# Безмятежный дрейф (Лебедь с капюшоном, № 1

Брайан Майкл Стэблфорд

Безмятежный дрейф (Лебедь с капюшоном, № 1


ПОСВЯЩЕНИЕ


Для Вэл и Морин

ПРОЛОГ


Именно в мире, названия которого я не знаю, на склонах огромной горы упало Копье. Она окружена черными валунами, которые слишком тяжелы для человека, чтобы сдвинуть с места. Я заделал трещины в ее серебристой коже грязью и глины, но у нее больше нет двери. Внутри он не сильно поврежден — приводная камера и задние плавники разбиты вдребезги, но жилые помещения все еще целы. Если бы не тот факт, что она была построена так, чтобы стоять вертикально, но лежала на боку, ей было бы удобно. Но кто может спать на вертикальной койке?


Примерно в тридцати или сорока ярдах от корабля в землю воткнут крест. Это могила Лэпторна. Это неглубокая могила, потому что в трещине между гранями неумолимой скалы скопилось не так уж много грязи. Крест часто сносит ветром, как будто ветер способен найти его и сорвать. Лэпторну здесь не рады; мне тоже. Ветер постоянно говорит мне об этом.


Справа и слева, когда я смотрю вниз с горы, вид ограничивается еще более гигантскими склонами вялых черных скал, но перед моим пристанищем находится канал, который ведет вниз к равнине и дальше через пепельную пустыню. Далеко, за истощенными песками, еще больше гор образуют далекую стену, которая сияет всеми цветами от красного до фиолетового, когда солнце прогуливается по серому небу с рассвета до заката. Коричневые облака угрюмо плывут по угрюмому лику неба, омывая черные склоны гор туманными слезами. Редкие кустарники, зыбучий песок, серые горные хребты скрыты постоянно плавающей пылью, которая также меняет цвет с наступлением дня.


Я ношу длинную бороду. Мои волосы никогда не стригутся, за исключением пучков, которые угрожают залезть в глаза и лишить меня зрения. Я не горжусь чистотой. Я живу в страдании и сожалении и не прилагаю никаких усилий, чтобы утвердить свою человечность. Я захватчик, зверь. Нет необходимости напоминать себе, что мое место где-то еще. Здесь я никому не нужен.


Уходит еще один день, и пустыня становится холодной, утомительно сине-серой. Я не всегда был в таком отчаянии. Раньше я каждый вечер спускался на равнину, чтобы принести воды из маленьких прудов, которые постоянно поддерживаются дождем, стекающим со склонов. Я приносил воду как для умывания, так и для питья. Но я обнаружил, что могу носить воды столько, что хватит на три дня, если не утруждать себя мытьем, и я давно стал бездельничать. Раньше я проводил свои дни, ремонтируя свой обветшалый дом, пытаясь улучшить скудное качество моей здешней жизни. Я организовывал экспедиции во все стороны света и планировал кругосветное плавание, которое я унаследовал из-за того, что оказался на мели. Но то, что я обнаружил на вершине, на дальней равнине и на других склонах, никогда не окупало усилий, которые я приложил, чтобы добраться до них, и умственная усталость вскоре поглотила мое приключение бессмысленностью.


Настоящее никогда не занимает мои мысли. Каждый день одинаков, и нет смысла их считать, равно как и пользы в попытках каким-либо образом сделать каждый день индивидуальным. Когда мои мысли блуждают, они никогда не устремляются ни в завтра, ни во вчерашний день, но всегда глубоко в прошлое — до того, как Копье поднялось из какого-то незначительного пограничного мира в путешествии, которое привело бы к ее смерти, и смерти Лэпторна, и моему отчаянию. Я помню другие миры, другие времена, другие корабли.


Когда-то я некоторое время жил на темной стороне мира, который вращался рядом с голубым гигантским солнцем. Кораблям приходилось входить и выходить из портов, спрятанных в глубоких пещерах, полностью защищенных от страшного потока радиации. В системе не было ни одного пригодного для жилья места, за исключением глубоких, запутанных путей внутреннего мира. Люди жили в городах, построенных в сердце планеты-пчелиной соте, вдали от смертоносного света и холода тьмы, воздух всегда был горячим и насыщенным запахами — фоновым запахом слабого разложения и пота, а также тяжелыми духами, призванными заглушить и замаскировать это, поскольку скрыть было невозможно. Самой ценной вещью на планете был свет — мягкий свет, добрый свет, согревающий свет, успокаивающий свет, безболезненный свет. Все миры больше всего хотят того, чего они не могут найти вокруг себя. На светлой стороне, которая была адом, и на темной стороне, где не было видно звезд, эта планета породила людей, которые знали истинную красоту и присутствие света, которые могли наслаждаться его текстурой и понимать внутренние свойства его состава. Мы с Лэпторном часто катались на нашем корабле — тогда это был старый Пожиратель огня — туда-сюда в поисках всевозможных осветительных приборов — экзотических ламп и не менее экзотических веществ для их заправки.


После трех лет торговли с миром и проживания там пятьдесят дней из каждых ста, Лэпторн клялся, что может определить цвет света по фолликулам на своей коже и попробовать его текстуру языком. Он начал что-то бормотать о поисках идеального освещения, когда я подумал, что пришло время перейти на свежие пастбища. Лэпторн был таким — впечатлительным, чувствительным. Каждый мир оставлял что-то в его характере. Я другой. Я реалист.


В другой раз мы некоторое время работали в великой библиотеке на Новой Александрии. Лэпторну это не понравилось, потому что это было во внутреннем колесе — великой магистрали звездной цивилизации. Земля находилась слишком далеко от богатых миров, чтобы оставаться центром человеческого существования. Новая Александрия, Новый Рим, Новый Израиль и Пенафлор были нашими домами среди звезд. Они были нашим новым наследием, центром нашего будущего. Лэпторн ненавидел их и жаждал далеких берегов. Ему нравилось ощущение чужой земли, жар чужих солнц, любовь чужих женщин. Но в ядре были деньги получше, доставались гораздо легче, и нам нужно было избавиться от Пожирателя Огня, пока она не сожрала себя и нас вместе с собой. Отсюда и работа в Новой Александрии.


Мы потратили большую часть двух лет на поиски инопланетных знаний и литературы по заказу библиотеки. Книги, которые мы нашли, были на тысяче языков, многие из которых были совершенно неизвестны, за исключением людей, которые их записывали. Но проблемы перевода нас не волновали. Мы просто нашли книги, раздобыли их честным или нечестным путем и отнесли в библиотеку. Мне нравилась эта работа, и даже Лэпторн признавал, что отчасти она была хороша — те части, которые мы проводили в чужих мирах. Как ни странно, я думаю, что это была самая опасная работа, которую я когда-либо делал. Я обнаружил, что инопланетяне (я полагаю, очень похожие на людей) совершенно логичны в таких важных вопросах, как деньги, но абсурдно обидчивы к определенным предметам, которые не приносят пользы ни человеку, ни животному.


Небо теперь такое же черное, как горы. Пустынная равнина невидима. Я разжигаю огонь. Свет не слишком теплый. Лэпторн пожаловался бы на его тусклый цвет и отвратительный вкус. Но это все, что у меня есть. Корабль сохраняет запас энергии, но вся она направлена на одну—единственную цель - поддержание слабого, наверняка бесполезного сигнала бедствия, который является моей единственной надеждой на возможное спасение. Радиус действия сигнала ограничен, и ни один корабль, скорее всего, не пройдет в его пределах, потому что я нахожусь на окраине темной туманности, куда ни один здравомыслящий капитан не привел бы свой корабль. Но бип - это мое единственное связующее звено со вселенной за горой, и оно, несомненно, заслуживает всех остатков мощи Джавелина.


Взволнованные ветром облака песка шуршат у нижних склонов. Потрескивает костер. Ветер, кажется, намеренно меняется, чтобы, где бы я ни сидел, дым попадал мне в глаза. Этот ветер злой. Утром Лэпторнс-кросс снова опустится. Ночные бабочки, привлеченные огнем, порхают взад-вперед над пламенем, отбрасывая мерцающие тени в свете, отраженном от столба дыма.


Искры, разлетающиеся от костра, напоминают мне звезды. Я хотел бы быть мотыльком, чтобы снова улететь из этого маленького мира к звездам. Ветер знает об этом праздном сне и использует его, чтобы дразнить меня. Он шепчет мне в уши. Именно ветер возвращает все эти воспоминания о других мирах, других временах — по крайней мере, косвенно, заставляя меня избегать его присутствия и настойчивости.


После Новой Александрии, когда у нас появился наш прекрасный новый корабль, я позволил Лэпторну ненадолго пораскинуть мозгами. Мы отправились на окраину и странствовали, исследуя новые миры в поисках новых способов заработать деньги. Прибыли было мало или вообще ее не было, комфорта было мало или вообще не было, и мы не приносили никакой пользы самим себе. Лэпторн влюблялся по меньшей мере дважды, но это никогда не длилось долго с Лэпторном, будь то женщина или целый мир. События оставили свои шрамы и воспоминания, но ничто не монополизировало душу Лэпторна более чем на короткий промежуток времени.


Мы торговали с лакшми, взрослые особи которых похожи на златокрылых мух, а дети растут в земле, как деревья, из яиц, похожих на узловатые корни. Самцы существуют только в вегетативной фазе. Одно поколение взрослых особей опыляет женские цветки следующего, и пестики цветков служат куколками, несущими уже зрелых самок мух. Даже Лэпторн мало что нашел в этой гонке, что тронуло его сердце, хотя какое-то время он проявлял склонность разговаривать с деревьями, и один или два раза я видел, как он смотрит на светлячков с восхищением и загадочностью на лице.


Мы жили с Мальяной с собачьей мордой в деревнях, раскинувшихся между верхушками деревьев в паутине ветвей и лиан, высоко над обширным экваториальным болотом, покрывающим половину мира.


Лэпторна укусила змея на Варварине, и он умер бы от этого, если бы не местные кочевники, которые спасли ему жизнь в обмен на одну из его рук. Они отняли руку и растворили плоть. Они соединили кости медной проволокой, и один из них носил ее на шее в качестве кулона. У немногих кочевников было по две руки, и почти все они носили одну или несколько, каким-то заметным образом выставленных напоказ. Рука, которую носят на шее или на поясе, никогда не задушит вас и не украдет у вас. Это особенно актуально, если у вас есть враги. У кочевников были. Но они были целителями, и они исцелили Лэпторна. У помощи всегда есть цена, и некоторые из них странные. Я ухитрился держать обе руки на плечах. Я должен был. Однорукий инженер все еще может выполнять свою работу, но однорукий пилот бесполезен.


На Бире мы оба подсели на нектар скорпионьих лилий, которые росли только на рассвете и увядали, как только солнце показывалось из-за горизонта. Но местный день длился два стандартных года, и рассвет тянулся долго. Мы следовали за восходом солнца вокруг планеты в течение полугода, пока не достигли берега непроходимого моря. Лилий больше не будет, пока рассвет не достигнет дальнего берега. Сотни туземцев отправились в тот же экстатический поход, и более половины из них умерли в муках ломки. Те, кто этого не сделал, отправились в обратный путь, чтобы снова дождаться солнца. Они были худыми, болезненными людьми, но у нас с Лэпторном были более крепкие желудки и более сильные умы. Мы вернулись только на наш корабль и отправились к другому берегу.


Даже Лэпторн на самом деле не получил того, чего хотел, от тех лет, проведенных на грани. Его жажда новых идей и новых впечатлений никогда не была удовлетворена. Казалось, он обладал бесконечной способностью к переменам. Все добавляло новую грань его личности. Он никогда не был сытым, никогда не истощался. Я думаю, что Лэпторн, возможно, нашел секрет вечной молодости. Он был все еще здоров и силен, когда умер, управляя Джавелином, в то время как я остался невредимым за штурвалом. Когда корабль терпит крушение, обычно в этом виноват пилот, но инженер неизменно страдает больше всех.


Тем временем ничто не производило на меня никакого впечатления. Возможно, я владел секретом вечного возраста. Звездным мирам нечему было научить меня. У них не было возможности изменить меня. Лэпторн сказал, что у меня нет души. Я полагаю, что мы совершенно не подходили друг другу. На самом деле, в нашем партнерстве никогда не было гармонии. Мы работали вместе просто потому, что вместе начинали, и ни один из нас не мог позволить себе оторваться. Я полагаю, Лэпторн был в достаточной степени мечтателем, чтобы не слишком заботиться о том, кто впереди, потому что все, что имело для него значение, - это то, куда мы направлялись и где мы уже были. И мне было наплевать, кто там внизу, главное, чтобы его драйв меня никогда не подводил.


Но все, что мы накопили за годы работы на периферии, - это репутация. Грузы, которые мы перевозили, никогда не приносили состояния, но они породили слухи. Истории, которые мы могли рассказать о себе, были впечатляющими и содержали достаточно правды, чтобы более поздние путешественники подтвердили, что мы действительно могли делать то, что говорили. Лэпторну нравилось, когда люди говорили о нас.


Огонь гаснет. Пора спать. Я бы хотел, чтобы на этот раз мне не пришлось ложиться спать голодным. Но я желаю одного и того же каждую ночь. Не так уж много съедобного растет на горах или обитает внизу, в пустыне. Запасы каши для дальнего космоса на корабле закончились некоторое время назад. Однако каким-то образом я не умираю с голоду. Я жую листья, ловлю мышей и ухитряюсь выжить. Но я всегда голоден. Возможно, мне следует быть благодарным за то, что я не отравился. Но мир поддерживает мой образ жизни. Я никому не нужен, но меня терпят, потому что я не слишком мешаю. Хотя миру, возможно, не понравился бы Лэпторн. И, конечно, есть ветер, которому хочется с кем-то поговорить, расшевелить память, вторгнуться в разум.


Я не думаю, что схожу с ума. Предполагается, что одиночество сводит мужчин с ума, и любой другой мужчина начал бы беспокоиться, когда ветер заговорил бы с ним. Но не я. Лэпторн сказал, что у меня нет души. Я не могу сойти с ума. Я реалист. Я зациклен на себе, на своем здравомыслии. Я слышу, как говорит ветер, следовательно, ветер говорит. Без споров, без беспокойства. Я не возражаю. Я слушаю, но не реагирую. Что бы этот мир ни мог мне сделать, это не вызовет никакого отклика. Я не поддаюсь чужим мирам. Я уступаю дорогу только себе. Ничто не достигает меня оттуда.


После "Грани" я попытался вернуться на действительно крупные рынки в поисках добычи. Оружие, косметика, украшения и наркотики были горячими рынками с постоянным спросом и нерегулярным предложением: все, в чем правит мода, а не полезность, является хорошим рынком для торговца — и это включает в себя оружие, а также украшения и назидание. Я полагал, что у нас была инициатива отобрать лучшее, и я был прав, но времена изменились, пока мы были на грани с отсевами, и мы потерпели неудачу на другом конце — в аутлетах. Мы не могли получить справедливую цену, поскольку посредники толпами отправлялись в звездные миры, цитируя Законы Нового Рима и постановления тех мест, где им случалось бывать, и никогда не убирая рук с ружей. Этого было достаточно, чтобы настроить любого против жизни во внутреннем круге. Я начал сочувствовать нелюбви Лэпторна к человеческому образу жизни.


Мы какое-то время придерживались этого, потому что я думал, что гениальность Лэпторна в поиске лучших драгоценных камней и самых захватывающих лекарств поможет нам выкарабкаться. Но это было бесполезно. Маленький народец, казалось, получал чрезмерное удовольствие от того, что обманывал нас и давил на нас, потому что мы были известны. Другие свободные торговцы говорили о нас. Мы были лучшими, по их мнению. Но мы не были разрушителями системы. Мы не были оснащены для решения проблем такого рода. У нас не было альтернативы, кроме как вернуться к мелкой торговле, чужой с чужим. Лэпторн, конечно, не сожалел, и моя печаль была больше о порочных путях мира в целом, чем о нашей собственной маленькой роли в жизни человечества.


В конце концов мы обосновались на другом краю, помогая продвинуть его еще дальше. С самого начала граница была бременем, которое я нес ради Лэпторна, а цивилизация - бременем, которое он нес ради меня. Мы по очереди задавали тон, каждый из нас раздражался под гнетом другого, копил негодование и решимость снова бросить монету обратно. Но в конце концов мы перестали бороться и поплыли по течению.


Полагаю, никто из нас никогда не был счастлив. Мечты Лэпторна были несбыточными — он никогда не мог прийти к какому-либо выводу, которому мог бы следовать. Он прошел со мной дальше, чем смог бы с кем-либо другим, но я все еще не могла найти ему пункт назначения. И в то же время я не была бы счастлива нигде и ни за что. Я просто несчастный человек. Лэпторн сказал, что у меня нет души.


Многие космонавты похожи на меня. Холодные, бесчувственные мужчины, которые не унаследовали ничего от миров и людей, которых они видят. Есть несколько ненастоящих лапторнов — с их уязвимостью, но без его неисчерпаемости, — но в конце концов они всегда где-нибудь становятся аборигенами. Если до них можно добраться, их забирают. Если не в одном мире, то в следующем. Только Лэпторн просуществовал почти вечно. Большинство людей, которые достаточно долго живут среди звезд, чтобы потерпеть крушение на каком-нибудь нелепом, заброшенном мире вроде этого, относятся к моему типу космонавтов — индивидуалистам, одиноким волкам, людям с каменными сердцами, людям без души.


Я сплю в рубке управления, потому что моя койка расположена не так высоко, а рубка управления - единственное пространство, достаточно большое, чтобы стена служила подходящим полом, и наоборот. Старый "Пожиратель огня" был не таким уж и тесным, несмотря на то, что "Джавелин" был лучшим кораблем. А был ли он таким? Пожиратель Огня так и не пошел ко дну.


Даже здесь голос ветра может добраться до меня. Здесь нет никакой двери, которая защитила бы его, но даже если бы она была, голос нашел бы способ. Мне трудно заснуть, но это не только вина ветра. Это голод и безвременье. Я бы спал все время, если бы мог, но я слишком быстро насыщаюсь, а заснуть нелегко, если ты и так уже до краев сыт.


Когда я теряю сознание в поисках ускользающего сна, я думаю о людях.


Там, на Земле, был Эро, еще до того, как мы с Лэпторном заключили наш маловероятный союз и купили Пожирателя Огня на наши объединенные средства. Я был тогда очень молод, а Эро был стар. Сейчас он, должно быть, мертв. Прошло семь лет с тех пор, как я в последний раз был дома, чтобы увидеть его. До этого Лэпторн раз или два смягчался и позволял мне высадиться дома, но он ненавидел Землю как яд, и в конце концов я позволила ему развестись со мной и с планетой. Но даже Лэпторну нравился Эро. С ним было приятно работать, и он многому научил меня о космических кораблях и космонавтах. Я научился управлять Пожирателем Огня на ощупь - использовать ее сенсорную сеть, как если бы это были мои собственные глаза и мое собственное тело, — но именно Эро научил меня этому ощущению, кто знал, как его приобрести, и позаботился о том, чтобы я это сделал. В наши дни они так не летают, потому что не считают это необходимым. В летных школах их учат доверять своим машинам, а не становиться их частью. Это работает — в открытом космосе, на запланированных рейсах. Но не во внешнем кольце, а в центре галактики. Вот почему цивилизация - это внутреннее кольцо, а не само сердце.


Эро также научил Лэпторна водить машину. Предполагается, что со шкипером измерения легко управляться, но Эро не позволил Лэпторну думать, что он сможет уйти, не узнав всего, что нужно было знать. Если бы не Эро, мы бы никогда не вышли в космос. Если бы не Эро, мы бы никогда не продержались так долго. Мы бы никогда даже не добрались до этой заброшенной скалы на краю небытия. Я благодарен Эро за все, что он сделал и пытался сделать. Мне жаль, что все так закончилось, и Эро было бы жаль, если бы он знал.


Больше людей.


На Пениэле жила девушка по имени Майан. На Рохолте была Доркас, на Альхагайеле была Джоан, на Дореникен была Офиния. Список не впечатляет. Список уже не имеет смысла. Других, достойных запоминания, не было, и даже это не самые дорогие воспоминания. Я мог забыть их без труда. Лэпторн мог бы вспомнить полсотни, запах и вкус каждого из них. Он мог бы насытиться деликатесами из своих воспоминаний. Но они просто не имели для меня достаточного значения.


Алачах был моим другом. Он был торговцем с Хормона. Однажды я спас ему жизнь на Венето. Он спас Лэпторна на Бекхофене. Лэпторн спас меня на Сан-Калоджеро. Я не уверен, что все происходило в таком порядке. Мы много времени проводили вместе, Алачах и я. Не потому, что мы вместе летали или гонялись за грузами друг друга, а потому, что думали одинаково. Алачак и его инженер - Кувио — были копией Лэпторна и меня. Его корабль — Гимния — был изящным кораблем Хормонов. Я купил "Джавелин" , потому что он был самым близким человеческим кораблем к "Гимнии". Алачак - один из немногих мужчин, которые мне когда-либо нравились, и один из немногих, кого Лэпторн высоко ценил. Даже индивидуалистам нужно время от времени разговаривать друг с другом. Даже индивидуалистам нужно любить кого-то, ради кого они приложили бы усилия, иметь кого-то, на чью помощь они могли бы положиться.


Я снова проснулся, хотя не должен был. Все еще темно, и я не имею права просыпаться посреди ночи. Меня что-то разбудило? Возможно, это снова упал крест Лэпторна. Здесь ветер, он щиплет меня за лицо, проводит холодными пальцами по глазам. Я не хочу это слушать. Я только хочу снова заснуть.


Ты должен прислушаться, оно говорит. Я могу дотянуться до тебя, и ты это знаешь. Я могу прикоснуться к тебе, когда захочу. Я полностью внутри тебя.


Это неправда. До меня никогда ничего не доходит. Никакой чужой мир, никакое чужое существо, никакое чужое чувство не могут оставить след в моем сознании.


Я могу.


Я действительно что-то слышал? Может, мне встать и осмотреться? Может, это животное или насекомое. Я имею в виду, было. Теперь его нет.


Я не ушел, говорит шепчущий ветер. Теперь я с тобой. Я знал, что тебе придется впустить меня, и ты впустил. Я больше не ветер, я голос в твоей голове. Я весь здесь. Теперь ты не сможешь убежать от меня, даже если убежишь обратно к звездам. Теперь я часть тебя, полностью поглощенная твоим разумом. Ты никогда не сможешь освободиться от меня.


Я возвращаюсь ко сну.


Люди.


Бенвин, Квивира, Эмерих, Ротгар. Ротгар, сейчас - стоит немного подумать о Ротгаре. Человека легко запомнить. Думал, что он очень крупный мужчина в своем худом теле. Сильно пьющий. Это означало неприятности для большинства кораблей, которые взяли его на борт, потому что мало кто из их капитанов мог справиться с ним и еще меньше тех, кто мог вынести его присутствие. Он знал все двигатели и, должно быть, управлялся с ними более чем на сотне кораблей — больших лайнерах, р-образных переключателях, шомполах, даже хормонских земснарядах и галлацелланских кораблях. Он был по-своему гением. Но какой смысл в гениальности, если у тебя нет темперамента, чтобы применить ее? Он был лучшим человеком, которого мог найти под собой любой пилот. Он направлял мощность туда, где это было необходимо, давал вам тягу, когда вы просили об этом, заставлял двигатель делать невозможное, чтобы провести вас через трудное место. Но, тем не менее, он был обречен провести половину своей жизни, слоняясь по космопортам в поисках работы. Однако он был сам по себе. Ротгар никому не принадлежал, разве что понемногу. Никто не мог напугать его. Никто не мог заставить его делать то, чего он не хотел. Родгар был самым непреклонным человеком, которого я когда-либо знал.


Места.


Их миллион. Маленькие кусочки больших миров. Отдельные моменты в странных местах. День спустя, выбирая путь по галактике, день спустя, приземляясь в каждом мире, я бы увидел все по-другому. Это были бы разные моменты, разные маленькие кусочки одних и тех же миров. Никто никогда не узнает звездные миры, сколько бы ты ни впитывал. Они касаются тебя, но только кончиками пальцев. Ты имеешь дело с крошечными фрагментами, а не с целыми сущностями. Они тронули меня сильнее всего. У меня есть воспоминания, но они поблекли, как старые фотографии. Нереальные. Воспоминания Лэпторна были бы яркими, как белые звезды — он бы вечно доставал их и полировал на случай, если бы они ему срочно понадобились. Каждая из них была бы драгоценностью — живым светом. Каково, должно быть, быть Лэпторном? Видеть так ясно, чувствовать так глубоко.


Интересно, было ли трагедией то, что я жил, а Лэпторн умер?


Должен ли был корабль рухнуть головой вперед, а не перевернуться брюхом? Убил бы его сломанный двигатель в любом случае? Была ли это моя вина, что Лэпторн умер? Мог ли я разбиться таким образом, что Лэпторн остался жив, даже если это означало мою смерть? Должен ли я был это сделать, если бы мог?


Но Лэпторн, должно быть, все равно умер здесь со временем. Он бы исчез, погрузившись в серость и вечные страдания. Ему нужна была стимуляция миров, чьи сущности он пытался поглотить в своей собственной. Ему нужен был свет особого рода, понял Лэпторн. Для него этот мир за очень короткое время превратился бы в безграничную тьму. Может быть, и со мной случится то же самое — надоест мне до смерти, убьет меня своим мрачным вездесущим присутствием.


Это снова ветер.


Пожалуйста, уйди и дай мне поспать. Сегодня это так настойчиво, как будто в этом есть смысл. Возможно, это все-таки доходит до меня. Возможно, это вторглось в мой разум. Ни один человек не может вечно противостоять давлению. Может быть, даже я в конце концов сдамся.


Дело не в том, чтобы сдаваться. Я с тобой, но я настоящий. Мы находимся в реальном мире.


Может быть, и так, мой друг, отвечаю я. Возможно, теперь, когда ты здесь, я должен просто принять этот факт. Но ты не относился ко мне по-доброму.


Я должен был найти способ проникнуть внутрь, отвечает ветер. Это никогда не бывает легко.


Иногда я готов поклясться, что он понимает каждую мою мысль. Умный этот ветер. Образованный. Нуждается в моем внимании, как маленький ребенок. Но почему? Почему ты хочешь быть частью меня? Почему ты хочешь жить в моем сознании?


Ты нужен мне. Мне нужно где-то быть. Мне нужно, чтобы кто-то обнял меня. Мне нужен хозяин.


Я полагаю, ты тоже здесь застрял;


ДА.


Как так получилось?


Здесь погибли другие.


Не люди. Этот мир не отмечен на моих картах. Неоткрытый, никем не посещенный. Мы прямо на краю Дрейфа Халкиона. Плохое место. Должно быть, нас сбил Дрейф. Это было либо излучение, либо искажение, а в Дрейфе много и того, и другого. Но ни один человеческий корабль никогда не пытался нанести Дрейф на карту. Если вы прибыли сюда на корабле, то это был инопланетянин.


Это был инопланетянин, признается ветер.


Я наконец понимаю, что я не один, что голос принадлежит другому разумному существу. Это вовсе не ветер - не совсем. Это инопланетный разумный паразит, и я его новый хозяин. Я не знаю, радоваться мне или грустить.


Я думал, ты не хотел, чтобы я был здесь. Я думал, ты продолжал сносить крест на могиле Лэпторна.


Я должен был проникнуть в тебя, объясняет ветер. Я должен был заставить тебя обратить на это внимание.


И кто же ты, теперь ты внутри меня? Ты ли душа, которой, по словам Лэпторна, у меня нет? Ты ли голос моей совести? Кто ты, инопланетный ветер? Из чего ты сделан?


Я создан из тебя. Я - это ты. Но я не буду тебя беспокоить. Возможно, поговорю с тобой — помогу, если смогу. Но я не собираюсь причинять тебе никаких неприятностей.


На случай, если я тебя вышвырну?


Ты не можешь вышвырнуть меня. На случай, если станешь неподходящим хозяином. Теперь я должен жить с тобой, а ты со мной.


Сейчас начинается утро. Солнце всходит. Несмотря на недостаток сна, я не чувствую усталости. Думаю, мне пора встать и выйти на улицу.


Я чувствую себя лучше, чем когда-либо, и не уверен почему. Как ни странно, это не потому, что ветер воздвигает стену между мной и одиночеством. По правде говоря, ветер меня в любом случае не особо волнует. Может, он будет беспокоить меня, а может, и нет. Но он здесь и сейчас, и я ничего не могу с этим поделать. Но мне не нужен ветер. Я не Лэпторн. Я достаточно адекватен сам по себе.


Утро ярко-красное. Солнце застенчиво поблескивает. Серебряное небо вместо серого. Но черные склоны такие же унылые. Их ничто не меняет. С востока на запад плывут маленькие облачка. И что-то сияющее, похожее на маленькую звездочку, приближается ко мне.


Это корабль.


Теперь я знаю, что разбудило меня ночью. Это корабль пролетел мимо, пытаясь уловить мой сигнал. И теперь он у них, и они спускаются на равнину. Я свободен.


Я ухожу с тобой. На всю жизнь.


Мне все равно. Я иду домой.


Я просто пойду и поставлю крест на могиле Лэпторна.

ГЛАВА ПЕРВАЯ


Кораблем, который подобрал меня, был "шомпол", "Элла Марита", принадлежащий компании "Карадок", шкипером которого был пенафлорский евразиец по имени Аксель Сайран. Осмелюсь сказать, что если бы вы встретили Сайрана в хорошем настроении, он показался бы вам довольно заурядным, довольно порядочным космонавтом. У меня так и не было возможности увидеть его с хорошей стороны. Работа на банду головорезов вроде Карадока может погубить кого угодно.


Компания "Карадок" - одно из сотни или более торговых объединений с небольшими космическими флотилиями, каждое из которых пытается организовать, стабилизировать и монополизировать какую-то крошечную долю торговли галактики. В то время поток от обода к внутреннему колесу перерастал в наводнение, и каждый, у кого были деньги, хотел присоединиться к волне процветания. Центральные миры — особенно Пенафлор, Валериус и Новая Александрия — были заинтересованы в надежности и результатах. Как и все остальные, Caradoc пыталась сделать себе громкое имя. На ее пути стояло множество факторов. Одним из них были вольные торговцы — тысяча или около того маленьких кораблей, которые знали местность, установили контакты и упрямо отказывались сотрудничать с компаниями. Следовательно, Карадоку не нравились вольные торговцы. Особенно им не понравились люди, от которых, как утверждали вольные торговцы, исходило руководство — те, о ком они больше всего говорят. Включая меня.


Сайран был не рад меня видеть. Казалось, он думал, что я встал у него на пути. Он назвал меня кровавым пиратом и сказал, что я потратил деньги хорошей компании, отвлекая его корабль от выполнения задания, чтобы забрать меня. Я начал задаваться вопросом, зачем именно он поднял меня, и наполовину испугался, что он может отбросить меня назад.


Я выразил капитану свою искреннюю благодарность и даже извинился за то, что доставил ему столько хлопот. Я воздержался от любых вопросов, которые он мог бы счесть дерзкими — например, какого черта он вообще делал в "Дрейфе Халкиона"? Я оставался крайне непопулярным. В конце концов, я решил, что мне лучше ни с кем не разговаривать, просто лежать на своей койке и принимать кашу, которую они раздавали, со всей благодарностью, которую я мог изобразить. Команда заботилась обо мне, как могла, но Киран действительно имел на меня зуб и всегда висел у них на шее. Я видел, что капитану, очевидно, было очень тревожно внутри "Дрейфа" — а у кого бы не было? — но я действительно не мог оправдать его поведение на этом основании. Я бы с радостью заплатил ему за все его хлопоты, но у меня не было ни су. Все, что я напихал в свой рюкзак перед тем, как отправиться на встречу с Эллой Маритой, было барахлом, причем в основном барахлом Лэпторна — сувенирами и памятными вещами. Даже у Лэпторна не было ничего ценного — на звездолете нельзя перевозить коллекцию редкостей, — а то, что там было, не подняло бы цены на рубашку ни в одном порту галактики.


У меня были планы скрыться с корабля, как только мы коснемся тарпола в посадочном отсеке, где бы мы ни находились, но из этого ничего не вышло. Базой "шомпола" был Холстхаммер, и это было достаточно близко, чтобы Киран все еще кипел, когда мы приземлились. Он все еще хотел козла отпущения за свое неудачное путешествие, и им стал я. Он арестовал меня и перевел в пи-шифтер, который флот Карадока использовал для связи с базой на Земле.


P-shifter доставил меня в Новый Рим, и юристы Caradoc подали на меня в суд с требованием компенсации за то, что "Элла Марита" сделала крюк, чтобы спасти меня. Новости о том, что меня подобрали, должно быть, распространились очень быстро, потому что на Новом Риме надо мной посмеялись практически до того, как я приземлился там. Идея иска о спасении космонавта показалась им забавной. Мне это было совсем не смешно, особенно когда я должен был наблюдать, как дело оборачивается против меня на каждом шагу. Закон Нового Рима действует в любой точке галактики, какими бы ни были местные законы. Чтобы так продолжалось, оно должно быть надежным, подлежащим исполнению и, прежде всего, справедливым. Новые римляне не утверждали, что их система имеет какое—либо отношение к справедливости - это был закон и только закон. Но по большей части это защищало таких, как мы, от таких, как они. Элла Марита дело о спасении, однако, стало для них безоговорочной победой. За спасение было назначено вознаграждение в размере двадцати тысяч долларов, и награда была назначена в счет любого вознаграждения, которое я мог бы накопить. Возможно, я был польщен — никто никогда не говорил мне, что моя шкура стоит хотя бы близко к этой сумме, — но первые несколько дней мне было слишком плохо. Кроме того, компания Caradoc оформила страховку на случай возврата своих денег и начисляла мне страховые взносы. Это означало, что, если мне повезет и я доживу до ста лет, Карадок и страховая компания разделят между собой каждый заработанный мной пенни, и даже если я умру на следующей неделе, Карадок ничего не потеряет, если только они не убьют меня.


Все это не предвещало приятных перспектив. Но, по крайней мере, пока p-shifter был на Новом Риме, я получил небольшую медицинскую помощь и начал приходить в некое подобие разумной формы. Алачах услышал, что меня подобрали, и прислал мне поздравительное сообщение. Очевидно, он не знал о юридической путанице. Новости по краю распространяются медленно.


В конце концов, по доброте душевной, люди Карадока позволили мне прокатиться на p-shifter, когда он возвращался на Землю. Все бесплатно и ни за что - жест чистой доброй воли. Нужно быть благодарным за маленькие милости.


Возможно, было бы разумнее подождать, пока я не смогу добраться автостопом до Пенафлора, где в основном базировались коммерческие космические компании и где находились крупные верфи. Но добираться автостопом на космических кораблях нелегко, и мне пришлось бы жить на благотворительность, пока я был на Новом Риме. По крайней мере, Карадок был готов накормить меня кашей в обмен на свои кровавые деньги. Кроме того, я так чертовски устал, что хотел только убежать домой и спрятаться. Земля была моим единственным домом. Возможно, никто там не знал меня, кроме старины Эро, но именно оттуда я начинал. Это было место, где я родился (по крайней мере, я так предполагаю — достоверных сведений об инциденте не сохранилось, и, возможно, меня бросили там в раннем возрасте).


В любом случае, я вернулся в космопорт Нью-Йорка. В карманах у меня было достаточно мелочи, чтобы пару раз перекусить и съездить на автобусе в город, и это было почти все. Не то чтобы было много смысла ехать в сам Нью-Йорк — порт был практически самостоятельным городом, и если и можно было найти работу, то только здесь.


Помня о том, что даже приговоренный к смерти человек имеет право на сытную трапезу, я нашел дешевую забегаловку на северной стороне портовой агломерации и заново открыл для себя прелести имитационной еды. Это была моя первая почти честная еда за два года, плюс-минус месяц, и, разведка или нет, вкус у нее был прекрасный по сравнению с космической кашей и инопланетной травой.


После того, как я потратил время на то, чтобы побаловать свой желудок, я откинулся на спинку стула, чтобы расслабиться и немного безобидной жалости к себе.


Это открыло дверь.


Плакать из-за этого бесполезно.


Я объяснил, что не плакал. Я ни в коем случае не раб своих эмоций. Я сказал ветру, что просто сожалею о наиболее неудачных аспектах ситуации и думаю, что все могло быть лучше.


Ты притворщица, Грейнджер, сказал ветер. Ты не человек из стали. Ты чувствуешь то же, что и все остальные. Тебе просто стыдно в этом признаться.


Тогда ветер дул не слишком долго, поэтому он все еще совершал ошибки. В моем сознании он чувствовал себя комфортно, но еще не совсем акклиматизировался. Он все еще не знал меня, не говоря уже о том, чтобы понять.


Оставь меня в покое, попросил я. Конец спора. В тот момент я решил впредь думать об этом как о "нем”. Дело было не в том, что его голос или манеры были в какой-либо мере мужскими, просто назвать его ”она" означало бы привнести в присутствие сексуальный подтекст, который был совершенно неоправданным. Ветер не рассказал мне о себе ничего, кроме того факта, что его выбросило на скалу Халкиона так же, как и меня. Я ничего не знал о его характере или его истории — только то, что он был со мной всю жизнь и что, похоже, он твердо намеревался относиться к своему новому дому с уважением, которого заслуживает любой хороший дом. Мне говорили, что дети часто разговаривают с несуществующими товарищами, но они перерастают это. Иногда я задаюсь вопросом, не перерастают ли они просто рассказывать другим людям о своих товарищах.


Было поздно — дело шло к полуночи, — и владелец выставил меня прежде, чем я по-настоящему насытился сидением в его кресле. Однажды выпав из тепла, я снова погрузился в свои проблемы. Куда я мог пойти и что я мог сделать?


Я должен был отправиться на поиски Эро. На всей планете не было никого, кого я мог бы искать, и уж точно никого другого в окрестностях Нью-Йорка. Это было очевидное место, куда следовало пойти — на самом деле, единственный шанс. Но я сопротивлялся, потому что знал, что там, вероятно, не было никакого Эро. Он казался нестареющим и нерушимым, когда я видел его в последний раз — семь лет назад. Но он был старым. В земных условиях — особенно в условиях Нью-Йорка - в наши дни редко бывает, чтобы мужчине исполнилось шестьдесят, а Эро, должно быть, перевалило за этот рубеж десять лет назад. Яды Земли накапливаются во всех ее потомках, какими бы сильными или неукротимыми они ни были. И психический стресс от жизни за пределами нашего понимания накладывает нагрузку на все наши сердца. Возможно, Эро продолжал работать даже в последний день своей жизни. Но он не мог жить вечно.


Я не хотел стучаться в дверь Эро, чтобы мне открыл незнакомец, которому было наплевать, мертв Эро или жив, и услышать, что никто с таким именем там не живет. Но что еще я мог сделать?


Я был в десяти милях от дома Эро и уже прошел три или четыре от космического поля. Но каким-то образом я волочил ноги в нужном направлении. Я был не в лучшем состоянии после двух лет, проведенных на могиле Лэпторна (я назвал этот мир сгоряча), а это были долгие десять миль. Это заняло у меня больше трех часов, и к тому времени, когда я прибыл, я окоченел и смертельно устал.


Не было никаких признаков жизни. Эро жил над своим местом работы, мастерской, где он ремонтировал различные инструменты, связанные с правильной работой транспортных средств всех видов — автомобилей, кораблей, даже флипджетов. В мастерской должно было быть полно станков, верстаков, незавершенной работы, всякого хлама и запах масла. Этого не было. Я вошел, открыв незапертую дверь. Помещение было расчищено некоторое время назад. Все, что осталось, - это крошечный офис, отгороженный перегородкой в углу магазина. Я включил в кабинете свет и порылся в ящиках письменного стола.


Ничего. Вычищено до последнего клочка бумаги. Эро был мертв, все в порядке. Он был уничтожен. Стерт с лица Земли.


Кресло в офисе было закреплено на петлях, чтобы его можно было превратить в импровизированную кровать. Эро жил очень тесно со своей работой. Он спал здесь внизу не потому, что был вынужден — его собственная кровать стояла прямо наверху. Раньше он спал здесь, потому что — иногда — ему этого хотелось. Чтобы быть на высоте в любой момент. Я тоже иногда спал здесь, но не в течение почти двадцати лет. Я раздвинул раму и улегся на нее.


Мне было слишком холодно, чтобы чувствовать себя комфортно, но со временем я ухитрился заснуть.

ГЛАВА ВТОРАЯ


Когда я проснулся утром, кто-то стоял надо мной.


“Который час?” - Спросил я, пытаясь сфокусировать взгляд.


“На часах одиннадцать”, - ответил он и добавил: ‘Мистер Грейнджер”.


Я села и пристально посмотрела на него. Он был молод — может быть, двадцать или двадцать один. Он был спокоен и расслаблен. Если он и был удивлен, обнаружив меня, то к этому времени уже справился со своим удивлением. И он знал мое имя.


“Люди, которые меня знают, - сказал я, “ зовут меня Грейнджер. Следовательно, вы меня не знаете. Так откуда же вы знаете, кто я?”


“Когда я видел тебя в последний раз, я называл тебя мистером Грейнджером”.


Семь лет назад. Последний раз, когда я видел Эро. В магазине был ребенок. Его внук. Родители бросились на Пенафлор в погоне за работой парня. Эро не нравился этот парень, он не слишком ладил с его дочерью. Но ребенок - совсем другое дело. Эро забрал ребенка. Ребенок вырос.


“Джонни”, - сказал я. “Я помню тебя. Правда, не помню имени твоего отца”.


“Сокоро”, - сказал он. “Я Джонни Сокоро”. И он протянул руку. Я медленно пожал ее.


“Дедушка умер”, - добавил он.


“Я знаю”, - сказала я ему, обводя взглядом пустой магазин.


“Я бы хотел продолжать управлять заведением, но у меня не было шанса. Я знал о технической стороне дела, но не о бизнесе. И дела становились все хуже еще до того, как он умер. В порту нет работы, поэтому ремонтировать нечего. Я закрыл мастерскую и устроился на линии, пока не стало слишком поздно. ”


“Значит, ты космонавт?”


“Нет. Здесь не обучают персонал верхних кораблей. Я просто присматриваю за ними, пока они сидят в отсеках. Я бы хотел подняться наверх, но компания не очень-то одобряет эту идею. Они играют довольно близко к общей политике. Это тупик, но и Земля тоже. Если вам нужна какая-либо помощь на вашем корабле, я был бы благодарен за все, что вы можете предложить. ”


“У меня его нет”, - сказал я ему.


