# Исповедь зебры

Лаптев Станислав Иванович

О путешествии по временам и пространствам в незамкнутом мире. О соприкосновениях с Кировым, Завадским, Есениным, Высоцким. Хан Гирей и царь Василий Третий. За одним столом с Борисом Березовским

## Лаптев Станислав Иванович. Исповедь зебры Часть первая

### Лаптев Станислав Иванович: Другие произведения.

С.Лаптев

Исповедь зебры. Глава первая

Это сказ о путешествии во времени, о Космосе и интригах Вселенной, о стране, ее природе, нравах и киллере, убившим ее, о векторе движения рода людского, о встречах с живыми и ушедшими кумирами, причудах генезиса и добрых вестях из будущего. ОГЛАВЛЕНИЕ

[1. Явление миру]

[2. По ухабам и паркетам детства]

[3. Во временах и судьбах человеческих]

[4. Жили не тужили]

[5. Неистребимый алкоголь]

[6. Первые знакомства с миром иных]

[7. Как мы развлекались]

[8. Олег Есенин, Сергей Есенин, Владимир Высоцкий и другие кумиры]

[9. Годы школьные]

[10. Первые путешествия]

[____10a. Мещера, Пра, вплавь на баллонах]

[11. Дела общественные]

[12. Школа позади впереди свобода. Я первокурсник]

[13. Институт, первые встречи с Борисом Абрамовичем]

[14. Брежневский застой]

[15. Мои трудовые подвиги]

[16. О божественном]

[17. Золотое кольцо]

[17а. ___Золотое кольцо. Загорск - Сергиев Посад]

[17b. ___Золотое кольцо. Переяславль-Залесский-Юрьев-Польский]

[17c.___ Золотое кольцо. Суздаль]

[17d. ___Золотое кольцо. Боголюбово храм Покрова на Нерли]

[17e. ___Золотое кольцо. Владимир, Гусь-Хрустальный]

[18. Забугорная практика]

[19. Спасский Петросян - битва за корону]

[20. Забугорная практика 2]

[___20а.Ереван]

[___20b. Эчмиадзин]

[21. Военные лагеря. Бунт в Чехословакии]

[22. Путешествие в мир иной]

[23. Прощай альма-матер.Бросок на юг]

### 1.Явление миру

На это полотно улеглись долгие годы моего блуждания по хронологическим дебрям моего бытия, начиная с послевоенных времен до эпохи падения нашей большой империи. Какой-то провинциальный клоун, или просто дешевый актер, назвал ее Империей Зла. Большие империи всегда создают неудобства своим соседям. Вот и страна этого клоуна стала Империей Зла, сеющей семена демократии на обломках разоренных ею стран. Даже тех, кои никогда не были ее соседями. Моя страна не была носителем зла. Она победила дьявольскую Империю, сосредоточение мирового Зла, порожденную уродливым умом Гитлера, объявившего об исключительности немецкой нации. И ведет нелегкий диалог с новоявленной Империей. Империей, тоже возомнившей, от избытка самоназначенной исключительности и воительной супердержавности, себя сверхсупердемократией.

Война с империей Гитлера была не последней. Войны продолжаются. Ракетные, Локальные, Гибридные, Освободительные, Дипломатические, Информационные. В последних, самым ходовым и боевым оружием становится высокоинтеллектуальное Зло - Ложь. Правде, коя в дипломатии явление редкостное, в этой битве словесных миров, отпускается роль очень неудобной падчерицы у гнусной своей мачехи - разнузданной лжи.

Возможно, кому-нибудь будут интересны те далекие времена моих младых лет, которые, как и более ранние, испытывали наш народ на разрыв, вырабатывая у него иммунитет к невзгодам будущих времен. Невзгодам, создаваемым битвами властолюбцев за комфорт их седалищного нерва и сладостного упоения собой их деформированных извилин. Повествование ведется от имени лица, которое хотя и имеет отчасти собирательный образ, тем не менее, было свидетелем реальных событий. Будут здесь и псевдовымыслы, созидаемые на почве реальных событий. Будут и фантазийные коллизии, близкие к реалиям.

- Слушай, заканчивай свою писанину. По второму каналу начинается концерт "Новой Волны". Там обещали выступления молодых талантов с классными хитами, - теребит меня жена, приглашая посмотреть концерт. С трудом отрываюсь от бука и иду смотреть. Уши забивает дверной скрип: концерт открывает Алла Пугачева. Она жутким скрипом умирающего голоса усердно закапывает мои добрые воспоминания о ее безусловном таланте, засверкавшим в далекие годы. Алла, конечно, тоже эпоха. Но, нельзя же, эпоху растягивать наподобие резинового шланга. Тускнеет представление о таланте от таких растяжек. Вторым в том концерте молодых талантов выступает Филипп. Да, Киркоров! Попс-тенор. Тоже эпоха. Но, и здесь давит на слух голосовой дребезг времени. Потом Сосо Палиашвили, там же Кобзон и много других юных талантов со средним полувековым возрастом и тянущимся за ним длинным шлейфом времен этих выдающихся артистов. Певцами их назвать уже сложно. Они стали актерами, пытающимися на 'фанерной сцене' исполнить роли из арсенала далеко прошедших их времен. Мы, по-прежнему впереди планеты всей не только в области балета, но, и по производству музыкального нафталина. Где голоса? Голосовой хруст, скрип, дребезг. Эти хрусты и скрипы не генетические, а возрастные. В них нет эластичности, а слышны лишь тембры костенеющих связок. Зачем наши извилины кормят прогорклым товаром. Для того, чтобы не порвалась связь времен? Я согласен с тем, что об этих голосах, об эпохе их расцвета, можно что-нибудь сказать в музыкальных энциклопедиях. Но, чем более они цепляются за возможность своего навязчивого пребывания в новых временах, тем меньше места для восторженных записей о них останется на страницах тех энциклопедий. Продолжающимся цеплянием и потчеванием публики дребезгом своих голосов они все более и более срезают с их энциклопедических страниц восторженные строки. Молодые таланты тоже особо ничем не удивляют. Голос стал не даром свыше и повседневным изнурением исполнителя, а поточно-фабричным изделием без признаков индивидуальности. А если какой из талантов и появляется на сцене, то наши ведущие патриархи медиа - и мафиосферы возводят на его пути такие баррикады, что перебраться или просочиться через них можно или с помощью братвы, или имея высокую беременность налички. Мафия бессмертна. Сегодня ее эпоха. Похоже и завтра. Потому что концертно-музыкальному всеядному планктону дороги не голоса, а имена. Пусть даже в облаке нафталиновой пудры. Голос стал не талантом, не божественным даром, а поточным изделием мастеров средней руки с ограниченными возможностями.

В далеком моем послевоенном детстве, когда у средней зажиточности россиян самой сложной техникой на улице был велосипед, на кухне - мясорубка, а в ванной - стиральная доска, люди были достаточно непритязательны к материальным благам жизни: победоносная война сильно поубавила возможности приобщения хороших и нужных вещей к нашему быту. Но, потом, постепенно стягивая с себя ярмо нищеты, мы начали успешное, и не очень, восхождение, а порой и бег со скачками к лучшей жизни по той самой лесенке, на которой белая ступенька сменялось черной, потом снова подворачивалась белая или черная, белая-черная, черная-белая, опять черная или вообще провалившаяся и обнажившая бесконечную дыру нездешнего бытия. И такая скачка на зебре нашей жизни несла усердных наездников мало-помалу к тем самым мечтательным благам, а других, являвших меньше усердия и не обласканных фортуной, тащила на обочину жизни, погребая их светлые надежды, а порой и память о них в черной дыре небытия.

Зебра моей жизни проскакала немалый путь и, хотя она не вздымалась на олимпийские вершины и не срывалась в невозвратные ущелья Аида, ей показалось, что исповедальный ее монолог о скачке по ухабистой жизненной колее не должен неслышно погрузиться в пучину забвения. Согласился я с этим по той простой причине, что сам мало что ведаю о жизни моих предков: движение моего знания вглубь истории рода практически обрывается на моих родителях, чуть-чуть заползая в хронику поздних лет бабушки и дедушки. Хочу как-то начинать исправлять этот перекос и оставить моим потомкам хоть какие-то следы существования нашего генезиса на клочке исторической простыни. Ну и образ той зебры, коя тащила меня на себе от младых моих лет к сегодняшним дням по неровному полотну, сотканному из недетских ошибок, горестных провалов и радостных удач. Если мы не будем предостерегать потомков о неразумных наших промахах, не будем им устно и письменно передавать наши заветы об устоях рода, нещадное время и буйная сегодняшняя явь свалит в яму небытия не только память о нашем племени, но, и оборвет саму цепь поколений. Возможно, это стало еще одной из причин того, почему я решился, после долгих сомнений, оставить эту незатейливую летопись моего путешествия по порогам времени от тусклопамятных времен к дням сегодняшним.

Здесь я обращаюсь, преимущественно, к прошлым временам нашего бытия, глядя на них из дня сегодняшнего. Конечно, неизбежно будут определенные текстовые издержки, выпады из контекста, связанные с необходимостью блуждания по хронологической шкале. Читатель порой будет натыкаться на абзацы, мало связанные с темой сказа, но, по моему мнению, необходимые, так как я в них я пытаюсь выразить свое мнение по непростым вопросам, вызовам времени. Поэтому, если мои сентенции читателю будут скучны или покажутся наивными, он может их пропустить. Выделены они будут наклонным шрифтом. Ну, а аллергия читателя на блудное мое словословие, станет его дополнительной защитой от информационного перебора.

Родился я в стародревнем городе Рязани в мае сорок пятого - хилым и слабым, ибо в те военные годы родители мои хлебом насущным не всегда были богаты. Выпустили они меня на белый свет числа 16-го с надеждой, что жизнь моя не будет маятой. Она не была зеркальной дорогой удовольствий, но, и маятой я ее назвать не могу, так что надежды их я, в какой-то мере, оправдал.

### 1.По ухабам и паркетам детства

Интересное имя свое я обрел при странных обстоятельствах. Родители мои - люди православные. Когда они крестили меня, то хотели назвать Славой-Вячеславом, о чем и сообщили батюшке. Но, тот смиренно-назидательно повествовал, что такого имени в православии нет, но, близко к Вячеславу будет именование меня Станиславом. Родители просвещенному иерарху перечить не стали и крестили меня уже как Станислава. Мне этот произвол не очень понравился, но, словословить я тогда еще не умел, потому и не был услышан. Слегка подросши, я понял, что Станислав не совсем имя русское, православное. Показалось мне, что имя это католическое. Похоже, что батюшка в той церкви был или малосведущим нарекателем или подпольным католиком. Католицизм в послевоенные времена в России был слабо представлен, доходы служителей католической церкви были весьма скудны. Потому, возможно, они шли на работу в православные дома господни. И нарекали славян именами, порой, неправославными. Иначе как объяснить этот казус с моим католическим наречением? Я позже поинтересовался в Интернете списками православных имен. Так вот, Станислава там нет, а Вячеслав присутствует. Зато Станислав богато обозначен в списках имен католических. Слукавил батюшка. А что касается Станислава, то по жизни меня все величали Славой. Правда, и Станислав не такое уж и плохое имя. Не имена красят людей, гласит народная мудрость.... Хотя и не все человеки красят имена.

Другой батюшка напутал и с именованием моей матушки. На желание ее родителей крестить ее как Ефимию, он сказал, что больше ей подойдет по церковному календарю имя Серафима. Маме это имя, почему-то, тоже не очень нравилось. Одним словом, беспредел, с полным игнорированием пожеланий новорожденных. Правда, и у Иисуса были проблемы при крещении: не хотел его поначалу крестить Иоанн. Потом, все же, поправился и крещение сына человеческого свершилось. Продолжим о великом.

Усадил меня отец на свое генеалогическое древо, о корнях которого я, к сожалению, мало что знаю. Родился он за 30 лет до меня, в Уржумском районе Вятской губернии, в феврале 1915-го, во времена военного лихолетья. Деревня раскинулась вдоль малой, но, живучей речушки Лаж, которую тогда около этой деревни, вброд, перейти было совершенно запросто. Потому деревню, так и назвали - Брод. По соседству, в городе Уржуме, родился Сергей Миронович Киров (Костриков) - сподвижник вождей революции - Ленина-Сталина. И что интересно - мой отец, его младшие братья - Василий и, особенно, Константин с сыном Владимиром чертами лица очень похожи на Кирова. Так, что местность в значительной степени влияет не только на характерный для нее генотип населения, но, и определяет, в существенной мере, черты внешнего сходства людей из этого ареала. Ранее столь примечательный факт никем не упоминался, что позволяет мне это неочевидное наблюдение скромно считать крупным моим историческим вкладом в науку о развитии этноса. Родители Шаляпина тоже из вятской губернии. И здесь тоже прослеживается внешнее сходство. К сожалению, не вокальное. А то бы...

Эх огурчики, да помидорчики, Сталин Кирова убил да в коридорчике - шепотом пел из уха в ухо ушлый питерский люд после странного убийства Кирова в коридоре его ведомства. То были очень знающие, просвещенные исполнители куплетов. А я, в те младые годы Сталина, боготворил. Думается, как и большинство людей нашей страны, которые, конечно, многого о вожде народов не знали. После его смерти пошли новые сказания о нем. Где праведные, а где и не

Фото. С.Киров, : С.Сталин и С.Киров, 1928, фото: Public Domain

очень. Общения с некоторыми из грузин у меня оставили разноликие воспоминания. Но, масштаб этого грузина, его харизма столь велики, что выветрить ее в моем сознании, как я ни пытался, не удается. Однако, велика и харизма его преступлений. В больших политических фигурах пластами спекаются добро и зло. Последнего бывает больше. Но, оно, иногда, служит постаментом для творения добра, как бы цинично это не звучало.

Уржум, купеческие ряды

Я смотрю на лики этих давно ушедших кумиров. Кто они? Почему взялись за рубление сложившихся российских укладов. Мне интересно смотреть не на социальное их происхождение, а на биологическое. Социальное их происхождение, как правило, редко когда блещет. Биологическое высотами тоже не блещет. Большинство революционеров, да и вообще

Уржум на речке Уржумка

исторических личностей, чаще всего, маленького роста. Рост Тамерлана 145 см, Чингисхана 145 см, Генриха Ягоды 146 см, Александра Македонского, Карла Великого, Нестора Махно, Михаила Калашникова 150 см, королевы Виктории 152 см, Михаила Калинина, Николая Бухарина, Людовика XIV 155 см, Екатерины II 157 см, Климента Ворошилова 157 см, Дмитрия Медведева 162 см, Иосифа Сталина 163 см, Владимира Ленина 164 см, Йозефа Геббельса 165 см, Никиты Хрущёва 166 см. Интересно другое. Более активная жизненная позиция малорослых людей по отношению к высокорослым определяется развивающимися у них комплексами из-за малого роста или лучшим соотношением веса мозга к весу тела? Я, тоже не великан - 172 см. Но, народ наш великий к бунтам не призывал. Конечно, есть и исключения. Например, де Голль под 2 метра, Петр Первый также. Но, таких немного. Они, как правило, холерики или мистики.

Когда мы в 1970 году во второй раз оказались в Уржуме, попали в лучшую гостиницу - бывшие купеческие ряды. Поселили нас в 2-х местном номере с двумя кроватями, матрасами на полу и со слегка эмалированной раковиной. Это была минус однозвездная гостиница по 70 копеек за место. Но, выбирать нам не приходилось. Таковы были реалии того времени и удаленного от цивилизаций пространства. Острая нужда в строительстве звездных гостиниц вне грандгородов лежала еще за далекими горизонтами времени. В Уржуме, в реальном училище 7 лет учился и поэт Николай Заболоцкий. Тот самый, трудоголик, написавший эдакое про душу. "Не позволяй душе лениться! Чтоб в ступе воду не толочь, Душа обязана трудиться И день и ночь, и день и ночь!"

Кроме братьев у отца были еще старшая сестра - Варвара и младшая - Анна. Младшая, среди членов семьи, имела высший образовательный статус, всю жизнь, с удовлетворением волоча на себе почетное и благородное звание сельской учительницы, воспитывая чужих детей и не успев подарить миру своих. Старшая, рано отдалившаяся от родственников, лелеяла только собственные интересы, не ведая о торжествах и бедах покинутой осиротевшей семьи. Но, не будем судить ее. В те времена, когда сложившийся в веках уклад ломали через колено, праведников было не очень кучно.

Деда моего - Мефодия, лика которого в документах не сохранилось, не стало, когда отцу было 12 лет. Потому основная забота о семье и хозяйстве легла на его еще не задубевшие плечи. Школу отцу пришлось оставить после 4-х лет учебы. Это было очень тяжелое бремя для несозревшего еще ни телом, ни духом ребенка - заготовка на зиму дров, кормов для скота и семьи, сад, огород, ремонт дома, воспитание младших и много других семейных проблем. Конечно, без мамы, бабушки Марии, хозяйства в одиночку он бы не поднял, но, трудов, пота и крови на поддержание жизнеспособности семьи ему пришлось потратить немало. Отец сказывал, что самым утомительным для него делом было стогнить сено. В крестьянской семье этим делом занимался хозяин или его взрослый самый сильный сын. Чтобы собрать нормальный, непромокаемый, купольный стог нужно было набирать на вилы большой, неподъемный тогда для отца клочище сена и грузить его на высоченную вершину стога. Качество стога, в те времена, было зеркалом крестьянской семьи, ее визитной карточкой. Отцу не хотелось терять лица, поэтому он до последнего старался ставить стога, не удручающие своим видом соседей. Бабушка сильно переживала за муки, легшие на плечи его старшего Вани.

Хватало летом у малолетки-отца забот. Зимы были тоже без отдыха. В морозы отец с братьями выходили в лес и пилили-рубили деревья.Работа шла споро, мороз бодрил, но, бороться с могучими древами и свирепым дедом Морозом 12-летним мальчишкам было не всегда по плечу. Хрупкие от мороза пилы не всегда выкатывали свое дружелюбное отношение к еще не обкатанным жизненными невзгодами парням: бывало лопались с тоскливым протяжным звуком. И было благом, если их обломки пролетали мимо детских лиц.

Зимы в Кировской области

Дом отца стоял метрах в 20-30 от речки, названия которой, я тогда, в те тусклопамятные времена, не знал. Было мне тогда около 5-ти годков и это были одни из первых осознанных и до сих пор теплящиеся в моей памяти воспоминаний путешествующего человечка. Самое удивительное, что в этой деревне во всех домах, за редким исключением, жили одни

Карта района деревни Брод

Лаптевы. Конечно, людскую породу обстоятельство это никак не улучшало. Как бы сейчас сказали, что генезис в этой деревне был плоховатенький. И хотя, в те времена про генетику никто ничего не знал, мужики из этой деревни интуитивно расползались в поисках работы и невест по всей России, неосознанно меняя к лучшему генетический код этого племени. Иные доползли даже до очень не близкого

Весна у моря Лаптевых.

моря Лаптевых, которое тысячелетиями ковало холодом и льдом свои чистые воды. Море это почти круглогодично покрыто ледяным панцирем. Тем не менее, по береговой линии его приютилось немало рыбачьих деревень. В последние годы море стало понемногу оттаивать: за 5 лет к 2007 году среднегодовая температура его поднялась на 2 градуса, отчего несколько рыбачьих деревень было

Изба рыбака (евроремонт)

поглощено поднявшейся водой. Неравен час, что море Лаптевых, в связи с мировым потеплением, станет курортной зоной? Не пора ли застолбить там несколько километров побережья в качестве наследуемой далекими предками частной собственности?

Ну, а в далекие времена и по сей день зимы в кировской области немногим уступают стужам у Ледовитого океана. Приходится только удивляться, как в годы детства отца, в такие зимы, дети на телегах, а иные и пешком за 10 километров под волчий вой и режущий свист промороженного ветра добирались из Брода в ближайшую школу. Про подобные возможности сегодняшних детей даже подумать страшно. Их иные, в 8 лет даже в квартире, за тремя дверями, боятся оставлять одних.

Отправились мы в то далекое путешествие в 1950 году вместе с отцом, мамой - Серафимой Денисовной и моей старшей сестрой - Ниной. Родилась она в тех местах в 1942 году, прожила там 2 года и вот теперь вновь в родные пенаты. Похоже, что в те времена транспорт был, почти, бесплатный.

В годы войны отец был председателем колхоза. Помимо верстки трудового плана и распекания местных трутней за низкий рабоче-крестьянский энтузиазм, он был также наделен высокой номенклатурной ответственностью за поставку на фронт самого боевого нашего оружия - питьевого спирта. Думается, что отец обладал , в те годы, определенным иммунитетом к этому благовонию и должным уровнем благоразумия: должность председателя колхоза в 26 лет при четырехлетнем образовании и, что еще важнее, ответственного за поставку одного из самых мощных секретных оружий нашей державы, кабы-кому не давали. Он самолично, на груженых бочками телегах, от спиртозавода отвозил его на станцию, сдавал его борзым службистам НКВД, а уже оттуда этот волшебник начинал свое путешествие к героическим солдатским глоткам, поднимая воинов на подвиг или провожая их в последний путь. Часто этот кудесник настроения плавно нивелировал грань между этими двумя событиями, не давая понять хмельному сознанию героя, как он перешел границу от подвига к вечности.

И все же, как отец не спился, постоянно общаясь с таким попутчиком - непонятно. Видно у отца хватало воли и разума весело не лететь по хмельной дорожке в клоаку неуважительного отношения к себе. И, далее, при той должности и ответственности, необратимо в когтистые лапы НКВД. А может и его держал в узде господин Страх, который был надежным воспитателем и советчиком, первым и самым суровым Главнокомандующим нашего Отечества в те тяжелые годы. Следы той системы воспитания, которой руководил этот господин в Ежовых рукавицах, крепко въелись в генетический код поколений и до сих пор не выветрились из наших придавленных душ. А может быть, все это вместе - Воля и Страх удерживали отца от желания поддаться сладостному искушению этого фокусника доброго настроения.

Но в целом, по жизни, с этим гарантом душевного благополучия, хотя и немного, отец дружил. Мне не нравилось, когда он иногда приходил домой в его объятиях. Поэтому я, с младых лет, пытался бороться с пороком этой сладкой парочки, гневно отчитывая отца нестандартными детскими выражениями. По-видимому, в те времена начинал формироваться мой литературный багаж. Отмашку на включение наших воспитательных мощностей при таких появлениях отца, конечно, давала своими жалостными причитаниями мама. И мы вместе с сестрами начинали гнобить радужное настроение хмельного родителя своими грозными порицаниями. Это было, конечно, проявлением жестокого детского садизма, но, думается, что наши наскоки внесли определенную лепту в отказ отца от системной и уродливой дружбы с Бахусом.

Добирались мы до родины отца долго, с множеством пересадок на разные колесные средства. Сначала поездом на паровозной тяге добрались до Москвы. Электрички пошли только с 1959 года. Паровозы мне нравились больше электричек. Электрички какие-то безликие, неживые. Глазу не за что зацепиться. Другое дело паровоз. Он шумит, свистит, гудит басом. Как-то в городе Коломне на линию вышел паровоз с экскурсионным вагоном. Собрал толпу любопытствующих, спешно снимающих его на смартфоны. Паровоз был очень элегантным, но, дымил по-черному, как настоящий дореволюционный паровоз.

Москва тогда мне не очень запомнилась, потому как были мы там недолго. Очень я боялся эскалатора. Напугали им меня мои родители. Они тщательно готовились к концу спуска с него и меня строго наставляли, чтобы я не оставил свою ногу в зеве уходящей в бесконечность ступеньки. Поэтому я был готов прыгнуть на нижнюю площадку эскалатора, как только, мы заходили на него. Прямого поезда до Кирова тогда не было, поэтому сначала добрались до Казани, потом до Йошкар Олы, затем до кировской области, потом до Сернура, Кузнецово и, в конце концов, до деревни Брод.

До Казани добирались поездом, тоже на паровозной тяге, в общем вагоне. Купейные вагоны в те времена были большой редкостью. Да и бюджет тогда у нас был не купейный. Шел 1950-й год. Мне в общем вагоне нравилось. Это был новый для меня мир. Мне не казался он каким-то грязным. Я лазил по полкам с 1 по 3 этаж, нервируя родителем своим возможным пикированием сверху. Тогда постельного белья в общих вагонах не выдавали. Поэтому родители не боялись, что я его как-либо попорчу. Когда прибыли в Казань, мне не хотелось покидать поезд. В Казани мы провели день с ночевкой. Много тогда в Казани было лошадей, мало асфальта и машин. Она тогда мне показалась какой-то занюханной, грязной. Даже мне, ребенку это бросалось в глаза. Может такое впечатление сложилось после Москвы. Сейчас, конечно, это красавец-город. Правда, в нем кое-где соседствуют богатство и нищета: в полукилометре от изумительной мечети Кул Шариф застыли трущобы.

Очень вкусным мне показался морс, который я впервые отведал в Казани. Переночевав на вокзале, мы другим поездом добрались до Йошкар Олы. Этот город был тогда и сейчас остается столицей Мари Эл, а тогда Марийской автономной республики. Из Йошкар Олы мы добрались на автобусе до Сернура и Кузнецово. Борьба за место в автобусе была нечеловеческая. В итоге нам не досталось ничего. Автобус был маленький, народу много, ехали долго, то я на руках, то стоя. Ближе к концу нашей поездки народ стал понемногу высыпаться из автобуса вместе с мешками и корзинами и, мне досталось место в конце на каких-то тюках. Это было самым сладостным мигом нашего путешествия, как для меня, так и для нас всех, ибо устали мы к этому моменту основательно.

Мечеть Кул Шариф,16 век(2-ое рождение 2005г.)

Трущобы в полукилометре от мечети Кул Шариф

С Кузнецово до деревни Брод мы уже ехали гужевым транспортом. Рулил телегу один из родственников отца, коего он случайно встретил на кузнецовском рынке. И потому всю дорогу шел обмен новостями о деревенской жизни, ее интригах и страстях, под мерный гул которых и придавившую меня усталость я, уже ничего не помня, быстро заснул. Уже ближе к Броду, проснувшись, обратил внимание, что среди непричесанных лохматых лесов, через которые мы проезжали, на больших полянах появлялись ровные квадраты посадок елей или сосен ростом, примерно с отца. Похоже, что сажали их в годы войны, поддерживая еще гражданский уклад жизни в далеких от войны обителях. Интересно, что эти прямолинейные посадки сохранились и сейчас.

Путешествие до Брода было тяжелым, устали непомерно, но, любопытство детское оказалось сильнее усталости: скверных воспоминаний от поездки не осталось. Встретила нас бабушка Мария, обласкала и за стол. Что там было, не помню, но, мне очень понравились домашние сливки с коричневатым хлебом, который пекла сама бабушка. Это было вкуснятина, коей в Рязани я не пробовал. Дом, в котором вырос отец, был старенький, с небольшими окнами, темненький, из черных бревнышек, с потускневшими иконками и лампадками в углу. Похож дом был на согнутого жизнью старичка. Бревна - невольные летописцы долгой жизни домов. Они стареют, но, вида дома не портят, если еще не прихвачены гнилью. Дом теряет лицо, когда бревна декоративно закрашивают. Над столом да лавками в доме торжественно возвышалась прядильная машина.

Таким был дом отца в деревне Брод

Мне она понравилась своей значительностью. По- видимому, на фоне малосодержательных лавок и скамеек большое колесо со сложными аксессуарами сильно меня впечатлило. У машины был отдельный угол, в котором она царствовала вместе с бабушкой.

Прялка крестьянская

Во дворе было много всякой живности. Почему-то особенно меня оберегали от петуха, говорили, что больно уж он был драчлив. Ростом я был чуть больше него. С курами я воевал храбро: они разбегались повизгивая. Собака виляла хвостом, но, этой приветливости я не понимал, и ее я побаивался: в памяти осталась боль от укуса собаки в мои более юные годы. А, может, к этому добавлялись и флюиды генетической памяти - следы сурового общения волков и людей, передающиеся по бесконечной цепи поколений. Может быть, поэтому я не испытываю фанатичной любви к собакам, хотя они ко мне испытывают определенную привязанность. У меня по жизни было 4 собаки. Но, тогда, будучи еще пятилетним ребенком, я собак старался избегать. Даже тех, которые в отцовой деревне радостно виляли хвостом.

Трикси, наша собака с внеземным мышлением

Бабушка и мама вытаскивали меня на дойку коровы, но, мне это не очень нравилось: чего-то я там стеснялся. Поэтому я прятался где-нибудь, когда она начиналась. Задворки дома выходили на речку утоптанной тропинкой. Трава, где ее не косили, вырастала выше человеческого роста. В ней я блуждал, как в лесу. Воздух там был медовый. Вода была не очень теплая, но, чистая, ее можно было даже пить. Плавать отец меня там не научил, хотя речка была рядом: или отцу было не до этого, или я сам боялся лезть в воду после того памятного случая, который произошел при моей первой встрече с рекой. Было мне тогда, по моим ощущениям, года 3. Как-то в пасмурный холодный день, наверно осенью, мы поехали к маминой тетушке, бабе Лене, в деревню Шумашь, под Рязанью. На пристани мы пересаживались на паром. Между пристанью и паромом была широкая в полметра щель и там далеко внизу пугающе бурлила черная вода. Отец, шагая по трапу на паром, на несколько мгновений подвесил меня за руки над этой щелью. Я сильно испугался, боясь, что сорвусь вниз и, достать оттуда меня будет уже никак. Было давно, а детали этого пугающего для меня в те годы действа до сих пор стоят в глазах. Возможно, тот испуг оттягивал момент моего более тесного добровольного знакомства с водой. Плавать я научился в 6 лет, с пацанами из нашего двора.

