже?"


«Не парни в черных шляпах, не плохие парни. Юристы и бухгалтеры. Наш бухгалтер вооружен тем, что он называет еврейским револьвером. Вы знаете, что это такое?»


"Авторучка."


«Вы слышали это, да? В любом случае, они все рассказали нам то, что мы уже знали, и это потрясающе, учитывая, что они выставят нам счет за совет. Мы должны заплатить».


— Ну, это ты придумал.


«Да, но это не значит, что мне это нравится. Я снова поговорил с этим парнем, мистером Голосом по телефону. Я сказал старому Телефонисту Томми, что нам нужны выходные, чтобы найти деньги».


— Ты сказал Тиллари?


— Тиллари? О чем ты говоришь?


"Вы сказали-"


«О, точно, я даже не установил связь. Нет, не Тиллари, я просто сказал «Телефонный Томми», я мог бы сказать «Тедди» или любое другое имя с буквой «Т». Что вдруг я не могу придумать. Назовите мне несколько имен. начни с Т."


"Должен ли я?"


Была пауза. — Тебе не так жарко, — сказал он.


«Киган заставил меня до рассвета слушать пластинки», — сказал я. «Я еще не на сто процентов».


— Чертов Киган, — сказал он. «Мы все довольно хорошо попали, но он убьет себя этим».


«Он держится за это».


"Да. Послушай, я не буду тебя задерживать. Что я хочу знать, можешь ли ты оставить понедельник открытым? День и ночь. Я бы поскорее покончил с этим».


"Что ты хочешь чтобы я сделал?"


"Мы поговорим об этом, сгладим это. Хорошо?"


Что я должен был сделать в понедельник? Я по-прежнему работал на Томми Тиллари, но мне было все равно, сколько часов я тратил на это. Мой разговор с Джеком Диболдом подтвердил мое собственное мнение, что я зря трачу свое время и деньги Тиллари, что против них нет дела. его и вряд ли бы сделать один. Обличительная речь Кэролайн Читэм лишила меня особого желания что-либо делать для Томми или чувствовать себя виноватой за то, что взяла его деньги и не придала ему за них никакой ценности.


Мне нужно было кое-что сказать Дрю Каплану, когда я буду с ним разговаривать в следующий раз. И я бы выкопал еще несколько по пути. Но, возможно, мне не придется проводить слишком много долгих часов в барах и винных погребах Сансет-парка.


Я сказал Skip Monday, что все открыто.


ПОЗЖЕ вечером того же дня я позвонил в винный магазин через дорогу, заказал две кварты «Ранних времен» и попросил, чтобы ребенок остановился в гастрономе и купил шесть банок эля и пару сэндвичей. Они знали меня и знали, что я заставлю рассыльного потратить время, чтобы оказать мне особую услугу, и я это сделал. Это того стоило.


Я расслабился с крепким алкоголем, выпил банку эля и заставил себя съесть полбутерброда. Я принял горячий душ, и это помогло, а потом съел еще полбутерброда и выпил еще банку эля.


Я заснул, а проснувшись, включил телевизор и стал смотреть Богарта и Иду Лупино, кажется, это было в Высокой Сьерре. Я не обращал особого внимания на фильм, но это была компания. Время от времени я подходил к окну и смотрел на дождь. Я съел часть оставшегося бутерброда, выпил еще эля и немного отхлебнул из бутылки из-под бурбона. Когда фильм закончился, я выключил телевизор, выпил пару таблеток аспирина и вернулся в постель.


* * *


СУББОТА Я стал немного подвижнее. Мне снова нужно было выпить, когда я проснулась, но я сделала это ненадолго, и на этот раз первая рюмка осталась внизу. Я принял душ, выпил последнюю банку эля, спустился вниз и позавтракал в «Красном пламени». Я оставил половину яиц, но съел картошку и двойную порцию ржаных тостов и выпил много кофе. Я читал газету или пытался. Я не мог понять много смысла из того, что я читал.


После завтрака я зашел перекусить в «Макговерн». Затем я свернул за угол в церковь Святого Павла и просидел там в мягкой тишине около получаса.


Потом обратно в отель.


Я смотрел бейсбольный матч у себя в комнате, и драку на «Большом мире спорта», вместе с чемпионатом мира по армрестлингу и какими-то женщинами, устраивающими какое-то водное выступление на монолыжах. То, что они делали, было, очевидно, очень трудным, но не очень интересным. Я выключил их и ушел. Я зашел к Армстронгу и поговорил с парой человек, а потом пошел к Джоуи Фарреллу за тарелкой острого чили и парочкой картошек «Карта Бланкас».


Я выпил бренди с кофе, прежде чем вернуться в отель на ночь. У меня было достаточно бурбона в комнате, чтобы продержаться до воскресенья, но я остановился и взял немного пива, потому что я почти закончился, а магазины не могут продать его до полудня в воскресенье. Никто не знает почему. Может быть, за этим стоят церкви, может быть, они хотят, чтобы верующие появлялись с острым похмельем, может быть, покаяние легче продать сильно страдающим.


Я потягивал и смотрел телефильмы. Я спал перед съемочной площадкой, проснулся посреди фильма о войне, принял душ, побрился и сидел в нижнем белье, смотрел конец этого фильма и начало другого, потягивая бурбон и пиво, пока не смог вернуться. снова спать.


Когда я снова проснулся, был воскресный полдень, и дождь все еще шел.


Около половины третьего зазвонил телефон. Я поднял трубку после третьего звонка и поздоровался.


"Мэтью?" Это была женщина, и на мгновение я подумал, что это Анита. Затем она сказала: «Я пыталась тебя позавчера, но ответа не было», и я услышал тархил в ее голосе.


— Я хочу поблагодарить вас, — сказала она.


— Не за что меня благодарить, Кэролайн.


"Я хочу поблагодарить вас за то, что вы джентльмен", сказала она, и ее смех раздался мягко. «Джентльмен, пьющий бурбон. Кажется, я много говорил на эту тему».


— Насколько я помню, вы были достаточно красноречивы.


— И по другим вопросам тоже. Я извинился перед Билли за то, что был не просто леди, и он заверил меня, что со мной все в порядке, но бармены всегда говорят вам это, не так ли? Я хочу поблагодарить всех вас за то, что проводили меня домой. " Пауза. — Э-э, мы…


"Нет."


Вздох. «Ну, я рад этому, но только потому, что мне бы очень не хотелось этого не помнить. Надеюсь, я не был слишком позорным, Мэтью».


— Ты был в полном порядке.


«Я не был в полном порядке. Я многое помню. Мэтью, я сказал несколько неприятных вещей о Томми.


«Я никогда не думал иначе».


«Знаете, он хорошо ко мне относится. Он хороший человек. У него есть свои недостатки. Он силен, но у него есть и слабости».


На поминках коллеги-полицейского я однажды услышал, как ирландка так говорила о выпивке. «Конечно, это слабость сильного мужчины», — сказала она.


«Он заботится обо мне», — сказала Кэролайн. — Не обращай внимания на то, что я сказал раньше.


Я сказал ей, что никогда не сомневался, что он заботится о ней, и что я не совсем ясно понимал, что она говорила или не говорила, что я сам довольно сильно ударился в ту ночь.


В воскресенье вечером я пошла к мисс Китти. Моросил мелкий дождь, но не сильно.


Сначала я ненадолго остановился у Армстронга, и у мисс Китти было такое же ощущение воскресного вечера. Горстка завсегдатаев и соседей ехала в настроении, которое было оборотной стороной «Слава Богу, сегодня пятница». В музыкальном автомате девушка пела о том, что у нее есть новая пара роликовых коньков. Ее голос, казалось, проскальзывал между нотами и находил звуки, которых не было в гамме.


Я не знал бармена. Когда я спросил Скипа, он указал на кабинет сзади.


Там был Скип и его напарник. У Джона Касабяна было круглое лицо, и он носил очки в проволочной оправе с круглыми линзами, которые увеличивали его глубоко посаженные темные глаза. Он был ровесником Скипа или почти того же возраста, но выглядел моложе, похожим на сову школьником. У него были татуировки на обоих предплечьях, и он совсем не выглядел из тех, кто делает татуировки.


Одна татуировка представляла собой обычное, хотя и яркое изображение змеи, обвивающей кинжал. Змея была готова нанести удар, и с кончика кинжала капала кровь. Другая татуировка была проще и даже сделана со вкусом: браслет из цепочек, опоясывающий его правое запястье. «Если бы они были у меня хотя бы на другом запястье, — сказал он, — по крайней мере, часы скрыли бы его».


Я не знаю, как он на самом деле относился к татуировкам. Он делал вид, что презирает их, презирает молодого человека, который решил заклеймить себя таким образом, и иногда он действительно казался искренне смущенным ими. В другой раз я чувствовал, что он гордится ими.


Я не так уж хорошо его знал. Его личность была менее экспансивной, чем у Скипа. Он не любил прыгать по барам, работал в раннюю смену, а до этого занимался маркетингом. И он не был таким пьяницей, как его напарник. Ему нравилось пиво, но не так, как Скипу.


— Мэтт, — сказал он и указал на стул. — Рад, что ты поможешь нам с этим.


«Все, что я могу».


— Завтра вечером, — сказал Скип. «Мы должны быть в этой комнате ровно в восемь, сейчас зазвонит телефон».


"А также?"


«Мы получаем инструкции. Я должен подготовить машину. Это часть инструкций».


"У тебя есть машина?"


"Я получил свою машину, это не проблема подготовить ее."


— У Джона есть машина?


— Я вытащу его из гаража, — сказал Джон. — Думаешь, мы могли бы захотеть взять две машины?


— Не знаю. Он велел тебе иметь машину, и я полагаю, он велел тебе приготовить деньги…


«Да, как ни странно, он упомянул об этом».


"... но он не дал никакого указания, куда он хочет, чтобы вы ехали."


"Никто."


Я думал об этом. «Что касается меня…»


«Идет во что-то».


"Вот так."


«Меня беспокоит то же самое. Это похоже на прогулку, вы там, и они могут просто ударить вас. Платить выкуп достаточно плохо, но кто знает, получим ли мы вообще то, за что заплатили? быть угоном, и они могут погубить нас, пока они в этом».


"Почему они это сделали?"


— Не знаю. Мертвецы не рассказывают сказки. Разве не так говорят?"


«Может быть, и так, но убийство вызывает жар». Я пытался сосредоточиться, но мыслил не так ясно, как хотелось бы. Я спросил, можно ли мне пива.


«О, Господи, где мои манеры? Что тебе, бурбон, чашку кофе?»


«Я думаю, просто пиво».


Скип пошел за ним. Пока он отсутствовал, его напарник сказал: «Это сумасшествие. Это нереально, понимаете, о чем я? Краденые книги, вымогательство, голоса по телефону. Это нереально».


"Наверное."


«Деньги не имеют реальности. Я не могу с этим связать. Число…»


Скип принес мне бутылку «Карлсберг» и стакан в форме колокола. Я отхлебнул немного пива и нахмурился в том, что должно было быть задумано. Скип закурил, предложил мне пачку, потом сказал: «Нет, конечно, не хочешь, ты не куришь», — и сунул пачку в карман.


Я сказал: «Это не должно быть угон. Но есть один способ, которым это может быть».


"Как это?"


— Если у них нет книг.


«Конечно, они получили книги. Книги пропали, а в телефоне слышен этот голос».


«Предположим, у кого-то нет книг, но он знает, что они пропали. Если ему не нужно доказывать, что они у них есть, у него есть шанс снять с вас несколько долларов».


— Несколько долларов, — сказал Джон Касабиан.


Скип сказал: «Тогда у кого есть книги? У федералов? Вы имеете в виду, что они могли иметь их все время и готовить дело, а мы тем временем платим выкуп тому, у кого ни хрена нет». Он встал, обошел стол. «Мне это чертовски нравится», — сказал он. «Я люблю его так сильно, что хочу жениться на нем, хочу иметь от него детей. Господи».


«Это всего лишь возможность, но я думаю, что мы должны остерегаться этого».


— Как? Все готово на завтра.


«Когда он звонит, вы просите его прочитать страницу из книги».


Он уставился на меня. «Вы только что подумали об этом? Только что? Никому не двигаться». Касабиан спросил его, куда он идет. «Чтобы получить еще два таких «Карлсберга», — сказал он. «Чертово пиво стимулирует мысли. Они должны использовать его в своей рекламе».


* * *


ОН принес две бутылки. Он сидел на краю стола, болтая ногами, и потягивал пиво прямо из коричневой бутылки. Касабиан остался в кресле и снял этикетку со своей бутылки. Он не спешил его пить. У нас был военный совет, и мы строили все планы, какие только могли. Джон и Скип шли вместе, и, конечно же, я тоже.


— А я думал, что Бобби придет, — сказал Скип.


— Русландер?


«Он мой лучший друг, он знает, что происходит. Я не знаю, сможет ли он что-нибудь сделать, если дерьмо попадет в вентилятор, но кто сможет? во-первых, так что, черт возьми, пистолет мне поможет. У тебя есть кто-нибудь, кого ты хочешь привлечь к этому?»


Касабиан покачал головой. — Я думал о своем брате, — сказал он. «Первый человек, о котором я подумал, но что Зику нужно с этим дерьмом, понимаешь?»


«Что с ним нужно? Мэтт, у тебя есть кто-нибудь, кого ты хочешь привести?»


"Нет."


«Я думал, может быть, Билли Киган, — сказал Скип. "Что вы думаете?"


«Он хорошая компания».


"Да, верно. Если подумать, кому, черт возьми, нужна хорошая компания? Что нам нужно, так это тяжелая артиллерия и поддержка с воздуха. Организуйте встречу и обстреляйте их позиции минометами. Джон, расскажите ему о лопатах с миномет».


— О, — сказал Касабиан.


"Скажи ему."


«Это было просто то, что я видел».


«Он что-то видел. Послушайте».


«Это было всегда, месяц назад или около того. Я был в доме моей девушки, она жила в Вест-Энде в восьмидесятых, я должен был выгуливать ее собаку, и я выхожу из здания и наискосок через улицу там эти три черных парня».


«Поэтому он разворачивается и уходит обратно в здание», — предложил Скип.


«Нет, они даже не посмотрели в мою сторону», — сказал Касабиан. «Они в тренировочных куртках, типа, и у одного есть кепка. Они выглядят как солдаты».


«Расскажи ему, что они сделали».


«Ну, трудно поверить, что я действительно видел это», — сказал он. Он снял очки, помассировал переносицу. «Они огляделись, и если они меня увидели, то решили, что мне не о чем беспокоиться…»


— Проницательные судьи характера, — вставил Скип.


"- и они установили этот миномет, как они делали это тысячу раз прежде, и один из них бросает снаряд, и они бросают снаряд в Гудзон, хороший легкий выстрел, они на углу и они хорошо видят реку, и мы все хотели ее проверить, а они по-прежнему не обращают на меня никакого внимания, и они кивают друг другу, и снимают миномет, и упаковывают его, и уходят вместе».


— Иисусе, — сказал я.


«Это произошло так быстро, — сказал он, — и с такой небольшой помпой, что я подумал, не вообразил ли я это. Но это произошло».


— Снаряд наделал много шума?


-- Нет, совсем немного. Был такой хлюп! звук, который издает миномет при выстреле, а если и был взрыв при попадании снаряда в воду, то я его не слышал.


«Наверное, пустой», — сказал Скип. «Возможно, вы знаете, они проверяли ударно-спусковой механизм, проверяли траекторию».


— Да, но для чего?


— Ну, дерьмо, — сказал он. «Никогда не знаешь, когда тебе понадобится миномет в этом городе». Он опрокинул бутылку с пивом, сделал большой глоток и забарабанил каблуками по краю стола. «Я не знаю, — сказал он, — я пью эту дрянь, но думаю не лучше, чем раньше. Мэтт, давай поговорим о деньгах».


Я думал, он имел в виду выкуп. Но он имел в виду деньги для меня, и я был в растерянности. Я не знал, как установить цену, сказал что-то о дружбе.


Он сказал: «Итак? Это то, чем вы зарабатываете на жизнь, верно? Оказываете услуги друзьям?»


— Конечно, но…


— Ты делаешь нам одолжение. Мы с Касабиан не знаем, какого черта мы делаем. Я прав, Джон?


"Абсолютно."


«Я ничего не собираюсь давать Бобби за то, что он пришел, он этого не возьмет, и если Киган придет, это будет не из-за денег. Но вы профессионал, а профессионалу платят. не так ли?"


«Есть разница».


"Какая разница?"


«Ты мой друг».


"А он не?"


— Не совсем так. На самом деле он мне нравится все меньше и меньше. Он…


— Он мудак, — сказал Скип. «Никаких аргументов. Не имеет значения». Он открыл ящик стола, пересчитал деньги, сложил купюры и протянул мне. — Вот, — сказал он. — Там двадцать пять. Скажи мне, если этого недостаточно.


— Не знаю, — медленно сказал я. — Двадцать пять долларов — это немного, но…


«Двадцать пятьсот, ты, тупой ублюдок». Мы все начали смеяться. «Двадцать пять долларов — это немного». Джонни, почему мы должны были нанять комика? Серьезно, Мэтт, все в порядке?


"Серьезно, это кажется немного высоким."


"Вы знаете, что приходит выкуп?"


Я покачал головой. «Все старались не упоминать об этом».


"Ну, вы не упоминаете веревку в доме повешенных, не так ли? Мы платим этим хуесосам пятьдесят штук".


— Иисусе Христе, — сказал я.


«Его имя уже упоминалось», — сказал Касабиан. — Он случайно не ваш друг? Приведите его завтра, у него на вечер больше ничего нет.


## Глава 14


Я пытался сделать это ранней ночью. Я пошел домой и лег спать, и где-то около четырех я понял, что не смогу уснуть. Под рукой было достаточно бурбона, чтобы вырубиться, но мне и этого не хотелось. Я не хотел, чтобы у меня было похмелье, когда мы имели дело с шантажистами.


Я встал и попытался сесть, но не мог усидеть на месте, а по телевизору не было ничего, что я хотел бы смотреть. Я оделся и вышел прогуляться, и я был уже на полпути, прежде чем понял, что мои ноги ведут меня к Моррисси.


Один из братьев стоял у двери нижнего этажа. Он широко мне улыбнулся и впустил меня. Наверху на табуретке напротив двери сидел другой брат. Его правая рука была спрятана под белым передником мясника, и мне дали понять, что в ней пистолет. Я не был у Моррисси с тех пор, как Тим Пэт рассказал мне о награде, которую он и его братья предлагают, но я слышал, что братья по очереди дежурят на страже, и что любой, кто входит в дверь, сталкивается с заряженным оружием. . Мнения по поводу вида оружия разошлись; У меня были разные отчеты, от револьвера до автоматического пистолета и обреза. Я думал, что нужно быть сумасшедшим, чтобы планировать использовать дробовик, обрез или какой-либо другой, в комнате, полной ваших собственных клиентов, но никто так и не смог установить вменяемость Моррисси.


Я вошел и оглядел комнату, и Тим Пэт увидел меня и поманил меня, и я сделал шаг к нему, когда Скип Дево позвал меня по имени из-за столика впереди у затемненного окна. Он сидел с Бобби Раслендером. Я поднял руку, показывая, что буду с ними через минуту, и Бобби поднес руку ко рту, и полицейский свисток пронзил комнату, оборвав все разговоры так же четко, как выстрел. Скип и Бобби рассмеялись, а остальные пьющие поняли, что шум был шуткой, а не официальной облавой, и после того, как несколько человек заверили Бобби, что он мудак, разговор возобновился. Я последовал за Тимом Пэтом в конец комнаты, где мы стояли по разные стороны пустого стола.


— Мы не видели вас здесь с тех пор, как поговорили, — сказал он. — Ты принес мне новости?


Я сказал ему, что у меня нет для него новостей. — Я просто зашел выпить, — сказал я.


— И ты ничего не слышал?


"Ничего. Я ходил, разговаривал с некоторыми людьми. Если бы что-то было в воздухе, я бы уже получил известие. Я думаю, это должно быть что-то ирландское, Тим Пэт".


"Ирландская штучка".


— Политический, — сказал я.


— Тогда мы должны были услышать об этом. Какой-нибудь хвастун проговорился бы. Кончики пальцев ласкали его бороду. «Они знали, куда идти за деньгами», — размышлял он. «И они даже взяли несколько долларов из банки Норад».


— Вот почему я подумал…


«Если бы это были Proddies, мы бы услышали. Или если бы это была наша собственная фракция». Он улыбнулся без юмора. «У нас есть свои фракционные разногласия, разве вы не знаете. Дело имеет более чем один голос, говорящий за это».


— Так я слышал.


— Если бы это было «ирландское дело», — сказал он, намеренно произнося эту фразу, — были бы и другие инциденты. Но был только один.


— Это вам известно, — сказал я.


— Да, — сказал он. "Это я знаю."


Я подошел и присоединился к Скипу и Бобби. На Бобби была серая толстовка с отрезанными рукавами. На шее у него был синий пластиковый свисток на одном из тех шнурков из пластиковой тесьмы, которые мальчики делают в летнем лагере.


«Актер нащупывает свою роль, — сказал Скип, указывая большим пальцем на Бобби.


"Ой?"


«Мне перезвонили по рекламе, — сказал Бобби. «Я баскетбольный судья, я с этими детьми на детской площадке. Они все возвышаются надо мной, в этом и есть смысл».


— Все возвышаются над тобой, — сказал Скип. «Что они должны продавать? Потому что, если это дезодорант, вы хотите носить другую толстовку».


— Это братство, — сказал Бобби.


"Братство?"


«Черные дети, белые дети, испанские дети, все объединились в братство, когда они едут к гребаному обручу. Это что-то вроде общественной службы, покажите это во время медленных роликов в шоу Джо Франклина».


— Тебе за это платят? Пропустить потребовал.


«О, черт, да. Я думаю, что агентства жертвуют своим временем, а телеканалы используют его бесплатно, но за таланты платят».


— Талант, — сказал Скип.


-- Le Talent, c'est moi, -- сказал Бобби.


Я заказал напиток. Скип и Бобби остались с тем, что у них было. Скип закурил сигарету, и дым повис в воздухе. Принесли мой напиток, и я глотнул его.


— Я думал, ты собираешься приехать пораньше, — сказал Скип. Я сказал, что не мог заснуть. — Из-за завтра?


Я покачал головой. «Просто еще не устал. Беспокойный».


«Я так понимаю. Эй, актер», — сказал он. "Во сколько у тебя прослушивание?"


«Предполагается, что в два часа».


"Должно быть?"


«Ты можешь прийти туда и много сидеть. Я должен быть там в два».


"Вы сделали вовремя, чтобы помочь нам?"


— О, нет проблем, — сказал он. «Эти коты агентства, они должны успеть на пять сорок восемь до Скарсдейла. Пара заездов в машине-баре, а потом узнать, как Джейсон и Трейси сегодня учились в школе».


«Джейсон и Трейси на летних каникулах, гантель».


«Итак, он должен увидеть открытку, которую они отправили домой из лагеря. Они едут в этот модный лагерь в штате Мэн, открытки уже написаны персоналом, все, что им нужно сделать, это подписать их».


Мои мальчики поедут в лагерь через пару недель. Один из них сплел мне шнурок вроде того, что носил Бобби. Он у меня где-то был, спрятанный в ящике стола или что-то в этом роде. Или все еще в Сьоссете? Если бы я был настоящим отцом, подумал я, я бы носил эту проклятую штуку, свисток и все такое.


Скип говорил Бобби, что ему нужен сон красоты.


— Я должен выглядеть как спортсмен, — сказал Бобби.


«Мы тебя отсюда не вытащим, ты будешь больше похож на ферму». Он посмотрел на свою сигарету, уронил ее в то, что осталось от напитка. «Я никогда не хочу видеть, как ты это делаешь», — сказал он мне. «Я никогда не хочу, чтобы кто-то из вас это делал. Отвратительная привычка».


Небо снаружи светлело. Мы шли медленно, почти ничего не говоря. Бобби подскакивал и петлял далеко впереди нас, ведя воображаемый баскетбольный мяч, имитируя невидимого противника и направляясь к кольцу. Скип посмотрел на меня и пожал плечами. "Что я могу сказать?" он сказал. «Этот человек — мой друг. Что еще можно сказать?»


— Ты просто завидуешь, — сказал Бобби. «У тебя есть рост, но у тебя нет движений. Хороший маленький человек может подделать тебя из твоих носков».


— Я плакал, потому что у меня не было обуви, — торжественно сказал Скип, — а потом я встретил человека, у которого не было носков. Что это, черт возьми, было?


Примерно в полумиле к северу от нас раздался взрыв.


— Мортира Касабяна, — сказал Бобби.


— Гребаный уклонист, — сказал Скип. — Вы не отличите ступку от пессария. Я не имею в виду пессарий. Чем пользуется фармацевт?


— О чем, черт возьми, ты говоришь?


— Пестик, — сказал Скип. «Вы не отличите ступку от пестика. Ступка звучит не так».


«Как скажешь».


«Это звучало как взрыв фундамента», — сказал он. — Но еще слишком рано, соседи убьют любого, кто начнет взрывать в такой час. Я вам скажу, я рад, что дождь кончился.


"Да, с нас этого достаточно, не так ли?"


«Я полагаю, что нам это было нужно», — сказал он. «Они всегда так говорят, не так ли? Каждый раз, когда идет дождь, кто-то говорит, как нам это было нужно. Потому что водохранилища пересыхают, или фермерам это нужно или что-то в этом роде».


«Это замечательный разговор», — сказал Бобби. «Вы никогда не услышите такой разговор в менее искушенном городе».


— Да пошел ты, — сказал Скип. Он закурил сигарету и начал кашлять, взял контроль над кашлем и сделал еще одну затяжку, на этот раз без кашля. Это было похоже на утренний напиток, подумал я. Как только вы получили один, чтобы остаться внизу, вы были в порядке.


«Воздух приятный после бури, — сказал Скип. «Я думаю, что это очищает его».


— Моет, — сказал Бобби.


"Может быть." Он огляделся. «Мне почти не хочется это говорить, — сказал он, — но сегодня должен быть прекрасный день».


## Глава 15


В шесть минут восьмого зазвонил телефон на столе Скипа. Билли Киган говорил о девушке, с которой он познакомился в прошлом году во время трехнедельного отпуска на западе Ирландии. Он остановил свой рассказ на полуслове. Скип положил руку на телефон и посмотрел на меня, а я потянулся к телефону, стоявшему на картотеке. Он кивнул, быстро мотнув головой, и мы синхронно подняли две трубки.


Он сказал: «Да».


Мужской голос сказал: "Дево?"


"Ага."


— У тебя есть деньги?


"Все готово."