“Что случилось?”


“Затонул на окраине Халкиона пару лет назад. Неделю или две назад меня подобрал шомпол. У меня нет ничего, кроме колоссального долга и нескольких безделушек, принадлежавших моему партнеру.”


“Хочешь позавтракать?”


“Конечно. Но разве ты не должен работать?”


Он покачал головой. “Внизу ничего нет. Мертвое время, пока Аббенбрук не придет завтра из Тампля”.


Я был удивлен. Мертвое время в Нью-Йорке было для меня внове. Это означало, что линии использовали где-то еще в качестве операционного центра. Я предположил, что Пенафлор или Валериус. Я все еще помнил то время, когда Земля была центром человеческой вселенной и вся цивилизация исходила от нее. И я еще не считал себя старым. Времена меняются с поразительной скоростью. Новый Рим установил свой межзвездный закон, Новая Александрия захватила рынок инопланетных знаний, информации и хранилищ данных. Было неизбежно, что космические линии в конечном итоге эмигрируют в новые миры. Горячие звезды-концентраторы, где энергии было в избытке, привели к образованию тяжелого промышленного пояса, протянувшегося от Пенафлора до Ансельма. Земли нигде не было, кроме того места, где жили люди. И это тоже изменилось в непрерывном внешнем потоке.


Земля просто больше не была нужна. Она находилась в упадке в течение ста лет. Она лелеяла космическую эру в своем чреве более тысячелетия и кормила грудью молодые миры еще пять столетий. Но в одночасье она устарела и умерла.


Завтрак был хорошим.


“Это все разведывательные штучки. Мне жаль, - сказал Джонни.


“До вчерашнего вечера я питался инопланетным салатом и овсянкой”, - ответил я. “Это восхитительно”.


“Я не часто останавливаюсь в порту”, - объяснил он.


“Отправляйся на Пенафлор”, - сказал я. “Если Эро научил тебя, ты будешь знать достаточно, чтобы оставить там след. Несмотря на всю их репутацию, эти миры хэви-метала не такие уж жесткие. Здесь полно мягких людей, живущих легкими деньгами. У тебя тоже будет хороший корабль, если захочешь летать. ”


“Как я уже сказал, я нечасто езжу. Мне не разрешают брать билет, и я чертовски уверен, что не могу позволить себе билет”.


“Ты мог бы сделать это короткими прыжками. Филон, Адлай, Валериус или что-то в этом роде. Получай задания с нуля в каждом мире, пока не узнаешь цену прыжка в следующий. По мере того, как вы идете внутрь, становится намного легче. Единственный трудный шаг - первый.”


“Я тоже об этом думал”.


“И?”


“Я все еще думаю”.


“Ладно, Джонни”, - сказал я, чувствуя, что немного побеспокоил парня. “Прости. Спешить некуда. Делай это в свое время и по-своему”. Потом я подумал, что это может прозвучать покровительственно, поэтому заткнулся и сосредоточился на еде.


“Так что ты собираешься теперь делать?” - спросил он, принося кофе.


“Я не знаю”, - признался я. “Я пришел сюда, потому что это было единственное место, куда я знал, куда можно прийти”.


“Ты больше никого не знаешь в порту?”


“Если бы я это сделал, они были бы всего лишь временными посетителями, и я бы не знал, где их найти. Если бы я побродил по большим барам, я бы, вероятно, узнал нескольких человек. Но это были бы только лица и имена. На самом деле я никого не знаю. ”


“Почему ты бросил корабль здесь, а не во внутреннем колесе? Тебе было бы намного лучше. Разве ты не представлял, на что это будет похоже здесь?”


“Я знал, что из Нового Рима еду не в ту сторону”, - признался я. “Но они предложили подвезти меня сюда. И я оказался в том же положении, что и ты. Ни денег, ни перспектив. Затем есть вещи Лэпторна. У меня была смутная идея отнести их в его старый дом предков. ”


“Какие вещи?”


“Просто мусор. Но маме и папе, возможно, хотелось бы иметь их, теперь, когда его письма больше не приходят. Я думаю, они могут даже питать слабую надежду, что он все еще жив. Я бы лучше посмотрел на них.”


“Ты знаешь, где они?”


“Я никогда их не встречал, но он рассказал мне о них достаточно, чтобы их было легко найти. Двое родителей и одна сестра, все еще процветающие, насколько я слышал в последний раз. Прочно вросшие в старую добрую грязь Иллинойса. Большой дом и земля, я полагаю. Последний из баронов-разведчиков или что-то в этом роде. Я могу достаточно легко раздобыть его номер и сказать им, что у меня есть новости об их давно потерянных, но не забытых. ”


“Похоже, ты не слишком этому рад”.


“Счастлив? Я в бреду. Что именно я должен сказать? Не могли бы вы прислать мне плату за проезд до вашего семейного поместья, чтобы я мог сообщить вам все подробности о катастрофе с Джавелином и описать скалу, на которой лежат разлагающиеся кости вашего сына? Черт возьми, даже крест не будет стоять вертикально теперь, когда меня нет рядом, чтобы продолжать его поддерживать. ”


“Внизу есть телефон”, - сказал малыш.


С этой проблемой рано или поздно пришлось столкнуться. Но не сейчас. Я чувствовал бы себя настоящим ублюдком, попросив Лэпторна-старшего прикоснуться ко мне, чтобы я мог доставить вещи его сына.


Ты слишком беден, чтобы гордиться, вставил ветер.


Я знаю это, ответил я и, должно быть, пробормотал или пошевелил губами, потому что Джонни спросил: “Что?”


“Ничего”, - сказал я. “Я разговариваю сам с собой”. Я снова погрузился в молчание, думая о телефоне, Лэпторне-старшем и дорогих поездках на поезде.


“Ты упомянул колоссальный долг”, - сказал Джонни. “Как ты его получил?”


“Организация под названием "Карадок Компани" взяла с меня плату за свои услуги по спасению меня со скалы, куда я упал. Они отвезли меня в Новый Рим и оштрафовали на двадцать тысяч ”.


“Черт возьми!” На Джонни это произвело должное впечатление. Даже сейчас можно судить о социальном положении человека по суммам денег, на которые он реагирует. “Как они определились с этой цифрой?”


Я пожал плечами. “Вероятно, измерял, до чего, по их мнению, должна простираться моя благодарность”.


“Карадок" - это фирма, флот которой дрейфует, не так ли?” - спросил малыш. “Пытаюсь выудить ”Потерянную звезду"".


Вдохновение снизошло на меня, как тонна кирпичей. Сигнал "Потерянной звезды""Лорелеи дальнего космоса". Звук был слышен по всему Халкионному дрейфу и довольно далеко за его пределами, но из-за искривления пространства внутри Дрейфа его источник обнаружить не удалось. Он заманил одного или двух хороших людей на безвременную смерть в темной туманности. Множество кораблей, у капитанов которых не было ни здравого смысла, ни свободного времени, отправились за ним. Но там не было карт Дрейфа, там в изобилии были облака пыли, и чем дальше вы заходили, тем более искаженным становилось пространство, в котором вы летели. Ядро было практически недостижимо на сверхскоростях. Хорошо защищенный, тихоходный корабль со звуковым двигателем релаксации массы мог бы добраться до нее, если бы смог найти. Но у всего остального не было шансов. Повреждения от искажений разорвали бы быстрый корабль на части.


Во внешнем Дрейфе действительно работали корабли - но обычно это были корабли Хормонов. Но теперь у Карадока там был флот "рамродов". Так вот почему Аксель Сайран был в таком плохом состоянии. Дрейф измотал его нервы , а глупый дурак довершил все это , направившись на неправильный сигнал. Я видел, как он может быть меньше, чем счастливы узнать, что его потерянная звезда была действительно Затерянные в океане пиратов. Который не сделает то, что двадцатитысячная менее подвоха, хотя.


“Они, должно быть, сумасшедшие”, - сказал я. “Они потеряют корабли и людей, и даже если бы у них были ничтожные шансы найти Потерянную звезду, чего у них нет, они никогда не вернут свои инвестиции”.


“Сообщается, что ее груз очень ценный”.


“По слухам, не сообщается. Любой корабль, который гудит восемьдесят лет, обязательно привлечет к себе пустые разговоры и романтические представления о сокровищах. И никакой груз не стоит такого риска. ”


“Потерянная звезда привлекла много внимания год назад, когда "Нью Александрия" предложила открытый контракт на свой груз. Никто не хотел приближаться к ней, и поднялся небольшой переполох, потому что кто-то попытался объявить Дрейф незаконной территорией, чтобы пресечь любые попытки. Как бы то ни было, Caradoc стремится к привилегиям во внутреннем круге, и при такой большой конкуренции они должны привлекать к себе внимание. Они жадные, и считают, что поднять Потерянную звезду стоит нескольких месяцев потраченного времени. У них там около тридцати человек, они составляют карту ядра со всех сторон и пытаются сузить круг мест, где может находиться Потерянная звезда.”


“Что ж, - сказал я, - я все еще думаю, что это безумие. Это просто пустая трата ресурсов, и я надеюсь, что Карадок пожалеет об этом. Они отступят, как только начнут терять людей. Экипажи возьмут не так уж много — я чертовски уверен, что не стал бы тратить лучшие годы своей жизни на дрифтинг ради какого-то безмозглого, толстозадого босса компании. ”


Мы сделали паузу в обсуждении, пока он убирал остатки завтрака. Сейчас он выглядел намного лучше, чем в тринадцать. Он был маленьким, худым ребенком с резким, не очень приятным лицом. Сейчас он был среднего роста, с гораздо более гладкими чертами. Хотя в его глазах не было чужеродных теней. Никаких следов эмоциональных воздействий. Нечеловеческая рука, без сомнения, не коснулась его. Я подумал, что, может быть, однажды он станет хорошим инженером. Он мог бы занять место Лэпторна, если бы я когда-нибудь получил другой корабль. Он смутно напоминал Лэпторна — уязвимый при контакте с инопланетянами, но это могло быть просто потому, что у него еще не было необходимости или возможности выставить щит.


“Телефон”, - напомнил он мне, когда прошло несколько минут, а я не пошевелился.


“О да”, - сказал я. “Телефон”. Я медленно и неохотно встал. “Мистер Грейнджер ...”, - сказал он.


“Грейнджер”, - поправил я.


“У тебя нет имени?”


“Нет”.


“Ну, тогда Грейнджер ...” Он снова сделал паузу.


“Чего ты хочешь?”


“Когда ты увидишь семью своего партнера. То есть, если ты вернешься сюда. Я хотел бы знать, что ты собираешься делать. Кажется, мы почти в одной лодке, и если ты собираешься проложить себе путь в хаб, я бы хотел пойти с тобой, если ты не против. ”


“Возможно”, - сказал я. “Но не ставь на это”.


Он любезно поблагодарил меня.


“Как я уже сказал, ” подчеркнул я, “ не делай ставку на это. Я еще не решил, что собираюсь с собой делать. Возможно, это не включает в себя смену с того места, где остановилась ваша последняя медсестра. Он выглядел расстроенным, но не совсем обескураженным.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ


К телефону подошла женщина средних лет, но она не позволила годам слишком сильно взять над ней верх. Она была живой и бдительной — что-то положительное было в том, как она включила экран и оглядела меня с головы до ног.


“Да?” Ее голос был резким и показался мне несколько враждебным — хотя, возможно, это было мое воображение.


Я решил, что немного трусости перед лицом врага было бы не лишним.


“Я хотел бы поговорить с мистером Уильямом Лэпторном, если это возможно”, - сказал я.


“О чем?” - неловко спросила она.


“Это личное дело”, - сказал я неловко. Я знал, что хождение вокруг да около может выглядеть нехорошо, но я не мог придумать, как еще обращаться со старой леди.


“А ты кто такой?”


“Меня зовут Грейнджер”.


Гробовое молчание. Ее лицо не изменилось. Но она знала мое имя. Думаю, это снова было только мое воображение, но ее глаза, казалось, приблизились, выискивая меня, чтобы поглотить. Резким усилием воли я взял себя в руки и решил действовать естественно.


“Это о твоем сыне”, - спокойно сказал я ей. “Мы работали вместе”. Я надеялся, что использование прошедшего времени не вызовет у нее истерики. Но она не была истеричкой.


“Скажи мне, что ты должен сказать”, - попросила она.


“Ваш муж там, миссис Лэпторн?” Я настаивал.


“Расскажи мне”.


“Два года назад, - сказал я, стараясь, чтобы это звучало не слишком холодно и механически, - ”Джавелин“ потерпел крушение в Халкионском дрейфе. Ваш сын погиб в катастрофе. Меня подобрали всего несколько дней назад. Вчера я достиг Земли. У меня есть кое-что из вещей вашего сына. ”


Женщина на экране отодвинулась вбок. Кто-то еще был там, отодвигая ее, чтобы он мог взглянуть на меня. Но его собственное лицо не появлялось на моем экране секунду или две. Очевидно, это был отец Лэпторна. Сходство лиц было небольшим, но узнаваемым, в основном в подбородке и рту. Однако его глаза полностью отличались от глаз его сына. Глаза Лэпторна были порождением тысячи инопланетных солнц.


“Где ты?” - тихо спросил Уильям Лэпторн. Внезапно меня осенило, что он недостаточно стар, чтобы быть моим отцом. Лэпторн прошел путь от колыбели до Пожирателя Огня, но я несколько лет проработал на Эро. До сих пор я никогда так не осознавал эту разницу в возрасте.


“Я в нью-йоркском космопорту”.


“Ты можешь выбраться отсюда?”


Колебания.


“Нет денег?”


“Денег нет”, - согласился я. Это было на удивление легко. Мне даже не пришлось просить его.


“Я доставлю тебе немного из ближайшего пункта самовывоза”.


“Я на Севере”, - сказал я.


“Как твое полное имя?”


“Грейнджер ". Это все, что есть. У них есть удостоверение личности в файле — проблем не будет. Скажи им, что я упал вчера, тогда они могут уточнить у администрации порта ”.


“Выходи как можно быстрее”, - сказал он. “Мы не можем говорить по телефону”. Последнее замечание, я думаю, было адресовано не столько мне, сколько его жене.


“Хорошо, мистер Лэпторн”, - сказал я. “Спасибо”. Он прервал связь на середине моих благодарностей.


Джонни принес мой рюкзак из офиса, пока я звонил. Он протянул его мне.


“Достал деньги?” спросил он.


“У меня есть деньги”, - ответил я немного кисло. Я похлопал его по плечу открытой ладонью. “Спасибо за завтрак, Джонни. Я вернусь, когда увижу старика. ”


“Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь”, - сказал он.


“Конечно”, - тихо сказал я.


“Увидимся, Грейнджер”, - крикнул он, когда я выходила за дверь. Я подняла руку, наполовину помахав, наполовину отдав честь.


Пикап стоял чуть выше по улице и за углом. Место было пустынное. Несмотря на позднее утро, я чувствовал себя неуютно одиноким в городе, который когда-то был полон жизни. Может быть, подумал я, весь Северный Район остается в постели, когда на линии Джонни нет корабля.


При получении я набрал номер интернет-службы Иллинойса и сообщил, кто я такой. Нью-йоркская сеть проверила и подтвердила мою личность, и после краткого совещания они решили, что я действительно имею право собирать деньги на счет Лэпторна. Кредитная карточка с перфорацией и полосой выползла из щели и шлепнулась на прилавок. Я осмотрел ее, но не смог разобрать код. Такого рода вещи, как правило, меняются очень быстро.


Я набрал запрос на клавиатуре, спрашивая, сколько на карточке. На распечатке значилось шестьсот. Это было много, если только индекс единых затрат не был отвязан от уровня заработной платы в штате. Я спросил, и ничего не вышло. Сложить два по-прежнему получалось четыре, а шестисот было достаточно, чтобы уехать намного дальше Иллинойса. Я мог бы долететь самолетом до Чикаго и доехать на поезде до Лэпторна за десятую часть от этого.


Я полагаю, что старшему Лэпторну казалось логичным, что он должен быть свободен в обращении со своими мелкими деньгами, но его чрезмерная благотворительность оставила меня равнодушным. Что он пытается купить? Мне стало интересно.


Он не сможет купить тебя за паршивые шестьсот, сказал ветер с чем-то, удивительно похожим на насмешку. Ты стоишь двадцать тысяч.


И двести фунтов в месяц страховой компании, чтобы убедиться, что я не отделаюсь слишком легко, добавил я. Интересно, что за полис у них. Никто не подстраховал бы меня от большого расстояния на ободе. Но это не имеет значения. Шестьсот - это большая разменная монета.


Парень знает, что ты опустился. Он знает, что ты был родственной душой его сына. Он думает, что ты совершил паломничество на Землю только для того, чтобы сообщить новости и похоронить бренные останки. Так должен ли он оставить тебя без платы за еду? Он пытается тебе помочь.


Спасибо, сказал я. Ты большое утешение для космонавта, попавшего в беду.


Ветер заверил меня, что в любое время.


Я подумал, что ветер начинает походить на меня. Он все время копал глубже. Я размышлял о том дне, когда я стал больше им, чем собой, но он не стал комментировать этот вопрос, предоставив это моему воображению.


От пикапа до внутреннего аэродрома было всего несколько миль, но я вызвал такси. Я решил, что если я и обязан Уильяму Лэпторну чем-то за его щедрую подачку, то только тем, что быстро добрался до него.


На флипджете я начал задумываться о людях, которых мне предстояло увидеть. Что это за родители, которые могли бы превратить половинки себя в Лапторна? Он представлял собой странное сочетание уязвимости и неуничтожимости. Какой дом мог породить его феноменальную тягу к странностям и бесчеловечности?


Я недостаточно хорошо видел родителей Лэпторна, чтобы вынести какое-либо разумное суждение. Мать строгая, отец деловитый — только поверхностные оценки. Возможно, подумал я, они действовали слишком эффективно и поэтому на расстоянии истощили атмосферу неопределенности и ожидания. Я представил себе молодого Лэпторна, живущего автоматизированным существованием, привязанного к бесконечному статичному настоящему, без перспективы ни в памяти, ни в предвидении. Накопился ли долг, который ему нужно было выплатить? Может быть, и так - но если бы это было всей правдой, звездные миры сожгли бы его за считанные недели. Почему Лэпторн продержался так долго? Ему было двадцать — столько же, сколько Джонни Сокоро, — когда Пожиратель Огня впервые коснулся инопланетной земли. Ему было тридцать пять, когда упал "Джавелин". Пятнадцать лет - это большой срок, чтобы постоянно вдыхать чужой воздух и чужие мысли. Я был намного старше и сделан из твердого камня, но это чудо, что я выжил. Насколько больше чуда, что Лэпторн все еще был невредим, непокорен и не пострадал.


Можно ли то же самое сказать о его родителях? Невредимые, непокоренные, не уменьшившиеся в размерах? Были ли они такими же, как в тот день, когда он отправился в дальний космос? Семнадцать лет, возможно, даже не коснулись их в стабильной механической среде. Несмотря на весь характер, который они добавили бы себе за семнадцать слепых лет, они могли бы помахать на прощание позавчера.


Все это было не совсем романтично. Мне всегда казалось, что именно такой образ жизни выбрали богатые — в вечной изоляции, защищенные от любого вреда механизацией своих домов и своей жизни. Они атрофировались умственно и социально, потому что их мозг больше не использовался.


Ты боишься этих людей.


Я не боюсь. Они не могут причинить мне вреда. Но они мне не нравятся. Я не могу.


Вы их даже не видели.


Не имеет значения, кто именно или что они. Они мне не нравятся. Мне не нравится, кто я для них или что они для меня. Мы родственники через Лэпторна, и это фарс. Потому что Лэпторн, которого знаю я, и Лэпторн, которого знают они, - два совершенно разных человека. Потому что Лэпторн и я - два совершенно разных человека. Мы не подходим друг другу — никто из нас. Даже если бы связующее звено было все еще здесь и живо, я не смог бы понравиться родителям Лэпторна или я им понравился. Это бесполезно.


Ты не совсем способная сущность, не так ли, Грейнджер? Замешательство и непонимание блокируются на каждом мысленном шаге. Ты не можешь выполнить даже такую простую задачу, как вернуть барахло твоего партнера на законное место? Это твой личный недостаток или это характеристика твоей расы?


Ладно, я признал, что есть области, в которых я не очень способный. Ну и что? Я полагаю, что мои особые недостатки - мои и только мои, но я не могу говорить за человечество. Их способности или их отсутствие - их личное дело.


Почему бы тебе не называть себя по имени, Грейнджер?


Потому что у меня его нет.


Я знаю, что ты о нем не знаешь. Я знаю, что твои неизвестные мать и отец не оставили тебе ни одного в качестве прощального подарка. Но это не единственный способ узнать имена, не так ли? Почему бы не дать себе имя? Сделай себе одолжение.


Мне не нужно другое имя.


Тебе не нужно другое имя. Было бы унизительно использовать его. Может показаться, что у тебя есть личность, что ты представитель человеческой расы, что ты действительно существуешь, а не легенда звезд приграничья.


Так внезапно ты стал экспертом по человеческой психологии.


Я эксперт по тебе, Грейнджер, и с каждым разом узнаю все больше. Я прямо внутри тебя. Я с тобой в каждом решении, которое ты принимаешь. Я ловлю каждую твою мысль и чувствую все, что чувствуешь ты. Это не самый удобный разум для жизни, мой друг. Я был бы очень признателен, если бы ты мог немного разобраться во всем этом. Примиритесь с собой и вселенной.


Если бы я знал, что ты хочешь меня перевоспитать, ответил я, я бы никогда тебя не впустил. Ты застрял со мной, и если тебе это не нравится, то очень плохо. Мне наплевать, соответствует ли мой разум твоему представлению об Эдемском саде. Если тебе не нравится управлять моими мыслями, отвали.


Я с тобой, пока ты не умрешь. Ты это знаешь.


Что ж, ты со мной, которого ты знаешь, и, по-видимому, невысокого мнения обо мне. Ты не можешь изменить меня. Ты можешь жить в моем сознании, но ты не можешь изменить его. Так что забудь об этом. Мне не нужна твоя помощь, чтобы вести свои дела. Можешь остаться, только пока веди себя тихо.


Я не уверен, что смогу с этим смириться, хозяин. Я думаю, тебе иногда нужно напоминать, когда ты ведешь себя как дурак. И я думаю, что однажды тебе может понадобиться моя помощь.


Спасибо, обойдусь без этого.


Посмотрим.


Мне советоваться с тобой, как с оракулом, или мы проголосуем демократическим путем? Заметил я.


Он заметил сарказм и заткнулся.


Во рту у меня был слегка неприятный привкус, вызванный слишком долгими размышлениями. Тихий разговор с ветром был захватывающим. Я встрепенулся, чтобы оглядеться по сторонам, и вернулся в страну еще не умерших.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Поместье Лэпторнов находилось сразу за Авророй. Поезд остановился в крошечном городке, который выглядел таким же пустынным, как и космопорт. Казалось, вся Земля погрузилась в сон.


На станции ждала машина, за рулем был невысокий парень с песочного цвета волосами. Он не представился, но я предположил, что он, должно быть, наемный работник и что все Лэпторны были дома, с тревогой готовясь к прибытию следующей лучшей вещи после "Блудного сына". Машина была красивой, недавно покрытой краской skyrider, которая была идеально гладкой на подушке. Многие из этих причудливых плавучих заданий не являются реальным улучшением для сурков в том, что касается прыжков и подергиваний, но какой-то бедный инженер вложил всю душу в то, чтобы заставить этого вести себя так, как было сказано в рекламных материалах. Такого рода вещи были претензией Эро на осмысленное существование.


Дом был большим, а территория - соответственно впечатляющей. Величие пустой земли должно было утратить свой статус и стать немного смешным теперь, когда движение к звездам сократило население на семьдесят или восемьдесят процентов, но кусочек пустой Земли все еще заслуживал внимания. Трава, конечно, должна быть андской, а деревья - австралийскими или Аляскинскими. Когда-то девяносто девять процентов северо-восточных штатов были заделаны бетоном, и на свободе не жило ничего, кроме мух, крыс и людей, плюс других мелких паразитов. Все это было возвращено, как и еда, которая в первую очередь принесла семье Лэпторнов их состояние.


Внутреннее убранство было потрясающим, а вежливую атмосферу можно было ощутить пальцами. Прошло десять минут, прежде чем кто-либо сказал мне что-либо, что не было социально респектабельным синтетическим. Даже тогда нам потребовалось время, чтобы добраться до сути дела.


Нас было четверо, мы сидели в кругу. Мне предложили еду и питье, и я — ради удобства — ответил на предложения категорическим отказом. Меня приветствовали и благодарили примерно три раза. Итак, теперь мы добрались до сути истории. Лэпторн-младший был мертв, а я нет. Как, почему и что, черт возьми, еще там было?


Миссис Лэпторн сидела слева от меня, наклонившись вперед, как хищная птица, готовая подхватить слова по мере их произнесения. Уильям Лэпторн сидел напротив, выглядя величественно расслабленным. Губы Лапторна были вытянуты в прямую линию — не напряжены и не вялые, просто сдержанные, чтобы не выдать какой-либо реакции. Ева Лэпторн — сестра — сидела справа от меня, ожидая, еще не решив, что она собирается сделать или сказать. У меня было странное ощущение, что она была единственным живым существом в комнате.


Я рассказал им о своей первой встрече с Майклом Лэпторном — это были постоянные усилия обращаться к нему по имени. Я вообще редко называл его каким—либо именем - в этом нет необходимости, когда вы работаете так тесно вместе, — но я всегда думал о нем по фамилии. Эро, конечно, впервые свел нас вместе. У меня были деньги, у него были деньги. По отдельности мы ничего не значили. Вместе у нас получился дешевый космический корабль, чего мы оба и хотели. Мы не беспокоились о таких вещах, как совместимость — таким образом заключаются браки по расчету.


Я вкратце рассказал им о годах, проведенных нами в космосе. Я вообще ничего не сказал о пропасти, которая существовала между природой Лэпторна и моей, равно как и о пропасти между потребностями и амбициями Лэпторна и моими. У них сложились бы собственные представления об этом из его писем, и единственное, что я знал о них, это то, что их было много. Я не хотел разрушать никаких иллюзий, какими бы они ни были.


Я рассказал им, как "Джавелин" попал в беду из-за пыли, уносящей либо искаженное пространство, либо излучение из Дрейфа, когда мы были на пути в Холстхаммер из Ададикта, и был втянут обратно в Дрейф вместе с облаком. Я не сказал им, что идиотом, проложившим курс, который так хорошо сгладил Дрейф, был я, пытавшийся сэкономить на топливе. Я также не указывал, что если бы не Лэпторн, у нас не было бы нехватки топлива, даже в районе Дрейфа. Я изложил им чистые факты и позволил им самим обвинять себя.


Я рассказал им, как отказало управление, как только мы попали в дрейф, и как я был не в состоянии замедлить его, пока искажение не сорвало наш щит и не лишило нас энергии, так что у нас не было надежды выбраться снова. Я описал нашу последнюю каплю — как я искал звезду и направился в систему со всем оптимизмом, на который был способен, и как я ухитрился высадить ее на планете, которая могла поддерживать жизнь. Я не мог объяснить им, насколько мне повезло, потому что они сосредоточили свое внимание на том, как не повезло Лэпторну. Каким-то образом он сохранил жизнь в пилдривере, несмотря на утечку воды. Моего импульса едва хватило, чтобы опустить Джавелин. Но не целиком. У нас и близко не было того заряда, который требовался, чтобы уравновесить ее и посадить легко, как перышко. Мы вошли сильно и низко. Я попытался выпрямить ее, но это было бесполезно. Тот или иной конец должен был выдержать удар и сломаться. Это был задний конец. Майкл Лэпторн умер.


Аминь.


В зале тишина. Никаких комментариев, пока они все не обдумают. Мама мне не доверяла, и я ей не нравился. По ее меркам, это была моя вина. Мне была доверена жизнь ее сына, и я был настолько неосторожен, что сломал ее игрушку. Очень жаль. Отец, с другой стороны, смирился с неизбежностью событий. Любой ценой не проявляй враждебности к бедняжке Грейнджер, потому что это было бы не спортивно. Ни в чем нельзя обвинять ее. Говори прямо. Ева просто немного растерялась. Возможно, вам трудно вспомнить дорогого Майкла. Она была очень маленькой, когда он ушел из дома. Возможно, немного виноватая, потому что не могла вспомнить его. Она думала, что все это должно значить для нее больше, но это не совсем укладывалось в голове.


Все это я знал еще до того, как кто-либо открыл рот.


“Ты совсем не такой, каким я тебя ожидал увидеть”, - в конце концов сказал старик. Ладно, подумал я, вообще избегай этой темы. Лучше расскажи обо мне, если хочешь.


“Мне очень жаль”, - сказал я.


“В письмах Майкла ты кажешься совсем другим человеком”.


“Последние два года я провел один на мертвой скале”, - напомнил я ему.


“Все гораздо глубже”, - сказал он. “Вы не похожи на человека, которого мой сын стал бы боготворить”.


Боготворишь? Интересно, что, черт возьми, Лэпторн написал обо мне.


“Ты был своего рода героем, насколько это касалось моего сына”, - пояснил он. Для меня это было новостью.


“Ты имеешь в виду его ранние письма”, - с сомнением сказал я. “Тогда он был молод....”


“О, нет”, - перебил меня старший Лэпторн. “Все его письма. За пятнадцать лет его мнение не изменилось. Он всегда думал о тебе то же самое, писал о тебе то же самое. Его буквы не изменились. ”


Его письма не изменились. Пятнадцать лет в глубоком космосе — наполнения новыми знаниями, новым опытом, новыми чувствами - и его письма домой не изменились. Я клянусь, что Лэпторн, погибший на той скале, не был тем Лэпторном, который покинул дом. Ни в коем случае. И вот его отец сидит в своем неизменном кресле в своей неизменной гостиной и говорит мне, что он не смог заметить разницы.


“Я не понимаю”, - сказал я бессмысленно.


“Должно быть, было тяжело”, - сказала Ева Лэпторн. “После того, как корабль затонул”.


“Ветер составил мне компанию”, — сказал я мягко, капризно.


“Впрочем, сейчас с тобой, кажется, все в порядке”, - добавила пожилая женщина.


“Я в порядке”, - сказал я. “Это было не так уж плохо — я был немного голоден, но теперь с этим покончено”. Во мне светились отвага и благородство. О, на самом деле, это было ерундой. Ты можешь сказать это, когда позади пара недель и ты сидишь в чьей-то гостиной.


“Вещи, которые ты принесла обратно”, - сказала пожилая женщина. “Где они?”


“В моем рюкзаке”, - сказал я. “Я оставил его в холле”. Я встал, но меня заставили снова сесть, и Ева принесла его, открыв на ходу. Все, что она нашла сверху, была моя грязная рубашка. Я встал и забрал ее у нее.


Я достал личные вещи Лэпторна со дна сумки.


Там были его наручные часы, документы, удостоверяющие личность, и солнцезащитные очки. На этом раздел полезностей закончился. Там были четыре куска камня — каждый с уникальным рисунком, но совершенно бесполезный; пара крыльев большого членистоногого; и несколько мелких украшений инопланетян — подарки от разных людей.


“И это все?” - спросил его отец.


Чего ты ожидал, я чуть не сказал, праздничных снимков? Лэпторну не нужны были грубые изображения — его воспоминания были живыми. Это был просто мусор.


“Мы мало что перевозим на борту корабля”, - попытался объяснить я. “Это не похоже на лайнер, где у них много свободного места и топливо, которое можно тратить впустую. Это были просто личные вещи — просто ради того, чтобы иметь несколько личных вещей. Мне жаль, что здесь нет ничего даже сентиментального, но у вашего сына просто не было ничего конкретного, что он так ценил.”


“Что ты подразумеваешь под ”ничего конкретного"?" спросила Ева.


“Я имею в виду, что он носил это в своем уме”, - сказал я. Неадекватно. Как я мог объяснить?


“У нас есть его письма”, - сказала его мать. Подразумевая: мы могли бы обойтись без тебя. Тебе не стоило беспокоиться.


“Совершенно верно”, - сказал старик. “В письмах содержится гораздо больше смысла, чем мы могли надеяться найти в содержимом его карманов. Хотите взглянуть на них?”


Кого ты пытаешься обмануть? Я подумал. Ты бы не понял значения, даже если бы он был шести футов ростом. Но его предложение удивило меня. Допущен в святая святых семейных чувств Лэпторнов по отношению к покойному, о котором скорбят.


“Нет, спасибо”, - сказал я. Маме эта идея тоже не понравилась. Она выглядела довольной, когда я отказался.


Семейное дело подходило к концу. Я чувствовал это. Мы все исполнили свой долг перед покойным человеком. То, что следовало сказать, чтобы смягчить социальную ответственность, было сказано, и ничего не осталось. Мое присутствие скоро стало бы обузой, но они пока и не думали отпускать меня. В конце концов (по их словам), они хотели получить шанс узнать меня получше. Нам было о чем поговорить. Как в аду. Но они даже не понимали, что это чушь.


Чувствуя себя в ловушке, я остался на ужин. По крайней мере, это был еще один прием пищи, который не отягощал мой карман.

ГЛАВА ПЯТАЯ


Я намеревался уехать как можно скорее на следующий день. Перед завтраком я принял душ. Пока я спал, мою одежду почистили. Я схватил рюкзак, как только мы поели, торопливо попрощался и бросился к воротам. Тактика парового катка потрясла старших Лэпторнов, но Ева быстро вызвалась отвезти меня на станцию. Я едва ли мог отказаться.


“К чему такая спешка?” она хотела знать. “Я думала, ты будешь рад отдохнуть несколько дней”.


“Я мог бы быть таким”, - сказал я ей. “Но не здесь. Неудобно. В любом случае, мне нужно найти работу”.


“Это будет нелегко”.


“Это необходимо”, - решительно сказал я. Она вопросительно посмотрела на меня. Я рассказал ей о маленькой шутке компании "Карадок".


“Ты ничего не говорил об этом прошлой ночью”.


“Почему я должен? Твой брат тут ни при чем. Эй, ты водишь как космический пилот”. Одна рука на руле, другая на рычаге переключения передач. Большинство водителей большую часть времени держат руль двумя руками, но пилот привык управлять двумя наборами элементов управления — по одному каждой рукой. Она проигнорировала комментарий о своем вождении и сказала: “Мы могли бы помочь”.


“Полагаю, папочка без колебаний отдал бы двадцать тысяч”, - саркастически заметил я. “Просто ради того, чтобы его сын помнил старые времена”.


“У нас есть кое-какие контакты в линии звездолетов”, - сказала она.


“Они не взяли бы меня на должность лайнерного жокея”, - сказал я. “Я свободный торговец. Но все равно спасибо. Откуда у старика контакты в этом направлении? Играешь в гольф с людьми с лайнера? ” Комментарии разозлили ее, и она не попыталась объяснить. Она просто сказала: “Это не его контакты, они мои ”. Дальше она не пошла, и я предположил, что у нее есть парень-космонавт. Если бы я сдержал свое остроумие в этот момент и позволил ей выговориться, я мог бы избежать многих недоразумений позже. Но я этого не сделал.


Я сказал: “Послушай. Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Я ничем не отличаюсь от трех или четырех сотен других бродяг, слоняющихся по порту в поисках корабля. Я для тебя никто, кроме того, что случайно оказался на месте гибели твоего брата. Это не делает меня героем, каким он меня считал. Это не делает меня кем-то вроде бедного кузена для его семьи. Ты мне ничего не должен за его часы и очки. Во всяком случае, больше не должен — папочка позаботился о том, чтобы я получил свои кровные деньги. Хватит на проезд до Сеймура. Я мог бы вернуться на высокооплачиваемую работу в течение года. ”


“Но это не принесло бы тебе денег”, - указала она. “Это было бы только платой Карадоку”.


И это, конечно, было большим испытанием.


“Ладно, - сказал я, - значит, Карадок владеет моей душой. Крепко. Это лучше, чем коротать дни на той черной горе”.


“Вы действительно лучший пилот в галактике, мистер Грейнджер?” спросила она. Я не мог сказать, пыталась ли она пошутить.


“Нет, я не такой”, - сказал я. “Есть тысячи таких же или лучше. Просто так случилось, что я один из тех, о ком они говорят. Репутация нам досталась не из-за моих полетов, а из-за сумасшедших мест, в которые твой брат обманом заставил меня летать.”


“Мог ли лучший пилот избежать той катастрофы?”


Опасная территория. Будь очень осторожен. “Никто не мог”, - сказал я. “Ее просто вырвали у меня из рук за двадцать пять тысяч. Пыль стекла бы со щита - это был всего лишь свет. Но повреждение, или что бы это ни было, не дало мне шанса.”


“Я полагаю, ты раньше имел дело с пылью и искажениями”, - задумчиво сказала она.


“Конечно, видел. Послушай, я не убивал твоего брата. Я не мог спасти его. Никто не мог. Ладно, значит, я не самый лучший пилот на свете. Но я, черт возьми, намного лучше тех, кем становятся школы для ухода за лайнерами. Я не тратил свое время на изучение того, что делать, если цепь в капитанском туалете порвется. Годы своего становления я посвятил изучению двигателей и тому, как чувствовать корабль. Когда у Джавелина отказало управление, у меня чуть не случился сердечный приступ от сочувствия. Теперь ты мне веришь?”


“Я верю тебе”, - ровно сказала она. “Где я могу тебя найти, если смогу найти работу по-твоему?”


“Забудь об этом”, - сказал я.


“Тебе не нужна никакая помощь, не так ли?”


“Нет”.


“Дело не в том, что ты слишком горд. Ты просто не хочешь иметь с нами ничего общего. Ты хочешь забыть нас — сотри из своей памяти”.


“Я сделал то, зачем пришел. Я не хочу быть героем твоего брата или призраком твоего брата. Я вернул тебе его вещи. Он мертв — я должен продолжать. Лэпторн мертв. Он больше ничего не понимает. ”


“Тебе понравился мой брат?”


Последовала пауза, во время которой она посадила скайрайдер рядом с платформой монорельса. Я вылез, и она тоже вышла, следуя за мной. Поезд должен был подойти только через десять минут. Она не отпускала.


“Мы были очень разными”, - сказал я.


“ Он тебе понравился? ” настаивала она.


“Конечно, он мне нравился. Мы пятнадцать лет втискивались в один и тот же маленький корпус, не так ли? Думаешь, мы смогли бы вынести это, если бы не могли выносить вида друг друга?”


Может быть, и нет. Пятнадцать лет - долгий срок. Но первая часть была ложью. Нет, мне не нравился Лэпторн. Никогда не нравился. Никогда не мог. Но я не собирался ей этого говорить.


Она прошла несколько ярдов по платформе, затем повернулась ко мне лицом. Странно, как ты можешь наполовину игнорировать кого—то на расстоянии двух футов - умудряйся всегда смотреть мимо него или по сторонам. Но на расстоянии пяти-шести ярдов они у тебя под прицелом. Ты не можешь смотреть мимо них. Ты должен их узнать. Сейчас мне пришлось посмотреть на Еву Лэпторн - может быть, впервые.


Она не была хорошенькой по стандартам родной планеты, хотя неплохо смотрелась бы на окраине. Она была очень похожа на своего отца, но не слишком на брата. У нее были холодные манеры ее отца, его твердое выражение лица, его деловитая поза. Возможно, в ней было что-то от Майкла Лэпторна, но двигалась она не так, как Лэпторн. У нее не было его ориентации в окружающем мире. У нее было направление и инерция, но все в одну сторону. Никаких косых взглядов, никакого любопытства. Твердый ум.


“Где я могу с тобой связаться?” - снова спросила она.


Я дал ей адрес Эро.


“Я пробуду там некоторое время”, - сказал я. “Я остановился у ремонтника по имени Джонни Сокоро. Но если я получу работу, я покину Землю, не попрощавшись”.


“Я буду на связи”, - сказала она, и это было искренне. Затем она повернулась спиной и ушла. "Скайрайдер" грациозно приподнялся и небрежно скользнул обратно на пустую дорогу. Она не помахала рукой на прощание.


Я сел на поезд с пересадкой в Чикаго. Шесть часов вместо получаса полета, но я больше не торопился и мог позволить себе разумно распорядиться пожертвованием Лэпторна, теперь оно было полностью моим и свободным от каких-либо обязательств.


Вернувшись к дому Эро, я позвонил в дверь, но никто не ответил. Я вспомнил, что Джонни будет работать в Аббенбрюке. Я понятия не имел, во сколько он будет дома. Я бросил рюкзак в магазине и побрел искать что-нибудь перекусить.


Еда разведчиков по-прежнему была довольно вкусной. Земляне, которые не могут позволить себе настоящую еду чаще одного раза в месяц, утверждают, что могут попробовать водоросли и белок respun, что бы с ними ни делали, но земляне всегда жалуются на плохое обращение со своими желудками. Я слишком много в своей жизни питался овсянкой, чтобы жаловаться на что-то вкусное.


Пока я ел, космонавт, выпивавший в баре, подошел к моему столику и сел. Я вглядывался в него секунду или две, а затем узнал в нем члена экипажа "пи-шифтера", который сопровождал меня под арестом из Холстхаммера в Новый Рим, а затем подбросил на Землю. Он не разговаривал со мной на борту корабля, но я видел его пару раз в коридорах и во время кормления.


“Карадок сыграл с тобой довольно грязную игру, не так ли?” - сказал он. Этот шедевр недосказанности не показался мне дипломатичным способом завязать дружескую беседу, но я буркнул, соглашаясь.


“Это был Сайран”, - сказал он. “Он подтолкнул к этому нашего шкипера. ШТАБ поддержал его, но, если вы спросите меня, за этим было нечто большее. Макс — наш шкипер — мог бы договориться со штабом и уговорить их дать тебе работу, где ты сможешь отработать эти двадцать тысяч. Это было бы дешевле, чем отрабатывать их из пакета заработной платы другой компании. И Киран больше не может поднимать грязь — он все еще рыщет по Сугробам в поисках русалок. ”


“Тебе не кажется, что шутка уже устарела?” Сказал я. “После этого я бы не стал работать на Карадока”.