Ясли, 2 года. Таковы были бесхитростные наши одежонки

Деревня Брод стояла далеко от больших дорог, потому леса ее были полны ягод, грибов и всякой живности, реки полнились питьевой водой, а воздух обладал абсолютной невесомостью. Меня однажды вытащили на сбор земляники. Поляна была вся красная, можно было грести ягоды корзинами.

Все собирали эту огненную ароматную вкуснятину в лукошки, а я в рот. Иногда горстку другую, чтобы показать свое усердие и не показаться жадиной, я отправлял в лукошко. Но, делать этого мне не давали, хотели, чтобы я побольше набрался той волшебно-ароматной ягоды: домашние сливки с земляникой были еще слаще, чем с черным хлебом. И когда я уже второй раз в 26 лет приехал туда же, там были такие же красные поля земляники и те же дивные места. Но, бабушкиного дома уже не было. Старичок этот умер не пережив одиночества: последние его обитатели разбрелись по более благодатным местам с менее тягостным жизненным укладом. Гостили мы тогда у папиного брата Константина в большом селе Буйское. А уж оттуда наведались в Брод прибрать могилу бабушки и навестить оставшихся в Броде уже малочисленных родственников.

Брал меня отец в первую нашу поездку косить луга. Здорово у него с мужиками получалось. Казалось так красиво и просто, особенно, когда мы косили вместе с ним. Но, в одиночку это было не для меня: острой косы я пугался. Да и великовата она была для меня. Не нравилось мне кататься и на лошади. Любопытно, конечно, смотреть сверху на ставшим маленьким отца. Но, боязно было сидеть так высоко. Был я труслив или осторожен, не знаю. Возможно, в детстве эти два разных понятия едины и имеют один корень - страх. Но, не страх потери жизни, а страх испытать жуткую и не очень боль. Страх за жизнь в детские годы штука абстрактная. Сознание ребенка еще не способно понять величия этого сверхщедрого, бесконечно редкостного дара судьбы - собственной жизни и уж, конечно, его совершенно не заботит то, что ее потеря будет жесточайшим ударом для близких.

Как мы добирались обратно в Рязань, не помню. Слишком много было впечатлений от нашей поездки. Единственно помню, что переправлялись на пароме через реку Вятку. Наверно, возвращались через Киров - областной центр, который на этой Вятке и по сей день стоит. Раньше Киров тоже назывался Вяткой, а до восемнадцатого века, Хлыновым. Сколько у него будет еще имен ведомо только временам. Я бы предпочел называть его Хлыновым. Ведь укоренялся он под этим именем.

Когда мы вернулись домой, я во дворе начал лепить легенды о своей поездке. Конечно, о моей невиданной храбрости, о подвигах. Никто из моих друзей никогда так далеко не путешествовал. Я им рассказывал, как скакал на конях, косил траву, ловил рыбу, собирал грибы-ягоды, шастал по лесам. Эта поездка еще больше добавила уважительного ко мне отношения с их стороны.

Но, все же, мой убогий ум притормозил резвый бег моего вранья, уберег меня от желания продолжать сказы о том, что я переплывал реки и озера, сражался со зверьем и приведениями, спасал добрых людей от бандюганов и наказывал злых. Близкое мне по возрасту пацанье, кое нормально ладило со мной, доверительно слушало мои байки. Тогда между нами в ходу были детские, порой жуткие истории и рассказы с незамысловатым враньем. Но, умение красиво правдоподобно врать - это было не мое. Во дворе ребята постарше уже поднаторели в этом деле и не брезговали достоверно сливать, порой, фантастические истории, которым хотелось верить. Я для такого доверительного повествования еще не созрел.

У детей и взрослых разное отношение к рассказам "героев" об их "подвигах". Взрослые фильтруют и воспринимают их, как правило, с иронией. Дети свято верят в них. Прообраз сказочного героя уже сидит в детских ушах и потому они любую историю, в коей есть хоть малейшее подобие героизма, принимают за правду. В детских душах восторженно бушует вера в человеческое благородство и человеческий подвиг, совершаемый во имя добра. У взрослых прожитые годы и накапливающиеся жизненные коллизии методично убивают эту веру. Так что и я мог расписывать свои 'подвиги', но, как-то не хотелось. Для правдоподобного вранья нужны опыт и воля. Тогда этим я не обладал.

### 3. Во временах и судьбах человеческих

У мамы кроме двух братьев, о которых я упоминал, самым близким человеком, заменившим ей рано умершую маму, была тетя Лена Царева. Село Шумашь, где она жила, своим именем вписалась в историю России. В 1521 году крымский хан Мехмед Гирей пошел войной на Москву. Царь Василий Третий, опасаясь предательства правящего в Рязани князя Ивана Ивановича, пригласил его к себе и заточил в тюрьму. Князю удалось бежать в Литву, а вот его друганам, боярам Кобяковым, повезло меньше. Их казнили. Шуму в селе тогда было много. Тогда и было оно названо Шумашем. На месте захоронения бояр Кобяковых была построена первая в селе каменная церковь, коя стоит там и по сей день.. Работала баба Лена бригадиром на молочной ферме. Жила в обычном одноэтажном доме с печью, с завалинкой, с сенями и прочими атрибутами крестьянского быта. Летом я у нее часто гостевал. Мне там нравилось. Рядом был большой пруд, в котором мы купались, были деревенские друзья с их незатейливыми местными забавами, много было свободы. Вся деревня была нашей частной собственностью. Мы запросто заходили во дворы, и даже в те, где были собаки, ибо они не были злобными. После войны все были почти одинаково бедны, золотой телец еще не довлел над душами, поэтому замки и замки редко у кого были в ходу. Скатываться в яму уродливого поклонения вещизму наша империя активно начала после смерти Сталина - чудовищного карателя, но, сильного организатора, державшего в своем кулаке цепь кровожадного монстра наказания за добытое нечестным трудом финансовое благополучие. Теневой образ вождя, сотканный из разнополосницы дел его темных и светлых, до сих пор царит в наших душах. Он и в образе злодея и великого государственного деятеля,

Портрет вождя народов

сохранившего страну. Поди разберись, кто он на самом деле, и что сам думал о жестоких своих делах. Сейчас потомки тех, кто пострадали от его недобрых дел, успешно созидают образ злодея, транслируя его не только в стране, но, и за границей. Какой образ останется в памяти народа после того, как ряды пострадавших поубавятся, покажет время. Правитель должен думать не только о своих государственных подвигах, но, и о черных своих деяниях, о том, как они впишутся в тот исторический суд, который всегда вершится народом после его ухода. Благоразумными правителями история России не очень богата.

Мои младые годы, вытаптывая тропу в будущее, стелились на шкале времени не очень четкими представлениями о сильных мира сего. Но, и в том моем возрасте я ощущал перемены, кои начались после смерти Сталина. Во дворах и домах стали появляться громадные злобные псы, на дверях понависло множество замков и запоров, души бессеребренников стали покрываться пятнами стяжательской проказы - беспредельной жажды наживы любыми путями. Мы стали подпольно и уродливо обретать черты незрелого капитализма - этой черной дыры, которая неотвратимо поглощает любые системы иной, более деликатной природы. Но, и его ждет та же судьба: он неизменно будет поглощен братством роботов, точнее говоря, компьютерных монстров, которые переведут мир в статус еще более жестокого социума с его бесконечными лазерными войнами за энергию, время и пространство. Биологический человек и окружающий его зеленый рай в этих битвах погибнут, миром будет править господин Квант и его циничная подручная - госпожа Целесообразность. Стерты будут имена Гениев и исторических событий, ибо будут они блеклой тенью грандиозных свершений Будущего. И будет сказано, что великая кристаллическая жизнь зародилась в мутной биологической жиже той слабоинтеллектуальной среды, которая гордо называла себя человечеством, а иногда, и еще более гордо - высокоразвитой цивилизацией. Такой ход развития неизбежен, но, мы и наши не очень далекие правнуки еще сможем понаслаждаться своим бытием в зеленом раю: ленивое время не успеет донести нас до тех сложных для человечества событий. Хотя обратный отсчет уже пошел. И удивительно то, что человечество упорно и сознательно копает себе черную яму небытия, создавая все более сложных роботов, постепенно насыщая человеческую плоть электронными устройствами - ликвидаторами наших недостатков и усилителями наших достоинств. И не надо печалиться по этому поводу. Это неизбежная дорога в будущее с циничным отрицанием предшествующих носителей разума. У слепого прогресса нет этических норм. У него, как и у природы единственная доминантная категория - Целесообразность, упорно продирающаяся через тернии к более высокому уровню развития и выживания, не сообразуясь с потерями этических норм прошлого. Может быть, Мысль, как мировая субстанция, есть не свойство плоти, а свойство разума?? Тогда какая разница, будет жизнь биологической или кристаллической. Исчезнут радости любви, сгинет сама органическая жизнь в самом сложном ее проявлении. Появятся новые формы счастья, будут они уже не животными, а более совершенной своей разновидностью - интеллектуальной, творческой, радостью созидания новых идей и миров, но, уже во Вселенских масштабах. Человек разумный стал могильщиком своего биологического существования. Он создал колыбель, в которой уже сейчас взрослеет невиданное по своим возможностям будущее разумное кристаллическое братство. Но, счастье существ этого братства будет недолговечным. Они будут завидовать нам, нашей, почти бессмертной на их фоне, жизни. Сроки их физического бытия будут исчисляться днями. Они будут стареть, точнее устаревать, с фантастической быстротой. Они станут простыми роботами-винтиками, управляемыми гигантским квантовым мозгом, который, будет их отключать, уничтожать и будет самосовершенствоваться с безумной скоростью. И тогда начнется настоящая погоня за временем. Каждая секунда для них будет так же значить, что для нас годы. Но, и этот мозг отомрет, потому как на смену ему придет разумное структурированное волновое поле, которое уже может управлять звездами, галактиками и Вселенной. И хотя при таком течении событий, второй, после возможной реинкарнации, жизни у нас не будет, о чем сегодня продолжает грезить человечество, но, она может получить свое продолжение в виртуальном виде. Тот гигантский квантовый мозг может вернуться в прошлое, виртуально воскресить наше сознание и предоставить ему возможность существовать в привычном для нас мире, правда в виртуальной лишь его реальности. Так что, возможно мы еще не раз встретимся в том виртуальном мире после нашей физической смерти, если, конечно, сможем до своей смерти оставить свой геном, т.е. тот паспорт, по которому может быть восстановлен наш виртуальный образ. А может мы уже и сейчас существуем в виртуальном мире? Возможно, прав был старина Кант, проповедуя мысль о том, что окружающий нас мир является всего лишь плодом нашего воображения? Правда, если все так, то зачем я это пишу? Да и едва ли нашим далеким потомкам будет интересно виртуально нас реанимировать. Что они с этого будут иметь. Посмеяться над нашим примитивизмом? Или какой-нибудь батан захочет сделать исторический срез той далекой цивилизации из наших времен? Да и жить мы будем, практически в параллельном мире, не пользуясь достижениями наших потомков. Разве это жизнь? Под виртуальным стеклом.

Что касается грядущего господства Волнового Разума, то оно, конечно, божественно. Волновое разумное поле незримо, интеллектуальные его возможности фантастичны, многократно превышающие возможности надуманного земного бога и, оно уже может вершить в отношении нас сверхбожественные вещи. Но, это будет уже не тот бог, которого создал страх человеческий, а бог прогресса вселенского сознания - Превеликий Разум.

Всякая живая тварь тянется к теплу, черпая его извне или вырабатывая внутри. Природа, как ей и положено, шла по пути наименьшего сопротивления и, ничего лучшего не могла придумать, как добычу энергии через переваривание органической пищи. Это очень непродуктивный процесс. Величие Разума в его способности овладеть энергией самым рациональным способом и в галактических масштабах. Освоив такие технологии разум, будет во-истину Превеликим. Но, будет он уже не человеческим. Более совершенной формой - кристаллическим. Но, не агрессивным по отношению к нам. Счастливый билет человечества в будущие времена без войн с роботами будет отпущен ему потому, что, если в этом мире мы были на вершине пищевой, а по сути дела энергетической цепи, то в том мире, мире роботов, энергетическая цепь будет не пищевой, а электронной. Тогда энергетическая погоня будет не за зерном и мясом, а за электронами. В этом беге за энергией мы не будем конкурентами роботам, а потому мы не будем им опасны. Мы передадим этому будущему сообществу свои представления о культуре, этике, поведенческих навыках. Наша культура тоже основывается на Целесообразности. Поэтому роботы оставят нас в покое, предоставив нам возможность медленного, но, бескровного вымирания. Конечно, они будут помогать отдельным индивидуумам из чувства сострадания, которое мы им еще успеем привить. Они, безусловно, создадут для людей резервации, где те будут коротать свой человеческий век. Мы будем жить как бы в параллельном мире, но, это будет мир уходящей навсегда эпохи. Возможно, что роботы, посещая миры, где органическая интеллектуальная жизнь только зарождается, будут, из гуманных соображений имплантировать наши, человеческие навыки в те сообщества, с целью ускорения их развития. И тогда мы в тех сообществах будем богами.

В определенной мере к возможности нашего существования в виртуальном мире приблизился и я, после того, как системно начал заниматься 3d-графикой. Суть ее заключается в том, что мир, фотографически похожий на наш, создается чисто математическими

Проект бани на даче

расчетами с помощью специальных алгоритмов, создаваемых разработчиками. С помощью программного модуля Maxscript я написал много программ, которые мне без всякого рисования пером или кистью позволяют создавать натуралистические пейзажи и строения, весьма похожие на натуральные. Ниже я поместил несколько таких рисунков, которых в природе не существуют, но, имеют, при первом рассмотрении, статус фотографий, отснятых с натуры. Когда мы занялись реконструкцией дачи, я в 3dмах-е создал объемные строения, очень похоже на реальные, со светотенями. Конечно, 100%-ной реалистичности достичь сложно. Но, если постараться, то можно сделать рисунок, не отличимый от фото. Для этого необходимо лишь время и терпение. Ну и конечно, умение.

Проект дачного домика

Когда мы проводили ремонт дома и бани, то предварительно их будущие контуры я программно прорисовал в 3dMaxе, мы потом объемные их изображения просмотрели со всех сторон, круча, верча объемную модель и, после обсуждения, приняли ее для работы.

Кружка с водой в лучах солнца

Создание этой кружки в проходящем солнечном свете было одной из первых работ в 3dMaxе. Конечно, все это давалось не сразу, навыки приобретались утомительно и долго, но, была от этого и практическая польза. Это очень удобная возможность для наглядного проектирования и натурального просмотра будущих архитектурных творений.

На следующей картине все, кроме самого отдаленного заднего плана, создано в 3dMaxе. Дома, заборы и весенний ноздреватый снег прорисованы в 3d max. Нарисовать задний план тоже не проблематично, но, он требует долгой, кропотливой работы, поэтому для него лучше использовать реальные фотографии.

Дворцы и хижины

Одним словом нет никаких проблем и препятствий для создания реальных сюжетов. Сюжетов из прошлого и из будущего.

Война миров.Инопланетяне в гостях у Эйфеля

Совершенно не проблематично создавать с помощью 3д программ реалистичных, говорящих людей и, мир, окружающий их. Я понимаю то, что создаваемые в 3d картины не столь художественны, сколь картины классиков. Но, ведь в древние времена люди рисовали сначала углем, потом охрой, потом акварелью, маслом, красками. И всякий новый стиль осуждался предшествующим. Так было всегда. И 3d-графика совсем не в фаворе в среде маслописцев. Сейчас открылись новые возможности. Мне кажется, что написать кистью картину, подобную "Войне миров" художнику будет очень непросто. А эта картина и ей подобные всего лишь первые шажки в этой области искусства. То, что с их помощью может быть сотворено, еще неведомо нам. Но, точно, что возможности эти многократно превышают художественные возможности прежних техник и времен.

Сейчас современные компьютерные игры настолько реалистичны, что по качеству исполнения они подошли уже вплотную к уровню съемок с натуры. А компьютерные мощности уже таковы, что, весьма скоро персонажи в играх смогут самостоятельно размышлять и принимать независимые от нас адекватные решения. Так что в скором будущем виртуальный мир вплотную сблизится с реальным и заживет своим самостоятельным, более продвинутым бытием со стремительным движением в будущее. Персонажи реального мира будут казаться сильно заторможенными по сравнению с персонами виртуального мира. И уже стратегия развития цивилизации будет, во многом, определяться умами виртуального мира. Извините, далеко уплыли, вернемся к нашему прошлому - делам моего детства.

Рядом с домом бабы Лены стояла старая, дореволюционных времен, церковь. Она была уже не действующая: из нее, в период повального атеизма, сделали клуб для показа народу кинофильмов. Это меня спасло от бездумного поклонения создателю, потому как баба Лена была человеком сильно верующим и истязала себя хождением за многие версты в Дубровичи или Варские, где храмы божии имелись.

Церковь из моего детства в деревне Шумашь

Баба Лена

Бабе Лене Царевой со мной, мне думается, было просто. Был я не капризным, послушным ребенком. Она работала в колхозе заведующей молочной фермой, куда мы с ней ходили доить коров. Там она меня отпаивала парным молоком, пытаясь им убить следы моей дистрофичности, накапливающейся от не очень сытной городской жизни в послевоенные годы.

Мужем бабы Лены был дядя Яша. Как и все деревенские мужики, он пиететно относился к зеленому змию и уважал его в заметных количествах. Производством змия на дому занималась баба Лена, тем самым обретая устойчивую валюту и сохраняя финансовые ресурсы семьи для решения стратегических проблем. Она поведала мне об одном своем открытии. Если готовую брагу в очень сильный мороз выставить на улицу, то бражка смерзается, и над ней остается чистый спирт, который даже не надо перегонять. Конечно это не совсем так, ответствовал я тогда бабе Лене. Твердый дрожжевой осадок будет безусловно смерзаться, но, вместо чистого спирта останется разбавленная водка градусов на 20-25, а не спирт. Тем не менее, баба Лена настаивала на том, что у нее получался спирт. Говорила, что он горел. Двадцатиградусная водка гореть не будет. А открытие это она сделала случайно. В те времена самогоноварение было под глубоким запретом. За него были или очень большие штрафы, или, что более вероятно, тюрьма. Самогоноварение, при монополии государства на водку, каралось почти также, как подделка денег. Ведь, во многих случаях водка была более твердой валютой, чем наши звонкие, но, деревянные. Как-то раз, увидев в окно, что к ней идет милиционер, она, не зная, куда спрятать бадью с бражкой, выставила ее во двор, на котором бадья осталась ночевать. В те дни стояли сильные морозы. Поутру она навестила бадью и обнаружила в ней, к своей радости, уже готовенький спирт. А под ним дрожжевую массу. Вот так суровые законы победившего социализма побуждали простых слабограмотных людей делать великие открытия. Не надо было бражку перегонять. Дрожжи вновь пошли в работу.

Баба Лена любила меня, но, без сюсюканья. О ней у меня остались в памяти самые теплые воспоминания. Хорошо она относилась и к маме. Родилась мама в селе Борисково, Рязанской области. Село это находится в 70 километрах от Рязани и в 9-10 километрах от села Деулино, откуда мы, уже в зрелые годы, часто стартовали на байдарках по красавице Пре. Это настолько уютная и симпатичная речушка, что про нее можно складывать поэмы. Мещерская таежно-болотная глухомань приютилась у ее берегов, защищая ее природную красоту от варягов. В Борисково у мамы осталась подруга детства, которая несколько раз приезжала к нам. Она отличалась от мамы своими грубоватыми манерами, каким-то тусклым с гнусавинкой голосом и деревенским говором, сильно непохожим на городской. Это была типичная рязанская баба, самодостаточная, уверенная в себе, как вол, везущая на себе все хозяйство, но, не потерявшая признаков своей гендерной принадлежности и внешней привлекательности. Мама все хотела нас свозить в Борисково, показать дом, в котором прошли ее детские годы. Может быть, мы туда и ездили в первые мои годы, но, память моя глубоко упрятала это событие. Младенческая память хранит только события, крепко наполненные стрессом. Все остальное из детской памяти выскабливает время.

Мама, со слов своей подруги, сказывала, что после войны недалеко от Борисково, в глухом лесу находилось нечто странное, в сторону которого регулярно привозили и увозили автобусами

Церковь в Борисково

людей. Территория та была огорожена колючей проволокой, охранялась солдатами и потому понять, чем там занималась автобусная публика, было нельзя. Позже автобусы свою беготню прекратили. Думается, если что там тайное в мещерских заболоченных полянах и постукивало, то сейчас все это давно не при делах. Возможно, это был очередной Гулаг. Или что-то еще более таинственное. Все же мещерская тайга дремуча, и спрятать там тайну завода или Гулага было несложно, несмотря на то, что находилось все это недалеко от большого села Деулино. Дороги, по которым бегали автобусы, заросли бурьяном, тайна померкла.

Село Деулино

Несколько слов о Деулино и моем видении значимости таких поселений. Село находится в мощной лесной осаде. Когда в засушливые годы в этих лесах начинаются пожары, то жизнь в Деулино становится катастрофичной. Спасение от них лишь со стороны ласковой речушки Пры, усердно поставляющей воду для тушения пожаров. Интересна история образование этого села. Вскоре после крестьянской войны и польской интервенции 1606-1612 годов Мещера усиленно заселялась русскими людьми, бежавшими из московских волостей. Царь Михаил Федорович поселил там ратных людей с семьями, разоренными поляками в окрестностях Москвы. В частности, отправил туда большой отряд жителей из разоренного войной подмосковного села Деулино, в котором декабре 1618 г. был заключен мирный договор с поляками. Тогда и появилась в рязанских краях еще одна деревня с таким же названием - Деулино. Деревня это, позднее, указом нашего далекого реформатора и душегуба - царя Петра Первого была назначена, как место ссылки каторжан. Поэтому большая часть жителей этого села являются их потомками. Дурные их наклонности время переварило и теперь, в большинстве случаев, это добропорядочные жители мещерской глубинки, заметно разбавленные дачниками из Рязани и ее окрестностей.

Дороги в Деулино были проложены в далекие времена нескончаемыми колоннами связанных железными цепями бредущих каторжан. Выбор этого места в качестве природного зака был неслучаен. Деревня стояла на берегу Пры, находилась в глухой и топкой рязанской тайге, заболоченную часть которой местные древние жители - мещеры, называли мшарами. По реке Пре, пробивающей свое более чем двухсоткилометровое русло к Оке через болотистые непроходимые поймы, и леса, забитые опасным зверьем - волками, медведями, змеями, полчищами комаров и мошкары, бежать было невозможно. Из-за бесчисленности, в тех местах непроходимых болот, за многовековую историю существования Пры, на всем протяжении на ее берегах было

Болота и мшары у реки Пры

создано лишь четыре поселения - Спас-Клепики, Заводская Слобода, Деулино и Брыкин Бор, средь которых лишь Клепики имеют статус города. Поэтому поселиться беглецам на ее берегах было негде. Река бережно хранила свою недоступность, окружая себя болотами и дремучими лесами. Со временем, Деулино потеряло значение природного тюремного пристанища и сейчас является завидным местом поселения дачников, благодаря удивительной красоты лесам, полной живности реке c белопесчанными отмелями и чистому природному и нравственному климату, не отягощенному городским смогом и социальными распрями больших городов. Эти места любил посещать Константин Паустовский, жил там помногу летними днями, особенно на кордоне 273 и, живописал искусным словом их фантастическую красоту.

Любимые места Паустовского

Эти места тесно связаны с судьбой еще одного писателя, лучшего из наших классиков - Федора Михайловича Достоевского. Деревни Заводская Слобода, Гришино и еще три деревни были переданы в наследство писателю и его сестре тетушкой Достоевского Куманиной А.Ф.. В 1881 году к писателю приехала его сестра Вера Михайловна с просьбой, чтобы он отказался от своей доли. Отказываться от наследства ему не хотелось, завязалось бурное обсуждение этой проблемы. У Достоевского горлом пошла кровь, а через 2 дня он скончался. http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_1030.shtml.

Вот так мещерские места негативом вложились в историю жизни великого писателя. Поселенцами Деулино в далекие петровские и постпетровские времена были весьма образованные люди, порой иностранцы, которые вместе с каторжными цепями несли с собой знания, умения, багаж добытых веками духовных ценностей и свежую, неведомую для тех мест кровь. Поэтому село это становилось оазисом распространения в рязанской культурного багажа и новостей глубинке генетического кода, которые ссыльные люди привносили туда вольно или невольно из российских и европейских столиц. Это, безусловно, должно было сказаться на умственном развитии и внешнем виде обитателей этого ареала, границы которого за несколько веков далеко отодвинулись от села Деулино.

Еще Паустовский в своих рассказах отмечал внешнюю привлекательность и смышленость мещерских жителей, не упомянув причин этого явления. Вообще смешение генов каторжан с генами аборигенов дает, судя по всему, очень позитивный результат. Пример Австралии. Она тоже была местом ссылки английских каторжан. Сейчас это процветающая страна. Думается, что и в мещерских лесах генетическая экспансия села Деулино дотянулась и до близлежащих сел, в том числе и до села Борисково, где родилась наша мама. Этим, возможно, судя по ликам бабы Лены и ее детей, мамы и моих сестер, определяется печать явных признаков интеллекта и внешней привлекательности, несвойственных для замкнутого быта изолированных деревень, сел и островных государств.

Выше я несколько слов сказал о гулаге. Деулино в давние времена тоже было своеобразным ГУЛАГом. Разбросанные по России всякого рода сталинские и более поздние гулаги, являются, как это ни странно, не только зонами уродования здоровья и психики заключенных, но, и их жизненными университетами. Из этих заведений впитанные зеками знания и элементы культуры разносятся в далекую российскую глубинку, куда отправляютс отсидевших на поселение. Образовательный ценз в таких заведениях достаточно высок. При большом сроке отбывания не знающий чем себя занять ЗЕК невольно окунается в среду познания мира, общаясь с часто весьма образованными сокамерниками. Покинув исправительное учреждение он, своею образованностью с удовольствием делится со встречным людом, будь это такие же, как и он, разбойники или их потенциальные жертвы. Я знаком с бывшим зэком-абхазцем, который, получив в свои динамичные 18 лет 20 летний срок, общаясь лишь со своими друзьями по камере, вышел оттуда весьма сведущим и разумным человеком. Зовут его Юра Отырба. С ним не скучно беседовать. И немного жалко его. Он стал жертвой все еще продолжающейся хаотичности мира Кавказских гор и жертвой юношеской экспансивности. Поняв, что жизнь сложилась не лучшим образом, он не поставил на себе крест: занялся воспитанием своей приемной дочери Афины. Она уже выросла, живет отдельно от него, но, благодарно и постоянно навещает его.

Юра, Афина и его друзья

На этой фотографии три брата Отырба. Все они или подолгу общались с нарами, или крепко не дружили с законом. Парадокс в том, что второй слева - майор ФСБ - дружил с ними. В Абхазии, как и у нас в послевоенные годы, переступать закон, по-прежнему, романтично

До- и послевоенные гулаги были такими же университетами. Но, к сожалению, тюрьмы российские с их жестоким бытом пока в большей степени калечат психику, сознание и здоровье заключенных, чем лечат. Уже давно всем понятно, что эту систему воспитания надо в корне менять. Уродов нам хватает и без нее. Поставь на не сильно осужденного электронный браслет, лиши его части гражданских прав, не давай ему заниматься прежней работой, на которой он согрешил. Ограничь ареал его перемещений, но, оставь ему возможность пусть не престижной работы, возможность общения на ней с нормальными людьми, а не с преступниками. Этого будет вполне достаточно для наказания и, возможно, создаст благоприятные условия для возрождения в сознании преступника уважительного отношения к ценностям общества. Если, конечно, он не хронический убийца, насильник и предатель. А то, что у нас сейчас называется пеницитарными или исправительными учреждениями, так это родильные дома по конвейерному производству закоренелых преступников и их изуверств, ведущие исключительно к десоциализации заключенного. Конечно, многое зависит от него самого. Зек в тюрьме теряет здоровье, но, обретает, если он не отморозок, в той или иной мере мудрость. При заточении, как и при болезни, человек склонен к раздумьям. Дети после тяжелой болезни взрослеют, ибо у них появляется достаточно много времени для размышлений. Заключенный, если у него остались зерна разума, в тюрьме из этих зерен взращивает поляну мудрости.