«Тогда возьми карандаш и запиши это. Ты хочешь сесть в машину и поехать в…»


— Подожди, — сказал Скип. «Сначала ты должен доказать, что у тебя есть то, о чем ты говоришь».


"Что ты имеешь в виду?"


«Прочитайте записи за первую неделю июня. Это июнь, июнь 75-го».


Была пауза. Затем голос, теперь уже напряженный, сказал: «Ты не отдаешь нам приказы, парень. Это мы говорим лягушка, а ты прыгаешь». Скип немного выпрямился в кресле, наклонился вперед. Я поднял руку, чтобы остановить то, что он собирался сказать.


Я сказал: «Мы хотим подтвердить, что имеем дело с нужными людьми. Мы хотим купить его, если мы знаем, что у вас есть его для продажи. Установите эту сумму, и мы разыграем руку».


— Ты говоришь не как Дево. Кто ты, черт возьми, такой?


«Я друг мистера Дево».


— У тебя есть имя, друг?


"Скаддер".


— Скаддер. Хочешь, чтобы мы что-нибудь прочитали?


Скип снова сказал ему, что читать.


«Свяжемся с вами», — сказал мужчина и прервал связь.


Скип посмотрел на меня, держа трубку в руке. Я повесил трубку, которую держал. Своих он переходил из рук в руки, как горячую картошку. Пришлось сказать ему повесить трубку.


— Почему они это сделали? он хотел знать.


«Может быть, им нужно было провести конференцию», — предположил я. «Или возьмите книги, чтобы они могли читать вам то, что вы хотите услышать».


«И, может быть, у них их никогда и не было».


«Я так не думаю. Они попытались бы затормозить».


«Вешать трубку на кого-то — довольно хороший способ задержаться». Он закурил сигарету, сунул пачку обратно в карман рубашки. На нем была темно-зеленая рабочая рубашка с короткими рукавами и желтой вышивкой «Элвин'с Тексако Сервис» на нагрудном кармане. "Почему вешать трубку?" — сказал он раздраженно.


— Может быть, он думал, что мы сможем отследить звонок.


"Можем ли мы это сделать?"


«Это тяжело, даже когда в этом сотрудничают копы и телефонная компания», — сказал я. «Это было бы исключено для нас. Но они не обязательно знают об этом».


«Поймай, как мы отслеживаем звонки, — вставил Джон Касабиан. — Сегодня днем мы были заняты установкой второго телефона».


Они сделали это несколькими часами ранее, проложив провода от терминала на стене и подключив к линии добавочный телефон, взятый в квартире девушки Касабиан, чтобы Скип и я могли быть на линии одновременно. Пока Скип и Джон занимались этим, Бобби пробовался на роль рефери в рекламе братства, а Билли Киган искала кого-нибудь, кто мог бы заменить его за клюшкой у Армстронга. Я потратил это время на то, чтобы положить двести пятьдесят долларов в приходскую кассу, зажечь пару свечей и позвонить Дрю Каплану в Бруклин с еще одним бессмысленным отчетом. И вот мы все пятеро сидели в служебном кабинете мисс Китти и ждали, когда снова зазвонит телефон.


— Что-то вроде южного акцента, — сказал Скип. — Вы случайно не заметили?


«Это звучало фальшиво».


"Думаю так?"


— Когда он разозлился, — сказал я. «Или притворился, что рассердился, что бы это ни было. Это немного о прыжке, когда он сказал лягушка».


«Он был не единственным, кто разозлился как раз тогда».


«Я заметил. Но когда он впервые разозлился, акцента не было, а когда он начал с лягушачьего дерьма, он стал грубее, чем раньше, пытаясь звучать в стиле кантри».


Он нахмурился, вызывая воспоминания. — Ты прав, — коротко сказал он.


— Это был тот же парень, с которым вы говорили раньше?


— Не знаю. Раньше его голос звучал фальшиво, но он не был таким, как сегодня. Может, у него тысяча голосов, и все они неубедительны.


«Гай мог бы озвучивать, — предложил Бобби, — в рекламе гребаного братства».


Телефон снова зазвонил.


На этот раз мы не стали синхронизировать наши ответы, так как я уже заявил о своем присутствии. Когда я поднес трубку к уху, Скип сказал: «Да?» и голос, который я слышал раньше, спросил, что он должен читать. Скип сказал ему, и голос начал читать бухгалтерские записи. Скип раскрыл поддельный набор книг на своем столе и проследил за страницей.


Через полминуты читатель остановился и спросил, довольны ли мы. Скип выглядел так, словно хотел возразить против этого слова. Вместо этого он пожал плечами и кивнул, а я сказал, что мы уверены, что имеем дело с нужными людьми.


«Тогда вот что вы делаете», — сказал он, и мы оба взяли карандаши и записали указания.


— ДВЕ машины, — говорил Скип. «Все, что они знают, это то, что мы с Мэттом приедем, так что мы вдвоем поедем в моей машине. Джон, ты возьмешь Билли и Бобби. Как ты думаешь, Мэтт, они последуют за нами?»


Я покачал головой. — Кто-то может наблюдать, как мы уходим отсюда, — сказал я. «Джон, почему бы вам троим не ехать вперед? Ваша машина под рукой?»


«Я припарковался в двух кварталах отсюда».


"Теперь вы можете ехать туда втроем. Бобби, вы с Биллом идете вперед и ждете у машины. Я бы не хотел, чтобы вы все вышли вместе, на случай, если кто-нибудь присмотрит за передней частью". Дверь. Вы двое подождите впереди, а Джон, дайте им две-три минуты, а потом встретите их у машины.


— А потом поезжайте… где она, Эммонс-авеню?


— В заливе Шипсхед. Ты знаешь, где это?


"Смутно. Я знаю, что это задница Бруклина. Я ездил туда на рыбацких лодках, но кто-то другой водил машину, и я не обратил особого внимания".


«Вы можете взять Белт, Береговой бульвар».


"Хорошо."


«Выходите, дайте подумать, наверное, лучшее место — Оушен-авеню. Вы, наверное, увидите знак».


— Подожди, — сказал Скип. «Кажется, у меня где-то есть карта, я видел ее на днях».


Он нашел карту улиц района Хагстрем, и мы втроем изучили ее. Бобби Расландер склонился над плечом Касабяна. Билли Киган взяла кружку пива, которую кто-то бросил ранее, сделала глоток и скривилась. Мы разработали маршрут, и Скип сказал Джону взять с собой карту.


«Я никогда не смогу сложить эти вещи правильно», — сказал Касабиан.


Скип сказал: «Кого волнует, как ты складываешь эту гребаную штуку?» Он забрал карту у напарника и начал рвать ее по некоторым линиям сгиба, отдав Касабиану кусок примерно в восемь квадратных дюймов, а остальные бросив на пол. — Вот Шипсхед-Бэй, — сказал он. «Вы хотите знать, где выйти на бульвар, верно? Что вам нужно от всего остального гребаного Бруклина?»


— Господи, — сказал Касабиан.


«Прости, Джонни. Я чертовски нервный. Джонни, у тебя есть оружие?»


«Я ничего не хочу».


Скип выдвинул ящик стола, положил на стол автоматический пистолет из синей стали. «Мы держим его за барной стойкой, — сказал он мне, — на случай, если мы захотим вышибить себе мозги, когда будем подсчитывать выручку за ночь. Ты не хочешь этого, Джон?» Касабиан покачал головой. "Мэтт?"


— Не думаю, что мне это понадобится.


— Ты не хочешь нести его?


"Я бы так же скоро не."


Он поднял пистолет, поискал место, куда его поставить. Это был 45-й калибр, похожий на те, что выдают офицерам в армии. Большое тяжелое орудие, и то, что они называли всепрощающим — его убойная сила могла компенсировать плохую прицельность, сбив человека с ранением в плечо.


— Весит чертову тонну, — сказал Скип. Он засунул его под пояс джинсов и нахмурился, увидев, как это выглядит. Он вытащил рубашку из-под ремня, позволив ей висеть над пистолетом. Это была не та рубашка, которую вы носите без штанов, и это выглядело совсем не так. «Господи, — пожаловался он, — куда мне положить эту штуку?»


«Ты справишься», — сказал ему Касабиан. — А пока нам пора идти. Ты так не думаешь, Мэтт?


Я согласился с ним. Мы прошли его еще раз, пока Киган и Руслендер шли вперед. Они ехали в Шипсхед-Бэй и парковались через дорогу от ресторана, но не прямо через дорогу. Они ждали там, выключали мотор, выключали свет и следили за местом и за нами, когда мы приезжали.


— Не пытайся ничего сделать, — сказал я ему. «Если вы видите что-то подозрительное, просто наблюдайте за этим. Запишите номера лицензий, что-нибудь в этом роде».


"Должен ли я попытаться следовать за ними?"


— Откуда ты знаешь, за кем следишь? Он пожал плечами. — Играй на слух, — сказал я. «В основном просто будь рядом, смотри в оба».


"Понятно."


Уйдя, Скип положил на стол чемоданчик и защелкнул защелки. Ящик был завален пачками использованной валюты. «Вот так выглядят пятьдесят тысяч», — сказал он. "Не похоже на много, не так ли?"


«Просто бумага».


"Это делает что-нибудь для вас, глядя на это?"


"Не совсем."


"И я нет." Он положил 45-й поверх банкнот, закрыл кейс. Это не подходило правильно. Он переложил купюры, чтобы сделать небольшое гнездо для ружья, и снова закрыл его.


— Пока мы не сядем в машину, — сказал он. «Я не хочу идти по улице, как Гэри Купер в «Ровно в полдень». Он заправил рубашку обратно в штаны. По дороге к машине он сказал: «Можно подумать, что люди будут пялиться на меня. Я одет, как жирная обезьяна, и несу чемодан, как банкир. Я бы посмотрел дважды. Напомни мне, как только мы сядем в машину, я хочу вынуть пистолет из чехла.


"Хорошо."


«Достаточно плохо, если они вытащат что-то и выстрелят в нас. Хуже, если они воспользуются для этого моим пистолетом».


ЕГО машина стояла в гараже на Пятьдесят пятой улице. Он дал дежурному доллар на чаевые и свернул за угол, остановившись перед гидрантом. Он открыл кейс, достал пистолет и проверил обойму, затем положил пистолет на сиденье между нами, передумал и втиснул его в пространство между подушкой и спинкой сиденья.


Это была «Шеви Импала» двухлетней давности, длинная и низкая, со слабой подвеской. Он был белый, с бежево-белым салоном, и выглядел так, будто его не мыли с тех пор, как он покинул Детройт. Пепельница была переполнена окурками, а пол был завален мусором.


«Машина — это моя жизнь», — сказал он, когда мы поймали свет на Десятой авеню.


«Удобный беспорядок. Что нам делать, следовать тем же маршрутом, который мы разработали для Kasabian?»


"Нет."


— Ты знаешь лучший способ?


— Не лучше, просто иначе. Пока езжайте по Вест-Сайд-драйв, но вместо Белта мы поедем по местным улицам через Бруклин.


"Будь медленнее, не так ли?"


"Возможно. Пусть они доберутся туда раньше нас."


— Как скажешь. Какая-то конкретная причина?


«Может быть, так будет проще увидеть, следят ли за нами».


"Вы думаете, что мы?"


«Я не вижу смысла навскидку, когда они знают, куда мы идем. Но нет никакого способа узнать, имеем ли мы дело с одним человеком или с армией».


"Это точка."


«На следующем углу поверните направо, сворачивайте на Пятьдесят шестую улицу».


"Понял. Мэтт? Тебе что-то нужно?"


"Что ты имеешь в виду?"


«Хочешь попсы? Проверь бардачок, там должно быть что-то».


В бардачке была пинта Black White. На самом деле это была бы не пинта, а десятая. Помню бутылку из зеленого стекла, слегка изогнутую, как фляжка, чтобы удобно помещалась в кармане.


«Не знаю, как вы, — сказал он, — а я немного нервный.


«Небольшой», — согласился я и открыл бутылку.


Мы поехали по Вест-Сайд-Драйв до Канал-стрит, пересекли Бруклин через Манхэттенский мост и по Флэтбуш-авеню пересекли Оушен-авеню. Мы то и дело ловили красные огни, и несколько раз я замечал его взгляд, устремленный на бардачок. Но он ничего не сказал, и мы оставили бутылку Black White нетронутой после короткого глотка, который каждый из нас сделал ранее.


Он ехал с полностью опущенным окном и высунутым левым локтем из окна, кончиками пальцев опираясь на крышу, время от времени барабаня по металлу. Иногда мы разговаривали, а иногда ехали молча.


В какой-то момент он сказал: «Мэтт, я хочу знать, кто это устроил. Это должно быть внутри, не так ли? Кто-то увидел возможность и воспользовался ею, кто-то, кто просмотрел книги и знал, кем он был Кто-то, кто раньше работал на меня, но как бы они вернулись? Если бы я уволил какого-нибудь мудака, какого-нибудь пьяного бармена или судорожную официантку, как они оказались бы вскакивающими в мой офис и вальсирующими с моими книгами? понять это?"


— В твой кабинет не так уж трудно попасть, Скип. Любой, кто знаком с планировкой, может направиться в ванную и незаметно проскользнуть в твой кабинет.


"Я полагаю. Я полагаю, мне повезло, что они не помочились в верхнем ящике, пока были там." Он вынул сигарету из пачки в нагрудном кармане и постучал ею по рулю. «Я должен Джонни пять штук, — сказал он.


"Как это?"


— Выкуп. Он предложил тридцать, а я положил двадцать. Его банковская ячейка была в лучшем состоянии, чем моя. Насколько я знаю, у него припрятано еще полсотни, а может быть, и тридцати хватило бы, чтобы его застукать. Он затормозил, позволив цыганскому извозчику перестроиться перед нами. — Посмотрите на этого мудака, — сказал он без злобы. — Люди везде так ездят или это только в Бруклине? Клянусь, все начинают смешно водить машину, как только переезжаешь реку. О чем я говорил?


«Деньги, которые вложил Касабиан».


"Да. Так что он будет сокращать несколько дополнительных счетов в неделю, пока не компенсирует разницу в пять штук. Мэтт, у меня было двадцать тысяч долларов в банковском хранилище, и теперь все это упаковано и готово к доставке, и через несколько минут у меня его больше не будет, и в нем нет реальности. Понимаешь, о чем я?


"Я думаю так."


«Я не имею в виду, что это просто бумага. Это больше, чем бумага, если бы это была просто бумага, люди бы не сходили с ума по ней. будь настоящим, когда его не станет. Я должен знать, кто это делает со мной, Мэтт».


— Может быть, мы узнаем.


«Мне, черт возьми, нужно знать. Я доверяю Kasabian, понимаете? В таком бизнесе вы мертвы, если не можете доверять своему партнеру. с ума сойти за шесть месяцев. Никогда не заставляй это работать, место будет иметь такую атмосферу, которую бродяга из Бауэри не потерпит. Кроме того, вы можете наблюдать за своим партнером двадцать три часа в день, и он может украсть вас вслепую. час, когда он открыт. Kasabian покупает, ради всего святого. Ты знаешь, как глубоко ты можешь засунуть его, когда покупаешь косяк?


— Что ты имеешь в виду, Скип?


«Я хочу сказать, что у меня в голове есть голос, который говорит, что, может быть, это хороший способ для Джонни снять с меня двадцать тысяч, и это не имеет никакого смысла, Мэтт. чтобы вложить много своих собственных денег, чтобы сделать это, и почему он выбрал этот способ, чтобы украсть у меня?Все, кроме того факта, что я доверяю ему, у меня нет причин не доверять ему, он всегда был честен со мной и если бы он хотел ободрать меня, есть тысяча более простых способов, которые лучше оплачиваются, и я никогда бы даже не узнал, что меня похищают Но я все еще слышу этот голос, и я, черт возьми, держу пари, что он тоже его слышит, потому что я поймал его Раньше я смотрел на меня немного по-другому, и я, вероятно, смотрел на него так же, и кому нужно это дерьмо? Я имею в виду, что это хуже, чем то, чего мы стоим. Это такие вещи, которые закрывают косяк за одну ночь ».


"Я думаю, что приближается Оушен-авеню".


"Да? И подумать только, что мы едем всего шесть дней и шесть ночей. Я поверну налево в Океане?"


«Вы хотите повернуть направо».


"Уверен?"


"Позитивно".


«Я всегда теряюсь в Бруклине, — сказал он. «Клянусь, это место было заселено Десятью Затерянными Племенами. Они не могли найти дорогу назад, копали землю и строили дома. Проложили канализационные трубы, провели электричество. Все удобства в доме».


Рестораны на Эммонс-авеню специализировались на блюдах из морепродуктов. Один из них, «У Ланди», представлял собой большой сарай, место, где серьезные едоки устраивались за большими столами для огромных обедов на берегу. Место, куда мы направлялись, находилось за углом в двух кварталах отсюда. Дом моллюсков Карло так назывался, и его красная неоновая вывеска подмигивала, показывая открывающегося и закрывающегося моллюска.


Касабиан припарковался на другой стороне улицы, в нескольких дверях от ресторана. Мы остановились рядом с ним. Бобби сидел на переднем пассажирском сиденье. Билли Киган сидела одна сзади. Касабиан, разумеется, был за рулем. Бобби сказал: «У тебя ушло достаточно времени. Если что-то и происходит, отсюда ты этого не увидишь».


Скип кивнул. Мы проехали полквартала дальше, и он припарковался рядом с гидрантом. «Они не буксируют вас здесь,» сказал он. "Они?"


"Я так не думаю."


— Все, что нам нужно, — сказал он. Он заглушил двигатель, и мы обменялись взглядами, и его взгляд переместился на бардачок.


Он сказал: «Ты видишь Кигана? Там на заднем сиденье?»


"Ага."


«Можете поспорить, у него была пара с тех пор, как они уехали».


"Вероятно."


«Мы подождем, да? Отпразднуем потом».


"Конечно."


Он засунул пистолет за пояс брюк, задёрнул рубашку, чтобы скрыть его. «Наверное, стиль здесь такой», — сказал он, открывая дверь и взвешивая чемоданчик. «Залив Шипсхед, родина трепещущих хвостиков. Ты нервничаешь, Мэтт?»


"Немного."


«Хорошо. Я не хочу быть единственным».


Мы перешли широкую улицу и подошли к ресторану. Ночь была приятной, и вы чувствовали запах соленой воды. На мгновение я задумался, должен ли я был тем, кто взял пистолет. Я задавался вопросом, стрелял ли он вообще из пистолета, или он просто был там для удобства. Я задавался вопросом, будет ли он хорош с этим. Он был на службе, но это не означало, что он умел обращаться с пистолетом.


Я хорошо обращался с пистолетами. Во всяком случае, если не считать рикошетов.


«Лови знак», — сказал он. «Открывание и закрывание моллюсков — это чертовски непристойно. «Иди сюда, дорогая, давай посмотрим, как ты открываешь свой моллюск». Место выглядит пустым».


«Сегодня вечер понедельника, и уже поздно».


«Полдень утра здесь, наверное, уже поздно. Пистолет весит тонну, ты когда-нибудь замечал? Мои штаны, кажется, вот-вот стянутся до колен».


— Хочешь оставить его в машине?


«Ты что, шутишь? Это твое оружие, солдат. Оно может спасти тебе жизнь». Я в порядке, Мэтт. Я просто на нервах, вот и все.


"Конечно."


Он первым подошел к двери и придержал ее для меня. Это место было не более чем прославленной закусочной, полностью выполненной из формика и нержавеющей стали, с длинной обеденной стойкой слева от нас, кабинками справа и большим количеством столов сзади. Четверо мальчишек лет двадцати сидели за столиком у входа и ели пальцами картошку фри с общей тарелки. Далеко позади седовласая женщина с множеством колец на обоих пальцах читала книгу в твердом переплете в пластиковой обложке прокатной библиотеки.


Мужчина за прилавком был высоким, толстым и совершенно лысым. Я полагаю, он побрил голову. На его лбу выступили капли пота, и рубашка промокла насквозь. В помещении было достаточно прохладно, кондиционер работал на полную мощность. У прилавка было два покупателя: один сутулый мужчина в белой рубашке с короткими рукавами, похожий на несостоявшегося бухгалтера, другой флегматичная девушка с тяжелыми ногами и плохой кожей. В конце стойки официантка делала перерыв на сигарету.


Мы сели за стойку и заказали кофе. Кто-то ушел из «Пост» в тот день на соседнем стуле. Скип поднял его, пролистал.


Он закурил сигарету, выкурил, каждые несколько секунд поглядывая на дверь. Мы оба выпили кофе. Он взял меню и пробежал глазами его списки. «У них есть миллион разных вещей», — сказал он. «Назови что-нибудь, это, наверное, здесь. Зачем я смотрю? Я не мог есть».


Он закурил еще одну сигарету, положил пачку на прилавок. Я взял одну из них и поднес к губам. Он поднял брови, но ничего не сказал, просто дал мне прикурить. Я сделал две-три затяжки и потушил сигарету.


Должно быть, я слышала телефонный звонок, но не заметила его до тех пор, пока официантка не подошла, чтобы ответить на звонок, и подошла к сутулому мужчине, чтобы спросить, не Артур ли он. Он был поражен этой идеей. Скип пошел ответить на звонок, а я последовал за ним.


Он взял трубку, прислушался, потом начал жестом требовать бумагу и карандаш. Я взял блокнот и записал то, что он мне повторял.


Возглас смеха донесся до нас из передней части ресторана. Дети бросались друг в друга картошкой фри. Прилавок прислонился всем телом к формике, что-то им говоря. Я отвел от них глаза и сосредоточился на записи того, что говорил Скип.


## Глава 16


Скип сказал: «Восемнадцатая и Овингтон. Вы знаете, где это?»


— Думаю, да. Я знаю Овингтон, он проходит через Бэй-Ридж, но Восемнадцатая авеню находится к западу от него. Думаю, тогда он будет в Бенсонхерсте, немного южнее Вашингтонского кладбища.


«Как кто-то может знать все это дерьмо? Ты сказал Восемнадцатая авеню? У них есть авеню до Восемнадцатой?»


«Я думаю, что они идут до Двадцать восьмой, но Двадцать восьмая авеню имеет длину всего два квартала. Она идет от Кропси до Стиллвелла».


"Где это находится?"


«Кони-Айленд. Не так уж и далеко от того места, где мы сейчас».


Он махнул рукой, отмахиваясь от района и всех его непонятных улиц. — Ты знаешь, куда мы идем, — сказал он. «И мы возьмем карту у Kasabian. О, черт. Это будет на той части карты, которую они несут?»


"Возможно нет."


— Черт. Зачем мне было идти и рвать карту? Господи.


Мы уже вышли из ресторана. Мы стояли впереди, а позади нас мигал неоновый свет. Скип сказал: «Мэтт, я не в своей тарелке. Почему они сначала заставили нас прийти сюда, а потом вызвали нас и отправили в церковь?»


«Полагаю, чтобы они могли сначала взглянуть на нас. И прервать наши линии связи».


«Ты думаешь, что кто-то смотрит на нас прямо сейчас? Как я скажу Джонни следовать за нами? Это то, что они должны делать, следовать за нами?»


— Наверное, им пора домой.


"Почему это?"


«Потому что их заметят, преследующие нас, и они все равно будут замечены, когда мы расскажем им, что происходит».


— Думаешь, за нами следят?


«Возможно. Это одна из причин, по которой они все устроили таким образом».


— Дерьмо, — сказал он. «Я не могу отправить Джонни домой. Если я подозреваю его, он, вероятно, одновременно подозревает и меня, а я не могу… А что, если мы все поедем в одной машине?»


«Лучше две машины».


— Ты только что сказал, что две машины не подойдут.


— Попробуем так, — сказал я и взял его за руку, чтобы направить. Мы пошли не к машине, где стояли Касабиан и остальные, а к «Импале Скипа». По моему указанию он завел машину, пару раз моргнул фарами, доехал до угла, повернул направо, проехал квартал и вырулил на бордюр.


Через несколько минут рядом с нами остановилась машина Касабяна.


— Ты был прав, — сказал мне Скип. Остальным он сказал: «Ребята, вы умнее, чем я думал. Нам звонят по телефону, нас посылают на поиски сокровищ, только мы нашли сокровище. Мы должны пойти в церковь на Восемнадцатой Авеню и что-то в этом роде».


— Овингтон, — сказал я.


Никто не знал, где это было. — Следуйте за нами, — сказал я им. «Держитесь от полуквартала до квартала позади нас, а когда мы припаркуемся, обойдите квартал и припаркуйтесь позади нас».


— А если мы заблудимся? Бобби хотел знать.


"Идти домой."


"Как?"


— Просто следуй за нами, — сказал я. «Ты не заблудишься».


Мы поехали по Кони-Айленд-авеню и Кингс-Хайвэй в Бэй-Паркуэй, а потом потеряли ориентацию, и мне потребовалось несколько кварталов, чтобы сориентироваться. Мы пересекли одну из пронумерованных улиц, свернули на Восемнадцатую авеню и нашли искомую церковь на углу Овингтона. В Бэй-Ридж Овингтон-авеню проходит параллельно Бэй-Ридж-авеню в квартале к югу от нее. Где-то в районе Форт-Гамильтон-Паркуэй она все еще проходит параллельно Бэй-Ридж-авеню, но в квартале к северу от нее, где когда-то находилась Шестьдесят восьмая улица. Даже если вы знаете этот район, такие вещи могут свести вас с ума, а в Бруклине их полно.


Прямо напротив церкви была запрещенная для парковки зона, и Скип въехал в нее на «шеви». Он отключил свет, заглушил двигатель. Мы сидели молча, пока машина Касабяна не подъехала, не обогнала нас и не свернула за угол.


— Он нас вообще видел? – недоумевал Скип. Я сказал, что да, поэтому они свернули за угол. — Наверное, — сказал он.


Я повернулся и посмотрел в заднее окно. Через пару минут я увидел их огни. Они нашли место для парковки в половине квартала назад, и у них погас свет.


Район состоял в основном из довоенных каркасных домов, больших, стоявших на участках с лужайками и деревьями перед домом. Скип сказал: «Здесь не похоже на Нью-Йорк. Понимаешь, о чем я? Это похоже на какое-то обычное место в остальной части страны».


«Много Бруклина похоже на это».


— Части Квинса тоже. Не там, где я вырос, а здесь и там. Знаешь, что мне это напоминает? Ричмонд-Хилл. Ты знаешь Ричмонд-Хилл?


"Не очень хорошо."


«Однажды команда по легкой атлетике проводила там встречу. Нас вышибли из нас дерьмо. Однако дома выглядели примерно так». Выронил сигарету в окно. "Я думаю, мы могли бы также сделать это," сказал он. "Верно?"


— Мне это не нравится, — сказал я.


«Тебе это не нравится? Мне это не нравилось с тех пор, как исчезли книги».