Он виновато пожал плечами. “Да, я понимаю, что предлагать это чертовски глупо — пойти работать на парня, который только что всадил тебе нож в спину. Но это единственный способ пережить этот долг. Я всего лишь пытаюсь помочь. ”


“Все пытаются мне помочь”, - сказал я. “И спасибо вам всем. Но мне нужно будет проверить свою голову, если я позволю Карадоку выкинуть подобный трюк. Рабский труд - это некрасиво. Мое призвание в жизни - не проталкивать шомполы сквозь грязь, которая скапливается в Халкионском дрейфе. Или ты собираешься использовать меня в следующем рекламном трюке? Вроде кругосветного путешествия по Вселенной или краткого путешествия на мега-пи шесть? Или, может быть, завоевания Земли?”


Он понял намек, допил свой бокал и встал, чтобы уйти.


“Если ты передумаешь, - сказал он, - Тахини вернется на Землю через неделю стандартным рейсом шаттла”.


В его голосе не было ни враждебности, ни уязвленной гордости. Он действительно думал, что со мной плохо обошлись. И он действительно думал, что единственный выход - накормить руку, которая меня укусила.


“Спасибо”, - сказал я ему, когда он уходил. Несмотря на все благодарности, которые я раздавал в последнее время, я, казалось, отпускал очень мало настоящей благодарности.

ГЛАВА ШЕСТАЯ


Три дня спустя делАрко появился на пороге дома Джонни. Он был крупным мужчиной — по моим прикидкам, около шести футов, крепкого телосложения. Двигался он тоже плавно, а не медленно. Я не мог представить, чтобы кто-то затеял с ним драку. В его волосах появились седые пряди, но он был моложе меня. Жизнь на Земле состарила его быстрее.


“Джонни здесь нет”, - сказал я ему. “Там затонул корабль”.


“Я Ник делАрко, Грейнджер, я пришел повидаться с тобой”.


“Я никогда о тебе не слышал”, - сказал я.


“Это верно”, - согласился он.


“Тебя послала Ева Лэпторн?”


“Она сказала мне, где тебя найти. Она работает на меня. Но она не посылала меня. Мои покровители попросили меня найти тебя ”.


Мы все еще стояли в дверях. Легким движением тела он показал, что хочет войти, и я отошла в сторону. Мы поднялись наверх, в комнаты над магазином. Он поудобнее устроился в кресле, в котором я смотрела сериал. Телевизор все еще был включен, но он проигнорировал его. Я не потрудился выключить его, просто сел в другое кресло и подождал, пока он повернется ко мне лицом.


“Ты кажешься враждебной, Грейнджер”, - заметил он. “Что я наделал?”


“Ничто”.


“Тебе вообще интересно то, что я хочу сказать?”


“Не знаю, пока не услышу. Возможно, так и есть”.


Его глаза остановились на моих и удерживали их. “Тебе не нужно быть благодарной”, - сказал он. “Я не пытаюсь тебе помочь. Я просто пытаюсь нанять пилота. Ты доступен, и у тебя отличная репутация.”


“Это разговоры на краю”, - сказал я. “В этих краях со мной не считаются”.


“Когда-то ты работал на Новую Александрию. Они о тебе высокого мнения”.


Я полагаю, это было мило с их стороны.


“Я слушаю”, - сказал я.


“Я построил корабль, и мне поручили отправиться на нем в его первое плавание. Я бы хотел, чтобы ты был пилотом. Это довольно особенный корабль. Он летал в атмосфере, но это ерунда. Ему потребуется большая управляемость, чтобы долететь туда, куда он предназначен. Нам нужен пилот получше, чем тот, которого мы можем найти во внутреннем колесе. ”


“Что такого особенного в корабле?” Я спросил.


“Это композит. Новая Александрия уже несколько лет работает над синтезом человеческих и хормонских технологий и теорий. У них было несколько подрядчиков, которые работали над различными технологическими возможностями, открывшимися в результате слияния. Этот корабль - единственный. Новоалександрийцы надеются, что смогут начать новую научную революцию — снова сдвинуть дело с мертвой точки. Из-за потока людей через звездные миры ситуация долгое время оставалась на прежнем уровне. Еще до миграции реальный научный прогресс застопорился. Новые формы и новые размеры, но никаких новых принципов. Мы думали, что у нас есть все. Но синтез Хормона добавил один или два новых ракурса.


“Мы построили корабль, который действительно может летать, Грейнджер. Не как пуля, а как птица. У него суставы и мускулы. У нее самая совершенная и чувствительная нервная сеть, которая когда-либо была у любого механического устройства. Она может быстро реагировать и может поглощать энергию своей собственной реакции. Эта птица может маневрировать на скорости, превышающей двадцать тысяч.”


“Это невозможно”, - сказал я. Ничто не должно быть способно развернуться даже на самую малую долю с таким импульсом позади. Любой корабль разломился бы надвое от напряжения, с сочленениями или без сочленений. Какой бы из различных трюков вы ни использовали, чтобы преодолеть барьер Эйнштейна — тахионный перенос, вероятностный сдвиг, скачкообразное изменение измерений, — все это сводится к одному и тому же — если что-то встанет у вас на пути, вы должны пройти через это. Ты не можешь развернуться. Не в двадцати тысячах цве.


“Сейчас”, - спокойно сказал Дель Арко.


“Ты на самом деле этого не пробовал?”


“Она хорошо маневрирует в атмосфере”.


“Как и стрекозы. Ты хочешь, чтобы я полетал на ней, когда ты впервые попробуешь ее в глубоком космосе”.


“Это верно”.


“Я понимаю, зачем я тебе нужен. Ни один жокей лайнера не дотронется до этого шестом баржи. Я не уверен, что я это сделаю. Как и любой другой, у кого есть хоть капля здравого смысла. По-моему, это чертовски рискованно. ”


“Я поднимаюсь с ней наверх. Я построил ее”.


“Значит, ты гордишься своей работой”, - сказал я. “Очень похвально. Дай кораблестроителю золотую звезду. Но ты ведь не проектировал ее, не так ли?”


“Мне не нужно было. Лучшие умы Новой Александрии составили чертежи. Большие деньги из Новой Александрии профинансировали корабль. Они знают, что он полетит, и я тоже ”.


“Что за двигатель?”


“Массовая релаксация”.


“И у тебя достаточно тонкого контроля, чтобы сбить двадцать тысяч? Это замечательное достижение, если это правда”.


“Я сказал, что он развернется на двадцати тысячах. Он полетит прямо на пятидесяти. Это настоящий корабль, Грейнджер, а не заводная консервная банка. Она покрыта только металлом — своего рода экзоскелетом. Она не твердая. Остальная ее часть состоит из органических цепных молекул - пластика всех типов. Пластик и металл соединены органо-металлическими синапсами, которые чертовски близки к совершенству. Пилотирование этого корабля не будет похоже ни на что из того, что вы делали раньше. Нейронная связь настолько хороша, что ваше тело станет частью тела корабля. Ваш разум станет разумом корабля. Вы летаете на ощупь, не так ли? Что ж, вы никогда по-настоящему не чувствовали корабль. Вы можете чувствовать кожу корабля, но это не ваша кожа. Вы можете почувствовать мощь двигателя, но она снаружи вас — внизу живота. На моем корабле корпус будет вашей кожей, двигатель будет внутри вас. Сенсорная связь настолько хороша. И, как следствие, ее реактивность намного превосходит все, что было раньше. Она может поворачиваться, она может двигаться в полете. Она может справиться с пылью, с искажениями. Единственное, что ее может беспокоить, - это широкополосное излучение. От узкого луча она может увернуться. Грейнджер, этот корабль может преодолеть полосу препятствий на скорости пятьсот миль в час. Она может проходить лабиринты со скоростью тысячи.”


“Если бы у свиней были крылья, они, возможно, могли бы делать то же самое”.


“Это все, что ты можешь сказать?”


“Нет. Что заставляет тебя думать, что я смогу научиться управлять таким кораблем? Это не похоже ни на что, с чем я когда-либо сталкивался раньше. Почему от меня больше пользы, чем от любого другого человека?”


“Потому что ты летаешь естественно. Ты летаешь вместе с кораблем. Ты не оставляешь грязную работу машинам. Ты пилот, а люди Пенафлора - нет. Они толкают детские коляски.”


“Что ж, - сказал я, - хотя бы в этом мы согласны”.


“И ты видел больше грязного космоса, чем кто-либо другой, кого мы можем достичь. Ты знаешь, с чем нам придется столкнуться, если этот корабль собирается соответствовать своему назначению и отправиться туда, куда не может попасть ни один другой корабль ”.


Я полагаю, это было правдой. На ободе много искажений и грязи. Не все это собирается в выгребных ямах, как в Halcyon Drift. Я повидал гораздо больше, чем на мою долю. Виню в этом Лэпторна и его первопроходцев.


“Какое у тебя предложение?” Я спросил делАрко.


“Новая Александрия выплатит твои двадцать тысяч завтра, если ты подпишешь двухлетний контракт на пилотирование этого корабля под моим руководством”.


У меня сразу возникли подозрения. “И если я уйду в отставку, двадцать тысяч вернутся обратно, полностью и со всеми вытекающими условиями?”


“Да”.


“Брось это”, - сказал я. “Это не значит, что ты нанимаешь меня. Это значит, что ты покупаешь мне замок, приклад и ствол. Как я могу работать, когда это висит надо мной, как чертов дамоклов меч? Это рабский труд, без малейшего шанса сбежать. Ты же знаешь, я не могу согласиться на подобную сделку. ”


“Я знаю, ты не можешь позволить себе не делать этого. В любом другом случае тебе потребуется вся оставшаяся жизнь, чтобы оплатить этот билет. Все не так уж плохо — твои права как наемного работника защищены Законом Нового Рима. Ты не раб, за исключением этих двадцати тысяч, если не попытаешься от них избавиться.


“У меня отчетливое ощущение, что Закон Нового Рима испортился, пока меня не было”, - сказал я. “Каждый раз, когда я слышу, как его цитируют в наши дни, это звучит фальшиво. Ваше предложение отвратительно. Я бы не притронулся к этому, если бы не мог найти другую работу до конца своих дней. ”


“Прости, Грейнджер, - сказал он, “ но это выше моего понимания. Новоалександрийцы были очень разборчивы в том, кого они хотели видеть пилотом своего корабля и на каких условиях. Это предложение, и в денежном выражении оно очень щедрое. И это не так, как если бы вас отправляли на урановую шахту. Другие люди полетят на этом корабле вместе с вами. Я один и, по крайней мере, еще двое. Мы подвергнемся точно такому же риску, как и вы, — и вы будете тем, от кого зависят все остальные. Я думаю, это хорошее предложение. ”


“Ну, я думаю, ты дурак, если ты действительно это имеешь в виду. Когда я захочу отдать кому-нибудь свою душу в аренду на два года, я свяжусь напрямую с дьяволом. Он предлагает многим примерно то же самое, и он первый додумался до этого.”


После того, как большой человек ушел — ушел в чем—то вроде плохого настроения, - я пересел на место, которое он освободил, и продолжил бездумно пялиться на HV. Я не хотел слишком долго раздумывать над предложением, на случай, если меня обманом заставят принять его.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Что ж, Золотой Мальчик, сказал шепот, это твой большой шанс.


Это вполне может оказаться большим провалом. Самоубийство.


Нью-Александрия не совершает ошибок. Это не компания Caradoc.


Ты ни черта не знаешь о Новой Александрии. Ты не можешь судить.


Я знаю то, что знаешь ты. И мои суждения, основанные на том, что знаешь ты, не менее обоснованны, чем твои. На самом деле, я бы в любое время поддержал свои против твоих.


И ты считаешь, что я должен взяться за эту сумасшедшую работу.


Я полагаю, что у вас нет разумного выбора. Это риск, но таково и все остальное.


Даже если предположить, что корабль может летать, что мне кажется маловероятным, все равно остается вопрос о моей способности управлять им. Я никогда раньше не летал на корабле для массового расслабления. Вопреки распространенному мнению, я управлял "Пожирателем огня" и "Джавелином" не исключительно на интуиции. Я использовал все механические приспособления, имевшиеся в моем распоряжении. И меня должен был научить кто—то, кто знал все о космических кораблях. Кто может научить меня этому?


Ты уже большой мальчик. Ты можешь позаботиться о себе сам. Если тебе понадобится помощь, я буду рядом.


Так теперь ты еще и космический пилот номер один в галактике?


Нет. Я живу только здесь.


Это чрезвычайно забавно. Невероятно забавно. Вы, очевидно, прониклись моим чувством юмора во время ваших внутренних прогулок. Пожалуйста, не злоупотребляйте им — его нужно держать под контролем.


За штурвалом корабля может быть только одно тело, сказал ветер, полностью игнорируя мой сарказм, но разумов будет два. Два разума лучше, чем один.


Черт возьми. Как, по-твоему, я буду управлять кораблем, если ты продолжаешь меня перебивать?


Я не буду тебя перебивать, терпеливо объяснил он. Я просто буду учиться, пока ты учишься. У меня другая точка зрения. Между нами, мы научимся управлять кораблем быстрее, чем ты смог бы, будь ты один. И ты все еще не можешь позволить себе отказаться от этой работы.


Даже на тех условиях, которые мне предложили?


Условия позволяют вам достичь желаемой цели — избавиться от долга Карадоку. Это непростые условия, но двадцать тысяч никогда не бывают легкими.


Я понял тебя, печально подумал я. Обычно не стоит делать ставки, когда ты не можешь позволить себе проиграть, но если наступает момент, когда ты не можешь позволить себе не выиграть, пора подумать еще раз.


Меня постепенно убеждали, когда Джонни прервал меня и позволил мне на время забыть о споре.


“Ты знаешь того парня, Деларко, которого видел вчера?” - спросил он.


“Да”.


“Он снаружи, в машине. Я с ним разговаривал. Он ждет нас”.


“Для нас”?


“Совершенно верно”. Парень посмотрел мне в лицо почти вызывающе. “Он думает, что для меня может найтись работа на его корабле”.


“В качестве кого?” Я спросил его. “Повара?”


“Член экипажа”.


“Чудесно”, - заметил я, и даже сарказм потеплел из-за отсутствия энтузиазма. Мне пришло в голову, что, возможно, делАрко предложил парню работу в качестве дополнительного стимула для меня, хотя я не видел никаких причин для него предполагать, что я особенно забочусь о Джонни Сокоро. Может быть, ему просто понадобился запасной член команды. Может быть, Джонни был хорош в своей работе. Может быть, Джонни был единственным судостроителем в порту, достаточно сумасшедшим, чтобы рискнуть занять причал.


Мы спустились к машине. На переднем пассажирском сиденье нас ждал Ник делАрко. Машина была Lapthorn skyrider, а ее водителем была Ева Лэпторн.


Она улыбнулась мне; казалось, Деларко был не в восторге от кислого выражения моего лица. Очевидно, это была не его идея взять ее с собой.


“Садитесь, мистер Грейнджер, - сказала она, “ и мы покажем вам вашу птицу”.


“Вы можете называть меня Грейнджер”, - предложила я со всем подобающим великодушием. “Полагаю, вы уже знакомы с Джонни”.


Она одарила Джонни милой улыбкой и кивнула в знак согласия. Джонни посмотрел на меня, и я мягко усадил его на заднее сиденье машины, а сам последовал за ним.


“Мистер Деларко сказал мне, что вы работаете на него”, - сказал я Еве. “Я не знал, что вы его шофер”.


“У меня есть небольшой интерес к кораблю”, - ответила она, но не сказала, что именно.


“У меня что, до самой смерти на спине будут лапторны?” Резко спросила я, немного потеряв самообладание. Я искоса взглянул на Джонни, который слегка подпрыгнул от яда, прозвучавшего в этом замечании.


Ева покраснела и направила машину в нечто вроде прыжка кенгуру, который оторвал нас от земли и бросил в стремительный полет. Двигатель застонал, и она вывела нас в горизонтальное положение грубой силой, с разумной долей умышленного невежества. Еще пару минут поездка была трудной, пока она выжимала из себя всю мощность, проходя повороты, но она успокоилась прежде, чем у кого-либо успели поседеть волосы.


“Вы обдумали мое предложение?” - спросил Деларко, поворачиваясь к нам лицом. Джонни открыл рот, чтобы ответить, но я перебил его.


“Мы оба обдумываем ваши предложения”, - сказал я. “Ни один из нас пока не знает достаточно, чтобы быть уверенным. После того, как мы увидим корабль, нам будет легче принять решение”.


Казалось, он был полностью удовлетворен этим, и Джонни был доволен, позволив мне говорить за нас обоих.


“Как называется корабль, мистер делАрко?” - спросил Джонни.


“Лебедь в капюшоне”, - ответила за него Ева. “Это была моя идея”.


“Странное имя”, - сказал он, слегка запнувшись на слове ‘странный”.


“Это было другое название птицы по имени дронт”, - объяснила она.


“У тебя странное чувство юмора”, - заметил я. “Многие люди подумали бы, что это плохое название для корабля”.


“Но ты же не веришь в невезение”, - сказала она.


“Нет”.


“Тогда все в порядке. В любом случае, это будут обычные корабли, которые в конечном итоге окажутся такими же мертвыми, как "дронт". Не этот корабль ”.


“Не считай своих дронтов до того, как они вылупятся”, - сухо сказал я. Она снова покраснела.


Ева завела машину в старые дворы. На южной стороне были дворы поновее и получше, где все еще велась определенная работа, но они были заброшены. За двадцать лет здесь не построили ни одного лайнера, и даже частные концерны сейчас не беспокоились о них. Для любого, кто думал, что он просто обязан строить на Земле, было доступно жилье получше. С одной башни доносились звуки ударов молотком и возни, но они звучали одиноко и отдаленно. Вероятно, кто-то возился со своей машиной. В бухтах на дальней стороне верфей я заметил три яхты и пару устаревших грузовых судов. Яхты, вероятно, предназначались исключительно для увеселительных прогулок, а грузовые суда были либо антиквариатом, либо металлоломом. Поблизости бродила пара человек, но они были слишком бесцельны, чтобы быть рабочими. Возможно, туристы или мусорщики. Они казались мне паразитами, ползающими по трупам дворов. Никогда еще не было так очевидно, что Земля мертва.


Мы прошли почти две мили по территории комплекса, прежде чем добрались до места назначения. Двор, которым пользовался Деларко, был самым уединенным, какой он смог найти. Стояла мертвая тишина. Двор был обнесен высокой стеной, без явных признаков присутствия людей, но я мог видеть, что в башне внутри было нечто большее, чем пыль. Кроме того, на вершине башни были люди — не очевидные для случайного взгляда, но заметные, если присмотреться повнимательнее.


Врата тоже охранялись. Нас впустили через небольшой люк в двери, но только после того, как Дель Арко был тщательно осмотрен и опознан. Я задавался вопросом, было ли все это результатом доселе неожиданной склонности Дель Арко к мелодраматизму, или новоалександрийцы действительно думали, что их проект заслуживает такого рода маскировки.


“А там еще есть мины-ловушки?” - Спросил я.


ДелАрко рассеянно кивнул, пока искал нужный ключ, чтобы открыть внешнюю дверь башни. Ему пришлось найти еще двоих для внутренних дверей, но мы, наконец, добрались до внутреннего святилища, где нас с фальшивой теплотой приветствовал какой-то парень, который ждал нас уже некоторое время. Я пожал ему руку, не глядя на него и не слыша его имени. Мои глаза были прикованы к кораблю.


Одно дело сидеть на стуле перед высокочастотным экраном, когда на столе еще остались остатки обеда, а на ковре - сигаретный пепел, и говорить о корабле. Совсем другое дело стоять у нее под животом и смотреть на нее снизу вверх.


В доме Джонни Сокоро Лебедь в капюшоне был абстракцией — кораблем, который не мог летать, экстравагантной мечтой. Здесь, в полумраке своей строительной башни, она была живым существом. Реальность, полная смысла и красоты.


Я не Лапторн, чтобы влюбляться в корабль. Но я космонавт. Корабли - это моя жизнь, моя внешняя оболочка, моя сила и моя слава.


Когда я вижу корабль, я не теряю рассудок в оргиастическом колодце эмоций, как шесть из семи плохих космонавтов. Я не ошеломлен красотой и абсолютным величием корабля. Но я знаю эти вещи такими, какие они есть. Я могу их видеть. И Лебедь в капюшоне был прекрасен. Не сомневайтесь в этом.


Характеристики корабля в глубоком космосе не обязательно связаны с его присутствием на земле или отсутствием такового, но уверенность космонавта связана именно с этим. ДелАрко был прав. Этот корабль не был пулей — ни стальным червем, ни гигантским металлическим яйцом на ходулях. Этот корабль был птицей. Он был построен, чтобы двигаться. Раньше я не до конца понимал, что имел в виду Деларко, когда говорил, что корабль был соединен. Этот корабль был похож на живое существо — птицу с перьями из блестящего металла. Альбатроса дальнего космоса. Лайнеры созданы для того, чтобы выглядеть грациозно, гордо, мощно, но реальную скудость их амбиций невозможно оценить, пока не сравнишь их с Hooded Swan. Ева Лэпторн тоже была права. Этот корабль мог сделать жесткие корабли устаревшими. Если бы он летал так же хорошо, как выглядел. Если бы он вообще летал.


“Она хорошо выглядит”, - спокойно сказал я.


Они улыбнулись, потому что знали, что я намеренно преуменьшаю. Они видели, как я смотрел на нее.


“Закрой рот, Джонни”, - сказал я, чтобы нарушить тишину. Парень был явно впечатлен. Он потратил всю свою трудовую жизнь на то, чтобы слишком хорошо узнать лайнеры изнутри и снаружи. Он только сейчас понял, что такое звездолет.


“Ну?” - спросил Дель Арко.


“Я бы хотел взглянуть на управление”, - сказал я. “Я думаю, мы все согласны, что это очень красиво”.


“Это чудесно”, - сказал Джонни.


“Может быть, и так”, - сказал я. “Но то, что она самая красивая из них, не поможет ей летать в глубоком космосе”.


Первоначальное впечатление от встречи с ней проходило, и я постепенно начинал подозревать, что все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она выглядела слишком красивой, чтобы испытывать суровые условия дальнего космоса. Глубокий космос пуст, безлюден и — прежде всего — безжизнен. "Лебедь в капюшоне" в каждой ее черте сквозила жизнь, но не жесткость, не чисто грубая сила. Сможет ли она действительно справиться?


Первый взгляд на элементы управления поразил меня. Старый Javelin было не так уж сложно пощупать, потому что в плане управления там было не так уж много навороченных приспособлений. Всего пара манипуляционных рычагов и панель с переключателями включения / выключения. Плюс приборы. Но этот корабль был другим. Множество входных и выходных сигналов. Повсюду регистраторы настроек. Множество циферблатов, сенсорная панель, похожая на улей, набор спинномозговых электродов. Некоторым людям нравится управлять кораблем так, как будто им предстоит серьезная операция, но не мне. Некоторым людям нравятся все мыслимые данные, доступные им на панели, например, то, как быстро бьется их сердце и сколько пепла в пепельнице. Но я хочу знать, что жизненно важно и что необходимо, именно в таком порядке, и никак иначе. В тот момент я был уверен, что не умею управлять кораблем и никогда не смогу. И никто другой, если уж на то пошло.


“К этому нужно привыкнуть”, - сказал делАрко. “Но большинство устройств мониторинга работают по автоматическим схемам. Вам не нужно беспокоиться о подключении позвоночника, потому что все это работает без какого-либо сознательного контроля. Капюшон такой большой из-за значительно увеличенного сенсорного диапазона и чувствительности, ставших возможными благодаря металлоорганическим синапсам в нервной сети корабля. Вы можете достичь гораздо более высокой степени интеграции с кораблем, чем когда-либо с обычной моделью, и это сделает саму сложность управления менее пугающей. Потребуется некоторое привыкание, но как только вы акклиматизируетесь, острота ощущений с лихвой компенсирует обилие входящих и исходящих сигналов. Вы можете быть разумом корабля, буквально - его причиной и суждением. Вы станете большей частью этого корабля, чем когда-либо могли быть на борту вашего старого Javelin. Лебедь в капюшоне и ее пилот неразлучны. Они - один и тот же суперорганизм. Ты можешь быть гигантом, Грейнджер, — гигантом, совершающим космические путешествия.”


Все это, если это было хоть сколько-нибудь близко к истине, создавало стимул, который ни один космонавт не мог игнорировать, рабство это или не рабство. Если Деларко был прав, то то, что он мог предложить, стоило того, чтобы продать за это душу. Но тот, кто колеблется, редко теряется, при условии, что он тратит свои колебания на конструктивные размышления.


Я колебался.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ


“Я не дурак, Грейнджер”, - сказал Деларко. У меня были сомнения. Кораблестроитель был упрямым человеком и на самом деле не знал, что делал. Он был землянином, а не космонавтом.


“Я буду капитаном "Лебедя”, - продолжил он. “Но я не собираюсь учить тебя, как управлять им. Я также не собираюсь пытаться говорить тебе, что невозможно, а что нет. Все, что от тебя требуется, - это делать то, что ты можешь. ”


“Но если в любой момент ты прикажешь мне что-то сделать, а я не сделаю, по какой-либо причине, ты можешь повесить эти двадцать тысяч мне на шею прежде, чем я успею обернуться”.


“Ситуация не возникнет”, - настаивал он. “Я буду на борту. Джонни тоже. И инженер, которого они посылают с Новой Александрии. И, возможно, Ева тоже. Я не собираюсь просить тебя провести нас сквозь звезду. Этот корабль драгоценен. Не только с точки зрения денег, которые на него потрачены, но и с точки зрения того, чтобы показать свою значимость. Мы все могли бы сделать на ней состояние, если бы правильно обращались с ней, и Новая Александрия продемонстрировала бы положительную ценность своей интеграционной работы с инопланетными расами. Это могло бы сблизить все народы галактики. ”


Я рассмеялся над последним комментарием. “Не пытайся сделать вид, что ты проливаешь свой пот и кровь ради высшего блага межзвездного взаимопонимания”, - сказал я. “Все, чего ты хочешь от этого, - это деньги. И какое мне до этого дело? У меня двухлетний контракт с "Проклятым всем". Считай, что я полностью исключаю финансовые интересы ”.


“Мы сколотим и твое состояние”, - пообещал делАрко. “Оставайся с нами, и когда истечет твой двухлетний контракт, мы заключим новый”.


“Потяни за другой”, - сказал я. “Он выпускает псов войны. Какой, к черту, прок от пилота, когда корабль проверен? Я - краткосрочная инвестиция, и я даже не получаю денег за риск. ”


“Ты получаешь двадцать чертовых тысяч, а это недешево для пилота”.


Я вздохнул. Но он был прав. Возможно, я сам не видел наличных, но их было много.


“Хорошо”, - сказал я, собираясь уступить дорогу. “Еще кое-что. Куда именно ты собираешься отвезти ее в ее первое плавание? Как мы собираемся показать ее ничего не подозревающим звездам?”


ДелАрко оскалился, как волк. “Я намерен использовать существующие ресурсы, когда дело касается рекламы. Я собираюсь упредить грандиозный план компании ”Карадок" и украсть "Потерянную звезду" у нее из-под носа.


“Ты собираешься что?”


Его лицо слегка вытянулось. “Я думал, тебе понравится эта идея”, - сказал он. “Ты должен Карадоку пощечину”.


“Ты когда-нибудь был рядом с Дрейфом Халкиона?” Я спросил его.


“Не совсем”


“Это твоя идея, или ты придумал ее, потому что думал, что мне это понравится?”


“Инструкции пришли с Новой Александрии. Им нужна Потерянная звезда. Они хотят рекламы. Они построили корабль, который может жить в дрейфе. С их точки зрения, все это прекрасно сочетается. ”


“Прекрасно”, - согласился я. “Но вы рассматривали это со своей точки зрения? У вас есть непроверенный корабль. Неизвестная величина. Он даже никогда не выходил за пределы атмосферы. И ты хочешь показать, как она гоняется за дикими гусями в самом грязном беспорядке, какой только можно придумать. Я бы хотел просидеть за этим пультом управления полжизни, прежде чем задумался бы о том, чтобы подлететь к какой-нибудь темной туманности. ”


“У нас нет половины жизни”, - возразил он. “Карадок не будет поддерживать свой цирк вечно. Если мы хотим украсть их гром, мы должны украсть его как можно скорее ”.


Я развел руками. “Ты кораблестроитель, Деларко”, - пожаловался я. “У тебя должно быть достаточно здравого смысла, чтобы понимать, что ты просто не можешь так поступать. Это просто неразумное предложение. Это слишком опасно и так чертовски бессмысленно. ”


ДелАрко устал спорить. С него было достаточно. Я, как правило, действую людям на нервы, если спорю с ними достаточно долго. “Послушайте”, - сказал он. “Теперь ты знаешь, что мы собираемся делать, когда и как. Ты знаешь условия соглашения. Я сказал все, что мог сказать. Почему бы тебе просто не уйти и не подумать об этом. Если тебе нужна работа, дай мне знать до конца недели. У тебя может быть еще десять дней, чтобы освоиться с кораблем, прежде чем мы отправимся на Холстхаммер. И все. Настолько просто, насколько это возможно.”


Я резко развернулся на каблуках и вышел из башни, со двора. Я думал: этого нельзя сделать. Ни сейчас, ни когда-либо. Я был в "Дрейфе Халкиона" и никогда не вернусь назад. Никогда.


Ты говоришь как трус, ветер бросил в меня. Ты на каждом шагу искал новый предлог, чтобы не возвращаться за штурвал корабля. Эти два года на скале снова превратили тебя в маленького мальчика. У тебя сдали нервы, Грейнджер. Ты потеряла все.


Я не уделил ему ни малейшего внимания.


Меня обдало прохладным вечерним воздухом, и пот на моем лице стал ледяным. Я вытер его. Мои щеки горели, но несколько глубоких вдохов успокоили меня. Мое сердцебиение тоже замедлилось.


Томные, мрачные сумерки опускались на верфи. Башни, казалось, вырастали в сгущающейся темноте. Очень слабый звук далекого металлического звона о металл в неподвижном воздухе разнесся еще дальше.


Я пошел, не заботясь о направлении.


Забудь об этом, посоветовал шепот. Ты просто разыгрываешь спектакль.


Иди к черту, я сказал.


Ты думаешь, кто-нибудь последует за тобой? Возможно, девушка? Больше мелодрамы. Какого дурака ты собираешься сыграть на этот раз? Больше жесткого сарказма. Больше мне не нужна никакая помощь. Больше я всем вам зла. Или вы собираетесь сменить мелодию? Играйте, я боюсь. Я просто не могу этого вынести. Почему бы тебе хоть раз не быть честным с самим собой. Ты хочешь эту работу. Тебе нужна эта работа так сильно, как ты когда-либо нуждался в чем-либо. Ты не боишься ни дрейфа, ни корабля. Ты боишься, что не сможешь этого сделать. Вот и все.


Оставь меня в покое.


Я не могу этого сделать. Ты теперь не одинок и никогда больше не будешь. Ты должен научиться жить со мной, даже если тебе удастся держаться особняком от всех остальных. И чтобы сделать это намного проще, тебе следует вернуться и взяться за эту работу. Это не увеселительная прогулка, но ты и не хочешь увеселительной прогулки. Если ты откажешься от этого корабля, то с таким же успехом можешь заползти в яму и умереть. Даже если он не полетит, даже если Дрейф победит ее, ты все равно должен быть там.


Я не обернулся. Я бесцельно брел дальше. Пришелец был совершенно прав. Это была трусость, чистая и незамысловатая. Не страх перед глубоким космосом, не страх Дрейфа, а страх перед возможностью. Это был шанс, что я, возможно, не справлюсь с этим, шанс, что я не смогу стать сердцем и душой Лебедя в Капюшоне. Трусость.


Я целый час бродил по дворам, пока не стемнело совсем. Единственным источником света, который можно было увидеть, был свет звезд и одинокие габаритные огни, установленные на некоторых башнях, — немое сияние, имитирующее жизнь там, где были только старость и разложение. Я вообще выбрался из этого района, вернувшись на узкие, забитые людьми улочки портового спального городка. Начался дождь, вода гудела и стучала по крышам и дорожкам. Я держался темных переулков, подальше от более широких улиц, где машины почти не проезжали.


Я хотел выпить, но не в каком-нибудь маленьком баре на задворках, полном тишины, уныния и смирения. Я уверенно и целенаправленно шел к посадочной площадке, где стояли большие, безвкусные туристические ловушки. Где — даже сейчас — были бы толпы людей с кораблей. Где я мог бы хоть немного ощутить вкус старых времен — дней Пожирателя Огня и дней Дротика. Дни Лапторна. Мертвые дни.


Я допил уже седьмую порцию и все еще был трезв как стеклышко, когда началась драка. Я тут ни при чем. Драки всегда начинаются в космопортах. Это как-то связано с традициями и честью флота. В основном они не заканчиваются — они просто как бы испаряются. Редко кто-то получает травму или арестован. В барах используется только небьющаяся мебель.


В общем, я подошел посмотреть. В центре зала был расчищен круг, где стояли пара столов и с полдюжины напитков. Дрались шестеро мужчин — пятеро против одного. Толпа, в истинно спортивной манере, подбадривала одиночки, не делая никаких движений, чтобы уберечь его голову от удара ногой. Вполне естественно, что бедняга проигрывал.


Это был Ротгар.


Первый друг, которого я увидел за два года.


Кто-то толкнул его в мою сторону. Я ловко поймал его за плечи, скрутил руки и развернул так быстро, что остальные так и не увидели, куда он делся. Круг вокруг меня плотно сомкнулся, и моя спина скрыла Ротгара от нападавших. Пятеро мужчин близоруко огляделись по сторонам, медленно опустив руки, когда поняли, что на них больше не нападают. Зная Ротгара, я не сомневался, что именно они, а не он подверглись нападению.


Он извивался и повернул голову, чтобы заглянуть мне в лицо через плечо. Он не узнал меня и попытался пнуть. Я пнул его в ответ.


“Ротгар, чертов дурак, это я”, - сказал я. “Грейнджер!”


“О”, - сказал он. “Привет. Скольких мы убили?”


“Нет”.


“Скольких мы сбили?”


Я покачал головой и отпустил его.


“Ты теряешь хватку”, - сказал он. “Мы должны были справиться с этой партией”.


“Ты был предоставлен сам себе”, - сказал я.


“Вот для чего нужны друзья”, - сказал он. “Ты паршивый ублюдок, почему ты мне не помог?”


“Я это сделал”, - сказал я ему. “Я остановил бой”.


“Кровавый ад”.


“Ты проигрывал”, - добавил я.


“Старею”, - извинился он. “В наши дни они двигаются слишком быстро. Расти в условиях высокой гравитации или что-то в этом роде”.


Я усадил его в кресло и оглядел. Седовласый, небритый три или четыре дня, темноглазый. Среднего роста, но все еще пытается выглядеть крупнее, чем он есть, больше ходить и больше говорить. Его горячий нрав быстро остывал до комнатной температуры. Он немного осунулся, и это было не потому, что с ним сильно обошлись. Он старел. Он выглядел немного нелепо, выбиваясь из драки с напускной обыденностью, как будто все это было ради вечернего веселья. Это не так. Больше нет.


“Как ты жил последние годы?” Я спросил его.


“Ах, ты знаешь рутину. Ты поднимаешь все на драйве. Ты разбираешься в беспорядке, который оставил последний ублюдок. Ты кормишь ребенка грудью и кормишь его грудью. Затем они надают тебе по яйцам и бросают в дерьмо. Спасли пару кораблей, может быть, разбили один или два. Я забыл, как долго тянулись два года. Может быть, я уже говорил тебе раньше. Теперь они все меня боятся. Линии больше не любят меня трогать, а компании ненавидят меня до глубины души ”.


“Я пошел ко дну”, - сказал я ему.


“Это то, что произошло? Алачах сказал мне, что вы, должно быть, попали в черную скалу. Я видел его на Ганнибале, и у нас был долгий разговор. У него там был большой бизнес. Много денег и большой шум на Кхоре. У него хороший корабль — большой. Хотя до сих пор называет его Гимния, как и его первый корабль. Для нее это нехорошо — давать новорожденному имя погибшего корабля. Я сказал ему, но инопланетяне не всегда понимают подобные вещи. И Алачак - крупный мужчина, не знаю с каких пор. Он больше не обращает на себя особого внимания. Он старый, ты знаешь. ”


Старость - это серьезно для Хормона.


“Ты знаешь, где сейчас Алачак?” Я спросил.


“На карнавале. Холстхаммер”.


“Карнавал?”


“Дноуглубительные работы - новая мода. Все этим занимаются. Куча тупых ребятишек толпится вокруг Caradoc boys. Все старики считают, что если дети могут это делать, то они могут делать это лучше. "Халкион" наверняка переполнен. Я слышал о смерти пары, когда зашел. Но пока никто и близко не приблизился к джекпоту.”


Алачах в "Дрейфе Халкиона"? Это, казалось, не имело особого смысла. Алачах не был идиотом, и он тоже не был космонавтом. Только старым. Но даже если бы пришло его время, он не пустился бы в Дрейф.


“Неужели во всей чертовой вселенной ничего не происходит, кроме поисков Потерянной звезды?” Я пожаловался.


“Ничего такого, о чем бы кто-нибудь заботился”, - сказал Родгар. “Людям больше все равно. Времена изменились”.


“Я отсутствовал не так долго”, - пробормотал я. В любом случае, это никого особо не волновало.


“Ах, ” сказал Родгар, выражая пьянящее отвращение, “ Это всего лишь цирк. Это продолжается слишком долго. Время поджимает. Осталось всего месяц или три. Тогда они оставят бедную старую Потерянную звезду потерянной навсегда. Не следовало называть корабль таким именем. Бьюсь об заклад, снова инопланетяне, или богатые мужчины, или женщины. Никто не должен объявлять корабль потерянным до того, как он взлетит. Чего они от него ожидают? Тем не менее, если мы все начнем его искать, возможно, он все-таки не пропадет. ”


Подозрение проникло в мой разум.


“Вы, случайно, прибыли из Новой Александрии не для того, чтобы плыть на корабле под названием ”Лебедь в капюшоне"?"


“Конечно”, - ответил он. “В наши дни меня наймет только Новая Александрия. Только люди верят в мужские руки. Всем остальным нужна инструкция по полетам. Они предложили мне хорошую работу.”


“Дноуглубительные работы”, - решительно сказал я.


“Конечно”, - снова сказал он. “Все так делают”.


И сколько человек “каждый” внесет свой вклад в и без того значительное число жертв "Халкиона"? Но меня это волновало? Меня волновало, был ли это Ротгар, или Алачак, или тридцать шомполов Карадока, или Джонни Сокоро, или Ева Лэпторн? Или я?


“Судьба, - сказал я, - имеет на меня зуб. Она обрекла меня управлять этим кораблем. Обстоятельства обрекли меня лететь в ядро Халкиона, играть в трусость с временными расколами, повреждениями и всеми другими видами извращенного, изуродованного пространства. Куда бы я ни повернулся, я встречаю Дрейф. Что, черт возьми, еще я могу сделать?”


“Я потерял тебя”, - пожаловался Родгар.


“Ничего особенного”, - сказал я. “Просто, когда я вернулся с Могилы Лэпторна, Дрейф пришел со мной. Он сидит у меня на спине, и я не могу стряхнуть его, куда бы я ни пошел. ”


Ротгар больше не жаловался. Он просто предположил, что я был пьян.


Я откинулся на спинку стула, чтобы подумать. Конечно, это не было совпадением. Связи между делАрко и Евой Лэпторн, между Новой Александрией и мной, между моим стилем пилотирования и кораблем — все это существовало раньше. Но кто-то приложил немало усилий, чтобы сплести вокруг этих ссылок паутину, из которой я не мог вырваться. Новоалександрийцы, конечно. Все компьютерщики. Изворотливые умы. Им нравились все красиво и упорядоченно. Им нравилось все расставлять по местам. И они это делали. Они как раз сейчас проверяли свои ответы с помощью логарифмической линейки.


Мне всегда нравились новоалександрийцы, хотя я и работал на них раньше. Но теперь во мне нарастало легкое негодование. Больше всего меня поразило то, что я не верил, что стою таких хлопот.


“Хочешь еще выпить?” - спросил Родгар. “Мне заплатили”.


“Отлично”, - сказал я. Он встал, чтобы пойти к бару, затем снова повернулся ко мне.


“Вы пилот на ”Лебеде в капюшоне"?" - спросил он


“Да”, - сказал я, смирившись со своей судьбой.


Он ухмыльнулся. “С тобой будет здорово полетать”, - сказал он. “Мне нравятся пилоты, которые знают, на что они способны. Там, на краю, говорят, ты лучший. Я тоже это говорю, и, возможно, именно это заставляет историю двигаться дальше. Ты знаешь, как это бывает. ”


“Я знаю”, - сказал я. “То же самое я говорю о тебе. Может быть, мы сами себя уговорили на работу, с которой не справляемся”.


Он засмеялся. “Им не следовало называть корабль таким именем”, - сказал он. “Но все не так уж плохо. Мы можем это пережить”.


Потом мы напились.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Джонни разбудил меня на следующее утро, заставил сесть и сунул мне в руку чашку кофе.


“В чем дело?” Я хотел знать. “Я не был настолько пьян. Со мной все в порядке”.


“Ева внизу”, - сказал он.


Я начал было стонать, но передумал.


“Чего она хочет?” Спросил я нейтральным тоном.


“Ты. Не могу представить почему”.


“Не ты начинай”, - сказал я.


“Ты когда-нибудь останавливаешься?” он возразил. Я понял, что он был чем-то раздражен.


“Вчера я стал немного непопулярен”, - предположил я.


“Ты немного утомил меня”, - сказал он.


Вот и вся моя попытка выдвинуть несколько очевидных возражений и вынести их на рациональное обсуждение. Джонни явно был на стороне Деларко. Что было понятно. Парень никогда не был в космосе. Я осушила чашку кофе и вернула ему. “ Холодный, ” прокомментировала я.


“Не за что”, - сказал он.


Я оделся излишне неторопливо, а затем спустился вниз. Ева сидела. Джонни прислонился к стене, украдкой наблюдая за ней.


“Пойдем прогуляемся”, - сказала она.


“Зачем?”


“Потому что я хочу поговорить с тобой”.


“Не об этом чертовом корабле?”


“Не напрямую”, - сказала она. “Я хочу спросить тебя о Майкле”.


Я кивнул. Джонни выглядел немного не слишком счастливым, когда я протискивался мимо него к двери, но я обернулся в дверном проеме, чтобы беспомощно пожать плечами. Он ответил на мой жест.