Но вернемся на землю в Деулино. Сейчас Деулино хорошо обжитой поселок, можно сказать культурный центр этой части Мещерского края с дачными историями, множеством наезжающего летом иногороднего дачного и путешествующего люда.

На окраине села талантливая дизайн-студия "Творюки" из Рязани воссоздала небольшой музей собственного творчества под открытыми небом с очень интересными экспонатами. Деулино одно из почитаемых мест старта байдарочников по Пре.

Но, вернемся к нашей истории. У мамы было непростое детство, ее мать умерла рано. Отец, весьма состоятельный и инициативный человек, был, похоже, из той категории людей, которых называли кулаками. Но, в те времена мама говорить нам об этом не могла или не хотела. Он не очень баловал детей, порой покидая их и надолго оставляя одних. А потом и вовсе бросил. Тетя Лена помогала маме, чем могла. Жизнь в 40-х годах в Рязанской губернии была нелегкой, поэтому мама и тети Ленино семейство перебрались на Алтай, в г. Рубцовск, недалеко от Барнаула. Там тоже были родственники по маминой линии. Чем-то мама была похожа на В.Шукшина. В Рубцовске у них жизнь тоже не очень сложилась. Не было работы. Но, маме городок

Мама, племянник Стас Соломаха и сестра Нина

запомнился. И люди. Я как-то порадовал ее тем, что привез из этого города - ее, как она говаривала, второй родины, три камешка, когда был проездом в тех краях. Места там красивые, благодатные. Через несколько лет тетя Лена со своим семейством и мамой вернулись в Рязань. Так она и два ее брата Иван и Василий, жившие с отцом, но, брошенные им, стали жить вновь вместе в рязанских краях. Работала мама в совхозе "Красный Маяк", который занимался добычей торфа из болот. По 10 часов, стоя по колено в мутной воде, она вычерпывала торфяную жижу в корзину. Зарабатывала таким образом на жизнь и заработала себе ревматизм. Ну и, конечно, жизненный опыт, которым она множила свою природную мудрость.

Военные и послевоенные годы были тоже нелегкими. Но, потом жизнь стала налаживаться. Вышла замуж. Сначала с отцом жили в деревне Брод, где родилась Нина. Потом вновь вернулись в Рязань. Работали на разных трудовых фронтах, но, в конце концов, отец устроился кочегаром на ламповый завод, мама травильщицей в гальваноцех. Работали они исправно, неплохо стали зарабатывать, продвигаться по службе, что позволило им начать латать прорехи в семейном бюджете и строить планы о дальнейшем приумножении семейного клана. Здесь уже родились и мы с Таней.

Нашей с тетей Леной Царевой любимой интеллектуальной забавой было обзывать друг друга Лаптищей и Царищей. Я ее называл так с некоторой робостью, как бы скромно пробивая равенство в нашем с ней общении. Но, в связи с тем, что мне было обидно за столь большую разницу в значимости наших фамилий, я старался свести ее фамильное превосходство таким, как мне казалось, принижением высокого статуса ее именования. Фамилии нашим предкам давались, как правило, по их социальным и трудовым пристрастиям. Лаптевы плели лапти, а Царевы плели интриги царского двора. Козловы разводили коз, а Петровы были соратниками двора царя Петра, Федоровы - детьми дяди Федора или тети Федоры, Карповы разводили карпов, Румянцевы были баловнями или изгоями фортуны. О бабе Лене много здесь пишу, потому что она была царских фамилий, забредших в то ли в рязанскую, то ли в алтайскую глубинку. Но, главное мое уважение к ней в том, что она бескорыстно и с любовью вложила в нас частицу своей большой души, тех ее благородных черт, кои мы постараемся транслировать дальше. Добрые люди формируют мораль общества. Мораль это генетическая ДНК души социума.

Жестокая судьба сложилась с детьми, внуками и правнуками бабы Лены. У ее дочери - Нины сгорел дом, и в нем погибло 9 человек. Остался один внук. Говорят, что бог карает за грешные дела. Баба Лена, святая женщина, глубоко верующая, много свечей зажгла перед божественными ликами, много тепла и добра принесшая тем, кто ее окружал. За что такие кары? Или божие милосердие столь неразборчиво? Похоже, что неразборчивы мы, веря в праведность того, кого никогда не видели и не слышали.

Дом моего детства был 4-х этажный, толстой кирпичной кладки, с глубокими подвалами и большими чердаками. Стоял он под номером 51 на улице имени немецкого революционера Карла Либкнехта. Похоже, что своих революционеров такого масштаба нам, в то время, крепко не хватало. Поэтому было у нас еще много и Морисов Торезов и Клар Цеткин, да и других деятелей разных национальностей и гендерных различий. Со временем угар почитания революционеров иноземных мастей поугас и, сейчас бывшую Либкнехта переименовали в Вознесенскую в честь церкви, коя находится на ней. Кидает мою улицу в названиях от имен людей, не верящих в бога, до имен божественных. И так у нас во всем. Уже несколько веков трясет наше отечество от бурь всяких, революций и переворотов. А другие строят себе мало-помалу коммунизм, который они называют по-разному: всенародный, олигархический, утопический, вселенский, социалистический и даже, капиталистический.

### 4.Жили не тужили

Дом моего детства, можно сказать, был элитным. По оценочным понятиям тех далеких времен! Кругом были деревянные, одно-двухэтажные дома из полуистлевшего древа. Кирпичный наш, как большой парусник среди шаланд, одиозно плыл в этом окружении. Но, были в его утробе и не очень благородные места. Невидимая часть дома, глубинные его подвалы элитностью не блистали. Там, из разного рода подручного хлама были поналеплены самодельные сараи. Другу детства, Петьке Аверкину, сильно повезло. Ему достался сарай у полуподвального окна, на свету. К тому же, рядом с библиотекой, коей я некоторое время на общественных началах заведовал. Взрослый люд в подвалы без особой надобности носа не совал, потому как там, иногда, отсиживался народец с не очень гладкой биографией. Подвалы были зоной наших владений. Освещения там не было никакого: в чистом виде тьма египетская. В подвалах, особенно зимой, мы прятались, играли или тайно покуривали. У кого-то из пацанов были фонарики и бензиновые зажигалки времен войны. Ими подсвечивали подземелья. У меня тоже остались наушники и бензиновая зажигалка. Зажигалка была изготовлена в г. Молотов, в знаменательный день 8 марта 1943 года. В годы войны многие женщины давили стресс глубокими затяжками тяжелого курева. Потому подарок им в виде зажигалки в столь памятный день не был оскорбительным. Позже Молотов был переименована в Пермь.

Фонарь и наушники времен войны

Зажигалка времен войны

Фонарик у меня, по-началу, был самодельный, на основе плоской батарейки: присоединяя к одному из полюсов лампочку пластилином, другим полюсом я замыкал цепь: вспыхивающая лампочка радостно пожирала абсолютную подвальную темень.

Плоская батарейка

Тогда в крепежных делах вместо скотча, который гениальными умами еще не был придуман, использовался пластилин. Позже к лампочке я присобачил отражатель. Фонарь не блистал надежностью, архитектурным изяществом. Но, оттого, что он был изготовлен самим, он мне казался надежным, изящным и, вообще, лучшим: я им гордился. Ребенку его изобретения кажутся вершиной человеческой мысли.

Фонарики и зажигалки ликвидировали жуткую интригу пугающей темени в подвалах. Надо было придумать что-нибудь такое, которое бы возродило страх при блуждании в подземелье. Пугать друг друга чем-нибудь страшненьким было нашей излюбленной забавой. Поэтому мы рассказывали друг другу про черного, черного человека, который из черного, черного окна протягивал черную, черную руку. Или выкладывали что-нибудь еще из подобного репертуара. Просто так блуждать по темным подвалам с зажигалками и фонариками мне показалось скучно. Будучи тогда уже "продвинутым" химиком, дома из красного фосфора, путем его возгонки и конденсации, я превращал его в белый, изготавливал из него свечки, коими разрисовывал светящиеся скелеты на куртках пацанов. Фосфоресцирующими монстрами мы пугали всяк входящих в темные подвальные пространства. Это нас по-детски веселило и помогало без опаски дымить в подземельях.

В те послевоенные годы курили, практически, все пацаны. Тогда еще, в почете были самокрутки из газетного листа. Взрослые дымильщики ловко их скручивали и ритуально, с легким постукиванием при тихом разговоре, набивали табаком. Постукивание требовало сосредоточенности с выражением глубокой задумчивости на лицах. Сосредоточенность пришла, по-видимому, с войны. Табак в окопных ожиданиях был в очень высокой цене, и просыпать хотя бы крошку этого боевого друга, было преступно. Поговорка - ты мне друг, а табачок врозь, наверняка родилась в окопах. Ритуальное изготовление самокрутки было одним из атрибутов зрелости. Нам очень хотелось туда. Во взрослую жизнь. Тяга к изображению подобной жизни не останавливала нас ни перед чем. И курение, нам казалось, было одним из пропусков в ту вселенную, коя значилась взрослостью, зрелостью. Дымили мы лет с пяти-шести, не брезгуя брошенными недокуренными бычками (чинариками) или накручивая газетные самокрутки из сухих опавших листьев. Это был самый ядовитый способ дымления. В бычках конденсировалось много тяжелых смол, которые мы вытягивали в свои легкие. Самокрутки из листьев были пролонгированной, особо тяжелой отравой.Но, дымя ими, мы демонстрировали, по нашим понятиям, зрелость и нашу незаурядную находчивость. Почему питекантропы жили по 20-30 лет. Потому что, они в пещерах грелись вокруг костров и вдыхали те же самые смолы. Эти липкие вещества сильно укорачивают жизнь. Но, тогда мы этого не понимали. Взрослое наше презрение тяжелым грузом падало на тех наших сверстников-одногодок, которые не курили. Таких, правда, было совсем немного. Все хотели выглядеть взрослыми, уже не задыхающимися от крепкого, раздирающего нежную детскую глотку, табачного дыма. Кашлять, при дымлении, было позорно. Поэтому, если даже глотку раздирал наваливающийся удушающий кашель, сдерживали его до последнего, со слезами на глазах и багровостью на щеках. Бывало, что такое сдерживание взрывало нутро вырывающемся жутким кашлем. Но, это становилось проявлением слабости и провокацией взрыва смеха таких же курильщиков.

С уходящими временами и воспоминаниями о них почти также тяжело расставаться, как с уходящими друзьями. Они, почти в генетическом виде впечатывают в нас малые и большие истории нашей жизни. И той эпохи, коя уже никогда не вернется и, которая чем дальше уходишь от нее, тем ближе тебе становится. Поэтому когда наши старики начинают впадать в беспамятство, в этот период в их сознании крутятся события детства, молодости и реже моменты из их зрелой жизни.

Я опять убежал далеко вперед из моего детства, поэтому вернемся к незаконченному сказу о наших дворовых интригах.

На взрослых нам, послевоенным детям, очень хотелось походить еще и потому, что они воевали. Воины, бившиеся за родину, за дом во всех временах и мирах всегда были в почете. По-своему, воевали и мы. Во дворе и на полянах Дворца пионеров мы устраивали свои победоносные сражения. Как правило, между русскими и немцами. Никто из нас не хотел воевать за фашистов. Даже те, кто был татарином, евреем и даже этническим немцем. Старшие пацаны назначали более мелких ребят воевать за немцов, припомнив им какой-нибудь малый или надуманный проступок. И доблестно их побеждали. Поэтому мелкие старались с ними не играть. А воевали меж собой за красных и белых. За белых не так радостно, как за красных, но, все же, так было менее обидно, чем за фашистов. В этих битвах мы тоже ковали свои победы. Победы над безразличием к судьбе страны. Мы переживали и за то, что немец далеко вторгся в нашу страну, и за то послевоенное ненастье, из которого долго выбиралась разрушенная страна. Так в нас, настоенный на ненависти к врагу, прорастал патриотизм. Был он настоящим, выстраданным в голодное послевоенное время и нами, детьми. Не квасным, как любят говорить записные псевдодемократы. Он был вшитым в наше сознание, был как бы, прививкой нам на будущие неспокойные времена, в которые предать родину за благие обещания счастливой жизни на Западе для иных было незазорно.

Вне зависимости от того, где и в каком качестве на войне служили наши отцы и братья, они оставались в наших глазах героями. Героями во всем. Сложнее было с инвалидами войны. Взрослые, особенно женщины, к ним относились, даже, с большим уважением, чем к целехоньким воинам. Но, детские глаза никак не могли донести в мозг мысль о том, что это были тоже храбрые воины. Их было жалко, но, нашу жалость никак не удавалось переплавить в гордость за них, видя, как они с трудом и неуклюже передвигаются. Эта плавка в понимании их подвига всей жизни приходит лишь во взрослых головах, изведавших страдания.

Сейчас это кажется странным, но, нам хотелось походить и на урок. Урки курили все без исключения. Если ты без папиросы в зубах, значит ты чужой в их криминальном мире. Были они безбашенными, постоянно попадали в какие-то жуткие истории, никого не боялись и потому нам тоже казались героями. Их рассказы мы слушали с упоением, хотя и догадывались, что урки совсем не друзья простым людям, несущим тяготы послевоенного времени. Тем не менее, мы восхищались их бесшабашностью, необычным, порой загадочным языком, коим они перебрасывались между собой и какой-то романтической харизмой. В то же время, мы побаивались их. Старались от тех, для кого запросто было поставить человека на перо, держаться подальше. Но, когда они приходили к нам в палисадник, в подъезд или подвал и делились рассказами о своих подвигах, мы замирали. Для нас это тоже был источник информации. Причем такой, который неведом был нашим родителям и старшим братьям-сестрам. Урки нам рассказывали о другом, параллельном мире, где совсем другие законы, другая жизнь, другие радости и печали. Им тоже нужны были слушатели. Ведь, себя они считали героями. Когда мелкий урка рассказывает матерому волку о своих подвигах, то тот только посмеется. А мы эту мелкотню слушали с разинутыми ртами. Тогда мы еще смутно понимали, что уркоганы вовсе не герои, а негодяи. Конечно, урки делились с нами лишь тем, что не попахивало мокрыми делами. Травили то, что было пропитано их безумной отвагой и необыкновенной хитростью. Но, со временем становилось понятно, что проявляя в своих разбойничных налетах дутую отвагу, они обирают, чаще всего слабых или таких же, как и мы. Слушая их, я старался не смотреть им в глаза, как бы, отстраняясь от их преступных деяний. Боялся, что они прочитают в моих глазах осуждение их подвигов, связанных с унижением, мордобоем и, даже, с поножовщиной. Не любил я этого. Возможно, потому, что роль жертвы в их "доблестных" делах, я примеривал и на себя. Радости от таких примерок было никакой. Лишь страх и бегающие по спине мурашки.

К достоинствам взрослых мы относили и то, как они профессионально курят. И, хотя родители вдалбливали, что курение вредно, нам, все равно, хотелось на них походить. Чуть повзрослев, я перестал курить самокрутки из опавших листьев. Стал тягать курево у отца. Это тоже было проявлением "героизма". Воровского. Но, тогда, в среде пацанов, вырастающих на бандитских рассказах, воровством это не считалось. Просто, ловкостью рук. И мы с гордостью рассказывали друг другу, кто и какие папиросы у отцов умыкал. В той послевоенной среде пацан, не крадущий у отца папиросы, уважением у сверстников не пользовался. Двор обкатывал нас со всех сторон.

Тогда, в ходу были папиросы "Бокс" и "Спорт". Видно, считалось, что спортивные успехи курильщиков от таких папирос стремительно растут. Были они недорогими, отец закупал их помногу, складывал на шкафу, не подозревая, что, я время от времени, их

Пролетарские папиросы Бокс и Спорт, 1952 год., rucig.ru

у него потягиваю. Надшкафное пространство было его вотчиной. У нас на семью из пяти человек была 20-метровая комната. Поэтому использовались все площади, где только можно было разместить что либо. Эти папиросы, благодаря дешевизне и крепости табака, были сильно дефицитны. Поэтому, отец покупал сразу по 20 пачек. В одной было 25 папирос, так что пачки мне хватало месяца на три-четыре. Курил-то я не для получения удовольствия, а для показухи своей взрослости. Правда, мой друг из нашего подъезда, Петька Аверкин, частенько стрелял у меня папиросы. Тогда жизнь пачки существенно сокращалась. Большой проблемой было найти такое место, где можно спрятать папиросы так, чтобы твои друзья не смогли их найти. В комнате нельзя, найдут домашние. На улице тоже: дождь, снег, друзья. Поэтому тайники мы оборудовали на чердаках, в подвалах, сараях. Они отсыревали, но, на дешевых папиросах снижение их качества сильно не сказывалось. Главное дым. Помня, что дым садится смолами на легкие, я старался не затягиваться. Может быть, поэтому меня не затянуло на пожизненное курение.

Позже появились более дорогие "Беломор", "Север" и другие. От спортивной тематики в названии вредных для здоровья изделий перешли к угрожающим - Север, Беломор канал, Байкал, Памир. Это далеко не все марки папирос и сигарет. Их было несколько сотен. Каждый регион выпускал свои. Благородные люди курили более качественные папиросы или сигареты, а кое-кто и курительную трубку. Она повышала имдж ее обладателя почти до уровня вождя всех народов.

Трубка настолько пропитывалась многолетним, задавленным тяжелыми смолами запахом скуренного табака, что стоять рядом с ней, по нынешним понятиям, было уже опасно. Поэтому понюхав ее один раз, во второй раз приближаться к ней уже не хотелось. Была еще одна серьезная проблема, связанная с нашим курением. По запаху нас могли уличить наши мамы, что было чревато большим скандалом и лупкой. Прокуренные отцы запаха курева не чуяли, но, лупку наших седалищных мест осуществляли по первому сигналу детектора запаха табака - мамы. Поэтому, чтобы не подвергать себя экзекуциям, после курева мы закладывали в рот маленькие катышки волшебного "сен-сена", которые покупали в аптеке. Сейчас об этом, ароматизирующем ротовую полость, препарате мало кто знает: в продаже его, думаю, уже нет. Сен-сен при закладке в рот сильно охлаждал рот, ароматизировал его и отбивал, как нам казалось, запах скуренного табака. Но, мы, по малости лет, не догадывались, что тонкие носы наших мам улавливают тончайшие ароматы курева, испаряющиеся с наших одежд.

Сигареты Памир

Никакого удовольствия от курения, кроме морального осознания своей взрослости, я не получал. Дым дешевого тяжелого табака слегка придушивал, саднил в горле, принуждая откашливаться, выбивая слезу из глаз. В 8 лет я решил с куревом расстаться, несмотря на то, что в кругу моих курящих сверстников я становился слабаком, теряя и в своем сознании статус крутого взрослого пацана. Петька продолжал смолить. Не хотел он терять результатов замаха на взрослую жизнь. Да и уступать своим старшим братьям в этой светской привычке тоже не желал. Смолил все подряд, чаще всего махорку, прицепившую ему рак горла, который вместе с закадычной сорокоградусной рано унес его в лучший из миров.

Позже появились сигареты с фильтром, которые частично защищали нутро курильщиков от всяких раковых экспансий. Но, привыкали к ним неспешно, поговаривая, что кайф от них не тот. Конечно, и возросшая от фильтра цена, сдерживала повальный переход на их потребление.

Я понимаю, что бросить курить очень непросто и не всем это удается. Мир становится более цивильным, больше появляется материалов о пагубности курения, уже сейчас доказана вредность курения не только для тех, кто курит, но, и для тех, кто находится рядом. Но, тем не менее, число курильщиков не снижается. Более того, все более в это дело втягиваются женщины. Эта часть прекрасной половины общества вообще преступна. У таких рождаются дети с большими отклонениями. Пагубность этой привычки еще и в том, что дети, которые видят, как курят их матери, считают унизительным для себя не курить. Я уж не говорю о том, что курильщики переводят в губительный для здоровья дым далеко не лишние финансовые ресурсы, которые с большей пользой пошли бы на игрушки и живые витамины для детей. Здесь опять царствует над нами наше Эго, нанося этой дурной привычкой и мнимым удовольствием, вред нам и детям.

Двор нашего Г-образного дома был огорожен с четырех сторон: с двух сторон его стенами, с третьей - железным забором большого парка.

Рязань, Либкнехта (Вознесенская), 51, кв.23 (дом Детства)

Четвертая сторона была двурядно соткана из старых деревянных сараев, среди которых был и наш. Они нам, безусловно, были необходимы. В тех крошечных комнатках, в которых порой жило по 5-6 человек, пространства столь недоставало, что перемещаться по комнате порой приходилось по-балетному. Поэтому сараи здорово нас выручали. Они были и мастерскими и камерами хранения домашнего скарба и локальным скотным двором и еще многим чем. В нашем сарае я тайно организовал химическую минилабораторию, в коей проводил опыты. Вскоре моя тайна была раскрыта, но, санкций не последовало. Родители решили, что пусть лучше будет в сарае, чем в комнате, где ютилось 5 человек. В задней его стенке было крошечное окошко, которое позволяло мне там химичить, как бы, при дневном свете. Хотя света было не больше, чем в хорошо созревшие сумерки. Окошко выходило на двор соседнего частного дома, где жила симпатичная девчонка моего возраста. Иногда мы через это окошко с ней перемигивались. Так мне казалось. Видела ли она мои подмигивания в моем темном сарае, я так и не понял, хотя в более позднем возрасте мы с ней эту проблему обсуждали. Про подмигивания она умалчивала, а вот сполохи пламени от моих химических опытов она часто зрила. Но, в делах моих химических обошлось без пожаров. Их то и боялись родители, регулярно назидая мне об осторожности в обращении со спичками и химикатами.

Кроме химической лаборатории, сарай, как бы, выполнял роль нашей загородной дачи. В его чреве, глубоком погребе мы хранили картошку и прочие овоща, добываемые на нашем огороде. Этот наш кормилец, на котором мы всей семьей уже с моего малолетства летом коротали выходные, был в районе Рязанского Кремля, рядом с малой речкой с весьма известным названием Трубеж. Кличку речки древние рязанцы умыкнули из Украины. Какое-то время в сарае мы держали кур, а один раз даже, поросенка. Многие держали свиней до осени, до состояния их рентабельной заготовки под зиму в виде сала и мяса.

Такими были наши старые сараи

Дощатые сараи, сшитые из очень разнокалиберного строительного материала, хотя и не украшали двор, тем не менее, были необходимым дополнением нашего послевоенного быта. Были они и нашими амбарами - хранителями продуктов, боксами для размещения лишнего в доме хлама, выбрасывать который душила жаба, мастерскими, стойлом для велосипедов и мотоциклов, домом для кур и прочих животных, и холодильниками отечественного производства в виде погребов.

Самым страшным событием в дебрях сараев было забивание свиней. Нас это сильно пугало, но, тянуло на это жуткое зрелище. Бедные животные, перед казнью, будто предчувствуя свой исход, начинали истошно визжать. Но, это только ускоряло их кончину: и взрослые и дети с трудом выдерживали этот нечеловеческий предсмертный вопль. Детей, благоразумно не допускали на эти казни. Визг свиней был слышен далеко за пределами нашего квартала. Забивали их в предзимье с тем, чтобы в погребах можно было хранить их подвешенные туши. О промышленных холодильниках тогда мало что ведали. Так что с осени мясо, благодаря нашим набиваемым льдом погребам, изредка попадало на стол. Вообще, в те времена домашнее хозяйство не было обременено техническими удобствами. В качестве стиральной машины выступала стиральная доска, утюги были поначалу угольными, потом просто чугунными, большая масса которых обеспечивала большую аккумуляцию тепла. Жилище обогревали дровяными печками, на них же готовили еду. С чайником, на печке было проще, чем с самоваром, который, одно время, у нас тоже был. Кухонные изобретения прошлых веков продолжали уверенно заглядывать и в век двадцатый. Когда мы в первый раз были в деревне отца, то многие еще ходили в дешевых лаптях, тем самым укладываясь в семейный бюджет и поддерживая местный промысел. Лапти, ведь, один из древнейших видов обуви. В России они появились в 12-м веке, на семь веков раньше валенок.

Домашняя техника, в те годы, была тоже весьма примитивна. Думаю, что у летописца конца двадцать первого века, с языка слезут примерно такие же, или даже более убийственные слова, о технике и технологии начала 21-го века. Но, вернемся к нашим послевоенным годам. Радиорепродуктор был похож то ли на суповую чашку, то ли на летающую черную тарелку. Я, с детства увлекшись дворовым футболом, с удовольствием вытягивал уши к этому большому черному блюдцу, слушая репортажи о футболе и хоккее в исполнении Николая Озерова и Вадима Синявского: интеллигентных виртуозов слова, допускавших, иногда, в моменты глубокого разочарования, и короткобуквенные словечки или их этажерные сочетания. Но, эти вольности послевоенный народец, сопереживая, им прощал. Черная тарелка была нашим большим ухом в большой мир. Лишь, со временем, стали появляться разновидности чернотарелочного чуда в виде приемников, радиол, патефонов. В некоторых семьях приходилось видеть и граммофоны, кои сейчас стоят сотни тысяч.

С утюгами и стиральными досками я общался мало, а вот радио у меня, да и у всех членов семьи пользовалось большим уважением. Оно было тогда столь же интересно, как сегодня кино и телевидение: мы слушали по нему сказки, песни, спектакли, новости. Каждое утро бодрый голос диктора поднимал нас на зарядку, требовал расставить ноги на ширине плеч, правя наше здоровье наклонами и приседаниями и, рекомендуя, в конце, закончить это истязание водными процедурами.

Друзья детства: стиральная доска, утюги, радио, граммофон

Особенно тесно мы собирались вокруг черной тарелки тогда, когда диктор Левитан мощным, металлизированным и парализующим нас голосом передавал очередное сообщение ТАСС от центрального комитета КПСС и Правительства СССР. "О снижении цен на промышленные и продовольственные товары". Это был праздник масштаба Нового года, очередной победы всего народа над злом и нищетой, потому что в послевоенные годы люди жили впроголодь, не имея возможности купить в достаточном количестве даже самые необходимые продукты. Машин, как и домашней техники, в нашем дворе, практически, не было, поэтому уже с 4-5 лет детвора могла там беспризорно гулять на улице. Детский киднэппинг тогда еще не практиковался ввиду тотальной нищеты послевоенного люда.

Патефон,самовар,подстаканник и фамильный экслибрис-лапти

Та, послевоенная наша жизнь, вырастала из кваса, колотого сахара вприкуску, бутербродов из черного хлеба, украшенного маргарином, солью и чесноком. Особенно хороша в таком сочетании была корочка черного хлеба. На нее взрослыми и детьми велась застольная охота. Это был, пожалуй, пищевой наркотик тех времен. Скромный этот бутерброд был по своей стоимости весьма необременителен, пленял чесночным ароматом и вкусом, повышал иммунитет ко всяким воздушно-аэрозольным заразам. Источаемые поедателем чеснока ароматы осуждались тогда не очень назидательно. Конечно, вкуснее и безопаснее для окружающих был хлеб с маслом. Но, масло, в те времена во многих семьях, было за границей будничной доступности. Мы такие бутерброды ждали с вожделением в дни праздников и редко когда в будние дни. Съедали мы их неспешно, растягивая удовольствие и, питая надежду на еще одно такое чудо с маслом. Мы ж не знали тогда, что много есть масло почти так же вредно, как и много пить.

Баловались мы иногда и газированными напитками под названием ситро. Позже стали появляться всякого рода дюшесы и прочие лимонады с химической начинкой.

Газированный напиток Дюшес"

Чай с сахаром был тоже не на каждый день. Колотый сахар был тяжелый, очень сладкий, ну и столь же дорогой. Потому давали его по чуть-чуть, откалывая микрокусочки специальными щипцами для колки сахара. Пили чай из блюдечек, потому как кипяток быстро в них остывал и, расход сахара потому снижался. Притом пили с прососом воздуха, отчего он быстрее охлаждался и, почему-то казался вкуснее. Просос

Щипцы, музей торговли

горячего чая сублимировал из него аромат и добавлял в глоток чая

Сахар колотый,simon-photo.ru

живительного кислорода, который разнообразил напиток букетом новых ароматов - продуктов взаимодействия кислорода с еще горячими компонентами чая. При этом, маленький кусочек медленно тающего, лежащего на языке сахара, даже при большом количестве заглатываемого чая, создавал ощущение постоянной, неназойливой, по сути виртуальной сладости напитка, не убивая богатого вкуса чая и не добавляя целлюлитности нашим телам. Сегодняшнему чаехлёбу этого не понять, потому как чаепитие с сахаром и бутербродами, с заваркой чая в специальных ложечках стало каким-то механическим протоколом, с полным отсутствием, привычной в далекие времена, чайной ритуальности. На чаепитие, помнится, часто приглашали соседей и выпивали с тем же кусочком колотого сахара, за бесконечными, незаметно убивающими время беседами, по 8-10 чашек кряду, спасаясь летом от назойливой жары, а зимой от донимающего хлада.