— Другое место было общественным, — сказал я. Я открыл блокнот, прочитал то, что записал. — Слева от церкви должен быть лестничный пролет, ведущий в подвал. Дверь должна быть открыта. Я даже не вижу света, а ты?


"Нет."


«Похоже, это очень простой способ попасть в мешки с песком. Думаю, тебе лучше остаться здесь, Скип».


— Ты думаешь, что тебе безопаснее одному?


Я покачал головой. "Я полагаю, что на данный момент мы оба безопаснее разлучены. Деньги остаются у вас. Я хочу спуститься туда и посмотреть, какой прием они устроили для нас. Если мы ищем безопасный способ сделайте переключатель, я заставлю их трижды моргнуть светом».


"Какие огни?"


«Некоторый свет, который вы можете видеть». Я перегнулся через него, указал. «Это окна подвала. Там должны быть огни, и вы сможете их увидеть».


«Значит, ты мигаешь светом три раза, и я приношу деньги. Что, если тебе не нравится установка?»


«Тогда я говорю им, что должен забрать тебя, и я выхожу, и мы едем обратно на Манхэттен».


— Если мы сможем его найти. Он нахмурился. — Что, если… неважно.


"Какая?"


— Я собирался сказать, что, если ты не выйдешь.


«Рано или поздно ты найдешь дорогу домой».


"Забавный человек. Что ты делаешь?"


Я открыл крышку плафона и выкручивал лампочку. — На случай, если они наблюдают, — сказал я. «Я не хочу, чтобы они знали, когда я открою дверь».


— Этот человек думает обо всем. Хорошо, что ты не поляк, нам понадобится пятнадцать парней, чтобы повернуть машину, пока ты держишься за лампочку. Тебе нужен пистолет, Мэтт?


"Я так не думаю."


«С голыми руками он выступил один против армии». Возьми этот гребаный пистолет, хорошо?"


"Дай мне".


— А как насчет быстрого?


Я потянулся к перчаточному ящику.


Я вышел и остался стоять низко, удерживая машину между собой и окнами церковного подвала. Я прошел полквартала до другой машины и рассказал им о ситуации. Я попросил Касабяна остаться с машиной и сказал ему завести мотор, когда он увидит, как Скип вошел в церковь. Я отправил двух других вокруг квартала пешком. Если другая сторона скроется через задний выход из церкви, через забор и через двор, Бобби и Билли смогут их заметить. Я не знал, что они могут многое сделать, но, может быть, кто-то из них сможет придумать номерной знак.


Я вернулся в «Импалу» и рассказал Скипу о том, что сделал. Я снова вставил лампочку в плафон, и когда я снова открыл дверь, он зажегся, освещая салон машины. Я захлопнул дверь и перешел улицу.


Пистолет был заткнут за пояс моих брюк, приклад торчал вперед, и все это располагалось таким образом, чтобы его можно было вытащить через переднюю часть моего тела. Я бы предпочел носить его в кобуре на бедре, но у меня не было выбора. Оно мешало мне идти, и, когда я оказался в тени у церкви, я вытащил ружье и пошел с ним, но мне это тоже не понравилось, и я положил его на место, где хотел. было это.


Лестничный пролет был крутым. Бетонные ступени с ржавыми железными перилами, свободно вмонтированными в окружающий кирпич. Один-два болта явно ослабли. Я спустился по ступенькам и почувствовал, что исчезаю в темноте. Внизу была дверь. Я нащупал, пока не нашел ручку, и замер, держась за нее рукой, внимательно прислушиваясь, пытаясь услышать что-то внутри.


Ничего такого.


Я повернул ручку, приоткрыл дверь настолько, чтобы убедиться, что она не заперта. Потом я захлопнул ее и постучал.


Ничего такого.


Я снова постучал. На этот раз я услышал движение внутри, и голос выкрикнул что-то неразборчивое. Я снова повернул ручку и шагнул в дверной проем.


Время, проведенное в кромешной тьме на лестнице, пошло мне на пользу. Немного света проникало в подвал через окна спереди, и мои зрачки достаточно расширились, чтобы использовать его. Я стоял в комнате размером примерно тридцать на пятьдесят футов. По полу были разбросаны стулья и столы. Я закрыл за собой дверь и двинулся в тень у одной из стен.


Голос сказал: "Дево?"


— Скаддер, — сказал я.


— Где Дево?


"В машине."


— Это не имеет значения, — сказал другой голос. Я не мог опознать ни одного из них, так как слышал по телефону, но он был замаскирован, и, насколько я знал, эти голоса тоже были замаскированы. Они не звучали как Нью-Йорк, но и не звучали как где-либо еще.


Первый оратор сказал: «Ты принес деньги, Скаддер?»


«Он в машине».


«С Дево».


— С Дево, — согласился я.


Пока только два динамика. Один был в дальнем конце комнаты, другой справа от него. Я мог определить их по голосам, но темнота окутала их, и один из них звучал так, как будто он говорил из-за чего-то, какого-то перевернутого стола или чего-то в этом роде. Если они появлялись там, где я мог их видеть, я мог выхватить пистолет и бросить на них, застрелить, если понадобится. С другой стороны, было более чем возможно, что они уже направили на меня оружие и могли бросить меня на месте, прежде чем я вытащу пистолет из штанов. И даже если я выстрелю первым и попаду в них обоих, в тени может стоять еще пара вооруженных людей, и они могут прострелить меня насквозь, прежде чем я даже узнаю об их существовании.


Кроме того, я не хотел ни в кого стрелять. Я просто хотел обменять деньги на книги и убраться оттуда к черту.


«Скажи своему другу, чтобы принес деньги», — сказал один из них. Я решил, что он мог быть голосом в телефоне, если бы его речь смягчилась до южного акцента. «Если только он не хочет, чтобы книги были отправлены в IRS».


— Он этого не хочет, — сказал я. — Но и в тупик он тоже не пойдет.


«Продолжайте говорить».


«Прежде всего, включите свет. Мы не хотим вести дела в темноте».


Последовала перешептывающаяся конференция, затем изрядное движение. Один из них щелкнул настенным выключателем, и флуоресцентная лампа в центре потолка зажглась по одной трубке за раз. В его свете было мерцание, как у флуоресцентных ламп, когда они начинают тухнуть.


Я моргнул как от того, что увидел, так и от мерцающего света. На мгновение я подумал, что это хиппи или горцы, какая-то любопытная порода. Потом я понял, что они были замаскированы.


Их было двое, ниже меня ростом, худощавого телосложения. Оба носили пышные бороды и устрашающие парики, которые начинались низко на лбу и скрывали не только их волосы, но и очертания их голов. Между низкой линией роста волос и началом бороды каждый носил овальную маску на глазах и верхней половине носа. У более высокого из двоих, который включил свет, был хромово-желтый парик и черная маска на лице. Другой, наполовину скрытый столом со стульями, щеголял темно-каштановыми волосами и белой маской. У обоих были черные бороды, а у маленького в руке было ружье.


Думаю, при включенном свете мы все трое чувствовали себя уязвимыми, почти голыми. Я знаю, что да, и в их позе было напряжение, указывающее на то же чувство. Тот, что с пистолетом, не то чтобы направлял его на меня, но и не направлял его совсем в другом направлении. Тьма защитила всех нас троих, а теперь мы отбросили ее в сторону.


— Беда в том, что мы боимся друг друга, — сказал я ему. «Вы боитесь, что мы попытаемся получить книги без оплаты. Мы боимся, что вы нас обдерете на деньги и ничего не дадите взамен, задержите нас снова с книгами или подсунете их кому-нибудь». еще."


Высокий покачал головой. «Это разовая сделка».


«Для нас обоих. Мы платим один раз и все. Если вы сделали копию книг, избавьтесь от нее».


«Нет копий».


— Хорошо, — сказал я. "У вас есть книги здесь?" Коротышка в темном парике толкнул ногой через комнату темно-синий мешок для белья. Его напарник поднял его и поставил обратно на пол. Я сказал, что это может быть что угодно, это может быть белье для стирки, и они покажут мне, что в сумке.


«Когда мы видим деньги, — сказал высокий, — ты видишь книги».


«Я не хочу их рассматривать. Просто вытащите их из мешка, прежде чем я скажу моему другу, чтобы он принес деньги».


Они посмотрели друг на друга. Тот, что с пистолетом, пожал плечами. Он передвинул пистолет, чтобы прикрыть меня, в то время как другой развязал шнурок на мешке для белья и вытащил гроссбух, похожий на набор поддельных книг, которые я видел на столе Скипа.


— Хорошо, — сказал я. «Включите и выключите свет три раза».


— Кому ты сигналишь?


«Береговая охрана».


Они обменялись взглядами, и тот, что стоял у выключателя, трижды пошевелил им. Люминесцентная лампа неровно мигала. Мы втроем стояли неловко и ждали, казалось, очень долго. Интересно, заметил ли Скип сигнал, достаточно ли времени он провел в машине один, чтобы потерять самообладание.


Потом я услышал его на лестнице и у двери. Я позвал его войти. Дверь открылась, и он вошел с чемоданчиком в левой руке.


Он посмотрел на меня, потом увидел их двоих в бородах, париках и масках.


— Иисусе, — сказал он.


Я сказал: «У каждой стороны будет по одному человеку, который произведет обмен, и один, чтобы прикрыть его. Таким образом, никто не сможет никого снять, и книги и деньги будут передаваться одновременно».


Тот, что повыше, тот, что у выключателя, сказал: «Ты говоришь, как старая рука».


"У меня было время подумать об этом. Скип, я тебя поддержу. Принеси чемодан сюда, поставь его рядом со мной. Хорошо. Теперь ты и один из наших друзей можете поставить стол посреди комнаты. и уберите остальную мебель вокруг него».


Они посмотрели друг на друга, и, как и ожидалось, тот, что повыше, отшвырнул мешок с бельем своему партнеру и вышел вперед. Он спросил, что я от него хочу, и я поручил ему и Скипу переставить мебель.


«Я не знаю, что профсоюз скажет по этому поводу», — сказал он. Борода скрывала его рот, а маска закрывала глаза, но я чувствовал, что он улыбается.


По моему указанию он и Скип поставили стол в центре комнаты, почти прямо под верхним светильником. Стол был восемь футов в длину и четыре фута в ширину и стоял так, чтобы отделять их часть комнаты от нашей.


Я опустился на одно колено, спрятавшись за гнездом из стульев. В дальнем конце комнаты точно так же прятался тот, у кого был пистолет. Я перезвонил Скипу за кейсом, полным денег, и послал высокого желтоволосого парня за книгами. Неторопливо двигаясь, каждый отнес свою часть сделки к одному концу длинного стола. Сначала Скип поставил чемодан, нажал кнопки, чтобы освободить защелки. Мужчина в белокуром парике вытащил из сумки комплект книг и осторожно положил их, затем отступил назад, его руки болтались в воздухе.


Я приказал каждому из них отступить на несколько ярдов, а затем поменяться концами стола. Скип открыл тяжелую бухгалтерскую книгу, убедился, что это именно те книги, о которых он договорился. Его коллега открыл чемоданчик и вынул перевязанную стопку банкнот. Он просмотрел его, положил обратно, взял еще одну стопку.


— С книгами все в порядке, — объявил Скип. Он закрыл тяжелую книгу, сунул ее в мешок для белья, поднял и направился обратно ко мне.


Тот, что с пистолетом, сказал: «Держи».


"Зачем?"


— Оставайся на месте, пока он не посчитает.


«Я должен стоять здесь, пока он считает пятьдесят штук? Серьезно».


«Посчитай быстро», — сказал напарнику тот, у кого был пистолет. «Убедись, что это все деньги. Мы не хотим идти домой с сумкой, полной нарезанных газет».


"Я действительно сделал бы это," сказал Скип. «Я бы действительно наткнулся на пистолет с кейсом, полным гребаных денег «Монополии». Направьте эту штуку куда-нибудь еще, хорошо? Это действует мне на нервы».


Ответа не было. Скип удержался, балансируя на носочках. Моя спина сводила судорогой, а колено, на котором я стоял, доставляло мне небольшие неудобства. Время остановилось, пока желтоволосый пролистывал пачки денег, убеждая себя, что это не бумажки и не однодолларовые купюры. Вероятно, он сделал это так быстро, как только мог, но прошла целая вечность, прежде чем он удовлетворился тем, что закрыл футляр и застегнул застежки.


— Хорошо, — сказал я. — Теперь вы двое…


Скип сказал: «Подождите минутку. Мы возьмем мешок для белья, а они возьмут кейс, верно?»


"Так?"


«Поэтому это кажется неравномерным. Тот чемодан стоил около ста баксов, а ему меньше двух лет, а сколько может стоить сумка для белья? Пару баксов, верно?»


— К чему ты клонишь, Дево?


— Можешь добавить что-нибудь, — сказал он, его голос напрягся. — Вы могли бы сказать мне, кто это устроил.


Они оба пристально посмотрели на него.


"Я не знаю вас," сказал он. «Я не знаю никого из вас. Вы меня ограбили, хорошо, может быть, вашей младшей сестре нужна операция или что-то в этом роде. Я имею в виду, что всем нужно зарабатывать на жизнь, верно?»


Нет ответа.


«Но кто-то это подстроил, кто-то, кого я знаю, кто-то, кто знает меня. Скажи мне, кто. Вот и все».


Наступило долгое молчание. Затем тот, что в коричневом парике, сказал: «Забудь об этом», — ровно, окончательно. Плечи Скипа смиренно опустились.


— Мы стараемся, — сказал он.


И он, и человек в желтом парике попятились от стола, один с чемоданчиком, другой с мешком для белья. Я приказал выстрелить, отправив Скипа к двери, через которую он вошел, наблюдая, как неудивительно, что другой двигается через занавешенную арку в задней части дома. Скип открыл дверь и пятился назад, когда тот, что в темном парике, сказал: «Подожди».


Его длинноствольный пистолет повернулся, чтобы прикрыть Скипа, и на мгновение я подумал, что он собирается выстрелить. Я обеими руками взялся за 45-й калибр и прицелился в него. Затем его пистолет качнулся в сторону, он поднял его и сказал: «Мы уходим первыми. Оставайтесь на месте десять минут. Вы поняли?»


— Хорошо, — сказал я.


Он направил пистолет в потолок, дважды выстрелил. Флуоресцентные лампы взорвались над головой, погрузив комнату во тьму. Выстрелы были громкими, а рвущиеся трубы еще громче, но меня почему-то не пугали ни шум, ни темнота. Я смотрел, как он двинулся к арке, тень среди теней, и 45-й калибр остался направленным на него, а мой палец остался на спусковом крючке.


МЫ не ждали десять минут, как было приказано. Мы выбрались оттуда в спешке, Скип тащит книги в мешке для стирки, я с пистолетом в одной руке. Прежде чем мы успели перейти улицу к «Шевроле», Касабиан включил передачу и с ревом промчался по кварталу, остановившись рядом с нами с громким визгом тормозов. Мы забрались на заднее сиденье и сказали ему объехать квартал, но машина уже тронулась, прежде чем мы успели произнести эти слова.


Мы повернули налево, а затем еще налево. На Семнадцатой авеню мы нашли Бобби Раслендера, державшегося одной рукой за дерево и пытавшегося отдышаться. На другой стороне улицы Билли Киган сделал несколько медленных шагов в нашу сторону, затем остановился, сложил руки чашечкой со спички и закурил.


Бобби сказал: «О, Боже, я не в форме. Они выскочили из подъезда, должно быть, это они, у них был чемодан с деньгами. Я был через четыре дома, я видел их, но не видел». Я не хочу сразу бросаться на них, понимаете? Я думаю, что у одного из них был пистолет.


— Разве ты не слышал выстрелов?


Ни у него, ни у других не было. Я не был удивлен. Темноволосый стрелок использовал малокалиберный пистолет, и, хотя звук был достаточно громким в закрытой комнате, вряд ли он мог разнестись далеко.


«Они прыгнули в эту машину, — сказал Бобби, указывая на то место, где она была припаркована, — и в спешке вышли, оставив резину. номер, и я погнался за ними, и свет был гнилым и… — Он пожал плечами. — Ничего, — сказал он.


Скип сказал: «По крайней мере, ты пытался».


— Я совсем не в форме, — сказал Бобби. Он хлопнул себя по животу. «Нет ног, нет ветра, и мои глаза тоже не очень хороши. Я не мог бы судить настоящий баскетбольный матч, бегая туда-сюда по площадке. Я бы, блядь, умер».


— Ты мог бы дать свисток, — предположил Скип.


«Господи, если бы он был у меня с собой, я бы мог это сделать. Думаешь, они остановились бы и сдались?»


«Я думаю, что они, вероятно, расстреляли бы вас», — сказал я. «Забудьте номерной знак».


— По крайней мере, я пытался, — сказал он. Он посмотрел на Билли. «Киган там, он был ближе к ним и не сдвинулся с места. Просто сидел под деревом, как бык Фердинанд, и нюхал цветы».


— Понюхал собачье дерьмо, — сказал Киган. «Мы должны работать с материалами под рукой».


— Работал над этими мини-бутылочками, Билли?


— Просто поддерживаю, — сказал Киган.


Я спросил Бобби, знает ли он марку машины. Он поджал губы, выдохнул, покачал головой. — Темный седан последней модели, — сказал он. «Они все равно сегодня выглядят одинаково».


— Это правда, — сказал Касабиан, и Скип с ним согласился. У меня возник еще один вопрос, когда Билли Киган объявила, что это «Меркьюри Маркиз», трех- или четырехлетней давности, черного или темно-синего цвета.


Мы все остановились и посмотрели на него. Его лицо тщательно ничего не выражало, он достал из нагрудного кармана клочок бумаги, развернул его. «LJK-914», — прочитал он. — Это что-нибудь значит для кого-нибудь из вас? И пока мы пялились на него, он сказал: "Это номер машины. Нью-йоркские номера. Я заранее записал все марки и номера, чтобы не умереть со скуки. Это казалось проще, чем гоняться за машинами, как ебаный кокер-спаниель". ."


— Чертов Билли Киган, — удивленно сказал Скип, подошел и обнял его.


— Вы, джентльмены, поспешите осудить человека, который немного выпьет, — сказал Киган. Он достал из кармана миниатюрную бутылочку, закрутил крышку, пока не сломалась печать, запрокинул голову и выпил виски до дна.


— Техническое обслуживание, — сказал он. "Это все."


## Глава 17


Бобби не мог прийти в себя. Его чуть не задело изобретательность Билли. — Почему ты ничего не сказал? — спросил он. «Я мог бы записывать цифры в одно и то же время, мы могли бы охватить их больше».


Киган пожал плечами. «Я решил, что буду держать это при себе», — сказал он. «Чтобы, когда они пробежали мимо всех этих машин и поймали автобус на Джером-авеню, я не выглядел мудаком».


«Джером-авеню в Бронксе», — сказал кто-то. Билли сказал, что знает, где находится Джером-авеню, что его дядя жил на Джером-авеню. Я спросил, были ли эти двое одеты в свою маскировку, когда они вышли из подъездной дорожки.


— Не знаю, — сказал Бобби. «Как они должны были выглядеть? На них были маленькие маски». Он сделал двойные круги большими и указательными пальцами, поднес их к лицу, имитируя маски.


— Они носили бороды?


«Конечно, они носили бороды. Как вы думаете, они перестали бриться?»


«Бороды были искусственными, — сказал Скип.


"Ой."


«Они тоже в париках? Один темный и один светлый?»


Я не знал, что это парики. Я... там было чертовски мало света, Артур. Уличные фонари то здесь, то там, но они выскочили на подъездную дорожку и побежали к своей машине, и они не Точно пауза и провести пресс-конференцию, попозировать фотографам».


Я сказал: «Нам лучше уйти отсюда».


«Почему так? Мне нравится стоять посреди Бруклина, это напоминает мне о том, как я тусовался на углу, когда был мальчиком. Ты думаешь о копах?»


«Ну, были выстрелы. Нет смысла бросаться в глаза».


"Имеет смысл."


Мы подошли к машине Касабьяна, сели в нее и снова объехали квартал. Мы сели на красный свет, и я объяснил Kasabian направление обратно на Манхэттен. У нас были книги в руках, мы заплатили выкуп, и мы все были живы, чтобы рассказать или не рассказать эту историю. Кроме того, мы могли отпраздновать пьяную находчивость Кигана. Все это изменило наше настроение к лучшему, и теперь я мог дать четкие указания обратно в город, а Касабиан, со своей стороны, смог их усвоить.


Подойдя к церкви, мы увидели перед ней горстку людей, мужчин в майках, подростков, все стояли вокруг, как будто кого-то ждали. Где-то вдалеке я услышал волнистую сирену сине-белого.


Я хотел сказать Касабиану, чтобы он отвез нас всех домой, чтобы мы могли вернуться завтра за машиной Скипа. Но он был припаркован рядом с гидрантом, он бы выделялся. Он подъехал — возможно, он не соединил толпу и сирену, — и мы со Скипом вышли. Один из мужчин через улицу, лысеющий и выпотрошенный пивом, смотрел на нас.


Я позвонил, спросил, что случилось. Он хотел знать, не из участка ли я. Я покачал головой.


«Кто-то ворвался в церковь», — сказал он. «Дети, наверное. Мы прикрыли выходы, копы идут».


— Дети, — тяжело сказал я, и он рассмеялся.


«Думаю, сейчас я нервничал больше, чем в подвале церкви», — сказал Скип, когда мы проехали несколько кварталов. «Я стою с мешком для белья на плече, как будто я только что совершил кражу со взломом, а у тебя за поясом сорок пятая винтовка. Я подумал, что мы в отличной форме, если они увидят пистолет».


«Я забыл, что это было там».


«И мы только что вышли из машины, полной пьяных. Еще одно очко в нашу пользу».


«Киган был единственным, кто был пьян».


— И он был гениален. Разберись с этим, ладно? Кстати, о выпивке…


Я достал скотч из бардачка и открыл ему крышку. Он сделал большой глоток и передал его мне. Мы передавали его туда-сюда, пока он не исчез, и Скип сказал: «К черту Бруклин», — и выбросил его в окно. Я был бы так же счастлив, если бы он этого не сделал — у нас было дыхание выпивки, у нас было нелицензированное ружье, и мы не могли объяснить свое присутствие — но я держал это при себе.


«Они были довольно профессиональны, — сказал Скип. — Маскировка, все такое. Почему он выстрелил в свет?


«Чтобы замедлить нас».


«Я думал, что он собирается пристрелить меня на минуту. Мэтт?»


"Какая?"


— Почему ты не выстрелил в него?


«Когда он целился в тебя? Я мог бы это сделать, если бы почувствовал, что он собирается выстрелить.


— Я имею в виду после этого. После того, как он выстрелил в свет. Ты все еще прикрывал его. Ты целился в него, когда он вышел за дверь.


Я воспользовался моментом, чтобы ответить. Я сказал: «Вы решили заплатить выкуп, чтобы скрыть бухгалтерские книги от IRS. Как вы думаете, что произойдет, если вас повесят на стрельбу в церкви в Бенсонхерсте?»


— Господи, я не думал.


«И стреляя в него, деньги все равно не вернутся. Они уже были с черного хода вместе с другим».


«Я знаю. Я действительно не думал. Дело в том, что я мог выстрелить в него. Не потому, что это было правильно, а в запале».


— Что ж, — сказал я. «Никогда не знаешь, что сделаешь в пылу момента».


При следующем свете, который мы поймали, я достал свой блокнот и начал рисовать. Скип спросил меня, что я рисую.


— Уши, — сказал я.


"Как это?"


«Что-то сказал нам инструктор, когда я учился в Полицейской академии. Форма ушей у людей очень своеобразна, и это то, что редко можно скрыть или изменить с помощью пластической хирургии. хочу сделать наброски их ушей, пока я не забыл».


— Ты помнишь, как выглядели их уши?


"Ну, я взял за правило помнить."


«О, это имеет значение». Он затянулся сигаретой. — Я не могу поклясться, что у них были уши. Разве их не прикрывали парики? Наверное, нет, иначе вы бы не рисовали картинки. Вы же не можете проверить их уши в каком-нибудь файле, не так ли? Вроде отпечатков пальцев?


«Я просто хочу иметь способ распознать их», — сказал я. — Я думаю, что мог бы узнать их голоса, если бы они сегодня говорили своими настоящими, и я думаю, что так оно и было. выглядел так, потому что он стоял далеко позади». Я покачал головой в свой блокнот. «Я не знаю, какие уши к каким из них подошли. Я должен был сделать это сразу. Такие воспоминания быстро исчезают».


— Думаешь, это важно, Мэтт?


«Как выглядят их уши?» Я считал. — Наверное, нет, — согласился я. «По крайней мере, девяносто процентов того, что вы делаете в ходе расследования, ни к чему не ведет. Сделайте эти девяносто пять процентов — люди, с которыми вы разговариваете, вещи, на проверку которых нужно время. там есть работа».


"Ты упускаешь это?"


«Быть копом? Не часто».


«Я вижу, где человек пропустит это», — сказал он. «В любом случае, я не имел в виду только уши. Я имею в виду, есть ли смысл во всем этом? Они сделали нам грязное дело, и им это сошло с рук.


«Нет. Я думаю, что они были достаточно умны, чтобы использовать угнанную машину».


Я тоже так думаю. Я не хотел ничего говорить, потому что хотел чувствовать себя хорошо там, и я не хотел ссать на парад Билли, но то, что они взяли на себя, маскировку, посылая нас по всему амбар, прежде чем мы доберемся до нужного места, я не думаю, что они попадутся на удочку из-за номера лицензии».


"Иногда это случается."


— Наверное. Может быть, нам будет лучше, если они украдут машину.


— Как вы это понимаете?


«Может быть, их подхватит какой-нибудь зоркий патрульный, который просмотрел список горячих машин. Так они это называют?»


— Лист горячей машины. Однако чтобы машина залезла на него, требуется некоторое время.


— Может быть, они планировали заранее. Угнали машину неделю назад, отвезли на тюнинг. В чем еще их могут обвинить? В осквернении церкви?


— О, Иисусе, — сказал я.


"В чем дело?"


«Та церковь».


"Что насчет этого?"


— Останови машину, Скип.


"Хм?"


— Останови машину на минутку, хорошо?


"Вы серьезно?" Он посмотрел на меня. — Ты серьезно, — сказал он и остановился у обочины.


Я закрыл глаза, пытаясь сфокусироваться. — Церковь, — сказал я. — Что это была за церковь, вы случайно не заметили?


«Они все кажутся мне одинаковыми. Это был, я не знаю, кирпич, камень. Какая, черт возьми, разница?»


"Я имею в виду, был ли он протестантом или католиком или как?"


— Откуда мне знать, что это было?