Солнце светило ярко, но было сыро. Темные тучи все еще плыли на север, и тротуары все еще были мокрыми от дождя, который продолжался всю ночь. Мы брели в неопределенном направлении на северо-восток. Эта сторона Нью-Йоркского порта была не лучшим местом для прогулок, но у Евы было что—то на уме — реальное или воображаемое - и она совершенно не обращала внимания на убогость нашего окружения.


“Мир, где был убит Майкл”, - сказала она. “Это было на краю Дрейфа Халкиона”.


“Недалеко от границы”, - сказал я.


“Почему ты был в дрейфе?” Она не ходила вокруг да около. Я сразу понял, к чему она клонит.


“Я же говорил тебе”, - сказал я. “Мы направлялись в Холстхаммер из Ададикта в поисках какого-нибудь груза”.


“Вы не собирались пытаться найти Потерянную звезду?”


“Нет, мы не были”.


“Куда ты собирался отвезти груз, который подобрал на Холстхаммере?”


Я пожал плечами. “Вокруг да около. В основном зависит от того, что это было. Вероятно, пытался подобрать какую-нибудь ткань и тому подобное для мира под названием Росрок. На Росроке было кое-что, что мы могли бы отправить в Холстхаммер, если бы смогли обменять на это. ”


“Значит, вы намеревались какое-то время побыть в окрестностях Дрейфа?”


“Думаю, не слишком далеко. Твоему брату там понравилось. Но быть рядом с Дрейфом и находиться в дрейфе - это две совершенно разные вещи ”.


“Прошлой ночью я перечитал несколько последних писем Майкла. Он упомянул Потерянную звезду. Дважды. Один раз из Холстхаммера и один раз до того, как вы впервые вышли на берег на краю близ Халкиона. Чья это была идея - отправиться туда?”


Я мысленно застонал. Подозрение приходило мне в голову и раньше, но я никогда всерьез не предполагал, что Лэпторн может положит глаз на сокровище Потерянной звезды. Даже не Лапторн....


“У Майкла”, - ответил я ей.


“Для тебя это имеет значение?”


“Имеет ли что значение?”


“Тот факт, что Майкл умер, потому что хотел отправиться за Потерянной звездой”.


“Ты думаешь, я должен броситься прямо туда и умереть вместе с ним, попытавшись повторить тот же безумный трюк”, - предположил я. “Из мотивов лояльности? Или просто из сентиментальности?”


“Но он действительно намеревался попытаться?”


“Возможно, так и было. Временами он вел себя как идиот. Но мне он ничего не сказал. Я думал, мы здесь для того, чтобы перевозить грузы, как мы всегда это делали. Так мы зарабатывали на жизнь. Я бы никогда не позволил ему уговорить меня заняться дрифтингом. Я бы никогда не повел свой корабль в подобное место.


“Но это был не только твой корабль, не так ли? Это был и его корабль”.


“Без меня он бы не полетел. Или без него, если уж на то пошло. Куда бы мы ни отправились, нам приходилось соглашаться идти. Я бы не позволил ему отправиться на поиски сокровищ в темную туманность, так же как он не позволил бы мне получить работу разносчика почты из Пенафлора в Новый Рим. Мы всегда шли на компромисс. ”


“Ты не пошел на компромисс в конце, не так ли?”


“Что это должно означать?”


“Я немного разбираюсь в космических кораблях”, - сказала она. “Я довольно часто бывала рядом с ними. Ваш корабль был двусторонним, верно? Органы управления в носу и двигатель в брюхе”.


“И что?”


“Итак, какой бы конец ни упал первым, основной удар придется на себя”.


“И....”


“У человека за штурвалом, возможно, нет шансов избежать катастрофы, но у него может быть достаточно времени, чтобы изменить направление движения корабля”.


“Я рассказал тебе все о катастрофе”, - сказал я. “Я не убивал твоего брата намеренно”.


“Ты мог перевернуть тот корабль. У тебя было время”.


“Я тратил время, пытаясь посадить нас целыми и невредимыми. Перед тем, как мы врезались, я не решил, что один из нас умрет. Я сражался в битве "все или ничего". Я пытался спасти корабль и не дать ему разнести нас всех на мелкие кусочки. Но все было не так просто, и я, должно быть, знал это в то время. Мог ли я, если бы подумал об этом, перевернуть корабль и спасти жизнь Лэпторна, поплатившись при этом своей собственной?


Простой факт заключался в том, что я не думал об этом. Я просто сделал то, что сделал, без колебаний, чисто рефлекторно. Мне никогда не приходило в голову, что нужно было делать какой-то выбор.


Мы оба остановились. На улице были другие люди, которые якобы не обращали на нас никакого внимания, но были достаточно близко, чтобы слышать нас.


“Полагаю, я мог бы перевернуть корабль”, - сказал я очень тихо. “У меня было время”.


“Но ты этого не сделал”.


“Я этого не делал”. По-прежнему очень тихо.


“И какое право ты имел решать, что умрет Майкл, а не ты?” Ее голос был напряженным, но не злым или истеричным.


“Правильно?” Хрипло спросил я. “Какое отношение к этому имеет право? У меня было управление. Если и было решение, то принимать его предстояло мне. Я сделал то, что сделал, и даже не видел решения. Правильное и неправильное не имеет значения. Я был за штурвалом. Я пытался не разбиться. Я разбился. Если бы единственной моей мыслью было дать твоему брату больше шансов выжить, тогда, возможно, я смог бы спасти его. Но это было не так. У меня и в мыслях не было спасать что—либо, кроме всего корабля и содержимого. Мой корабль тонул. Я думал о ней. ”


“Понятно”, - сказала она нормальным тоном. “Хорошо”.


“Все в порядке!” Она потеряла меня. Я повысил голос, беспомощный перед ее непостоянством. “Ты вынуждаешь меня признать, что я мог бы устроить выживание твоего брата - или, по крайней мере, что я не сделал всего, что мог, чтобы спасти его чертову жизнь. Ты делаешь вид, что веришь, что я должен был быть тем, кого убили, и что, по-твоему, я тоже должен так думать. И теперь все, что ты можешь сказать, это я вижу. Все в порядке.”


Она начала идти рядом в середине моего рассказа, и я отставал на полшага на протяжении всей второй половины.


“Мне было просто любопытно”, - сказала она небрежно.


“О, чертовски чудесно”, - сказал я. “Большое спасибо. А теперь, я полагаю, ты хочешь снова начать помогать мне”. Я почувствовал себя немного неловко, когда произнес последнее замечание. “Это напомнило мне”, - добавил я.


“Что это тебе напомнило?” Голос ее звучал слегка удивленно.


“Я должен перед тобой извиниться”.


“Зачем?”


“Я думал, ты навел на меня Деларко. Я вроде как винил тебя в его первом визите”.


“Я сказал ему, где тебя найти”.


“Да, но именно новоалександрийцы были так заинтересованы в том, чтобы он нанял меня. Я думал, он действовал по твоему указанию. Он действительно сказал, что его послали спонсоры, но на самом деле я ему не поверил.”


“Я не должна слишком беспокоиться об этом”, - сказала она.


Я решил, что тоже имею право на небольшое любопытство.


“В чем именно заключается твоя роль во всем этом?” Спросил я. “Что ты делаешь в команде ”Лебедя в капюшоне"?"


Она колебалась. “Я наблюдаю за Новой Александрией. Они записывают все путешествие на бортовое устройство, которое записывает сенсорные впечатления. Они будут записывать историю моими глазами ”.


Как-то это звучало неправильно. Я задумался, была ли у нее какая-то причина лгать. Пока я размышлял, я как-то забыл спросить, какого именно рода работа у нее была в организации делАрко.


“Нам все еще не хватает пилота?” она спросила меня.


“Нет”, - сказал я. “У тебя есть наемный работник”.


Она выглядела довольной, как будто думала, что уговорила меня на это.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Три дня спустя я подумал, что достаточно хорошо знаком с управлением, чтобы поднять корабль. ДелАрко хотел, чтобы я это сделал, прямо здесь и тогда, но я был более осторожен. Я хотел управлять управлением на земле - внутри башни. Я думаю, Деларко был оскорблен расчетливостью моего расписания. Он чертовски спешил покончить с собой.


Капитан, похоже, не мог понять, что, пока я сидел в кабине управления, подключенный к сети и абсолютно ничего не делал, я усердно работал. Я тоже выполнял необходимую работу — просто акклиматизировался к сенсорному диапазону и потенциалу корабля, просто ощущал размер и форму своего нового тела. ДелАрко прекрасно знал каждое реле в этих приборах управления. Он знал, для чего нужен каждый дюйм провода. Но он не понимал, как этим пользоваться.


Мне пришлось переделать контакты на шее, чтобы удобно установить спинномозговые электроды. Летать с зудом, когда невозможно почесаться, или с зажимом, который даже слегка щиплет, - сущий ад. Я настоял на том, чтобы капюшон тоже модифицировали, чтобы он идеально соответствовал форме моего черепа, расстоянию между ямками, глубине моего лица. Все это заняло время, которое делАрко считал мертвым. Казалось, он верил, что все, что мне нужно было сделать, чтобы изучить корабль, - это совершить на нем увеселительную прогулку до Плутона и обратно. Я долго и упорно размышлял, почему новоалександрийцы назначили его капитаном корабля. Для этой работы он просто не был приспособлен. Он был отверткой и кассиром, а не космонавтом.


Казалось, только Ева понимала процесс вживания в кожу корабля — и она была единственной, кого я терпел в каюте большую часть времени, которое я там проводил. Но мне все еще не удалось точно понять, почему она оказалась на борту, за исключением того, что это было связано со смутной идеей, которая у нее была о том, чтобы пойти по стопам своего брата. Я не знал, пыталась ли она последовать его примеру и сбежать от своей клаустрофобной домашней жизни тем же путем, или же она совершала своего рода паломничество, пытаясь оправдать его существование. Лэпторн был мертв, но все еще околачивался поблизости. Он был внутри Евы точно так же, как ветер был внутри меня.


За четыре дня до нашего запланированного вылета делАрко ударился в панику. Он практически сорвал капюшон с моей головы, чтобы привлечь мое внимание.


“Она у них”, - сказал он. “Они сопоставили все свои картографические данные и нашли ее. Они знают, где затонула ”Потерянная звезда"".


“Ну и что?” - Спросил я.


“Итак, мы должны двигаться! Они доберутся до нее как можно скорее”.


“Верно”, - согласился я. “Примерно три месяца, если они начнут с Холстхаммера”.


“Они уже в дрейфе. Один из них, возможно, практически на ней ”.


“Никаких шансов”, - сказал я категорически. “Потерянная звезда находится в ядре. Шомполы находятся снаружи ядра. Они не полезли бы туда просто так, чтобы пошарить. Существует большая разница между скоростями, которые вы можете поддерживать в теле Дрейфа, и теми, которые вы должны поддерживать в сердце. У них нет ни малейшего шанса приблизиться на расстояние плевка в течение нескольких недель. Составить карту дрейфующих миров достаточно сложно из-за искажения. Добраться до них - проблема совершенно другого порядка. Не волнуйтесь, капитан, у нас есть все время в мире, чтобы закончить игру и победить их тоже, при условии, что эта птица соответствует рекламным материалам. ”


Ему это не понравилось, но я нарушал свой график не ради того, чтобы потакать его натянутым нервам.


На самом деле я не брал ее наверх до дня перед нашим официальным взлетом. Ее все равно пришлось перенести из башни во взлетный отсек. Администрации порта не понравилось, что над верфями была выпущена вся мощь корабельных пушек.


Я решил оставаться в атмосфере и просто провел корабль через несколько элементарных процедур. Не было ничего, чего не было сделано во время испытательного полета, но на этот раз важно было ощущение. Я мог бы составить некоторое представление о том, чем она на самом деле занималась, пока мы были на пути к Холстхаммеру.


Конечно, было святотатством использовать такой корабль для передвижения на скорости тридцать тысяч футов и тысяча миль в час. Но тебе придется научиться ползать, прежде чем ты сможешь попытаться встать на задние лапы и завыть.


Несмотря на все часы, которые я провел, сидя за консолью со всем включенным оборудованием, когда я впервые надел капюшон по-настоящему, ощущения были совершенно другими. Датчики были прекрасно настроены и точно сфокусированы. Тысячью глаз корабля я наблюдал, как башня раскололась, и половинки откатились в сторону, освобождая нам путь. Я обхватил руками рычаги и почувствовал, как внутри них нарастает сила, поднимающаяся из недр корабля.


Впервые я начал испытывать какие-то положительные ощущения в своем корпусе корабля. Я мог чувствовать ветер, который дул через реи. Я мог чувствовать нити силы, тянущиеся от собирающего двигателя к границам нервной сети. Я почувствовал, как Лебедь в Капюшоне оживает внутри меня. Биение моего сердца слилось с ритмичным гулом внутри реки пиледривер. Магнитное поле сети релаксации массы было холодным и инертным, но я ощущал его обволакивающее присутствие, словно бережно сжимающая рука. И фоновое ощущение — осознание того, что я был кораблем, признание общей идентичности — становилось все сильнее.


Циферблаты, информация о которых была отражена на колпаке вокруг изображения пустого неба, показывали, что прирост приближается к скудному потенциалу, который был всем, что я мог использовать при взлете с верфей.


“Считай до конца", ” сказал я Ротгару, и он начал отсчитывать последние несколько секунд. Когда он достиг нуля, я напрягся, и весь корабль вместе со мной. Пушки начали гореть, но без реальной мощности. Реакция в камере тяги нарастала спокойно, и мы поднялись с земли в объятиях взрыва.


Массивный корпус лениво оторвался от земли, встав на пушечный выстрел, с предельной легкостью балансируя, взбираясь все выше и выше. Я поддерживал ее с самого начала, баюкая ее, как она баюкала меня, держа ее нежно, как большого ребенка, балансируя на ней, поднимая ее с легкостью перышка в горизонтальный полет, поддерживаемый воздухом, а не ее собственной силой. Я позволил ей парить мгновение или два, а затем подтолкнул ее по нашему предопределенному пути.


Крылья рассекали воздух, как огромные ножи. Я считал секунды до первого поворота, а затем скользнул в нервную сеть, загибая левое крыло и разворачиваясь вправо. Спокойным, плавным движением пальцев я вернула нас обратно, гладких, как шелк, и чувствующих себя так естественно, как будто я родилась птицей. Трепет ветра пробежал по моим рукам, вдоль позвоночника, под животом и между ног.


Лебедь в капюшоне была птицей. Она умела летать. Я поднял ее высоко, сложил крылья и спикировал. Я кружил ее, и кружил, и кружил, и снова отправил в прямой полет.


А потом мы отправились домой. Я летел сам — высоко, как воздушный змей, на собственном адреналине. Я практически довел ее до бухты, где она должна была провести ночь. По левому борту за нами наблюдала толпа. Либо на ВВ сообщили о нашем разрешении на взлет, либо они очень быстро сориентировались. Множество людей стеклось сюда из портовой агломерации, чтобы посмотреть, как мы приземляемся. Они мало что увидели. Падение есть падение. Предметы падают вниз. Лифт - это опять же нечто другое. Интересно, многие ли из них вернутся завтра в шесть утра, чтобы помахать на прощание.


Как только я спалил кайф и снова получил возможность расслабиться, я начал подсчитывать счет. На первый взгляд, все было идеально. У меня было такое чувство, и теперь я знал, что могу управлять им. Но было ли это правильным ощущением? Испытательный полет был в некотором смысле фиктивным, потому что атмосфера сильно влияет на характеристики любого корабля. В тех условиях, которые я использовал, любой мог выполнять фигуры высшего пилотажа. Маневры на сверхскоростях были совершенно другим делом. Я ничего не доказал, кроме того, что было приятно находиться под ее капюшоном.


Ротгар вынырнул из глубин, и мы молча поздравили друг друга. Ева и делАрко ушли готовиться к подъему. Я не завидовал их способности справляться с любопытными туристами.


“Все в порядке?” Я спросил Ротгара.


“Откуда я знаю?” - ответил он. “Аэрационное поле - ключ к приводу, а не к камере тяги. Пока мы не используем поток, мы не будем знать наверняка, работает он или нет”.


“Но все в порядке?”


“Конечно, все в порядке. Разве я позволил бы, чтобы что-то пошло не так? Она сделает все, что в ее силах”. Родгар повернулся и пошел обратно в свою дыру славы.


Я обратил свое внимание на слегка встревоженного Джонни Сокоро.


“У тебя что, нет никакой работы?” Я спросил его.


“Я должен проверить пушки снаружи”, - ответил он. “Но не сейчас, когда вокруг все еще ошивается эта толпа”.


“ДелАрко добьется, чтобы их убрали”, - сказал я. “Во-первых, он устроит портовой администрации взбучку за то, что они их впустили”.


“Не могу удержать их подальше от порта”; Указал Джонни.


“Небольшое усилие удержало бы их подальше от этой чертовой бухты. Ее можно было бы опечатать, если бы власти обеспокоились. По закону они являются нарушителями границы ”.


“Неужели это так важно?”


Я пожал плечами. “ Не для меня. Это корабль Деларко. Последовала пауза. “ Ну, ” продолжил я. - Ты получил то, что хотел, не так ли? Отправление с Земли утром. Край Халкиона через пару дней. ”


“Я не знаю, почему они наняли меня”, - сказал он. “У меня нет опыта полетов в космос, и я не слишком знаком с этим типом двигателя”.


“Может быть, они спешили”, - сказал я. “Я не должен слишком беспокоиться об этом. Если у них и была какая-то особая причина, то это было в интересах опрятности. Новоалександрийцы - аккуратные люди. Пилот корабля - ключевой человек, и они, вероятно, планировали сформировать команду вокруг меня. Все, что действительно нового на этом корабле, связано с моей работой, поэтому они могли позволить себе отказаться от лучших людей для другой работы в интересах дать мне людей, которых я знаю и с которыми могу работать. ”


“Тогда почему капитаном делАрко, а не ты?”


Меня это тоже беспокоило. Мне пришлось сказать ему, что я просто не знаю. Но у меня были подозрения. Пока Деларко был капитаном, я был никем. Капитан корабля несет большую ответственность и, следовательно, обладает определенными полномочиями в соответствии с законом. Капитан может проявлять осмотрительность в отношении того, куда вести свой корабль, как и когда. Возможно, новоалександрийцам нужен был только мой талант, а не мои идеи о том, как все должно быть устроено. Хотя я не имел власти в глазах закона, они имели полную власть надо мной в силу своего контракта.


Джонни ушел, чтобы помочь Ротгару проверить привод. У меня тоже была работа — кропотливая проверка каждой цепи, которую я использовал, чтобы убедиться, что все по-прежнему работает так, как должно. Но в данный момент мне хотелось пару часов отдохнуть. Полет вымотал меня. Поэтому я откинулся на спинку кресла и поговорил с ветром.


Ты тоже добился своего, не так ли?


Это был первый раз, когда я начал разговор с ветром. Я начинал привыкать к нему и принимать его присутствие как нечто большее, чем просто неприятный факт, с которым я ничего не мог поделать.


Я добился твоего пути, - ответил он.


Приятно знать, что кто-то принимает мои интересы близко к сердцу.


Я принимаю близко к сердцу наши интересы. Ты тоже должен. Они должны быть более или менее одинаковыми. Спор может оказаться неловким.


Может быть, и так, согласился я, затем добавил: Но больше для тебя, чем для меня. У меня решающий голос, не так ли? Я владею телом.


Это был момент, который меня беспокоил — на что был способен ветер, когда он освоился? Могу ли я лишиться своего собственного тела?


Но он с готовностью согласился, что тело у меня, и в случае спора ему придется отправиться туда, куда я его отвезу. Я подумал, что на его месте я бы категорически возражал против того, чтобы меня взяли в Халкионский дрейф.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Второй взлет был не похож на первый. За день до этого я лишил пилдрайвера жизни, прежде чем у него появился шанс развить настоящую тягу. На этот раз все было по—настоящему - пушки действительно сработали, и поток потек.


Я держал ее на подушке, пока подавал импульс от точек разряда в систему вентиляции, чтобы изменить поток и создать синдромный энергетический заряд, который выбросит нас с Земли в течение нескольких секунд после того, как я отпущу ее.


Птица взобралась на борт самолета так, словно всю свою юную жизнь жаждала свободного пространства, и теперь, когда оно было ей предложено, она не могла дождаться, чтобы схватить его. Я привел в действие паутину релаксации в тот момент, когда закрыл пушки, и волна энергии распространилась по нервной сети подобно ударной волне. Внезапно вся недра ожила и приняла участие в толчке. Теперь птица действительно летела — не взлетала на пушечном выстреле и не парила на крыльях, но двигалась за счет внутреннего высвобождения и потребления энергии. Она жила.


Все быстрее, и быстрее, и быстрее.


В капюшоне я не мог разглядеть Землю, разве что как указатель местоположения. Даже солнце заметно уменьшалось до жалкой точки света.


“Обратный отсчет до тахионной передачи”, - спокойно сказал я Ротгару. Мой голос всегда звучит спокойно во время взлета. Он начал с двух сотен, что означало, что я немного забегал вперед — немного переусердствовал. Я потратил секунду или две, чтобы полностью сосредоточиться. Я игнорировал счетчик, пока он не опустился ниже восьмидесяти, плавно разгоняясь и собирая больше мощности в паутине, направляя тягу водителя в поток и готовясь затопить его обратно. Поле релаксации начало расти вокруг тяги, уравновешивая прирост массы.


Ротгар удерживал плазму в абсолютном равновесии. Она текла гладко, как великая река, несмотря на груз, который она несла. Я погладил груз кончиками пальцев, чувствуя его готовность откликнуться на малейшее давление. Я осторожно вывел его на линию, которую мы с делАрко проложили в качестве курса. Он аккуратно вошел в канавку без малейшего повреждения потоковым полем. У большинства кораблей были проблемы с канавкой — они теряли энергию и время, а иногда повреждали свои щиты в плотном по материи внешнем системном пространстве. Но Лебедь в капюшоне двигался с грацией совершенства.


Счет дошел до двадцати, и у меня были время и сила в руках. Она была чистой и уравновешенной — никаких задержек в реакции, ничего такого, чего бы она не смогла сделать. Никакой силы, никакого убеждения — кораблем был я сам, и мы действовали как единое целое. Мы были одним целым.


Когда счет сократился до отдельных цифр, поле релаксации натянулось и начало напрягаться. Заряженный поток хотел разорваться и ударить, но мы с Ротгаром держали его между пальцами, и он продолжал течь. В правой руке у меня был выпад, в левой - дератион-плазма. Я должен был идеально сохранять равновесие, а также удерживать канавку. Приближаясь к барьеру Эйнштейна, будь то из subcee или за его пределами, уравнение балансировки становилось все более и более сложным. Тахионная передача от одного к другому должна была максимально приближаться к мгновенности. Если бы я переусердствовал с тягой, магнитное поле взорвалось бы, и вся плазма вытекла бы из системы. Если бы я переусердствовал с пилдрайвом, мы бы не справились с передачей и потеряли нагрузку от потока. В любом случае, нам пришлось бы начинать все сначала.


Но счет дошел до нуля, и мне даже не нужно было думать. Только рефлексировать и чувствовать. Груз вернулся в реку, и импульс перебросил нас через барьер без фазового изменения. Она была стабильна в течение каждого мгновения. Плазма держала ее идеально. Я немедленно полностью успокоил поле торможения. Толчок в моей руке усилился, когда я сдержал импульс. В тахионном реверсе скорость возрастала экспоненциально по мере того, как я денатурировал нашу эффективную массу. Я сбросил скорость на пяти тысячах и позволил ей двигаться с постоянной скоростью. Она все еще сидела в канавке, и мы были в чистом пространстве.


Я откинулся назад и закрыл глаза.


“Она будет двигаться намного быстрее”, - услышал я слова Деларко, как будто с большого расстояния. У меня возникло искушение инвертировать гравитационное поле и надеяться, что у него не были застегнуты застежки на кресле.


“Не сейчас, она этого не сделает”, - сказал я ему. “Она сделает то, что ей скажут”.


Больше он ничего не сказал. Я осторожно сняла капюшон, отодвинув контактные линзы от основания шеи. Я расстегнула, но не покинула люльку. Настоящие пилоты никогда этого не делают, пока их корабль в космосе — только лайнерные жокеи.


“Кто-нибудь, принесите мне чашечку кофе”, - попросил я.


Казалось, возникла определенная путаница по поводу того, кто исполнял обязанности стюарда. В конце концов палец указал на Джонни. Ева, по крайней мере, на данный момент, не считала, что место женщины - на кухне.


Я критически осмотрел приборы, но все было так, как и должно быть.


“Ну?” - спросил Дель Арко.


Я немного помолчал, прежде чем ответить. “Пока хорошо”, - сказал я наконец.


Он ожидал похвалы за свой корабль, но обойтись без нее не слишком ранило бы его гордость. Я не собирался спешить с энтузиазмом по поводу его характеристик и потенциала.


Как только мы оказались на достаточном расстоянии от Солнечной системы, я спустился к серьезным бизнесом выяснить, что с капюшоном Лебедь был способен делать в глубокий космос. Я постепенно увеличивал скорость, сжимая в руке регулятор тяги и ожидая, что Ротгар пожалуется или что магнитное поле дрогнет и пригрозит потерять свою целостность. Чем дальше я ослаблял релаксационную паутину, тем более деликатными становились требуемые манипуляции. Сопротивление рычагу управления было передаточным, но для его перемещения требовалось всего сто пятьдесят градусов, и передача оказалась недостаточной, когда мы перевалили за двенадцать тысяч. После этого единственным ограничением была деликатность моего обращения. Она поднялась до сорока семи тысяч - и я все еще думал, что держу ее под контролем, — когда начали поступать предупреждения. Поле начало испаряться. Я довел ее до тридцати тысяч и отдохнул. Родгар не сказал ни слова. Очевидно, он мог уравновесить поток при любой скорости. Предел определялся исключительно непрерывностью поля, которое определялось конструкцией двигателя. Он был быстрее в десять раз, чем любой другой корабль с релаксацией массы, о котором я когда-либо слышал.


ДелАрко, увидев, что я снова отдыхаю за штурвалом, подошел, чтобы внимательно осмотреть приборы.


“Убирайся”, - сказал я. “И держи рот на замке”. Он отошел, ничего не сказав.


“Все в порядке?” Спросила его Ева шепотом, пытаясь не потревожить меня. Он, должно быть, кивнул в ответ, потому что ничего не сказал, и она снова погрузилась в молчание.


Я снова снизил скорость до двадцати тысяч, подумал и затем решил не быть амбициозным. Я снизил ее до десяти.


“Пора поиграть”, - сказал я. “Сядь, обхвати себя руками, и, если почувствуешь необходимость, можешь немного побеспокоиться. Любое напряжение в первую очередь повлияет на гравитационное поле, поэтому не паникуйте, если движение вниз станет боковым.”


Я подождал, пока стихнут звуки их сцепления, а затем вернул свое внимание к капюшону.


“Готов, Родгар?” - Спросил я.


“Конечно”.


“Теперь слушай внимательно”. Я говорил в микрофон с преувеличенной четкостью. “Я собираюсь вывести корабль из колеи по медленной дуге. Затем я собираюсь ужесточить изгиб, пока мы не будем двигаться по канавке. Если мы дернемся, упадем или закружимся, я хочу, чтобы ты наполнил плазму со всей возможной силой. Продолжай двигаться любой ценой — мне все равно, сколько тяги мы потеряем, пока поле остается нетронутым. В тот момент, когда возникнут проблемы, я выведу нас по касательной. Верно?”


“Понял”, - ответил он.


“Хорошо. Я собираюсь загрузить piledriver и придержать сброс, чтобы энергия была там, когда это потребуется. Мы отправляемся ”.


Я снова сделал паузу, собираясь с духом и сосредотачиваясь. То, что я собирался сделать, было бы невозможно на любом другом корабле. Может быть, и на этом тоже.


Я направил энергию в реку пиледривер и удерживал ее там, не позволяя ей перетекать в нервную сеть. Я осмотрел приборы внутри капюшона, затем позволил глазам отвлечься и сфокусироваться на круге тусклого звездного света, который был всем, что я мог видеть в темном туннеле.


Я позволил своим тактильным ощущениям распространяться через контакты электродов, пока не убедился, что могу ощущать каждый синапс в сосуде. Я не мог ощущать их как единое целое, но я мог ощущать целостность системы.


Мои руки превратились в огромные крылья, мой позвоночник стал продольной осью корабля, мои ноги - стабилизаторами хвоста, мой пах - атомными пушками, мое сердце - расслабляющей паутиной, обернутой вокруг двигателя, мои легкие - дырами в корабле.


Я ждал и ждал, пока не был абсолютно уверен, что моя личность заполнила весь корабль, и наоборот.


Затем, с уверенностью, основанной на чем угодно, кроме высокомерия и веры в идеальное ощущение корабля, я увел корабль от крайнего срока, по которому он двигался.


Я летел. Я сложил крылья, чтобы использовать силу, которая была в них, свернул их, чтобы направлять эту силу. Я слегка дернул ногами, и мышцы позвоночника напряглись внутри меня.


Мое сердце подпрыгнуло, но мгновенно волна паники утихла, когда моя рука легла на рычаг. Всего на мгновение систола, казалось, заколебалась, когда поток достиг критической точки, момента принятия решения. Но Ротгар был за рулем, и поток тек спокойно и безопасно. Поле релаксации было устойчивым. Внутреннее гравитационное поле было неподвижным и устойчивым.


Мы поднимались, кружили, падали и приближались по гигантской дуге. Медленно, почти вяло, я начал затягивать дугу, чтобы уменьшить радиус спирали. Мое тело изогнулось, крылья взметнулись, и я мог чувствовать по твердости своих костей, текстуре кожи и тонусу мышц, точно сколько она могла выдержать. Я, вне всякого сомнения, знал, на что способен мой корабль, потому что я был им, а она была мной. Моим кораблем был Лебедь в капюшоне. Мой.


Я мог летать быстрее света.


Я мог бы летать выше звезд.


Я мог летать сквозь облака и радуги.


Я поперхнулся.


Рука из холодного металла сжала мое горло хваткой, которая была не слишком крепкой, но ледяной, и у меня перехватило дыхание.


Лебедь в капюшоне закричал от боли, и я услышал, как мой собственный крик неровным эхом отразился от стен рубки управления, и крик Евы отозвался на него гулкой болью.


Я боролся за воздух, мои испуганные крылья коротко взмахнули, и мы вышли из дуги по касательной. Птица успокоила свои взъерошенные перья, и Родгар, находясь в ее утробе вместе с драйвом, приласкал свое дитя, возвращая его к жизни и здравомыслию.


Мы были свободны и легко, как перышко, возвращались в удобную нишу, которая была нашим запрограммированным курсом. Я глубоко вздохнула, все еще чувствуя боль, которая пронзила мое горло, когда поток прекратился. На моей шее были большие красные синяки — так Джонни сказал мне потом. Я сочувствовал своему кораблю. Его боль была моей, и ее травмы были моими. Если "Лебедь в капюшоне" когда-нибудь пойдет ко дну, мне не нужно беспокоиться о том, чтобы провести еще два года в одиночестве на какой-нибудь унылой скале.


Тишина длилась долго. Никто больше не двигался, пока я не снял с головы капюшон и не стал растирать шею и лицо обеими руками. Я вытер лицо рукавом и с облегчением увидел, что с меня сошел только пот, а не кровь. Но, думаю, я больше беспокоился за птицу, чем за себя.


“Что случилось?” - спросил Деларко.


“Ничего серьезного. Поток в релаксационной сети заклинило. Плазма исказилась. Но это было лишь на мгновение. Ротгар устранил проблему с помощью энергии, которую мы держали в резерве. Она приняла это легко. Она примет это снова, если понадобится. Вы правы, капитан. Ваш корабль развернется при выходе. Он будет маневрировать в глубоком космосе. Возможно, она даже доставит нас в ядро Халкиона и обратно.”


“Когда ты закричал, - сказал Джонни, - я подумал, что мы улетели”.


Я покачал головой. “Это было скорее неожиданностью, чем болью. Я не ожидал, что это будет так ощущаться внутри меня, а не вокруг или подо мной. Я знал, что так и будет, я думаю, но знать это не то же самое, что принять это. Это была ложная тревога. Лебедь едва заскулил. ”


“С ней все в порядке?” - спросил Деларко.


“Отлично”, - заверил я его. “Операция прошла успешно. Пациентка в добром здравии. Она сделает то, что вы скажете”.


“А в дрейфе?”


“Я отвечу на этот вопрос в "Дрейфе". Сейчас я доведу ее до двадцати тысяч, а потом я хочу отдохнуть. И немного поесть ”.


Я чувствовал, как за моей спиной витают невысказанные слова. Капитан делАрко или не капитан делАрко, я управлял рубкой управления. Так и должно было быть.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Мы добрались до Холстхаммера почти в нулевое время, как только я рассчитал расчетное время прибытия, исходя из того, что, как я знал, мог сделать корабль и что я хотел с ним сделать. Это заняло скорее три дня, чем два, что раздражало Деларко, но то, что его распаляло, меня не касалось. Я не спешил. Лебедь сделала все, о чем ее просили, и выглядела при этом непринужденно, за исключением одной минутной неосторожности, когда я слишком сильно на нее давил.


В бухте не было толпы, наблюдавшей за нашей посадкой, — факт, который удивлял меня, пока я не узнал, сколько полицейских потребовалось, чтобы не подпускать их к берегу.


“Чья это частная армия?” Я спросил делАрко.


“В порту, конечно”, - ответил он.


“А кто присматривает за пьяницами?”


“Спонсоры запросили всю полицейскую поддержку, которая, по их мнению, могла нам понадобиться. Они гораздо больше заботятся о своем корабле, чем Администрация порта Нью-Йорка ”.


“Значит, они здесь?”


“Конечно, они здесь. Ты не думал, что они захотят узнать, как летает их корабль, и взглянуть на свою команду?”


“Очень понятно”, - сказал я. “Почему мы не отправили ее на Новую Александрию, прежде чем прилететь сюда?”


“Время, — сказал он — уже не в первый раз, - имеет существенное значение”.


Лично я простил бы Карадоку все, что угодно, если бы они забрали сокровище Потерянной звезды в тот же вечер и избавили нас от необходимости убивать самих себя. Но делАрко был полон решимости превратить это в гонку, выиграть половину дистанции и завоевать приз и славу. Легко иметь амбиции, когда твоя роль в действии состоит в том, чтобы сидеть без дела и интересоваться здоровьем других людей.


“Нам остаться на борту и подождать их?” Спросила Ева.


“Я иду на берег”, - прямо заявил Ротгар. “Мы с Грейнджер воняем”. Он искоса посмотрел на Деларко, который за всю поездку ни капли не вспотел.


“Мы увидим их в отеле”, - сказал Деларко. “Мы поужинаем в их номере”.


“О Господи!” - прокомментировал Ротгар. Мне эта идея тоже не понравилась. Это была работа Деларко, не моя. Он был строителем—зарабатывал деньги. Возможно, он был должен спонсорам модный костюм и целую ночь приятных разговоров. Все, что я был им должен, это пару рук, обхвативших рычаги управления. Ротгар тоже. Ева, конечно, не видела ничего плохого в этом плане, и Джонни, казалось, был готов мужественно взяться за него. Я предвидел, что все вокруг будут испытывать большой дискомфорт и смущение, и сказал об этом. Но капитан настоял на своем и проявил свою власть. Я мог быть водителем, пока мы были наверху, но он не собирался позволять мне командовать, пока мы были на цивилизованной земле. Он был законно назначенным боссом.


Ротгар сказал ему, что он представляет собой несколько экзотических разновидностей паршивого ублюдка — возможно, надеялся, что его посадят в каюту, — но делАрко просто проигнорировал его.


Готовясь к ужину, я имел неосторожность усомниться в интеллекте новоалександрийцев, чьей идеей это, вероятно, и было. Позже я понял, что, возможно, они были вовсе не глупы — просто сумасшедшие. Они знали, что нам это не понравится, и отчасти поэтому они так поступили. Когда мы вошли в дверь их номера, Ротгар практически покрылся сыпью. Интересно, сколько времени ему понадобится, чтобы потерять терпение и начать размешивать чай пальцами — просто для эффекта.


Там было трое новоалександрийцев, и делАрко с гордостью представил их собравшимся рядам своей команды. Одного из них я видел раньше — седовласого, иссохшего старика с глазами яркими, как у птицы. Его звали Титус Шарло, и я познакомился с ним, когда мы с Лэпторном работали выдающимися предпринимателями в Библиотеке. Двое других были моложе и больше походили на богачей, чем на умников. В Новой Александрии есть пассажиры, как и везде. У них есть интеллектуальные стандарты, которые строго поддерживаются, но в Новом Риме нет Закона, согласно которому человек с интеллектом должен им пользоваться. И люди, у которых к тому же есть деньги, довольно часто избавляются от этой привычки. Их звали Сайлас Алькадор и Джейкоб Циммер.


Все они уже знали Еву и приветствовали остальных со всем эрзацем удовольствия, которого требовала целебная обстановка.


Ужин был именно таким фарсовым, как я и ожидал. А еще он казался почти бесконечным. Но в конце концов, по чистой необходимости, вечеринка распалась и избавила нас всех от отвратительной попытки сблизиться. ДелАрко заперся с Алькадором и Циммером, чтобы обсудить практические детали поиска Потерянной звезды и дать им полный отчет о нашем путешествии с Земли на Холстхаммер. Ротгар предпочел тихо напиться, делая вид, что обращает внимание на этот разговор, подкрепляя свое притворство случайными неуместными ехидными замечаниями. Джонни ходил по пятам за Евой Лэпторн, пока ей не пришлось заговорить с ним, чтобы он не нависал постоянно над ее плечом. У нее не хватило жестокости прогнать его.


Титус Шарло придирался ко мне.


“Мерзко, не правда ли?” заметил он с неубедительным дружелюбием.


“Это твоя вечеринка”, - напомнила я ему.


Он покачал головой. “Мне такие вещи нравятся не больше, чем тебе. Но так люди вроде Сайласа и Джейкоба ведут свои дела с людьми вроде капитана Дель Арко. Нас втягивают против нашей воли, чтобы дополнить их представление о полной картине. ”


“Я думал, что ты здесь главный”, - сказал я немного резко.


“Вовсе нет”, - вкрадчиво ответил он. “Моя забота - в основном забота ученого. Я возглавлял команду, которая обрабатывала и интегрировала человеческий и хормонский корпуса знаний и мышления. Сайласа и Джейкоба больше волнует финансирование и материальное обеспечение одного или двух проектов, возникших в результате синтеза. Мы просто союзники. У меня нет над ними власти. ”


Я был почти на фут выше Титуса Шарло, но он, казалось, смотрел на меня сверху вниз. И разговаривал со мной тоже свысока. Внезапно до меня дошло, что этот человек практически владел мной, всем, что у меня было, и что он знал это. И что ему это нравилось. Мне пришло в голову, что я не нравлюсь Шарло, и я не совсем понимал почему.


“Прошло много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз, Грейнджер”, - спокойно сказал он.


“Не так давно”, - сказал я. “У меня есть несколько друзей, которых я давно не видел”.


“У тебя нет друзей”, - холодно сказал он.


“Очевидно, не здесь”.


“Мы помним вас на Новой Александрии”, - сказал он. “Мы всегда были очень хорошего мнения о работе, которую вы для нас делали. Ценность того, что мы в конечном итоге почерпнули из того, что вы нам принесли, была бесценной — неизмеримой в денежном выражении, конечно, хотя я полагаю, что мы позорно недоплатили вам. Когда я услышал, что тебя подобрали, я был рад возможности расплатиться с тобой. Я очень рад, что смог вам помочь. ” Его голос был абсолютно ровным, и он практически пускал слюни из фальшивого благочестия. Он приложил немало усилий, чтобы убедиться, что я понял, что он ни слова такого не имел в виду. Я счел переигрывание более оскорбительным, чем намерение. Но я не мог понять, что он имел против меня.


“Кто тебе сказал, что меня подобрали?” Внезапно спросила я, задаваясь вопросом, мог ли это быть Аксель Сайран.


“Новости распространяются быстро”, - сказал он. “И все новости проходят через Новую Александрию. Мы любим знать все”.


“Я не предполагаю, ” сказал я беззаботно, - что вы оказали какое-либо влияние на суд, который вручил мне билет за двадцать тысяч? Только для того, чтобы вы могли предложить выкупить его обратно?”


“Конечно, нет”, - ответил Шарло. “Я удивлен, что ты можешь представить, что на суд Нового Рима можно каким-либо образом повлиять. Новые римляне очень ревниво относятся к своей доказанной честности”.


“Да”, - сказал я, чтобы показать, что не верю ему.


“Давай не будем тратить слишком много времени на то, чтобы быть выразительно умными. В моем возрасте это большое напряжение. Скажи мне, что ты думаешь о моем корабле ”.


Многие люди, похоже, считали этот корабль своей личной собственностью. С юридической точки зрения, им должны владеть Алькадор и Циммер, и они были единственными, от кого я не слышал, чтобы кто-то выдвигал претензии. Я смотрел на вещи так: то, чем владел Шарло, было большим компьютером и доступом к чужим умам. То, чем владели Алькадор и Циммер, было кучей наличных. То, чем владел делАрко, было свалкой металлолома и пластика. Корабль на самом деле не существовал, пока не взлетел. И в глубоком космосе он был полностью моим. Это был я. Следовательно, это был мой корабль.


Рассказывая Шарло о ее поведении и способах обращения, я не жалел усилий, чтобы донести до него эту точку зрения. Ему это не понравилось.


“Тебе не понять”, - усмехнулся он. “Она вся моя и только моя. История подарит ее мне”.


“Это правда”, - признал я. “Но тогда они пишут историю Новой Александрии, не так ли?" И к тому времени, когда ”Лебедь в капюшоне" станет историей, мне будет уже все равно."


“Это идет дальше, чем своего скудного существования, Грейнджер”, - заверил он меня. “Ты только очень малая часть—крошечная механическая часть. Корабль мой, Грейнджер, и ты тоже. Я не мог управлять кораблем сам, поэтому купил машину, которая могла. Это ты. Никто другой не важен. Алькадор, Циммер и Деларко - всего лишь наемные работники. Ева Лэпторн - никто, и этот дополнительный член команды тоже. Ротгар - всего лишь временный. Он не продержится достаточно долго, чтобы заметить свое присутствие. ”


“Ты хочешь сказать, что подстроил все это так, чтобы присвоить себе все заслуги? И это все?” Я рассмеялся над ним. Это было не смешно, но я подумал, что нужно было развлечься.