Ложка для заварки чая

Ритуал был значим не только в чайных делах. Он, во все времена, играл организующую роль, был, как бы, негласной поведенческой инструкцией. У дипломатов и в делах монарших ритуальность прописана в протоколе, выйти за пределы которого считается дурным тоном или вообще недопустимым поступком. Например, причуда жевать резинку на королевском приеме, как это часто случалось у президента большой страны, обладающей уникальной исключительностью, отдавало дурновкусием и скудоумием. В далекие времена ритуалы для малообразованного народа были необходимы. Они обеспечивали порядок при большом стечении народа, и выполняли, отчасти, роль жизненных университетов. Ритуалы бытуют и сейчас, но, в развитых странах они постепенно сходят на нет, становясь рудиментом, от которого постепенно освобождается совершенствующийся социум. Прогресс убивает ритуалы по вполне понятным причинам. В далекие времена, в вечерние часы человеков единил пещерный костер, перед которым многочисленное племя ритуально коленопреклоненно гнулось, или приветствовало его плясками вокруг него. Затем прогресс создал дом, разбивший племя на семьи, упразднил пещерный костер и, соответственно, ритуальные пляски вокруг него. Ритуальность уходит в прошлое, оставаясь господствовать у отсталых народов и в делах церковных. Правда, всякого рода жизненные, застольные ритуалы еще держат оборону. Не покинула ритуальная неукоснительность пока еще и восточные народы. Во всех их намазах и прочих молитвенных коленопреклонениях она соблюдается почти с точностью движения светил. осталось Но, есть три неискоренимых ритуала, которые единят все конфессии мира и кои исчезнут лишь тогда, когда сгинет само человечество. Это свадьба, рождение и скорбный последний путь, превращающий жизнь в тающие воспоминания родных и близких, а плоть в прах, уютно возлегаюший на хладную, сырую, но, притягательную простыню подземного дома. Ибо становится она убранством нашей последней кельи в этом и том мирах.

В те годы хлад был нередким нашим попутчиком в зимнее время. Топили страстно, однако, в сильные морозы тепла не доставало. Но, пытливые мужи находили выход из положения. Летом, когда отопление отключалось, они врезали в нижнюю заглушку батареи кран, через который можно было набирать воду. Делать это категорически запрещалось, потому что таким образом помногу разбазаривалось неоплаченное тепло и дорогая котельная вода. Но, так как сантехники в те времена с проверками были очень редкими гостями, во многих семьях такой кран стоял. Думаю, что у проверяющих тоже. Правда, пользовались ими очень осторожно, потому как по дому велся общий примерный учет тепла и неумеренный его расход сразу же был бы обнаружен. Народ всеми способами торил себе дорогу к лучшей жизни, борясь даже за крохи комфорта. Был кран и у нас, тщательно задрапированный мебелью и тряпичным хламом. Газовые колонки в Рязани появились где-то в году 1959, поэтому с горячей водой были проблемы, что усложняло стирку, мытье тел и полов. Появление газовых колонок сняло проблему. А для меня появилась сказочная возможность поплескаться в ванне до краев наполненной теплой водой. Это было детское мое море счастья. По сегодняшним меркам, оно, конечно, было мизерным. А, тогда, когда приходилось мыться в цинковом тазике с до боли свернутыми в нем ножками, счастье нырять в ванне, и пускать со дна ее пузыри, было очень весомым. Сейчас, правда, и ванна стала отстоем, мечтой прошлых времен. Джакузи, бассейн, или собственное домашнее озеро с подогревом, это новая форма приближения к счастью. Так что Эйнштейн еще тогда, когда он от ясельного бултыхания в тазике переполз в ванную, начал понимать, что все в мире относительно. Думаю, что, если бы не было тазика с ванной, то и не было бы теории относительности в исполнении А.Эйнштейна. Похоже, что тазиковый период в жизни великого ученого крепко задержался, и когда он перепрыгнул из тазика в ванную, то понял, насколько все относительно. И уж, совсем он уверовал в относительность, когда увидел, что у иных, эти самые ванные бывают из чистого золота.

Жили мы тогда небогато. Я помню, как-то на улице Ленина я нашел 3 рубля. Совершенно сумасшедшие в то время деньги для 9-летнего пацана. В голове завертелись и походы с пацанами в кино, и мороженное, и конфеты с печеньем. Полдня держал их в кулаке. Но, потом отдал маме. Она после строгого вопрошания, где я их взял, и убедившись в том, что мне улыбнулась фортуна, дала мне денег и на кино и на мороженное. Не было смысла скрывать от нее найденные деньги. Потому что они все равно шли на нас, на детей. Да и не скроешь от родителей такие деньжища. И долго не удержатся они: отнимут старшие пацаны.

До электросчетчиков, появившихся где-то в 1954 году, в каждой комнате коммунальной квартиры можно было ставить не более одной электролампы мощностью не выше 40 ватт. Этот закон распространялся лишь на простолюдинов. Если проверяющие обнаруживали более мощные лампы, налагался штраф или, при повторном нарушении, грозило отключение от электричества на долгие времена. Но, в комнатах

Электросчетчик СССР

были электроточки, к которым можно было нелегально присоединиться и баловать себя в поздние зимние часы подпольным светом. Электророзеток тогда, из отсутствия в быту электроприборов, можно было ставить тоже не более одной. Для электроплиты, коей редко кто пользовался. Потому в ходу были самовары и чайники, кои грелись на дровяных печах, а летом на примусах и керогазах. Утюги были чугунные, печные. Но, в большие холода самодельные спиральные электронагреватели нелегально подключались к электросети. Делалось это в ночное время, когда вероятность появления проверяющего была

Времена хлебного дефицита

исчезающее мала. Всякие фокусы проделывали и с электрическими счетчиками, потому как в России голь на выдумки всегда хитра. Это позволяло в те же морозы бесплатно трудиться электричеству для подогрева комнаты, а иногда и для выгонки самогонки из бражки. Экономили на всем. Время то, конечно, было непростое. Были и очереди за хлебом и талоны на сахар, муку, гречку, макароны, системный дефицит на многие продукты. Но, нас, детей,

Талоны на сахар

эти обстоятельства, как-то сильно не тяготили. Для взрослых это были неласковые периоды. Они понимали, что мы недоедаем, порой их удручал наш вид, но, мы этого не замечали. Мы могли в течение всего дня не прикасаться к ложке, за играми забывая про это. А уходя в далекое путешествие за город, на речку или в лес, не имели возможности в течение дня заправиться. Тогда бутерброды были только из черного хлеба с салом. Но, и они, чаще всего, из-за санитарныъ соображений, детям в путь-дорогу не собирались.

В большом дворе нашего дома был разбит огороженный забором палисадник. С клумбами, кустами сирени, песочницей, скамейками, качелями и столиками. Он был самым тусовочным местом нашей обители: мужики там забивали в домино, мы играли в шахматы и настольный теннис, мелюзга лепила из песка прототипы будущих дворцов, а по ночам там слышались охи-вздохи брачующихся пар.

В домино, когда не хватало мужиков, долбить столы приглашали и нас. Но, мы не бабахали по столу, аккуратно и стеснительно клали на стол костяшки. Да и случалось подобное редко. Мужики и сами до игры были большие охотники. Ведь не шахматы, где только вдвоем и без долбления. Домино было тогда сильно уважаемой игрой, в которой можно было натружено поскрипеть мозгами, и пушечно треснуть доминошкой по столу, орудийно знаменуя свою победу. Это была и развлекаловка, и клуб разноплановых интересов, в котором перетирались не только доминошные страсти, но, и скупые мужские сплетни, рыбацкие байки и сказы о мужских победах. Причем, ловеласы, повествуя о своих победах, нас совсем не стеснялись. Повести их были порой, довольно-таки мерзкие. Во втором подъезде на третьем этаже жил мужчина лет тридцати, крепкий красавец по имени Аркадий. Он занимал одну из комнат в квартире, где жил Витька Гуськов со своей матерью. Витьке, моему ровеснику было тогда лет 11. Этот Аркаша стал рассказывать за доминошным столом мужикам о том, что к нему ночью пришла в нижнем белье мать Витьки и он ее прогнал, указав ей ее место. Думается, что этим рассказом он хотел еще более поднять свой имидж успешного кобеля. Но, в моих глазах он крепко его опустил, показав себя успешным мерзавцем. Зачем такое рассказывать? Он унизил женщину и понес об этом весть на весь мир. Мужики хмыкнули, но, никто ему своего позитива не выказал. У мерзости есть свой, легко опознаваемый штрих-код, который дает исчерпывающую информацию о его владельце.

В домино играли двое на двое. Проигравшая пара вылетала, на ее место садилась следующая. Лучшим доминошником во дворе считался дядя Коля из нашего подъезда. У него был рак желудка, пристегнувший ему тяжелую инвалидность. Он чем-то был похож на Николая Островского, уже не работал, потому все время проводил за доминошным столом. Нас удивляло, как он при такой, уже скелетной худобе лица мог так здорово соображать. Он ловко просчитывал у кого какие предположительные костяшки на руках, выстраивал свою стратегию и чаще всего побеждал. Соображал он подолгу, но, качественно. Победно не кричал, не ломал стол доминошкой, а тихо ее выкладывал на стол. Поэтому мужики с удовольствием стремились к нему в пару, подолгу не вылетая из игры. Мы тоже с удовольствием смотрели, как дядя Коля виртуозно управлял доминошным столом. Особенно, когда шел дождь, ибо стол доминошников был единственным сооружением в палисаднике, над которым было некое подобие крыши.

Вообще, летом палисадник был зоной наших развлечений и отдыха. Наигравшись в футбол, мы отдыхали в палисаднике на скамейках, беседуя, играя в теннис, городки или сражаясь в шашки-шахматы. Шахматы я уважал больше, чем домино. В домино, равно как и в карты, многое зависело от господина Случая. Придет хорошая фишка, ты в фаворе, иначе, чаще всего, в ауте. А в шахматах все в одинаковых условиях. Возможностей для умственного маневра там в миллионы раз больше. Моим основным оппонентом по шахматам был, пожалуй, лучший шахматист нашего двора, Женька Зайцев. Он был старше меня года на четыре, жил он с матерью. Кто его научил хорошо играть в шахматы, я не знал. Но, играл он здорово и не раз признавал меня побежденным.

Когда рязанские улицы и дворы начали упаковывать в асфальт, мы стали носиться по ним на самокатах. Мастерили их своими руками или с помощью родителей. Были самокаты простенькими, из двух досок, соединенных друг с другом крепкими кожаными ремнями и трех подшипников: одного большого впереди и двух маленьких на конце доски. Стальные подшипники сильно гремели по асфальту, порой высекая из гранитной асфальтовой крошки искру. Особенно яркую и заметную в сумерки. Гоняя наперегонки на наших подшипниковых джипах, мы получали немалое удовольствие. Особый кайф ловили, когда на большой скорости прорезали лужу, исторгая со дна ее высокие прозрачные стеклянно-водяные крылья, обрамленные множеством искрящихся на солнце алмазных капель. Сами мы оставались практически сухими, реализуя, таким образом, библейскую притчу о том, что мы тоже не лыком шиты и можем "по воде, аки посуху".

Были самокаты примитивны, но, благодаря своей простоте оставались надежными средствами нашего скоростного передвижения и адреналинового кайфа. Сейчас золотая, с позолотой и серебряная молодежь добывает адреналин на джипах, порой калеча и убивая себя и не только. Но, это их не останавливает, потому что таким способом идет добыча очень качественного адреналина, высокоградусного кайфа, отказаться от которого, по-видимому, невыносимо. Самокатный адреналин был более безвредным, хотя бывало, что им мы кого-нибудь и задевали. Но, без серьезных последствий.

В целом, мы тогда развлекались тоже не дрёмно. Самокатные наши забавы летом и санные зимой чуть было не привели к трагическому исходу. По улице Либкнехта, тогда еще не асфальтированной, заканчивающейся крутым спуском к церкви, мы зимой катались на больших санях. Тяжелые сани разгоняли несколько пацанов, на ходу запрыгивая на них. Нравилось нам мчаться наперегонки с параллельно едущим грузовиком. Машина на спуске опасливо притормаживала, а мы, наоборот, разгонялись на полную мощь наших ног. Мы ее гордо обгоняли, исторгая, иногда из глоток шоферни весьма крепкие словечки, а порой и этажные обороты. Не от того, что его обгоняли, а от того, что на неуправляемых санях терлись около колес его транспортного средства. Этот участок дороги был далеко от нашего дома, поэтому контролировать эту нашу, весьма опасную, забаву было некому. Какие-то смышленые пацаны к этим санкам впереди приделали руль в виде впереди скользящей укороченной лыжи, позволявший маневрировать саням. И вот один раз, пацан за рулем, не видевший сзади идущей машины, дал в конце горы резкий поворот влево, подставив сани под машину. Водитель авто, пытаясь затормозить по скользкому склону, наехал на нас и, тормозом стали сани. Но, пронесло. Убавившая свой бег машина не сумела подмять под себя высокие сани. Таковы были наши способы добычи адреналинового кайфа в годы послевоенного времени

Еще одной забавой была игра в подъезде с ртутными шариками. Свалки, в те времена, были за пределами заводских территорий. Самой лакомой была свалка электролампового завода. Там были и приборы, и стеклянные трубки, и провода и прочая невидаль. Кто-то из пацанов постарше разыскивал на свалке приборы с ртутью, приносил их в наш дом. Там мы разбивали ртутные стекляшки и катали в пыли тяжелые ртутные капли, не догадываясь о высокой вредности такой интересной забавы. Были еще прятки, штандар, салки, догонялки и много еще чего не требующего сложного оборудования.

В детстве родители вывозили нас в выходной день отдыхать в Луковый лес. Он находился на другом берегу Оки, куда надо было на чем-то плыть. Часто, когда было жарко и собиралось много народа, нас на пристани множественно сажали на грузовую баржу, что, конечно, было серьезным нарушением всех законов и, везли в Луковый лес. Луковым он назывался потому, что там, в начале лета, пышно и красиво расцветали плантации дикого лука.

Там же можно было в жару и покупаться и погулять по лесу, собирая грибы, ягоды, наломать, по весне, ароматных веток цветущей черемухи, которая в этом лесу росла в превеликом множестве. По сегодняшним меркам это было варварством, но, тогда так не считалось и, все непременно увозили с собой пышные букеты цветущей черемухи. За год, после такого разорения, черемуха успевала наращивать свои ароматные мощности.

Несколько слов о наших соседях. Они, в какой-то мере представляли срез нашего общества послевоенного времени. Первыми соседями в нашей квартире были тетя Дуся, добрая почитательница Бахуса из комнатушки напротив и, семья Петуховых - дядя Володя-шофер, тетя Настя, их дети, лет 25-ти Вовка и постарше Райка. Дядя Володя, по-моему, белорус, был высоким, худощавым и, мне казался каким-то необыкновенным. Был он похож на актера Федора Добронравова. Особенным его делала редкая в годы моего детства, романтическая профессия - шофер. Шоферы тогда были почитаемы почти так же, как и летчики. Посидеть в кабине его машины мечтали все пацаны нашего дома. Но, мало кому доводилось. Меня такой возможностью он, по-соседски, баловал уже лет с 3-х. Была и другая особенность. Брился дядя Володя, как мне казалось, как-то, особенно. Мужчину над женщиной в те далекие времена возвышали не только щетина, борода и усы, но, и процедура их сбривания. Она, в те годы, носила какой-то обрядовый ритуальный характер. Возможно, из-за инструмента, который для этих дел использовался. Все делалось очень степенно. На столе аккуратно расстилалась белоснежная скатерть или большой кусок белой ткани. Потом в стакан с теплой водой тонко строгалось серое хозяйственное мыло и помазком, из мыльной стружки, наводилась густая устойчивая пена. Кремов для бритья и шампуней тогда не было. Затем помазком перед зеркалом эта пена густо, до степени крепкой белоснежной бородатости, наносилась на лицо. В правую руку бралась острейшая опасная бритва, а левой рукой натягивалась кожа в том месте, где должно было прогуляться лезвие бритвы. В этот момент чем-либо отвлекать или гневить мужчину было нельзя. Не дай бог ненароком он порежет себя, а, во гневе, и кого-нибудь еще. Никакие разговоры тоже не приветствовались. После бритья и мытья посвежевшие мужы омывали его одеколоном, как правило "Тройным".

Самые благородные очищенную от щетины зону благостного лика омывали "Шипром". Последний своим богатым ароматом обеспечивал имиджевый статус благовонящегося. И лишь после этого, но, не сразу, а через несколько минут после утомительной и, как бы, крайне опасной, почти хирургической операции, мужчину можно было осторожно побеспокоить каким-либо очень несложным вопросом. Потому

Бритвы опасные помазок для бритья

что носитель бороды и усов некоторое время после бритья приходил в себя,

Одеколон "Тройной" и одеколон "Шипр"

предавался релаксации, убивающей стресс от тяжелой многотрудной работы опасным лезвием. Для мужиков это было надоедливой, но, необходимой процедурой, оставляющих их в цивильной зоне жизни. Со стороны, особенно детьми, все это представлялось священнодействием. "Тройной" одеколон был мифологизирован благодаря некоторым его полезным свойствам. Он тем был хорош, что если при дезинфекции кожи лица некоторая его часть попадала в рот, то такая дерзость высокоградусной жидкости постановщиком ритуала не осуждалось. А часто этот дезинфекатор использовался преимущественно для попадания в рот, так как был дешев и очень огненен. Так ритуально, иногда и с попаданием благовонного зелья в рот, брился и дядя Володя. Более состоятельные мужы брились в цирюльнях, доверяя свое горло и холмистый кадык мастерам, орудующим острейшей бритвой, коя этот нежнейший рельеф, к моему ужасу, могла пересечь без сколь либо заметного напряга. Были еще два момента, которые мне не ,нравились при бритье. Неприятно было видеть, как дядя Володя снимал грязную пену после бритья на газету. Ну и смотреть на сочащиеся кровью порезы на лице, которые он этой же газетой заклеивал. Выглядело это неприглядно и понижало, в моих глазах, статус священнодействия. Сейчас ритуал бритья опасной бритвой, практически, утрачен. Священодействие сведено к простому механическому скоблению щетины безопасным скребком или к общению с бритвой электрической. Это, конечно, не способствует возвеличиванию ритуала бритья, как весьма опасной процедуры с героическим оттенком. И не повышает статус мужчины, как великомученика, храбро сражающегося с щетиной посредством беспредельно острой бритвы.

Еще одной слабостью дяди Володи была баня. В нашей квартире была ванная, но, газовой колонки, как и в большинстве домов Рязани, долго не было. Поэтому народ, чаще всего, ходил в баню. Благо тогда, визит в баню, кошелек жаждущих очищения, сильно не опустошал. Баня, в те времена была не просто грязесъемникома, а в какой-то степени и душеочистителем.

Общественная баня советских времен

Нет, она не снимала грехи, но, душа там освобождалась от копоти стрессов, накапливающихся за неделю, поэтому туда шли надолго, с березовым веничком и с каким-либо питием - очистителем внутренних объемов тела. Питие необходимо было для утоления непременной в банных делах жажды и для закрепления процесса релаксации души.

Бани располагались, как правило, в еще дореволюционных зданиях с толстыми стенами и малым количеством окон. Они редко когда ремонтировались и выглядели, часто, неприглядно. Но, глаза у постоянных банелюбов на эту ущербность замыливались. Они не видели обращали внимания на эту убогость, ибо важна была не форма, а содержание. Внутренние аксессуары бани были для них вторым родным домом, Дворцом душевного благополучия.

В банях были женские и мужские отделения. В небольших, при их маломощности, отделение было одно, но, на помыв в нем назначались женские и мужские дни. До 4-х лет я в баню поначалу ходил с мамой, а потом, когда подрос, водить меня в женское отделение перестали. Еще и потому, что я, то ли в знак протеста, то ли по детской глупости хватанул там какую-то девицу за грудь, что ей, как мне показалось, не очень понравилось. Получил ли сам я от этого удовольствие, не знаю. Думаю, что нет. В удовольствиях подобного рода, в то время, я, видно, мало что понимал. После этого циничного эпизода я начал ходить в баню с отцом или дядей Володей. Там собирались компании голых мужиков и за кружкой пива или чего-то еще покрепче обсуждались всякого рода проблемы. Ближайшая баня располагалась где-то на на пустынной и деревянной, тогда, улице Есенина в старом кирпичном одноэтажном здании. Мне не очень нравилось ходить туда, потому что

Баня из времен СССР

отец или дядя Володя, несмотря на мои протесты, натирали спину мыльной мочалкой так, что кожа горела у меня после этой процедуры до самого вечера. Мочалки тогда были пеньковые и очень безжалостные. Но, очень мне нравился там душ. Был он сильный и с очень приятной водой: не горячей и не холодной, а какой-то приятно-сказочной. Везде стояли свободные шайки. Поднять их, наполненные водой, я не мог. Поэтому после намыливания взрослые дядьки обливали меня мощным потоком воды с большой высоты из полных шаек. Весь процесс мытья проводился очень ритуально: под горячим и холодным краном с тугими струями воды в шайке долго наводилась вода с оптимальной температурой. Мочалкой мужики натирали спину друг друга до фиолетовости, а потом из шайки одним махом, с фырканьем и широким расплескиванием воды во все стороны, смывали с мыльной пеной все грязевые накопления. Рядом с такими мужиками стоять не хотелось: боялся, что грязь с их тел попадет на меня. Конечно, санитария в бане была не на высоте, но, мочалочная экзекуция, долгое распаривание под струями горячей и холодной воды освобождали тело банных трудяг капитальнее, чем все сегодняшние ухищрения с различными шампунями, душевыми устройствами и их сложными режимами извержения воды. По поводу санитарии еще одно мое более позднее наблюдение. В бане все ходили босиком. Для всякого рода грибков, да еще и во влажной теплой атмосфере такая обстановка была идеальной. Но, никто из моих знакомых ими не заражался. Возможно, потому, что тогда у нас не было бомжей - лучших носителей этой заразы.

Отец с дядей Володей пытались меня приобщить к парилке, но, побыв там один раз, я больше туда не рвался. Не понимал, чего там хорошего находят взрослые дяди: жара, дышать нечем, весь в поту и мыслях, когда же закончится это издевательство. После бани, в раздевалке мужики закутывались в простыни и здесь уже начиналась торжественная часть, сопровождаемая негромкими речами, тостами и тихим, множественным глоток за глотком мудрствующим поглощением пива из больших пивных кружек. От обилия выпитого путались слова, тосты и мысли о том,

Релаксация после пропотения и помыва

кому, когда и куда лететь встречать Новый год. После глубокой банной релаксации мужики приходили домой довольными и добрыми, особенно, если там им еще и ставилась рюмочка, окончательно закрепляющая послебанную релаксацию.

Сейчас ритуальная культура посещения бань уже утрачена, потому как уже нет таких примитивных бань и не осталось таких людей, которые приняли бы за благо ту примитивную аксессуарность общественных бань времен СССР. Баня тогда была не только средством очищения тел и душ, но, и тем клапаном, через который в беседах стравливался, а может и перегревался пар общественного недовольства. Правда, и тогда в банях водились голые стукачки, очень охочие на проявление людского недовольства. Но, их ушлые наши мужички вычисляли и, избегали острых и щекотливых тем в беседах по соседству с ними. Стукачки тогда были той общественной единицей, которая разнообразила нашу жизнь. Разнообразила и в случае раскрытия специфики их труда нашими ушлыми мужичками, и в случае если они так и оставались в нашей среде инкогнито. При первом варианте над ними негласно издевались, тупо и громко прославляя власть. Во втором случае, при успешной работе стукачков, жизнь их жертвы разнообразилась трудовыми подвигами в местах не столь отдаленных.

Сейчас у каждого есть своя ванная. Баня утратила статус чистилища. Но, обрела новый. Статус уголовного и финансового грязеприемника. В городских банях сейчас собираются мафиозные авторитеты или очень состоятельный народец из знатных чинов, больших богатеев или, на худой конец, из быстро разбогатевшей черни. Месят там финансово-криминальную грязь. А порой, и те и другие встречаются для обсуждения насущных проблем, созревающих на стыке интересов этих мафиозных титанов. В такие дни бани для общественного доступа закрываются и, какие там темы перетираются, остается тайной. Таких дней в богатых банях становится все больше и работать там банщикам все сложнее. Самыми тайными на сегодняшний день стали Сандуновские бани. Это своего рода клуб наших элитарных голозадых персон. Там они перешептываются о своих темных финансовых и политических бизнесах. Толстые банные стены столь же непроницаемы, как и могильные плиты. И хранят в своих кавернах множество больших тайн сильных мира сего. Тайн общаков уголовного мира и политических общаков мира политиков и олигархов. Эти бани недоступны для таких людей, каким был дядя Володя Петухов. Но, в них, как и в древнесоветские времена, успешные сделки окропляются пивом или более крепкими огненными водами.

К сожалению, дядя Володя Петухов, как и многие простолюдины тех времен, тоже дружил с Бахусом. Он работал на грузовике еще военных времен. Это был ЗИС-5, который тогда назывался трехтонкой. Был грузовичок с фанерной кабинкой, дощатым кузовом, старческим кашлем при запуске и неизменном дребезге при движении. Заводился он специальной кривоколенной железякой - заводной ручкой, вставляемой спереди машины в храповик. У меня заводить по слабости не получалось, мне тогда было около 5. Но, от машины я был в дичайшем восторге, особенно, ,\когда дядя Володя, отвозя наше семейство в Шумашь, сажал меня на колени и я, держась за руль, гордо мнил, что это я везу всех вперед. Понятно, что Бахуса дядя Володя уважал только после работы: пьянство за рулем и тогда исключалось.

Грузовик дяди Володи


Этот грузовик смотрится мастодонтом. Это еще одна причина того, почему я обратился к перелистыванию дней далеких. Меня потрясла одна фотография, на которой царь Николай 1 мчится на санях, ведомых лошадью. Царь! Император! На санях! Зимой! Не в карете! Это же не по-царски. Но, ведь тогда сани и кареты были основным городским транспортом.

Николай 1 в предзимье на санях

## 5.Неистребимый алкоголь

Но, все равно, смотрится дико! И с интересом. Думается, что и те вещи и события, кои я здесь представляю, тоже будут смотреться с определенным интересом.

Дети дяди Володи были много старше меня. По этой причине с ними у меня тесной дружбы не сложилось. Тетя Дуся и, прижившийся в ее крохотной комнатушке бывший морячок, всячески обхаживали меня. Я ребенком часто заходил к ним в гости, но, когда повзрослел, неслышный в детстве невыносимый перегар и дух постоянного спроса на зеленого змия, царившие в их комнате, уже не побуждали меня более наведываться туда.

К кому ни прикоснись, везде обнаруживаешь присутствие алкогольной экспансии. Получается, что пьют все. Даже у большинства служителей церкви лица окрашены специфическим красителем, который осев на человеческое лико, пусть даже архиерейское, никогда уже его не покидает. В чем же неодолимая мощь этого снадобья?

В принципе алкоголь не чуждая человеку штука. Спирт в небольших количествах вырабатывается в организме и называется эндогенным. Производится он организмом не специально, а попутно, как продукт брожения углеводных продуктов, потребляемых человеком. Говорят, что в человеческом теле работает несколько тысяч миллиардов разного рода микроорганизмов, общей массой около 5 килограмм. И, конечно, там есть и такие, кои сахар сбраживают в спирт. Но, их конкуренты им разгуляться не дают и потому эндогенного этанола у нас вырабатывается немного. Организму если он и нужен, то в небольших количествах. Поэтому его излишки, кровотоком, направляются в печень,

Кирилл. Патриарх всея Руси

коя там его доедает. Никаких неудобств, при таком течении дел, этот лакомый яд человеку не доставляет. Если, конечно, алкоголь эндогенный. А, вот, если этот демиург радости и зла приходит в организм снаружи, и в значимых количествах, то это уже зеленый змий - яд замедленного действия. У меня так сложилось по жизни, что с алкоголем я не очень был дружен. Не то чтоб на дух не принимал, но, тяги большой к нему не испытывал. У меня с ним интересные отношения. Если я измотан какой-либо тяжелой физической работой, то он мое сознание берет с трудом. Видно организму нужны какие-то компенсации для восстановления сил. В обычном своем состоянии я от первой, максимум от второй рюмки быстро хмелел. И все время считал это своим большим недостатком. Меня быстро развозило, язык начинал отставать от головы, что, иногда, присутствующими воспринималось как определенный признак моего запущенного алкоголизма. Потом, правда, продолжая опрокидывание, я начинаю трезветь, но, и при этом, больше 3-4 рюмок я на грудь не принимаю, потому как начинается угнетение адекватного состояния духа и сознания.

Мое видение алкозависимости

Теперь я понимаю, что моя повышенная чувствительность к алкоголю, ничто иное, как звездный дар. Такое нежелание моего мозга мириться с отравлением алкоголем побуждает и меня особо не утомлять себя частым рюмочным опрокидыванием. Правда, удержаться от искушения при очень высокой изобретательности производителей водок сложно. Вот только малая толика дорогих сортов водки, производимых компанией "Родник". Водочный прогресс дорос и до Интернета. Появилась и водка -"Интернетовская".