«Впереди была одна из тех вывесок. Стеклянная витрина с белыми буквами на черном фоне сообщает вам, когда будут службы и о чем будет проповедь».


«Это всегда одно и то же. Выясните, что вам нравится делать, и не делайте этого».


Я мог закрыть глаза и видеть эту чертову штуку, но не мог сфокусировать буквы. — Ты не заметил?


«У меня были разные мысли, Мэтт. Какая, блядь, разница?»


— Это был католик?


— Не знаю. У тебя что-то есть за или против католика? Монахини били тебя линейкой, когда ты был ребенком? Ты ненадолго, Мэтт? Я закрыл глаза, борясь с памятью, и не ответил ему. «Потому что через дорогу есть винный магазин, и как бы я ни ненавидел тратить деньги в Бруклине, думаю, я это сделаю. Хорошо?»


"Конечно."


«Можешь представить, что это алтарное вино», — сказал он.


* * *


ОН вернулся с пинтой «Учителя» в коричневом пакете. Он взломал печать и открыл бутылку, не вынимая ее из сумки, сделал глоток и дал мне. Я задержался на мгновение, затем выпил.


— Теперь мы можем идти, — сказал я.


"Идти куда?"


«Домой. Назад на Манхэттен».


«Нам не нужно возвращаться, делать новенну или что-то в этом роде?»


«Церковь была какая-то лютеранская».


«А это значит, что мы можем отправиться на Манхэттен».


"Верно."


Завел двигатель, отъехал от бордюра. Он протянул руку, и я дал ему бутылку, он выпил и вернул ее мне.


Он сказал: «Я не хочу любопытствовать, детектив Скаддер, но…»


— Но что все это было?


"Ага."


«Мне кажется глупым упоминать об этом, — сказал я. «Это то, что Тиллари сказала мне несколько дней назад. Я даже не знаю, правда ли это, но предполагалось, что это церковь в Бенсонхерсте».


«Католический».


«Должно быть», — сказал я и рассказал ему историю, рассказанную мне Томми, о двух детях, ограбивших церковь матери капо мафии, и о том, что предположительно было сделано с ними в ответ.


Скип сказал: «Правда? Это действительно произошло?»


«Я не знаю. Томми тоже. Ходят слухи».


«Повесили на мясные крюки и, блядь, содрали кожу заживо…»


«Это может понравиться Тутто. Его называют Дом Мясник. Я думаю, что у него есть интересы в оптовой мясной промышленности».


— Господи. Если бы это была его церковь…


«Церковь его матери».


— Как угодно. Ты собираешься держаться за эту бутылку, пока стекло не расплавится?


"Извиняюсь."


— Если это была его церковь, или церковь его матери, или что-то еще…


«Я бы не хотел, чтобы он знал, что мы были там сегодня ночью, когда его обстреляли. Не то чтобы это было то же самое, что ограбить помещение, но он все равно мог принять это на свой счет. Кто знает, как он отреагирует?»


"Иисус."


«Но это определенно была протестантская церковь, и его мать ходила в католическую. Даже если бы она была католической, в Бенсонхерсте, вероятно, четыре или пять католических церквей. Может быть, больше, я не знаю».


«Когда-нибудь нам придется их пересчитать». Он затянулся сигаретой, кашлянул и выбросил ее в окно. «Зачем кому-то делать что-то подобное?»


"Ты имеешь в виду-"


«Я имею в виду повесить двух детей и содрать с них шкуру, вот что я имею в виду. Зачем кому-то это делать, двое детей, которые все, что они сделали, это украли какое-то дерьмо из церкви?»


— Не знаю, — сказал я. «Я знаю, почему Тутто, вероятно, думал, что он это делает».


"Почему?"


«Чтобы преподать им урок».


Он думал об этом. «Ну, держу пари, это сработало», — сказал он. «Бьюсь об заклад, эти маленькие ублюдки никогда не ограбят другую церковь».


## Глава 18


К тому времени, как мы вернулись домой, пинта «Учителя» была пуста. У меня его было немного. Скип продолжал резать его и в конце концов швырнул пустым на заднее сиденье. Думаю, он просто выбросил их в окно на другой стороне реки.


Мы почти не разговаривали с тех пор, как поговорили о Доме Мяснике. Выпивка теперь действовала на него, немного проявляясь в его вождении. Он проехал пару светофоров и немного резко вошел в поворот, но мы ни во что и ни в кого не попали. И нас не остановил гаишник. Вам чуть ли не пришлось сбить монахиню, чтобы в том году в Нью-Йорке вас привлекли к ответственности за нарушение правил дорожного движения.


Когда мы подъехали к мисс Китти, он наклонился вперед и положил локти на руль. «Ну, заведение еще открыто», — сказал он. «Сегодня вечером в баре работает парень, он, наверное, снял с нас столько же, сколько парни из Бенсонхерста. Заходите, я хочу убрать книги».


В его кабинете я предположил, что он может захотеть положить гроссбух в сейф. Он взглянул на меня и покрутил комбинированный циферблат. «Только на ночь», — сказал он. «Завтра все это дерьмо отправится на пару разных мусоросжигательных заводов. Больше никаких честных книг.


Он положил книги в сейф и начал закрывать большую дверь. Я кладу руку ему на плечо, чтобы остановить его. «Может быть, это следует положить туда», — сказал я и вручил ему 45-й калибр.


— Забыл об этом, — сказал он. «Оно не входит в сейф. Вы собираетесь сказать грабителю: «Пожалуйста, извините меня на минуту, я хочу взять пистолет из сейфа и снести вам голову»? Мы держим его за стойкой». Он взял его у меня, затем огляделся в поисках неприметного способа носить его. На столе стоял белый бумажный пакет, в пятнах от кофе на вынос и бутербродов, которые он когда-то держал, и Скип сунул в него пистолет.


— Вот, — сказал он. Он закрыл сейф, покрутил ручку, подергал ручку, чтобы убедиться, что замок защелкнулся. — Отлично, — сказал он. — А теперь позвольте мне угостить вас выпивкой.


Мы вышли на улицу, и он проскользнул за стойку, налив два стакана того же виски, что мы выпили в машине. "Может быть, вы хотели бурбона," сказал он. «Я не думал, тоже не думал, когда покупал бутылку».


"Это хорошо."


"Уверен?" Он отошел, сунул пистолет куда-то за стойку. Бармен, который был у него в тот вечер, подошел и хотел поговорить с ним, и они ушли и поговорили несколько минут. Скип вернулся, допил свою выпивку и сказал, что хочет поставить машину на стоянку, пока ее не отбуксировали, но вернется через несколько минут. Или я могу пойти покататься.


— Ты давай, — сказал я ему. "Я могу пойти домой сам."


"Сделать это рано ночью?"


«Не самая плохая идея».


— Нет. Ну, если ты уйдешь, когда я вернусь, увидимся завтра.


Я не пошел сразу домой. Сначала я попал в несколько суставов. Не Армстронга. Я не хотел никаких разговоров. Я тоже не хотел напиваться. Я не уверен, что я хотел.


Я выходил из Кейджа Полли, когда увидел машину, похожую на «бьюик» Томми, которая ехала на запад по Пятьдесят седьмой улице. Я плохо разглядел человека за рулем. Я пошел за ним и увидел, как он въехал на парковочное место посреди следующего квартала. К тому времени, как водитель вышел и запер дверь, я был достаточно близко, чтобы разглядеть, что это Томми. Он был в пиджаке и галстуке и нес два пакета. Один, в форме веера, выглядел как цветы.


Я видел, как он вошел в дом Кэролайн.


Я почему-то пошел и встал на тротуаре через дорогу от ее дома. Я выбрал ее окно, или то, что я решил, было ее окном. Ее свет был включен. Я стоял там довольно долго, пока не погас свет.


Я подошла к телефону-автомату, набрала 411. Информационный оператор сообщил мне, что у нее действительно есть объявление о Кэролин Читам по адресу, который я ей дал, но этот номер не опубликован. Я позвонил еще раз, выбрал другого оператора и прошел процедуру, которую использует полицейский, чтобы получить незарегистрированный номер. Я получил его и записал в свою тетрадку, на той же странице, что и мой безмозглый набросок ушей. Они были, как мне показалось, довольно ничем не примечательными ушами. Они пройдут толпой.


Я положил монету в телефон и набрал номер. Он звонил четыре или пять раз, а потом она взяла трубку и поздоровалась. Я не знаю, какого черта еще я ожидал. Я ничего не сказал, а она поздоровалась во второй раз и прервала связь.


Я чувствовал напряжение в верхней части спины и в плечах. Я хотел пойти к какому-нибудь ведру крови и подраться. Я хотел ударить что-нибудь.


Откуда взялась злость? Я хотел подняться туда, стащить его с нее и ударить по лицу, но что, черт возьми, он сделал? Несколько дней назад я разозлился на него за то, что он пренебрегал ею. Теперь я был в ярости, потому что он не был.


Я ревновал? Но почему? Я не интересовался ею.


Псих.


Я подошел и снова посмотрел на ее окно. Света по-прежнему не было. Скорая помощь от Рузвельта мчалась по Девятой авеню, воя сирена. Рок-музыка гремела по радио автомобиля, ожидающего смены светофора. Затем машина умчалась, сирена скорой помощи замерла вдали, и на мгновение город показался совершенно безмолвным. Затем тишина тоже исчезла, так как я снова осознал все фоновые шумы, которые никогда полностью не исчезают.


Мне пришла в голову песня, которую Киган сыграл для меня. Не все. Я не мог правильно подобрать мелодию и помнил только отрывки из текста. Кое-что о ночи поэзии и поз. Ну, вы могли бы назвать это так. И зная, что ты совсем один, когда закрывается священная фабрика.


По пути домой я купил немного пива.


## Глава 19


Шестой участок расположен на Западной Десятой улице между Бликером и Хадсоном, в деревне. Несколько лет назад, когда я служил там, это было богато украшенное строение дальше на запад, на Чарльз-стрит. С тех пор это здание было преобразовано в кооперативные квартиры и названо Жандармом.


Новый станционный дом — уродливое современное здание, которое никто и никогда не будет резать на квартиры. Я был там незадолго до полудня во вторник и прошел мимо стойки регистрации прямо в офис Эдди Келера. Мне не нужно было спрашивать, я знал, где это было.


Он оторвался от отчета, который читал, и моргнул, глядя на меня. «Что касается этой двери, — сказал он, — любой может пройти через нее».


— Хорошо выглядишь, Эдди.


«Ну, ты знаешь. Чистая жизнь. Садись, Мэтт».


Я села, и мы немного поговорили. Мы прошли долгий путь назад, Эдди и я. Когда светская беседа утихла, он сказал: «Вы случайно оказались поблизости, верно?»


«Я просто подумал о тебе и подумал, что тебе нужна новая шляпа».


— В такую погоду?


«Может быть, панама. Хорошая соломинка, защищает от солнца».


«Может быть, пробковый шлем. Но в этом районе, — сказал он, — в доме девушки будет грязный треск».


Я вынул свой блокнот. — Номер лицензии, — сказал я. «Я подумал, может быть, вы могли бы проверить это для меня».


"Вы имеете в виду вызвать Motor Vehicles?"


«Сначала проверьте лист горячей машины».


— Что это, наезд и побег? Ваш клиент хочет знать, кто его сбил, может, вместо обвинений в прессе получить тихие деньги?


— У тебя отличное воображение.


«У тебя есть номер лицензии, и я должен проверить горячие машины в первую очередь? Черт. Какой номер?»


Я прочитал это ему. Он записал его и оттолкнулся от своего стола. "Подождите минутку," сказал он.


Пока его не было, я посмотрел на свои рисунки на ушах. Уши действительно выглядят иначе. Дело в том, что вы должны приучить себя замечать их.


Его не было долго. Он вернулся и опустился в свое вращающееся кресло. "Не на листе," сказал он.


"Не могли бы вы проверить регистрацию в Motor Vehicles?"


"Я мог бы, но мне не нужно. Они не всегда так быстро попадают в лист. Так что я позвонил, и это горячо, хорошо, это будет указано в следующем листе. прошлой ночью, украденный ближе к вечеру или ранним вечером».


— Это понятно, — сказал я.


«Меркурий семьдесят три, верно? Седан, темно-синий?»


"Вот так."


— Это то, что ты хотел?


— Откуда украли?


«Где-то в Бруклине. Оушен-Парквей, большие числа, должно быть, довольно далеко».


"Имеет смысл."


"Оно делает?" он сказал. "Почему?"


Я покачал головой. — Ничего, — сказал я. «Я думал, что машина может быть важной, но если ее украдут, это никуда не приведет». Я вынул бумажник, вынул двадцать и пять — традиционная цена шляпы на полицейском языке. Я кладу счета на его стол. Он накрыл их рукой, но не поднял.


"Теперь у меня есть вопрос," сказал он.


"Ой?"


"Почему?"


— Это личное, — сказал я. «Я работаю на кого-то, я не могу…»


Он тряс головой. «Зачем тратить двадцать пять долларов на то, что можно было получить бесплатно по телефону? Господи Иисусе, Мэтт, сколько лет ты носил щит, который не помнишь, как получить список из DMV? , вы представляете себя, вы знаете упражнение, не так ли?"


«Я думал, что было жарко».


«Итак, вы хотите сначала проверить горячие машины, вы звоните кому-нибудь в Департамент. ты? Это спасает тебя от беготни сюда и экономит цену на шляпу поверх него.


— Это выдает себя за офицера, — сказал я.


"Да неужели?" Он похлопал по деньгам. «Это, — сказал он, — подкуп офицера, вы хотите получить техническую информацию. Вы выбираете забавное место, чтобы провести черту».


Разговор не давал мне покоя. Меньше двенадцати часов назад я выдал себя за офицера, получив незарегистрированный номер Кэролин Читам в Информации. Я сказал: «Может быть, я пропустил тебя, Эдди. Как тебе?»


«Может быть. Может быть, твой мозг заржавел».


"Это возможно."


«Может быть, тебе стоит бросить пить и воссоединиться с человечеством. Это возможно?»


Я встал. — Всегда рад, Эдди. Он хотел еще что-то сказать, но мне не нужно было оставаться там и слушать.


Неподалеку была церковь Святой Вероники, кирпичный дом на Кристофер-стрит у реки. На ступеньках устроился изгой, все еще сжимая в руке пустую бутылку из-под «Ночного поезда». Мне пришла в голову мысль, что Эдди заранее позвонил и отправил туда человека — мрачный пример того, что может меня ожидать. Я не знал, то ли смеяться, то ли вздрагивать.


Я поднялся по ступенькам и вошел внутрь. Церковь была пещеристой и пустой. Я нашел место и закрыл глаза на минуту. Я подумал о двух моих клиентах, Томми и Скипе, и о неэффективной работе, которую я выполнял для каждого из них. Томми не нуждался в моей помощи и не получал ее. Что касается Скипа, возможно, я помог сделать обмен гладким, но я допустил ошибки. Ради бога, я должен был заставить Билли и Бобби снять номерные знаки, я не должен был оставлять Билли самому думать об этом.


Я был почти рад, что машина оказалась угнанной. Чтобы зацепка Кигана никуда не привела, а моя недальновидность была бы менее существенной.


Глупый. Во всяком случае, я разместил их там, не так ли? Они бы не увидели машину, не говоря уже о номере, если бы были с Касабиан на другом конце квартала.


Я пошел, положил доллар в прорезь и зажег свечу. Женщина стояла на коленях в нескольких ярдах слева от меня. Когда она поднялась в полный рост, я увидел, что она транссексуалка. Она была на два дюйма выше меня. В ее чертах смешались черты латыни и востока, плечи и предплечья были мускулистыми, а грудь была размером с мускусную дыню, натягивавшую недоуздок от солнца в горошек.


— Ну, привет, — сказала она.


"Привет."


— Ты пришел поставить свечку святой Веронике? Ты что-нибудь знаешь о ней?


"Нет."


— Я тоже. Но я предпочитаю думать о ней, — она уложила прядь волос на лоб, — как о святой Веронике Лейк.


Поезд N доставил меня в несколько кварталов от церкви на Овингтоне и Восемнадцатой авеню. Довольно рассеянная женщина в забрызганных краской джинсах и армейской рубашке указала мне на кабинет пастора. За столом никого не было, только пухлый молодой человек с открытым веснушчатым лицом. Он стоял одной ногой на подлокотнике кресла и настраивал гитару.


Я спросил, где пастор.


— Это я, — сказал он, выпрямляясь. "Могу я чем-нибудь помочь?"


Я сказал, что, как я понял, накануне вечером у него был небольшой акт вандализма в подвале. Он ухмыльнулся мне. "Это то, что это было? Кто-то, кажется, выстрелил в наш светильник. Ущерб будет невелик. Хотите увидеть, где это произошло?"


Нам не нужно было пользоваться лестницей, по которой я спустилась прошлой ночью. Мы спустились по внутренней лестнице и прошли по коридору, войдя в комнату через занавешенную арку, которую наши друзья в париках и бородах использовали, чтобы уйти. С тех пор комната была приведена в порядок, стулья поставлены друг на друга, столы сложены. Дневной свет просачивался сквозь окна.


— Это приспособление, конечно, — сказал он, указывая. «На полу было стекло, но оно было подметено. Я полагаю, вы видели полицейский отчет».


Я ничего не сказал, просто огляделся.


— Вы из полиции, не так ли?


Он не исследовал. Он просто хотел быть уверенным. Но что-то остановило меня. Возможно, конец моего разговора с Эдди Кёлером.


"Нет, я сказал. "Я не."


«О? Тогда твой интерес…»


— Я был здесь прошлой ночью.


Он смотрел на меня, ожидая продолжения. Он был, как мне показалось, очень терпеливым молодым человеком. Вы чувствовали, что он хочет услышать то, что вы хотели сказать, и в свое время. Я полагаю, что это качество было бы полезным для министра.


Я сказал: «Раньше я был полицейским. Теперь я частный детектив». Возможно, это было технически неправильно, но достаточно близко к истине. «Я был здесь прошлой ночью от имени клиента, пытаясь обменять деньги на некоторые товары клиента, которые удерживались с целью выкупа».


"Я понимаю."


«Другие стороны, преступники, которые в первую очередь украли товары моего клиента, выбрали это место для обмена. Это они стреляли».


— Понятно, — сказал он снова. «Кого-нибудь… застрелили? Полиция искала пятна крови. Я не знаю, что все раны кровоточат».


«Никто не был застрелен. Было всего два выстрела, и оба попали в потолок».


Он вздохнул. — Какое облегчение. Что ж, мистер Э…


«Скаддер. Мэтью Скаддер».


«А меня зовут Нельсон Фурманн. Думаю, мы пропустили знакомство ранее». Он провел рукой по веснушчатому лбу. — Насколько я понимаю, полиция ничего об этом не знает.


"Нет, они не делают."


"И вы бы предпочли, чтобы они этого не сделали".


«Конечно, было бы проще, если бы они этого не делали».


Он подумал, кивнул. «Сомневаюсь, что у меня все равно будет возможность сообщить им об этом», — сказал он. «Я не думаю, что они появятся снова, не так ли? Это не серьезное преступление».


«Кто-то может продолжить. Но не удивляйтесь, если больше ничего не услышите».


«Они составят рапорт, — сказал он, — и все». Он снова вздохнул. «Ну, мистер Скаддер, у вас должна была быть причина, чтобы воспользоваться случаем, чтобы я упомянул о вашем визите в полицию. Что вы надеетесь узнать?»


— Я хотел бы знать, кто они были.


— Злодеи? Он смеялся. «Я не знаю, как еще их назвать. Если бы я был полицейским, я бы назвал их преступниками».


«Можно назвать их грешниками».


"Ах, но мы все это, не так ли?" Он улыбнулся мне. — Вы не знаете их личности?


«Нет. И они носили маскировку, парики и накладные бороды, так что я даже не знаю, как они выглядели».


— Не понимаю, чем я мог бы вам помочь. Вы же не думаете, что они связаны с церковью, не так ли?


— Я почти уверен, что нет. Но они выбрали это место, преподобный Фурманн, и…


«Зовите меня Нельсон».


"- и это предполагает знакомство с церковью, и с этой комнатой в частности. Копы нашли доказательства взлома?"


— Я так не думаю, нет.


— Не возражаете, если я посмотрю на дверь? Я осмотрел замок двери, ведущей к внешней лестнице. Если бы он был подделан, я бы этого не увидел. Я спросил его, какие еще двери ведут наружу, и он провел меня вокруг, и мы проверили, и ни на одной из них не было следов незаконного проникновения.


«Полиция сказала, что дверь, должно быть, была оставлена открытой», — сказал он.


«Это было бы логичным предположением, если бы это был просто случай вандализма или злонамеренного проказы. Пара детей случайно нашла незапертую дверь, зашла внутрь, покаталась немного. Но это было спланировано и организовано. думаю, наши грешники могут рассчитывать на то, что дверь останется открытой. Или запирание здесь дело случайного?»


Он покачал головой. — Нет, мы всегда запираемся. Даже в таком приличном районе, как этот, приходится. Две двери были открыты, когда прошлой ночью приехала полиция, эта и задняя. разблокирован."


«Если один был открыт, другой можно было открыть изнутри без ключа».


— О, конечно. Тем не менее…


«Должно быть в обращении много ключей, преподобный. Я уверен, что многие общественные группы используют это пространство».


— О, абсолютно, — сказал он. «Мы считаем, что часть нашей функции состоит в том, чтобы сделать наши площади доступными, когда они нам не нужны для наших собственных целей. И арендная плата, которую мы собираем за нее, является важной частью нашего дохода».


«Поэтому подвал часто используется ночью».


«О, это определенно так. Давайте посмотрим, АА собирается в этой комнате каждый четверг вечером, и есть группа Ал-Анон, которая использует комнату по вторникам, они будут здесь сегодня вечером, если подумать. И по пятницам, кто здесь по пятницам? За те несколько лет, что я здесь, это пространство использовалось без конца. У нас была небольшая театральная труппа, репетировавшая, у нас ежемесячное собрание детенышей-скаутов, когда вся стая собирается вместе, у нас... ну, вы видите, что есть много разных групп, имеющих доступ в помещение».


«Но никто не встречается здесь по вечерам в понедельник».


«Нет. Была женская группа по повышению самосознания, которая собиралась здесь по понедельникам примерно три месяца назад, но я полагаю, что вместо этого они решили встречаться в домах друг друга». Он склонил голову. — Вы предполагаете, что грешники должны были быть в состоянии знать, что прошлой ночью пространство было пустым.


"Я думал об этом."


«Но они могли позвонить и спросить. Любой мог позвонить и представиться кем-то, кто интересуется помещением и проверяет его наличие».


— Вам звонили так?


"О, мы получаем их все время," сказал он. «Это не то, что кто-то здесь удосужится запомнить».


— ПОЧЕМУ ты все время сюда ходишь? женщина хотела знать. «Расспрашивать всех о Микки Маусе».


"Кто?"


Она рассмеялась. «Мигелито Крус. Мигелито означает Маленький Майкл, понимаете? Как Микки. Люди называют его Микки Маусом. Я, во всяком случае, так».


Мы были в пуэрто-риканском баре на Четвертой авеню, расположенном между магазином, торгующим растительными средствами, и магазином, где можно арендовать праздничную одежду. Я вернулся на поезд N после посещения лютеранской церкви в Бенсонхерсте, намереваясь вернуться на нем в город, но вместо этого резко встал на Пятьдесят третьей улице в Сансет-парке и вышел из поезда там. У меня не было других дел в этот день, не было никакого логичного направления, чтобы действовать от имени Скипа, и я подумал, что мог бы потратить некоторое время на то, чтобы оправдать свой гонорар от Томми Тиллари.


Кроме того, было время обеда, и тарелка черных бобов с рисом звучала хорошо для меня.


На вкус это было так же хорошо, как и звучало. Я запил его бутылкой холодного пива, затем заказал флан на десерт и выпил пару чашек эспрессо. Итальянцы дают вам наперсток этого вещества; пуэрториканцы нальют вам полную чашку.


Затем я ходил по барам, оставаясь с пивом и продлевая его, и теперь я встретил эту женщину, которая хотела знать, почему я заинтересовался Микки Маусом. Ей было около тридцати пяти, у нее темные волосы и глаза, а твердость лица соответствовала жесткости ее голоса. Ее голос, испорченный сигаретами, выпивкой и горячей едой, был из тех, что резали стекло.


Ее глаза были большими и мягкими, и то, что было видно на ее теле, предполагало, что оно будет иметь мягкость, соответствующую глазам. На ней было много ярких цветов. Волосы ее были замотаны в ярко-розовый шарф, блузка цвета электрик, канареечно-желтые брюки, облегающие бедра, оранжевые туфли на высоких каблуках. Блузка была расстегнута достаточно далеко, чтобы обнажить выпуклость ее полных грудей. Ее кожа была как медь, но с румянцем, как будто светилась изнутри.


Я сказал: «Ты знаешь Микки Мауса?»


«Конечно, я его знаю. Я все время вижу его в мультфильмах. Он забавный мышонок».


— Я имею в виду Мигелито Круза. Ты знаешь этого Микки Мауса?


— Ты полицейский?


"Нет."


«Ты выглядишь как один, ты двигаешься как один, ты задаешь вопросы как один».


«Раньше я был полицейским».


— Тебя выгнали за кражу? Она рассмеялась, показывая пару золотых зубов. — Берешь взятки?


Я покачал головой. — Стрелять в детей, — сказал я.


Она рассмеялась громче. — Ни в коем случае, — сказала она. «За это тебя не выгоняют. Тебя повышают, делают начальником».


В ее речи не было островного акцента. Она была бруклинской девушкой из скачки. Я снова спросил ее, знает ли она Круза.


"Почему?"


"Забудь это."


"Хм?"


— Забудь, — сказал я, повернулся к ней плечом и вернулся к своему пиву. Я не думал, что она оставит это в покое. Я наблюдал краем глаза. Она пила что-то красочное через соломинку и, пока я смотрел, высосала остатки.


— Эй, — сказала она. "Купить мне выпить?"


Я посмотрел на нее. Темные глаза не дрогнули. Я сделал знак бармену, угрюмому толстому мужчине, который смотрел на мир с выражением всеобщего неодобрения. Он делал ей то, что, черт возьми, она пила. Для этого ему понадобилось большинство бутылок на заднем баре. Он поставил его перед ней и посмотрел на меня, а я поднял свой стакан, чтобы показать, что со мной все в порядке.


«Я знаю его довольно хорошо, — сказала она.


"Да? Он когда-нибудь улыбается?"


«Я не имею в виду его, я имею в виду Микки Мауса».


"Ага."


«Что ты имеешь в виду, ага? Он еще ребенок. Когда он вырастет, тогда сможет прийти ко мне. Если он вырастет».