“Это верно”, - сказал он с неожиданной горячностью. “Заслуга. Не требовать этого, но чувствовать это. Я хочу то, что принадлежит мне, и я не намерен ничего из этого упускать. Но я хочу получить не шикарный космический корабль. И не только это. "Лебедь в капюшоне" - это только очень маленькое начало. Это начало того, ради чего человеческая раса вышла в космос. Это слияние инопланетной науки с нашей собственной. Это пятьсот лет концептуального развития одним махом. Это результат перспективы, полученной с двух разных точек зрения. Вселенная ни в коем случае не является простым местом. Реальная природа и потенциал материи, времени и силы на миллионы лет недоступны нашему грубому мозгу. Нам нужно развиваться, чтобы иметь хоть какую-то надежду когда-нибудь понять вселенную, в которой мы живем. Лебедь в капюшоне ’ это всего лишь пятьсот лет блужданий ощупью в темноте, продвижения по избранному нашими узкими умишками пути. Но это начало. Не только о новых возможностях в межзвездных путешествиях или новых ощущениях для космонавтов.


“Это начало нового вида эволюции. Отныне эволюция — это не вопрос отбора путем исключения слабейших - вы даже не представляете, насколько это грубо и неэффективно! Отныне эволюция будет происходить через слияние сильнейших. Она будет включать в себя совместное развитие всех интеллектуальных рас. На Новой Александрии мы объединим каждую расу в целостную структуру совокупных знаний, философии, отношения, интеллекта, креативности, потенциала. Мы сформируем сплоченный корпоративный сверхразум. От этого сверхразума исходит потенциал для создания новой среды — не только новой технологии, но и новых способов мышления, нового образа жизни. Как только сверхразум существует, окружающая среда может развиваться навстречу ему. Как только окружающая среда начнет меняться, все расы адаптируются к ней. Наш сверхразум зародится в наших компьютерах и в наших немногих удачливых личностях. Но он расширится и охватит всех. Всех людей всех рас. Любому человеку будут доступны знания, философия, эстетические способности, эмоциональные способности всех людей, независимо от их расы. И из синергетической интеграции возникнут новые знания, новое понимание, новая оценка.


“Вместе Человек и Хормон могут знать и чувствовать больше, чем когда-либо могли бы, оставаясь порознь. Все расы вместе познают Вселенную такой, какая она есть. Мы станем универсальными существами. Мы будем обладать вселенским разумом.


“Дураки, которые изначально хотели, чтобы человеческая раса вышла в космос, мыслили в терминах его завоевания. Они были настолько глупо амбициозны, что вообразили, будто отбросы с одной крошечной планеты могут владеть вселенной. У разумных людей другое представление. Мы хотим быть вселенной. Мы хотим полностью раскрыть в нем свой потенциал — мы хотим отождествиться с ним. И мы можем. Слияние Человека с Хормоном не удвоило наши знания. Гораздо больше. Это создало совершенно новые области мышления — направления, о существовании которых наши бедные простые мозги никогда не подозревали. Эти два явления становятся гораздо большим целым, чем сумма его частей. И когда мы добавим все, что есть у всех других рас, в сверхразум, у нас будет одна из них с таким огромным потенциалом, что это за пределами нашего тривиального воображения.


“С этого момента эволюция на интеллектуальном уровне больше не разделяет и не диверсифицирует. Она объединяет. У нас есть цель, и мы можем ее достичь.


“Ты, Грейнджер, эфемерна. И к тому же безмозглая эфемерна. Ты не можешь понять. Все это тебе не принадлежит. Только для меня. Это то, что я начал. Это заслуга, которой я хочу ”.


Он остановился и успокоился. Напряженность покинула его.


Я просто ничего не мог ему сказать. Совсем ничего. Про себя я сказал, что он сумасшедший. Что он настоящий, неподдельный, подлинный сумасшедший ученый.


Он говорит серьезно, сказал ветер.


О, конечно. Он говорит серьезно. У него самая грандиозная мания величия в галактике.


У тебя бесплодный разум, сказал ветер. Неужели ты не понимаешь, что он говорит? Разве ты не можешь оценить то, чего он хочет?


К черту его причудливые мечты, ответил я. Это просто куча мусора. Мне наплевать на сверхразумы и гармонизацию человеческого и инопланетного мышления. Это всего лишь пустой воздух. Меня волнует то, что это заставляет его делать со мной - с кораблем и со всеми, кто на нем плывет. Меня не волнует, насколько философски элегантным или эстетически привлекательным может быть его разглагольствование. Меня не волнует, влюбишься ли ты в его глупые мечты. Меня волнует моя жизнь и тот факт, что он этого не делает. Я принадлежу ему, помни. Он купил меня, потому что я был ему нужен, и он не мог позволить мне иметь собственные идеи. Вот что меня пугает. Это его безумие.


У тебя очень тупой ум, Грейнджер, сказал ветер. Постоянно занят тривиальными вещами. У тебя нет души.


После этой прощальной вылазки ветер грациозно сменился неумолимой тишиной.


Тем временем, вернувшись к безмозглой эфемере, делАрко нежно прощался с ней. Эта задача не облегчалась тем фактом, что он и Джонни поддерживали Ротгара, который, казалось, внезапно стал слишком тяжелым для своих ног и сердито бормотал что-то себе под нос. Ева порхала вокруг них, как беспомощный мотылек, вставая у них на пути.


Я ретировался, оставив за спиной витающие в воздухе благодарности. Я помог остальным поддержать Ротгара, и мы спустились на лифте.


“Знаете ли вы, ” заметил я как бы между прочим, “ что наш наниматель совершенно безумен?”


“Я знаю”, - сказал Дель Арко.


Я был поражен его проницательностью. “Так почему ты на него работаешь?”


“Потому что он мне платит. Он не вредный и не опасный. Просто у него странные — и довольно причудливые- представления. Наш бизнес - управлять кораблем. Я не понимаю, как эти два понятия несовместимы ”. Я отменил переоценку его проницательности. Он все еще был идиотом.


“Иногда, ” сказал я, - у меня такое чувство, что судьба не на моей стороне. И не только это, но и то, что она затаила на меня злобу”.


ДелАрко коротко рассмеялся. “Это ты затаил обиду”, - сказал он.


Аминь, прибавился ветер.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


На следующее утро я проспал.


Во второй половине дня Деларко должен был встретиться с Шарло, чтобы собрать кое-какую информацию и попытаться создать разумную основу для нашей попытки найти Потерянную звезду. Джонни и Ротгар заправляли двигатель, но мне совершенно нечего было делать — не было смысла придумывать какой-то предлог для плана полета. Вы не можете строить планы, чтобы справиться с подобными Дрейфу Халкиона.


Я воспользовался возможностью немного расслабиться - это был мой последний шанс за неделю или больше. Вечером я встретился с Евой, чтобы выпить в витрине порта — высокой башне со стеклянным колпаком наверху, с которой туристам открывался великолепный вид на Дрейф. Отсюда также открывается великолепный вид на убогую территорию за центральным портом, где местные жители занимались какими-то тривиальными делами, приведшими их на окраину. мне гораздо больше нравились бескрайние просторы космического поля, простиравшиеся на десять-двенадцать миль к югу, с полосами автомобильных дорог и изрытыми частными ангарами и эстакадными порталами. В "Лебеде в капюшоне" находился далеко, огороженный высоким забором и защищенный стрелами, перекинутыми через подходы. Но это был высокий корабль, и я знал его достаточно хорошо, чтобы представить себе его очертания и сравнить с рядами "шомполов", грунтозацепов и р-шифтеров, которые были припаркованы ближе к башне. Другие масс-релаксаторы казались карликами из-за своих массивных корпусов с шестью или восемью экранами, но они были просто большими и уродливыми. Она была более или менее одного размера с более легкими p-shifters и яхтами побольше, и выглядела немного неуютно по сравнению с их шелковистой, отполированной кожей. Но я знал, насколько хрупкой и фальшивой была эта зеркальная яркость.


Я позволил своим глазам задержаться на инопланетных кораблях всех форм и размеров, которые были разбросаны по всему тарполу. В основном это были пространственные бункеры вольных торговцев, но было и несколько крайне медлительных земснарядов, которые зарабатывали на жизнь длительными прогулками в более тихие части Дрейфа, прочесывая спящие облака пыли и сортируя все, что представляло хоть какую—то ценность - руду, органику, драгоценные камни, анаморфизованную материю. Они продавали свои коллекции оптом, возможно, дважды в год на Hallsthammer. Это было не так уж много для заработка, учитывая опасности, связанные с работой Дрейфующего, но это позволяло кораблям летать, а экипажам питаться. Многие космонавты просили немного большего, хотя люди, как правило, либо слишком амбициозны, либо слишком сварливы. В основе своей мы тщеславный и агрессивный народ.


Я быстро поискал Гимнию Алачаха, но вспомнил, что теперь он использовал это название на другом корабле и что я бы ее не узнал.


Ева смотрела на небо, а не на корабли. Ее зачарованный взгляд выдавал тот факт, что она пробыла в космосе не более нескольких дней. Даже случайные туристы стараются как можно скорее утратить открытое выражение космического изумления. В галактическую эпоху никому не нравится, когда его называют грязнулей.


Солнце Холстхаммера - слабый красный гигант, которое никогда не поднималось над горизонтом в этих широтах более чем на ладонь или около того. Северное небо всегда было красноватым в полумраке, испещренное несколькими светящимися облаками. Запутанная масса Дрейфа скрывалась выше, прячась за красной дымкой, как огромный искалеченный паук, подвешенный на тонкой паутине звездного света.


Технически Дрейф представляет собой темную туманность из—за закрывающих ее облаков пыли - во внутреннем круге люди видят его как темное пятно, заслоняющее звезды за ним. Но внутри его тела находится большое количество звезд, которые сохраняют видимую величину на Халстхаммере и нескольких соседних мирах. Итак, темная туманность довольно яркая и красивая — если вам нравятся такие вещи — на близком расстоянии. Свет преломляется и искажается корпусом туманности, и она переливается всевозможными цветами и постоянно меняет свой облик. Даже в полдень у нее сердитое, угрюмое свечение, которое соперничает с солнечным светом. Постоянные приливы и отливы его извилистых течений затрудняют длительное наблюдение — звездные бури всегда переносят материю вперед и назад во времени, от светоплотного ядра к тонкой оболочке, и все время вспыхивают и гаснут искры, каждая из которых оставляет перед глазами размытое пятно.


“Это выглядит ужасно”, - сказала она. “Как огромная рука с искалеченными пальцами, которые продолжают сжиматься и разжиматься”.


“Это тоже похоже на то”, - сказал я ей. “Пальцы всегда щиплют твою кожу, тычутся в твои щиты. Постоянный дождь из пыли и радиации. Он разбирает корабли на куски, как ребенок, разнимающий папу-длинноногого, пытаясь удержать его на месте. ”


“И все же они дали ему название, которое предполагает более приятный нрав”, - прокомментировала она, ее губы произнесли слово “Халкион”, как будто она пробовала его мягкость.


“Теория имен Ротгара”, - сказал я. “Умиротворяй драконов, занимайся любовью с кораблями, оскорбляй мертвые миры и хвали живым”.


“Как поэтично”, - промурлыкал новый голос позади нас.


“Алачах”, - сказала я, быстро поворачиваясь и протягивая руку, чтобы дотронуться до него. Мы крепко взялись за руки и положили свободные руки друг другу на плечи. “Я надеялся, что ты найдешь меня”. - сказал я. “Я спрашивал о тебе, но в порту никто не знал, кто ты такой. Ты знаешь, как это бывает. Ты выглядишь очень преуспевающим”.


Он скромно одернул свою одежду, которая была дорогого покроя и идеально сидела по фигуре, совсем не из спейсера.


“Они навязывают это мне”, - объяснил он. “Им нравится иметь дело с мужчинами, похожими на них самих. У меня нет твоей гордости. Я преклоняюсь перед ними, и они делают меня богатым человеком ”. Он был вежлив. Алачах был гордым человеком — ему было чем гордиться. Хор-монса были в среднем меньше человеческой расы, но Алачах был замечательным физическим представителем и соответствовал моему росту, хотя и был далек от моего веса. Он выглядел дородным, его гладкая кожа сильно отличалась от костей, но его плоть была гораздо менее плотной, чем человеческая.


Лицо хормона плоское, орган обоняния отодвинут назад в щелевидную впадину, а глаза странно наклонены. Возможно, самой странной особенностью — по человеческим меркам — является цепочка звуковых рецепторов, окружающих череп наподобие повязки на голове — маленьких жестких пластинок, подвешенных под разными углами в гибкой нейронной мембране. Хормоны гораздо более чувствительны к вибрациям в гораздо более широком масштабе, чем люди. Но хормон также гораздо более уязвим к физическому нападению благодаря сенсорному аппарату, наделяющему этой способностью. Череп хормона необычайно подвержен переломам. По необходимости они мирный народ. Они гордятся своим миролюбием и дружелюбием. Их смесь статутной гордости и лицемерной вежливости заставляет мужчин многих других рас выражать отвращение к их образу жизни и их личностям. Лично мне нравятся хормонсы. Но, с другой стороны, я не люблю людей.


Я познакомил Алачаха с Евой Лэпторн.


“Я очень хорошо знал твоего брата”, - сказал он ей. “Я был очень опечален известием о его смерти. Однако в то же время я был очень счастлив, когда узнал, что ты, — теперь он, конечно, обращался ко мне, — выжил и был возвращен к цивилизации”. Его голос был очень тихим и слегка жужжал. Его родной язык состоял из немногим большего, чем постоянное жужжание, но чувствительность Хормона к звукам была такова, что он мог произносить практически любой родной язык с совершенной беглостью. Он взял за правило изучать по меньшей мере дюжину языков — три из них человеческие — в целях вежливости. Тот факт, что хор-монса являются великими лингвистами галактики, без сомнения, был решающим фактом, определившим, что они должны объединиться с новоалександрийцами в пилотном проекте по интеграции расовых идентичностей.


“Родгар сказал мне, что у вас новый корабль”, - сказал я.


“И ты тоже”, - сказал он. “Корабль, о котором мы некоторое время говорили здесь, на Холстхаммере. У него уже есть репутация”.


“Часть заслуг принадлежит Хор-монсе”, - сказал я ему. “Ты знаешь о схеме, частью которой она является?”


“Я знаю. Но я слишком стар, чтобы оценить грандиозность плана. Для меня это всего лишь корабль. Я увяз в прошлом и не могу смотреть в будущее так, как могли бы смотреть вы. Его манеры были трезвыми, и я знала, что это вопрос огромной важности. Гормоны не исчезают со старостью и ухудшением здоровья. У них есть узнаваемые пределы, и они их хорошо знают.


“Я удивляюсь, что в постройке и эксплуатации корабля нет хор-монса”, - сказал я. “Это казалось бы логичным поступком”.


Алачах пожал плечами. “Человеческая ревность”, - объяснил он. “Земля - это мир, разделенный на фракции. Вы, люди, процветаете за счет недоверия, которое порождает чувство собственности и чувство торговли. Человек не желает относиться ни к кому, кроме своего ближайшего друга, как к равному, и он сомневается даже в своем друге. Твой корабль - корабль людей, мой друг, а не корабль Хормонов. ”


Алачах никогда бы не сказал ничего подобного никому другому, кроме меня. Я был удивлен, что он сказал это там, где Ева Лэпторн могла подслушать, если бы захотела. Я не знаю, предположил ли он, что она все еще поглощена созерцанием неба, или же его запятнало долгое общение с человечеством. В конце концов, он, казалось, внезапно обрел собственное чутье на торговлю.


“Какой у тебя новый корабль?” Я спросил его.


Он выглянул в окно. - Я вижу ее, - сказал он, - но она слишком далеко, чтобы разглядеть как следует. Он вон там, но я сомневаюсь, что вы можете быть уверены, на какой корабль я указываю. В порту в эти дни необычно многолюдно. Он был прав. Я не смог разглядеть его корабль.


“Очень многолюдно”, - повторила я его слова, когда мы отвернулись от окна и сели за ближайший столик. Он заказал еще по порции напитков, и Ева подошла, чтобы присоединиться к нам, когда они появились.


“Для чего именно здесь толпы?” Спросил я. “Конечно, это не все корабли Карадока”.


“Корабли Карадока находятся в глубоком дрейфе”, - ответил он. ‘они знают, где находится их добыча, и охотятся на нее с безумной безжалостностью. Она, конечно, в ядре — почти наверняка в преображенном домене, встроенном в очаг поражения. Их карты Дрейфа хороши, но ничто не может быть идеальным там, где нет стабильности. Они движутся медленно по необходимости. ”


“Я слышал, что ты, возможно, в Дрейфе вместе с ними”, - сказал я.


“Я был бы им, - ответил он, “ если бы не одно обстоятельство”.


“Одна вещь?”


“Ты, мой друг. Я хотел тебя увидеть”.


“Чувства?” Я спросил его с легким сарказмом. Он покачал головой.


“Заключить сделку”, - сказал он. “Обмен. Ты отправляешься на своем корабле за Потерянной звездой”.


“Не по своей воле”, - заверил я его.


“Я тоже”, - тихо сказал он. “И именно поэтому я должен попытаться опередить вас в достижении цели. У вас замечательный корабль, так рассказывают историю. Он войдет и вернется снова. У меня хороший корабль. Он войдет достаточно быстро, чтобы обогнать компанию, но больше не выйдет. Ты понимаешь, что я имею в виду?”


“Ты стареешь”, - сказал я. “Кувио тоже. Эта работа важна для тебя”.


Он кивнул. “Если ты позволишь мне отвести тебя в Дрейф, тогда я проведу тебя к Потерянной звезде. Если я не смогу добраться до нее, она твоя. Если я это сделаю, то она моя на один день. Потом ты можешь забрать ее. Я не вернусь. Слава будет полностью твоей ”.


“Откуда ты знаешь, где она?” Я спросил.


Он вздохнул. “Власть денег. Мне не повезло стать богатым, а богатые имеют доступ ко многим секретам — они быстро состарили меня, загромождая мой разум бесполезными затруднениями. Я купил этот конкретный секрет у капитана Карадока. Некоторые другие сделали то же самое. Я не сомневаюсь, что ваши работодатели могли бы купить его, если бы захотели. Но это может занять время. Они могут не успеть купить ее вовремя. "Гимния" полетит быстрее, чем любой корабль, когда-либо летавший в Дрейфе. Ты меня не поймаешь. С таким же успехом ты мог бы пойти со мной. ”


“Им это не понравится”, - сказал я ему.


“Но ты можешь заставить их принять это”. Он улыбнулся. “И ты это сделаешь, мой друг, не так ли? Тебе не нравятся условия твоего контракта. Эта фатальная гордыня, мой друг, делает тебя предсказуемым.”


Я улыбнулся в ответ, но без особого юмора. Он был абсолютно прав, я использовал любую возможность, чтобы выставить себя против Шарло и Деларко. Кроме того, Алачак был моим другом. Если ему так сильно нужно было добраться до Потерянной звезды, что он собирался покончить с собой, делая это, то у него должна быть веская причина. У меня вообще не было причин искать обломки. Даже если бы они были набиты сокровищами, это были бы не мои сокровища. Я бы предпочел, чтобы Алачах достиг Потерянной Звезды , чем я.


“Мы сделаем все по-твоему”, - заверил я его. “Но я не понимаю почему”.


“Я старею”, - снова сказал он. “С возрастом не так-то легко менять направление своего разума. Человек становится жертвой навязчивых идей. Легко стать одержимым. Цели человека отделяются от его суждений. Стены плотно запечатаны в его сознании. Двери больше не открываются. Я часто завидую вам, людям, которые могут прожить всю свою жизнь в одном постоянном потоке, одновременно демонстрируя всю свою индивидуальность. Стоило бы забыть о нескольких мелочах в обмен на душевное единство. Но вы - великие торговцы галактики. У вас хорошая сторона сделки. Иронично, не правда ли, что люди объединены внутри и разделены снаружи, в то время как у хор-монса все с точностью до наоборот?”


“Ты не настолько стар, чтобы зайти в тупик”, - сказал я. “Ты говоришь не как человек, зашедший в тупик. Ты все еще можешь проникнуть во все уголки своего разума. Ты еще не начал терять себя. ”


“Ты не представляешь, на что это похоже”, - сказал он мне. “Я могу переходить из комнаты в комнату. Медленно и с усилием. Но все они такие тесные, такие переполненные. Клаустрофобия. Здесь нет пространства, в котором можно двигаться, не говоря уже о саморазвитии. Весь мой потенциал исчерпан. Я полон слишком многих секретов, слишком многих воспоминаний, слишком многих мечтаний. Я никогда не думал, что буду сожалеть о том, что так много мечтал, но я сожалею. Мечты очень расточительны для разума, мой друг.


“Я Хормон, и когда хормонсы переполнены, значит, они достигли своего конца. Я хотел бы немного забыть и создать немного пространства, но я не могу. Я застрял во вчерашнем дне. Не может быть и речи о долгом завтра, и я сомневаюсь в последних часах сегодняшнего дня. Скоро даже минуты станут болезненными, их придется втискивать в узкие углы, Один последний жест - это все, чем я могу пожертвовать. Последний план, последняя цель, последнее путешествие. Я бы хотел совершить невозможное еще раз. Особенно такого рода невозможное. ”


“Но почему Потерянная звезда?” Я хотел знать. “И почему сейчас? Ты мог заполучить ее в свое распоряжение в любое время на протяжении последних сорока лет. Это только потому, что она стала новым центром внимания? ”


“Нет. Смерть Хормона - это не вопрос моды. Я не люблю умирать в одиночестве. Я буду рад, что ты рядом со мной. Но все остальное не имеет значения. Просто в течение сорока лет не было причин отправляться за Потерянной звездой. Теперь есть. ”


“Ты знаешь, что у нее было в руках?” - Что? - спросил я, пораженный.


“Не совсем. У меня есть подозрения. Но я не могу рассказать тебе об этом. Пока нет. По крайней мере, пока я не буду уверен, что потерплю неудачу и груз достанется тебе. Возможно, я ошибаюсь. Возможно, груза вообще не было. ”


“Вы думаете, что грузом был Хормон”, - настаивал я.


“Нет”, - ответил он. "Потерянная звезда никогда не летала на Хор. Если и есть груз, то он откуда-то, чего даже не существует”. Он улыбнулся. “Из Миастрида”.


Он поднялся, чтобы уйти, и я поднялся вместе с ним, снова взяв его за руку. Она была легкой и странно неосязаемой.


“Я увижу тебя снова”, - пообещал он.


“Я надеюсь на это”.


“Кувио позаботится о нашем полете. Мы поднимемся рано утром”.


Он ушел, а я откинулся на спинку стула. Ева уставилась на меня. “В чем дело?” Спросил я. “Интересно, не я ли только что сдал твоего босса маленьким зеленым человечкам?" Предатель дела Титуса Шарло, или что-то в этом роде?”


Она проигнорировала гадость. “Что такое Миастрид?” - спросила она.


“Я не знаю”, - сказал я ей. “Англизированная форма хормонского слова. Возможно, название мира. Я полагаю, нужно спросить англоговорящего хормона”.


“Ты не спрашивал Алачаха”.


“Он не хотел, чтобы я спрашивал”.


“Что он имел в виду раньше, - спросила она, - когда говорил о неспособности изменить свое решение? Я не могла понять этого”.


“У хормонов рассеченный мозг”, - объяснил я. “У них эйдетическая память — они никогда не забывают. Они сортируют и классифицируют свои воспоминания и хранят их в отдельных банках памяти — так Алачах называл комнаты. Их сознание может сканировать одну секцию за раз. Их разумы присутствуют во всех комнатах, но по мере того, как комнаты заполняются, их разум становится все меньше и меньше. В конце концов, разум должен разделиться, потерять свою связность. Это тупик. Из принципа — вежливости по отношению к своим собратьям - хормоны обычно предпочитают умереть до того, как достигнут этой стадии, или до того, как состояние станет острым. Из чувства гордости им нравится совершать какие-то полезные действия перед смертью. Каждый Хормон хочет быть мертвым героем. ”


“Значит, покушение Алачаха на Потерянную звезду - это своего рода ритуальное самоубийство?”


Я пожал плечами. “Примерно так. Я бы предпочел ему менее показной выход, но последние два года, похоже, наложили на него большой отпечаток. Он не совсем тот человек, которого я знал раньше. ”


“Ты не кажешься грустным”, - нерешительно сказала она. “Если этот человек был твоим другом, и он только что сказал тебе, что умрет через несколько дней ...”


“Мне не грустно”, - просто сказала я. “Ему тоже”.


“Но он был инопланетянином”. Она сказала, не подумав.


“Значит, он имеет право быть вежливым. Он имеет право смириться со своей смертью. Но я не смирился, не так ли? По-твоему, нет. Я должен устроить шоу. Я должен плакать, как это делают в фильмах, как учат делать своих детей. Что ж, я бы предпочел быть лицемером хормонского типа, чем человеком. Я не буду оплакивать Алачаха.”


“Ты даже не попрощался”, - обвинила она.


“В этом не было необходимости”, - сказал я ей. “Пока нет. Он знает, что я буду рядом, когда он умрет. Тогда мы попрощаемся”.


Она покачала головой и отказалась понимать.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Выходя из здания, мы с Евой рефлекторно остановились на тротуаре, чтобы вдохнуть прохладный воздух. Ева посмотрела на темнеющее небо, и мой взгляд метнулся вправо-влево вдоль улицы, затем остановился прямо напротив, где за мной наблюдал инопланетянин в скафандре. Он стоял неподвижно, и его лицо было скрыто шлемом, но по его позе я почувствовал, что он пристально смотрит на меня и узнает меня. Затем он положил руку на пояс. Внезапно я очень испугался, когда понял, что сейчас произойдет. Я повалил Еву на землю и повернулся, чтобы побежать направо. Я остро ощущал время, затраченное на движение, но, казалось, все стало двигаться более нормально, когда я был в полном полете. Пистолет в руке инопланетянина последовал за мной, отслеживая курс моего бега, и выстрелил. Я пригнулся, но было бы слишком поздно, если бы он выстрелил метко. Луч ударил в стену в нескольких дюймах позади меня. Меня осыпало кирпичной пылью, но больно не было.


У фигуры в серебристом костюме не было времени на вторую попытку. Его застрелил кто-то, стоявший в дверях отеля. Полиция прибыла с необычной и поразительной оперативностью.


Я перестал потеть и медленно пошел обратно. Полицейский уже помогал Еве подняться на ноги.


“Спасибо”, - сказал я, забирая ее из его рук. Мы все перешли улицу, чтобы осмотреть труп.


“Все в порядке”, - лаконично ответил жующий резинку коп, гордо подходя к своей добыче, как охотник-турист. “За это мне платят”.


“Ты вышел из того дверного проема в чертовски большой спешке”, - сказал я. “Ты наблюдал за ним? Или за нами?”


“Мы защищаем граждан”, - сказал он.


“И сегодня ты должен защитить нас”.


“Похоже на то”, - согласился он. "возможно, кто-то знал, что тебе понадобится помощь. Прилетел на этой новоалександрийской птице, не так ли? Собирался украсть золото Карадока”. Он толкнул скафандр ботинком и перевернул труп на спину.


“Кроколид”, - сказал он своим неторопливым, праздным тоном. “У нас три купольных колонии на этом континенте. Они не часто выходят наружу, из-за необходимости надевать скафандры и все такое. Однако некоторые из них работают в порту - в основном случайными заработками.”


“Странная работа - это верно”, - подтвердил я.


“Он ждал нас”, - сказала Ева, с трудом веря в это. Она вела уединенную жизнь. Имейте в виду, у меня не было привычки подвергаться обстрелу.


“Очевидно, - сказал я, - Карадок подумал, что я слишком легко отделался на Новом Риме. Или, может быть, они подумали, что я проявил неблагодарность, вернувшись в Дрейф так скоро. В любом случае, они подумали, что мне нужен урок. Я присел на корточки рядом с полицейским, который спокойно снимал скафандр с мертвого инопланетянина. “ Есть шанс выяснить, кто платил ему зарплату?


“А ты как думаешь?” он презрительно ответил.


“Думаю, единственное, что я хотел бы знать больше всего на свете, это заплатили ли ему за то, чтобы он ударил меня, или ему сказали промахнуться”, - сказал я.


“Брат, на твоем месте я бы волновался”, - уверенно сказал он. Я не совсем понимал, почему кто-то должен желать моей смерти настолько, чтобы нанимать киллера. Это не имело смысла, независимо от того, насколько я не нравился Карадоку. Интересно, насколько громко Шарло хвастался доблестью Лебедя в капюшоне? Сколько времени , по мнению Карадока , им нужно выиграть, чтобы опередить нас в Затерянной звезде?


Там собралась толпа.


“Мы можем идти?” Спросил я. “Или нам нужно, чтобы тень закона следовала за нами по пятам?”


“Я пойду с тобой”, - сказал он. ‘фургон только что завернул за угол. Мы можем оставить правосудие в руках всемогущего”.


Он осторожно последовал за нами обратно на корабль. Он отворачивался каждый раз, когда я оглядывался через плечо.


Я был рад снова выбраться из порта. Может быть, Холстхаммер - сука, мир, где в людей стреляют на улицах каждый день в году. Я бывал в подобных мирах раньше. Но я никогда не был настолько важным, чтобы стрелять. Всего лишь маленький человечек, занимающийся своими делами и не имеющий таланта наступать другим на пятки. Мне не нравилось быть настолько важным, чтобы быть мишенью.


Все это привело меня в яростное расположение духа. Когда мы проходили под Лебедем, прежде чем забраться в его брюхо, я впервые осознал, что этот тип корабля может произвести революцию в космических боях, а также в исследовании космоса. В прошлом космические сражения происходили полсотни раз, но потери были настолько незначительными, что вряд ли стоило беспокоиться. Трудно попасть во что-нибудь во всей этой пустоте. Но Лебедь в капюшоне мог маневрировать. Он мог приблизиться независимо от скорости, с которой двигался. Будь он вооружен, это был бы феноменально успешный военный корабль. Возможно, больше людей, чем компания "Карадок", имели право его бояться. Хотя идея Новой Александрии как военной державы была нелепой, идея о земном флоте, пытающемся усилить влияние материнской планеты в галактике, была странно правдоподобной.


“Из нее получился бы отличный ястреб, если бы у нее были когти”, - сказал я Еве, чтобы объяснить свое молчаливое созерцание.


“Ты хочешь использовать ее для охоты на голубей?” спросила она.


“Черви”, - сказал я. “Гигантские стальные черви". Наконец-то выходит не спортсмен. Это пессимист. Пусть это тебя не беспокоит. Пойдем сварим кофе и расскажем детям о нашем приключении.”


Джонни искренне беспокоился о близости моего спасения из пасти смерти, но Ротгар использовал это только как топливо для подпитки своего болезненного взгляда на жизнь в целом и на завтрашний день в частности. Я сменил тему, как только она стала прилично мертвой.


“Я видел Алачаха”, - сказал я Ротгару.


“Я видел Кувио”, - возразил он. “Дал мне специальный сигнал, чтобы отследить его. Вы можете подключить его к панели управления, и он проложит его путь в наших компьютерах”.


Я взял маленькое устройство, которое он мне протянул. “Чертовски умные, эти инопланетяне”, - пробормотал я. “Кстати”, - добавил я. "ты знаешь, что означает Миастрид?”


“Да”.


Я был удивлен. Я выплюнул полный рот кофе обратно в чашку, чтобы не подавиться им. “Хорошо”, - сказал я. “Расскажи мне”.


“Сказочная страна Хормон. Глупые истории, ты же знаешь, что это такое”.


“Не затерянная планета?” - С отвращением спросил я.


“Насколько я знаю, нет”, - сказал Родгар. “Просто волшебная страна. Строго для детей”.


Я пожал плечами. “Думаю, Алачах действительно не хотел, чтобы я знал, что он задумал. Полагаю, я узнаю со временем”.


“У тебя нет ни малейшего представления о том, что может быть на Потерянной звезде, чего он мог так сильно хотеть?” - спросила Ева.


“Вовсе нет”, - ответил я.


“Я расскажу тебе, что находится на борту ”Потерянной звезды", - сказал Родгар. “Волшебная страна Хормон. Будь мы все прокляты”.


Я кивнул в знак согласия.


“Что бы это ни было, - сказал я, “ сейчас это не может иметь никакой ценности. Мы - совершенно новая вселенная. Восемьдесят лет - долгий срок. За время моей работы стандарты изменились настолько радикально, что торговые маршруты, по которым я начинал, сегодня совершенно излишни. Цена - это вопрос моды, а мода с годами сильно меняется. И никогда так быстро, как в прошлом столетии. Я думаю, мы найдем что-нибудь в трюмах "Потерянной звезды", если доберемся до нее. Но это будет бесполезно.


“Пока у нас есть что показать”, - сказал Джонни. “Если мы найдем ее, а потом ничего не сможем вернуть, это будет чертовски неудачно после всех этих криков”.


“Полагаю, это правда”, - согласился я. “Трюк или не трюк, нам понадобится несколько безделушек, чтобы подстегнуть воображение крестьян. Просто до тех пор, пока они не ожидают чудес. ”


“Итак, мы выигрываем игру, даже если не найдем состояния”, - сказал он.


“Впервые я вижу ребенка, который так не хочет разбогатеть”, - прокомментировал я.


Мы, без сомнения, продолжили бы разговор примерно в том же беззаботном ключе, но возвращение Ника делАрко избавило нас от хлопот. Он был немного взвинчен. До него дошли слухи, что какой-то недобрый человек выстрелил в его пилота. Я был весьма польщен его заботой. Я не знал, что его это волнует.


Они с Шарло поговорили с полицией, не получив особого удовлетворения. Поскольку трагедии удалось избежать, а удобный труп был должным образом зарегистрирован как часть дневной добычи злодеев, полиция была вполне удовлетворена. В их книгах это выглядело нормально, и следовать ему дальше было бы пустой тратой человеко-часов и совершенно непродуктивно. Все это привело к тупику. Все, что делАрко получил от полиции, - это ряд интересных фактов о кроколид.


Раса ассасинов была пережитком. В период своего расцвета кроколиды колонизировали семь или восемь миров в соседних системах со своей родной планетой Гициллой. Они продвигались медленно, потому что у них были только субдиапазонные двигатели. Чтобы еще больше усложнить ситуацию, на Гицилле была особая атмосфера, которая потребовала размещения всех колоний под куполами. Затем Гицилла сильно пострадала в результате необдуманной ссоры между кроколидами. Окружающая среда планеты изменилась к худшему, что привело в конечном итоге к вымиранию коренных жителей. Без поддержки из дома большинство колоний были не в состоянии прокормить себя. Кроколиды на Холстхаммере были в числе счастливчиков. Но застряв в куполах, борясь с ядовитой атмосферой, они были совершенно неспособны эволюционировать. Их общество и технология были статичны миллионы лет. Вполне возможно, что кроколиды были самым ранним известным видом, совершавшим космические полеты, хотя никто не мог точно сказать о древности галлацеллян.


Когда люди и Хор-монса прибыли — в таком порядке, — кроколиды вообще не проявили никакого интереса. Инбридинг был на пути к полной гомогенизации генетической структуры вида, несмотря на общепринятые евгенические соглашения. Интеллект и телосложение среднестатистического кроколида демонстрировали явные признаки застоя и деградации. Все были склонны смотреть на кроколидов свысока, как на низший класс существ. Людям, как правило, не хватает сочувствия к неудачникам.


Контакт, конечно, был установлен — человеческое тщеславие особенно не терпит, когда его игнорируют. Кроколиды в костюмах вели небольшую торговлю с портами, но по большей части они никого не беспокоили, и никто не беспокоил их.


Не было смысла приставать к кроколидам по поводу того факта, что один из их собратьев пытался застрелить меня, потому что им было наплевать, и это не имело никакого отношения ни к кому, кроме заинтересованного лица. Бесполезно было пытаться связать Карадока (или любого другого подозреваемого, если таковой имелся) с кроколидами, потому что все кроколиды были идентичны, даже без своих обезьяньих костюмов, и Карадок — как и все остальные — имел нерегулярные, но нередкие отношения с инопланетянами.


Из подробного и во многом не относящегося к делу отчета делАрко я понял, что Шарло не был обеспокоен инцидентом и полностью доверял защите полиции. Сам капитан не обладал такой безмятежной верой в длинную руку закона. Он был землянином, что делало его в некотором роде знатоком преступной деятельности. За двадцать лет на Новой Александрии больше никто ни в кого не стрелял, что, возможно, во многом объясняет отсутствие беспокойства у Шарло. Я думаю, возможно, делАрко тоже был немного напуган, хотя в этом не было необходимости. У Карадока наверняка хватило бы здравого смысла понять, что он абсолютно необязателен. Ротгар указал на это, и последовавший за этим всплеск гнева заставил нас всех удалиться на ночь.


На следующее утро мы поднялись в воздух.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Никому не казалось забавным управлять кораблем в дрейфе. Это было серьезное испытание — если на нем можно было безопасно летать в таком космосе, значит, он оправдывал свою цену. Как ни странно, я думаю, что в этот момент я был более уверен в себе, чем кто-либо другой. ДелАрко много болтал, но он не был настолько бесчувственным, чтобы не знать, что дрифтинг опасен. Ротгар, конечно, был прирожденным пессимистом, а я нагнал столько страху на Джонни и Еву, что они цепенели при виде каждого облака пыли. Но теперь я знал свой корабль. Я знал, что она чувствовала, и чувствовал, на что она была способна. Я ничего не сказал остальным, потому что это было личное дело, но я был полностью уверен в Лебеде в Капюшоне и в своей собственной способности справиться с ней даже в искаженном пространстве.


Единственное, что беспокоило меня больше всего, - это моя собственная сосредоточенность. При обычных обстоятельствах я не покидал контрольную люльку, но мог отдыхать там в течение длительных периодов времени. В дрейфе расслабиться было бы гораздо сложнее. Конечно, в любой структуре туманности много пустого пространства — все в глубоком космосе на девяносто девять процентов состоит из пустоты, независимо от того, насколько черным это выглядит снаружи, - но вы не можете по-настоящему полагаться на то, что хоть один кусочек этого пространства останется пустым, пока вы в нем находитесь. На самом деле, гораздо меньше шансов, что он останется пустым, пока вы вы участвуете в этом, потому что вы обеспечиваете своего рода фокус для изогнутого слияния поражений. Движения Дрейфа внутри самого Себя — это не просто колеса, которыми вращается вся вселенная - Дрейфующее пространство случайно не подчиняется принципам, которые в более разумных уголках галактики называются законами.


В центре туманности находится зона напряжения колоссальных размеров и, по-видимому, безграничной мощности. Ткань пространства измельчена и объединена в псевдовременную матрицу, которая растягивает ядро во многие другие времена — и, возможно, во многие другие пространства, — отличные от этого. Гравитационная ориентация следует всевозможным странным кривым и вызывает аналогичные аномалии в траекториях света и распределении вещества. В Дрейфе есть миры — солнца, планеты, луны и кометы — и они ведут себя почти так же, как миры в любом другом месте, но в искаженном пространстве никогда нельзя быть уверенным. Не о состоянии планет, не об абсолютных движениях, даже не об их постоянстве во времени.


Теоретически, дрейфующие миры предлагали мирные убежища, где я мог бросить корабль и наслаждаться роскошью сна и тишины. Но мог ли я действительно расслабиться, пока мы были в туманности? Вероятно, нет. И мы были бы дней пять или больше в пределах границ Халкиона. Если в любой момент в течение этих пяти дней моя концентрация ослабнет от напряжения, это может убить нас всех, каким бы совершенным ни был "Лебедь в капюшоне". Может быть Лебедь в капюшоне.


Первое, что мы встретили, продвигаясь в Дрейфующее пространство, была пыль. Огромные облака пыли летят перед силами, которые блуждают по Дрейфу. Само по себе это не особенно опасно — большинство кораблей могут жить в пыли. Землеройные машины и инопланетные земснаряды добывают даже облака пыли. Но одно дело прорваться сквозь облако, отбрасывая его от своего щита, и совсем другое - лететь под непрекращающимся дождем, который поддерживает непрерывную, но непостоянную нагрузку на броню корабля. Если щит начинает разрушаться, энергия может вытекать через рану, а дисбаланс энергии неизбежно приводит к дисбалансу потока релаксации. И когда сам поток начинает кровоточить, ты одной ногой в могиле.


Я с большим уважением относился к пыли и тщательно ощупывал ее датчиками в течение первых часа или двух, пока мы летели сквозь нее. Но моя мобильность, казалось, легко справлялась с обычной интенсивностью потока. Незначительные корректировки моих крыльев поддерживали устойчивую связь между ориентацией моих поверхностей и дождем. Через некоторое время компенсация изменений стала делом рутинным и рефлекторным. Схема моих реакций была автоматически запрограммирована в компьютерах управления, и вскоре корабль научился принимать часть бремени манипулирования из моих рук, хотя я сохранял полную бдительность.


Я подключил специальный звуковой сигнал Алачаха к нашему стандартному сигнальному устройству. Когда раздался звуковой сигнал, он отобразил на моем вспомогательном экране траекторию, по которой прошел источник сигнала. Когда мы вошли в Дрейф, мы отставали примерно на два часа от Гимнии, но мы немного отстали на ранних этапах, в то время как я относился к Дрейфу с большим уважением, чем, по мнению Алачаха, было необходимо. Я придерживался трассы, не используя ее как нанесенную канавку. У Алачаха были карты. Я знал, что куда бы ни направилась Гимния, Лебедь в капюшоне мог следовать за мной, но я не мог безгранично доверять следопыту. Сам факт прохождения Алачаха по нему сделал бы его для нас намного более неопределенным, поскольку по его следу пришли искажающие паттерны.


Мне пришлось предупредить Деларко и Еву, чтобы они не заговаривали со мной, когда я разговариваю. В определенной степени, громкие комментарии по поводу ситуации помогли моему психическому состоянию. Но я мог бы обойтись без полезных предложений, глупых вопросов и поздравительных сообщений.


“Я собираюсь немного закрыть дорогу”, - сказал я. “Меня обдувает пылью, и я не хочу, чтобы дорога раскисала”.