Некоторые статусные водки "Родника" в том числе и Интернетовская

Я, понимаю, что существуют такие чиновничьи должности, при которых их обладатели вынуждены в той или иной мере общаться с зеленым змием. Это заложено в наш менталитет российским историческим опытом. Не во все души, но, во многие. И бороться с этим злом сложно. Менталитет российского чиновника пока еще таков, что без окропления какой либо свершившейся сделки рюмкой другой крепкого зелья никак нельзя. Не обмыв покупку или сделку, не будешь иметь гарантии в том, что их дальнейшая судьба сложится благополучно. В моей жизни было два клинических случая. Один с привидениями, о котором я расскажу позже, а другой с алкоголем, о котором сейчас. Будучи студентом второго курса Менделеевки, я в один из осенних дней отправился на лекцию по неорганической химии, которая начиналась поутру, первым часом. Когда ехал в метро, услышал легкий запах спирта вокруг себя. Причем это был запах спирта, а не перегара. Утром в метро народа всегда много и я списал это на соседей по вагону, только что, видно, совершивших возлияние. Но, когда я вошел в аудиторию и сел, то я опять учуял пары спирта. Сижу, ерзаю на скамье, молчу. Ко мне подсаживается студент из нашей группы и после некоторой паузы спрашивает меня: - мне нальешь? Я говорю, чего налить-то, хотя понимаю, что и он унюхал пары источаемого мной спирта. - Чего-чего - спиртику нальешь? - Я говорю, что у меня его нет, что я не пил его ни сегодня, ни вчера, и что сам не могу понять, откуда он взялся. В общежитии мы с водочкой общались лишь по праздникам, и то не всегда. Я и на самом деле давно ее не заглатывал. Мне ведомо, что у людей изо рта иногда пахнет ацетоном, а вот спиртом, при его неупотреблении - не слышал. Видно неуправляемый мой организм соскучился по этому волшебному запаху и стал его вырабатывать в недозволенных количествах. Это похоже на клинику, но, это было на самом деле. Меня в этом нетривиальном деле удивило три обстоятельства. Первое я уже отметил - непонятно, откуда взялся спирт? Второе - запах спирта был не изо рта, а от всего тела. Третье - если я был источником паров спирта, то ведь не должен был уловить запах его паров, а я их отчетливо слышал и в метро и в аудитории. На следующий день запах опять появился. На лекцию не пошел. Но, потом больше не повторялось. Даже тогда, когда я его разово потреблял в виде водки в зримых количествах. Какая химия играла тогда в моем организме, исторгая в окружающую среду спирт, мне неведомо до сих пор.

Почему же нас тянет к нему? Начинается эта любовь с малого. 20 безобидных грамм бывают нужны для снятия стресса, еще 30 для повышения настроения, еще 40 для снятия вопроса о взаимоуважении. Итак, в водочном эквиваленте набирается стакан. А дальше этот волшебник берет в свои руки наше настроение и волю и, уже дружбу с нами превращает в неодолимую любовь. И чем больше таких свиданий с этим закадычным другом, тем крепче любовь. Единственное надежное средство избавиться от этой любви - найти интересное дело и пореже встречаться с друзьями, которые очень уважительно относятся к этому кудеснику. Потому что такие друзья - не друзья, а просто собутыльники, утратившие волю к сопротивлению этому злу. Весело проводя с ними за бутылочкой задушевные беседы, вы крадете свое время, собственное здоровье, здоровье своих детей и близких, лишая их жизненных ресурсов и так необходимого им времени общения с вами. Вы становитесь эгопреступником, обретая за стаканом собственное псевдовеселье и лишая своих близких материальных и духовных благ. Душой вашей завладевают Мистер Эго и баба Яго. Я не призываю, не пить вообще. В легкой форме застолье, снимая стресс, упрощая общение и помогая установить дружеские отношения, бывает и относительно безвредным. Ну а когда рюмочка подгоняет рюмочку, бутылочка - бутылочку, тогда добра не жди. Печень сжимается, извилины спрямляются, старость мчится навстречу, добрые люди отворачиваются и ты, поспешая, летишь в объятья того самого друга, с которой не хотел бы обниматься никогда. Имя ему Змий Зеленый, завораживающий. Здесь ниже, у меня есть фотография Ельцина - поэта алкогольного безумия, который, несмотря на то, что у него, как у президента, были очень мощные средства ликвидации последствий дружбы с искусителем, выглядит отвратительно, без перспектив на обратимость. Писал я эти строки тогда, когда он еще был жив. Про почивших хорошо или никак. Но, если они прорезали в истории страны свою нишу, то, в таком случае, необходима правда. Попробуйте взглянуть с беспристрастием на нее.

Калейдоскоп улыбок и гнева первого президента России, господина ЕБН

Непревзойденная мимика лица. И всяка фотография крепко окрашена наслоениями приличных объемов огненной воды на чудовищно богатую мимику лица . ЕБН правил страной более 10 лет. Вместе с той водой и прилепившимися к властолюбцу бурбулисами.

Многим отказаться от возлияний сложно. Алкоголь почти такой же наркотик, как и веселящие травы. Но, ведь, если пить не стаканами, а глоточками, то ты остаешься в большом выигрыше. Во-первых, даже сивуха при маленьком глотке оставляет приятное послевкусие, а при глотке в один стакан - омерзительное ощущение отравы. Во-вторых, ты маленькими глотками эффективно подавляешь стресс. А когда стаканами, то после похмелья стресс нарастает. В третьих, бережешь печень, мозг, сердце, то-есть всего себя. В четвертых, ты, когда мордой не в салат, бережешь свой имидж и нервы твоих родственников. Ну и бюджет твой сохраняет более приветливый вид. После 50-100 грамм алкоголь из легкого транквилизатора превращается в несмертельный яд, превращающий впоследствии жизнь человека в ад. Вернемся к соседям.

У тети Насти, фамилия ее была не Петухова, а Рожкова, была родственница, тетя Клава, работающая кассиром в Летнем кинотеатре "Мир", который находился далеко от дома, около рязанского Кремля. Благодаря такому знакомству мы, пацаны, могли бесплатно ходить в кино. Когда там шли фильмы Чарли Чаплина, то у нас с Петькой Аверкиным, которого я брал с собой, не было сил пропустить хотя бы один из них. Более тонко понимать юмор и хохотать я, наверно, научился там. Фильмы Чаплина тогда показывали только в "Мире" по нескольким причинам. Во-первых, это были нелегальные, незакупленные копии фильмов Чаплина, что не допускало их официального проката. Во-вторых, не хотели в те годы растлевать пролетариат показом шедевров американского кино. Ну и третья причина - кинотеатр "Мир" находился на окраине Рязани, народу туда ходило немного, и потому крутить нелегалку было достаточно безопасно. Правда, на Чаплина люди шли валом, зал был забит даже в будни, что позволяло кинотеатру держать план проката на плаву. Часто мы ходили и в кинотеатр "Родина", который, по слухам, строили пленные немцы. Был еще кинотеатр "Молодежный". Специализировался он на патриотических фильмах, связанных с военной тематикой, на которые мы охотно в то время ходили. У нас по-прежнему, врагами были немцы, а героями наши храбрые солдаты. Мы очень сильно переживали за исход сражений, которых было много в этих фильмах. Особенно нам нравились фильмы про наших храбрых партизан, так отважно крушивших поезда гитлеровцев и умело с ними расправляющихся в дремучих дебрях лесов. Много раз мы туда ходили и на фильм "Борец и Клоун" про непростую судьбу Поддубного и Дурова. Тянул нас туда конечно Поддубный. Дуров был тогда нам мало знаком. Хорош этот кинотеатр был еще и тем, что в нем были самые дешевые билеты на сеансы.

Рязань, летний кинотеатр "Мир" и кинотеатр "Родина"

Запомнилась "Путевка в жизнь". Очень мы переживали за бывшего вора Мустафу, который хотел исправиться, а матерый вор Жиган ему мешал. В памяти остались такие стишки. Мустафа дорогу строил, А Жиган по ней ходил, Мустафа ее построил, А Жиган его убил.

Фильм был, конечно, воспитательный. Но, в той бандитской послевоенной среде, в какой мы тогда жили, он был очень жизненный.

В ходу у нас, по нашей социальной недоразвитости, были индийские фильмы, которые мы смотрели с упоением. Особенно запомнился фильм "Бродяга" с участием Радж Капура, где он поет песню бродяги. "Бродяга я, бродяга я, никто нигде не ждет меня"

Друзей моего калибра у меня было много. Борька Большаков-сын учителей, Валька Егоров - сын НКВДшника, Сашка Карнов - сын музыкантши, все из 1-го, Витька Гуськов, Олег Есенин- сыновья матерей-одиночек из 2-го,

Вверху Большаков, Есенин,А.Гиря,Аверкин.Внизу Т.Кожина,Илюшины и я.

Таковы были наши темносерые одежонки в 1951 году. Петька Аверкин из моего 3-го подъезда с 3-го этажа, Витька Фирсов, Вовка Тарасов, Немка Гер из 4-го. Были и другие, но, с этими я был наиболее близок. Водить дружбы с девчонками у нас - серьезных мужиков, не было принято. Поэтому подружками своих сестер я сильно не интересовался. У меня сложилось такое впечатление, что в нашем доме были, в основном пацаны. Я, например, не помню подруг моих сестер. Помню только Таню Науменкову - Нинину подругу, которая тоже жила на улице Либкнехта. Очень она мне нравилась - симпатичная, смешная и улыбчивая. Помню и Валю Кочеткову. У Нины с ее подругами было какое-то тайное общество и, они всячески оберегали его от моего проникновения в его страшную тайну. Именовалось оно вроде как Мх2с. Почти по Эйнштейну, который свою тайну хранил в такой же замысловатой форме: Е=мс2. Женские тайны круче эйнштейновых, поэтому ее подруг я знал мало. Еще меньше я знал подруг своей младшей сестры -Тани. Для последних я был слишком стар. Правда с Таниными подругами - двумя сестрами Панюшкиными, но, не из нашего дома, мне пришлось общаться, когда я, работая лаборантом в школе, вел у них уроки химии, физики и астрономии. Там вообще была очень странная история жития этих сестер в Корее. Родители у них были русскими, но, одна из сестер была похожа на русскую, вторая на кореянку. На мой недоуменный вопрос, как так может быть, некоторые из учителей говорили, что если долго живешь в чужой стране, то обретаешь некоторые внутренние и внешние черты ее жителей. По поводу такого подобия у меня глубокое сомнение. Может быть, они кореяночку удочерили, но, говорили, что это родные сестры.

Вообще, по жизни, получилось так, что с моими сестрами мы жили одним домом лишь тогда, когда я учился в школе. Потом учеба и работа в Москве и, раз в году, летом, совместные походы на байдарках. Поэтому этот мой рассказ, в основном, о моих бедах, потому как своими проблемами деликатные сестрички мои меня не очень нагружали. Но, между нами был постоянный виртуальный обмен новостями через чуткий нерв родственной связи. Получая через него малую толику информации, мы мысленно, и часто правдоподобно, дорисововали полотно нашего бытия. Но, все же, многое из нашей жизни оставалось друг для друга за пределами нашего ведения. Поэтому, думается мне, что некоторые из моих откровений в этом рассказе будут открытиями для моих сестер.

Дом Циолковского в Рязани, архив Росакадемии наук

Первым моим другом был Олег Есенин. Жили мы в одном доме, но, наши комнаты окнами были обращены в разные стороны света: моя выходила на улицу Либкнехта, его - на Садовую, с видом на дом номер 7, где жил когда-то К.Э. Циолковский. Сейчас дома Циолковского уже нет, на его месте "удачно" смонтировали гараж, около которого висит мемориальная дощечка с надписью: здесь когда-то жил великий Циолковский. Человеческая алчность порой бесконечно мерзка и неистребима. Рязань гордится великим ученым, но, не чтит его должным образом. Зато очень почитает Солженицына, который черными кляксами разрисовал Русь Великую.

Жили мы с Олегом на четвертом этаже, но, в разных подъездах. Кухни наши, выходившие на двор, через большие окна смотрели друг на друга. Поэтому мы могли болтать, не выходя на улицу, что часто и делали. Можно было даже перепрыгнуть или перешагнуть из одной кухни в другую, что я однажды, по детскому недомыслию, и сделал. Но, парашютик счастья, видно, висел надо мной и он не дал мне свалиться в преисподнюю вечного погребения раньше времени.

В школу с Олегом пошли вместе, в один и тот же класс, хотя он был на год старше меня. Нашим общим с ним другом был очень симпатичный пацан - Витька Гуськов. Жил он с матерью, в одной из комнат трехкомнатной квартиры. В те времена индивидуальные квартиры имели лишь директора и парторги. Витю я немного ревновал к Олегу, потому как он жил с ним в одном подъезде и чаще встречался. Витька рано подался в суворовское училище, чтобы продолжать учебу на музыканта. С того момента связь с ним была потеряна. Позже я узнал, что после окончания училища, немного послужив в музыкальных частях, он уволился из армии. Играл на гражданке. Неплохо зарабатывал. Вольная, с достатком и всякого рода разнообразием, жизнь рано подтянула его к краю. В 2010 году он умер.

Двор нашего дома на Либкнехта,51.Окна Олега Есенина и мое

Первый в жизни визит в школу, особое событие. Мозг первоклассника к 1-му сентября до предела нагружался множеством околошкольных шокирующих мифов, коими с наслаждением, в ожидании испуга первоклашки, делились старшие товарищи. Потому в школу идти было боязно. Но, с другой стороны, школа была неким этапом нашего взросления, одной из калиток во взрослую жизнь. Нас уже не называли малышами. Правда, когда называли первоклашками, это тоже нас не взрослило. Тем не менее, мы, хотя бы раз побывав в стенах школы, тоже могли, как и наши старшие товарищи, с апломбом говорить дошколятам о наших школьных делах и подвигах, уже в меньшей степени завидуя старшему поколению.

Школа, это уже новое качество сознания. В наш мозг широким потоком нового знания вливался непознанный мир. Даже не учебный. А мир новых отношений к людям и предметам. Особое благоволение я испытывал к новым учебникам и новым тоненьким тетрадочкам. Трепетно их открывал, тихо листал, с любопытством заглядывая в каждую следующую страницу и заботливо делал для них обложки. Первоклашкам, конечно, надо давать новые учебники. Изношенные не создают нужного настроя на волшебство учения. На первых страницах тетрадочек писать старался аккуратно. Это были наши ценности, даже более значимые, чем в взрослой жизни казначейские билеты. Но, постепенно появлялись помарки и кляксы, потертости и помятости. Кляксы были нашим бичом, самонаказанием. Сегодняшней публике неведомо, что значит поставить кляксу. Тогда писали ручками с железными перьями, обмакивая их в чернильницу.

Гусиное перо Ручка и чернильница-непроливайка

которую из пузырька наливались чернила. Макнув в нее перо, первоклашка непременно, с непривычки, ставил кляксу на чистый лист тетрадной бумаги, орошая ее порой и слезами. Чернильницы, бывало, опрокидывались и заливали чернилами парту, тетради, учебники, а порой и одежду нерасторопного ученика. Это было трагедией. Много позже изобрели чернильницу непроливайку, которая при опрокидывании не теряла ни капли чернил. Но, непроливайка не избавляла нас от клякс. Лишь позже, научившись стряхивать лишние чернила в чернильницы, мы научились писать, уже реже

Перочистка ученическая самодельная

украшая кляксами свои тетради. Кляксы появлялись и тогда, когда плохое перо спотыкалось на ухабах рыхлого листа тетради, или волосок попадал в перо. Для этого существовали перочистки. У девочек они были почти у всех. Я их не любил. Поэтому перо протирал об клочок бумаги. На худой конец шли последние страницы учебников, в крайнем случае фалды костюмчика. Кляксы становились и предметом нашего творчества. Для этого на чистый лист ставилась крупная клякса, лист сгибался пополам, клякса растекалась по обеим половинкам листа и получался загадочный, очень красивый узор, который можно было интерпретировать очень по-разному, насколько творцу хватало фантазии.

Когда в тетраде появлялись двойки, или записки училки к родителям, пропадали соответствующие страницы, имидж тетради падал, и я уже начинал тяготиться ее неприглядностью.

Особым уважением пользовались атласные тетради. Может быть, это покажется смешным, но, с особенным трепетом в тетрадях я относился к красной линии, отделяющей в тетради поля. С особым пиететом я относился к пятеркам, которые ставились непременно красными чернилами. Они были у меня не очень частыми гостьями и потому особо приятными.

Все же, для первоклассника школа, после нескольких недель эйфории, становилась некоей обязаловкой, принуждением, потерей степеней свободы, безусловным нервотрепом из-за клякс, ошибок, плохого поведения и недобрых оценок. Тогда оценки ставили уже в 1-м классе. Нельзя сказать, что мы уставали от этой системы принуждения. В этом возрасте моральная, психологическая усталость не осознается. Но, каникулы мы ждали с вожделением даже большим, чем праздники. Школа в этот период полностью вычеркивалась из сознания, в душе звенели песни абсолютной свободы. Первый в мае-месяце день каникул был праздником масштаба Нового года. Особенно, если он выпадал на солнечный день и учебный год ты заканчивал без очевидных промахов. Обратное, впрочем, не очень огорчало: на второй день каникул все твои двойки и вызовы в учительскую сразу забывались. Свободного времени было с перехлестом: можно было уже как следует отоспаться, пойти в любой день в кино по почти бесплатным билетам, наиграться вдосталь в футбол, не думая о том, что дома тебя с нетерпением ждут тетради или отец с ремнем. Менее праздничным был последний день каникул. Он был нервотрепным, потому как родители постоянно напоминали тебе - все ли ты собрал. В последние дни каникул мы ходили в школьную библиотеку за бесплатными, в те времена, учебниками, что делать не очень хотелось еще и потому, что это напрягало сознание мыслями о уходящих днях абсолютной свободы, перспективой общения со строгими учителями, вызовами к директору и, что еще страшнее, к завучу, если мы совершали что-то, что не вписывалось в каноны школьного воспитания. Как правило, в библиотеке тебе попадался учебный хлам, который назывался учебником, и который был истрепан и исчеркан твоими предшественниками до такого состояния, что открывать его, порой вовсе не хотелось. Попадались там и надписи не вполне потребного звучания. Но, это было редко. Если тебе попадался новенький учебник, то душа ликовала. Ты его оборачивал в газету, бережно укладывал в портфель и так же нежно вытаскивал оттуда. Но, через некоторое время, после портфельных битв с твоими друзьями он начинал терять свою свежесть, ты терять к нему свое дружеское расположение и он постепенно уже начинал превращаться в такой же хлам, который ты получал в библиотеке в начале учебного года. Поэтому новые учебники, чаще всего выдавали аккуратным девочкам, которые портфелями не дрались, которые еще долго держали его во вполне приличном состоянии.

Школа нам казалась принудиловкой. Но, все же, некое желание идти в школу после длинных летних каникул, оставалось, потому что тебя там ждали твои друзья, с которыми ты не виделся три месяца, среди которых были и симпатичные девочки, потому что у тебя уже появились некоторые любимые предметы и учителя, с которыми тебе хотелось встретиться. Потому что к нам там приходили новые интересные, не нудные знания, которых мы не могли набраться в дворовой среде.

Первые два класса в школу я ходил вместе с Олегом Есениным и Петькой Аверкиным. Первый учился лучше меня. Он в 1-м классе уже умел читать. Отец его был летчиком, мать у него была бухгалтером, что обеспечивало его семье достаточное финансовое благополучие, а ему более продвинутое начальное образование. В той нашей среде он был несомненным лидером. Лидерство его основывалось не на силе, а на интеллекте, если можно так сказать про тот наш мальчишеский период. Лет до 15 у него была нескучная беззаботная жизнь. А дальше судьба у него стала складываться не очень весело. В нашем доме он жил в одной, метров на 20, комнате вместе с матерью, дедом Андреем и бабушкой Любой. Физически он был развит заметно лучше меня, что я подсознательно, но, ощутимо чувствовал. Отец его служил в авиачасти под Рязанью, где-то в Дягилево. Когда Олегу было 4 года, отца перевели в Москву, в штат королевской фирмы. Той самой, которая занималась космическими проблемами. В Москве отца очаровала какая-то полячка и, отец расстался с Олегом и матерью. Тем не менее, Олег часто гостил в новой семье отца, который к тому времени стал личным пилотом нашего космического гения С.П. Королева. Он, живя в Москве, время от времени навещал Олега. Перепадало и мне видеть его. Отец Олега был не очень симпатичным: парень из сельской рязанской глубинки. Мать, в молодости была, видно, красавицей. Но, быстро набрала вес. Олег между ними занимал серединочку. Тогда, правда, ни Олег, ни мать его, не знали, чем занимается Анатолий Есенин. Благодаря знакомству с Королевым, отец, по настоянию бабы Любы, устроил Олегу с матерью комнату в Москве, на улице Горького, которая сейчас называется Тверской, в доме 12, куда они где-то в 1954-55 году и переехали. Комната та была маленькая, узкая без дневного света с окнами в коридор, потому черная, мрачная и душная. В таких же комнатах без дневного света, натыканных вдоль длинного, тусклоосвещенного коридора, жили и их многочисленные соседи. Другую сторону коридора занимали учреждения с окнами, выходящими на улицу Горького. Туалет и кухня были тоже в коридоре. Очень мне не нравилась вода из-под крана, которая после вкусной рязанской воды казалась отравой. Хлора в ней было больше, чем самой воды, но, они его уже не чувствовали, удивляясь тому, что я от нее ворочаю нос. Такая вода могла быть вполне благодатным сырьем для добычи хлора. Кипяченая вода в те времена еще не очень была в ходу, а до появления всяких фильтров очистки было еще очень далеко. Но, все эти бытовые невзгоды нивелировалось в моем сознании праздником непознанности самой Москвы. Люди и машины, автобусы и троллейбусы были совсем другими. Но, что их объединяло - это дифференциальная оплата проезда. В то время платили за каждую остановку, но, с убыванием стоимости проезда

Автобусы в Рязани и в то же время они же в Москве

каждой последующей остановки. Как умудрялись кондукторы вычислять стоимость дальних поездок и контролировать кто где и когда выходит, было уму непостижимо. Так как стоимость проезда в те времена нельзя было считать дешевой, то часто пацанье, а нередко и взрослые мужики ехали сзади на бампере троллейбуса. Некоторые по задней лесенке залезали даже на крышу. Этот вид транспортировки тел строго карался милиционерами, но, бедствующий народ трудно было остановить.

Позже, по мере роста коммунистического сознания пассажиров, вместо кондукторов стали ставить нечто вроде кассовых аппаратов самообслуживания, в зев которых каждый бросал монеты и откручивал себе билет. Некоторые откручивали больше, чем клали монет, некоторые не клали монет, но, билеты, все же, откручивали, а третья разновидность пассажиров вообще не подходили к кассе, надеясь, что контролеры во время их поездки не появятся. Недобор денег за билеты показал, что эта форма доверия советскому пассажиру себя не оправдала. Женщины и сознательная часть мужского населения поначалу усердно обилечивались через эти простенькие устройства. Но, глядя на то, что все увеличивающаяся масса пассажиров не спешили общаться с этим чудо-аппаратом, все большее количество людей стало следовать этому примеру. Поэтому позже появились уже вертушки-турникеты, которые молодежь тоже безпроблемно преодолевала.

Кассовый аппарат в общественном транспорте

Особое обожание у меня вызвали автоматы с газированной водой, с коими, впервые, я повстречался в Москве. В Рязань они пришли на несколько лет позже. А до тех пор, воду в Рязани продавали на специальных лотках, с встроенными высокими стеклянными колбами.

Автоматы для продажи газированной воды

Продавщицы вручную, на глазок, наливали из них сироп в стакан, а потом в него же и газировку. Естественно, что сиропа на глазок продавщицы наливали меньше, чем полагалось, отгружая, тем самым, и толику левых ресурсов себе на жизнь. Поэтому газировка получалась несладкой и невкусной. Иногда, когда карман лопался от мелочи, мы баловали себя двойной порцией сиропа, который стоил уже не 3, а 5 копеек. Автоматы же в Москве за 3 копейки выдавали сладкую газировку, причем можно было выбирать тип сиропа. Был и вишневый, и апельсиновый, и лимонный. Но, особой популярностью пользовался сироп под названием крем-сода. Олег больше нажимал на него. Из чего он состоял, мы не знали, но, был очень вкусен и ароматен.

Пользоваться газавтоматами было очень просто. Моешь перевернутый стакан в специальной мойке путем нажатия на него. Фонтанчики воды, омывая его, как бы смывали всякую нечисть. Потом ставишь стакан под раздатчик, опускаешь 1 копейку (без сиропа) или 3 копейки (с сиропом). Автомат гудит и наливает тебе стакан сладкой газировки с сиропом. Заканчивается налив громким фырканием и рыком автомата. Олег несколько дивился моей тяге к этим автоматам. Он уже к ним привык, а для меня они были в диковинку. Через несколько лет автоматы появились и в Рязани. Но, век их был достаточно короток. Главная причина заключалась в том, что плохо вымытые стаканы становились передатчиками всяких заразных заболеваний. Но, тогда об этом особо не задумывались. Поэтому в Рязани автоматы демонтировали на несколько лет позже, чем в Москве.

### 6. Первые знакомства с миром иных

Жили Олег с матерью в одном доме и даже в одном подъезде с Вертинскими. В этом же доме, в те времена, находился магазин "Березка", а рядом был знаменитый елисеевский магазин, директора которого, Соколова, Олег знал лично: в этом магазине через директора отоваривался его отец - Анатолий Андреевич, личный пилот Сергея Павловича Королева. Когда я бывал у Олега, то он водил меня в елисеевский через черный ход с Козицкого переулка, по-панибратски общаясь с персоналом магазина и его директором - Соколовым. Хотя Олег не очень часто общался с отцом, но, некоторая толика высокомерия прописалась и в его сознании: он на всех поглядывал свысока. Без высокомерия, но, свысока. Я для него тоже был младшим братом. Позже, правда, когда я учился в Менделеевке, а он работал таксистом, наши отношения несколько поменялись: менторства он уже не демонстрировал. Почему Олег не продолжил учебу, я не знаю. Ума у него было на двоих, но, видно, его затянула доходная и веселая жизнь таксиста. Она же ему подставила и подножку. Я ему говорил, что давай в институт. Но, он отнекивался. Тогда у него жизнь складывалась весьма добротно. Жил на Горького, в престижном доме, хорошо зарабатывал, отец подбрасывал, общался со знатными знакомыми. Все было на 5.

Знаменитый Соколов, которого расстреляли, якобы, за хищения, его коррупционный беспредел, на меня никакого впечатления не произвел. Не было в нем государственной пафосности, хотя в те времена он был при депутатских регалиях. Тогда я не подозревал о его исторической значимости в деле борьбы Андропова с коррупцией и с самим Гришиным. Вообще, получается, что все московские градоначальники, начиная с Промыслова и кончая Лужковым, плохо завершали свои политические карьеры. Да и питерские наши начальники - Романов, Яковлев и Матвиенко тоже не очень мажорно закончили свое пребывание на должности вершителей судеб второй столицы. Уж очень деликатна эта столичная должность.

Отец Олега умер рано. В возрасте пятидесяти с небольшим лет около дверей своей квартиры, по версии Олега, от разрыва сердца. Возможно, это следствие генетического наследия. Олег не дотянул и до пятидесяти. Но, думается, что лучшая подруга среднего возраста и стресс от нелегкой работы с Генеральным Конструктором космических кораблей сильно поспособствовали ранней смерти его отца. Возможно, сработали и наши силовые службы, не очень одобрявшие его брак с полячкой.

Гостил я у Олега пару раз летом 61 и 62-го года. То были времена почти развитого социализма с уже прочно осевшим в сознании народа моральным кодексом строителя коммунизма. Тогда бомжей и домофонов не было, доступ в подъезд был свободным, потому всяк мог заходить в подъезд и делать там что хочешь. Все стены Олегова подъезда, вплоть до 3-го этажа и даже выше были исписаны признаниями в любви и ненависти к проживавшей там Анастасии Вертинской - тогда героине нашумевшего фильма "Человек-Амфибия". От мата, который царил на стенах, резко тормозилось движение наверх, на четвертый Олегов этаж, туманилась голова от изобилия неведомых ранее слов и оборотов часто

Дом 12 по Тверской - обитель Есениных и Вертинских

с угрозами сексуального насилия. Это была занимательная энциклопедия темной стороны русского фольклора. Видно такая неадекватная популярность и сподвинула Настю рано уйти из кинематографа.