"Расскажи мне о нем."


"Что сказать?" Она сделала глоток. «У него неприятности, когда он показывает всем, какой он крутой и такой умный. Но он не такой уж крутой, знаете ли, и не такой уж и умный». Ее рот смягчился. — Но он симпатичный. Всегда красивая одежда, всегда аккуратно причесанные волосы, всегда свежевыбритый. Ее рука потянулась, чтобы погладить меня по щеке. «Гладкий, понимаешь? И он маленький, и он милый, и тебе хочется протянуть руку и обнять его, просто заверни его и отнеси домой».


"Но вы никогда этого не делали?"


Она снова рассмеялась. «Эй, чувак, у меня есть все проблемы, которые мне нужны».


"Вы считаете его для неприятностей?"


«Если бы я когда-нибудь привела его домой, — сказала она, — он бы все время думал: «Как же мне заставить эту суку позволить мне выставить ее на улицу?» "


— Он сутенер? Никогда об этом не слышал.


«Если ты думаешь о сутенере в лиловой шляпе и Эльдорадо, забудь об этом». Она смеялась. «Это то, кем Микки Рэт хотел бы, чтобы он был. Однажды он зацепил эту новую девушку, она только что из Сантурса, из деревни недалеко от Сантурса, понимаете? заставляет ее проворачивать для него фокусы, понимаете, работает из ее квартиры, видится с одним или двумя парнями в день, парнями, которых он находит и приводит к ней.


«Эй, Джо, не хочешь трахнуть мой систер?» "


«У тебя паршивый пиар-акцент, чувак. Но ты понял. Она работает около двух недель, знаешь, и ей это надоедает, и она летит на самолете обратно на остров. И это история сутенера Микки. ."


К тому времени ей нужно было еще выпить, и я сам был готов к пиву. Она попросила бармена принести нам маленький пакет чипсов из бананов и разорвала боковой шов, так что чипсы высыпались на стойку между нами. На вкус они были чем-то средним между картофельными чипсами и древесной стружкой.


Она сказала мне, что беда Микки Мауса в том, как усердно он работает, пытаясь что-то доказать. В старших классах он доказал свою крутизну, отправившись на Манхэттен с парой приятелей, бродя по кривым улочкам Вест-Виллидж в поисках гомосексуалистов, которых можно было бы избить.


Она сказала: «Он был приманкой, понимаете? Маленький и симпатичный. А потом, когда они взяли этого парня, он был парнем, который сошел с ума, почти хотел убить его. сердце, а потом стали говорить, что у него нет мозгов». Она покачала головой. «Поэтому я никогда не брала его домой», — сказала она. «Он милый, но милый исчезает, когда ты выключаешь свет, понимаешь? Я не думаю, что он сделал бы мне много хорошего». Она протянула накрашенный ноготь, коснулась моего подбородка. «Знаешь, тебе не нужен слишком милый мужчина?»


Это была увертюра, и я почему-то знал, что не хочу ее развивать. Осознание этого принесло мне волну печали, накатывающую из ниоткуда. У меня ничего не было для этой женщины, а у нее ничего для меня. Я даже не знал ее имени; если бы мы представились, я бы этого не запомнил. И я не думал, что у нас есть. Единственными упомянутыми именами были Мигелито Крус и Микки Маус.


Я упомянул еще одну, Анхеля Эрреры. Она не хотела говорить об Эррере. Он был хорошим, сказала она. Он был не таким милым и, может быть, не таким умным, но, может быть, так было лучше. Но она не хотела говорить об Эррере.


Я сказал ей, что мне нужно идти. Я положил счет на стойку и велел барменше держать ее стакан полным. Она рассмеялась, то ли насмехаясь надо мной, то ли наслаждаясь юмором ситуации, я не знаю что. Ее смех звучал так, словно кто-то ссыпал мешок битого стекла по лестнице. Оно последовало за мной до двери и наружу.


## Глава 20


Когда я вернулся в отель, там было сообщение от Аниты и еще одно от Скипа. Сначала я позвонил Сёссет, поговорил с Анитой и мальчиками. Я поговорил с ней о деньгах, сказал, что гонорар собрал и скоро пришлю. Я поговорил с сыновьями о бейсболе и о лагере, в который они скоро поедут.


Я позвонил Скипу у мисс Китти. Кто-то ответил на звонок, и я держала его, пока его вызывали.


"Я хочу встретиться с вами," сказал он. — Я работаю сегодня вечером. Хочешь зайти позже?


"Хорошо."


"Который сейчас час? Без десяти девять? Я был на связи менее двух часов? Кажется, что пять. Мэтт, что я буду делать, я закроюсь около двух. несколько."


* * *


Я смотрел Мец. Они были за городом. Чикаго, кажется. Я не сводил глаз с экрана, но не мог сосредоточиться на игре.


Со вчерашнего дня осталось пиво. Я потягивал его во время игры, но особого энтузиазма у меня тоже не было. После того, как игра закончилась, я посмотрел примерно половину выпуска новостей, затем выключил телевизор и растянулся на кровати.


У меня было издание «Житий святых» в мягкой обложке, и в какой-то момент я наткнулся на «Святую Веронику». Я читал, что не было большой уверенности в том, что она существовала, но предполагалось, что она была иерусалимской женщиной, которая вытерла тканью вспотевшее лицо Христа, когда он страдал по пути на Голгофу, и что изображение его лица осталось на ткани.


Я представил себе поступок, принесший ей двадцать веков славы, и рассмеялся. У женщины, которую я видел, протянувшей руку, чтобы успокоить Его лоб, было лицо и прическа Вероники Лейк.


«Мисс Китти» была закрыта, когда я пришла туда, и на мгновение я подумала, что Скип бросил ее к черту и ушел домой. Потом я увидел, что железные ворота, хотя и заперты, не заперты на висячий замок, а за решеткой светится маломощная лампочка. Я приоткрыла гармошку на фут или около того и постучала, и он подошел и открыл мне, затем переставил ворота и повернул ключ в двери.


Он выглядел усталым. Он хлопнул меня по плечу, сказал, что рад меня видеть, и провел в самый дальний от двери конец бара. Не спрашивая, он налил мне лонг-дринки «Дикая индейка», а затем налил в свой стакан виски.


— В первый день, — сказал я.


«Да? Я впечатлен. Конечно, сегодня всего два часа и десять минут».


Я покачал головой. «Впервые с тех пор, как я проснулся. Я выпил немного пива, но и его не слишком много». Я допил свой бурбон. У него был хороший укус.


«Да, ну, я такой же», — сказал он. «У меня бывают дни, когда я не пью. У меня даже бывают дни, когда я не пью даже пива. Знаешь, что это такое? Для нас с тобой пить — это то, что мы выбираем. Это выбор».


«Бывают утра, когда я не думаю, что это был самый блестящий выбор, который я мог сделать».


«Господи, скажи мне об этом. Но даже в этом случае это выбор для нас. В этом разница между тобой, мной и таким парнем, как Билли Киган».


"Ты так думаешь?"


«Не так ли? Мэтт, этот человек всегда пьет. Я имею в виду, возьмем прошлую ночь. а иногда и нет. Я прав?


"Наверное."


«После этого еще одна история. После этого мужчина хочет расслабиться, расслабиться. Но Киган был в дерьме, прежде чем мы добрались туда, ради бога».


«Тогда он оказался героем».


«Ага, поди разберись с этим. Э-э, номерной знак, ты…»


"Украденный."


"Дерьмо. Ну, мы поняли это."


"Конечно."


Он выпил немного своего напитка. «Киган, — сказал он, — должен пить. Что касается меня, я могу остановиться в любой момент. такой же."


— О, я бы так и подумал.


«Конечно, да. Ну, Киган, я не знаю. Мне не нравится называть этого человека алкоголиком…»


«Это чертовски звонить мужчине».


«Я согласен с вами. Я не говорю, что он такой, и Бог свидетель, мне нравится этот человек, но я думаю, что у него проблемы». Он выпрямился. «К черту его. Он может быть гребаным бомжом из Бауэри, я все еще жалею, что машину не угнали. Возвращайся, мы рассредоточимся и немного отдохнем».


В офисе, с двумя бутылками виски на столе между нами, он откинулся на спинку стула и задрал ноги. — Вы проверили номер лицензии, — сказал он. — Так что, я думаю, ты уже работаешь над этим.


Я кивнул. «Я тоже ездил в Бруклин».


— Где? Не там, где мы были прошлой ночью?


"Храм."


— А что, по-твоему, ты там хотел узнать? Ты думаешь, один из них оставил свой бумажник на полу?


«Никогда не знаешь, что найдешь, Скип. Ты должен осмотреться».


"Я полагаю. Я не знаю, с чего начать."


«Вы начинаете с любого места. И делаете все, что вы думаете».


— Вы чему-нибудь научились?


"Несколько вещей."


— Например, что? Ничего, я не хочу сидеть у тебя на плече, пока ты все это делаешь. Ты узнал что-нибудь полезное?


"Может быть. Вы не всегда знаете, что полезно, а что нет. Вы можете посмотреть на это, что все, что вы узнаете, полезно. Например, простое знание того, что машину угнали, говорит мне о чем-то, даже если оно не не говорите мне, кто был за рулем».


«По крайней мере, вы можете исключить владельца. Теперь вы знаете, что один человек из восьми миллионов не мог этого сделать. Кто был владельцем?


«Я не знаю, но его подняли с Оушен-Паркуэй, недалеко от перекладины, к которой нас сначала отправили».


— Значит, они живут в Бруклине?


— Или они приехали туда на своей машине, припарковали ее и угнали ту, которую мы видели. Или вышли в метро, или взяли такси. Или…


— Значит, мы многого не знаем.


"Еще нет."


Он откинулся назад, заложив руки за голову. «Бобби снова перезвонили по поводу этой рекламы, — сказал он. «Баскетбольный арбитр в борьбе с предрассудками? Завтра он снова должен выйти на поле. Теперь все зависит от него и еще четырех парней, поэтому они хотят снова посмотреть на всех».


"Это хорошо, я думаю."


«Откуда ты знаешь? Ты веришь в такую профессию, как эта: надрать задницу и бороться с конкурентами, чтобы быть в эфире двадцать секунд. Ты знаешь, сколько актеров нужно, чтобы поменять лампочку? Девять. Один, чтобы взобраться наверх. и замените его и восемь других, чтобы они встали вокруг лестницы и сказали: «Это должен быть я там наверху!» "


"Это неплохо."


«Ну, надо отдать должное, это актер рассказал мне шутку». Он подправил свой напиток, откинулся на спинку стула. «Мэтт, прошлой ночью это было странно. Прошлой ночью это было чертовски странно».


«В подвале церкви».


Кивок. — Эти их маскировки. Им нужны были носы Граучо, усы и очки, вы знаете, какие дети носят. это не смешно. Пистолет мешал этому быть смешным».


"Почему они носили маскировку?"


«Чтобы мы их не узнали. Почему кто-то носит маскировку?»


— Вы бы их узнали?


— Не знаю, мне не доводилось видеть их без маскировки. Кто мы здесь, Эббот и Костелло?


— Не думаю, что они узнали нас, — сказал я. «Когда я вошел в подвал, один из них окликнул твое имя. Было темно, но глаза успели привыкнуть. Мы с тобой не похожи».


«Я самая красивая». Он затянулся сигаретой, выпустил большое облако дыма. "Что вы получаете в?"


«Я не знаю. Мне просто интересно, зачем им вообще маскироваться, если мы не знали их с самого начала».


— Я полагаю, для того, чтобы потом их было труднее найти.


"Я думаю. Но почему они должны думать, что мы будем искать их? Мы не можем ничего сделать с ними. Мы заключили сделку, обменяли деньги на ваши книги. Что вы в итоге сделали с книги, кстати?»


— Сожгли их, как я уже сказал. И что ты имеешь в виду, что мы ничего не могли с ними сделать? Мы могли бы убить их в их постелях.


"Конечно."


«Найди подходящую церковь, нагади на алтарь и скажи Доминику Тутто, что они это сделали. В этом есть определенный шарм, если подумать. Приведи их в порядок, устрой им свидание с Мясником. носили маскировку по той же причине, по которой угнали машину. Потому что они профессионалы».


— Они кажутся тебе знакомыми, Скип?


«Ты имеешь в виду смотреть сквозь парики, бороды и прочее дерьмо? Я не знаю, смогу ли я видеть дальше этого. Я не узнавал голоса».


"Нет."


«В них было что-то знакомое, но я не знаю, что именно. Может быть, в том, как они двигались. Вот оно».


— Кажется, я знаю, что ты имеешь в виду.


«Экономия движения. Можно даже сказать, что они были легки на ноги». Он смеялся. «Позвони им, узнай, не хотят ли они пойти потанцевать».


Мой стакан был пуст. Я налил в него немного бурбона, откинулся на спинку кресла и медленно отхлебнул. Скип утопил сигарету в кофейной чашке и неизбежно сказал мне, что никогда не хотел, чтобы я делал то же самое. Я заверил его, что вряд ли. Он закурил еще одну сигарету, и мы сидели в приятной тишине.


Через некоторое время он сказал: «Ты хочешь мне что-то объяснить, забудь о маскировке. Скажи мне, почему они расстреляли свет».


«Чтобы прикрыть их уход. Дайте им шаг или два от нас».


— Думаешь, они думали, что мы собираемся броситься за ними в панике? Преследовать вооруженных людей по задним дворам и подъездным дорожкам?


«Может быть, они хотели, чтобы было темно, думали, что так у них больше шансов». Я нахмурился. «Все, что ему нужно было сделать, это сделать шаг и щелкнуть выключателем. Знаешь, что самое ужасное в выстрелах?»


«Да, они напугали меня до чертиков».


«Они привлекли к себе внимание. Профессионал знает одно: вы не делаете ничего, что может вызвать полицию. Нет, если вы можете с этим поделать».


«Возможно, они решили, что это того стоило. Это было предупреждение: «Не пытайся отомстить». "


"Может быть."


«Немного драматизма».


"Может быть."


«И видит Бог, это было достаточно драматично. Когда пистолет был направлен на меня, я думал, что меня застрелят. Я действительно думал. Потом, когда вместо этого он выстрелил в потолок, я не знал, срать или ослепнуть. иметь значение?"


"О, ради Христа," сказал я.


"Какая?"


«Он направил пистолет на тебя, а затем дважды выстрелил в потолок».


«Это что-то, что мы должны были упустить из виду? Как вы думаете, о чем мы говорили?»


Я поднял руку. — Подумай минутку, — сказал я. «Я думал о том, как он стрелял в свет, поэтому я пропустил это».


— Что пропустил? Мэтт, я не…


«Где вы были в последнее время, чтобы кто-то направил на кого-то пистолет, но не выстрелил в него? И выпустил две пули в потолок?»


"Иисус Христос."


"Что ж?"


«Иисус Христос на ходулях. Фрэнк и Джесси».


"Что вы думаете?"


«Я не знаю, что я думаю. Это такая сумасшедшая мысль. Они не звучали по-ирландски».


«Откуда мы знаем, что они были ирландцами у Моррисси?»


"Мы не знаем. Наверное, я так и предполагал. Эти маски-платки, и взятие денег для Northern Relief, и полное ощущение, что это было политическое. У них была такая же экономия передвижения, понимаете? , они не делали лишних шагов, они прошли через все это ограбление, как будто кто-то поставил его».


«Может быть, они танцоры».


— Верно, — сказал он. «Балет Desperados 75-го года. Я до сих пор не могу уложиться в голове. Два клоуна в красных носовых платках снимают братьев Моррисси за пятьдесят штук, а потом дрочат мне и Касабиану, эй, это одно и то же». количество. Начинает проявляться тонкий узор».


«Мы не знаем, что потеряли Моррисси».


"Нет, и они не знали, что будет в сейфе, но узор есть узор. Я возьму его. А как насчет их ушей? У вас есть снимки их ушей со вчерашнего вечера. Это уши Фрэнка?" и Джесси?" Он начал смеяться. «Я не могу поверить своим словам. «Это уши Фрэнка и Джесси?» Предложение звучит так, как будто оно было переведено с другого языка.


«Скип, я никогда не замечал их ушей».


— Я думал, вы, детективы, все время работаете.


«Я пытался придумать, как уйти с линии огня. Если я о чем-то думал. Они были светлокожими, Фрэнк и Джесси. И прошлой ночью они были светлокожими».


"Ярче и теплее. Вы видите их глаза?"


«Я не видел цвета».


«Я был достаточно близко, чтобы видеть глаза того, кто заключил со мной сделку. Но если я и видел их, то не обращал внимания. Не то чтобы это имело какое-то значение. Кто-нибудь из них говорил хоть слово у Моррисси?»


"Я так не думаю."


Он закрыл глаза. «Я пытаюсь вспомнить. Я думаю, что все это было пантомимой. Два выстрела, а затем тишина, пока они не вышли за дверь и не спустились по лестнице».


«Вот как я это помню».


Он встал, прошелся по комнате. «Это безумие, — сказал он. «Эй, может быть, мы перестанем искать змею в моей груди. Мы не ищем внутреннюю работу. Мы имеем дело с дерзкой бандой из двух человек, которые специализируются на взломе баров в Адской Кухне. Не думаю, что местная ирландская банда, как они их называют...


— Вести. Нет, мы бы услышали. Или услышал бы Моррисси. Эта его награда выкурила бы ее за день, если бы кто-нибудь из них имел к этому какое-то отношение. Я взял свой стакан и выпил то, что было в нем. Боже, сейчас это было вкусно. Они у нас были, я знал. Я не знал о них ни одной проклятой вещи, которую я не знал бы час назад, но теперь я знал, что собираюсь их прикончить.


"Вот почему они носили маскировку," сказал я. «О, они, возможно, и так носили их, но именно поэтому они не хотели, чтобы мы на них смотрели. Они совершили ошибку. Мы их достанем».


«Господи, посмотри на себя, Мэтт. Как старая пожарная собака, когда срабатывает сигнализация. Как, черт возьми, ты собираешься их достать? Ты все еще не знаешь, кто они».


«Я знаю, что это Фрэнк и Джесси».


«Итак? Моррисси пытался найти Фрэнка и Джесси в течение долгого времени. Фактически, он пытался заставить вас отправиться на их поиски. Что дает вам преимущество сейчас?»


Я налил себе еще один маленький глоток «Дикой индейки». Я сказал: «Когда вы устанавливаете жучок в машину, а затем хотите его подобрать, вам нужны две машины. Одна не подойдет, но с двумя вы можете триангулировать по сигналу и поймать его».


«Я что-то упускаю».


«Это не совсем одно и то же, но близко. Они есть у Моррисси и в подвале той церкви в Бенсонхерсте. Это две точки отсчета. по их сигналу. Две пули в потолке - это их гребаный товарный знак. Можно подумать, что они хотели быть пойманными, ставя работу таким образом».


— Да, мне их жаль, — сказал он. «Бьюсь об заклад, они действительно наложили себе в штаны. Пока что они заработали только сто тысяч в этом месяце. Чего они не понимают, так это того, что Мэтт «Бульдог» Скаддер идет по их следу, и бедные ублюдки не смогут их потратить. ни копейки».


## Глава 21


Меня разбудил телефон. Я сел, моргая от дневного света. Он продолжал звонить.


Я подобрал его. Томми Тиллари сказал: «Мэтт, этот полицейский был здесь. Он пришел сюда, ты можешь в это поверить?»


"Где?"


— Офис, я в своем кабинете. Вы его знаете. По крайней мере, он сказал, что знал вас. Детектив, очень неприятный человек.


— Я не знаю, о ком ты говоришь, Томми.


— Я забыл его имя. Он сказал…


"Что он сказал?"


— Он сказал, что вы вдвоем были в моем доме.


«Джек Диболд».


"Вот оно. Он был прав тогда? Вы были в моем доме вместе?"


Я потер виски, протянул руку и посмотрел на часы. Было несколько минут одиннадцатого. Я пытался понять, когда я заснул.


— Мы не ходили туда вместе, — сказал я. «Я был там, проверял обстановку, и он появился. Я знал его много лет назад».


Это было бесполезно. Я ничего не мог вспомнить после того, как заверил Скипа, что Фрэнк и Джесси живут в долг. Может быть, я сразу пошел домой, может быть, я сидел с ним и пил до рассвета. У меня не было возможности узнать.


«Мэтт? Он беспокоил Кэролайн».


— Беспокоить ее?


Моя дверь была заперта. Это был хороший знак. Я не был бы в такой уж плохой форме, если бы не забыл запереть дверь. С другой стороны, мои штаны были переброшены через стул. Лучше бы их повесили в шкафу. Опять же, они не лежали спутанной кучей на полу, и я их все еще не носила. Великий сыщик, просеивающий улики, пытающийся выяснить, насколько плохо он вел себя прошлой ночью.


«Беспокоит ее. Пару раз звонил ей и один раз приходил к ней домой. Намекая на вещи, знаете ли, будто она прикрывает меня. Мэтт, все, что это делает, — это расстраивает Кэролайн, плюс мне становится неловко в офисе. "


«Я вижу, как это будет».


«Мэтт, я так понимаю, вы знали его давным-давно. Как вы думаете, вы могли бы заставить его уволить меня?»


— Господи, Томми, я не понимаю, как это сделать. Полицейский не сбавляет оборотов в расследовании убийства из-за услуги старому другу.


«О, Мэтт, я бы не стал предлагать ничего необычного. Не поймите меня неправильно. Но расследование убийства — это одно, а домогательства — совсем другое, вы согласны?» Он не дал мне возможности ответить. «Дело в том, что этот парень запал на меня. Он вбил себе в голову, что я ничтожество, и не могли бы вы просто, знаете ли, поговорить с ним. Скажите ему, что я хороший человек».


Я попытался вспомнить, что я говорил Джеку о Томми. Я не мог вспомнить, но я не думаю, что это имело большое значение для отсылки к персонажу.


— И свяжись с Дрю, просто в качестве одолжения, хорошо? Буквально вчера он спрашивал меня, что я слышал от тебя, не придумаешь ли ты что-нибудь. Я знаю, что ты усердно работаешь для меня, Мэтт. , и мы могли бы также дать ему знать. Держите его в курсе, вы понимаете, что я имею в виду?


— Конечно, Томми.


После того, как он повесил трубку, я выпила два аспирина стаканом воды из-под крана. Я принял душ и наполовину побрился, прежде чем понял, что фактически согласился попытаться уговорить Джека Диболда отпустить Томми. Впервые я осознал, насколько хорошо этот сукин сын должен уметь заставлять людей покупать его синдикаты недвижимости или что там, черт возьми, он продавал. Все было так, как все говорили. Он был очень убедителен по телефону.


Снаружи день был ясным, солнце светило ярче, чем нужно. Я остановился у Макговерна, чтобы перекусить, просто наручники. Я купил газету у дамы с сумками на углу, бросил ей доллар и ушел, окутанный туманом благословений. Ну, я бы взял ее благословение. Я мог бы использовать всю помощь, которую я мог получить.


Я выпил кофе и английскую булочку в Red Flame и прочитал газету. Меня беспокоило то, что я не мог вспомнить, как выходил из кабинета Скипа. Я сказал себе, что не мог быть слишком плохим, потому что у меня не было такого сильного похмелья, но тут не обязательно была какая-то корреляция. Иногда я просыпался с ясной головой и в хорошей физической форме после ночи безобразного пьянства и большого провала в памяти. В других случаях похмелье, из-за которого я пролежал в постели весь день, наступало ночью, когда я даже не чувствовал себя пьяным и ничего не произошло, не потерял память.


Неважно. Забудь это.


Я заказал добавку кофе и подумал о своем рассуждении о двух мужчинах, которых мы стали звать Фрэнком и Джесси. Я вспомнил ту уверенность, которую чувствовал, и задался вопросом, что из этого стало. Может быть, у меня был план, может быть, я придумал блестящую идею и знал, как их выследить. Я заглянул в свой блокнот на случай, если записал мимолетную мысль, которую давно забыл. Нет такой удачи. После того, как я вышел из бара в Сансет-парке, записей не было.


Но у меня была эта запись, заметки о Микки Маусе и его юношеской карьере хулигана в Виллидж. Так много подростков из рабочего класса занимаются этим видом спорта, уверенные в том, что действуют из искреннего возмущения и подтверждают свою мужественность в процессе, никогда не осознавая, что пытаются убить часть себя, которую не осмеливаются признать. Иногда они перебарщивают, калеча или убивая гея. Я произвел пару арестов по подобным делам, и каждый раз мальчики с изумлением обнаруживали, что у них настоящие неприятности, что мы, копы, не на их стороне, что они действительно могут уйти за то, что хотят. сделал.


Я начал было убирать блокнот, потом подошел и вместо него положил в телефон монетку. Я нашел номер Дрю Каплана и набрал его. Я подумал о женщине, которая рассказала мне о Микки Маусе, и порадовался, что мне не пришлось видеть ее яркую одежду в такое утро, как сегодня.


— Скаддер, — сказал я, когда девушка позвонила мне Каплану. «Не знаю, поможет ли это, но у меня есть еще одно доказательство того, что наши друзья не певчие».


ПОСЛЕ Я отправился на долгую прогулку. Я пошел по Девятой авеню, остановившись у мисс Китти, чтобы поздороваться с Джоном Касабианом, но не задержался. Я зашел в церковь на Сорок второй улице, затем продолжил путь в центр города, миновал задний вход автовокзала Порт-Аурити, через Адскую Кухню и Челси в Виллидж. Я прошел через мясной район, остановился у мясной лавки на углу Вашингтонской и Тринадцатой и встал среди мужчин в окровавленных фартуках, попивая шоты из коротких пивных закусок. Я вышел на улицу и увидел туши говядины и баранины, подвешенные на стальных крюках, а вокруг них жужжали мухи под палящим полуденным солнцем.


Я прогулялся еще немного и спрятался от солнца, чтобы выпить в «Угловом бистро» на Джейн и Четвертой, а еще в «Куки-баре» на Гудзоне. Я сидел за столиком в «Белой лошади», ел гамбургер и пил пиво.


Через все это я продолжал прокручивать мысли в уме.


Клянусь богом, я не знаю, как кто-то вообще что-то вычисляет, включая меня. Я посмотрю фильм, в котором кто-то объясняет, как он что-то понял, соединяя подсказки, пока не появится решение, и это обретет для меня смысл, пока я слушаю.


Но в моей собственной работе это редко бывает так. Когда я был в полиции, большинство моих дел двигались к решению (если они вообще шли этим путем) одним из двух способов. Либо я вообще не знал ответа, пока свежая информация не стала мгновенно очевидной, либо я все время знал, кто сделал то, что было сделано, и все, что когда-либо было необходимо, это достаточные доказательства, чтобы доказать это в суде. В небольшом проценте случаев, когда я действительно вырабатывал решение, я делал это с помощью процесса, который не понимал ни тогда, ни сейчас. Я взял то, что у меня было, и смотрел на это, и смотрел на это, и смотрел на это, и вдруг я увидел то же самое в новом свете, и ответ был в моей руке.