Надвигалось большое облако — очевидно, со всех сторон. Из центра вырвалось горячее вещество, преображая все вокруг нас. Шорох грязи по моим крыльям на мгновение прекратился, а затем превратился в беспорядочные удары пальцев по всем частям щита. Я взмахнул крыльями, но не смог уменьшить все углы удара. Я вложил дополнительную мощность в щит и убедился, что сердце корабля бьется ровно на случай, если мне понадобится еще больше. Я рассчитывал на кратковременность шторма. Подача энергии на щит в течение длительного периода времени ослабила бы приводную установку. Не было никакой возможности заправить двигатель или отремонтировать его, пока мы снова не доберемся до Холстхаммера, и к мотору следовало относиться с уважением.


Звуковой сигнал немного изменился.


“Его разворачивает”, - сказал я и объяснил: ‘Облако вырывается из центра, в поперечном направлении или через гравитационные дыры. Он отталкивает меня от линии, чтобы сохранить равномерное давление на свой корпус. ”


Я, конечно, позволил ему дрейфовать. Ты не сражаешься со своим собственным кораблем. Я попытался определить, в какую сторону проходят линии искажения, на случай, если смогу использовать их, чтобы приспособить крылья к форме поля стресса. Я ослабил удар, позволив всплеску энергии ненадолго перетечь в щит, чтобы позволить мне взмахнуть крыльями. Затем я постепенно вытянул силу из щита. Это было похоже на снятие перчатки. Покалывание пыли стало резче — почти болезненным. Я исследовал контуры поля, которое ее несло. На мгновение мне показалось, что я уловил форму, но она была нечеткой, и я должен был продолжать ощущать ее, пока она медленно менялась. Я двинулся навстречу ее требованиям, а затем немного увеличил скорость. Я включил двигательные нервы и начал медленно, но энергично двигать крыльями, создавая собственное напряжение, интегрируя его в изогнутую ткань шторма. Мощность реки пиледривер, конечно, была незначительной по сравнению с устрашающей мощью, выбивающей грязь из ядра Халкиона. Но это была случайная мощность. Им даже можно было манипулировать, его можно было убедить. Я был первым человеком, который использовал силу Дрейфа в своих целях.


Моя кожа начала гореть, когда угол атаки моих крыльев сместился, чтобы пыль сильнее ударяла по тонкому щиту. В спине и паху возникла неприятная боль, но я должен был не обращать на это внимания. Затем, с внезапным напором, подобным дуновению ветра, облако плавно и без усилий извергло нас. Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы вернуться на след.


Осторожно, не позволяя облегчению подтолкнуть меня, я вернул щиту его прежнюю прочность.


Я подумал, что многие корабли могли пройти сквозь облако невредимыми, но не без серьезной нагрузки на их приводные устройства, и уж точно не со скоростью, близкой к нашей.


“Мы победили этого”, - прокомментировала я, когда омертвение закралось в мою ноющую спину, вытесняя мышечную боль. Я слегка потянулась и откинулась назад, чтобы размять пальцы.


Но расслабления не было.


Мы начали неуклонно приближаться к Гимнии, но Алачах все еще двигался очень быстро. Принимая во внимание, что у него не было наших преимуществ, я подсчитал, что нагрузка на его двигатель неизбежно должна была вывести его из строя в течение нескольких дней. Он летел как сумасшедший. Какая бы причина ни была у него, чтобы отважиться на Дрейф, он чертовски спешил.


Я не мог видеть корабль Алачаха, даже с помощью тонких сенсоров, потому что в визуальном спектре была слишком большая путаница. Но приборы, подключенные к звуковому сигналу, измеряли его громко, четко и близко. Иногда я чувствовал волну искривленного пространства, которая рассеивалась вслед за ней. Меня это тоже беспокоило — если бы ее так рвало, ее могло бы подбросить, как пробку, если бы она попала в боковое повреждение. Лебедь мог бы выдержать это — если бы я был достаточно быстр, — но Гимния не смогла.


Если бы ты только успокоился, подумал я, глядя на него, у тебя было бы чертовски много шансов добраться туда. Но что-то двигало им достаточно сильно, чтобы, пока у него было свободное пространство, он использовал его на пределе своей терпимости. Он мчался, как летучая мышь из ада.


Минуты превратились в часы, и он начал вытягивать еще больше. Я не собирался рисковать получить травму и не стал копировать его, поэтому он снова медленно отодвинулся. Затем он врезался в облако, и ему пришлось бросить якоря. Облако было локальным и узким, и я прошел через него без труда, не потребовав особой сообразительности, чтобы преодолеть его.


Через семь часов искажение начало разделять нас. Алачах не сбавлял скорости, поэтому я предположил, что варп наступал ему на хвост. Некоторое время я плыл на волнах, но они продолжали давить мне на грудь и сгибать спину, так что мне пришлось сбавить скорость и относиться к происходящему немного проще. Тем не менее, в межреберных мышцах начало нарастать тупое ощущение боли. Я сильно вспотел и чувствовал себя очень уставшим. Перед взлетом я сделал снимок, который должен был гарантировать мне десять или двенадцать часов, но, полагаю, нагрузка была необычной.


“Что этот чертов дурак пытается сделать?” Я задумался. “Это не гонка. Или он думает, что я обману его, если он не достигнет Потерянной звезды за пару часов до вылета? Но дело было не в этом. Он знал, что я дам ему первый шанс добраться до места крушения, как и обещал. Если дело действительно дойдет до гонки, я выиграю. У меня была птица, а у него пуля.


Еще несколько часов.


Напряжение должно быть слишком велико. Я, как никто другой, знаю, как опасно перегибать палку, но я не осмеливаюсь впадать в другую крайность и рисковать слишком замедлиться или даже потерять сознание. “Сделай мне сильный укол, - сказал я делАрко, - и приготовь для внутривенного введения полторы бутылки. Я не могу принять это при стандартной процедуре. Не без замедления — и я хочу держаться достаточно близко к Алачаку, чтобы сохранить траекторию. Я не хочу, чтобы повреждение уничтожало пространство, через которое он летит. ”


Капитан двинулся навстречу.


“С тобой все в порядке?” Я спросил Родгара.


“Я могу поесть”, - ответил он. “Джонни может прокатиться, пока я отдыхаю”.


“Попробуй”, - сказал я ему. “Не позволяй Джонни принимать слишком много. Когда возникнут проблемы, я хочу, чтобы ты вел машину, чтобы поток был постоянным. Джонни не обучен жонглировать плазмой.”


Я думаю, это Ева сунула мне в руку "бодрствование", но я не оглянулся. Я почувствовал, как игла кормушки тоже вошла внутрь, и лента, удерживающая ее. Я почувствовал дискомфорт, как будто что-то проткнуло щиток на левом крыле, и прошло несколько минут, прежде чем я избавился от этого странного ощущения.


Пыль, пыль и еще раз пыль. Теперь мы были в мертвой гало-плазме туманности, далеко внутри краев, где вновь сформировался выброс из центра. Принимая во внимание то, чего мы уже достигли, здесь не должно быть ничего, что могло бы причинить нам вред, если только это не застало меня врасплох. Я задавался вопросом, как Алачах продолжает идти вперед. Хор-монса не так сильны физически, как люди. Возможно, у него была постоянная капельница с добавлением какого-нибудь стимулятора мозга. Я уже летал подобным образом раньше — было приятно, когда я фактически лежал в люльке, но мне потребовалось три дня, чтобы прийти в себя после сточасового перелета. Постоянная езда на высокой скорости вредна для здоровья.


Сумасшедшая погоня продолжалась и продолжалась. Он несколько раз превышал шесть тысяч, но в основном оставался на отметке четыре-четыре с половиной. Для меня этого было достаточно, и я не копировал его случайные всплески. В результате он на какое-то время отступил, но потерял все завоеванные позиции, когда облачная паутина вынудила его ползти. Позже он, казалось, переосмыслил часть проложенного им курса, и я сел ему прямо на хвост, пока он разрабатывал новый способ добраться из какой-то неизвестной точки А в точку Б. Картирование Карадока до этого момента работало идеально, и тот факт, что оно в конце концов привело его в зыбучие пески, не был их виной. Картирование Халкионного дрейфа - по сути, оптимистичная задача.


Сильные штормы, которых Алачак избежал, изменив курс, вторгались в поле моего зрения слева от меня. Хаотичный пушок внутри капюшона становился все больше. Задолго до того, как он угрожал коснуться корабля, от его присутствия у меня заболели глаза. Алачах увеличил скорость до десяти тысяч, очевидно планируя обогнать монстра. У меня не было выбора, кроме как следовать за ним. Корабли разделяло всего шесть или восемь минут, но штормы угрожали всевозможными бедствиями. Я поднял Лебедя до восемнадцати тысяч, прежде чем был уверен, что мы справимся с непогодой.


Высокая скорость сама по себе повлекла за собой наказание. Волны искажения, исходящие от хвоста Алачаха, сильно зацепили нас и попытались вывернуть наизнанку. Птица воспользовалась моими рефлексами, чтобы отклонить давление в сторону, пока я обсуждал ничтожность наших шансов. Я крикнул Ротгару, чтобы тот был полностью внимателен, и поиграл с ударом, надеясь, что он сможет держать поток в узде. В какой-то момент мне пришлось отключить g-поле, чтобы оседлать излом волны. Если бы темпоральное ухудшение слилось с варпом, мы потеряли бы весь наш поток или были бы сильно искалечены.


Как бы то ни было, нас пинали высоко и широко. Это было похоже на то, как если бы нас отбросил бык. В те секунды, когда нас удерживал варп, была лишь фрагментарная боль, но настоящий взрыв раздался, когда мы снова оказались на свободе. Мы все были не на том пути -везде. Я чувствовал себя так, словно меня избили по полной программе за считанные микросекунды. Мне потребовалось все, что у меня было, чтобы выправить корабль и вернуть нашу джи обратно.


Когда я сбросил скорость до комфортной и направил Лебедя по тропе Алачаха, я нашел время извиниться.


“Если повезет, - добавил я, - таких тяжелых моментов, как этот, будет не так уж много“. В моем голосе прозвучала боль — к моему большому удивлению. Боль была просто фактом. Мне пришлось это вынести, потому что у меня не было времени, чтобы подчиниться ему.


Однако вскоре боль снова прошла, и на какое-то время все стало относительно легко.


Гимния снова начала уверенно набирать обороты. Алачах был нетерпелив. Он хотел пораньше попасть на встречу со смертью. Я не знал, сколько еще нам предстояло пройти, но наш пункт назначения должен был находиться внутри ядра, что означало еще день или около того. Я попытался угадать, какое наказание мы бы понесли, будь мы на месте Гимнии; мысль была не из приятных. Я стал неуверенно думать, что Алачах просто не выживет. Он собирался умереть, ничего не добившись, и этот сигнал должен был донести его последний отчаянный крик: координаты Потерянная звезда и нанесенный на карту курс, как добраться до нее.


Время шло, и я задавался вопросом, уделит ли Хормон вообще время отдыху. Я подумал, что ему, должно быть, нужно остановиться, хотя бы для того, чтобы дать ему шанс. Какой бы эликсир жизни ни вливался в его вены, он не может продолжать это делать вечно. Скоро он должен сделать каплю. Карадок, должно быть, нанес миры на карту, если они нанесли на карту этот канал. Он должен знать, где можно приземлиться. Я так смертельно устал, что даже начал думать, что ему следует остановиться ради меня.


И в конце концов, когда терпение было на пределе, он замедлился до ползания и начал падать в сторону звездной системы. Мы последовали за ней вниз. Я знал, что даже на поверхности буду начеку в любой момент. Но если придут неприятности, они придут медленно. У меня будет время проснуться и убежать. В "Безмолвном дрейфе" может быть большим облегчением просто знать, что тебе не грозит мгновенный распад.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Приземлившийся шар представлял собой голый каменный шар размером с земную Луну. Безвоздушный и совершенно безжизненный, полностью лишенный характера и индивидуальности.


Как только я выключил диск, я вызвал Гимнию.


“Она все еще цела?” Я спросил Алачаха, немного запыхавшегося после снятия напряжения.


“У нас все хорошо”, - сказал он. “А у тебя?”


“Невредимый”, - сказал я. “Но тебе плохо, и я это знаю. Насколько сильное кровотечение?”


“Мы сможем сдержать это. Мы с Кувио можем потратить некоторое время на восстановление подразделения, теперь мы упали. Оно снова полетит, и полетит высоко. Не волнуйся ”.


“Сможешь ли ты добраться до ядра?”


“Да, я так думаю. Завтра. Остановок больше не будет”.


“Успокойся”.


“Я не могу. Это должно быть завтра. Приземлившись, мы уже никогда не сможем взлететь”.


“Значит, ты в плохой форме?”


“Надеюсь, форма достаточна для наших целей. Нам нужно сделать только один толчок, и мы дома. Вы должны совершить еще одно падение, прежде чем войти в ядро, или выйти на узкую орбиту вокруг безопасного солнца. Я передам тебе координаты известных мне миров, и ты сможешь сделать свой выбор. ”


“И что ты будешь делать?”


“Не волнуйся. След будет свободен. Ты можешь следовать за мной, когда сможешь. Но помни, что тебе придется выйти снова. Береги себя ”.


“Как далеко это?” Я спросил его.


Я почти видел, как он улыбается. “Двадцать восемь часов до ядра. Двенадцать или тринадцать в пределах. Если я не доберусь до него, то сигнал сообщит тебе все, что тебе нужно знать. Если ты хочешь узнать больше, тебе придется прийти ко мне, когда Гимния умрет. Я надеюсь, что ее не разнесет по всему ядру в виде тонкой пыли. ”


“Удачи, Алачах”, - сказал я.


“Я надеюсь, что тебе не нужна удача, мой друг”, - ответил он. “Я надеюсь, что твой корабль надежнее удачи”.


Я замкнул цепь и откинулся на спинку кресла на минуту или две. Я разжал и вытянул конечности. Но я не покидал колыбель.


“Кто-нибудь умер?” Спросил я. Все четверо были в рубке управления. Все они смотрели на меня.


“Нет”, - сказал Деларко.


“Хорошо”.


“Он выживет?” - поинтересовался капитан.


“Нет”.


Он вздохнул с облегчением. Ему никогда не нравилась мысль о том, что он доберется до Потерянной звезды. Это было все, что я мог сделать, чтобы заставить его подчиниться необходимости. Я был уверен, что, если бы дал ему время посовещаться с Шарло, у меня были бы неприятности. Я знал, что Шарло никогда не простит мне узурпации его власти, но к настоящему времени ситуация была практически свершившимся фактом, и это был — когда все было сказано и сделано - единственный рациональный вариант действий.


“Я собираюсь поспать здесь”, - сказал я. “Мне нужно что-нибудь, чтобы вывести из организма вчерашнюю дозу и снова подготовить меня к утру”.


“Я позабочусь об этом”, - сказала Ева.


“С тобой все в порядке?” Я спросил Джонни. Он кивнул. Я знал, что Родгар может и хотел бы позаботиться о себе. “Хорошенько выспись”, - посоветовал я Джонни. “Возьми что-нибудь, чтобы убедиться”.


Ева подошла и протянула мне глоток восстанавливающего здоровье средства.


“Ты еще и доктор?” Я спросил ее. “Предполагается, что капитан - это парень с ноу-хау”.


“Меня обучали космическим наркотикам”, - заверила она меня.


“Великолепно”, — сказал я, затем добавил, взглянув на капитана. — “И я полагаю, что служат и те, кто только стоит и ждет”.


“Каковы наши шансы?” - терпеливо спросил Дель Арко.


Я решил, что нет особого смысла позволять ему слишком сильно волноваться. “Завтра нас ничто не остановит, кроме тысячи уродов против одного”, - сказал я ему. “Я не могу сказать наверняка насчет ядра. Но это не должно существенно отличаться от того, что мы уже пережили. Просто еще сильнее. Я думаю, мы справимся с этим ”.


“Итак, это все наше”, - сказал он. В его голосе не было ни капли доброты — он был абсолютно ровным. Он не хотел, чтобы я подумал, что он демонстрирует жадность.


“Это верно”.


“А как же Карадок?”


Я пожал плечами. Он прекрасно знал, что Карадок бы еще не добрался. Шомполы чертовски медлительны. Они могут быть в пределах пары световых лет, и мы все равно победим их.


“Ни о чем не беспокойтесь, капитан”, - успокоил я его. “Все просто. Мы выиграем игру”.


“Звучит так, будто ты этого не хочешь”, - сказала Ева.


“Это нас тоже не остановит”, - сказал я. “А теперь купи мне чуткий сон. Что-нибудь, что не будет болтаться поблизости завтра утром. Я обычно использую то, что в розовой обертке. Этого хватит. ”


Она поморщилась от такого обращения. На самом деле я прекрасно знал, как называется препарат, но в тренировочных школах жокеев лайнеров учат вежливо обращаться с химикатами, и я всегда по возможности избегаю школьных методов.


Ева подготовила спящего, и все остальные вышли из рубки управления.


Забирая у нее мензурку и возвращая пустую, я спросил ее, что она делает на борту корабля.


“Я член экипажа”, - сказала она.


“Ты сказал, что следишь за Шарло. Это не так. Монитор установил делАрко. ДелАрко очищает его и проверяет. Ты даже не был рядом с ним ”.


“Мы солгали тебе”, - сказала она. “Я здесь, потому что настояла”.


“И зачем ты это сделал?”


“Потому что это мой корабль, Грейнджер. Я был первым, кто управлял им. Кстати, я ходил в школу на Пенафлоре. Школа для пилотов”.


Я был удивлен, и мне захотелось рассмеяться. Но я этого не сделал, потому что в то же время понял, что, должно быть, значило для нее передать корабль, которым она управляла, кому-то другому. Таксист она или нет, но она чувствовала корабль так же, как и я.


“ Какого черта ты мне не сказал? - Спросил я.


“После того, что ты сказал о лайнерных жокеях? Кроме того, когда мы впервые встретились, ты совершенно ясно дал понять, что не хочешь ничего знать ни о ком из нас. Как бы ты отреагировал, если бы я сказал тебе, что я тоже космический пилот?”


“Я бы посмеялся”, - сказал я.


“Правильно”, - сказала она, подражая моему самоуверенному тону. “Теперь выпей своего Микки Финна”.


Если бы ты мог захлопнуть дверь космического корабля, она бы это сделала. Я выпил своего Микки Финна.


Почти мгновенно — или мне так показалось — кто-то начал трясти меня. Я быстро пришел в себя, думая, что, должно быть, что-то не так. Но ощущения срочности не было. Джонни будил меня обычным, неторопливым способом.


Мне пришлось встать, чтобы унять судорогу во всем теле. Я взглянул на часы. С тех пор, как мы приземлились, прошло восемь часов с точностью до минуты.


“Алачах только что поднялся”, - сказал Джонни.


“Он не звонил?”


“Нет”.


“Совсем как он”. Я забрался обратно в люльку, но не стал снова надевать сенсорное подключение или капюшон. “Принеси мне какой-нибудь твердой пищи”, - попросил я. “Нужно заставить свое нутро работать как следует”.


“Все готово”, - сказал он. “Ева принесет”.


“Хорошо”, - сказал я. “Если год или два потренироваться, это все же может оказаться разумной имитацией экипажа космического корабля”. Ева принесла мне кашу, и я проглотил ее на максимальной скорости. Дело не в том, что она невкусная или что-то в этом роде, просто у нее не тот характер, чтобы заслуживать большего внимания. Еда в глубоком космосе носит чисто функциональный характер.


Через несколько минут я полностью проснулся и почувствовал себя бодрым и готовым к заносу. Позади нас было столько же, сколько и впереди — по крайней мере, с точки зрения пробега. Бояться больше было нечего, при условии, что я буду держать глаза открытыми, а разум начеку.


И, по сути, второй день прошел почти так же, как первый. Это было быстро и сложно, но это никогда не было похоже на то, чтобы уложить нас. Грязи было огромное количество — чем дальше мы летели, тем гуще становились облака. Но только пыль, спокойная пыль, которая мягко шелестела на моих крыльях. Эффекты искажения неуклонно усиливались, но знакомство с ними вселяло достаточную уверенность, и моя задача по пролет через них оставалась более или менее на том же уровне сложности. Полагаю, справиться с этим было легче, чем я имел право ожидать, но я не благодарил фортуну. Нам не нужна была удача. Штормов мы видели предостаточно, но ни один не преследовал нас. Однажды, примерно в двенадцать часов дня, нас сильно потрепало из-за сильной клубящейся пыли, от которой мне было немного больно, так как она осыпала мое лицо и обожгла руки, но напряжение в голове было не таким сильным, и это компенсировало трудности.


Алачах была неукротима. Гимния, казалось, воспринимала все это как должное. Она была немного медленнее, чем накануне, редко дотягивая до пяти тысяч. Это все еще было намного выше того, что я ранее считал разумным для работы в дрейфе, но, исходя из вчерашнего опыта, это было практично, если не сказать мудро.


Прошло двадцать семь утомительных часов, прежде чем я решил расстаться с компанией и сделать перерыв перед нашим последним прыжком. Когда я начал падать, сигнал прозвучал как сдавленная отрыжка. Я прокрутил это через диктофон, соответствующим образом замедленный. Там говорилось:


“Используй свое время с пользой. Все хорошо. Возможно, мы снова увидимся завтра”.


Я замедлил звук настолько, чтобы ясно слышать слова, но мне не хватало абсолютной синхронизации со скоростью записи. Это не было похоже на голос Алачаха. Он был быстрым и высоким. В нем звучали почти истерические нотки, которые не могли быть дальше от спокойного, глубокого тона, который он использовал бы. Я знал, что важным словом было ‘май’. Это была практически гарантия того, что Алачах не выживет. Он знал, что Гимния не сможет этого сделать, но был слишком вежлив, чтобы сказать об этом.


“Правильно”, - сказал я. “Пока не прощайся”.


Я приземлился на темной стороне самой внутренней планеты одного из солнц, координаты которых Алачах сообщил прошлой ночью. Здесь было так же пустынно, как и на нашей последней остановке, что меня порадовало. Мир, лишенный всего, - это мир, которому вы можете доверять больше всего. А когда до центра Халкион-Дрейфа всего час полета, вам нужно как можно больше доверия.


Я долго смотрел на небо глазами корабля. Ядро растянулось по всему небу, наполненное разноцветным светом и бурлящее штормами. Я подумал, что там находятся тридцать шомполов Карадока. И Потерянная звезда. И Алачах. И трупы шести или восьми кораблей, которые пытались сделать то, что он — и я - пытаемся сделать.


Продолжай завтра, добавил ветер с большим энтузиазмом, чем у меня. Мы почти на месте.


Сейчас не время для твоего возвращения в лоно, напомнил я ему. Судьба этого корабля зависит исключительно от моего душевного спокойствия.


Как пожелаешь, ответил шепот. Но я буду здесь. Не забывай меня.


Как я мог?


Я расстегнул молнию. У Евы уже был наготове коктейль. Он был острым на вкус, но за считанные минуты снял всю боль и напряжение. Когда я повернулся, чтобы осмотреться, делАрко был занят с монитором. “Хорошая коллекция снимков?” Прокомментировал я. “Убедись, что люди дома ничего не упустят”.


Он бросил быстрый взгляд в мою сторону, не удостоив меня ответом.


Я позвонил Ротгару, поскольку он так и не появился, чтобы убедиться, что все в порядке. Его голос звучал недовольно, но он заверил меня, что диск в полном порядке. Я подумывал о том, чтобы покинуть колыбель и отправиться на свою койку, но решил, что лучше соблюсти формальности. В тот момент, когда я поворачивался спиной, что-то должно было пойти не так.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Я не получил нокаутирующего удара, но я мирно проспал почти тринадцать часов. Когда я проснулся, первое, что я сделал, это прислушался к слабому, ровному звуку писка Гимнии. Он был чистым и напоминал звон колокола.


Джонни был на вахте. Он повернулся ко мне лицом, когда я сел.


“Он все-таки добрался!” Сказал я. “Он сказал двенадцать или тринадцать. Он, должно быть, уже там”.


Джонни покачал головой. “Я наблюдал за следом, и он все еще движется. Какое-то время он двигался очень медленно. Я думаю, это сложнее, чем он ожидал ”.


“Ты не можешь этого сказать”, - сказал я. Но я проверил показания приборов, и он был прав. Алачах все еще летел транссибом. И пока я сидел там, вглядываясь в оставляемый им след, Гимния закричала.


Предсмертный вопль корабля перекрыл звуковой сигнал, как безнадежный плач ребенка. Хотя сам звуковой сигнал был едва слышен, его было достаточно, чтобы разбудить мертвого. ДелАрко услышал это из своей каюты. Когда он ворвался в рубку управления, крик сменился чередой искаженных звуков. Затем он полностью оборвался.


“Мы отправляемся”, - сказала я, скользнув в люльку и обхватив себя руками.


“Ротгар!” Я заорал в микрофон. Ответа не последовало. “Поднимите его!” Я сказал Джонни. “И Еву. Мне нужны капельницы для питания. У меня нет времени на овсянку. Я поднимаюсь через три минуты, и всем, черт возьми, лучше быть готовыми. ”


“Ты не собираешься воспроизвести это?” - потребовал Дель Арко.


“Нет”, - раздраженно возразил я. “Я не собираюсь проигрывать это обратно. Сначала я пойду за Гимнией. Затерянная звезда может подождать. Если корабль все еще цел, Алачах, возможно, еще жив. Может быть, мы сможем его подбросить. ”


“Давайте хотя бы убедимся ...” - начал он.


“Иди к черту”, - сказал я ему.


“Я здесь”, - раздался голос Ротгара в трубке, когда я поправлял капюшон. “За работу”.


Я принялся за работу, игнорируя Деларко. Если он и сказал что-то еще, я этого не слышал.


Я чуть не поднялся слишком быстро и не качнул g-поле, но я удержал ее, и она скользнула в транссиб гладко, как шелк. Я отдал ей все, что мог, и чувствовал, что это слишком много. Но мне не потребовалось бы тринадцати часов, чтобы добраться до Гимнии, если бы я мог ничего с этим поделать. Я был должен ему по меньшей мере пять часов, шесть, если бы мог сократить поездку на столько.


Прежде чем я это осознал, мы оказались внутри ядра, и я почувствовал не очень нежные ласки обширных полей искажения, которые окружали космический шар диаметром во много световых лет.


Напряжение было постоянным, и смена матрицы происходила мягко, но мощно, подобно приливному течению. Я знал, что эффект как на Лебедя в Капюшоне, так и на меня самого будет кумулятивным. И чем быстрее я летел, тем быстрее он накапливался. При двух тысячах это может занять день, чтобы ранить нас в самое сердце. При четырех тысячах это может занять шесть часов. Я не мог точно сказать, как далеко находится Алачах и какие дополнительные опасности могут таиться между ними. Я решил, что через семь или восемь часов ты доберешься до нее, не причинив нам постоянного вреда.


Через час я понял, что дела обстоят хуже, чем я предполагал.


“Готов к неприятностям?” Я спросил Родгара.


“Какого рода?”


“Гимния оставила после себя адский след. Это нарушает местное поле и создает водовороты. Оно медленно нарастает, создавая хаос. Вокруг нас бурлят увечья времени. ”


“Нет пути назад?”


“Другого пути нет”, - подтвердил я. “Я должен идти по следу, или я никогда не найду его в этом искаженном пространстве. Есть только одна вещь, которую я могу сделать, и это плыть по течению искажения. Это означает плыть быстро, но если я смогу плыть по течению, а не срезать его поперек, нам это не повредит. ”


Единственным недостатком этого аргумента, конечно, было то, что основная ориентация поля была поперек нашего пути. Нам пришлось бы ехать внутри шторма, делая себя уязвимыми для его капризов.


“Я собираюсь попытаться заставить штормовой ветер дуть так, как мы хотим”, - сказал я Ротгару. “Я собираюсь дать шторму око”. Я облизал губы. “Мы должны пробить дыру позади себя из пушки и прыгнуть на высоте семи или восьми километров, чтобы не вылететь через нее. Если поток заклинит, от нас останется много дыма. И притом полмиллиона лет назад. ”


“Хорошо”, - спокойно сказал Родгар. Я только что сказал ему сделать невозможное. Как хороший космонавт, он не стал оспаривать приказ.


“Считай до взрыва”, - сказал я ему. Он начал считать с двадцати, что, на мой взгляд, было слишком много, но это был его драйв. Тем временем я пытался балансировать на краю вихря, который закручивался вокруг нас.


В пять я пустился бежать. Две тысячи, двести пятьдесят, три. Когда счет приблизился к нулю, я перевел его на семь, открыл атомную пушку и закрыл глаза. Меньше чем за секунду я удержал прыжок. Я закрыл пушку и сбросил скорость до трех тысяч, крепко держась и молясь, чтобы мне удалось удержать ее в границах известной вселенной.


С ее телом, изогнутым, как рыба на вертеле, мы корчились в агонии. Меня держали за застежки, я не мог уступить мучительным требованиям своих мышц. Я почувствовал, как мой позвоночник согнулся, а конечности начали дергаться. Я знал, что если сломается кость, мы будем мертвы. При прыжке щит был практически сорван, но я вложил в него ровно столько силы, чтобы удерживать его, пока мы катились на тележке. Пыль въелась в меня, и я чувствовал кровь на руках. Но корабль не истекал кровью — он был сильным и гибким, в его венах было глубокое русло. Я чувствовал, что энергия иссякает, и знал, что прилив скоро прекратится. Я молился, чтобы Ротгар помог ей пережить кризис. Я боролся за нее, когда мы достигли кульминации, и мы победили. Она оседлала ударную волну.


Я обратил извращение Дрейфового пространства в нашу пользу. Оно бежало с нами, помогало нам, несло нас.


“Повреждения?” Резко спросил я.


“Не делай этого снова”, - посоветовал Ротгар. “Если ты снова откроешь огонь по транси, ты потеряешь их навсегда”.


Я переключил свое внимание на точное ощущение силы и движения штормового ветра. Приборы показывали мою скорость в час тридцать, но я прикинул, что до того, как мы достигли Гимнии, мы прошли большую часть пути в две тысячи. При благоприятных условиях мы были бы там через четыре часа.


Естественно, условия не выдержали. Они неуклонно ухудшались по мере того, как все возвращалось к своему прежнему состоянию. Я проделал всего лишь маленькую дырочку. В течение нескольких часов я оседлывал одну волну и боролся с другой. Я замедлился, но все равно получал наказание, как и корабль. Но постоянная боль в моем теле была устранена чистой решимостью идти туда, куда я хотел. Теперь я был в состоянии войны с Дрейфом, и мое уважение к присущим ему опасностям становилось гораздо более личным чувством — агрессией, даже ненавистью. Прорываясь сквозь нити искаженного пространства, можно было испытывать восторг. В любой битве наступает этап, когда ты забываешь о боли и даже о причине, стоящей за твоими мотивами. Ты просто тащишься дальше и дальше, существо чистого направления. Я думаю, что наличие пустого, стерильного, искалеченного разума очень помогло мне тогда.


Хорошо, что я был не слишком далеко от объекта этого конкретного удара, потому что корабль мог посмеяться надо мной, пока я был в таком настроении. Здесь не было ни мужества, ни героизма, так же как не было осторожности или терпения.


Честно говоря, я мало что помню из того, что происходило во время той поездки. Я знаю, что мне потребовалось ровно пять часов и две минуты, чтобы достичь критической точки Гимнии, потому что позже мне это сказали приборы. Я не замечал течения времени.


Плазма, по-видимому, дважды засорялась, но оба раза Ротгар сохранял поле релаксации устойчивым и эффективным в течение жизненно важных моментов. Я не знаю, как ему это удавалось. Он творил чудеса.


В целом, нам очень повезло.


Гимния дрейфовала на свободе — мертвая, насколько это возможно, но все еще целая.


Она быстро дрейфовала на тахионном ветру, поэтому я не мог замедлиться, чтобы заметить ее и окликнуть. Мне пришлось использовать двигатель, чтобы соответствовать ей, почти полностью расслабившись. Я знал, что мы не сможем долго выдерживать это после того, что мы уже выбросили из пушек.


Я не мог пересесть с одного корабля на другой, пока мы летели быстрее света. Я не мог вечно болтаться поблизости, надеясь, что он потеряет скорость или что ветер изменит свое направление.


“Я собираюсь подтолкнуть ее локтем, - объявил я, - и увести с этого ветра”.


Это тоже было опасно, но сам по себе ветер не причинил бы мне вреда, и я не подвергался риску из-за пыли или искажений при такой скорости. При условии, что я не поранился, возясь с Гимнией, я подумал, что мы могли бы это сделать.


Я так и сделал.


Я осторожно поймал ее крылья в свои и развернул ее от ветра. Я совершил немного грубый тахионный перенос, все еще пытаясь удержать ее, а затем снова отпустил.


Я не получил ответа, когда позвонил ей. Если Алачак и был жив, то без сознания. То же самое с Кувио. Вопрос был в том, смогу ли я вскрыть ее снаружи? Некоторые люди ценили уединение больше, чем безопасность, и это проявилось в том, как они проектировали свои космические корабли.


Я расстегнул пуговицы и поманил Еву. Я усадил ее в колыбель и накинул капюшон.


“Я должен пойти туда”, - сказал я. “Я не думаю, что на данном этапе что-то может пойти радикально не так. Но если что-то случится, она вся твоя. Не жди меня. Если ты будешь достаточно усердно молиться о плохой погоде, то, возможно, вернешь свою работу. ”


Она побледнела и покачала головой.


“Спасибо”, - сказал я. “Приятно чувствовать себя желанным”.


На выходе я схватил Джонни.


“Линии работают идеально?”


“Конечно”.


“Ну, я все еще хочу, чтобы ты был в шлюзе. Если что-то пойдет не так, начинай раскручиваться как можно быстрее”.


Я надел скафандр, забрался в воздушный шлюз, обрезал трос и нырнул. Я не потрудился попрощаться.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Воздушный шлюз был уже открыт. На мгновение я подумал, что кто-то мог выйти, но, конечно, это было абсурдно. Он был открыт, потому что они ожидали компанию. Особенно меня.


Я забрался внутрь, закрыл внешнюю дверь и наполнил помещение воздухом. Но я не снял шлем. Насколько я знал, корабль мог быть пробит и протекать. В замке был манометр, но он был откалиброван в Хормоне, и я не смог его прочитать. Я открыл внутреннюю дверь.


Там был коридор, огибающий пояс корабля, и лестница, ведущая вверх и вниз от платформы, на которой я стоял. Корабль был ориентирован вертикально, а не горизонтально, как Лебедь в капюшоне. Я взобрался по лестнице. Гравитационное поле все еще работало, что было обнадеживающим признаком. Это означало, что силовой агрегат не был полностью отключен, даже если двигатель отключился. Одним из преимуществ привода хоппера было то, что он был полностью отделен от внутренней энергетической цепи корабля. Это означало, что тепло и свет оставались включенными и жизнь могла поддерживаться. Почему же тогда отключился звуковой сигнал? Интересно. Неужели Алачах отключил его (в этом случае он, должно быть, выжил в катастрофе)? Но более вероятно, что отключение было автоматическим - что звуковой сигнал был запрограммирован на прекращение, как только он издаст свой последний крик и свое жизненно важное сообщение. Это ознаменовало конец его предназначения — путь Гимнии был записан, о ее смерти было объявлено, ее знания переданы дальше. Старый он или нет, но у Алачаха все еще был трезвый ум.


В рубке управления Алачах полулежал в своей большой люльке, обхватив руками весь мир, как будто он управлял кораблем. Но корабль был мертв, и он тоже.


Он не был сломлен климатическим выбросом энергии, уничтожившим двигатель, а просто иссяк вместе с источником питания. По всей вероятности, он прожил еще несколько часов после катастрофы. Но я приехал слишком поздно, и он знал, что я приеду. К приборной панели было приколото письмо. Оно не было адресовано, но я знал, кому оно предназначалось. Однако на данный момент я проигнорировал это.


Я спустился по трапу во всю длину в машинное отделение, чтобы убедиться, что Кувио тоже ничем не поможешь.


Двигатель лопнул, и он сгорел дотла от потока горячего топлива. Я быстро закрыл люк, чтобы защитить его от жары. Излучение должно было содержаться внутри оболочки реактора. Улетучилась только сырая масса конверсионного состава. То же самое произошло на борту Джавелина после того, как он пошел ко дну. Сцена сильно напоминала.


Я вернулся в рубку управления и еще раз взглянул на труп Алачаха. Он был напряжен и тверд от трупного окоченения. По всей вероятности, подумал я, смерть Алачаха была не более мирной, чем смерть его инженера. Точно так же, как боль Лебедя в капюшоне была моей болью, страдания Гимнии были его. Я вскрыл письмо и прочитал его.


Мой друг,


Как вы догадываетесь, это письмо было написано несколько дней назад, на Холстхаммере. Я написал его, когда Кувио доставлял устройство на ваш корабль, сразу после моего разговора с вами в здании башни. Сейчас, когда вы это читаете, я, конечно, мертв. Я произношу эти слова как мертвец.


Год назад я обнаружил мир за пределами того, что люди называют краем. Это мир, о существовании которого знают некоторые из Хор-монса, а другие подозревают о его существовании. В нашем языке это увековечено только словом Миастрид, которое относится к тому, что вы могли бы назвать "никогда-никогда-не-приземляться”.


Это мир, откуда первоначально пришла раса, ныне известная как Хормон. Свидетельства существуют — на Кхоре, — но они были замалчиваемы и — по возможности — уничтожены. Хор-монса, по большей части, считают себя именно такими — людьми Хора. Мы лгали всем другим космическим расам. Это небольшой предмет гордости.


Я прошу вас не разглашать эту информацию никому другому, независимо от расы. Я прошу тебя не ради себя, а ради Хор-монса, которые не знают, и тех, кто не желает, чтобы знали другие. Я не скажу вам, где можно найти Миастрид. Я надеюсь, что его не найдут. Сейчас там находятся несколько моих друзей, которые пытаются сделать так, чтобы его скоро не было видно. Мы хотим полностью стереть Миастрид, за исключением бессмысленного слова, которым пользуются только дети.


Мы - реликтовая раса, которая теперь называет себя Хор-монса. Наш дом был потерян, но наша колония на Кхоре выжила. Мы не нашли никаких следов каких-либо других колоний, но корабли сейчас ведут поиски за пределами кольца.


"Потерянная звезда" также нашла Миастрид. Я нашел ее безошибочные следы в нескольких мертвых городах — вы, люди, тщеславный народ и любите оставлять свой след в каждом мире, который посещаете. Я не знаю наверняка, что корабль забрал с Миастрида, но я уверен, что поиски, проведенные его командой, были достаточно всесторонними, чтобы не оставить у них сомнений относительно принадлежности к коренной расе Миастрида. Это привело к моей безрассудной и — если вы прочтете это — тщетной попытке добраться до места крушения в ядре Халкиона. Я хотел не украсть ее груз, а уничтожить его. Когда я пишу это, я не знаю, насколько близко я подошел к своей цели.


"Потерянная звезда" теперь ваша. Ее груз принадлежит вам и остальным на борту вашего корабля. Тайна Миастрида тоже ваша. С моей стороны было бы невежливо просить вас поступить с грузом так, как поступил бы я. Груз может вам понадобиться. Вы можете многое выиграть, вернув его своим работодателям.


Ты была мне другом, Грейнджер, и именно поэтому я делюсь с тобой тем, что знаю. Я надеюсь, что вы достигнете Затерянной Звезды, потому что, если вы этого не сделаете, другие корабли Хормонов попытаются, и другие хормоны погибнут. После того, как "Гимния" потерпела неудачу, становится ясно, что ни один наш корабль не сможет добиться успеха, но это не остановит их попыток. Если вы считаете это знание бременем, то я приношу извинения за то, что взвалил его на вас.


Что бы ты ни делал, ты можешь быть уверен, что Алачах согласится с тобой.


Координаты, которые у вас уже есть, приведут вас к Потерянной звезде. Я надеюсь, что ваши поиски увенчаются успехом.


Прощай.


Алачах Миастридианин.


Ну что ж, сказал я себе, чему все это помогло? Я сунул письмо в карман Алачаха.


Я притормозил перед люлькой, стараясь не потревожить человека внутри. Я внимательно осмотрел его органы управления, которые были достаточно просты, чтобы более или менее разобраться с первого взгляда. Я воспользовался его сканерами и проложил приблизительный курс, который должен был привести корабль в ближайшую солнечную систему, после чего он неизбежно должен был упасть на солнце. Я осторожно перенастроил управление. У Гимнии, конечно, не было силы, но у нее была инерция, которая несла ее. Все, что было нужно, - это одна короткая очередь, чтобы изменить ее траекторию. Я выпустил внутреннюю силу, чтобы дать ей эту вспышку. После этого она была полностью мертва. Ни света, ни жизни. Это может занять у нее несколько лет, но в конце концов она достигнет своей цели, если временные бури не подхватят ее и не отбросят обратно в прошлое, или пылевые облака не разнесут ее вдребезги, когда они будут двигаться на тахионных ветрах.


Я эвакуировал корабль, чтобы убедиться, что Алачах не сгнил до того, как его похоронят.


Затем я вернулся к Лебедю в капюшоне.


Джонни ждал меня у воздушного шлюза и помог мне снять скафандр.


“Они мертвы?” спросил он.


“Очень”, - ответил я.


“Ты уладил то, что должен был уладить?”


“Я сделал, что мог”.


Мы медленно вернулись в рубку управления, где нас терпеливо ждал Деларко.


“Все кончено?” спросил капитан.


Я кивнул.


“Можем мы сейчас прокрутить запись?”


“Конечно”. Одной рукой я возился с магнитофоном, другой помогал Еве выбраться из люльки. Цепочку координат вырвало, пока я надевал капюшон обратно на голову и поправлял соединения на затылке.


“Это точно говорит нам, где находится Потерянная звезда?”


“Это сообщает нам, на каком мире она находится, и ее приблизительное местоположение. И я имею в виду приблизительное. Вы не сможете точно определить расстояние за двадцать световых лет. Я буду рад, если мы окажемся на одном континенте. ”


“Ты узнал что-нибудь еще? Я имею в виду, на корабле Хормонов”.


“Да. Алачак мертв”.


“Больше ничего?”


“Да. Я знаю, почему он мертв”.


“Почему?”


“Это его дело. Личное дело”.


“А как насчет Миастрид?” Это от Евы.


“Я ходил туда не в поисках волшебной страны”, - сказал я ей.


Третья степень умерла от голода. Никто не получил никакого места.