Посмотрели мы с Олегом и первый ковбойский американский фильм, поступивший в широкий прокат - "Великолепную семерку". Цены на фильм, по нашим меркам, были запредельные. Тем не менее, многие его смотрели по несколько раз, несмотря на то, что очереди в кассы были анакондовскими. Я тоже его смотрел раза 3. Фильм, по тем временам, был, конечно, на фоне наших, исключительно социальных фильмов, захватывающий. Широкий экран, изумительные цвета, скачки, пальба на полном скаку с абсолютным попаданием, фантастическая ковбойская ловкость великолепной семерки завораживали. Конечно, не этого хотел Хрущев, который дал добро на его прокат. Он хотел нам показать, как плохо живется на Западе крестьянам, которых обирают до нитки, а мы видели другое. Конечно, по сегодняшним меркам

Великолепная семерка Королева

фильм был достаточно наивный, но, это было маленькое окошко в другой мир. После снятия Хрущева фильм был снят с проката в СССР. Кое в чем этот фильм перекликался с той нашей действительностью. У нас была создана своя великолепная семерка - Р7, детище С.П. Королева, которая успешно трудится и по сей день. Да, и актер Юл Бриннер, сыгравший Криса, предводителя семерки, родился во Владивостоке.

Фильм Великолепная семерка

Вообще, пожалуй, три фильма пробили брешь в наш мир западный кинематограф: Великолепная семерка, Золото Маккены и Фантомас. На Западе они, возможно, и не были в высоком фаворе, а у нас они стали классикой, собравшей громадную аудиторию. Классикой не по уровню художественности, а потому, что были пионерами западного кинематографа в нашем прокате.

В доме 12 на улице Горького, где жил Олег, до революции размещался доходный дом Бахрушина и гостиница Шевалдышева. В них останавливались и жили в 1856 году Лев Толстой, в 1921 году В.Ленин, в советское время в этом доме жили Вертинские, Михаил Светлов, Александр Солженицын и ряд других знаменательных личностей. Так что я ненадолго приобщился к истории российского государства, украсив своим присутствием этот известный дом. Вообще Солженицыну есть чем гордиться: вероятность того, что он встречался со мной в этом доме, а также в Рязани, где он работал преподавателем, весьма велика. Но, он в своих трудах не успел об этом упомянуть. Приходится отдуваться за этот его исторический промах. Ну, да ладно. На что не пойдешь во имя сохранения исторической справедливости.

Мое знакомство с Солженициным началось в Рязани. Он появился в моем городе, когда я, родившись там, прожил уже 12 лет. Улица Урицкого, где он жил, пересекалась с улицей Либкнехта (позже Вознесенская), на которой стоял мой дом. Писатель проходил мимо нашего дома, когда шествовал на работу в школу ?2. Я проходил мимо его дома, когда шел на станцию Юных Натуралистов, коя находилась в районе улицы Новой. Или когда прогуливал школу ?10, где учился я. Дом его был деревянный, двухэтажный, невзрачный. Мой каменный четырехэтажный дом был побольше, получше и посимпатичнее, чем у него. Потом, правда, его дома становились все лучше и богаче. Причем, настолько, что сравнивать мне их с домом моего детства, элитным в те времена, становится как-то неудобно.

Да и, вообще, Солженицын возвысил свой имидж над Рязанью и ее домами непомерно. Я к его творчеству отношусь не так пиететно, как наша либерально-литературная и политическая общественность. Особенно почтительно она стала к корифею относиться после вручения ему Нобелевской премии. Но, для меня он политикан. Мастером художественного слова стать у него не получилось. Слог у него тяжелый, слова, частенько попадаются корявенькие. Потому он мне не кажется эталоном слова. В "Матренином дворе" он сослался на то, что название поселения Торфопродукт, где он некое время проживал, Тургенев бы не одобрил. Но, уж точно он не одобрил бы и литературный стиль Солженицына, коим тот отливал эту свою повесть и многие другие. Солженицын постоянно занимается обогащением русского языка, выискивая в народном эпосе давно забытые словечки и пристегивая к ним нечто глубинное свое, что уродует и без того трудно воспринимаемое древнее слово. Часто и сам изобретает новые слова. Надо отдать ему должное, он, безусловно, мужественный человек, прошедший нелегкую школу жизни, оставившей тяжелую борозду в его сознании. Видно эти нелегкие переживания легли смутными сумерками на все его произведения. В том темном, описываемым им царстве редко когда сверкнет луч света. Есть и еще одна причина моего неравнодушного отношения к нему. Мне не нравятся авторы, которые биографию складывают, очерняя, в угоду пасквилянтам, свою страну. Конечно, то, что он выложил в своих романах, он выстрадал. Причем, назначенный быть бригадиром в гулагах, страдания он выкладывал не только свои, но, и тех, кто ходил под ним. О том этапе послевоенного становления нашей страны нам, конечно, знать надо. Но, тяготит то, что в его произведениях нет цветных красок. Только горькая черная патока. Я понимаю его обиду на Сталина, на порядки, кои сложились в те годы. Каждый из нас мнит себя потенциальным гением. Таланту одного из них не дали развернуться. И тогда он решил возвысить свой голос. Конечно, тепла в этом голосе не было. И правда, часто была перемешена невесть с чем. Его книги - это политический бизнес. Я понимаю рязанцев, которые протестуют против создания в их городе музея Солженицына. Есть произведения, наполненные добрыми красивыми словами, которые читаешь с удовольствием и перечитываешь еще не раз. А вот читать и, тем более, перечитывать Солженицына не хочется. Народ тонко чувствует грань, отделяющую правду от бизнес-правды и от лжи. Конечно, у Солженицына в его опусах были элементы правды про гулаги. И в этом есть определенная польза для нас. Но, ему этих крох правды показалось мало, и тогда он начал разбавлять изготавливаемыми им калами лжи. Когда политический, не писательский, а политический авторитет Солженицына раздули западные СМИ, кои и с его помощью старались обливать нашу страну помоями, их активно поддержали наши добропыхатели из либералов. Это те самые люди, кои мелкими насекомыми высыпались из черной телогрейки Солженицына. Сложился его высокий статус в годы властвования наших "демократов". Литературы в его произведениях нет. Есть богатое историческое описание репрессивной эпохи довоенных и послевоенных времен. Он зачернил своей прозой это белое, не очень освещаемое пятно нашей истории. За это надо отдать ему должное.

Хрущеву во времена его восхождения на трон нужны были произведения, в коих вычернялся образ Сталина. Солженицын, с его владением темными тонами, тогда пришелся очень кстати. Потому его черной прозе и дали зеленый свет. Художественная ценность произведений Солженицына очень посредственна. Политическая - весомая, особенно для западных злопыхателей. Главный герой произведений Солженицына - он сам и малосимпатичные представители русского народа: смотрители и каратели, окружавшие его, люди из его среды, занимающиеся доносительством. Основная сюжетная линия - чернуха. В тех домах, кои он выстроил в своих произведениях, нет окон, через которые, внутрь этих зданий могли бы попадать лучи света.

Мое соседство с Солженицыным Рязанью не ограничилось. Встречались мы с ним и в Солотче, в деревне Давыдово, коя находится недалеко от Рязани. Там, в 1964-65 годах мы летом снимали дом и отдыхали всем семейством. Там же я навещал и мою коллегу по работе, Лидия Георгиевну, купившую дом в Давыдово. 458630 Конечно, Солженицын о своем изобличительном писательском труде в Давыдово афиш не развешивал. Но, худощавый и бородатый мужик, который слонялся без корзины для грибов, без дела по сосновому бору около деревни Давыдово, попадался там грибникам и туристам не раз. Или сидел за столом в лесу и что-то там выписывал на бумаге. И тем и этим вызывал у них подозрения о его адекватности.

Рязанью и деревней Давыдово наши встречи с Солженицыным тоже не ограничились. Мистическое наше шествие с ним по параллельным тропинкам продолжалась в Москве. Там мы некоторое время жили в одном доме. Как и в Рязани, где он жил на Урицкого, 12, этот дом тоже был под номером 12. Но, уже на главной московской улице - улице Горького. Хлеб мы с Солженицыным покупали в филипповской булочной, которая располагалась рядом, в доме 10, в здании филипповской гостиницы "Люкс", позже ставшей "Центральной". В этой гостинице жило много знаменитостей, в том числе, С. Есенин, писатель Стендаль и др. В те времена гостиница "Люкс" была одной из самых добротных московских гостиниц. Причем, номера в ней были не очень дорогими. Хлеб Филиппова славился, поставлялся ежедневно из Москвы в Питер, к императорскому столу и в другие города, вплоть до Барнаула (сухари, калачи). В его булочной отоваривался и генерал-губернатор Москвы. Однажды, он, поедая, не отходя от прилавка (ну и манеры!?), вкусную булку, обнаружил в ней запеченного таракана. Вызвали Филиппова. Тот не растерялся, вытащил мерзость и съел, сказав, что это изюм. Губернатор был изюмлен и сделал вид, что поверил. После этого события Филиппов наладил производство булочек с изюмом. Так непросто пробили себе дорогу в мир эти вкусные булочки.

Булочная Филиппова в гостинице "Люкс".Фото 1901 г., etoretro.ru/


Году в 1967, когда расселяли коридорный клоповник, в коем жил Олег, ему с матерью дали светлую комнату в доме, примыкающем к Елисеевскому магазину. Располагался он на Страстном бульваре с красочным видом на Пушкинскую площадь и кинотеатр "Россия". Эти метры были чрезвычайно дорогими и элитными, поэтому, довольно быстро Олег поменял комнату на трехкомнатную квартиру недалеко от метро Орехово. Сегодня эту комнату на Страстном они могли бы поменять на виллу у морских берегов. Но, к сожалению, Олег почил в 1986, году, мать его еще раньше. Всех пережила баба Люба, которую они позвали жить в свою новую трехкомнатную квартиру. Ее, к тому времени, уже покинул дед Андрей, отправившийся познавать мир иной. Потом, правда, мать Олега определила бабу Любу в дом для престарелых, где-то под Рязанью: сработал синдром невестка-свекровь. Пришлось поменять историческую рязанскую комнату, в которой жили родственники Сергея Есенина, и родился сын бабы Любы, личный пилот Генерального Конструктора С.П.Королева - Анатолий Андреевич Есенин, на новое убогое пристанище бабы Любы.

Баба Люба была любимой бабушкой Олега. Он был ее единственным внуком и все, что доброго было в ее русской душе, она вложила в него. Смешно сейчас звучит - баба Люба. Но, тогда так ее звали все. Потому и у меня в памяти она осталась под таким именем. Любовью ее назвать у меня, 6-летнего несмышленыша, язык не поворачивался. А отчества ее никто никогда не произносил. Все баба Люба, да баба Люба. С ней была дружна и моя мама. В тяжелые послевоенные годы, когда с провиантом было непросто, они вместе с Кольцовыми и другими рукодельницами нашего дома шили плотные бумажные мешки для упаковки сахара и круп. Потом сдавали их в наш магазин, который был на углу дома. Это позволяло им без очереди, а иногда и сверхнормативно, покупать продукты, которые тогда были еще по карточкам или значились в весьма дефицитных списках, запредельных для возможностей послевоенных карточек.

Баба Люба была доброй русской женщиной, бесконечно любящей своего внука. Строгий дед Олега - Андрей, густой бас родом из Константиново, занимался воспитанием внука в пуританском стиле. На заводе он занимался каким-то серьезным делом и все относились к нему с нескрываемым почтением. Возможно, доля этого почтения отвешивалась ему собеседниками от знания того, что сын деда Андрея был при делах, связанных с космосом. Правда, в те времена, такое знание было маловероятным, потому как подобные дела были покрыты завесой глубокой секретности. Как все послевоенные мужики он много курил и попивал водочку. Баба Люба с ним вела, по этому случаю, бескомпромиссную борьбу, итогом которой стала договоренность о том, что, перед трапезой, она ему сама наливала из графинчика рюмку водки, он ее опрокидывает и оба от этого испытывали глубокое чувство удовлетворения: один потому что его уважили, другая потому, что все ограничивалось рюмочкой. Эта посудинка всегда была к столу, она обрела статус ритуальной. Но, хитрый дед попрание его достоинства, а ограничение его весомых мощностей одной рюмочкой было безусловным попранием, компенсировал часто опрокидыванием рюмочки-другой перед приходом с работы домой. Он всегда обедал один. Но, алкоголиком не был. Умел держать зеленого змия в руках. Баба Люба суетно колготилась вокруг трапезного стола, обслуживая деда, но, никогда за стол не садилась. Она не работала и могла себе позволить перекусить в любое время. А деду нравилось, что его обслуживали одного, по классу, не ниже ресторанного. Иногда, дед позволял себе подшучивать над нами. Когда я попадал к ним во время его трапез, дед Андрей, вожделенно посматривая на полную свою рюмочку, всегда говорил бабе Любе: - Славке то налей, - Славке, то есть мне, было лет 6-7. Я краснел, отводил глаза. Баба Люба накидывалась на него коршуном. - Ты что, старый дурак, говоришь, - журила она его. Дед посмеивался. - Ну, раз Славка не хочет, придется опять одному, - опрокидывал рюмочку, после чего подмигнув мне, закусывал. Это был такой небольшой домашний спектакль из серии тех, которые скрадывали скукоту тогдашней технологической убогости быта. Я смущался, но, мне нравилось, что меня держали за равного самому Зевсу. Зевсом для меня в то время был дед Андрей. Выходец из села, нормальных крестьянских кровей, хранил в себе, непонятно откуда свалившееся на него, какое-то внутреннее благородство. Он читал умные книги, мог вести серьезные беседы, следил за собой, с мужиками в домино не играл, попивал водочку исключительно из графинчика, любил, чтобы в доме за столом его обслуживали элитно, по ресторанному, как высокородного человека. Одним словом, знал себе цену. Возможно, атмосфера села Константиново вырабатывала в своих жителях гипертрофированное чувство собственного достоинства. Сергей Есенин очень скоро освоился в Москве и Питере. Там быстро стал уважаемым человеком, в нем стал прорастать столичный снобизм. Может быть, это было генетической чертой рода Есениных. Олег Есенин, после переезда в Москву, тоже очень быстро стал авторитетом в московской конюшне, чего не всегда удавалось сделать его друзьям, московским аборигенам, родившимся на улице Горького, бывшей и ставшей Тверской.

Ко мне дед Андрей, равно как и баба Люба, относился хорошо. Баба Люба, из-за чувства сострадания часто, когда я к ним приходил, причитала, что же это я такой худенький и бледненький. Я и на самом деле, на фоне Олега, не блистал дородностью. Мне эти реплики бабы Любы не очень нравилось, но, я понимал, что это все от ее доброго сердца. Поэтому вел я себя у них весьма прилично: очень не хотелось чтобы их отношение ко мне, как либо менялось в худшую сторону. Толику любви, коей она обволакивала Олега, она дарила и мне.

Как я ни старался быть предельно корректным, однажды, произошло непредвиденное. Было мне тогда лет пять. В послевоенные времена курение в доме было вполне заурядным, позволительным занятием. Курил дед Андрей и курили, на равных, все мужчины и женщины - соседи по квартире. Таковы были социальные издержки войны. Табачный дым в те времена был единственным транквилизатором. У деда Андрея была любимая маленькая скамейка, на которой он после работы покуривал, сидя около теплой батареи. При забавах с нами, одним из шутейных аттракционов деда было выдергивание клюшкой из-под сидящего Олега этой скамейки. Забавлял он, конечно, не себя, а нас. Получалось у него ловко. При резком рывке скамейка вылетала, и Олег рушился на место, где до этого она стояла. Мы вместе с Олегом хохотали взахлеб, дед великодушно посмеивался. Однажды, когда деда не было дома, это попробовал сделать и я. С первых двух попыток у меня ничего не получилось. То ли Олег упирался ногами, то ли я был слаб и неловок, но, смеялся при моих нелепых попытках только он. В третий раз, я дернул клюшкой изо всех сил и, ножка, вместе с древесным мясом, выломалась из скамейки. Олег, конечно, рухнул, но, стало не до смеха. Для меня это была катастрофа. Жуткая. Очень строг был дед Андрей. Я лишил его любимой скамейки. Отремонтировать ее с Олегом, по своему малолетству, мы не могли, поэтому я очень тихо ушел из их квартиры в весьма подавленном состоянии. Много дней я к ним не ходил, боясь осуждающих взглядов и слов со стороны деда Андрея. Но, пронесло.

Детский страх мой имел какую-то особую, гипертрофированную природу. Я боялся не физических репрессий. Да и едва ли дед на это бы пошел. Я боялся неуважительного отношения к себе с его стороны. Был я клоп маленький, но, в голове уже выстраивалась система оценки собственных действий, порицаемых другими людьми. С возрастом это самобичевание уже не так болезненно воспринимается: нарастающая толстокожесть приглушает его. Но, пока лист твоих прегрешений еще чист, борьба за его белизну идет отчаянная. И каждая, сколь либо заметная промашка в детстве гипертрофируется до размеров катастрофы вселенского масштаба. Такое усердное скрупулезное самоедство, мне кажется, по жизни мешает. Оценка своего поведения должна проводиться широкими мазками, а не ювелирной иглой. Может быть, я и неправ.

Скамейку дед Андрей починил. Потом, правда, не раз подтрунивал надо мною, предлагая мне выдернуть ее из-под него. Он был мощной комплекции, килограммов на сто.

- Ну, что, Славка. Держи клюшку, давай похохочем, - говаривал он, присаживаясь на скамейку покурить. Я с улыбкой смущения отводил глаза. - Ну, ладно, не хочешь, давай потом, - успокаивал он меня. Таковы были забавы взрослых и детей того времени. Не было, в те времена, еще телевизоров, компьютеров и прочей интеллектуальной снеди.

Самым престижным в нашем доме был 1-й подъезд. В нем жила элита завода и города - инженеры, учителя, музыканты, сотрудник НКВД - Егоров, сотрудник обкома партии - Храмов и даже директор электролампового завода, к которому ведомственно относился наш дом - Киселев. Окна 1-го и 2-го подъездов выходили на юго-запад, поэтому там было светло и солнечно. Это сразу бросалось в глаза тогда, когда я бывал в квартирах этих подъездов. Окна 3-го и 4-го подъездов были обращены на север, поэтому солнца там было чуть-чуть, лишь тогда, когда оно изрядно за день потрудившись, устало заходило за горизонт на западе. Естественно, вся коммунистическая рать нашего дома была сосредоточена в первом подъезде и немного во втором. Отличались подъезды, и квартиры в них, и планировкой. У первого подъезда было некоторое подобие парадной лестницы как на входе с улицы, так и со двора. Коридоры в квартирах были просторными, круглыми, из которых можно было без напряга попасть в любую комнату. В 3-м и 4-м подъездах был длинный узкий коридор, в конце которого находились ванная и туалет, что конечно, очень не нравилось жителям той комнаты, которая располагалась между туалетом и кухней: их атаковали запахи со всех сторон. Наша комната была несколько вдалеке от этих сервисных объектов, да к тому же была единственной в квартире, где был балкон, который был хорошим подспорьем в моих химических деяниях при работе с взрывоопасными и зловонными газами типа водород, сероводород и сернистый ангидрид (Н2, H2S и SO2).

Хотя в 1-м подъезде, как я уже говорил, жила элитная публика, там тоже было некое кастовое разделение. Все квартиры были коммунальными, однако у Киселева и Храмова были персональные трехкомнатные апартаменты на 3-м этаже. Даже НКВД-эшник Егоров жил с семьей в отдельной комнате коммунальной квартиры, несмотря на то, что он с семьей несколько лет жил в Германии и занимал в этой суровой организации не самый последний пост. Думается мне, что был он поселен туда, чтобы контролировать самых элитных товарищей на дому, бытуя на 4-м этаже, над квартирой Киселева. Таковы были нравы того времени.

Для Киселева и Храмова впритык к дому был выстроен гараж, где они держали своих металлических коней. Кони эти были тогда невидалью и мы тайно перелезали через очень высокий забор поглазеть на них, но, удавалось это редко, так как конюшни были изолированы от наших любопытных взглядов мощными, редко когда открытыми, воротами. Гараж был настолько просторный, что в каждый бокс можно было завести по танку.

Сын НКВД-ешника Валька Егоров - был одним из моих друзей. Он был мне ровесником по возрасту и по духу, но, телом был вдвое мощнее меня. Мы с ним зачитывались индийскими сказками про битвы людей на слонах, и подобные битвы проводили в нашем дворе. Он был моим слоном, я ему садился на спину и мы бились против других таких же пар. Всадники при сближении хватались друг за друга и старались свалить противника со слона. Причем, бывало всадника заваливали вместе со слоном. Чаще всего мы побеждали, в основном благодаря Валькиной мощи, который крепко держал меня на себе. Валька часто звал меня в гости. Их домашний интерьер сильно отличался от нашего. Комната была устлана мягким ковром, на котором мы с ним боролись. Стены тоже были в коврах. Мы свои стены баловали лишь обоями. Особенно мне нравилось бывать у них под Новый год. Они неизменно ставили елку и наряжали ее исключительно красивыми игрушками, которых ни у кого в нашем доме не было. Они привезли их из Германии, где прожили много лет. Игрушки были очень необыкновенных и изяшных конструкций с изумительной раскраской. Были у них и необычные гирлянды, которые на фоне наших, самодельных выглядели как фейерверки на фоне свечной копоти. Гирлянды я паял сам. 6-вольтовые лампочки для них не были проблемой, потому как их делал ламповый завод, на котором работал практически весь наш дом. Завод, кстати, тоже делал елочные украшения. Блестящие, зеркальные, симпатичные, но, на фоне немецких, они выглядели очень однообразными: в основном шарики и шишки. Были, правда, еще картонные белочки и зайчики. После пайки гирлянды мы окунали лампочки в лак разных цветов, создавая их разноцветное свечение. Особый шик елке, в те времена, придавала красная звезда, венчающая ель, изготавливаемая с использованием лампочек. Я тоже единожды паял ее сам, но, делать ее было много сложнее. У кого не было звезды, тот украшал верхушку елки высоким шпилем из стекла. Но, самыми ценными для нас в те времена украшениями на елке были дорогие конфеты и мандарины, которые появлялись у нас в Новогодье и очень соблазнительно-привлекательно на ней смотрелись. Когда их соблазнительное содержимое манило уже невыносимо, у некоторых из них я тайно менял их сладостную начинку на хлебный мякиш, ожидая нахлобучки от родителей, которые знали об этих наших неблаговидных проделках. Но, нахлобучки были чисто вербальными, потому что после разборки почти уже осыпавшейся елки эти сладости доставались нам. А у Вальки Егорова никаких конфет на елке не было. Для ее украшения там висело много очень красивых игрушек.

Валька был сорви-головой. Он подворовывал у своего бдительного родителя денежки и по-детски кутил, угощая нас всякими сладостями, приговаривая, что это маманя дает ему на расходы. Однажды, когда мы, в очередной раз, были у него дома, он залез в шкаф, вытащил оттуда 15 рублей и предложил мне пойти в кино, на взрослый сеанс, на котором я ни разу не был. Мы все больше ходили на детские фильмы на 9-часовые сеансы, которые были очень дешевы. Я тогда не знал про несанкционированное происхождение этих Валькиных 15 рублей. Мы пошли в двухэтажный кинотеатр "Октябрь", где сейчас находится дворец бракосочетания, смотрели вроде "Волга-Волгу", да обжирались мороженным. Я был на вершине волны детского счастья.

Детский билет в кино тогда стоил 10 копеек. Когда Валька спер 50 рублей, а это было почти месячной зарплатой рабочего, его бдительный отец выпорол его. Применив систему допроса, в которой он был дока, расколол Вальку и с пропажей 15 рублей. вытащил из него всю информацию и про 50 рублей и про наш с ним визит в кино. Мне запретили ходить к ним, но, позже запрет был снят: хотя отец и был при погонах, но, командовала в доме Валькина мама, когда дело касалось не криминальных дел. А они, время от времени возникали. Никакие порки не могли сбить Вальку с выбранной колеи. От нас стал понемногу отходить. Завел знакомство с блатными. В молодом возрасте его надолго засадили в тюрьму, несмотря на достаточные возможности отца в смягчении приговора. Причины были не ясны, вся информация была закрыта. Его родители съехали с нашего дома и, дальнейшая их и его судьба для нас осталась неведомой. В той квартире прописалась еще одна семья - Сашки Карнова, который, по неведомому стечению обстоятельств, тоже оказался моим другом.

В детстве у нас, в основном, были дворовые развлечения. Домашних игр и занятий, кроме рисования и выпиливания лобзиком, у нас, практически, не было. Зато во дворе мы играли весьма разнообразно. Сами делали щиты и мечи и сказочно сражались. Всякого рода войнушки, даже из древних времен, нас, пацанов, очень привлекали. Это было одним из любимых моих развлечений, потому как я в этих сражениях был не на последних местах. Взрослым очень не нравилось это наше развлечение, потому как можно было острой деревяшкой попасть в глаз, да и вообще серьезно ранить. Но, у нас хватало ума этого не делать. Особое место занимали городки, тоже трамвоопасная игра. В них, правда, я был на уровне середнячка. Биты для выбивания городков были

Городки, фигуры

тяжелые, кидать их прицельно было сложно и потому преуспевали здесь здоровые или взрослые ребята. Тяжелее всего давалось письмо, в котором сначала с дальней позиции надо было выбить марку - городок, находящийся в центре, не коснувшись остальных четырех фигур, а потом лишь выбивать оставшиеся городки. Сделать это, с первого раза, мало кому удавалось. Фигура эта была одной из последних и потому над ней трудились весьма упорно и долго.

Играли мы в штандар, в салочки, в прыгалки, в классики, которые еще называли синотиками, в прятки, в пристеночку, ножички, со спичечным коробком в очко и многое другое. Последние две игры видно были заимствованы из репертуара бандитских развлечений. Особенно игра в ножички. Играя в нее, надо было нож воткнуть в землю от колена, локтя, от всех пальцев левой руки, подбородка, лба и, в завершении, стоя воткнуть нож броском с руки. При этом нож, при всех упражнениях, должен был хотя бы один раз крутануться в воздухе. Здесь, безусловно, выигрывал тот, кто имел устойчивый навык общения с этим предметом. Но, игра нам нравилась. В ней надо было проявить ловкость, высокий уровень координации движений, некую смелость оттого, что работал с острым лезвием, которое сорвавшись, могло поранить лицо, руки, ноги. Была у нас еще одна опасная забава. После войны время от времени у кого-то из нас появлялись боевые патроны. Хранить их дома, как и боевое оружие, было нельзя, каралось тюремным заключением, сдавать властям тоже было опасно, так как надо было доказать легальность их обретения и содержания у себя. Поэтому многие фронтовики, у которых они остались после войны просто их выбрасывали или прикапывали. А пацаны находили. Часто мы ходили на стрельбища, где подбирали пустые гильзы начиняли их зажигательной смесью от спичечных головок. Все это, и боевые патроны и наши самодельные, где-нибудь в потаенном месте, мы бросали в костер и бежали врассыпную.

Опасность здесь была двоякая. Осколки от разорвавшихся патронов могли попасть в нас и серьезно ранить. А более высокая опасность заключалась в том, что в те годы взрывы были чрезвычайным событием. К месту взрыва сразу посылались наряды милиции и, если им кого-либо там удавалось поймать, то нары были гарантированы. Суровым могло быть наказание даже за простой свисток, который мы делали сами из липы. За тот свисток, который выдавал милицейскую трель. Сделать его было несложно. Для этого в обычный свисток закладывалась вишневая косточка, которая эту трель и выдавала. Сейчас милиционеры уже не свистят. А раньше простым свистком менты разгоняли толпы, потому как люди знали, что если тебя поймают, то даже в том случае, когда ты ни в чем не виноват, наказание может быть очень суровым хотя бы за то, что ты случайно оказался в разгоняемой толпе. То были суровые времена борьбы с бандитизмом и послевоенным террором. Но, под одну метлу мели всех, дабы никому не было повадно, хоть сколь-нибудь не выказывать уважение к власти. Сейчас болотные люди и прочие борцы за справедливость, не стесняются увечить ментов и омоновцев, особо не опасяясь за последствия. Человеколюбие шагает в ногу с прогрессом.

Как только в продаже появились детские пистоны, мы стали хлопать ими, порой очень громко. Кто закладывал их в пистолет, кто просто шарашил по ним молотком. В последнем случае хлопки были особо звучными, смахивающими на взрыв.