Вы когда-нибудь собирали головоломки? И застряли ли вы на мгновение и продолжали брать кусочки и держать их так и сяк, пока, наконец, вы не взяли кусок, который, должно быть, уже держал между большим и указательным пальцами сто раз, тот, который вы повернули таким образом? и что, подогнано здесь и подогнано там? И на этот раз деталь аккуратно встает на место, она подходит туда, где вы могли бы поклясться, что попробовали ее минуту назад, подходит идеально, подходит так, как должно было быть очевидным с самого начала.


Я сидел за столом в «Белой Лошади», за столом, на котором кто-то вырезал его инициалы, за темно-коричневым столом, кое-где потертый лак. Я доел свой гамбургер, я допил свое пиво, я пил чашку кофе с ненавязчивой рюмкой бурбона. В голове мелькали обрывки и образы. Я слышал, как Нельсон Фурманн говорил обо всех людях, имеющих доступ в подвал его церкви. Я видел, как Билли Киган вытащил пластинку из обложки и поставил ее на проигрыватель. Я смотрел, как Бобби Расландер сунул губами синий свисток. Я видел, как грешник в желтом парике, Фрэнк или Джесси, нехотя согласился передвинуть мебель. С медсестрой Фрэн я смотрела «Куэр Феллоу», гуляла с ней и ее подругами у мисс Китти.


Был момент, когда у меня не было ответа, а потом был момент, когда он был.


Я не могу сказать, что я сделал что-то, чтобы это произошло. Я ничего не выработал. Я продолжал собирать кусочки головоломки, я продолжал поворачивать их так и сяк, и вдруг у меня была вся головоломка, одна часть за другой без усилий и безошибочно встала на место.


Думал ли я обо всем этом прошлой ночью, когда все мои мысли расплылись в темноте, как гобелен Пенелопы? На самом деле я так не думаю, хотя такова природа отключений, что я никогда не смогу с уверенностью сказать, так или иначе. Тем не менее, это почти так и ощущалось. Ответы по мере их поступления были такими очевидными — как в случае с головоломкой: как только часть подходит, вы не можете поверить, что не увидели ее сразу. Они были настолько очевидны, что мне казалось, что я открываю что-то, что знал все это время.


Я позвонил Нельсону Фурманну. У него не было нужной мне информации, но его секретарь дала мне номер телефона, и мне удалось связаться с женщиной, которая смогла ответить на некоторые мои вопросы.


Я начал звонить Эдди Кёлеру, но потом понял, что нахожусь всего в паре кварталов от Шестого участка. Я подошел к нему, нашел его за столом и сказал, что у него есть шанс заработать остаток шляпы, которую я купил ему накануне. Он сделал пару телефонных звонков, не покидая своего стола, а когда я вышел оттуда, у меня было еще несколько записей в блокноте.


Я сам звонил по телефону из будки на углу, затем подошел к Хадсону и поймал такси на окраине города. Я вышел на углу Одиннадцатой авеню и Пятьдесят первой улицы и пошел к реке. Я остановился перед заведением Моррисси, но не стучал в дверь и не звонил в звонок. Вместо этого я воспользовался моментом, чтобы прочитать афишу театра внизу. Quare Fellow закончил свой короткий пробег. Спектакль Джона Б. Кина должен был открыться на следующий вечер. Человек из Клэр, так его называли. Там была фотография актера, который должен был играть главную роль. У него были жесткие рыжие волосы и затравленное, задумчивое лицо.


Я попробовал дверь в театр. Он был заперт. Я постучал по нему, и когда это не дало ответа, я постучал еще. В конце концов он открылся.


На меня посмотрела очень невысокая женщина лет двадцати пяти. — Прости, — сказала она. — Касса будет открыта завтра во второй половине дня. Сейчас у нас не хватает людей, и мы на последних репетициях и…


Я сказал ей, что пришел не покупать билеты. — Мне просто нужно пару минут твоего времени, — сказал я.


«Это все, что кому-либо когда-либо нужно, и у меня недостаточно времени, чтобы ходить». Она произнесла эту строчку легкомысленно, как будто драматург написал ее для нее. — Прости, — сказала она более буднично. "Это должно быть как-нибудь в другой раз."


"Нет, это должно быть сейчас."


"Боже мой, что это? Вы же не полиция, не так ли? Что мы сделали, забыли отплатить кому-то?"


— Я работаю на парня наверху, — сказал я, жестикулируя. «Он хотел бы, чтобы вы сотрудничали со мной».


— Мистер Моррисси?


«Позвони Тиму Пэту и спроси его, если хочешь. Меня зовут Скаддер».


Из глубины театра кто-то с богатым акцентом крикнул: «Мэри Джин, что, черт возьми, ты так долго?»


Она закатила глаза, вздохнула и придержала для меня дверь.


* * *


ПОСЛЕ того, как я вышел из ирландского театра, я позвонил Скипу на квартиру и отыскал его в салуне. Касабиан предложил мне попробовать себя в спортзале.


Сначала попробовал Армстронг. Его там не было и не было, но Деннис сказал, что был кто-то еще. — Тебя искал парень, — сказал он мне.


"Кто?"


«Он не оставил своего имени».


"Как он выглядел?"


Он обдумал вопрос. — Если бы вы выбирали стороны для игры в копов и грабителей, — задумчиво сказал он, — вы бы не выбрали его одним из грабителей.


— Он оставил сообщение?


«Нет. Или чаевые».


Я пошел в спортзал Скипа, большой открытый чердак на втором этаже на Бродвее над гастрономом. Зал для боулинга там разорился год или два назад, а спортзал напоминал место, которое не переживет истечения срока аренды. Несколько мужчин тренировались со свободными весами. Блестящий от пота темнокожий мужчина боролся с жимом лежа, пока его заметил белый партнер. Справа крупный мужчина стоял, застигнув ногу врасплох, обеими руками работая с тяжелым мешком.


Я застал Скипа за подтягиваниями на тренажере. На нем были серые спортивные штаны, без рубашки, и он сильно потел. Мышцы спины, плеч и предплечий работали. Я стоял в нескольких ярдах и смотрел, как он заканчивает сет. Я назвал его имя, и он обернулся, увидел меня и удивленно улыбнулся, затем сделал еще одну серию подтягиваний, прежде чем встать и подойти, чтобы взять меня за руку.


Он сказал: «Что случилось? Как ты меня здесь нашел?»


«Предложение вашего партнера».


"Ну, вы вовремя. Я могу использовать перерыв. Дайте мне мои сигареты."


Там было место, где можно было покурить, пара кресел, сгруппированных вокруг кулера с водой. Он закурил и сказал: «Тренировки помогают. У меня было полторы головы, когда я проснулся. Мы потренировались прошлой ночью, не так ли?


"Почему, я был в плохой форме?"


«Не хуже, чем я. Ты чувствовал себя довольно хорошо. Судя по тому, как ты говорил, у Фрэнка и Джесси были свои сиськи в отжиме, и ты был готов начать крутить».


— Думаешь, я был немного оптимистичен?


«Эй, все в порядке». Он рисовал на своем верблюде. «Что касается меня, я снова начинаю чувствовать себя человеком. Ты заставляешь кровь двигаться, пот выделяет немного яда, это имеет значение. Ты когда-нибудь работал с весами, Мэтт?»


«Не в годы и годы».


— Но ты привык?


«О, сто лет назад я подумал, что, может быть, мне захочется немного побоксировать».


«Ты серьезно?


«Это было в старшей школе. Я начал тусоваться в спортзале Y, немного поднимать тяжести, тренироваться. Потом у меня была пара боев PAL, и я понял, что не люблю, когда меня бьют по лицу. кольцо, и я чувствовал себя неуклюжим, и мне это не нравилось».


«Значит, у тебя есть работа, где вместо этого тебе разрешают носить оружие».


— И значок, и трость.


Он смеялся. — Бегун и боксер, — сказал он. «Посмотрите на них сейчас. Вы пришли сюда не просто так».


"Ага."


"А также?"


«Я знаю, кто они».


«Фрэнк и Джесси? Ты шутишь».


"Нет."


— Кто они? И как вам это удалось? И…


«Я подумал, сможем ли мы собрать команду сегодня вечером. Скажем, после закрытия».


— Экипаж? Кого ты имеешь в виду?


«Все, с кем мы были с нами, гонялись по Бруклину прошлой ночью. Нам нужна рабочая сила, и нет смысла привлекать новых людей».


«Нам нужна рабочая сила? Что мы будем делать?»


— Ничего сегодня вечером, но я бы хотел собрать военный совет. Если вы не возражаете.


Он ткнул сигарету в пепельницу. "Все в порядке со мной?" он сказал. "Конечно, со мной все в порядке. Кто тебе нужен, Великолепная семерка? Нет, нас было пятеро. Великолепная семерка минус два. Ты, я, Касабиан, Киган и Руслендер. Что сегодня вечером, в среду? ближе к часу тридцати, если я попрошу его хорошенько. Я позвоню Бобби, поговорю с Джоном. Ты действительно знаешь, кто они такие?


"Я действительно."


— Я имею в виду, ты знаешь конкретно или…


— Все, — сказал я. «Имена, адреса, работы».


"Весь шмир. Так кто же они?"


— Я зайду к тебе в офис около двух.


"Ты блять. Что, если тебя собьет автобус?"


«Тогда тайна умрет со мной».


«Ты придурок. Я собираюсь сделать несколько жимов лежа. Хочешь попробовать сет жимов лежа, просто разогреть мышцы?»


"Нет, я сказал. — Я хочу пойти выпить.


У меня не было напитка. Я заглянул в один бар, но он был переполнен, а когда я вернулся в свой отель, Джек Диболд сидел в кресле в вестибюле.


Я сказал: «Я подумал, что это ты».


"Что, китайский бармен описывает меня?"


«Он филиппинец. Он сказал, что толстый старик, который не оставил чаевых».


«Кто дает чаевые в барах?»


"Все."


«Вы серьезно? Я даю чаевые за столами, я не даю чаевые стоя в баре. Я не думал, что кто-то так делает».


"Ой, да ладно. Где ты напивался, в "Бларни Стоун"? В "Белой розе"?"


Он посмотрел на меня. — Ты в забавном настроении, — сказал он. «Бодрый, бодрый».


«Ну, я прямо посреди чего-то».


"Ой?"


«Знаешь, как это бывает, когда все становится на свои места, а у тебя все разваливается? У меня был такой день».


— Мы же не об одном и том же деле говорим?


Я посмотрел на него. — Ты ни о чем не говорил, — сказал я. — Что ты за дела… о, Томми, Господи. Нет, я не об этом. Там нечего ломать.


"Я знаю."


Я вспомнил, как начался мой день. — Он звонил мне сегодня утром, — сказал я. «Чтобы пожаловаться на тебя».


"Сделал он сейчас."


«Ты его оскорбляешь, — сказал он.


«Да, и это приносит мне много пользы».


«Я должен дать вам характеристику персонажа, сказать, что он действительно хороший человек».


"Правильно. Ну, он действительно хороший человек?"


«Нет, он мудак. Но я могу быть предвзятым».


«Конечно. В конце концов, он твой клиент».


"Верно." Во время всего этого он встал со стула, и мы вдвоем вышли на тротуар перед отелем. На обочине между таксистом и водителем фургона для доставки цветов возник спор.


Я сказал: «Джек, почему ты пришел искать меня сегодня?»


"Случилось быть по соседству, и я подумал о тебе."


"Ага."


— О, черт, — сказал он. — Я подумал, есть ли у тебя что-нибудь.


— На Тиллари? На него ничего не будет, и если я найду — он мой клиент.


— Я имел в виду, ты нашел что-нибудь об испанских детях? Он вздохнул. «Потому что я начинаю беспокоиться, что мы проиграем это дело в суде».


«Серьезно? Вы заставили их признаться в краже со взломом».


«Да, и если они признаются в краже со взломом, это конец. Но офис окружного прокурора хочет предъявить обвинение в убийстве, и если дело дойдет до суда, я могу потерять все дело».


— У вас есть украденные вещи с серийными номерами, найденными в их доме, у вас есть отпечатки пальцев, вы…


— О, дерьмо, — сказал он. «Вы знаете, что может случиться в зале суда. Внезапно украденные вещи больше не являются доказательством, потому что есть некоторые технические особенности обыска, они нашли украденную пишущую машинку, когда они были уполномочены только искать украденную арифмометр, что бы ни случилось. черт возьми, это было. И отпечатки пальцев, ну, тот, что несколько месяцев назад таскал мусор для Тиллари, это могло бы объяснить отпечатки, верно? Я вижу умного адвоката, пробивающего дыры в солидном деле. И я просто подумал, что ж, ну , если вы столкнулись с чем-то хорошим, я хотел бы знать об этом. И это поможет вашему клиенту, если он закроет Круза и Эрреру, верно?


— Наверное, да. Но у меня ничего нет.


"Ничего?"


— Насколько я вижу, нет.


В итоге я отвел его к Армстронгу и купил нам обоим по паре напитков. Я дал Деннису фунт на чай только ради того, чтобы понаблюдать за реакцией Джека. Затем я вернулся в свой отель, оставил звонок на стойке регистрации на час ночи и завел будильник для страховки.


Я принял душ и сел на край кровати, глядя на город. Небо темнело, превращаясь в кобальтово-синий цвет, который он проявлял слишком быстро.


Я легла, вытянувшись, не особо надеясь уснуть. Следующее, что я знал, что звонит телефон, и не успел я ответить и снова повесить трубку, как зазвонили мои часы. Я оделся, ополоснул лицо холодной водой и пошел зарабатывать деньги.


## Глава 22


Когда я добрался туда, они все еще ждали Кигана. Скип устроил барную стойку на верхней части шкафа с четырьмя или пятью бутылками, немного смеси и ведерко с кубиками льда. Пенопластовый ящик со льдом на полу был полон холодного пива. Я спросил, остался ли кофе. Касабиан сказал, что на кухне, вероятно, есть немного, и вернулся с изолированным пластиковым кувшином, полным кофе, кружкой, сливками и сахаром. Я налил себе черный кофе, а спиртного пока не добавлял.


Я сделал глоток кофе, и тут в дверь постучали. Скип ответил и вернулся с Билли. — Покойный Билли Киган, — сказал Бобби, и Касабиан угостил его тем же самым двенадцатилетним ирландцем, который Билли пил у Армстронга.


Было много шуток, шуток туда-сюда. Затем все сразу стихло, и, прежде чем оно могло начаться снова, я встал и сказал: «Я хотел кое-что обсудить с вами».


— Страхование жизни, — сказал Бобби Расландер. «Я имею в виду, вы, ребята, думали об этом? Я имею в виду, действительно думали об этом?»


Я сказал: «Скип и я разговаривали прошлой ночью, и мы кое-что придумали. Два парня в париках и бородах, мы поняли, что видели их раньше. Пару недель назад они были теми, кто заткнулся. В нерабочее время Моррисси».


«Они носили маски-платки», — сказал Бобби. — А прошлой ночью они были в париках, с бородами и в масках, так как ты узнал?


— Это были они, — сказал Скип. — Поверь. Два выстрела в потолок? Помнишь?


— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Бобби.


Билли сказала: «Бобби и я видели их только в понедельник вечером издалека, а ты их вообще не видел, не так ли, Джон? Нет, конечно нет, ты был где-то рядом. в ночь ограбления? Я не помню, чтобы видел тебя там.


Касабиан сказал, что никогда не ходил к Моррисси.


— Итак, у нас троих нет мнения, — продолжила Билли. «Если вы скажете, что это были одни и те же два парня, я скажу хорошо. Так ли это? Потому что, если я что-то не упустил, мы все равно не знаем, кто они».


"Да."


Все посмотрели на меня.


Я сказал: «Прошлой ночью я был очень дерзок, говоря Скипу, что они у нас есть, что, как только мы узнали, что они отказались от обеих работ, вопрос был только в том, чтобы сосредоточиться на них. В этом была определенная доля правды, и сегодня мне повезло. Я знаю, кто они. Скип и я были правы прошлой ночью, одна и та же пара справилась с обеими работами, и я знаю, кто они».


"Так куда мы идем отсюда?" Бобби хотел знать. "Что же нам теперь делать?"


— Это позже, — сказал я. "Сначала я хотел бы сказать вам, кто они."


«Давайте послушаем».


— Их зовут Гэри Этвуд и Ли Дэвид Катлер, — сказал я. «Скип называет их Фрэнком и Джесси, как братьев Джеймс, и, возможно, он уловил семейное сходство. Этвуд и Катлер — двоюродные братья. К. Катлер живет со своей девушкой. Она школьная учительница и живет в Вашингтон-Хайтс. Ее зовут Рита Донегиан».


— Армянин, — сказал Киган. «Должно быть, она твоя двоюродная сестра, Джон. Заговор запутывается».


— Как ты их нашел? Касабиан задумался. «Они делали это раньше? У них есть записи?»


— Не думаю, что у них есть записи, — сказал я. «Это то, что я еще не проверял, потому что это не казалось важным. Вероятно, у них есть карты Equity».


"Хм?"


— Членские билеты в «Актерс Эквити», — сказал я. «Они актеры».


Скип сказал: «Ты шутишь».


"Нет."


«Я буду сукиным сыном. Это подходит. Это чертовски подходит».


"Ты видишь это?"


"Конечно, я вижу это," сказал он. «Вот почему акцент. Вот почему они казались ирландцами, когда ударили Моррисси. Они не издавали ни звука, они не делали ничего ирландского, но это казалось ирландским, потому что они действовали». Он повернулся и посмотрел на Бобби Раслендера. — Актеры, — сказал он. «Меня ограбили чертовы актеры».


— Вас ограбили два актера, — сказал Бобби. «Не по всей профессии».


— Актеры, — сказал Скип. «Джон, мы заплатили пятьдесят тысяч долларов паре актеров».


«У них в ружьях были настоящие пули, — напомнил ему Киган.


— Актеры, — сказал Скип. «Мы должны были расплатиться сценическими деньгами».


Я налил еще кофе из изолированного кувшина. Я сказал: «Я не знаю, что заставило меня подумать об этом. Мысль просто была там. у Моррисси было какое-то представление, и представление у Моррисси было совершенно другим, чем то, что было поставлено для нас в понедельник вечером. Как только мы узнали, что оба раза это были одни и те же двое мужчин, разница в их примечательно».


«Я не понимаю, как это делает их актерами», — сказал Бобби. «Это просто делает их фальшивыми».


— Были и другие вещи, — сказал я. «Они двигались, как люди, профессионально разбирающиеся в движениях. Скип, вы заметили, что они могли быть танцорами, что их движения могли быть отрепетированы. быть в характере — в характере для человека, если не для той роли, которую он играл».


Скип сказал: «Что это была за строчка? Я ее слышал?»


— В подвале церкви. Когда вы с той, что в желтом парике, убрали лишнюю мебель с дороги.


— Я помню. Что он сказал?


«Что-то о том, что я не знаю, одобрит ли это профсоюз».


«Да, я помню, как он это говорил. Это была странная фраза, но я не обратил внимания».


«Я тоже, но это было зарегистрировано. И его голос тоже был другим, когда он произносил это».


Он закрыл глаза, вспоминая. — Ты прав, — сказал он.


Бобби сказал: «Как это делает его актером? Все, что это делает его, — это член профсоюза».


«У рабочих сцены очень крепкий союз, — сказал я, — и они следят за тем, чтобы актеры не двигали декорации или не выполняли другую подобную работу, для которой должным образом нанимались бы рабочие сцены. ."


"Как вы попали на них в частности?" — спросил Касабиан. «Как только вы узнали, что они были актерами, вы все еще были далеки от того, чтобы узнать их имена и адреса».


— Уши, — сказал Скип.


Все смотрели на него.


— Он нарисовал им уши, — сказал он, указывая на меня. "В его блокноте. Уши - самая трудная часть тела для маскировки. Не смотри на меня, я получил это изо рта лошади. Он нарисовал их уши".


— И что сделал? — спросил Бобби. «Объявили открытое прослушивание и посмотрели всем в уши?»


«Вы можете просмотреть альбомы», — сказал Скип. «Посмотрите на рекламные фотографии актеров, ищите подходящую пару ушей».


«Когда тебя фотографируют для паспорта, — сказала Билли Киган, — должны быть видны оба твоих уха».


"Или что?"


— Или паспорт не дадут.


«Бедный Ван Гог, — сказал Скип. «Человек без страны».


— Как ты их нашел? Касабиан все еще хотел знать. — Это не могли быть уши.


— Нет, конечно, — сказал я.


— Номер лицензии, — сказала Билли. "Все забыли номер лицензии?"


«Номер лицензии появился в списке горячих автомобилей», — сказал я ему. «Как только я понял, что это актеры, я еще раз взглянул на церковь. Я знал, что они не просто выбрали этот конкретный церковный подвал и взломали его. У них был доступ к нему, вероятно, с помощью ключа. По словам пастора, было много общественных групп с доступом и, вероятно, очень много ключей в обращении. Одна из групп, которые он мимоходом упомянул, была любительской театральной группой, которая использовала подвальное помещение для прослушиваний и репетиций».


— Ага, — сказал кто-то.


«Я позвонил в церковь, узнал имя человека, связанного с театральной труппой. Мне удалось связаться с этим человеком и объяснить, что я пытался связаться с актером, который работал с труппой в течение последних нескольких месяцев. это подошло бы любому из двух мужчин. Помните, что, если не считать двухдюймовой разницы в росте, они были очень похожи по физическому типу».


— И ты узнал имя?


«У меня есть пара имен. Одним из них был Ли Дэвид Катлер».


— И прозвенел звонок, — сказал Скип.


— Какой звонок? — сказал Касабян. «Это было первое имя, которое пришло в голову, не так ли? Или я что-то пропустил?»


— Нет, ты прав, — сказал я ему. «В этот момент Катлер был лишь одним из нескольких имен в моей записной книжке. Что мне нужно было сделать, так это связать одно из этих имен с другим преступлением».


«Какое еще преступление? О, Моррисси. Как? Он единственный владелец салуна, который не нанимает безработных актеров в качестве официантов и барменов. У него есть собственная семья, с которой нужно работать».


Я сказал: «Что на первом этаже, Скип?»


— О, — сказал он.


Билли Киган сказала: «Этот ирландский театр. The Donkey Repertory Company или как они ее называют».


— Я был там сегодня днем, — сказал я. «Они были на генеральной репетиции новой пьесы, но мне удалось упомянуть имя Тима Пэта и получить несколько минут времени одной молодой женщины. У них есть рекламные плакаты в холле, индивидуальные рекламные фотографии каждого актера. думаю, их зовут. Она показала мне афиши различных составов спектаклей, которые они поставили за последний год. Вы знаете, у них короткие тиражи, так что они поставили довольно много спектаклей».


"А также?"


«Ли Дэвид Катлер был в Доннибруке, пьесе Брайана Фрила, которая шла в последнюю неделю мая и первую неделю июня. Я узнал его фотографию еще до того, как увидел имя под ней. И я узнал фотографию его кузена тоже. Семейное сходство еще сильнее, когда они не носят маскировку. На самом деле это безошибочно. Может быть, это помогло им получить роли, так как они не являются постоянными членами репутационной компании. Но они играли двух братьев, так что сходство было определенным преимуществом. "


— Ли Дэвид Катлер, — сказал Скип. — А как звали другого? Какого-нибудь Этвуда.


«Гэри Этвуд».


«Актеры».


"Верно."


Он постучал сигаретой по тыльной стороне ладони, сунул ее в рот, закурил. «Актеры. Они были в спектакле на первом этаже и решили подняться в мире, не так ли? То, что они были там, натолкнуло их на мысль поразить Моррисси».


"Вероятно." Я сделал глоток кофе. Бутылка «Дикая индейка» стояла тут же, на картотеке, и мой взгляд был прикован к ней, но прямо сейчас я не хотел, чтобы что-то мешало моему восприятию. Я был рад, что не пил, и так же рад, что все остальные пили.


Я сказал: «Должно быть, они выпивали наверху раз или два во время спектакля. Может быть, они слышали о запертом стенном шкафу, может быть, они видели, как Тим Пэт клал в него деньги или брал оттуда немного денег. так или иначе, им, должно быть, пришло в голову, что это место будет легкой добычей».


«Если вы живете, чтобы тратить его».


«Может быть, они не знали достаточно, чтобы бояться Моррисси. Это возможно. Они, вероятно, начали планировать работу как шутку, разыгрывая из этого игру, изображая из себя членов какой-то другой ирландской фракции, молчаливых боевиков из какой-то старую пьесу о Смуте. Потом увлеклись ее возможностями, пошли, взяли ружья и поставили свою пьесу».


"Просто так."


Я пожал плечами. «Или, может быть, они уже совершали грабежи раньше. Нет причин полагать, что Моррисси был их дебютом».


«Полагаю, это лучше, чем выгуливать собак и работать в офисе», — сказал Бобби. «Черт возьми, актер должен зарабатывать на жизнь. Может быть, мне стоит купить себе маску и пистолет».


— Ты иногда работаешь в баре, — сказал Скип. «Это та же идея, и для нее не нужен реквизит».


— Как они к нам попали? — спросил Касабиан. — Они начали здесь тусоваться, пока работали в ирландском театре?


"Может быть."


«Но это не объясняет, откуда они узнали о книгах», — сказал он. «Скип, они когда-нибудь работали на нас? Этвуд и Катлер? Мы знаем эти имена?»


"Я так не думаю."


— Я тоже, — сказал я. — Возможно, они знали это место, но это не важно. Они почти наверняка здесь не работали, потому что не знали Скипа в лицо.


«Это могло быть частью акта», — предположил Скип.


"Возможно. Как я уже сказал, это не имеет большого значения. У них был внутренний человек, который украл книги и договорился с ними, чтобы выкупить их."


"Внутренний человек?"


Я кивнул. — Это то, о чем мы думали с самого начала, помнишь? Вот почему ты нанял меня, Скип. Отчасти для того, чтобы убедиться, что обмен прошел без сучка и задоринки, а отчасти для того, чтобы выяснить постфактум, кто тебя подставил.


"Верно."


— Ну, вот как они получили книги, и так они, во-первых, добрались до тебя. Насколько я знаю, они никогда не ступали в дом мисс Китти. В этом не было необходимости. ."


«Внутренним человеком».


"Вот так."


— А вы знаете, кто был внутренним человеком?


— Да, — сказал я. "Я знаю."


В комнате стало очень тихо. Я обошел стол и взял с картотеки бутылку «Дикой индейки». Я налил пару унций в рокс и поставил бутылку обратно. Я держал стакан, не чувствуя вкуса виски. Мне не столько хотелось пить, сколько хотелось растянуть момент и позволить нарастанию напряжения.