“Хорошо”, - сказал капитан. “Давайте отправляться. Если вы вполне готовы”.


“Есть, капитан, сэр”, - ответил я. Я начал внимательно изучать сканер. Распечатка с компьютера показала, что мы были очень близко. Бедный Алачак пошел ко дну практически на пороге "Лорелеи". Я вывел корабль на неровную колею и приготовился к пересадке.


Алачак, подумал я про себя, чертовски умен. Он чертовски хорошо знал, что у него, вероятно, ничего не получится. Поэтому он хочет, чтобы я сделал это за него. Конечно, было бы невежливо спрашивать, но он все еще может бросать намеки, как тяжелые наковальни. Он прекрасно знает, что у меня нет причины для этого путешествия — ни моей собственной, ни уважительной причины. Это путешествие ничего не значит. Если только я не воспользуюсь им, чтобы оказать услугу другу. Но если бы я это сделал, Шарло упек бы меня в тюрьму, как только я снова коснусь земли. Навсегда.


Я пробил Лебедя в Капюшоне сквозь световой барьер и ускорился к логову дракона.


Вот мы и пришли, Потерянная звезда, готовы вы или нет,

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Я снова был осторожен, теперь, когда приз был практически в сумке. Я старался облегчить ситуацию, насколько мог — пытался избавить Лебедя от ненужного дискомфорта.


Мы прошли близко к глубоким повреждениям, и нам пришлось пару раз поболтаться во власти искажающих потоков, но не было ничего нового, ничего, с чем я не смог бы справиться с минимальными ушибами. Мы достигли звездной системы чуть меньше чем за три часа. Но даже когда мы были на расстоянии плевка, неприятности не закончились. Это никогда не бывает легко.


“Вокруг солнца происходит анаморфоза”, - объявил я.


“Что?” В трубке раздался голос Родгара.


“Она - фокус. Дверь для силы, которая исходит из ядра Дрейфа. Горячая точка. Пасть ада. Половину системы занимает изогнутая область, похожая на клетку. Ткань туго натянута. Летать в ней будет все равно что ползти по битому стеклу. ”


Я сразу сбавил скорость и поплыл, направляясь не прямо к звезде, а описывая косую орбиту, в поисках точного положения нужной мне планеты. Экран был размыт из-за сильного искажения, но я без особого труда нашел окружающий мир.


“Это разрывает дело”, - сказал я. “Ублюдок внутри зоны на каких-то паршивых несколько миллионов миль. Из всех чертовски глупых мест, где можно оказаться. Я могу подобраться к ней на медленном расстоянии, но если до нее вообще можно добраться, то только на субдиапазоне. Без гарантий. ”


Что делало ситуацию еще более серьезной, так это то, что наши проблемы могли не закончиться, даже если и когда мы достигнем планеты. Это был не один из дегенеративных кусков плохого камня, на который я решил сесть ранее. Это была настоящая, безупречная планета, вероятно, имеющая атмосферу и, возможно, даже жизненную систему. Какой может быть поверхность в центре такого искажающего поля? Какие формы жизни могли там выжить?


“Это займет время”, - сказал я. “И это не будет приятным. Мы собираемся провести час или больше внутри поля, которое может — если мы его хоть немного нарушим — использовать мощность, превышающую мощность тысячи солнц, просто для рефлекторного подергивания. Думай как можно меньше. Это единственный раз в твоей жизни, когда ты хочешь быть абсолютно незначительным. ”


Итак, до смерти напугав всех, у кого хватило ума слушать, я переключился вниз и начал заход на посадку.


Прошло меньше трех минут, и я сам испугался до полусмерти. Я почувствовал ту силу, о которой так бойко говорил, и никогда не ощущал ничего столь колоссального в своих самых мрачных снах. Это было невозможно. Я чувствовал само присутствие поля, вытягивающего меня наружу и вдавливающего внутрь. Я утекал в каблуки своих ботинок. Я знал так же точно, как знал свое имя, что не смогу этого сделать. Мои руки почти оторвались от рычагов.


Шевелись! завывал ветер. Ты убьешь нас всех!


Я собрал свое тающее сердце и взял свой разум в руки своего мужества. Я почувствовал изгибы своих крыльев и пустую сталь своего позвоночника. Я проникся сочувствием к волнам и перекосам. Я сидел в плоскости стресса и молился, чтобы мое присутствие там не возымело абсолютно никакого эффекта. Я находил трещины в стяжке и скользил Лебедем вдоль них, как гладкая рыба, плывущая по спокойной воде без единой ряби.


Гигантские руки обнимали меня, ласкали, гладили, убаюкивали.


Чтобы убить маленькое млекопитающее, например мышь, вы держите его - или ее — за хвост и нежно поглаживаете мех на его спине рукояткой скальпеля. Когда он / она успокоится под поглаживанием, будет в безопасности от ласки, убаюканный комфортом, вы нажимаете на затылок и сильно тянете за хвост, ломая маленькому ублюдку шею.


Я чувствовала себя мышью. Но я была спокойна. Мне было очень страшно, но я могла сдерживать свой страх. Крепко.


Чем глубже я погружался, тем сильнее становилось искажение. Я подумал, что это все. Худшее, что мог предложить Дрейф. Преодолей это, и ты покорил Халкион Дрифт. Ты победил.


Просто вперед и вперед, стараясь не раздражать его, изо всех сил стараясь не быть замеченным. Как клоп на бедре мужчины. Как крадущийся леопард. Как преследуемый человек в толпе. Как черви в моем собственном нутре.


Эта огромная рука начала сжиматься. Я не мог разобрать, что происходит между строк. У меня заканчивалась щель. Рисунок был слишком сложным. Он тек слишком быстро. Он был слишком острым, чтобы чувствовать. Я прикасался к нему, но не мог определить его контуров. Он был жестким и скользким, как кость с лягушачьей кожей. Он мог чувствовать меня, и я знал это. Он реагировал с отвращением и ненавистью; солнце было гигантским зловещим глазом, обжигающим мои глаза под капюшоном. Он мог видеть меня, и я следил за мыслями на его лице, выбирая момент, чтобы ударить и растоптать меня, как отвратительного паразита, которым я стал, когда решил вторгнуться в его тело.


Все еще поглаживаю, все еще ласкаю, но с оттенком нетерпения, нарастающей страсти, всепоглощающего пыла. Готовлюсь, готов, готов к кульминационному моменту.


Рукоятка скальпеля опускается на мою шею.


Я не мог дышать, мое дыхательное горло было зажато под позвоночником и закрыто, я задыхался, моя шея сгибалась, позвоночник растягивался, я должен был сломаться, но я не мог закричать, потому что у меня не было дыхания, я не мог втянуть воздух, не мог выпустить его, я был на грани исчезновения, перелома, ....


Отключись и отдай это мне....


Я не мог слышать из-за биения крови в моих барабанных перепонках, я не мог слышать, потому что кислород не поступал в мой мозг, я боролся за воздух, за свои чувства, за свой рассудок.


ОТКЛЮЧАЙСЯ ! ! !


Я сделал.


Я открыл глаза и абсолютно ничего не увидел. Мне было жарко и мокро. И я очень устал. Мое тело было напряжено, как будто оно подверглось ужасным пыткам. Влага была от пота. Это вылилось из меня. Но не на мое лицо. Там влага была холодной водой. На моем лице была влажная тряпка. Когда я моргнул, он исчез, и я посмотрел в лицо Евы,


“Ты погас, как свет”, - сказала она.


Это я уже знал.


“Когда?”


“Как только мы оказались внизу”.


“Мы на дне?”


“Да”.


Но я знал, что этого не может быть. Я потерял сознание не более чем через несколько минут. Мы были более чем в миллионе миль отсюда.


“Что случилось?” Спросил я. “Я не помню”.


“Ничего не произошло. Это была тяжелая поездка, и какое-то время я думал, что мы все можем быть мертвы. Я мог видеть Ника, и он уже был трупом, просто ожидающим, когда прилетят из дальнего космоса и заберут его. Но ты только что управлял кораблем. Ты проливал пот и слезы, но ты управлял кораблем. Мы наблюдали за напряжением в твоих движениях, но они всегда были правильными. Мы приземлились. ”


“Как долго ...?” - начал я, и мне пришлось остановиться, чтобы прочистить горло. “Сколько времени это заняло?”


“Пятьдесят восемь минут. Я их сосчитал. Мы спустились примерно на десять”.


“Оставь меня в покое”, - сказал я. Она удалилась, забрав с собой ткань.


Я закрываю глаза.


Ты это сделал?


Мы сделали это. У тебя слишком разыгралось воображение. Но ты знал, что делать, когда твой разум погрузился в воду.


Ты знал, что делать.


Мне это было не нужно. Операции выполнял твой мозг. Твои воспоминания, твои рефлексы, твои суждения. Все, что мне нужно было сделать, это удержать тебя вместе, убедиться, что машина работает.


Я не машина.


Ты должен был быть машиной, чтобы совершить этот полет. Твой разум снижал твою механическую эффективность. Вот почему тебе пришлось отключиться.


Если я так мешаю своему собственному телу, то удивляюсь, что ты не потрудился вышвырнуть меня вон.,


Я не могу этого сделать.


Что ж, мне не жаль.


Ты тоже не жалеешь, что я здесь.


Ты служишь своим целям, признал я. Смог бы я выжить без него?


Я снова открыл глаза.


“Что-нибудь не так?” Спросила Ева. Она все еще вертелась вокруг меня.


“Я страдаю”.


ДелАрко сунул мне в руку чашку кофе. Внезапно мне пришло в голову, что кто-то снял капюшон и расстегнул меня. Но я слишком устал, чтобы беспокоиться. На данный момент мы казались в безопасности, и я просто не хотел знать ни о чем, что противоречило бы этому впечатлению.


“Шарло был прав”, - сказал капитан. “Ты был нам нужен”.


“Да”, - скромно согласился я. “Двое других парней не смогли бы этого сделать”.


Я на минуту или две отхлебнул кофе, и это вернуло мне ощущение телесного присутствия. Как только оно вернулось, я начал беспокоиться о его продолжении. Я поднял капюшон и посмотрел на мир снаружи.


Смотреть было особо не на что. Это было странно, но не пугающе. Я должен был почувствовать облегчение — я мог бы нафантазировать ужасно много гадости, которой мог обладать мир.


Я настроился на знаменитый сигнал "Потерянной звезды". Он прозвучал громко и отчетливо. Я, конечно, слышал его раньше, но только как слабый, иллюзорный шепот. Теперь это было безошибочно реально. Не блуждающий огонек. Не песня сирены. Это был приятный звук. Почти домашний.


“Ну что ж”, - сказал я. “Вот сокровище капитана Кидда. Место отмечено крестиком. Теперь принеси мне что-нибудь поесть и дай мне немного отдохнуть”.


“Хочешь поспать?” - спросила Ева.


“Мне он не нужен. Я заберу машину через час или два, а потом мы отправимся в дикую местность. Нет смысла торчать здесь слишком долго. Скажи Джонни, чтобы готовил Iron Maiden.


“И, - добавил я, - вам всем лучше помнить, что самая медленная часть космического полета - это поездка на такси в город. Это может быть повсюду, если не считать криков, но не задерживайте дыхание ”.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Неизбежно возник спор о том, кто что собирается делать. Все хотели уйти, и никто не хотел оставаться. У меня были свои причины не брать никого с собой, но делАрко был чертовски уверен, что не позволит мне первым взглянуть на Потерянную звезду. Он все еще думал, что это его увеселительная прогулка.


Наконец, спор должен был найти наиболее рациональное решение. Кто-то должен был остаться на корабле, и у этого кого-то должен был быть какой-то шанс вернуть корабль обратно, если десантная группа не доберется туда. Который указывал пальцем на Ротгара и Еву. Ротгар не был героем, и он был вполне удовлетворен, но Ева умоляла, чтобы на борту был только один компетентный пилот. К сожалению, ей напомнили, сказали, что компетентный пилот также является постоянным экспертом по инопланетной территории, и, следовательно, ей пришлось уйти. Вопреки моему здравому смыслу, мы взяли с собой и Джонни. Но капитаном был Деларко, и аргументы против были не совсем убедительными.


Так получилось, что мы втроем отправились в путь в "Железной деве" — своего рода танке-амфибии, спроектированном и построенном на Пенафлоре и предположительно являющемся последним словом в области транспорта для чужих миров. Пенафлор неестественно высоко оценивает эффективность брони, что свидетельствует о его военном уклоне. Я никогда раньше не был в таком чудовищном виде, поэтому с подозрением отнесся к его полезности. Но это было намного быстрее, чем идти пешком, и единственной альтернативой было снова поднять "Лебедя" и кружить в атмосфере в поисках обломков. Я, конечно, не хотел этого делать — изуродованное пространство было достаточно плохим, чтобы еще и справляться с атмосферой. И было слишком очевидно, что эффекты искажения были столь же велики на поверхности, как и в космосе.


Действительно, поверхность на самом деле не сильно подпрыгивала. Ветер был не настолько сильным, чтобы его можно было назвать хуже, чем капризным. Но здесь была жизнь — жизнь в чрезвычайном изобилии, как и следовало ожидать в атмосфере земного типа. Все, что жило здесь, было одновременно ритмичной и факультативной метаморфией.


Проще говоря, это означало, что по мере того, как волны искажения приходили из области искажения, формы жизни поглощали энергию волн. Только неподвижные объекты могут противостоять силам такой величины. Железные девы и скафандры могли противостоять искажению, точно так же, как они могли защищать от солнечного света и жесткой радиации. Но жизненная система не может развиваться в железном ящике. Он не может просто поддерживать местные условия на уровне шеста длиной с баржу. Он должен с ними жить. Следовательно, формы жизни жили за счет энергии искажений. Они впитали непостоянный поток, направили его в нужное русло и использовали. Их единственной проблемой был переизбыток запасов. Им пришлось изобрести способы их использования, которые не были строго необходимыми в эмпирическом смысле.


И поэтому они постоянно меняли форму.


Каждая волна искажения — их частота менялась от одной каждые десять минут до полудюжины в минуту — приводила к полному изменению пейзажа. Это была ритмическая часть. Кроме того, жизненные формы могли использовать накопленную энергию для внесения дополнительных изменений в промежутках между волнами. Каждая биоформа была настолько подвижной, насколько ей хотелось. Он мог иметь любую форму, какую хотел, или вообще никакой, при условии, что не пытался удерживать его дольше минуты или двух.


А при чрезмерном поступлении варп-энергии из солнечной сферы изобилию жизни не было предела, кроме самой жизни. Я рассуждал, что метаморфическая система должна способствовать очень быстрой эволюции, но эволюции только в одном направлении. Всей целью метаморфозы было пассивное поглощение энергии. Завоевание путем подчинения и принятия. Но означало ли это, что мы — как захватчики - были в безопасности от опасности? Вероятно, нет — ловушка - это очень пассивный вид ловушки.


Мы не ушли далеко, когда я заметил, что формы жизни не так разнообразны, как я сначала предположил. Существовали лишь ограниченные типы формы, которые они могли принимать. Должно быть, это как-то связано с распределением напряжений. Не было ни острых краев, ни прямых линий, ни осевых соединений. Очевидно, предпочтение отдавалось цилиндрам и сферам, но допустимы были ундулоиды и катеноиды, и несколько раз я видел объекты, скрученные мебиусом, которые я принял за нодоиды.


Сначала я думал, что такая жизненная система очень легко поддастся эволюции разума, но позже я понял, что это практически невозможно. Интеллект обязательно предполагает какое-то посредничество между стимулом и реакцией: в человеческом примере это рационализация. Есть расы, которые не рационализируют — у которых нет памяти и языка, — но которые все еще могут быть классифицированы как разумные, но у них есть псевдоэмоциональная система, действующая как интерпретатор физических сигналов, и своего рода аппарат принятия решений, который можно модифицировать чисто интроспективными средствами, которые не имеют ничего общего с павловской обусловленностью. Они не действуют чисто рефлекторно. Эта жизненная система действовала. Не могло быть промежутка между стимулом и реакцией. Не было промежутка, в который мог бы поместиться интеллект.


В общем, я решил, что это, возможно, самая безопасная биосфера, в которую мне когда-либо доставляло удовольствие вторгаться. Что бы я ни делал, казалось, это могло сделать только одно: позволить мне. Тем не менее, я сохранил осторожность и изрядную долю подозрительности. И у меня, и у делАрко были пистолеты. У Джонни, которому было поручено оставаться с машиной, под рукой был настоящий арсенал. Огневая мощь, конечно, была чем-то еще, что очень любили злобно настроенные жители Пенафлора.


Я сам не верил в то, что можно бродить внутри переносной крепости. Одно дело носить с собой маленький пистолет, чтобы время от времени не попадать в неловкое положение. Совсем другое - иметь ребенка, впервые оказавшегося одного в довольно тревожном чужом мире, находясь под воздействием взрыва, способного испарить целый континент. Это слишком много, чтобы требовать чьего-либо здравого смысла. И, конечно, инопланетяне точно такие же, как люди, в одном отношении: что бы они ни делали, чтобы заставить вас стрелять в них, они делают намного хуже после того, как вы в них выстрелили. Требуется немало усилий, чтобы заставить меня стрелять, но нельзя полагаться на то, что такой ребенок, как Джонни, проявит подобную сдержанность. Все в порядке, когда приказываешь кому-то не стрелять без крайней необходимости, но ты так редко узнаешь, что такое абсолютная необходимость, до тех пор, пока не станет ipso facto слишком поздно.


Первые сто миль мы ехали хорошо, и никто нас не беспокоил. Было отчетливое мерцание приборов, вызванное полем искажения, несмотря на нашу защиту, но мы не могли заблудиться, пока у нас был сигнал. Радиосвязь с кораблем была громкой и четкой, но сотня миль - это не так уж далеко, а нам еще предстояло пройти несколько сотен. По большей части мы ехали по растительности, которая стремилась менять не только форму, но и цвет, так что в одну минуту мы ехали по ярко-синей долине с желтыми пятнами, а в следующую она была в красную и черную клетку. Я никогда не видел земли, покрытие было таким толстым, но наши колеса чувствовали это достаточно отчетливо — растительность под ними распласталась при нашем прикосновении и изо всех сил старалась выбраться из-под нее. Растительный ковер был плотным, но невысоким — он едва доставал до наших брызговиков.


Я постоянно наблюдал за местностью. Это было так скучно, что требовалась значительная концентрация, чтобы удерживать мое внимание там, но я не жалел усилий воли. Мне не удалось обнаружить ни одной “высшей” формы жизни. Ни стадных потребителей, ни летунов, ни быстроходов. Таким образом, не было стандарта, который я мог бы применить к системе, чтобы сделать ее более понятной. В нормальных, разумных мирах можно применить простое эмпирическое правило. Заметив изящное четвероногое с большими клыками, вы поймете, что небольшое беспокойство может оказаться полезным. Заметьте нелепое маленькое существо, стоящее на заднем конце и машущее вам кулаком, и вы поймете, что беспокоиться необходимо. Самая большая опасность здесь заключалась в том, что если бы и было что-то, о чем стоило беспокоиться, я бы этого не узнал.


Все стало сложнее, когда мы достигли того, что выглядело как гигантская плоская равнина. Мы спускались к нему довольно горбато, и сверху он выглядел как бесконечный пестрый ковер, цвета которого текли и сливались, как масляная горка. Рядом с нами мы могли видеть, как листья, усики и цветы тоже менялись, увядая или распускаясь, сморщиваясь и взрываясь, захваченные беспомощным, бесцельным весельем их безжалостного учителя танцев. Но дальше мы не могли разглядеть ничего определенного — только цвет и сверхъестественную плоскостность. Равнина простиралась до горизонта с трех сторон от нас. Далеко справа от нас солнце начинало садиться. Его непостоянный свет вспыхивал и гас, его диаметр менялся и расплывался. Протуберанцы были отчетливо видны в ослепительно белом и резком электрическом желтом цветах.


Джонни повел нас вниз по склону — где я впервые увидел голый камень, выступающий из живой оболочки, - на равнину. Где мы быстро остановились.


“Руль не держит”, - сказал он. “Я иду ко дну. Тону”.


“Ты не тонешь, ты плывешь”, - сказал я ему. “Это море”.


“Покрытый растениями?”


“Почему бы и нет? Даже на хороших, нормальных мирах есть Саргассовы моря. Поверхностные водоросли, расширяющаяся кожа, скопления островов растений. Тысячи квадратных миль, на множестве миров. В этом нет ничего необычного.”


Он включил турбины, и винты начали с трудом проталкивать нас сквозь заросли. Нас замедляла вода, а не растения. Спутанная растительность не оказала ни малейшего сопротивления нашему проходу. Она изменилась, чтобы приспособиться к нам — с большой готовностью услужить. Очень вежливо.


“Далеко ли до другой стороны?” - угрюмо спросил Деларко. Ему было смертельно скучно.


“Кто знает? Может быть, Потерянная звезда разлагается на глубине пяти морских саженей на морском дне. Лучше позвони Лебедю и скажи им, что нас не будет дома к завтрашнему ужину, не говоря уже о сегодняшнем.”


Капитан лаконично сообщил Еве, что мы попали в патоку и можем значительно замедлиться.


“А пока, - предложил я, - давайте все вспомним, что терпение - это добродетель, которая очень укрепляет характер”.


Из-за внезапного снижения нашего темпа пятьсот миль показались мне очень долгим путем. Прошлой ночью я был рад, что мне удалось — или ветру удалось — посадить нас так близко. В планетарном масштабе пятьсот миль - это предел досягаемости.


“Мы могли бы сыграть в карты”, - предложил Джонни. “Или в угадайку”.


“Если тебе становится скучно, - сказал я, - позволь кому-нибудь другому сесть за руль”.


“Кто за рулем?” он ответил. “Я просто сижу здесь. Мы прокладываем абсолютно прямой курс по мертвому уровню воды в плохую погоду. Кому нужно вести?”


“Ничего страшного”, - утешил я его. “Мы можем встретить морское чудовище”.


Никому не было смешно. Я строго юморист, который смеется в лицо смерти. Когда все становится удручающе нормальным, сардоническая ирония становится такой же обыденной и такой же удручающей.


Некоторое время я беспокоился о реальной возможности встречи с морским чудовищем, но довольно скоро беспокойство в целом утратило и свой вкус, и свою остроту. Ничего не происходило. Даже казалось, что ничего не происходит. Это даже не было похоже на дождь.


Мне пришлось довольствоваться мыслями о том, как приятно позволить кому-то другому вести машину, и что это был лучший шанс расслабиться с тех пор, как меня подобрала Элла Марита.


Нам приходилось поочередно садиться за штурвал, пока мы неуклонно продвигались через океан — ибо это был океан, а не просто соленое озеро или канал между массивами суши. Безграничность этого начала действовать на нервы. В конце концов, рассудил я, мы должны были дойти до конца. "Потерянная звезда" на самом деле не могла быть под водой, если ее сигнал все еще звучал. Если она вообще была под водой, то не могла быть в идеальном состоянии. И космические корабли сконструированы так, чтобы пропускать воздух, а не воду. Если она прожила восемьдесят лет, значит, она была высоко и сухо.


Солнце все еще неохотно опускалось к горизонту в летаргическом состоянии. По моим подсчетам, местный световой день мог длиться около пятидесяти часов, что означало, что у нас было еще около восемнадцати. Местная ночь может быть длиннее или короче, но я рассудил, что, скорее всего, она будет такой же продолжительности. Координаты, описывающие идентичность мира (которые дал нам Алачах вместе с теми, которые определяли его положение), вообще не фиксировали наклона оси. Я был готов усомниться в измерениях Карадока (они были далеко, когда они их делали), но тот факт, что мы ухитрились сесть так близко, наводил на мысль, что они были недалеки от истины.


Я предположил, что даже ночью света может быть достаточно, чтобы что-то видеть. Послесвечение солнца приведет к долгим сумеркам из-за искривления света, происходящего в поле искажения. Но даже в этом случае ночь не была бы такой комфортной, как день. Инопланетная ночь - всегда плохое место для пребывания.


Тем временем сигнал "Потерянной звезды" все время приближался. Солнце село, когда мы еще не вышли из моря. Я спросил, не хочет ли кто-нибудь переждать ночь там, где, как мы знали, мы будем в безопасности, но предложение встретило насмешливый прием. Я сам не придал этому особого значения. Чем скорее мы доберемся до места крушения, вернемся и выйдем из Дрейфа, тем лучше мы все будем себя чувствовать. Два дня сидеть в Iron Maiden было паршивой идеей.


Я был прав насчет того, что ночная темнота не была слишком интенсивной. Несмотря на безлунье, мир был идеально ориентирован для получения того освещения, которое было доступно. Нам указали на довольно светлый сектор ядра Халкиона, и сплоченная когорта из тридцати близких солнц излучала неустойчивый, но желанный свет. Подобно огромному занавесу, зияющая пещера ядра нависала над небом, проливая бледный, но достаточный свет. Горизонт сиял белизной, окружая нас подобно огромному серебристому кольцу, украшенному драгоценным камнем в том месте, где скрылось солнце.


Цвета водорослей вокруг нас — я думал об этом как о морских водорослях, хотя не было существенной разницы между наземными и морскими растениями — потускнели до индиго, бордовых, бронзовых и серых. Ничего бледного, ничего яркого, но мы все еще могли различить жуткий танец форм и оттенков.


Наше расстояние от Потерянной звезды сократилось на пятьдесят миль, потом на сорок.


Я снова начал думать о том, каким может быть ее груз и что я собираюсь делать, когда найду его. К этому времени, конечно, я знал, что это за груз. Алачах, должно быть, тоже все продумал, но он не рассказал мне об этом так подробно, потому что не был уверен. Было достаточно легко поставить себя на место капитана звездолета, который восемьдесят лет назад наткнулся на останки неизвестной цивилизации за пределами кольца. Я знал, что другие звездолеты привезли с собой из подобных миссий. Я знал, что было самой ценной вещью в галактике, насколько это касалось воображения того капитана. И я знал, что, по иронии судьбы, этот груз сегодня будет совершенно бесполезен, если не считать того, что он выдаст один-единственный хорошо хранимый секрет. То есть бесполезен с точки зрения вклада. Что касается цены, я не сомневался, что некоторые люди все еще были бы готовы заплатить за нее целое состояние, оставаясь невидимыми.


В двадцати милях от Потерянной звезды мы вынырнули из моря. Мы с Джонни оба в это время дремали, поэтому не заметили нависающих утесов, а делАрко не счел нужным беспокоить нас, чтобы сообщить об этом. Он ускорился на пляже, как только колеса нашли опору, и рывок разбудил нас обоих.


Ему пришлось повернуть, чтобы найти склон, по которому мы могли бы подняться. Поверхность утеса выглядела отвесной и дикой - и цельной.


Этот берег представлял совершенно иной вид. Судя по тому, что мы уже видели, эта земля была унылой и негостеприимной. Росли растения, но они были скорее высокими, чем широкими. В твердой магматической породе нельзя было найти места для закрепления, кроме как в укромных расщелинах, и там, где могли расти растения, они предпочитали тянуться ввысь, а не лежать распростертыми на неумолимых поверхностях, которые им ничего не предлагали. Растения либо не могли, либо не захотели затопить эту землю, как это было в первый раз — здесь было куда двигаться. Здесь царило прерывистое постоянство.


Путь, который выбрал Дель Арко — должен был выбрать, потому что другого не было — был отвесным и ухабистым. Но Iron Maiden была создана для этого. Раз или два я беспокоился, как бы мы не соскользнули назад, но она была живучим зверем и взбиралась на утес с упрямой настойчивостью. Оказавшись на вершине утеса, мы увидели, что наше возвращение на сушу не позволит нам провести время намного лучше. Пейзаж был изломан и выжжен. Растительность была высокой и густой на всех уровнях. Здесь не было ничего плоского — просто ряд зазубренных поверхностей, сходящихся друг с другом под разными углами. Совокупность углов представляла собой пологий подъем, уводящий от края утеса. Но там не было ни дороги, ни легкой тропинки. Это было бы восхождение и ползание, почти столько же вниз, сколько вверх, по гребням и оврагам, горбам и трещинам, вплоть до вершины горы.


“Это остров”, - сказал Дель Арко. “Часть цепи вулканического происхождения”. Он указал направо и налево, где с нашей выгодной позиции на уступе мы могли видеть другие мрачные конусы, очерченные черным на фоне тускло раскрашенного неба.


“Где корабль?” Спросил я, наклоняясь вперед с заднего сиденья, чтобы разглядеть приборную панель.


ДелАрко указал на гору. “Если я правильно оцениваю расстояние, - сказал он, - это на плато. Или в кратере, в зависимости от обстоятельств.” Я пробежал глазами по зубчатому гребню, который, на наш взгляд, был самой верхней границей горы. Невозможно было сказать, что находится за каменной стеной. Вряд ли это мог быть действующий вулкан, если Потерянная звезда мирно угасала в нем в течение восьмидесяти лет. Но насколько глубокой может быть яма, мы сказать не могли.


“Мы можем подняться на него?” Спросил я.


Мы все трое внимательно изучали склоны.


“Я не знаю”, - сказал Дель Арко. “Но я так думаю”.


“Ты не можешь отправиться в горы в танке”, - сказал Джонни.


“Это не столько подъем, сколько возвращение обратно”. Что, конечно, было проницательным наблюдением.


“К тому же, это не самая разумная экспедиция в скафандре”, - сказал я им. “Скала острая”.


Мы продвигались вперед, пробираясь по оврагам и усыпанным валунами возвышенностям, скорее в поисках лучшего обзора, чем продвигаясь вперед.


Было очевидно, что нам придется предпринять какую-то попытку подобраться поближе к вершине. Это должно было быть возможно — это была очень большая гора, но не слишком высокая.


Оглядевшись, я увидел один или два живых конгломерата, движущихся сами по себе. Конечно, это было естественно, учитывая их постоянную смену формы и переориентацию внутренних компонентов, но в полумраке у меня создалось впечатление, что их каким—то образом подтолкнула к действию наша близость - они обсуждали нас, наблюдали за нами.


Капитан изо всех сил продвигал "Деву" вперед, время от времени подкрепляя свои усилия ругательствами — нехарактерный признак раздражения. Я оставил проблему возвращения к надежде и провидению. Если Железная Дева подвела нас, то она подвела нас, и все тут. Нам придется плыть домой. До тех пор мы должны были доверять ей, что она доставит нас туда, куда нам нужно.


Джонни взяла короткую смену на несколько часов, в результате чего мы преодолели расстояние в три мили, а я отвез ее еще на две. С каждым разом становилось все сложнее, и в конце моей смены я решил, что мы можем оставить все как есть.


Мы все облачились в скафандры — Джонни тоже, на случай чрезвычайной ситуации. Мы вызвали корабль. Радиосвязь была очень плохой, но нас могли понять.


“Верно”, - сказал я Джонни. “Ты можешь слышать наш разговор через переговорное устройство. Оставь канал полностью открытым. Ничего не делай. Ты должен быть в полном порядке, сидя здесь. Если с нами что-нибудь случится, мы скажем тебе, что делать. Если мы тебе не скажем, не делай этого. Сиди тихо и жди. Если мы не вернемся, возвращайся домой. Не преследуй нас, потому что все, что случилось с нами, обязательно случится и с тобой. Ты не можешь быть вооружен, если не предупрежден заранее. ”


“Мне нет смысла оставлять тебя”, - сказал он. “Мы никогда не доберемся домой”.


“У тебя чертовски много шансов, чем если бы ты последовал за нами. Ева может управлять кораблем даже в глубоком дрейфе. Все, что ей нужно помнить, это лететь медленно. Все, что я могу сделать за две тысячи, она может сделать за двести. Это может занять у тебя месяцы, но ты можешь вернуться домой. Я не незаменим.”


“Прекрати это”, - сказал Дель Арко. “Какой, к черту, в этом смысл? Мы вернемся через несколько часов. Что может случиться?”


“Я не знаю”, - сказал я ему. “Если бы я знал, в этом не было бы необходимости”.


“Отлично”, - сказал он. “Давайте двигаться, если вы вполне готовы”.


Мы открыли внутреннюю дверь и втиснулись в замок — обе сразу, поэтому нам не нужно стерилизовать салон в перерывах между пересадками.


На мгновение или два я почувствовал себя почти голым. Нет сомнений, что броня обладает психологической силой, даже если ее ценность переоценивают.


Но вскоре на смену короткому вздоху неуверенности пришло другое чувство, и это было странное знакомство. Почти ностальгия. Вот Грейнджер, стоящая в скафандре в инопланетной ночи, готовая уйти в неизвестность в поисках денег.


“Веди”, - пригласил делАрко. Это был настоящий дух первопроходца, проявившийся в характере капитана. Ты пойдешь первым, и я убью того, кто убьет тебя.


Первое, что я сделал, это подошел к ближайшему участку метаморфических биоформ и всмотрелся в него с близкого расстояния. Листья, которые корчились и изгибались, как трепещущие пальцы, меняя свою форму, изобиловали животным миром, который также менялся по фазе вместе с растениями. Большинство крошечных животных были луковичными или червеобразными, с виду мягкотелыми и безногими — присоски или слизистые планеры. Изобилие и неразбериха были такими, что я чуть не скосил глаза, пытаясь различить экзотические формы, когда они появлялись и исчезали.


“Смотри под ноги”, - сказал я делАрко. “У растений миллионы крошечных друзей. Я полагаю, все они питаются живой плотью и приспособлены к дюжине или более различных морфов. Возможно, у каждого жука есть цикл, привязанный к определенному циклу морфологии растения, но, возможно, и нет. Я бы предположил, что везде, где остановится ваш взгляд, есть что-то, что могло бы и съело бы вас, если бы у него была такая возможность. Не допускайте, чтобы ваш костюм порвался только из-за пригодного для дыхания воздуха.”


“Вот что мне в тебе нравится”, - сказал Деларко. “Ты всегда ищешь наихудший вариант развития событий”.


“Это верно”, - сказал я. “Никакой другой путь не имеет смысла”.


Как я уже говорил, скалолазание в скафандрах никому не кажется забавным занятием. Микропунктуры особенно опасны там, где хороший воздух. Крошечный разрыв может даже не дать вам предупреждения, необходимого для того, чтобы что-то предпринять. Поэтому я был склонен действовать очень осторожно. ДелАрко, естественно, терял терпение. Он знал — потому что так было сказано в руководстве, — что скафандры нельзя снимать. В спецификациях ясно сказано, что материал выдержит все. Но вы заметите, что страховка не покрывает альпинизм, повреждения от кислоты и враждебных пришельцев. Единственная причина, по которой страховые взносы такие дешевые, заключается в том, что многие люди никогда не возвращаются, чтобы предъявить свои права.


Капитан двинулся вперед. Я ненадолго задумался над идеей, что было бы чрезвычайно удобно, если бы его скафандр все же порвался и я смог бы отправиться к Затерянной Звезде один. Но ты не можешь ходить и стрелять людям в спину. Это антисоциально.


Поскольку он был на десять-двадцать ярдов впереди на всем пути вверх по обрыву, он первым заглянул на ранее неизвестную территорию. Он величественно возвышался на горизонте, надеясь стать первым человеком, который увидит восьмидесятилетние обломки "Потерянной звезды", этой сказочной легенды космических путей.


К сожалению, мы ни черта не увидели, кроме джунглей. На этот раз настоящие джунгли. Фактически, более густые джунгли, чем я когда-либо видел раньше на паре сотен миров, которых я коснулся.


Это было скорее плато, чем кратер, хотя оно было достаточно вогнутым, чтобы его можно было описать как огромное неглубокое блюдце. Его диаметр составлял около пяти миль, что делало Потерянную звезду намного ближе к нашему краю, чем дальнюю.


“Ты там, Джонни?” Я спросил.


“Я слушаю”.


“Сейчас мы стоим на краю пропасти”.


“Я вижу тебя”.


“Можете ли вы получить достаточно точную информацию о Потерянной звезде, чтобы точно сказать мне, как далеко она находится?”


“Не совсем, нет. Я бы сказал, около тысячи ярдов. Плюс-минус шестьдесят ”. Шестьдесят ярдов - это, наверное, очень далеко, подумал я.


“Укажи мне направление по своим приборам, а мне направление по линии твоей видимости”. Он так и сделал, и я проверил направление по своему собственному компасу. Я также установил свой шагомер на ноль. Одна из причин, по которой скафандры далеко не так эффективны, как утверждают их создатели, заключается в том, что внутри они загромождены бесполезным хламом вроде шагомеров.


“Тебе удалось дозвониться до Евы?” Я спросил.


“Да”.


“Все в порядке?”


“Да”.


“О'кей, тогда поехали. Готовы, капитан?”


ДелАрко кивнул. Я медленно выдохнул и огляделся. Я хотел, чтобы сейчас был день. Было достаточно светло, и я обычно не боюсь темноты — даже инопланетной ночи, — но я всегда предпочитаю идти в пасть смерти, пока светит солнце. Благодаря этому весь зубастый облик мира кажется более жизнерадостным.


Мы погрузились в массу живого беспорядка. Это было совсем не похоже на пребывание в лесу или джунглях любого другого мира. Естественно, это всего лишь барьер, и вы должны пробиваться сквозь него, сражаясь как сумасшедшие за каждый дюйм. Но эта штука поддалась горькому взгляду. Ее не нужно было долго убеждать. Проблема была в том, что его было слишком много, чтобы так легко уступить. Он не мог убраться с нашего пути, потому что деваться было некуда. И все же каждое наше прикосновение было отвратительным. Наше присутствие и наш прогресс причиняли растениям, к которым мы прикасались, невыносимую боль.


Интересно, что бы они сделали?


Что могли они сделать?


Через пять минут в том месте, с проклятой вещи, извиваясь уходит из-под моих ног и вокруг моего тела, охваченные паникой, но беспомощно в клетке, я чувствовал к сожалению на кровавые вещи.


Некоторое время мы не совсем разбирались в материале, но было ясно, что вскоре нас полностью поглотит призрачная бесформенность. У каждого из нас в шлемах был фонарь, но они не предназначались для общего освещения. У них был узкий яркий луч для работы с внешней стороны кораблей в глубоком космосе. Моя лампа отбрасывала круг света, достаточно большой, чтобы в него поместились обе руки, но толку от него было мало. К счастью, приборы внутри моего шлема — в первую очередь компас - имели люминесцентные циферблаты.


Мы включились. Капитан делАрко был прямо за моей спиной и — не хватая меня за руку — цеплялся за меня изо всех сил. Он абсолютно ничего не сказал, но мне не нужно было объяснять, что он был до смерти напуган темнотой и ощущением липкого хаоса, сквозь который мы двигались. Мириады крошечных существ были случайно перенесены с растений ко мне, и я надеялся, что ни одно из них не приспособлено для жевания жесткого пластика. Но большинство из них не имели ни малейшего намерения оставаться со мной дольше, чем предписывала жестокая судьба. Они не могли уйти достаточно быстро. Некоторые застряли быстро, и я предположил, что они вообще никуда не денутся. Эта поездка сеяла свой особый хаос. Примерно через каждые сто ярдов мне приходилось протирать лицевую панель.


Оставалось пройти еще триста ярдов. Я остановился, чтобы обдумать детали моего генерального плана. Капитан был рад остальному, но оставался в ужасе


“Джонни?” - Джонни? - спросил я.


“Да”.


“Все в порядке. Похоже, никаких проблем. Я позвоню снова, когда доберусь до корабля ”.


“Проверка”.


Я слегка пошевелилась, и делАрко положил руку мне на плечо. Я не была уверена, хотел ли он еще отдохнуть, или просто не хотел рисковать потерять меня из виду. Он не сказал ни слова. Я стряхнула его руку, но осталась стоять на месте. Он немного осел и попытался опереться на растения. Но, конечно, они не согласились с этой идеей и просто уступили дорогу. Он боролся за равновесие, которое так неосторожно доверил несуществующей опоре, проиграл бой и упал. Я ушел в спешке. На мгновение наступила ужасная пауза, когда я подумал, что он может не паниковать, а потом он закричал.


“Грейнджер!”


“В чем дело?” Спросила я, не останавливаясь.


“Я потерял тебя”. Страх сквозил в каждом слоге.


“Ну, не паникуй”, - строго сказала я ему. “Этого следует избегать. Ты не беспомощен. Ты знаешь, где находится корабль. Единственное, чего мы не должны делать, - это шататься в этом хламе. Мы можем заблудиться. ”


“Вернись сюда”.


“Я никуда не уходил”, - солгал я. “Я не могу быть дальше, чем в нескольких футах от тебя. Но не начинай шарить вокруг в поисках меня. Используй свой компас и шагомер. Ты можешь добраться до корабля. ”


“Я шел за тобой”, - причитал он. “Я не знаю дороги, и я даже не знаю, что такое шагомер!”


“Не впадай в истерику”, - сказал я ему. “Ты слышал координаты по компасу, которые дал мне Джонни. Уверяю тебя, я не сбивался с прямой. Тебе не нужен шагомер. Просто продолжай идти по прямой, и ты достигнешь корабля.”


“Почему ты не можешь вернуться за мной?”


“Потому что я потерял бы прямую линию и направление. Уверяю вас, мой путь самый лучший. Я продолжаю. Если ты тоже начнешь сейчас, нас, вероятно, всю дорогу будет разделять всего три фута. ”


“Грейнджер, пожалуйста!” Он окаменел. Что было хорошо. Я полагался на тот факт, что даже при правильном пеленге по компасу он все равно не смог бы найти корабль. Во всяком случае, не раньше, чем у меня будет время хорошенько осмотреться и шанс действовать.


“Я двигаюсь, капитан”, - сказал я ласково. Я надеялся, что мой голос не выдал ни капли удовлетворения, которое я испытывал. Но схемы вызова искажаются самым удобным образом.


Позади меня делАрко начал всхлипывать.


Бедный ублюдок, подумал я. Бедный ублюдок.


Затем мой свет упал на человеческое лицо, и настала моя очередь ужаснуться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Я быстрым движением тыльной стороны ладони очистил лицевую панель от мелких тварей. Когда я это сделал, круг света сместился. То же самое произошло и с лицом. Он остался там, где я мог его видеть. Он бессмысленно уставился на мою облаченную в серебро фигуру.


“Доктор Ливингстон, я полагаю?” - Спросил я.


Я протянул руку, и он исчез. Просто исчез, в небытие или в ... растительность.


“У меня ужасное подозрение, ” признался я миру в целом, - что все идет не так, как должно быть. Мы наступили кому-то на пятки, и ....”


Меня грубо прервал капитан Деларко, который снова закричал.