Пистоны ленточные

Тяги к настоящим взрывам в годы моего детства у нас не было, но, рогатками и луком баловались. Они были просты в изготовлении, делали мы их самостоятельно. Стрелы делали порой с металлическим наконечником, которые при мощной натяжке лука могли пробивать и доску. Стреляли по заборам и деревьям. Рогатку я не любил. Ее тяжело было натягивать, да и стреляла она не очень прицельно. Большие пацаны ею тупо рубили фонарные лампочки или бесцельно сбивали птиц, что мне совсем не нравилось. Не потому, что я такой правильный. Просто уничтожать, без крайней необходимости, беззащитное живое существо, у которого свой мир, еще более беззащитные, чем у нас, дети, совсем не героично. По этой причине я не люблю охоту. Одно дело, когда охотничий промысел является средством существования человека. Здесь можно найти какое-то оправдание такой форме добычи. Человек едва ли стал бы существом разумным, если бы в далекие года не строил свое выживание на охотничьих навыках. Но, позже, когда царская охота, а также охота "а ля Брежнев" превратились в чистую развлекаловку, когда уже не надо было выслеживать жертву, кою тебе подгоняли под выстрел, да ты еще и стрелял с безопасной вышки, то это была уже не охота, а простое смертоубийство в форме охотничьего разврата. Это была забава для скучающих людей, получающих наслаждение от победы в сражении с беззащитным животным. Она рушила внутренние этические устои охотника, если, конечно, они у него были. Более гуманной является ловля рыбы с последующим ее возвращением в воду, но, и это тоже определенная форма издевательства над живой природой. Особенно чудовищной мне кажется прилюдная резня баранов. Мы говорим о демократии и гуманности гуманоидов, но, пока в этой гуманности доминирует наше зверское начало. Пора человечеству переходить на производство синтетического мяса, тем более уже все для этого создано. Конечно, поначалу будет дорого и, может быть, не так вкусно, но, все можно сделать ради сохранения нашей нравственности.

Дождливой осенью или суровой зимой мы собирались в подъезде и играли в лото. В карты не играли. Они были запрещены. Или играли тайно, в подвале или за замком у кого-нибудь в комнате. Поэтому игры в карты были редкостью, а лото было повсеместным. Лото считалось приличной игрой, в него с нами играли взрослые, чаще всего уже преклонного возраста. Играли в него очень азартно.

Интеллигенция в карты играла подпольно, на кухне, как правило, в дурачка. Более интеллигентная публика забавляла себя и преферансом от копеечных ставок, до достаточно весомых. Последние, чаще всего, практиковались в курортных зонах. В таких городах, как Сочи, Анапа, Ейск и другие. С серьезными ставками в карты играли представители преступного мира. Игра шла на большие деньги или на человеческие жизни. Доминировала игра в очко. Проигравший должен был убить или порезать какого-то конкретного, уже намеченного, не подозревающего о таком жестоком своем исходе, человека. Такие были времена. Правда, иногда, так забавляются и сейчас. Порок еще долго будет царствовать в нашем мире.

Развлекались мы и популярными играми - футболом, домино, шахматами, теннисом, которые пришли к нам позже. Сейчас в них практически не играют. Разобщенность общества оставляет наших детей один на один с вынужденным одиночеством, что бросает их искать развлечения уже в плоскостях наркотического и алкогольного блаженства, или в дружбе с приятелями из преступного мира.

Нравилась мне чехарда, в которой на высоте должен был быть быстрый бег, прыгучесть, выносливость, координация движений, ловкость, элементы эквилибристики, расчетливость сообразительность и многое другое. Сейчас про нее мало что знают, а тогда и зимой и летом мы не отказывали себе в удовольствии поупражняться в этом спортивном виде развлечений.

Чехарда

Зимой, вокруг палисадника, который был в центре нашего двора, я на лыжах иногда накручивал круги. Сейчас палисадника нет, осталась луговина, засеянная канадской травкой и обрамленная выросшими солидными деревами. Выглядит это все красиво, но, уж как-то декоративно и прилизанно, отстраненно от человеческих страстей. В давние годы в палисаднике находился стол, на котором азартно, часто с перепалками, мужики забивали козла. Стояло множество скамеек, клумба с цветами, теннисный стол, песочница. Это был домашний детский сад для взрослых и детей. Там мы бегали, дрались, сражались, играли. Зимой игр было поменьше, поэтому от наших забав больше доставалось жителям. Мы играли в снежки, строили и штурмовали снежные крепости. В сильные морозы носились по подъездам, часто в них играли в лото. Бывало и в карты. Если сколь-либо интересных занятий не было, то слонялись без дела по подъездам и подвалам, полосую мелом стены со всякого рода надписями. Мне это не нравилось. Особенно неприятно было, когда наша курящая братия подбрасывала к потолку горящие спички с слюнявой ватой на конце, они прилипали к потолку, догорали там и оставляли на нем отвратительное черное сажевое пятно. Потолки наших подъездов были основательно разрисованы картинными из этих пятен. Выглядело это все весьма неприглядно. Непонятно, какого рода удовольствие испытывали при этом эти псевдохудожники. Здесь я, возможно, выгляжу нравственным чистоплюем, но, мне не нравится, когда оскорбляют и сквернословят, когда люди бездумно что-то уродуют, уничтожают, бесцельно издеваются и измываются исключительно из желания унизить кого-то и получить от этого наслаждение. Да и драки в кровь я никогда не уважал. Банально об этом говорить, но, эти рудименты прошлого все еще в ходу и не видно пока еще тех горизонтов, за которыми они будут исчезать из нашей жизни. Не нравилось в детстве мне умываться и чистить зубы. В детстве это воспринимается как придуманная родителями досадная ненужность. Рядом с мылом стоял зубной порошок, чаще всего "Детский", так как он был нежнее и дешевле на одну копейку, чем взрослый. Зубные щетки стали только появляться, потому чистили пальцем, помыв его и окунув в коробку с порошком.

Зубной порошок

Отвлекся, продолжим о нашем доме. Во втором подъезде жила тоже достаточно элитная публика. 3-й подъезд значимыми фигурами был не очень примечателен. Хотя там жила главная бухгалтерша нашего завода в отдельной персональной квартире. Примерно такого же статуса был и 4-й подъезд, за тем лишь исключением, что в нем, на втором этаже, жила многодетная семья Илюшиных, в которой было 10 детей и родители ждали 11-го. В те времена это было настоящим героизмом. Отец этих детей был маленьким, щупленьким мужичком, почти нашего роста. Больших денег он не зарабатывал. Мать, весьма дородная женщина, по известным причинам, практически не работала. Как они содержали такую прорву ртов, непонятно? Да и одеть-обуть было их тоже проблемно. Сейчас после появления в семье на Украине 5-го, а в России - 10-го ребенка матери тоже присваивается звание "Мать-Героиня". Но, думается, что этот материнский героизм канул в лету: таких матерей-героинь сейчас нет. Многодетную семью сегодня одеть и прокормить гораздо сложнее, чем в жутко тяжелые послевоенные годы. Да и забавы сегодня совсем другие.

Еще одним моим большим другом был Толя Киселев, с коим мы учились в одном классе. Жил он далеко от нас и я не понимал, почему он учился в нашей школе. Но, тогда на это внимания не обращалось. Толя, по моим догадкам уже зрелого возраста, похоже, был сыном репрессированных родителей, но, об этом никому не говорил. Жили они вместе с бабушкой и с такой же красивой, как и он, сестрой. Был умный, начитанный пацан, резко выделяясь этими своими качествами среди нас, но, никогда не выпячивал это свое превосходство. А может быть, ему было и невдомек то, что он нам не ровня. Изумительно рисовал, чему я очень завидовал. Танки и пушки у него были настоящими, а солдаты живыми. На вопрос - где такому научился, говорил, что сам. Резались мы с ним в шахматы, вместе с ним ходили в шахматный кружок во Дворец пионеров. Он, бывало, обыгрывал и корифеев, но, нашему наставнику - Романовичу - известному шахматному педагогу - его стиль не очень нравился, потому как дебюты партий он разыгрывал слишком импровизационно, не по шахматным канонам. С ним мы обсуждали всякие научные проблемки и думается мне, что моя тяга к наукам отчасти пошла и от этих бесед. Правда химию он не очень жаловал, а она у меня была на первом месте.

Толя часто бывал у нас дома, как-то он привязался к нашей семье. Да и домашним моим он нравился, особенно Нине. Учился он хорошо, но, рано пришлось ему со школой расстаться, надо было зарабатывать на жизнь. Пошел учиться на электрика. Выучился, стал работать. У него появились новые друзья, встречаться мы с ним стали реже, а после того, как я уехал учиться в Москву, связь с ним потерялась вовсе, о чем я очень жалел. Он был ненавязчивым умным и честным другом. Такие, обычно, бывают только в книгах и фильмах.

К сожалению, жизнь его закончилась трагически. Как я позже узнал, когда вернулся после института работать в Рязань, Толя рано и нелепо погиб. Проработав 3 года и отслужив в армии, вновь устроился электриком. Как-то полез на столб и попал под высокое напряжение. Был он простым работягой, но, большим человеком. Велик не только тот, кто ворочает делами Вселенной, но, и тот, незаурядным способностям которого завидуешь и, кому хочется подражать. Нам все хотелось делать так, как он. Когда подражаем взрослым, то если не получается, то думаем, что подрастем и тоже сможем. А с нами был наш ровесник с возможностями взрослого человека. И если получалось что-то незаурядное сотворить ему, то это могли сделать и мы. Причем, не потом, а сейчас. Это был неосознаваемый им и негласно преподаваемый нам высший педагогический пилотаж внушения нам веры в себя. Видно потеря родителей в раннем возрасте способствовала его быстрому взрослению и умению все делать своими руками, и она же, потеря, не позволила ему еще больше развить и предъявить свои богатые возможности и безусловные таланты обществу.

Дружить был с ним радостно, такого качества дружбы у меня не было ни до него, ни после. Это была дружба двух пацанов-ровесников, один из которых был уже взрослым, по мышлению и делам, человеком.

Антиподом ему, но, тоже моим другом был Петька Аверкин из нашего подъезда. Жил он на 3-ем этаже в стандартной 20 метровой комнате вместе с родителями, двумя братьями и сестрой. Старший брат- Витька, уже отсидел в тюрьме, средний - Вовка с кличкой Хай - шел туда прямой дорогой, сестра грешила в бандитской малине. Родители его не утруждали себя образованием и знаниями, лица их не были обезображены признаками интеллектуального изнурения. У них была такая же, как и у нас, 20 метровая, очень светлая, на 2 окна комната на 6 человек. В комнате постоянно плыл липкий, сладкий, винный аромат. Источала его большая алюминиевая бадья с бражкой, которая неприметно, но, постоянно присутствовала в комнате. Петька впервые меня познакомил с ее содержимым. Пахла она плохо, но, вкус ее я не счел отвратительным. Петька к ней прилагался частенько, но, тогда на это смотрели запросто. Я вспоминаю моего коллегу по командировкам из Беларуси с фамилией Шпиль. Он тоже злоупотреблял возлияниями, но, находил оправдание в том, что в их краях ребенок, после завершения периода кормления грудным молоком, частенько знакомился с бражкой. По крайней мере, как сказывал он, если ребенок со взрослыми садился за стол, то ему рюмочку, да наливали. Пиитетное отношение Петькиных родителей к постоянно сопутствующей в их жизни бадье с бражкой во времена сурового преследования самогоноварения, безбоязненное ее присутствие в их комнате, говорили о многом. Суетная жизнь в их семье, когда братья и сестра приходили домой глубокой ночью, легкая доступность содержимого бадьи, безразличие родителей к его учебе, конечно, не способствовали высоким показателям. Возможно, поэтому Петька не изумлял учителей своими успехами. Мы вместе с ним пошли в первый класс 10-й школы. В первом же классе он остался на второй год, потом во втором и следующих классах не позволил себе надолго терять эту притягательную способность, с трудом дотянув до 5-го класса. Вообще Петька не был тупым. В делах дворовых он частенько демонстрировал завидную смекалку и смелость. Но, учеба у него не шла. Наверно, потому, что не было контроля сверху, да и некому было ему помочь. Иногда он обращался ко мне. Я ему не отказывал, пытался что-то объяснить, но, он большого рвения не проявлял. Его больше манила улица, равно как и всех нас. Складывалось ощущение, что ему было все равно, что ему поставят в школе. Он был моим ближайшим по подъезду, другом, но, весьма непростым. Часто, вместе с взрослыми парнями, с коими он был на равных, благодаря своим братьям-разбойникам, обманывал меня. Иногда посмеивался надо мной, а бывало и, предавал. Детей в доме было много, быстро заводились друзья-товарищи. Но, и появлялись недруги. Тараканы появляются из-за грязи, недруги, в детские годы, из-за зависти. Из-за зависти странного рода. Чаще всего тогда, когда величие ребенка, навеянное в его сознании статусностью его родителей, не подкрепляется его собственными успехами. В нашем подъезде, на 2-м этаже жила семья с украинской фамилией Гиря. Мать была главным бухгалтером завода, отец водителем, а с ними трое сыновей - Вовка, Андрей и Борька. Жили они в отдельной квартире, довольно-таки замкнуто, никого не приглашая к себе в дом. Связано это было возможно с высоким должностным статусом матери. Но, дети, при этом, были, весьма, коммуникативными. Причем, от старшего к младшему рос уровень их самоуважения. Если старший - Вовка был нормальным парнем, ничего из себя не изображая, средний был более-менее порядочным, то младший уже претендовал на какую-то исключительность. Возможно, в определенной степени, это было связано со служебным ростом их матери: главным она стала уже после рождения младшего ребенка. Главный бухгалтер крупного завода в те времена многого значил. С младшим из них - Борькой я был почему-то в постоянных контрах. Не нравился я ему из-за того, что пацаны больше дружили со мной, чем с ним. Он был на год моложе меня, но, статус сына главного бухгалтера толкал его на лидерство в среде моих ровесников. В личных встречах один на один в бескомпромиссной детской борьбе я постоянно клал его на лопатки, что было еще одной причиной его тусклого отношения ко мне. Но, главным раздражителем были его постоянные проигрыши мне в настольный теннис. У нас во дворе был теннисный стол и, мы с утра до вечера гоняли пинг-понговый шарик. К нам приходил играть перворазрядник, друг Андрея Гири, который обыгрывал любого из нас одной левой. Андрей Гиря тоже классно играл, и чаще всего обыгрывал меня, а вот его младший брат мне постоянно проигрывал. После очередного такого проигрыша в присутствии его старших братьев и их друзей, он психанул и произнес что-то оскорбительное. Терпеть я не стал и мы с ним сошлись. Его братья и их друзья были на его стороне, а я мог рассчитывать только на Петьку. Моральная поддержка в таких битвах - великое дело. Так вот в разгар нашего поединка я увидел, что Петька вместе со всеми поддерживает Борьку. Но, я держался и был близок к очередной победе, уже склонив к земле противника. Но, в этот самый момент средняя Гиря мне подставляет ножку, толкает, я падаю на спину и, на мне лежит Борька. Победа за ним. Ликуют его друзья, а вместе с ними и Петька. Подножку все игнорируют. Я говорю, что это нечестно, давай еще раз, но, Борька не соглашается и, все его поддерживают. От Петьки, моего друга, такого предательства я не ожидал. Смалодушничал он. И тоже, как Борькины друзья, стал болеть за него. Я с Петькой после этого старался не встречаться. И еще долгие после этого дни, если видел, что он вышел на улицу, я возвращался домой. В такие моменты я задумывался над простой мыслью: друг он мне или как?

Время смывало следы неприязни, и дружба вновь находила нас. Вместе с ним, мы в дождливую погоду продолжали носиться по подъезду, сладостно, в солнечные осенние дни, прогуливали уроки, отбивались от наших недругов, иногда покуривали папиросы, негласно взятые в аренду у отцов, и втихаря бегали на Оку купаться, цепляясь и балансируя на задних выступах-бамперах троллейбуса, который медленно тащился к реке. Такой способ доставки наших тел был беззатратным и героическим - свистели милиционеры, грозили кулаками водители сзади идущих машин, падали в обморок дамы. По мере нашего взросления мы с Петькой все дальше отходили друг от друга. Наши совместные с ним детские поездки на Оку сближали нас, дворовые интриги, в которых мы часто были по разные стороны баррикад - отдаляли. Но, в целом, у меня от него общие воспоминания остаются теплыми. Предательство в детские годы воспринимается не столь горестно, как у взрослых. Или горечь от него смывается быстрее в силу более активного течения жизни и еще неустоявшихся жизненных принципов. Тюремные нары Петьку, в отличие от его братанов, миновали, но, умер он рано - в 35 лет: закадычная подруга зрелого возраста, с коей он познакомился уже в раннем возрасте, и пристрастие к табаку столь рано свалили его.

Кроме директора завода Киселева, в нашем доме, во втором подъезде жили еще одни Киселевы - братья Шурка и Герка с родителями. Геркой он был среди нас, а официальное его имя звучало очень театрально - Герольд. С Александром, которого мы в детстве звали Шуркой, я встречался в 2011 году. Братья Киселевы были одними из первых нелегальных бизнесменов в то антибуржуазное время. Их родители были инженерами и помогли им сделать самодельный диапроектор для показа слайдов. Тогда диапроекторы были очень дефицитными и беспредельно дорогими. Братки собирали детвору в коридоре своей квартиры и показывали нам детские слайдовые фильмы-сказки, собирая по 5 копеек за вход. Витьку Гуськова и Олега Есенина, как соседей по подъезду, они пускали бесплатно, но, только если оставались свободные места. Детворы набиралось много, так что затраты на фильмы окупались многократно. Позже был куплен и диапроектор промышленного производства. Их бизнес процветал несколько лет, но, потом, к сожалению, эти показы прекратились. То ли кто настучал на первых наших кинобизнесменов, то ли братья Киселевы-Люмьеры повзрослели и сказки им надоели, но, контора закрылась. Позже диапроекторы появились во многих семьях. И мне кажется, что диафильмы мы смотрели с большим удовольствием, чем сегодняшняя детвора смотрит мультфильмы, даже если они сделаны в формате 3d. Объяснение этому простое. Сейчас вал информации катится на детей со всех сторон. Это и телевидение, и видики с компьютерами, и всякие игровые приставки, электронные игрушки и тп. А тогда, когда еще не было телевидения, диафильмы были единственным визуальным источником познания мира.

Диапроектор тех лет

А может быть, закончились показы потому, что начиналась эра рязанского телевидения. Помню, мне было лет 11-12, когда в доме офицеров в большом зале начали демонстрацию телевизионных первых передач из Москвы. Вход был бесплатный. Народу собиралось в длинных очередях превеликое множество. Я убил полдня, отстаивая задолго до начала показа такую очередь. Раньше телевидение работало только по вечерам. Мне досталось место, где-то в середине зала, но, телевизор был маленький и, мало что удалось увидеть. Хотя это было неважно - приобщение к реальному чуду и перспектива рассказа о нем своим пацанам и взрослым, были важнее. Мне понравилось не то, что показывали, я это сразу все забыл. А понравились синие мерцающие полоски на экране, каких не было на мертвом мраморном экране кино. align="justify"

Первые модели телевизоров: без линзы и с линзой

Синие мерцающие полоски были первым брендом телевидения, вызывая чувство сопричастности к великому чуду. Тогда они делали телеэкран живым и уютным. Одно время поговаривали, что полоски на экране, ничто иное, как следы реликтового излучения от Большого Взрыва. Конечно, оно так и есть. Но, в определенной степени к этому добавлялось и то, что тогда телевизоры были реликтовыми и генерировали собственные реликтовые шумы. Сейчас полоски с современных телеэкранов исчезли и современному человеку не понять, в чем была их прелесть. И прелесть того голодного, ущербного, но, очень нескучного времени.

Время шло, народ богател и, мы уже смотрели художественные фильмы на дому. Первые телевизоры с линзами выглядели убого, были громадными, но, кадры в них рассмотреть было сложно из-за малости экрана. Но, тогда они были пределом мечтаний. Линзы заправлялись дистиллированной водой, которую тогда покупали в аптеках или начерпывали из под водосточных труб.

Наша соседка по подъезду - мамина подруга Леонова Нюра была ударницей коммунистического труда, хорошо зарабатывала и первой в нашем подъезде купила себе телевизор, причем уже без линзы. Человеком она была добрым, неглупым, не пузырилась от своей состоятельности и запросто пускала нас к себе на телевизор. Усаживала детвору на пол перед ним и включала волшебный ящик. Денег не брала, но, покрикивала, когда мы начинали бурно обсуждать перипетии фильмов-сказок. Первым взрослым фильмом, который мы просмотрели у нее на полу, была "Карнавальная ночь".

Так пришло телевидение в нашу жизнь. Поначалу это было чудом, а потом стало трясиной, усердно пополняемой бесконечными мыльными операми, засасывающей все более и более наши извилины и, что обидно, и мозги нашей интеллигенции в свою бездонную пасть. Конечно, нельзя забывать про просветительскую, культурную сторону деятельности телевидения. Но, сектор этот очень мал и сжимается, как шагреневая кожа. Народ хочет кино про любовь, измену, секс и убийства с кровью, про жизнь, близкую к реальной, а не про светлые идеалы. И эту тягу народа к вестернам и триллерам искоренить видно не удасться.

### 7.Как мы развлекались

До эры телевидения основными видами нашего детского развлечения были футбол, настольный теннис, шахматы, самодельные игрушки. Игрушек в моем детстве было немного. Были они совершенно не пафосными: по сегодняшним меркам были примитивны и малоинформативны. Первой была механическая юла и оловянные солдатики. Были, конечно, они не из

Оловянные солдатики и механическая юла

олова, а из свинца, но, тогда на это особого внимания не обращали. Правда свинец пытались скрыть под слоем бронзовой краски, но, она быстро облезала и являла детворе уже не оловянных солдатиков, а их свинцовую подделку. Шел 20-й век и свинцовая ядовитость уже не была новостью. Известно, что первый водопровод в Кремле был сделан из свинца при отце Петра 1, царе Алексее Михайловиче. Дети его были обречены на медленное свинцовое отравление. Петра Первого спасло лишь то, что он в годы детства мало бывал в Кремле, все больше управляясь, в то время, со своими потешными войсками и флотилиями в далеких от Москвы местах. Получалось, что мы тоже не были лишены, как и царские дети, общения со свинцом. Были чисто русские с многократным вложением матрешки и неваляшки, которые позже стали музыкальными.

Были мотоциклисты, танки с пушками, пистолетики, но, развивающей механики в них было мало. Заводные игрушки были тогда редкостью. Тем не менее, мы их по максимуму задействовали в своих миниспектаклях, которые каждый из нас разыгрывал в своей квартире индивидуально. В то время, из-за высокой стоимости игрушек не принято было их выносить за пределы квартиры. Из интеллектуальных игр были пятнашки. Играли в них с секундомером и ставили день ото дня новые рекорды. Играли в шашки, но, более всего этими шашками играли в игру Чапаев, в которой щелчками по своим шашкам надо было сбить армию шашек противника. Сейчас в компьютерную версию этой игры можно поиграть на сайте: http://vrascvete.com/stati/flesh-igry/chapaev-shashki.html. Но, все это мы делали чаще зимой. Игрушек у меня было немного, но, мне удавалось убивать скуку всякими сооружениями из стульев, скамеек, стола и кроватей. Единственно, в чем я сильно завидовал некоторым пацанам из

Игрушки моего детства

нашего дома, так это тем, у которых был велосипед и... почему-то буденовка. Очень она мне нравилась.

Буденовка

Летом весь день мы пропадали на улице, в жару обливали друг друга водой из колонки, которая стояла рядом с нашим домом. Она стоит на том же месте и поныне, что для крупного города весьма удивительно. Из нее же и пили, не заражаясь никакими микробами. Сейчас мы боимся пить даже из домашнего крана. В солнечные дни часто ходили купаться на Оку. Немного о моих успехах и неудачах на воде. Мне пришлось пройти суровую школу обучения искусству держаться на этой зыбкой поверхности. Тонул я трижды, дважды летом и один раз зимой, в 1952 году. Там, где сейчас находится рязанский цирк, раньше был большой пруд, образованный речкой Лыбедь. Сейчас ее запрятали в трубу. Зимой пруд замерзал и мы ходили играть на нем в хоккей. Играли недалеко от полыньи, из которой вытекал незамерзающий водопадик в речку. У Андрея Гири в одном из игровых эпизодов из рук выбили клюшку и она прямиком заскользила по льду в полынью. Он хотел было ее достать, но, одумался и не полез: лед был на краю не очень крепким и мог обломиться. Тут вызвался я, был я легче и, мудрости у меня было на 3 года меньше, чем у Андрея. Лед подо мною бухнулся сразу, как только я подошел к его краю, и я медленно поплыл к водопаду с таким же медленным погружением под воду. Зимний тулупчик держал меня на воде, плавать я еще плохо умел. Спасать из ребят меня никто не осмелился, боялись сами провалиться. Но, дуракам везет, на счастье в этот момент по мосту проходил здоровенный мужик, все завопили, я выдавил из себя какой-то писк, мужик увидел меня, схватил за шкирку и вместе с клюшкой, за которую я лихорадочно цеплялся, вытащил на мост. Мокрая одежда моя от мороза моментально задубела и двигаться я мог с трудом. Слева от пруда были понатыканы черные дощатые дома. К счастью, там жила старуха, работавшая сторожем в магазине нашего дома. Ребята меня доволокли к ней. Она стянула с меня быстро оттаявшую одежду, чего я очень стеснялся и, разбросала на жаркой печке. Бабуля жила в уже поизносившемся доме, но, с добротной русской печкой, поэтому сохло на ней все моментально. Обсушив и напоив горячим чаем, она вместе с пацанами отправила меня домой.

У сторожихи на входе в наш магазин был маленький закуток, в котором она коротала свое ночное бдение. Из средств предупреждения грабежа магазина, находящегося у нее на попечении, был только милицейский свисток. Иногда она давала его тихонько посвистеть и нам, что воспринималось нами как большой подарок. Часто нас - пацанов приглашала к себе в этот закуток, коротая, таким образом, свое дежурство и попутно, выведывая наши домашние секреты. Больше всех она привечала Петьку. Может из-за того, что у него братья были бандюганами, и иметь свое, хоть и крохотное представительство в этой мутной среде для сторожихи было важно. В некоторой степени Петька был ее страховым полисом.

Мама боялась, что после моего зимнего купания случится воспаление легких, но, все миновало, никакая хворь не прицепилась. Родители радовались и поругивали меня. Следующий день я провел под домашним арестом, но, через день, когда они ушли на работу, я сбежал на улицу.

Интересные у меня были родители. Они тряслись над нашим здоровьем, но, совершенно не боялись меня отпускать куда-либо одного. Возможно, доверяли нашему разуму, а возможно у них не было выбора - все время на работе, контроль наших проказ был невозможен. Я с 5 лет один ездил на Оку купаться, в 14 лет меня одного отправили в Москву, к Олегу Есенину, который меня на вокзале так и не встретил. Я с трудом нашел его дом и квартиру и долго дожидался, когда он появится. В 17 лет я один поехал в Москву поступать в институт. Но, до экзаменов я так и не добрался. Но, об этом потом.


С Олегом был связан еще один случай моего второго, не свершившегося потопления. В 5 лет, в жаркий день мы вместе с ним, под патронажем его какой-то великовозрастной девахи-родственницы, отправились на Оку. Там был отличный песчаный городской пляж с детским мелководьем, на котором местами были глубокие промоины.

Школа шокового обучения плаванию около бывшего пляжа

Мы с ним болтались в воде, девахе было не до нас, она лупила глаза на могучие торсы проходящих мимо мачо. С Олегом на этом мелководье мы, по-детски, брызгались и толкались. Он, будучи старше на год, крупнее и сильнее меня, сильно толкнул меня от берега и я угодил в промоину. Начал тонуть, выныривал, пучил глаза, но, Олег не понимал, что я тону. Он стоял на мели, а я, будучи почти рядом, уходил на дно. Думал, что я пытаюсь, как он потом оправдывался, спрятаться от него под водой. Течение уносило меня все дальше. Но, когда я все реже стал появляться из-под воды, Олег сообразил, что мне худо, заорал девахе и она, уже из-под воды, вытащила меня наверх. Я не мог дышать, но, к счастью, меня вырвало и я начал слегка приходить в себя. Возможно, меня откачивали, потому что приступы рвоты были сильные и неоднократные. После того, как признаки моего присутствия в этом мире стали более очевидными, мы поспешили домой. Деваха, пока добирались обратно, всю дорогу внушала мне и Олегу, чтобы мы никому об этом случае не рассказывали, что мы с ним послушно и выполнили. Иначе дорога на пляж, в последующем, нам была заказана бы. Кроме девахи нас туда выводить было некому.

Сейчас городской пляж зарос ивняком и принял неприглядный вид. А раньше, когда туда пустили троллейбусную линию, он был также посещаем рязанцами, как и пляжи Черноморья. Летом, в зной, этот пляж был зоной наслаждения.

Было еще и третье мое утопление. Правда, контролируемое. После него я научился плавать. Было мне без малого 6 лет. Мы с компанией старших парней отправились на Оку. Там на противоположном левом берегу реки, около разводного моста был вырыт небольшой, но, глубокий, метров 10 в диаметре круглый прудик для коров, из которого они пили воду. По другую сторону моста находился роскошный городской пляж. Там отдыхала, прибывавшая в переполненных троллейбусах пешеходная Рязань. На машинах элита туда не ездила. Да и машин было, как говорится, на раз, два. Часто бывали там и мы. Мост был понтонный, разводной и любимым нашим занятием было катание на мосту в момент его развода. Мы садились на край моста и неслись, с распирающим нас страхом от шансов сорваться вниз, высоко над темными бурлящими водами Оки. Нас оттуда гоняли, потому как на мосту в момент его развода никому нельзя было находится. Но, мы туда всяческими способами проникали. Тогда судоходство по Оке было весьма интенсивным. Мост в течение дня разводили по 6-10 раз. Меня удивляло, как такой маленький буксир-толкач мог против течения тащить такой большой мост. Удивляет и сейчас, потому как течение там весьма сильное.