Я сказал: «Внутренний человек тоже должен был сыграть свою роль после этого. Он должен был сообщить Этвуду и Катлеру, что мы получили их номер лицензии».


Бобби сказал: «Я думал, что машину угнали».


«Сообщается, что машина была украдена. Вот как она попала в список горячих автомобилей. Украдена между пятью и семью часами вечера в понедельник с адреса на Оушен-Паркуэй».


"Так?"


«Это был отчет, и в то время я на этом остановился. Сегодня днем я сделал то, что, вероятно, должен был сделать сразу, и я узнал имя владельца машины. Это была Рита Донегиан».


— Подружка Этвуда, — сказал Скип.


— Катлера. Не то чтобы это имело значение.


— Я в замешательстве, — сказал Касабиан. «Он украл машину своей девушки? Я не понимаю».


«Все придираются к армянам, — сказал Киган.


Я сказал: «Они забрали ее машину. Этвуд и Катлер забрали машину Риты Донегиан. После этого им позвонил их сообщник и сказал, что номер был замечен. оно было снято таким-то и таким-то количеством часов назад и по адресу, расположенному далеко на Оушен-Паркуэй.Когда я копнул немного глубже сегодня днем, мне удалось установить, что сообщение о краже поступило только ближе к полуночи.


— У меня все немного не по порядку. На горячем вагоне не было указано имя владельца «Меркурия» — Риты Донегиан. Это было ирландское имя, Флаэрти или Фарли, я забыл, а адрес был тот, на Оушен-Паркуэй. Там был номер телефона, но он оказался неверным, и я не мог найти ни одного объявления на имя Флаэрти или Фарли по этому адресу. Так что я проверил автомобили, работая с номерным знаком, и владельцем машины оказалась Рита Донегиан с адресом на бульваре Кабрини, который находится далеко в Вашингтон-Хайтс и далеко от Оушен-Паркуэй или любой другой части Бруклина».


Я выпил немного «Дикой индейки».


— Я позвонил Рите Донегиан, — сказал я. «Я представила себя копом, автоматически проверяющим лист горячих машин, проверяющим, какие машины были найдены, а каких еще нет. О, да, — сказала она, — машину вернули сразу. была действительно украдена, ее муж выпил немного и забыл, где он припарковал ее, а затем нашел ее через пару кварталов после того, как она ушла, и заявил, что она украдена Я сказал, что мы, должно быть, совершили канцелярскую ошибку, машина числится украденным в Бруклине, а здесь она в Верхнем Манхэттене. Нет, сказала она, они навещали брата ее мужа в Бруклине. Я сказал, что у нас тоже была ошибка в имени, что это был Флаэрти, что бы это ни было. Нет, сказала она, это не ошибка, так звали брата. Потом она немного растерялась и объяснила, что на самом деле это зять ее мужа, а сестра ее мужа вышла замуж за человека по имени Флаэрти.


«Бедная армянская девушка, — сказал Киган, — разорилась с ирландцами. Подумай об этом, Джонни».


Скип спросил: «Что-нибудь из того, что она сказала, было правдой?»


«Я спросил ее, Рита ли она Донегиан и владелица ли она Mercury Marquis с регистрационным номером LJK-914. Она ответила «да» на оба вопроса. Это был последний раз, когда она сказала мне правду. всю череду лжи, и она знала, что прикрывает их, иначе она никогда не была бы так изобретательна. У нее нет мужа. Она могла бы обращаться к Катлеру как к своему мужу, но она называла его мистером Донегианом, и только мистер Донегиан - ее отец. Я не хотел слишком сильно давить, потому что не хотел, чтобы она поняла, что мой звонок был чем-то большим, чем простая рутина».


Скип сказал: «Кто-то позвонил им после выплаты. Чтобы сказать им, что у нас есть номерной знак».


"Вот так."


«Итак, кто знал? Нас пятеро и кто еще? Киган, тебя натерли воском, и ты рассказал полной комнате, как ты был героем и записал номерной знак? Это то, что случилось?»


«Я пошла на исповедь, — сказала Билли, — и рассказала отцу О'Хулихану».


— Я серьезно, черт возьми.


«Я никогда не доверяла этому ублюдку с бегающими глазами», — сказала Билли.


Джон Касабиан мягко сказал: «Скип, я не думаю, что кто-то кому-то рассказал. Я думаю, это то, к чему ведет Мэтт. Это был один из нас, не так ли, Мэтт?»


Скип сказал: «Один из нас? Один из нас здесь?»


"Не так ли, Мэтт?"


— Верно, — сказал я. — Это был Бобби.


## Глава 23


Молчание затянулось, все смотрели на Бобби. Затем Скип издал яростный смех, который дико прокатился по комнате.


«Мэтт, ты пиздец», — сказал он. «Ты заставил меня пойти туда. Ты чуть не заставил меня купить его».


— Это правда, Скип.


"Потому что я актер, Мэтт?" Бобби ухмыльнулся мне. «Вы полагаете, что все актеры знают друг друга, как Билли полагала, что Касабян должен знать школьного учителя. Ради всего святого, в этом городе, вероятно, больше актеров, чем армян».


«Две сильно оклеветанные группы», — произнес Киган. «Актеры и армяне, оба очень голодные».


— Я никогда не слышал об этих парнях, — сказал Бобби. «Этвуд и Катлер? Это их имена? Я никогда не слышал ни об одном из них».


Я сказал: «Это не стирается, Бобби. Вы были на занятиях с Гэри Этвудом в Нью-Йоркской академии драматического искусства. Кредиты Катлера».


«Вы говорите об этой истории со Стриндбергом? Шесть спектаклей при полном зале пустых мест, и даже режиссер не знал, о чем должен был быть спектакль? О, это был Катлер, худощавый парень, который играл Берндта? иметь в виду?"


Я ничего не сказал.


«Ли бросил меня. Все звали его Дейвом. Наверное, я его помню, но…»


«Бобби, сукин ты сын, ты лжешь!»


Он повернулся, посмотрел на Скипа. Он сказал: «Я, Артур? Это то, что ты думаешь?»


«Это то, что я, блядь, знаю. Я знаю тебя, я знаю тебя всю свою жизнь. Я знаю, когда ты лжешь».


«Человеческий полиграф». Он вздохнул. — Бывает, ты прав.


«Я не верю в это».


— Ну, Артур, решайся. С тобой трудно согласиться. Либо я лгу, либо нет. Как ты хочешь?


«Ты ограбил меня. Ты украл книги, ты продал меня в гребаную реку. Как ты мог это сделать? Ты, маленький ублюдок, как ты мог это сделать?»


Скип встал. Бобби все еще сидел в кресле с пустым стаканом в руке. Киган и Джон Касабиан стояли по обе стороны от Бобби, но во время этого разговора они немного отодвинулись от него, словно давая им место.


Я стоял справа от Скипа и смотрел на Бобби. Он не торопился с вопросом, как будто он заслуживал тщательного рассмотрения.


— Ну, черт, — сказал он наконец. «Зачем кому-то это делать? Я хотел денег».


— Сколько они тебе дали?


— Не так уж и много, по правде говоря.


"Сколько?"


«Я хотел, знаете ли, третий. Они смеялись. Я хотел десять, они сказали пять, мы получили семь штук». Он развел руками. «Я паршивый переговорщик. Я актер, а не бизнесмен. Что я знаю о торгах?»


«Ты трахнул меня на семь тысяч долларов».


«Слушай, я бы хотел, чтобы было больше. Поверь мне».


«Не шути со мной, хуесос».


— Тогда не корми меня прямыми линиями, придурок.


Скип закрыл глаза. На его лбу выступили капли пота, на шее показались сухожилия. Руки сжались в кулаки, расслабились, снова сжались. Он дышал через рот, как боец между раундами.


Он сказал: «Зачем тебе деньги?»


«Ну, видите ли, моей младшей сестре нужна эта операция, и…»


«Бобби, не шути со мной. Я тебя убью, клянусь».


«Да? Мне нужны были деньги, поверь. Мне нужна была операция. Я собирался сломать себе ноги».


"О чем ты, черт возьми, говоришь?"


«Я говорю о том, что я занял пять тысяч долларов и вложил их в кокаиновую сделку, и они упали в дерьмо, и мне пришлось вернуть пять, потому что я не занял их у Чейза Манхэттена. У меня нет этого. хороший друг там. Я одолжил его у парня в Вудсайде, который сказал мне, что мои ноги - это все, что мне нужно».


«Какого черта ты делал в кокаиновой сделке?»


«Пытаюсь заработать доллар для сдачи. Пытаюсь выбраться из-под ног».


«Ты говоришь, что это похоже на американскую мечту».


«Это был чертов кошмар. Сделка пошла прахом, я все еще был должен деньги, мне приходилось получать по сотне в неделю, чтобы продолжать платить за вахту. Ты знаешь, как это работает. Ты платишь по сотне в неделю навсегда. и ты все еще должен пять штук, и я не могу покрыть свои расходы, не говоря уже о том, чтобы найти еще сотню в неделю. , его, блядь, уже нет, чувак. Я заплатил застенчивые шесть штук, чтобы избавиться от него навсегда, я заплатил несколько других долгов, у меня есть пара сотен долларов в моем кошельке. Вот что осталось». Он пожал плечами. «Легко пришло, легко ушло. Верно?»


Скип сунул сигарету в рот и возился с зажигалкой. Он уронил его, а когда потянулся, чтобы поднять, случайно пнул под столом. Касабиан положил руку ему на плечо, чтобы поддержать его, затем зажег спичку и дал ему прикурить. Билли Киган опустился на пол и огляделся, пока не нашел зажигалку.


Скип сказал: «Знаешь, чего ты мне стоил?»


«Я стоил тебе двадцать штук. Я стоил Джону тридцать».


«Вы стоили нам по двадцать пять. Я должен Джонни пять, он знает, что получит их».


«Как скажешь».


«Вы обошлись нам в пятьдесят тысяч гребаных долларов, чтобы вы могли получить семь. О чем я говорю?


«Я сказал, что у меня нет головы для бизнеса».


— У тебя совсем нет головы, Бобби. Тебе нужны были деньги, ты мог бы продать своих друзей Тиму Пэту Моррисси за десять штук. Вот какую награду он предложил, это на три тысячи больше, чем они тебе дали.


«Я не собирался сдавать их».


— Нет, конечно, нет. Но ты бы продал меня с Джоном по дерьмовому ручью, не так ли?


Бобби пожал плечами.


Скип уронил сигарету на пол, наступил на нее. «Тебе нужны были деньги, — сказал он, — почему ты не подошла и не попросила их у меня? Ты мне это скажешь? чтобы покрыть, вы могли бы прийти ко мне тогда ".


- Я не хотел просить у тебя денег.


«Ты не хотел просить меня об этом. Ты можешь украсть это у меня, но ты не хотел просить меня об этом».


Бобби откинул назад голову. — Да, верно, Арррр-тур. Я не хотел просить тебя об этом.


— Разве я когда-нибудь отказывал тебе?


"Нет."


— Я когда-нибудь заставлял тебя ползать?


"Ага."


"Когда?"


"Все время. Пусть актер пока поиграет в бармена. Давай посадим актера за палку, надеюсь, он не выдаст весь магазин. Это большая шутка, моя игра. Я твоя маленькая заводная игрушка, твоя чертов любимый актер».


— Думаешь, я не воспринимаю твою игру всерьез?


«Конечно, нет».


- Не могу поверить, что слышу это. Тот кусок дерьма, в котором ты был на Второй авеню, чертов Стриндберг, сколько людей я привел, чтобы посмотреть на это? В доме было двадцать пять человек, и я привел двадцать из них. их."


«Увидеть своего любимого актера. «Этот кусок дерьма, в котором ты был». Это серьезное отношение к моей игре, Скиппи, детка. Это настоящая поддержка».


«Я, блять, в это не верю», — сказал Скип. "Ты ненавидишь меня." Он оглядел комнату. "Он меня ненавидит."


Бобби просто посмотрел на него.


«Ты сделал это, чтобы трахнуть меня. Вот и все».


«Я сделал это из-за денег».


— Я бы дал тебе эти гребаные деньги!


— Я не хотел брать его у тебя.


"Ты не хотел брать его у меня. Откуда, по-твоему, ты взял его, ты, членосос? Ты думаешь, что это пришло от Бога? Ты думаешь, дождь лил с неба?"


«Я полагаю, что заслужил это».


"Ты что?"


Бобби пожал плечами. "Как я уже сказал. Думаю, я заработал это. Я работал на это. Я был с вами, я не знаю, сколько раз, с того дня, как я взял книги. Я был с вами в поездке в понедельник вечером, на месте происшествия. , все. И у вас никогда не было ни малейшего подозрения. Это не самая плохая игра, которую кто-либо когда-либо делал ».


«Просто актерская работа».


"Вы могли бы смотреть на это таким образом."


«Иуда тоже был неплох. Он был номинирован на «Оскар», но не смог присутствовать на церемонии награждения».


«Ты изображаешь смешного Иисуса, Артур. Ты просто не подходишь для этой роли».


Скип пристально посмотрел на него. — Я не понимаю, — сказал он. — Тебе даже не стыдно за себя.


«Это сделает тебя счастливым? Небольшое проявление стыда?»


«Ты думаешь, это нормально, да? Провести своего лучшего друга через ад, стоив ему кучу денег? Воровать у него?»


— Ты никогда не воровал, верно, Артур?


"О чем ты говоришь?"


— Как ты нашел двадцать штук, Артур? Что ты делал, копил деньги на обед?


«Мы его сняли. Это не большой секрет. Вы имеете в виду, что я украл у правительства? Покажите мне кого-нибудь с наличным бизнесом, у кого его нет».


«И как вы получили деньги, чтобы открыть заведение? Как вы с Джоном начали?


"Так?"


"Чушь! Ты работал за палкой в забегаловке Джека Балкина и воровал обеими руками. Ты делал все, кроме того, что относил пустую тару в бакалейную лавку для залога. Ты украл так много у Джека, что удивительно, что ему не пришлось закрыться место."


«Он зарабатывал деньги».


«Да, и ты тоже. Ты украл, и Джонни украл там, где он работал, и о чудо, вы вдвоем получили достаточно денег, чтобы открыть собственное заведение. Кстати, об американской мечте, это и есть американская мечта. от босса, пока вы не сможете позволить себе конкурировать с ним».


Скип сказал что-то невнятное.


— Что такое? Я не слышу тебя, Артур.


«Я сказал, что бармены воруют. Это ожидаемо».


"Делает это честно, не так ли?"


«Я не трахал Балкина. Я заработал для него деньги. Можешь крутить все, что хочешь, Бобби, ты не можешь превратить меня в то, что ты есть».


— Нет, ты чертов святой, Артур.


— Господи, — сказал Скип. «Я не знаю, что делать. Я не знаю, что я собираюсь делать».


— Да. Ты ничего не сделаешь.


"Я не?"


Бобби покачал головой. «Что ты собираешься делать? Ты возьмешь пистолет из-за стойки, вернешься и застрелишь меня из него? Ты не собираешься этого делать».


"Я должен."


«Да, но этого не произойдет. Ты хочешь меня ударить? Ты даже больше не злишься, Артур. Ты думаешь, что должен злиться, но не чувствуешь этого. Ты ничего не чувствуешь».


"Я-"


«Слушай, я разбит», — сказал Бобби. «Я сделаю это пораньше, если никто не будет возражать. Послушайте, ребята, я верну его на днях. Целых пятьдесят тысяч. Когда я звезда, понимаете? ."


"Бобби-"


— Увидимся, — сказал он.


* * *


ПОСЛЕ того, как мы втроем проводили Скипа за угол и пожелали ему спокойной ночи, после того как Джон Касабиан поймал такси и направился в центр города, я встал на углу с Билли Киган и сказал ему, что совершил ошибку, что я не должен Я не сказал Скипу, что узнал.


— Нет, — сказал он. "Ты должен."


«Теперь он знает, что его лучший друг ненавидит его кишки». Я повернулся и посмотрел на Вандомский парк. — Он живет на верхнем этаже, — сказал я. «Надеюсь, он не решит вылезти в окно».


«Он не из тех».


— Думаю, нет.


"Вы должны были сказать ему," сказала Билли Киган. "Что ты собираешься делать, пусть он продолжает думать, что Бобби его друг? Такое невежество не есть блаженство. То, что ты сделал, ты проткнул ему фурункул. Сейчас болит, как ублюдок, но это заживет. Ты оставь, будет только хуже».


"Я полагаю."


"Рассчитывай на это. Если Бобби справится с этим, он сделает что-нибудь другое. Он будет продолжать, пока Скип не узнает об этом, потому что этого недостаточно, чтобы трахнуть Скипа, Бобби должен ткнуться в это своим носом, пока он этим занимается. Ты видите, что я имею в виду?"


"Ага."


"Я прав?"


«Возможно. Билли? Я хочу услышать эту песню».


"Хм?"


"Священный джинмилл, режет мозг на секции. Тот, который ты играл для меня."


" 'Последний звонок.' "


— Вы не возражаете?


«Эй, поднимайся. У нас будет парочка».


Мы особо не пили. Я пошел с ним в его квартиру, и он сыграл мне эту песню пять, шесть раз. Мы немного разговаривали, но в основном просто слушали пластинку. Когда я ушел, он снова сказал мне, что я поступил правильно, разоблачив Бобби Раслендера. Я все еще не был уверен, что он прав.


## Глава 24


Я лег спать поздно на следующий день. В тот вечер я отправился в Саннисайд Гарденс в Квинсе с Дэнни Боем Беллом и двумя его друзьями из окраины. В списке был средний вес, парень из Бедфорд-Стайвесант, которым интересовались друзья Дэнни Боя. Он ловко выиграл свой бой, но я не думаю, что он показал что-то особенное.


На следующий день была пятница, и я поздно обедал в «Армстронге», когда вошел Скип и выпил со мной пива. Он только что пришел из спортзала и хотел пить.


«Господи, сегодня я был сильным», — сказал он. «Вся злость уходит прямо в мышцы. Я могла бы поднять крышу с этого места. Мэтт? Я покровительствовала ему?»


"Что ты имеешь в виду?"


«Все это дерьмо о том, что я сделала его моим любимым актером. Это правда?»


«Я думаю, что он просто искал способ оправдать то, что он сделал».


— Не знаю, — сказал он. «Может быть, я сделаю то, что он сказал. Помнишь, у тебя были волосы в заднице, когда я платил за твой счет в баре?»


"Так?"


«Может быть, я сделал это с ним. Но в большем масштабе». Он закурил сигарету, сильно закашлялся. Придя в себя, он сказал: «Черт возьми, этот человек подонок. Вот и все. Я просто забуду об этом».


"Что еще можно сделать?"


«Хотел бы я знать. Он вернет мне деньги, когда станет богатым и знаменитым, мне понравилась эта часть. Мы можем как-нибудь вернуть деньги от тех двух ублюдков? Мы знаем, кто они такие».


— Чем вы можете им угрожать?


— Не знаю. Наверное, ничего. На днях вы собрали всех вместе на военный совет, но ведь это была всего лишь подготовка к делу, не так ли? Чтобы все были под рукой, когда вы сваливаете все на Бобби. "


«Это казалось хорошей идеей».


«Да. Но что касается создания военного совета, или как вы хотите его назвать, и выяснения способа загнать этих актеров в мешки с песком и вернуть деньги…»


«Я не вижу этого».


"Нет, я тоже не могу. Что мне делать, подставлять грабителей? Не совсем в моем стиле. И дело в том, что это всего лишь деньги. Я имею в виду, что на самом деле это все. Я ничего не получал от этого, и теперь у меня этого нет, и какая разница в моей жизни? Вы понимаете, что я имею в виду?»


"Я думаю так."


«Я просто хотел бы отпустить это, — сказал он, — потому что я все время и снова и снова думаю об этом. Мне просто жаль, что я не могу оставить это в покое».


В те выходные со мной были мои сыновья. Это должны были быть наши последние выходные вместе перед тем, как они отправились в лагерь. Я забрал их на вокзале в субботу утром и посадил обратно в поезд в воскресенье вечером. Мы смотрели фильм, я помню, и я думаю, что мы провели утро воскресенья, исследуя Уолл-стрит и рыбный рынок Фултона, но, возможно, это были другие выходные. Их трудно различить в памяти.


Воскресный вечер я провел в Виллидж и вернулся в гостиницу лишь почти до рассвета. Телефон пробудил меня от фрустрирующего сна, упражнения в акрофобной фрустрации; Я все пытался спуститься с опасного подиума и все время не доставал до земли.


Я поднял трубку. Грубый голос сказал: «Ну, это не так, как я думал, но, по крайней мере, нам не нужно беспокоиться о проигрыше в суде».


"Это кто?"


«Джек Диболд. Что с тобой? Ты говоришь так, будто полуспишь».


— Я уже встал, — сказал я. — О чем ты говорил?


"Вы не видели бумаги?"


— Я спал. Что…


«Ты знаешь, сколько сейчас времени? Уже почти полдень. Ты сидишь за сутенерами, сукин сын».


— Иисусе, — сказал я.


«Иди купи себе газету», — сказал он. — Я позвоню тебе через час.


Новости поместили это на первую полосу. УБИТЬ ПОДОЗРЕВАЕМОГО ПОВЕШИВАЕТСЯ В КАМЕРЕ, история на третьей странице.


Мигелито Крус разорвал свою одежду на полосы, связал их вместе, поставил свою железную кровать на бок, взобрался на нее, обмотал самодельной веревкой трубу над головой и спрыгнул с перевернутой кровати в мир иной.


Джек Диболд так и не перезвонил мне, но в шестичасовых телевизионных новостях того вечера было все остальное. Узнав о смерти своего друга, Анхель Эррера отказался от своей первоначальной истории и признал, что он и Круз задумали и осуществили кражу со взломом Тиллари самостоятельно. Это Мигелито услышал шум наверху и подобрал кухонный нож по пути на разведку. Он зарезал женщину до смерти, а Эррера в ужасе наблюдал за этим. Мигелито всегда был вспыльчивым, сказал Эррера, но они были друзьями, даже двоюродными братьями, и придумали свою историю, чтобы защитить Мигелито. Но теперь, когда Мигелито мертв, Эррера мог признать, что произошло на самом деле.


Самое смешное, что мне захотелось пойти в Сансет-парк. Я покончил с этим делом, все покончили с этим делом, но я чувствовал, что должен пробираться через бары Четвертой авеню, покупать ромовые напитки для дам и съедать пакеты с банановыми чипсами.


Я, конечно, не пошел туда. Я никогда не думал об этом. У меня просто было ощущение, что это то, что я должен сделать.


В ту ночь я был у Армстронга. Я не пил особенно сильно или быстро, но я работал над этим, а потом где-то около половины одиннадцатого или одиннадцатого дверь открылась, и я знал, кто это, еще до того, как обернулся. Томми Тиллари, одетый и только что подстриженный, впервые появился у Армстронга с тех пор, как его жена была убита.


«Эй, посмотри, кто вернулся», — пропел он и широко ухмыльнулся. Люди бросились пожимать ему руку. Билли стоял за палкой, и не успел он поставить ее на дом для нашего героя, как Томми настоял на том, чтобы купить кружку для бара. Это был дорогой жест, там должно было быть тридцать или сорок человек, но я не думаю, что его волновало, три сотни или четыреста.


Я остался на месте, позволив остальным окружить его, но он пробрался ко мне и обнял меня за плечи. "Это человек," объявил он. — Лучший гребаный детектив, который когда-либо изнашивал пару ботинок. Деньги этого человека, — сказал он Билли, — сегодня никуда не годятся. Он не может купить выпивку, он не может купить чашку кофе, и если вы пошел и установил платные туалеты, так как я был здесь в последний раз, он не может использовать свои собственные десять центов».


«Джон еще свободен, — сказала Билли, — но не давайте Джимми никаких идей».


— О, только не говорите мне, что он уже не думал об этом, — сказал Томми. «Мэтт, мой мальчик, я люблю тебя. Я был в затруднительном положении, мир хотел упасть на меня, и ты помог мне».


Что, черт возьми, я сделал? Я не вешала Мигелито Круза и не выбивала признания у Анхеля Эрреры. Я даже не видел ни одного из мужчин. Но я взял его деньги, и теперь казалось, что я должен позволить ему купить мне выпивку.


Я не знаю, как долго мы пробыли там. Любопытно, что мое собственное пьянство замедлилось, в то время как Томми набрал скорость. Я удивлялся, почему он не привел Кэролайн; Я не полагал, что теперь, когда дело закрыто навсегда, его будет волновать внешний вид. И я задавался вопросом, войдет ли она. В конце концов, это был ее районный бар, и она, как известно, приходила туда одна.


Через некоторое время Томми выпихнул меня из «Армстронга», так что, возможно, я был не единственным, кто понял, что Кэролайн может объявиться. «Это время празднования», — сказал он мне. «Мы не хотим торчать на одном месте, пока не укоренимся. Мы хотим выйти и немного подпрыгнуть».


У него была Ривьера, и я просто поехал с ней. Мы попали в несколько мест. В Ист-Сайде было шумное греческое заведение, где все официанты выглядели как наемные убийцы. Было несколько модных холостяцких заведений, в том числе тот, что принадлежал Джеку Балкину, где Скип, как сообщается, украл достаточно денег, чтобы открыть «Мисс Китти». Наконец-то в Деревне появилась темная пивная пещера; Через некоторое время я понял, что это напомнило мне норвежский бар в Сансет-парке, фьорде. В то время я неплохо знал деревенские бары, но это место было для меня новым, и я так и не смог найти его снова. Может быть, это было не в Виллидж, может быть, это было где-то в Челси. Он был за рулем, и я не обращал особого внимания на географию.


Везде, где это место было, для разнообразия было тихо, и разговор становился возможным. Я поймал себя на том, что спрашиваю его, что же я такого сделал, что заслужил такую щедрую похвалу. Один человек покончил с собой, а другой признался, и какую роль я сыграл в каждом из этих инцидентов?


— То, что ты придумал, — сказал он.


«Что за ерунда? Я должен был принести обрезки ногтей, вы могли бы попросить кого-нибудь поколдовать над ними вуду».


«О Крузе и феях».


«Он был готов к убийству. Он не повесился, потому что боялся, что его посадят за избиение педиков, когда он был несовершеннолетним преступником».


Томми сделал глоток виски. Он сказал: «Пару дней назад черный парень подошел к Крузу в очереди за едой. Огромная лопата, построенная как здание Сигрэма. «Подожди, пока ты доберешься до Грин-Хейвена, — говорит он ему. Ты для подруги. "


Я ничего не сказал.