“Заткнись, капитан”, - устало сказал я. “Это ненастоящее. Всего лишь растения. Они могут менять форму, помни”.


Он не переставал плакать. Его нервы были довольно плохими.


Я ждал.


“Что, черт возьми, происходит?” Джонни хотел знать.


“Джунгли корчат нам рожи. Они не могут ударить нас, причинить нам боль или обзывать. Поэтому они корчат нам рожи. Я думаю, капитан напуган ”.


Спокойствие моего голоса и презрение, прозвучавшее в последней реплике, привели Дель Арко в чувство. “Со мной все в порядке”, - героически сказал он. “Я был поражен, вот и все”.


“Отлично, ” сказал я, “ я снова в пути”.


Но в тот момент, когда я снова двинулся, я стал стимулом. У джунглей появилась идея, и она сработала — остановила меня как вкопанного. Они не собирались сдаваться.


Там было еще одно лицо, и еще, и еще. Но тактика шока потеряла свой эффект. На меня это больше не производило впечатления. Я прошел прямо сквозь них. На этот раз джунгли не были столь медлительны в своей изобретательности. Выражение лиц изменилось. От пустоты они прошли через страх, боль и агонию. Я наблюдал, как лицо — всегда одно и то же лицо — худеет, наблюдал, как белеет и туго обтягивает кости плоть, наблюдал, как она начинает отслаиваться от лица, наблюдал, как она растворяется, течет и корчится. Я наблюдал за смертью и разложением человека. Куда бы ни упала моя лампа, она была там. Пока я двигался, сохранялась непрерывность. Нет покоя нечестивым.


Это один из членов экипажа "Потерянной звезды", поставлявший ветер. Это то, что они действительно видели и испытали. Им потребовалось время, чтобы признать в тебе человека. Вот почему произошла задержка.


Так зачем они мне это показывают? - Спросил я. Они угрожают мне той же участью? Пытаются напугать меня до смерти? Это не сработает.


Забудь о попытках доказать, какой ты крутой, ответил шепот. Они не пытаются причинить тебе боль. Они такие же, как все остальное в этом мире — простая реакция. На каждый стимул у них есть реакция. Это все их существование. Они не могут не реагировать. Они не могут не реагировать конкретно. Это все, что им нужно сделать — с их точки зрения — чтобы уничтожить тебя. Ты причинял им боль раньше, как захватчик без запрограммированного ответа. Но не сейчас. Они приняли решение. Они вычеркнули тебя из своего плана существования. С этого момента ты просто случайность провидения. Им нет дела до тебя, Грейнджер. Они не причинят тебе вреда. Они даже не могут попытаться.


Спасибо, сказал я, ты снял груз с моих мыслей.


Затем я нашел Потерянную звезду.


Он был все еще цел. Джунгли подступали вплотную к его бортам, но не касались его. Я остановился, чтобы перевести дух, облокотившись на корпус. Это был длинный корабль с широким брюхом, большими плавниками и массивными крыльями. Он не был уродливым, но слишком большим — как у Юноны.


Как только я понял, насколько она велика, я понял, что мой план избавиться от делАрко не оправдается. Она не была иголкой в стоге сена. Каким бы нервным или некомпетентным ни был Деларко, он не мог вечно шататься и не найти ее. Я проклинал моду, из-за которой восемьдесят лет назад они стали такими большими. Современные корабли были гораздо компактнее и столь же функциональны. По мере того, как неизвестная вселенная уменьшалась — скорее по значимости, чем по размеру, — уменьшались и человеческие жесты неповиновения.


Я бродил по всей длине корабля в поисках шлюза. Я не нашел его на своей стороне корабля. Когда я добрался до плавников, я воспользовался ими, чтобы забраться на него. Растения были всего на два-три фута выше, чем она лежала, но этого было достаточно, чтобы скрыть ее от вершины кратера. С вершины я почти ничего не мог разглядеть, кроме джунглей. Не то чтобы там было на что смотреть.


Я снова прошелся вдоль корабля, заглядывая за борт, которого не видел. И снова замка не было. Было только одно место, где он мог быть, и оно находилось внизу. Я тихо выругался. Время, которое я выиграл у делАрко, медленно уходило — впустую, если я не мог получить доступ к грузовому отсеку корабля. Я спрыгнул с носа, совершенно забыв, как высоко нахожусь, потому что не мог видеть землю. Растения, конечно, почти ничего не смягчили удар, и я подвернул лодыжку. Мне пришлось мучительно ковылять вдоль борта корабля, теряя еще больше времени. Затем я опустился на четвереньки и начал быстро ползти вдоль днища корабля. Я молился, чтобы, когда я нашел его, дверь была либо открыта, либо отсутствовала, чтобы я мог войти с минимальными усилиями. Я прошел три четверти пути, когда наконец нашел его, скрытого сверху изгибом корпуса, но не такого недоступного, как я думал. Хотя она и была закрыта, с нижней стороны она была на петлях. Если бы я смог ее открыть, то наверняка смог бы заползти внутрь.


“Грейнджер”, - послышался голос Деларко. “Ты уже дозвонился до нее?”


“Нет”, - ответил я. “Как у тебя дела?”


“Хорошо”. К нему вернулось самообладание. Я тихо выругался.


Я лег на спину и забрался под него, чтобы занять правильное положение, чтобы управлять ручкой двери. Дверь открылась и тяжело упала мне на грудь. Я снова выругался — громко - и выбрался наружу. С большой осторожностью я протиснулся в узкую щель между дверью и корпусом. Я протиснулся внутрь, надеясь, что не повредил свой костюм. Затем, опираясь на стены воздушного шлюза, я закрыл внешнюю дверь. Я открыл внутреннюю и с благодарностью выбрался в коридор. Корабль поднялся вдоль своей вертикальной оси, как Гимния, но сила тяжести на корабле была отключена, и шахта превратилась в туннель. Я поискал с помощью лампы выключатель, нашел его рядом с замком и нажал. Зажегся свет.


Я остановился на краю люка, затем осторожно вытащил пистолет, отрегулировал луч, направил его на механизм отпирания внешней двери и защелкнул защелку. Я подумал, что капитану Дель Арко потребуется некоторое время, чтобы разобраться с этим. А пока давайте посмотрим, что можно увидеть.


Коридор, предназначенный для подъема или спуска, был недостаточно широк, чтобы я мог встать. Мне пришлось ползти всю дорогу до диспетчерской.


“Грейнджер”, - сказал Деларко.


“Что теперь?”


“Ты, должно быть, уже там”.


“Я нашел ее”, - признался я.


“Хорошо”, - сказал он. “Ничего не предпринимай. Я буду у тебя через несколько минут”.


“Да, капитан”, - послушно ответил я.


В рубке управления не было ни одного человека — ни живого, ни мертвого. Я быстро подошел к пульту управления. Компьютер все еще работал, как и звуковой сигнал. Я попробовал пару элементарных позывных, чтобы убедиться, что знаю, с чем имею дело. Затем я щелкнул всеми переключателями под консолью, превратив искусственный мозг в кучу металлолома, уничтожив все хранилище данных, включая судовой журнал.


Что ж, сказал я себе, вполне логично, что перед тем, как покинуть корабль, они должны были снизить расход энергии до минимума, чтобы сигнал длился как можно дольше. Никто не может сказать, был ли компьютер уничтожен сейчас или восемьдесят лет назад. Не могу это возложить на меня.


Я начал проверять каюты, одну за другой. Все они были совершенно пусты.


Грузовой отсек был наглухо закрыт, и я понятия не имел, где искать ключи. По всей вероятности, кто-то из команды положил их в карман, прежде чем они привели себя в порядок и покинули корабль. Однако у меня не было времени искать ключи. Как только Деларко найдет корабль, ему не потребуется много времени, чтобы взломать внешнюю дверь.


На самом деле примерно столько же времени, сколько мне потребовалось, чтобы прорубить себе путь в грузовой отсек.


Я толкнул дверь носком ботинка и почувствовал, как замок поддался под давлением. Я навалился всем весом на дверь, следя за тем, чтобы мой костюм не касался горячего места, и она медленно поддалась.


Трюм не был освещен, и я поискал выключатель, но не смог его найти. Я снова включил фонарь на шлеме и позволил лучу осветить груз.


“Я нашел ее”, - распевал Дель Арко.


“Хорошо”, - сказал я с заметным отсутствием энтузиазма.


“Где дверь?”


“По ту сторону, внизу”, - сказал я ему. Теперь не было смысла молчать. Я не выиграл необходимого мне времени. Возможно, я все еще мог уничтожить груз, но я определенно не мог скрыть тот факт, что я это сделал. Теперь предстоял выбор: служить Титусу Шарло верой и правдой до конца или рисковать всевозможными неприятными последствиями. Пока я колебался, мой взгляд случайно скользнул по легендарному грузу "Потерянной звезды".


Трюм был туго набит книгами, бумагами и папками с пленками и заметками. Книгам было много лет — возможно, миллионы лет, — но они все еще держались вместе. Там было несколько небольших произведений искусства — в основном резьба и цветные металлические рисунки. Было также немного синтетической ткани. Но, безусловно, основную часть груза составляли знания — знания инопланетян. Самый ходовой товар восьмидесятилетней галактики. Сегодня, конечно, тоже дорого, хотя с учетом того, что Нью-Александрия уже имела за плечами, отчаяние покинуло рынок, а привычность сильно сбила цены. В те дни знания об инопланетянах были просто удобством. В те дни это было модой. Новая Александрия испытывала ненасытную жажду этого, и каждый мир во вселенной людей нуждался в Новой Александрии, чтобы заполучить это, перевести это, понять это. Галактика была по-настоящему увлечена этим материалом. Возможно, это уменьшило страх перед неизвестным - знать, что инопланетные расы анализировались в наших компьютерах в течение нескольких дней после открытия, знать, что мы держим руку на пульсе Вселенной, какой бы большой она ни была. Подобные безумия умирают легко, но долгосрочные последствия только начинались. Интеграция инопланетян и людей, использование того, что купила Новая Александрия.


С самого начала было очевидно, что несла с собой "Потерянная звезда" — как только я узнал, что она нашла там мертвый мир. На мертвом мире не было бы рудников царя Соломона — только небольшие остатки цивилизации, осколки ее достижений. Спустя столько времени от повседневной жизни не осталось бы и следа. Единственными вещами, пережившими огромный промежуток времени, были вещи, которые были неразрушимыми — либо случайно неразрушимыми из-за небрежного использования материалов, либо намеренно, с точки зрения постоянных записей и того, что люди имели намеренно создан, чтобы быть неуничтожимым. И то, что "Потерянная звезда" подобрала, было всем, что она смогла найти, что могло рассказать что-то о Миастрид и ее народе.


И все это было бесполезно. Ибо что мог рассказать нам Миастрид такого, чего не смог Хор? Ни технологических секретов, ни философий, ни наук. Все это было передано из родительского мира в колонию на Кхоре. А с Хор-монсы - в Новую Александрию. Не случайно, что первая интеграция интеллектуальных достижений произошла между хормонами и людьми. Хормонсы были очень откровенны во всех аспектах своей жизни и цивилизации. Очевидно, они хотели сохранить только один секрет. Была только одна вещь, которую они не хотели, чтобы любопытные люди обнаружили.


Я не претендую на понимание мышления хормонов. Я называю их настойчивость гордостью, а их манеры вежливостью, но это человеческие слова, которые относятся к человеческим качествам. Они не могут иметь точного отношения к инопланетным народам. Я не знаю, почему сохранение этого секрета было так важно. Но то, что они приложили определенные усилия, чтобы сохранить его, было очевидно, если большинство их собственного народа этого не знало. Возможно, если бы им удалось уничтожить Миастрид и уничтожить груз Потерянной Звезды, даже те, кто знал об этом, смогли бы забыть об этом. И Хор-монса могли бы быть, на практике, людьми Хора.


По Закону Нового Рима этот груз принадлежал Титусу Шарло. Его консорциуму принадлежал Лебедь в капюшоне. Они заказали его. В других правовых системах груз мог принадлежать Хор-монсе. Миастрид был не брошенным кораблем, а целой планетой. Его народ продолжал жить как Хор-монса. Потерянная звезда не спасла эти книги, а украла их. Но размышления о таких юридических и этических тонкостях не помогли. Я уже знал, что хочу сделать. Я хотел сжечь все до последней страницы.


Не потому, что этого хотел Алачах, хотя на то была веская причина. Не потому, что я уважал хормонса, хотя это был факт. Потому что я хотел досадить Титусу Шарло. Потому что я хотел обмануть его и лишить той малой славы, которую мог. И потому что я хотел разрушить легенду о Потерянной звезде. Я хотел, чтобы эта глупая история ни к чему не привела, чтобы выставить дураком все чертово человечество. Кроме меня. А еще потому, что это была хорошая шутка.


Из таких вещей создаются мотивы. Благородство и альтруизм неизвестны человеческой расе.


Итак, когда капитан делАрко высунул голову из внутреннего люка, я приставил пистолет к его лицевой панели.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Он уставился на нее так пристально, что его глаза скосились.


“Тише, капитан”, - прошипел я заговорщическим тоном. И затем, обращаясь к Джонни: “Джонни! Это Грейнджер. Делай в точности, как я говорю, и не задавай вопросов. Не говори ни слова. Отключи канал связи в "Мэйден". Сиди тихо и не двигайся. ”


Я, конечно, не слышал, чтобы его отключали, но должен был предположить, что он сделает так, как ему сказали.


“Итак, капитан”, - сказал я. “Успокойтесь. Итак, вы подключены к тому монитору на корабле?”


“Ты знаешь, что я такой”.


“Вы передаете прямо сейчас?”


“Все время”.


“Тогда выключи это”.


“Я не могу”.


“Да, ты можешь. Законы Нового Рима. Вторжение в частную жизнь. Ты должен быть в состоянии оторваться от монитора. Так сделай это ”.


Наступила пауза.


“Хорошо, - сказал он, “ это выключено. Но я уже видел, как ты наставлял на меня пистолет. Я слышал, как ты сказал мне выключить. У тебя большие неприятности ”.


Опять же, я не мог точно знать, отключился он или нет. Я просто должен был предположить, что он сотрудничал.


“Теперь ты можешь выходить”, - сказал я.


Пока он это делал, я отобрал у него пистолет.


“Ты собираешься объяснить?” - спросил он.


“Но, конечно. Мне нужна ваша помощь и понимание. Боюсь, я не могу рассказать вам всего, но расскажу все, что смогу. Полная история, сокращенное издание. ХОРОШО? Ну что ж....


“Это путешествие - глупый трюк. Его единственная цель - выставить компанию "Карадок" дураком и извлечь выгоду из шутки. Все будут смеяться, потому что никто не любит "Карадок". Чтобы провернуть этот фарсовый трюк, пилот по имени Грейнджер вынужден рисковать своей собственной жизнью и несколькими другими.”


“Никто тебя не заставлял”.


“Не перебивай. А что касается силы, двадцать тысяч с оговоркой о штрафе на случай, если я умру молодым, - мощный рычаг. Я бы назвал двадцать тысяч ужасно большими обязательствами.


“Продолжая омерзительную историю, Грейнджер, хотя и готов пойти на шантаж из соображений самосохранения, по понятным причинам не обнаруживает сколько—нибудь сильной лояльности к своим работодателям. Он очень любит свой новый корабль, но это только делает его еще менее симпатичным к людям, которые хотят превратить его в артистического урода.


“Он обнаруживает, что владелец несколько неуравновешен и не заботится ни о корабле, ни о его команде, а только о чести, причитающейся ему за участие в сложной схеме. Его интересы полностью связаны с шоу-искусством и тщеславием. Однако он полагается на других, которые выходят и выступают для него, и собирают его славу. Грейнджер подозревает, что Титус Шарло, возможно, подставил его, чтобы получить двадцать тысяч, которые он позже добровольно выплатит. Шарло, конечно, очень рано узнает, что Грейнджер вернулся в оборот, что подразумевает, что у него есть какие-то контакты в организации Карадока или на Новом Риме. Грейнджер также считает Шарло ответственным за покушение на его жизнь со стороны кроколида. Он, конечно, не предполагает, что Шарло заплатил кроколиду, а просто так громко говорил о своем корабле и о том, что он будет делать, что Карадок вдохновился идеей убрать его пилота.


“Короче говоря, Грейнджер не любит Шарло.


“Тем временем, возвращаясь к сюжету, Шарло выбирает капитаном корабля человека, рассчитанного действовать Грейнджеру на нервы. Единственная цель упомянутого капитана - не допустить, чтобы Грейнджер понесла какую-либо юридическую ответственность. Капитан корабля имеет все виды полномочий в соответствии с Законом Нового Рима. Пилот корабля - нет. Следовательно, капитан - это устройство, позволяющее Грейнджеру делать только то, что ему говорят. Капитан Деларко - марионетка. Титус Шарло сыграл его как простака. Чтобы усилить и поддерживать напряженность между двумя мужчинами - чтобы капитан не слушал Грейнджер больше, чем это необходимо, — Шарло также отправляет на борт одну женщину, которая всегда гарантированно создает напряженность, одного инженера, печально известного тем, что создает плохой моральный дух на своих кораблях, и одного члена экипажа, который хочет всем нравиться и служит лишь для того, чтобы подчеркнуть различия между ними.


Затем несчастный Грейнджер узнает, что его самый близкий друг — Алачах — отчаянно хочет добраться до Потерянной Звезды. Его разум настолько силен, что он готов покончить с собой в попытке. Эта причина, конечно, инопланетная. Тебе этого не понять. Я тоже не понимаю. Я не прошу вас верить, что причина имела какое-либо значение для вас или меня. Но это была причина. Это есть причина. И у нас нет причин. Совсем никаких. Мы здесь по прихоти страдающего манией величия.


“Отчасти, вы знаете, мы убили Алачаха. Это с нами он соревновался. Он мог легко победить Карадока. Но не с нами. Мы заставили его лететь слишком быстро. Из-за нас он провалил свою миссию. Это была наша вина, что он умер, не выполнив свою работу. Я не утверждаю, что из-за этого у нас есть долг перед ним. Мы ему ничего не должны. Но ты не можешь забыть его. Ты не можешь просто представить, что его никогда не существовало. Потому что он существовал. И мы были там, когда он умер.


“Я не собираюсь говорить тебе, каковы были мотивы Алачаха. Они были как личными, так и чуждыми. Для тебя они ничего бы не значили, а он не хотел никому говорить, какими они были. Но я предлагаю тебе следующее: мы можем провернуть трюк Шарло. Мы можем победить Карадока, мы можем дать ему шанс позлорадствовать. Но мы также можем, в одно и то же время, выполнить замысел Алачаха. Мы можем сделать то, что он хотел сделать.


“Так что же нам делать?”


“Это зависит от обстоятельств”, - ответил делАрко. “Звучит слишком хорошо, чтобы не иметь подвоха. Ты чертовски стараешься продать меня. Что нам нужно сделать, чтобы осуществить этот классический дубль?”


Я облизал губы. - Груз “Потерянной звезды" находится в ее трюме. Я хочу сжечь его. Все до последнего остатка. И затем я хочу, чтобы вы подтвердили мою историю о том, что этого никогда не существовало. Что все это было мифом. Ложью. ”


“И что это за груз?” В его голосе было что-то такое, что наводило на мысль, что он уже подозревал.


“Книги. Книги о пришельцах”.


Он кивнул. - И ты не собираешься сказать мне, почему ты хочешь, чтобы их сожгли? Инопланетные причины?


“Инопланетные причины”, - согласился я. “Но я расскажу тебе пару вещей бесплатно. Первое: эти книги не содержат научной или технологической информации, которая уже не доступна Новой Александрии. Второе: секрет, который я хочу сохранить, совершенно безвреден. С человеческой точки зрения, он практически бессмыслен. Мы никому не причиним вреда, уничтожив этот груз, но мы можем помочь многим людям на Кхоре. ”


“У меня есть время подумать?” спросил он.


“Конечно”.


“Не могли бы вы направить эти пушки куда-нибудь в другое место”.


Я засунул их оба за пояс. Затем откинулся на спинку стула и стал ждать. Прошло несколько минут, а он оставался погруженным в очевидные размышления.


“Нет никаких доказательств того, что этот груз когда-либо существовал”, - указал я. “Никто ничего не может повесить ни на одного из нас”.


“Ты просишь меня чертовски сильно доверять тебе”.


“Это верно”, - согласился я.


“Что ты будешь делать, если я откажусь тебе помогать?”


“Все равно сожги книги”.


“И я с ними?”


“Нет. Я отвезу тебя домой и надеюсь, что по дороге ты передумаешь”.


“А если я этого не сделаю”.


“Тогда Титус Шарло действительно будет очень зол. На нас обоих. Но я не Титус Шарло. Я не оставляю после себя трупов. Это твой выбор. Если ты мне не поможешь, я сделаю это сам.”


Затем я скрестил пальцы и откинулся на спинку стула. Я знал, что выиграю. Если бы кто-нибудь попытался всучить мне кучу мусора, как я только что вручил делАрко, я бы сказал им, куда его засунуть. Но Ник делАрко был милым человеком. Он нравился людям. Он был милым, потому что хотел понравиться людям. Даже мне. Если бы он думал, что сможет завоевать меня, оказав услугу сейчас, то он бы так и сделал. Из таких вещей складываются мотивы. У всех нас есть свои человеческие слабости.


“Хорошо”, - сказал он наконец. “Давай сожжем книги. Ты убедил меня”.


Логика - это всего лишь наше оправдание для того, чтобы делать то, что мы хотим делать.


“Да, сэр”, - сказал я.


“Ты можешь называть меня Ник”, - сардонически сказал он.


“Верно”, - пробормотала я. “Теперь мы друзья”.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


“Ты вообще не хотел, чтобы я участвовал в этом деле, не так ли?” - спросил он, когда мы подбрасывали книги в огонь в сгоревшем отсеке двигателя. “Оставил меня в том лесу и расплавил замок на двери”.


“Возможно, было бы легче, если бы ты не заблудился”.


“Как ты предлагал помешать мне найти прах, когда я все-таки доберусь сюда?”


“Закройте приводную камеру и заявите, что она была горячей”.


“Что с датчиком?” он сказал, указывая на счетчик радиации.


Я ухмыльнулся. “К тому времени, как я закроюсь, в камере будет жарко”.


“Люди травмируются, возясь с атомной энергией”, - прокомментировал он.


Я продолжал вытаскивать вещи из трюма и передавать ему. Он бросил их в двигательную камеру. Я все равно решил развести огонь там, ради безопасности. На всякий случай, если Карадок когда-нибудь превзойдет все шансы и доберется сюда. Лучшее место, чтобы спрятать деревья, - в лесу, лучшее место, чтобы спрятать следы пожара, - в золе от старого костра. Когда "Потерянная звезда" приземлилась, ее двигатель работал точно так же, как у "Гимнии". Почти всегда так летают прыгуны в измерения.


“Знаешь, — сказал Деларко - теперь, когда мы были на одной стороне, он стал очень разговорчивым, — я не новоалександриец, но я был воспитан на их образе мыслей. Меня учили, что сжигание книг - худшее преступление, которое ты можешь совершить.”


“Обстоятельства, ” ответил я, “ меняют дело”.


“Кажется, обстоятельства никогда не меняют тебя”.


“Так и есть”, - заверил я его.


“Ты всегда кажешься мне таким же”.


“Да”, - сказал я. “И что это за способ?”


“Нетронутый человеческой рукой. Изолированный. Отчужденный. И отчаянно пытающийся сохранить это, независимо от того, как изменятся обстоятельства”.


“Я просто не позволяю вещам влиять на меня, вот и все. Ты не сможешь, если будешь жить так, как я. Если до тебя однажды начнут доходить чужие миры, ты все равно что покойник. В любом случае, заземлен, что почти равносильно смерти. Ты должен держаться стойко. Лэпторн говорил, что у меня нет души. ”


“Я не говорю о том, что до вас доберутся чужие миры”, - сказал он, когда мы без устали передавали книги из рук в руки. “Я говорю о людях. Ты также не позволяешь им прикасаться к тебе”.


“В чем разница?” Я возразил. “Чужой есть чужой есть чужой. Люди для меня чужие”.


“Вы тоже люди”.


“Так говорят”.


“Итак, ты не можешь быть отчужден от самого себя”.


“Послушай”, - сказал я, сделав паузу. “Чему все это помогает? Только потому, что наша цель впервые едина, я не призываю тебя немедленно начинать спасать мою душу из бездны отчаяния. ” Я бросила следующий заряд вдвое сильнее, для пущей убедительности, но он легко поймал его. Он был крупным мужчиной.


Он пожал плечами. “Ты непоследователен. Ты рассказываешь мне о пренебрежении Титуса Шарло к своей команде, но при этом заявляешь о полном пренебрежении ко всем ”.


“Я указал на пренебрежение Титуса Шарло к жизням своей команды”, - сказал я. ‘не из-за их любви и великодушия. Чем меньше Шарло заботится о моем душевном состоянии, тем больше мне это нравится. Я не хочу, чтобы он подвергал опасности мое здоровье. ”


“Ты действительно думаешь, что есть большая разница?”


“Ну и ладно”, - сказал я невозмутимо. “Я - настоящее испытание на терпение. А также на понимание и веру в человеческую природу. Может быть, я ничем не лучше Титуса Шарло. Я и не претендовал на это. То, что я сказал, все еще правда, не так ли? ”


Он не потрудился ответить. Мы уже почти закончили с грузом — это заняло не так много времени, как я опасался. Приводная камера была до краев забита мусором, и нам пришлось использовать довольно мощный луч, чтобы заставить этот хлам сгореть или расплавиться, или иным образом сделать его неузнаваемым. Миастридианцы строили на совесть. Весь корабль был полон дыма, и, должно быть, было адски жарко. Время от времени скафандры оказываются очень кстати.


“А как насчет записи с монитора на корабле?” - внезапно спросил делАрко. “На нем есть довольно неловкий фрагмент разговора, как раз перед тем, как его выключат”.


“Вы можете нарезать все в том месте, где мы вошли в поле искажения. Никогда не знаешь, как эти явления в глубоком космосе повлияют на хрупкое оборудование, не так ли? Очень жаль, что с тех пор запись пуста, не так ли? Шарло просто придется полагаться на рассказы из уст в уста о находке Потерянной звезды.


“Я думаю, мы найдем документы в каютах. Команды там нет — они покинули корабль, запечатали его и ушли жить в джунгли, я полагаю. В любом случае, их здесь нет - даже побелевших костей. Но они не забрали с собой свои корабельные документы. Мы получим достаточно, чтобы установить, где мы были. И в качестве центрального элемента коллекции мы вырежем из корпуса фирменную табличку. Приятный штрих, вы не находите? Они могут повесить это где-нибудь на стене как вечный памятник покорению Халкионского потока. Они могли бы даже повесить под ним табличку с нашими именами. Разве это не было бы просто замечательно?”


“Мы могли бы также вернуть рычаги управления”, - предложил он.


“У вас были бы циничные души, сомневающиеся в своем происхождении”, - сказал я ему. “Все, на обратной стороне чего нет штампа "Потерянная звезда", не убедит среднего скептика. С другой стороны, мы могли бы изготовить несколько тысяч копий и продать их как святые реликвии. ”


“Что ты собираешься сказать Джонни?” он вернулся к сути. “Ему будет очень любопытно, каким образом ты его прервал”.


“Притворись, что этого никогда не было. Игнорируй это”.


“Ты не можешь этого сделать. Он обязательно спросит”.


“Тогда мы скажем, что в то время это казалось лучшим решением. Мы сочли это целесообразным, принимая во внимание обстоятельства. Если он будет упорствовать, скажи ему, чтобы заткнулся. Привилегии ранга ”.


“Итак, все получилось”, - сказал он.


“Безусловно, имеет”, - ответил я. Мы бросили последние книги в огонь, и я снова открыл огонь из своего пистолета, израсходовав последний заряд, гарантируя, что все, что можно было уничтожить, будет уничтожено. Стены двигательной камеры медленно плавились, расплавленный металл пузырился и струился. Объем раскаленных останков уменьшался по мере того, как пепел оседал на стенах.


“Не взламывай эту свайную реку”, - сказал делАрко обеспокоенным тоном.


“Требуется больше нескольких тысяч градусов, чтобы произвести какое-либо впечатление на эту защиту”, - заверил я его. “Это плотная материя”.


Наконец, полностью удовлетворенный, я засунул разряженный пистолет обратно за пояс. Когда патронник остынет, он не будет сильно отличаться от того, как он выглядел, когда я впервые открыл дверцу. Сгоревшая комната не сильно страдает от того, что дважды проходит через одно и то же.


“Нам придется оставить главный люк открытым, чтобы выпускать дым, - сказал я, - но в остальном мы можем забрать наши сувениры и оставить корабль там, где мы его нашли”.


Я пошел на нос корабля, чтобы вырезать именную табличку, как и предлагал, пока делАрко обыскивал каюты и рубку управления в поисках официальных документов. Когда я закончил с табличкой с названием, я пошел и отрезал пару рычагов управления для пущей убедительности. Я бы с удовольствием взял побольше хлама, но ружье делАрко к этому времени было почти разряжено, а я предпочитал держать немного заряда в запасе.


Напоследок я убил сигнал "Потерянной звезды". Сирены космических трасс больше не было. Капут, мертв, покончено. Одна легенда, сокрушенная тяжелой рукой разума. И это почти конец истории.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


Капитан делАрко разбудил меня. Это была первая ночь, которую я провел на койке за очень долгое время, и я был не слишком доволен.


К счастью, он сразу перешел к делу, вместо того чтобы тратить время на сарказм.


“Четыре корабля только что вошли в систему”, - сказал он. “Шомполы Карадока”.


“Что ты хочешь, чтобы я сделал?” Я зарычал. “Поздравь их с тем, что они подобрались так близко?”


“Ты сказал, что у них ничего не получится”, - указал он.


“Я говорил, что на это уйдут месяцы. И все равно это займет. Им придется пройти через искривленную область со скоростью пешехода ”.


“Они не собираются проходить через область искажений. Они просто сообщили нам об этом. Они были недовольны, когда обнаружили, что потерпели поражение ”.


“И что?”


“Суть сообщения была такой: капитан Казорати из Карадок корабля компании Де Лэнси в Новой Александрийской с капюшоном Лебедь. Мы просим вас направить заявление об отказе от всех законных прав на груз и имущество "Потерянной звезды", передав такое же право компании "Карадок" в рамках справедливой торговли за инструкциями о том, как выбраться из Дрейфа. Мы считаем своим долгом предупредить вас, что, если вы не выполните эту просьбу, вы, несомненно, станете жертвой Дрейфа. ”


На три секунды воцарилось изумленное молчание. Затем я расхохотался.


“Они угрожают нас сбить!” Я ахнул. “Шомполы угрожают Лебедю в капюшоне. Это самое смешное, что я слышал за многие годы”.


“Эти шомполы вооружены”, - без тени юмора сказал Деларко.


“Меня не волнует, что у них есть с собой разрушители планет”, - сказал я. “Ты хоть представляешь, как трудно попасть во что-нибудь в космосе?" Не говоря уже о искривленном космосе? Между нами и кораблями Карадока миллионы миль искривленной пустоты. Как они могут пустить ракету через это место так точно, что мы даже не сможем увернуться от нее? ”


“Ты уверен в этом?”


“Конечно, я уверен. В этом космосе им повезет, если они смогут попасть в чертову звезду, не говоря уже о космическом корабле. Если они начнут стрелять, у них будет гораздо больше шансов навредить себе, чем нам. Я предлагаю вам сказать им это. Но будьте вежливы. Заверьте их, что мы очень благодарны за их доброту и предложение помочь нам, но мы думаем, что справимся сами. Мы также благодарим их за беспокойство по поводу нашей уязвимости, но предполагаем, что они с гораздо большей вероятностью станут жертвами Дрейфа, чем мы. ”


Я все еще смеялся, когда вернулся к управлению, готовый к взлету.


У меня случился приступ патологического страха примерно за пять минут до взлета, но это не имело никакого отношения к кораблям Карадока. Мне снова пришлось столкнуться с искажающим полем. В прошлый раз оно сломало меня. Смогу ли я победить на этот раз?


Мы можем вывести корабль в море, заверил меня ветер.


Ты можешь, черт возьми, не вмешиваться в это. Это мой корабль, и я выведу его наружу.


Тебе понадобилась моя помощь, чтобы попасть внутрь.


Я был слишком бессознателен, чтобы отказаться от этого.


А что, если ты снова потеряешь сознание? Тебе не нужно стыдиться того, что ты принимаешь помощь. Я не сделал ничего такого, чего не мог бы сделать ты. Ты не провалился. Я использовал твое тело, твое мастерство, твою скорость. Ты меня совсем не понимаешь. Я не представляю для тебя угрозы. Я не пытаюсь взять верх над тобой. Я - новая часть тебя. Дополнительные способности. Новый талант.


Ты мне не нужен.


Ну и что? Я знаю, что я тебе не нужен. Я никогда этого не говорил. Конечно, я тебе не нужен. Но у тебя есть я. Сколько времени тебе понадобится, чтобы смириться с этим фактом? Ты — Грейнджер, одинокая волчица — больше не одинока. Ты никогда больше не будешь. Никогда, как бы ты ни старался. Мы должны жить друг с другом, ты и я. Это не ужасное проклятие. В тебя не вселились дьяволы. Я не собираюсь питаться твоим мозгом, лишать тебя тела. Я здесь. Мы здесь. Неужели ты не можешь понять, что это значит?


Мне это не нравится, сказал я, и все очень просто.


И это было.


Они цитируют Конфуция, который сказал, что если изнасилование неизбежно, ложись на спину и наслаждайся этим. Что ж, ложись на спину во что бы то ни стало, если ты не можешь поступить иначе. Но ты не можешь и не будешь наслаждаться этим, если это изнасилование. Это начало и конец всего.


Грейнджер, - зловеще произнес шепот, - жизнь - это долгий срок.


Ничего страшного, сказал я ему, это скоро пройдет.


Тем временем возвращаемся в реальный мир....


Поле искажения слегка разрядилось, удалившись на сотню тысяч миль или около того от кратчайшего пути наружу. Но я не был уверен, стоит ли мне этим пользоваться. Ракеты Карадока, если они действительно имели в виду то, что говорили, наверняка полетели бы кратчайшим путем, и не было смысла напрасно рисковать, какими бы тщетными ни были их угрозы. Но чего я боялся больше: близости ракет Карадока или нескольких дополнительных секунд в зоне поражения?


После того, как я ощупал поле из положения сидя — чего у меня не получилось по пути внутрь — я решил, что, по всей вероятности, кратчайший путь наружу все равно будет не самым простым. Я должен был максимально использовать энергию поля, чтобы дополнить нашу собственную. Я начертил грубую дугу длиной около четырех миллионов миль — более чем в два раза больше минимального расстояния. Эта дуга имела дополнительное преимущество в том, что указывала нам в сторону от кораблей Карадока, а не на них.


Чтобы развеять липкие пальцы страха, я заставил Ротгара начать обратный отсчет пораньше. По мере того, как отсчет шел, работа моего мозга постепенно подстраивалась под тиканье часов, и я перестал дрожать.


Мы выстрелили из наших пушек и взлетели, и я поднял ее в воздух, ощущая давление варпа и шепча: “Еще раз в брешь, дорогие друзья”.


Прошла одна секунда, две, три и четыре, пока мы набирали высоту и ускорялись, выходя из атмосферы в искривленную пустоту, а затем Карадок дал отбой.


Все четыре корабля отплыли одновременно, и я перестал задаваться вопросом, действительно ли они имели в виду дело. Внезапно до моего усталого мозга дошло, что именно они имели в виду, говоря “пасть жертвой дрейфа”. Я совершил ошибку. Я ошибался. Весь ад был в пути.


Я оценил скорость ракет в тридцать тысяч или около того. Вероятность попадания была ничтожно мала и не стоила рассмотрения. Что действительно стоило рассмотреть, так это то, что они сделают с искривленной областью. Они проделали бы в космосе дыры размером со звезды. Энергия ядра вырвалась бы из дыр, и вся система потеряла бы энергию и время, а мерзкий дьявол разгуливал бы по небу, собирая души для своего неземного царства...


С яростной приверженностью своей цели, которую штаб-квартира компании, несомненно, сочла бы достойной восхищения, они стреляли из всего, что у них было, так быстро, как только могли, засевая искривленные владения. Они даже не потрудились прицелиться в нас, бедных маленьких.


“Загружай поток”, - крикнул я Ротгару. “Загружай его до последней унции, которую он возьмет, а потом еще немного. Если мы перенесемся, это произойдет в кратчайшие сроки, и мы, возможно, никогда больше не спустимся. К черту факторы безопасности и отдай мне все. ”


Ротгар даже не потрудился ответить. Если бы я произвел перевод в этой области, мы были бы на девяносто процентов уверены, что взорвемся, и он это знал. Может быть, больше, неся избыточный груз в потоке. Но у меня должна была быть сила. Если бы меня застали врасплох, мы были бы на сто процентов мертвы.


вчетвером, с интервалом менее секунды, ракеты вспахали домен. Я почувствовал, как узоры поля в ужасе отшатнулись от удара. Весь варп забурлил, как начинающий извергаться вулкан. Я чувствовал, как солнце растягивает ее мышцы, когда она просыпалась, готовясь рывком открыть шлюзы и впустить всю силу Дрейфа в ее плащ из запутанного пространства.


Одна ракета — одна из сорока или пятидесяти — прошла примерно в тысяче миль от Лебедя. Он срезал путь прямо мимо нас и помчался дальше, почти параллельно тому пути, которым я хотел лететь. Я потратил секунду, надеясь, что эта штука не взорвется слишком рано, и пошел за ней.


Поле боя было полностью и безнадежно разрушено. Буря уже хлынула из сердца звезды. Врата ада уже широко разверзлись, и смерть выходила, чтобы поглотить нас. Поле зависло в тот странный полуминут, когда ничего не происходило - когда старое поле умерло, а новая фурия еще не совсем добралась сюда.


Эти полминуты были единственным временем, которое у меня было.


Когда ракета пронеслась сквозь разрушающее поле искажения, она буквально проделала дыру в пространстве — длинную, полую пулевую рану в ткани основы. Я не знал, что было в той дыре, и мне было все равно. Это мог быть временной раскол или неоткрытое измерение. Нырнуть в это было все равно что прыгнуть в колодец в надежде, что он окажется бездонным и я смогу вынырнуть целым и невредимым из другого устья. Это был туннель в никуда, но это был единственный выход, и я не болтался без дела.


Я перетащил Лебедя с одной тропинки на другую за шиворот. Если бы искажающий узор сохранил свою целостность, он разорвал бы нас на части. Но он уже исчез, и мы были между клеткой и волной смерти. Боль скрутила мой мозг, но не руки, я затащил нас в туннель и переместился.


Гравитация корабля отключилась, огни погасли, и колпак погас. Я был слеп, но мы летели. Практически мгновенный переход с низкой высоты до тридцати тысяч. Мы оказались вне опасности прежде, чем я успел надеяться, и все снова заработало. В тот момент, когда изображение в капюшоне вернулось, я отреагировал. Я не мог изменить направление или замедлить нас, потому что у меня не было времени. Я поднял крыло и изогнул тело. Я практически сбрил кожу с ракеты, когда догонял ее.


Он взорвался почти в миллионе миль позади нас.


Тонкое искажение, которое должно было окружать внешнюю систему, полностью исчезло. Мы бежали внутри этого пустого мгновения - момента перехода.


На скорости двадцать пять тысяч я ушел в сторону и поддерживал скорость минуты три или больше, пока - на приличном удалении от системы — не наткнулся на грязь и рассудок, и мне пришлось снова сбросить скорость.


К тому времени мы были уже далеко от опасности.


Де Ланси и три ее фрейлины - нет.


Они взорвались.


Honi soft qui mal y pense.


“Хорошо”, - сказал я. “Я же тебе говорил”.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


И на этом это конец истории. Нити сюжета, конечно, намного длиннее ткани. Жизнь продолжается.


Хоумран, как только мы вышли из ядра, был чистым и легким. К тому времени я мог справиться с чем угодно, не вспотев. Я не стал утруждать себя высадкой на берег — просто продолжал работать пятьдесят с лишним часов на уколах и внутривенном питании. С медицинской точки зрения это было не слишком полезно для меня, но независимо от того, сколько времени займет путешествие за границу, возвращающийся домой баундер всегда действует мне на нервы, так что я не могу дождаться, когда избавлюсь от него.


Как только мы оказались на Холстхаммере, я начал пропускать мероприятия, потому что мне нужно было так много спать, чтобы наверстать упущенное.


Ротгар забрал свое жалованье и отправился куда-то еще. Он был сыт по горло.


ДелАрко успешно уклонился от расспросов Шарло о том, что пошло не так с его драгоценным монитором. Я не думаю, что старик когда-либо верил в нашу историю, но он никогда не умел находить в ней дыры, и она подтвердилась. Но старый ублюдок, конечно, все еще держал хлыст в руке. Я все еще был пешкой в его игре. У меня будут другие задания. Он получит свой фунт плоти, независимо от того, выпустит он из меня кровь или нет.


Несколько месяцев спустя меня разыскал Хормон и сказал, что за краем Халкиона появилась новая звезда. По моим расчетам, свет должен достичь Хора примерно через сто двадцать лет. К тому времени это будет просто еще одна звезда на их небе. И к тому же преходящая.

ОБ АВТОРЕ


Брайан Стейблфорд родился в Йоркшире в 1948 году. Несколько лет он преподавал в Университете Рединга, но сейчас работает писателем полный рабочий день. Он написал множество научно-фантастических романов в жанре фэнтези, в том числе "Империя страха", "Лондонские оборотни", "Нулевой год", "Проклятие Коралловой невесты", "Камни Камелота" и "Прелюдия к вечности". Сборники его рассказов включают длинную серию рассказов о биотехнологической революции, а также такие своеобразные произведения, как "Шина и другие готические рассказы" и "Наследие Иннсмута" и другие продолжения. Он написал множество научно-популярных книг, в том числе "Научная романтика в Британии, 1890-1950"; "Великолепное извращение: закат литературного декаданса"; "Научные факты и научная фантастика: энциклопедия"; и "Вечеринка дьявола: краткая история сатанинского насилия". Он написал сотни биографических и критических статей для справочников, а также перевел множество романов с французского языка, в том числе книги Поля Феваля, Альбера Робида, Мориса Ренара и Дж. Х. Розни Старшего.