— Каплан, — сказал он. «Поговорил с кем-то, кто разговаривал с кем-то, и это сделало это. Круз хорошенько взглянул на идею сыграть в Drop the Soap за половину джигов в неволе, и следующее, что вы знаете, кровожадный маленький ублюдок танцевал в эфире. И скатертью дорога ему».


Я не мог отдышаться. Я работал над этим, пока Томми ходил в бар за очередным раундом. Я не прикасался к тому, что передо мной, но позволил ему купить для нас обоих.


Когда он вернулся, я сказал: «Эррера».


«Изменил свою историю. Полностью признался».


«И повесил убийство на Круза».


«Почему бы и нет? Круза не было рядом, чтобы пожаловаться. Круз, вероятно, сделал это, но кто знает, кто это был на самом деле, и, если уж на то пошло, кого это волнует? Дело в том, что ты дал нам рычаг».


— За Круза, — сказал я. «Чтобы заставить его убить себя».


«И для Эрреры. Эти детишки из его спины в Пуэрто-Рико. Дрю разговаривал с адвокатом Эрреры, а адвокат Эрреры разговаривал с Эррерой, и сообщение было таким: слушай, ты будешь привлечен к ответственности за кражу со взломом, что бы ты ни делал, и, возможно, за убийство, но если вы расскажете правильную историю, вы протянете меньше времени, чем если бы вы этого не сделали, и вдобавок ко всему, этот милый мистер Тиллари оставит прошлое в прошлом, и каждый месяц вы получаете хороший чек для вашей жены и детей, оставшихся дома в Сантурс."


В баре пара стариков переживала драку Луи и Шмелинга. Второй, тот, где Луи умышленно наказал чемпиона Германии. Один из старичков наносил удары с разворота в воздух, демонстрируя.


Я сказал: «Кто убил вашу жену?»


«И тот, и другой. Если бы мне пришлось поспорить, я бы сказал, что это Круз. У него были такие маленькие глазки-бусинки, вы посмотрели на него вблизи и поняли, что он убийца».


"Когда вы смотрели на него вблизи?"


— Когда они были в доме. В первый раз, когда чистили подвал и чердак. Говорил же, они таскали для меня вещи?


"Ты сказал мне."


«Не во второй раз, — сказал он, — когда меня вообще вычистили».


Он широко улыбнулся, но я продолжал смотреть на него, пока улыбка не стала неуверенной. — Это Эррера помогал по дому, — сказал я. — Ты никогда не встречался с Крузом.


«Пришел Круз, помог ему».


— Ты никогда не упоминал об этом раньше.


«Должно быть, Мэтт. Или я пропустил это. Какая разница, в любом случае?»


— Круз не любил ручного труда, — сказал я. — Он не стал бы таскать мусор. Когда ты хоть раз видел его глаза?


«Господи Иисусе. Может быть, это было изображение на бумаге, может быть, я просто ощущаю его, как если бы я видел его глаза. Оставь это в покое, ладно? Какие бы у него ни были глаза, они больше ничего не видят. ."


— Кто убил ее, Томми?


«Эй, разве я не сказал оставить это в покое?»


"Ответить на вопрос."


— Я уже ответил на него.


— Ты убил ее, не так ли?


— Ты что, сумасшедший? И говори тише, ради бога. Там тебя слышат.


«Ты убил свою жену».


— Круз убил ее, и Эррера поклялся в этом. Разве тебе этого мало? И твой ебаный друг-полицейский всецело подпирал мое алиби, цепляясь за него, как обезьяна, охотящаяся на вшей. Я никак не мог ее убить.


"Конечно, есть."


"Хм?"


Стул, покрытый вышивкой, вид на парк Голова Совы. Запах пыли, а поверх него — запах росы маленьких белых цветов.


— Ландыш, — сказал я.


"Хм?"


— Вот как ты это сделал.


"О чем ты говоришь?"


«Третий этаж, комната, в которой раньше жила ее тетя. Я почувствовал запах ее духов там наверху. , и это были следы ее духов, которые я чувствовал. Вот почему комната держала меня, я чувствовал ее присутствие там, комната пыталась мне что-то сказать, но я не мог этого понять».


— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты знаешь, кто ты такой, Мэтт? Ты немного пьян, вот и все. Завтра ты проснешься и…


«Вы вышли из офиса в конце дня, помчались домой в Бэй-Ридж и уложили ее на третий этаж. Что вы сделали, накачал ее? на третьем этаже. Связали ее, заткнули ей рот, оставили без сознания. Потом ты вернулся на Манхэттен и пошел ужинать с Кэролайн».


«Я не слушаю это дерьмо».


«Эррера и Круз появились около полуночи, как вы и договорились. Они думали, что обворовывают пустой дом. Ваша жена была с кляпом во рту и спрятана на третьем этаже, и у них не было причин подниматься туда. дверь все равно была там, просто чтобы убедиться. Они вытащили кражу со взломом и пошли домой, полагая, что это был самый безопасный и легкий незаконный доллар, который они когда-либо совершали ».


Я поднял свой стакан. Потом я вспомнил, что он купил напиток, и начал откладывать его. Я решил, что это смешно. Как деньги не знают хозяина, так и виски никогда не помнит, кто за него заплатил.


Я выпил.


Я сказал: «Затем через пару часов после этого вы прыгнули в свою машину и снова помчались обратно в Бэй-Ридж. Может быть, вы подсыпали что-то своей девушке в напиток, чтобы она не вмешивалась. Все, что вам нужно было сделать, это найти час, час и Половина, и в твоем алиби достаточно места, чтобы найти девяносто свободных минут. Дорога не займет у тебя много времени, не в этот час. Никто не увидит, как ты въезжаешь. жена летит вниз, заколоть ее, избавиться от ножа и ехать обратно в город. Вот как ты это сделал, Томми. Не так ли?


— Ты полный дерьма, ты знаешь это?


— Скажи мне, что ты не убивал ее.


"Я уже говорил тебе."


"Скажите мне снова."


«Я не убивал ее, Мэтт. Я никого не убивал».


"Опять таки."


"Что с тобой? Я не убивал ее. Господи, это ты помог доказать это, а теперь пытаешься выкрутить и обернуть это против меня. Клянусь Христом, я не убивал ее ."


«Я тебе не верю».


Мужчина в баре говорил о Рокки Марчиано. Он сказал, что это был лучший боец из когда-либо живших на свете. Он не был красивым, он не был причудливым, но это было забавно, он всегда был на ногах в конце боя, а другой парень - нет.


— О, Господи, — сказал Томми.


Он закрыл глаза, положил голову на руки. Он вздохнул, поднял голову и сказал: «Знаешь, со мной забавно. По телефону я такой же хороший продавец, как Марчиано был бойцом. песок арабам, я мог бы продавать лед зимой, но лицом к лицу я совершенно не годен. Если бы не телефоны, мне было бы трудно зарабатывать на жизнь продажей. ?"


"Кому ты рассказываешь."


«Клянусь, я не знаю. Раньше я думал, что это мое лицо, вокруг глаз и рта, я не знаю. кто он или как он выглядит, и он не смотрит на меня, и в этом нет ничего. Лицом к лицу, кто-то, кого я знаю, совсем другая история. Он посмотрел на меня, его глаза не совсем встретились с моими. «Если бы мы говорили об этом по телефону, ты бы купился на то, что я тебе говорю».


"Это возможно."


"Это чертовски точно. Слово в слово, вы бы купили пакет. Мэтт, предположим, ради аргумента, я сказал бы, что убил ее. Это был несчастный случай, это был порыв, мы оба были половина в сумке и...


«Ты все спланировал, Томми. Все было подготовлено и отработано».


«Вся история, которую вы рассказали, то, как вы все это проработали, вы ничего не можете доказать».


Я ничего не сказал.


«И ты помог мне, не забывай об этом».


"Я не буду."


— И я бы все равно не ушел из-за этого, с тобой или без тебя, Мэтт. Дело не дошло бы до суда, а если бы дошло, я бы выиграл в суде. Все, что ты сэкономил, — это хлопоты. ?"


"Какая?"


«Все, что у нас есть сегодня, это болтовня о выпивке, твоя выпивка и моя выпивка, две бутылки виски, разговаривающие друг с другом. Вот и все. Наступает утро, мы можем забыть все, что было сказано сегодня вечером. Я не говорю, что я, все круто, мы все еще приятели. Верно? Верно?


Я только что посмотрел на него.


## Глава 25


Это было в понедельник вечером. Я точно не помню, когда разговаривал с Джеком Диболдом, но, должно быть, это было во вторник или в среду. Я попробовал его в дежурной комнате и закончил тем, что связался с ним дома. Мы немного поспарринговали, а потом я сказал: «Знаешь, я придумал, как он мог это сделать».


«Где ты был? У нас есть один мертвый и один признался в этом, теперь это история».


— Я знаю, — сказал я, — но послушай вот что. И я объяснил, просто в качестве упражнения в прикладной логике, как Томми Тиллари мог убить свою жену. Мне пришлось повторить это пару раз, прежде чем он разобрался, и даже тогда он не был в восторге от этого.


— Не знаю, — сказал он. — Звучит довольно сложно. Вы заперли ее там на чердаке на сколько, восемь, десять часов? Это долгое время, когда за ней никто не присматривает. задница в трещине, не так ли?"


— Не за убийство. Она может предъявить обвинение в том, что ее связали, но когда в последний раз муж попадал за это в тюрьму?


«Да, он не особо подвергается риску, пока не убьет ее, а к тому времени она уже мертва. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Тем не менее, Мэтт, это довольно надуманно, тебе не кажется?»


«Ну, я просто думал о том, как это могло произойти».


«В реальной жизни так никогда не бывает».


— Думаю, нет.


- А если бы они это сделали, ты бы никуда с этим не пошел. Посмотри, через что ты прошел, объясняя мне это, а я в этом деле. Ты хочешь попробовать это на суде присяжных, и какой-нибудь придурок-адвокат прерывает каждые тридцать секунд возражение? Что нравится присяжным, присяжным нравится кто-то с сальными волосами и оливковой кожей, с ножом в руке и кровью на рубашке, вот что нравится присяжным».


"Ага."


"И вообще, все дело в истории. Знаешь, что у меня теперь есть? У меня есть семья в Боро-парке. Ты читал об этом?"


"Ортодоксальные евреи?"


«Три ортодоксальных еврея, мать, отец, сын, у отца борода, у ребенка замки на ушах, все сидят за обеденным столом, все прострелены в затылок. Вот что я получил. Насколько Томми Тиллари, я не Меня сейчас не волнует, убил ли он Кока Робина и обоих Кеннеди».


— Ну, это была просто идея, — сказал я.


«И это мило, я вам это соглашусь. Но это не очень реалистично, а даже если бы и было, у кого есть на это время? Знаешь?»


Я решил, что пришло время выпить. Мои два дела были закрыты, хотя и неудовлетворительно. Мои сыновья шли в лагерь. Арендная плата была оплачена, все счета в баре оплачены, и у меня было несколько долларов на счету в банке. У меня были, как мне казалось, все причины, чтобы выписаться на неделю или около того и остаться пьяным.


Но мое тело, казалось, знало, что все еще впереди, и хотя я никоим образом не оставался трезвым, я также не обнаружил, что меня бросает в запой, на который я чувствовал полное право. А день или два спустя я пил чашку кофе со вкусом бурбона за своим столиком в «Армстронге», когда вошел Скип Дево.


Он кивнул мне с порога. Затем он пошел к бару и быстро выпил, опрокинув его, пока стоял там. А потом он вернулся к моему столу, выдвинул стул и опустился на него.


— Вот, — сказал он и положил на стол между нами коричневый конверт. Небольшой конверт, вроде тех, что дают в банках.


Я сказал: "Что это?"


"Для тебя."


Я открыл его. Он был полон денег. Я вынул пачку купюр и пролистнул их.


«Ради Христа, — сказал он, — не делай этого, ты хочешь, чтобы все шли за тобой домой? Положи в карман, посчитай, когда вернешься».


"Что это?"


— Твоя доля. Убери ее, ладно?


"Моя доля чего?"


Он вздохнул, нетерпеливый ко мне. У него была сигарета, и он сердито затянулся, отворачиваясь, чтобы не выдуть дым мне в лицо. — Ваша доля в десять штук, — сказал он. — Половину ты получишь. Половина десяти штук — это пять штук, а пять штук — это то, что в конверте, и почему ты не сделаешь одолжение нам обоим и не уберешь это к черту?


— Что это за моя доля, Скип?


"Награда."


"Какая награда?"


Его глаза бросили мне вызов. «Ну, я мог бы получить кое-что взамен, не так ли? Я никоим образом не был должен этим хуесосам. Верно?»


«Я не знаю, о чем вы говорите».


— Этвуд и Катлер, — сказал он. «Я сдал их Тиму Пэту Моррисси. За вознаграждение».


Я посмотрел на него.


«Я не мог пойти к ним, попросить деньги обратно. Я не мог получить ни цента от гребаного Русландера, он уже все заплатил. братья все еще хотят выплатить эту награду. Его глаза загорелись, как гребаные звезды. Я дал ему имена и адреса и думал, что он меня поцелует».


Я кладу коричневый конверт на стол между нами. Я подтолкнул его к нему, и он толкнул его обратно. Я сказал: «Это не принадлежит мне, Скип».


«Да, это так. Я уже сказал Тиму Пэту, что половина этого принадлежит тебе, что ты сделал всю работу. Возьми это».


«Я не хочу этого. Мне уже заплатили за то, что я сделал. Информация была твоей. Ты купил ее. Если ты продал ее Тиму Пэту, ты получишь вознаграждение».


Он затянулся сигаретой. — Половину я уже отдал Касабиану. Пять штук, которые я ему должен был. Он тоже не хотел их брать. твой."


«Я не хочу этого».


— Это деньги. Что, черт возьми, с ними не так?


Я ничего не сказал.


-- Слушай, -- сказал он, -- возьми, ладно? Не хочешь, не оставляй. Сожги, выбрось, отдай, мне насрать на то, что ты делать с ним. Потому что я не могу держать его. Я не могу. Вы понимаете?


"Почему бы и нет?"


— О, черт, — сказал он. «О, черт возьми. Я не знаю, почему я это сделал».


"О чем ты говоришь?"


«И я бы сделал это снова. Вот что безумно. Это съедает меня, но если бы мне пришлось делать это снова, я бы, черт возьми, сделал это».


"Что делать?"


Он посмотрел на меня. «Я дал Тиму Пэту три имени, — сказал он, — и три адреса».


Он взял сигарету между большим и указательным пальцами и уставился на нее. «Я никогда не хочу видеть, как ты это делаешь», — сказал он и бросил окурок в мою чашку с кофе. Затем он сказал: «О, Иисус, что я делаю? У тебя там осталось полчашки кофе. Я думал, что это моя чашка, а у меня даже чашки не было. Что со мной? Извини, я принесу тебе еще чашку кофе».


«Забудь о кофе».


— Это был просто рефлекс, я не думал, я…


«Пропусти, забудь о кофе. Садись».


— Ты уверен, что не хочешь…


«Забудь о кофе».


— Да, верно, — сказал он. Он достал еще одну сигарету и постучал ею по тыльной стороне запястья.


Я сказал: «Вы дали Тиму Пэту три имени».


"Ага."


«Этвуд, Катлер и…»


— И Бобби, — сказал он. «Я продал ему Бобби Раслендера».


Он сунул сигарету в рот, вынул зажигалку и закурил. Прикрыв глаза от дыма, он сказал: «Я сдал его, Мэтт. Мой лучший друг, но оказалось, что он мне не друг, и теперь я пошел и сдал его. Я сказал Тиму Пэту, что Бобби был внутри человека, он это устроил». Он посмотрел на меня. — Ты думаешь, я ублюдок?


"Я ничего не думаю."


«Это было то, что я должен был сделать».


"Хорошо."


— Но ты же видишь, что я не могу оставить себе деньги.


— Да, я думаю, я это вижу.


"Он мог выбраться из-под земли, знаете ли. Он довольно хорошо умеет увиливать от крючка. На днях ночью, Господи, он вышел из офиса в моем заведении, как будто он владел этим местом. Актер, давайте посмотрим, как он выкрутится это, а?"


Я ничего не сказал.


«Это могло случиться. Он мог это осуществить».


"Может быть."


Он вытер глаза тыльной стороной ладони. «Я любил этого человека, — сказал он. «Я думал, я думал, что он любит меня». Он глубоко вдохнул, выдохнул. «С этого момента, — сказал он, — я никого не люблю». Он встал. «Я полагаю, что у него все равно есть спортивный шанс. Может быть, он выберется из этого».


"Может быть."


НО он этого не сделал. Никто из них этого не сделал. К выходным все они появились в газетах: Гэри Майкл Этвуд, Ли Дэвид Катлер, Роберт Джоэл Расландер, всех троих нашли в разных частях города, их головы были покрыты черными капюшонами, их руки были связаны проволокой за спиной, каждый выстрелил один раз в затылок из автомата 25-го калибра. Рита Донегиан была найдена вместе с Катлером, в таком же капюшоне, с проволокой и застреленной. Думаю, она мешала.


Когда я прочитал об этом, у меня все еще были деньги в коричневом банковском конверте. Я еще не решил, что с ним делать. Не знаю, приходил ли я когда-либо к сознательному решению, но на следующий день я отдал пятьсот долларов в ящик для бедных в Сент-Поле. В конце концов, мне нужно было зажечь много свечей. И часть денег досталась Аните, а часть пошла в банк, и где-то по ходу дела они перестали быть кровавыми деньгами и стали, ну, просто деньгами.


Я подумал, что это конец. Но я продолжал думать об этом и продолжал ошибаться.


Звонок раздался посреди ночи. Я спала пару часов, но меня разбудил телефон, и я нащупала его. Мне потребовалась минута, чтобы узнать голос на другом конце провода.


Это была Кэролин Читэм.


«Мне пришлось позвонить вам, — сказала она, — потому что вы любитель бурбона и джентльмен. Я должна была вам позвонить».


"В чем дело?"


«Наш общий друг бросил меня, — сказала она, — и он уволил меня из Таннахилл Ко., чтобы ему не приходилось смотреть на меня в офисе. , и знаете ли вы, что он сделал это по телефону?"


"Кэролин-"


«Это все в записке», — сказала она. «Я оставляю записку».


— Слушай, пока ничего не делай, — сказал я. Я встала с кровати, нащупывая свою одежду. «Я сейчас приду. Мы сядем и поговорим об этом».


— Ты не можешь остановить меня, Мэтью.


«Я не буду пытаться тебя остановить. Мы немного поговорим, а потом ты сможешь делать все, что захочешь».


Телефон щелкнул у меня в ухе.


Я оделся, бросился туда, надеясь, что это будут таблетки, что-то, что требует времени. Я разбил маленькое стекло в двери нижнего этажа и вошел внутрь, а затем использовал старую кредитную карту, чтобы открыть защелку ее пружинного замка. Если бы она заперла засов, мне пришлось бы выбить его, но она этого не сделала, и это облегчало задачу.


Я почувствовал запах пороха еще до того, как открыл дверь. Внутри в комнате воняло им. Она растянулась на диване, свесив голову набок. Пистолет все еще был в ее руке, безвольно лежавший на боку, а в виске виднелась дыра в черной оправе.


Там же была и записка, одна страница, вырванная из блокнота на спирали и прикрепленная к журнальному столику вместе с пустой бутылкой из-под бурбона Maker's Mark. Рядом с пустой бутылкой стоял пустой стакан. Выпивка отразилась и в ее почерке, и в угрюмой формулировке предсмертной записки.


Я прочитал записку. Я постоял там несколько минут, не очень долго, а потом взял на кухне кухонное полотенце и вытер бутылку и стакан. Я взял еще один такой же стакан, ополоснул его, вытер и поставил в сито на прилавке.


Я сунул записку в карман. Я взял маленький пистолет из ее пальцев, регулярно проверил пульс, затем обернул диванную подушку вокруг пистолета, чтобы заглушить его звук.


Я выстрелил один раз в мягкую ткань ниже грудной клетки, другой в ее открытый рот.


Я бросил пистолет в карман и выбрался оттуда.


ОНИ нашли пистолет в доме Томми Тиллари на Колониал-роуд, засунутый между подушками дивана в гостиной. Снаружи пистолет был стерт от отпечатков, но внутри, на обойме, они нашли опознаваемый отпечаток, и оказалось, что он принадлежал Томми.


Баллистика совпала идеально. Пули могут разбиться, когда попадут в кость, но выстрел в ее живот не задел ни одной кости, и она была извлечена невредимой.


После того, как история попала в газеты, я взял телефон и позвонил Дрю Каплану. — Я этого не понимаю, — сказал я. «Он был свободен и ясен, какого черта он пошел и убил девушку?»


— Спроси его сам, — сказал Каплан. Он не казался счастливым. «Вы хотите знать мое мнение, он сумасшедший. Честно говоря, я так не считал. суки для маньяка-убийцы».


"Нет никаких сомнений, что он убил девушку?"


"Без сомнений, я вижу. Пистолет - довольно веская улика. Кстати, о том, чтобы найти кого-то с дымящимся пистолетом в руке, вот он был в кушетке Томми. Идиот".


«Забавно, что он сохранил его».


«Может быть, у него были другие люди, которых он хотел застрелить. Подумай, сумасшедший. Нет, изобличающие улики пистолета, и была телефонная наводка, какой-то человек позвонил во время стрельбы, сообщил, что мужчина выбегает из здания, и дал описание это подходило Томми лучше, чем его одежда. На самом деле его одежда была в описании. Если бы он был одет в свой красный блейзер, эта безвкусная вещь делала бы его похожим на швейцара в старом Brooklyn Paramount».


«Звучит сложно, чтобы примириться».


«Ну, кто-то другой должен попытаться это сделать», — сказал Каплан. «Я сказал ему, что на этот раз мне не следует защищать его. Что бы это ни значило, я умываю руки перед ним».


* * *


Я подумал обо всем этом, когда прочитал, что Анхель Эррера вышел на днях. Он отсидел все десять лет с пятью до десяти, потому что в стенах он умел попадать в неприятности так же хорошо, как и снаружи.


Кто-то убил Томми Тиллари самодельным ножом после того, как он отсидел два года и три месяца за непредумышленное убийство. В то время я задавался вопросом, расквитался ли это Эррера, и я не думаю, что когда-нибудь узнаю. Может быть, чеки перестали поступать в Сантурсе, и Эррера воспринял это неправильно. Или, может быть, Томми сделал неправильное замечание по какому-то другому серьезному делу и сделал это лицом к лицу, а не по телефону.


Столько всего изменилось, столько людей ушло.


Греческого бара Antares Spiro's на углу больше нет. Теперь это магазин корейских фруктов. Полли Кейдж теперь называется Кафе 57, из неряшливого превратилось в шикарное, с красными флокированными обоями и неоновым попугаем, которого давно нет. Красное Пламя исчезло, и Голубая Сойка. На месте Макговерна есть стейк-хаус под названием "Десмонд". «Мисс Китти» закрылась примерно через полтора года после того, как они выкупили обратно свои книги. Джон и Скип продали договор аренды и ушли. Новые владельцы открыли гей-клуб под названием Kid Gloves, и через два года его закрыли, а появилось что-то еще.


Тренажерный зал, где я наблюдал, как Скип делает тяги на тренажере, через год закрылся. Помещение заняла студия современного танца, а потом пару лет назад все здание снесли и построили новое. Из двух французских ресторанов, расположенных бок о бок, тот, в котором я обедал с Фрэн, ушел, а последним арендатором стал модный индийский ресторан. Другое французское заведение все еще там, и я до сих пор там не ел.


Так много изменений.


Джек Диболд мертв. Сердечный приступ. Он умер за шесть месяцев до того, как я узнал об этом, но после инцидента с Тиллари у нас почти не было контактов.


Джон Касабиан уехал из города после того, как они со Скипом продали «Мисс Китти». Он открыл похожее заведение в Хэмптоне, и я слышал, что он женился.


Моррисси закрылся в конце 77-го. Тим Пэт отказался от залога по федеральному обвинению в торговле оружием, а его братья исчезли. Как ни странно, театр на первом этаже все еще работает.


Скип мертв. Он как бы околачивался после того, как мисс Китти закрылась, проводя все больше и больше времени в одиночестве в своей квартире. И вот однажды он получил приступ острого панкреатита и умер на столе у Рузвельта.


Билли Киган ушла из Армстронга в начале 76-го, если я правильно помню. Ушел от Армстронга и тоже уехал из Нью-Йорка. Последнее, что я слышал, что он совсем отказался от алкоголя, живет к северу от Сан-Франциско и делает свечи, цветы из шелка или что-то столь же маловероятное. И я столкнулся с Деннисом месяц назад или около того в книжном магазине в нижней части Пятой авеню, битком набитом разрозненными томами по йоге, спиритуализму и холистическому целительству.


Эдди Келер уволился из полиции Нью-Йорка пару лет назад. Я получил от него открытки на первые два Рождества, отправленные по почте из маленькой рыбацкой деревушки во Флориде, я ничего от него не слышал в прошлом году, что, вероятно, означает только то, что он исключил меня из своего списка, что случается с людьми, которые не посылайте открытки взамен.


Господи, куда делись десять лет? У меня сейчас один сын учится в колледже, а другой на службе. Не могу сказать, когда мы в последний раз ходили вместе на игру в мяч, не говоря уже о музее.


Анита снова вышла замуж. Она по-прежнему живет в Сьоссете, но я больше не отправляю туда деньги.


Так много изменений, разъедающих мир, как вода, капающая на скалу. Ради бога, прошлым летом священная фабрика закрылась, если можно так ее назвать. Арендный договор Армстронга подошел к продлению, и Джимми отказался от него, и теперь на месте старой забегаловки появился еще один проклятый китайский ресторан. Он снова открыл квартал дальше на запад, на углу Пятьдесят седьмой и Десятой, но в последнее время это немного не в моем вкусе.


В более чем один путь. Потому что я больше не пью, день за днем, и, таким образом, не имею никакого отношения к джинмиллам, будь они священными или мирскими. Я трачу меньше времени на зажигание свечей и больше на церковные подвалы, пью кофе без бурбона и из пенопластовых чашек.


Поэтому, когда я смотрю на десять лет в прошлое, я могу сказать, что сейчас я, скорее всего, поступил бы по-другому, но сейчас все по-другому. Все. Все изменилось, изменилось полностью. Я живу в том же отеле, хожу по тем же улицам, хожу на драку или на бейсбол, как и прежде, но десять лет назад я всегда пил, а теперь вообще не пью. Я не жалею ни об одной выпитой рюмке и, дай Бог, больше никогда не выпью.


Потому что это, видите ли, менее протоптанная дорога, на которой я нахожусь в эти дни, и это все изменило. О, да. Вся разница.