В той же части пляжа, где был коровий пруд, отдыхала всякая шпана, парочки, ищущие уединения и мы, пацаны разных уровней тинейджерства и отмороженности. Привлекала нас туда возможность пошкодить и шумно поиграть без окриков отдыхающих в разные игры на песке. Но, главной достопримечательностью этой части пляжа были стоящие на приколе баржи, с различных высот которых мы с замиранием сердца и спертым от волнения дыханием ныряли в воду, демонстрируя миру свою, страхом добытую, молодецкую удаль и, как бы, привычную смелость.

Но, это было позже, когда я научился плавать. Петька уже умел плавать, его научили его братья, и вместе с большими ребятами он купался в Оке. Я, шестилетний пацан, еще не умел и с такими же неумехами купался в этом коровьем пруду. Как-то один из больших парней подошел к нам, схватил меня подмышку, раскрутился и забросил почти на середину пруда. Я сразу пошел на дно, по дороге хлебнул воды, на дне закрутился, не понимая, задавленный паникой, что я и где, инстинктивно от него оттолкнулся, всплыл и начал судорожно, с закрытыми глазами, дубасить изо всех сил по воде, держа голову под водой. При малейшей попытке поднять голову из воды, я сразу шел на дно. Быстро выдохся, наглотался воды и уже думал, что утону, но, в этот момент головой ударился о что-то. Это был берег. Кто-то меня схватил, посадил на песок. Открыв глаза увидел над собой смеющийся оскал того поддонка, который меня швырнул в воду. Я смотрел на этого парня и плакал. Плакал от испуга, боли, радости, что доплыл, от смеси этих переживаний, которые я испытал за эти несколько жутких секунд. Плакал от ненависти к этому ублюдку и невозможности утопить его в этом грязном пруду. Парень был мерзкий, и это был очередной акт его постоянных издевательств над нами, мелкими. Но, потом я понял, что должен быть ему благодарен. Как мне рассказывали позже, видя, как я мучительно барахтаясь на воде с закрытыми глазами в неистовом стремлении спастись, некоторые пацаны, пытались меня вытащить оттуда, но, он, по праву сильного не давал им этого делать. Может он наслаждался моими мучениями, а может, что вероятнее, пытался научить меня плавать. Сейчас я уже этого не узнаю. После этого я поверил в свои силы и на следующий день уже меньше боялся глубины и понемногу начал плавать. К девяти годам я уже переплывал Оку. Говорят, что шок - это самый быстрый способ обучения плаванию и способ оставить на извилинах еще один глубокий след в памяти о шоковом этом событии.

Подобная история была и с моим сыном - Павлом. Мы шли на байдарках по речке Пре, коя главная из рек Мещеры. Ему было 5 лет, плавать он не умел. В тот день байдарки стояли на приколе у берега в столице Окского заповедника - Брыкином Бору. Он крутился около них, но, под моим присмотром. В этот момент мимо промчалась мощная моторная лодка, я засмотрелся на нее, а потом, когда опустил глаза вниз, вижу - Пашки около байдарки нет. Его сильной волной от лодки смыло в реку и он будучи метрах в 5 от байдарки, погружаясь в воду и выныривая, бухая руками по воде остервенело рвался к берегу. Когда я подбежал туда, он уже добрался до байдарки. Инстинкт самосохранения, стресс и адреналин высвобождают даже в маленьком человечке недюжие силы и бросают их, приумноженные неосознаваемом желанием жить, на самоспасение. Потом, правда, он долго не желал подходить к воде.

Так что господин Случай трижды крестил меня водной стихией, но, благодаря его благосклонности и моему нежеланию покидать этот неприветливый мир, я путешествую по его темным и весьма извилистым закоулкам и по сей день.

Еще одним эпизодом, связанным с моим умением плавать и отучившим меня в одиночку ходить на Оку, был случай, связанный с добычей огурцов. Рядом с мостом через Оку, куда мы ходили купаться, было Ореховое озера - Орешка. Оно есть и сейчас. В 2005 году, на поляне рядом с озером проводился фестиваль песни - Нашествие, там же снимался в конце девяностых годов какой-то большой художественный фильм, оставивший на память

Орешка в годы детства и в сегодняшние дни (2011 год)

рязанцам грандиозные полуразрушенные декорации. Раньше Орешка была полуболотом, в значительной степени заросшим осокой, кувшинками и лилиями, которые рязанцы нещадно рвали. Из них девушки делали царские чудо-венки и украшали ими голову. Сейчас Орешка выглядит слишком причесанно, с цивильными пляжами и некоторой пляжной инфраструктурой.

В 2010-11 годах его почистили, но, дно после 2-3 метров с песка переходит в взмучивающийся ил. От него вода чистотой не блещет. На дальнем от Рязани берегу озера в пятидесятых годах колхоз выращивал огурцы и мы их оттуда запросто дыбали. Охранял их конный сторож, но, его отслеживали издалека и сбегали к Оке. Туда он носа не совал, потому что нам ничего не стоило нырнуть с огурцами в быструю с омутами реку. Как-то раз, лет в 7, я, возвращаясь с городского пляжа, пошел один за огурцами и нарвался на сторожа. Он помчался за мной, я в одежде прыгнул в озеро и поплыл на противоположный берег. Мужик, по-видимому, испугался за меня и не погнался за мной вскачь вокруг озера. Но, я этого не видел и, переплыв озеро, помчался сломя голову в сторону города по лугам и полям. Увидев, что погони нет, я успокоился и, отдышавшись, неспешно побрел в город. Неподалеку от города у нас стояли табором цыгане. По рассказам взрослых, они воровали малышей, уводили их в табор и оцыганивали. Я этот табор стал огибать на большом расстоянии. И тут вижу вдали, со стороны табора в мою сторону движется бородатый мужик. Может быть, он шел

Цыганский табор.

вразвалочку, но, у страха глаза велики, и он, этому мужику, должно быть, сильно добавил скорости. Ужас так подхлестнул меня, что я, вместе со страхом, в считанные минуты домчался до города. С тех пор я на заготовку огурцов в одиночку больше не ходил.

С Орешкой связано еще одно событие. Была у нас такая забава. Мы в апреле, как только сходило половодье, шли туда с мячом, ставили на берегу, около воды, ворота, складывая вместо штанг наши одежды, и поочередного пытались забить мяч в ворота. Если вратарь пропускал гол, то он плыл почти на противоположный берег за ним. Если мимо ворот бил игрок, то тоже самое делал он. Вода была ледянющая. Дважды я лазил в воду за мячом, синели губы, стучали зубы, но, эта ледяная пытка нас не брала. Лишь один пацан подхватил воспаление легких, да один из-за судороги чуть не утоп. Подобную водную процедуру, но, уже добровольно, я испытал на Байкале. Было это в июне-месяце 1998-го года. Я от компании "Дюпон" был в командировке в Иркутске. Оттуда мы с дюпоновцем - Максимом Коренюгиным 15 июня по Ангаре на "Восходе" с подводными крыльями помчались на Лиственничное, пристань на Байкале. Сохранился билет от той поездки, стоимостью туда-обратно 16 тысяч рублей, т.е. сегодня 16 рублей. В конце 80-х он

На "Восходе" по Ангаре. Мой билет на "Восход".

стоил 6 руб. Таковы были скачки нашего рубля при том, весьма неуспешном, спившемся жокее, имя которому ЕБН. Прибыв в Листвянку - научный центр Байкала, мы посетили лимнеологический музей. Заведение снастолько уникальное, что его посещали, кроме нас, еще канцлер Германии - Хельмут Коль и наш Ельцин, о чем нам показали фильм.

Музей чрезвычайно интересный, с удивительными экспонатами из жизни озера. По дороге назад решили искупаться. На берегу только начали желтеть одуванчики - лето на Байкал приходит очень неспешно. Пекло солнце, было очень жарко, но, вода была зубодробительная. Лезть в воду было страшно, но, быть на Байкале и не искупаться было бы непростительной уступкой собственной слабости. А потом память о жестокой футбольной забаве на ореховом озере мне придавала уверенности в том, что я сдюжу. Полез в Байкал голышом, народу вокруг не было, да и переодеваться было не во что. Спуск был очень пологим, каменистым и, когда я добрел по колено, ступни одеревенели, ноги начало сводить. Я плашмя бухнулся в воду и бегом назад. Меня колотило, лихорадило, деревянные мои ноги не влезали в трусы, стал

На брегах Байкала Байкал, остров Ольхон

появляться какой-то люд, который с любопытством смотрел на этот аттракцион. В Байкале, в эту пору, купаются только придурки. Дюпоновец, который не рискнул лезть в воду, стал надо мной похихикивать. Но, как только я натянул трусы и начал оттаивать под горячим солнцем, наступило блаженство. И если бы, для ускорения его прихода, можно было бы еще и опрокинуть рюмочку, то я бы быстро пришел в себя, заодно отметив свою маленькую победу. Но, все рюмочки в тот день были заняты. Я еще долго трясся, будоража своим нервным примороженным степом прибайкальскую твердь. Коренюгин по дороге, подкалывая меня, поведал мне, что когда я поднялся из воды и побежал к берегу, то он услышал какой-то странный мелодичный звон. Пришлось грубо оборвать этот оскорбительный намек, сказав ему, что он сам м...звон. Возможно, его я этим обидел, потому что, по моим наблюдениям, он очень уважительно относился к голубому цвету и к молодцам такого же окраса, владея очень элегантной походкой и рассказывая мне, какие хорошие люди- эти геи.

Кроме пляжа на Оке, мы часто ходили купаться в городской пруд, который назывался Рюминкой. Дно там было илистое, берега травянистые, место выглядело для купания достаточно неуютным, но, в пруду стояла 10-метровая вышка, с которой очень хотелось прыгнуть в воду. Чуть позже была создана лодочная станция, на которой мы рано-поутру или не в сезон, по дешевке, под залог в виде наручных часов, брали напрокат лодки.

На пляжи мы ходили с утра и до вечера, почему-то не испытывая все это время чувство голода. Единственная проблема была связана с водой. Пить из Оки было нельзя, вода была не очень чистая. Я решил эту проблему с помощью бамбуковой палки. Раньше в магазинах продавали бамбуковые шесты - заготовки для удочек. Рыбаки, подгоняя для себя по длине удочку, отрезали толстую лишнюю ее часть, и дарили нам, пацанам. Я в этом, примерно метровой длины, куске бамбука продалбливал внутри все перегородки, кроме последней на дне, вытачивал деревянную пробку и перед походом на пляж заливал туда квас. Входила туда полулитровая кружка, которой мне хватало на весь день. Правда, заливать туда было не очень удобно. Квас в узком сосуде не очень быстро успокаивался, а квасная продавщица, когда было много народа, требовала быстрее ей вернуть кружку. Потому покупал квас стаканами по 2 коп, что было дороже, но, наливать было удобнее и мимо проливалось меньше. Покупал 3 стакана, допивая остаток. Квас привозили в бочках, на дне которых, как рассказывали, после долгого их стояния на солнце, заводились черви. Но, мы на это не обращали внимания, так как ориентировались на взрослых, которые этот квас в жару брали жбанами и пили взахлеб.

Очередь к квасной бочке.

## 8. Олег Есенин, Сергей Есенин, Владимир Высоцкий и другие кумиры

И снова о друзьях детства. Я уже говорил о деде Олега - Андрее Есенине. Дед, живя в Константиново, немного знал лично Сергея Есенина, будучи его родственником по линии отца. Был Сергей, по его словам, большим беспутником, много перепортил деревенских девок, был за это неоднократно бит, но, размера жизни своей не менял. Такой стиль жизни, похоже характерен для жителей того края. Я как-то днем, будучи в турпоходе, возвращался из Константиново по берегу Оки к своей лодке, которую мы оставили в 3-х километрах от музея Есенина перед шлюзами около села Кузьминское. На берегу наткнулся на две

Ока, плотина и шлюзы в Кузминском

сладкие парочки, которые средь бела дня занимались любимым делом, совершенно не обращая на меня никакого внимания. Мне пришлось проходить в метре от них, так как обойти эти увлекшиеся парочки не было никакой возможности: вверху крутой метров в семь вертикальный обрывистый берег, на который не забраться, внизу такой же обрыв и круговертное течение Оки. Ждать исхода эротической трапезы не было возможности, накатывался дождь. Пришлось почти перешагивать их. Меня такое хождение потрясло, а в их действах не было и следов стеснения или какого-либо отклика на мое присутствие.

Ока, Константиново, дачи столичных жителей

Не очень далеко, в 6 километрах от Константиново, находится село Аксеново, где была перспектива и моего дачного поселения. Но, не сошлось, сам отказался. Жалею, уж больно красивые там места.

Вообще речные просторы около родины Сергея Есенина чрезвычайно живописны. Книзу, от первых домов, речные берега круто и глубоко спадают к воде холмистыми зелеными гребнями, изредка украшенными кустами и деревьями. Холмы эти прекрасны в любое время года, но, особенно осенью, когда над зеленой еще травой жарким пламенем горит листва кустов и золотыми шапками прозрачно светятся кокетливые березки. Сама трава усеяна нежными лоскутами узорного золота, опадающего с белоствольных красавиц, отзывчиво вздрагивающего от легких дуновений ветра и скользящего по стеклянному волнистому кобальту реки. От еще неостывшей земли исходит еле уловимый, еще приятный грибной запах сухого тлена. Кажется, что вдали чуть слышно поют колокола. В воздухе, испуская еле уловимые колышущиеся блики, царственно и прозрачно плывет паутинка, и душа, обволакиваемая безвременьем, полнится покоем и добрым настроением теплого осеннего дня. Тихо и мудро умирает осень, бережно укрывая медной и золотой листвой

Ока, вид с Константиново

засыпающую землю, и потом, в долгие зимние вечера, бальзамируя наши души светлыми воспоминаниями о прощальном благолепии солнечного осеннего дня.

Над вечным покоем. Ока, вид с Константиново

И потому, наверно, в таких местах рождаются поэтические строфы, прославляющие ...осеннюю пору очей очарованье или ...печальное одиночество русских берез. Осень в Михайловском также прекрасна и, может быть не генетический талант, а божественное великолепие подобных мест порождает в душах великих бардов их волшебные сказы, воспевающие эту благодать.

Михайловское. Вдали дом-музей А.С.Пушкина

Таких, пожалуй, сейчас уже и нет, не тот уже век. Сейчас более востребованы барды, которые занимаются лечением не наших сирых душ, а необратимо гниющего общества, своего рода безнадежные Донкихоты нашего времени. Олег Есенин был лично знаком с таким из них - с Владимиром Высоцким. Он был как бы мосточком между своим дальним родственником- певцом природы и своим близким соседом - врачевателем социальной проказы, искоренителем лжи в истлевающем от лицемерия обществе. Высоцкого Олег знал, правда, шапочно, но, рукопожатно, неоднократно с ним встречаясь. Жили они по-соседству, в 100 метрах друг от друга. В 70-х годах Высоцкий был очень известен, но, песни его имели, преимущественно, подпольное хождение: властьпредержащим не очень нравились критические ля-бемоли в его песнях. Поэтому Владимиру устраивали вечера встреч с магнитофонными, живущими в близлежащих дворах, меломанами, на катушки которых он в течении 2-3 часов наматывал свои новые и уже, проверенные временем хиты. Условие было такое - с каждого катушечника взнос по 5 рублей плюс выпивка и закуска за их счет. Последнее повышало творческий потенциал московского барда и добавляло ему виртуозности в исполнении его музыкальных басен. У

Б.Каретный, 15, здесь жил В.Высоцкий. Памятник на Страстном

кого-то на большой квартире собиралось человек по 15-20 с вертушками и они часами грузили драматический хрип барда на магнитные ленты при собственном абсолютном безмолвии, нарушаемым лишь виртуозными тостами в паузах. Так они сообща творили историю движения бардовской песни в народ. Олег неоднократно бывал на таких вечеринках, а потом перепродавал записи тем, кому такие встречи были недоступны, а те уж их толкали дальше. Это были наши первые бизнесмены - промоутеры интеллектуального хрипа ВВ в народ. Однажды Олег пригласил и меня, когда я студентом грыз гранит науки в Менделеевке, но, тогда у меня не было лишних 5 рублей, да и Высоцкий был для меня тогда еще не в фаворе, такой темной лошадкой. Я продолжал оставаться "ботаником" - больше интересовался химией и классической музыкой. А вообще, к барду у меня свое отношение. Он безусловно талантом богат. Но, ему еще и повезло родится в такое время. Народ, отойдя через двадцать лет от послевоенного квасного патриотизма, стал видеть, что вожди его, призывая народ быть честным и скромным, неуклонно следовать десяти заповедям Строителя Коммунизма, сами погрязли во взаимном возвеличивании. Начались дожди из золотых звезд Героя СССР, которыми они усердно друг друга награждали. Народ стал скрипеть зубами. Из тюрем стал выходить реабилитированный политический народец, который хриплым простуженным голосом начал тайно, в закрытых компаниях, напевать песенки про нелады в деле построения коммунизма, про вороватость, лицемерие и хапужность наших коммунистических лидеров. На эти песни у народа появился спрос, начала расти тяга к хриплым бардам, вышедшим из тюрьмы. По душе уставшему от коммунистического пресса народу пришелся и голос Высоцкого, который тонко, с сарказмом и полутюремной хрипотцой пел о том же. Успех его еще гнездился и в том, что мысли в сочиняемых им песнях давно уже крутились в наших головах. При том мысли эти, многие десятилетия сидели в наших головах, потому что коррупция верхов и их присных с годами становилась все дороднее.

Работать Олег начал в 15 лет, учеником токаря. Дружил с такими же разбитными парнями, как и он сам, угодил за военкомовские призывные отмазки водителем в стройбат в Монголию, и хлебнув там суровой воспитательной каши, вернувшись, устроился в Москве таксистом. Хорошо зарабатыввл, со временем женился на симпатичной девушке из Рязанской глубинки, появилась дочь Ирина. Но, вскоре его дружба с фортуной начала давитть на тормоза. Умирает от рака молодая жена, бабу Любу - его любимую бабушку мать отправляет в дом для престарелых, вслед за этим умирает сама, его разбивает паралич, с постели он уже не встает. Мы у него были несколько раз с моей второй женой - Наташей. Помогали, чем могли. Подарили его дочери - Ирине модную по тем временам осеннюю куртку, приносили при визитах продукты. Но, ему была нужна женщина, которая могла бы ухаживать за ним. Находит для ухода за собой жену-азербайджанку с большим шлейфом родственников и подозрительно быстро умирает в 42 года. Сгорел, оставив дымочек, которому только 13 лет. Я пытался Ирину разыскать, но, в той квартире уже жила другая семья, не знавшая, куда уехали прежние жильцы.

Жизнь Олега весьма примечательна динамизмом своего движения от детства к зрелости. Его раннее развитие позволило ему достаточно быстро и безболезненно встроиться в чуждую для провинциалов московскую жизнь. Способствовало этому также его честолюбие и стремление преодолеть очень большой разрыв в гламурности московской и провинциальной жизни. При этом он набрал такой темп, что через некоторое время стал лидером среди своих московских друзей. Я, когда уже учился пару лет в Москве, при встречах с ним продолжал чувствовать себя серым рязанским парнем: он грузил на катушки живого Высоцкого, общался запросто с Настеной Вертинской, сленг его был полон часто непонятных, специфических московских словечек, в московском грязном аквариуме он уже обрел рефлексы акульего хвата. Но, потом его стало засасывать это болото и, хотя, работая таксистом, он динамично обновлял свой сленг, постоянно находился на переднем крае самых свежих, обсуждаемых денно и нощно с пассажирами, новостей, со своим развитием он стал притормаживать. При встречах с ним я уже ощущал запах смеси его добротного рязанского провинциализма и поверхностного наслоения годовых колец суетной московской жизни. Примерно, то же произошло и со мной. Большой дифферент между моим провинциализмом и высотным плато столичной жизни незримо для меня, но, ускоренными темпами невольно и подспудно заставлял вгрызаться мое сознание в мутное чрево московского бытия, по инерции чуть выскочить за его пределы и, в какой-то мере, взглянуть на эту среду сверху. Конечно, не на ту, где царит гламур и бомонд - эта совершенно другая, еще более грязная вселенная, а на ту, в которой я вращался. По-видимому, этот дифферент - один из основных движителей стремления провинциала, попадающего в круговорот столичной жизни, выплыть из недр на поверхность этого омута. Одновременно это и его маленький вклад в развитие социума этого монстра, который он привносит, привозя с собой из глубинки ее неведомые для столицы периферийные фенечки и, еще не сильно подвергнутый порче, уклад жизни.

Олегу я благодарен тем, что с его помощью я в раннем возрасте познакомился с Москвой, что он, во время своих наездов в Рязань, неведомо для себя приобщал меня к московской жизни, приволакивая с собой непривычный уху московский сленг, столичные приколы, анекдоты, грампластинки, с топовыми в те годы Марком Бернесом и его "Темной ночью", в которой "только пули свистят по степи", чешскими и английскими бардами. Особенно популярными в те годы были песни "Мой Вася" и про Марину, которая "собою затмила весь свет". Многие непременно выставляли динамики на подоконник открытого окна, врубали на полную мощность проигрыватель и кайфовали от удовольствия, получаемого от того, что у них есть такая возможность, коя в те годы была далеко не у всех. Кайфовали и уличные слушатели этих популярных песен, потому как по радио их не транслировали, ввиду их несерьезности, а телевидения, даже кондового, еще не было.

Олег часто привозил нам пластинки, часто и скелетные с концертами Аркадия Райкина. Он многие из его выступлений выучивал наизусть и цитировал их запросто. В Рязани Райкин был еще не в моде, потому, что по радио тогда его транслировали редко, да и телевидение на первых порах его не очень баловало своими приглашениями.

Аркадий Райкин в фильме "Валерий Чкалов" и в годы триумфа

Райкин нам нравился все больше и больше. Он очень осторожно, интеллигентно, но, со временем все более едко и едко в своих миниатюрах высмеивал наше лицемерие, захватывая по нарастающей это качество все у более и более высокопоставленных особ. Последние его не очень жаловали и, долгое время держали вдали от себя, в Питере. Но, и там его достал тотошный правитель Романов. Популярность Райкина и слава росли и доросли до столицы, куда он переехал и создал театр "Сатирикон". Правда, к тому времени

Константин Райкин

он был уже не так свеж и актуален, но, сделал доброе дело: прорубил дорогу в стольный град своему талантливому сыну - Константину. Тот не стал продолжателем дела отца, заниматься сатирой, а пошел своей дорогой. Внешностью Константин не очень вышел. Как он сам пишет о себе: "С точки зрения жлоба, я почти урод. Я очень некрасивый человек... Но, моя внешность - можно сказать, почти интересная, актерская. Я могу сколь угодно себя уродовать". Талантом его судьба не обделила. Но, это стало его понемногу портить. Эпатажные спектакли не всеми воспринимались на ура. Зритель стал реже навещать театр. Тогда начались выступления Константина, в которых он весьма эмоционально обличал власти в возврате жесткой цензуры, церковным властям предлагал не заниматься проблемами искусства. Некоторые оценили эти выступления как форму пиара в связи с оскудением доходов от театральной кассы.

Но, во времена моего детства "Сатирикона" еще не было, у меня были другие интересы. Не ленился Олег показывать мне Москву, отстоял со мной длиннющую очередь в Мавзолей, в котором я успел прихватить и тело Сталина.

Мавзолей Ленина Сталина и место их последней встречи

Собственно и в мавзолей то я пошел большей частью из-за того, чтобы посмотреть на Сталина. Уж больно он красив был на картинах. Когда вождь народов умер, я, под впечатлением общей скорби, экспроприировал один экземпляр газеты у нашей соседки Нюры Леоновой, которая выписывала их во множестве. Все газеты и, даже "Пионерская правда", были в тот день только с одним построением - сообщением партии и правительства о смерти вождя народов Сталина и народной скорби в связи с этим. Цветная "Пионерская правда" была исполнена в траурной черно-белой печати. Спер я "Правду". Потеря Нюрой Леоновой одной из множества ее газет, была для нее совершенно безущербна. Конечно, этот мой поступок достоин сурового осуждения. Здесь не тот случай, когда от большого понемножку, это не

Пионерская правда с сообщением о смерти Сталина

грабеж, а дележка. Но, уж слишком хотелось почитать про глубокую

Сталин. Примерно таким он был в нашем парке

скорбь народа по случаю великой утраты. Газета, как-то по-умному, пахла краской, была очень гладкой и я ее, спрятав от родителей, долго и бережно хранил. Потом уж, вскоре как волна глубокой скорби стала сходить, газета пошла на обложки для учебников, за что я от старших получил подзатыльник: взрослые еще были под спудом репрессий за ненароком выказанное непочтение к властям, проявившемся в моем политическом недомыслии. Они, по-настоящему, скорбили по утрате. С ним они прошли войну и большую часть жизненного пути, на котором их постоянно кормили его мудростью. Вообще, пропаганда, особенно когда ею кормят с детства, похоже, ложится уже на генетический код. Я хоть по тем временам был еще весьма сопливым, но, свято уже верил в дело Ленина-Сталина.

У нас в парке Дворца пионеров стоял беломраморный памятник Сталину в 3 человеческих роста. Когда году в 56-м у меня на глазах петлей металлического троса автокрана его буднично сносили, мне не очень хотелось, чтобы это столь кощунственно делали. Я тогда продолжал верить в Сталина. В чем-то верю и сейчас, настолько въелось в мое сознание вера в светлое коммунистическое будущее. Но, думается, что во мне это сидит не из-за светлого будущего, а в результате того, что наши детские мозги десятилетиями насиловали пропагандой светлых образов вождей и коммунизма. И сильно в этом преуспели. Даже после их смерти, помещение их в мавзолей было тоже сильным пропагандным трюком, правда с некоторыми издержками. Олег рассказывал, что зимой в сильные морозы на фронтоне мавзолея из-под нарисованной надписи "Ленин-Сталин" слоем инея выступала предыдущая гравированная надпись - "Ленин". Получалось, что Ленина и дело всей его жизни замазать никакими красками было невозможно. На памятниках наши вожди всегда грандиозны, порой выше небес, а в жизни были чуть выше пигмеев.

Ленин. Гулливер в стране лилипутов.

Вообще, чаще всего, в авторитарных государствах страной правят низкорослые представители доминантной нации. Почему так, не вполне понятно. Видно комплекс неполноценности, неуспешность в битвах за женские сердца, заряжает их на всю оставшуюся жизнь борьбой за оставшиеся места под солнцем. И они преуспевают. Ну, а если говорить о деле Ленина-Сталина, то думается, что со временем мы все будем в социализме, в его шведской или китайской модели. Если, конечно, до этого момента поголовно все не станем китайцами или их ближайшими родственниками?! Но, вероятнее всего, биороботами!

Проект Пантеона для великих людей страны

Вскоре Сталина из мавзолея удалили, да и похоже Ленин там уже долго не продержится. А ведь хотели их уже было перенести в Пантеон для великих людей отечества, решение о строительстве которого было принято правительством на следующий день после смерти Сталина. Один из проектов Пантеона выглядел очень помпезно. Но, не сошлось. Принятое в горячке правительственное решение о строительстве Пантеона, реализовано не было. Заела текучка, подковерная борьба за власть и дискредитация Сталина Хрущевым. На стройку этого монумента тоталитарной глупости, помимо всего прочего, не хватило и средств. А то бы у нас в центре Москвы было бы грандиозное кладбище то ли живых, то ли мертвых людей, некоторые из которых и теперь продолжают быть живее всех живых. Страна продолжала бороться с послевоенной разрухой, на Красной площади еще продолжала властвовать обычная русская метла. Величественные Пантеоны могли подождать.

Уборка Красной площади метелками

Олег возил меня в Лужники, где я начал учиться играть в настольный теннис. Резались мы с ним с попеременным успехом в шахматы. Дом наш, в Рязани, он ожидаемо навещал раз в 1-2 года, чередуя поездки в Рязань с поездками в Красный холм Тверской губернии, где жила его бабушка по матери. Каждый раз он что-нибудь привозил. То грампластинки, то портативный патефон, портативные шахматы, в которые мы с ним резались. Однажды привез хула-хуп. Тогда это было диковинкой. Им даже пытался заниматься Хрущев, но, более, чем на один раз его не хватило. Тогда это было простое кольцо из пластиковой трубы. Сейчас это массажное компьютезированное устройство, которое сигналит тебе, сколько нужно крутить, сколько оборотов уже накручено, когда можно заканчивать, одновременно массируя твои накопления на животе и осиную талию.

Мне казалось, что хотя в Москве Олег и обрел свой новый дом и новых друзей, но, его, по-прежнему тянуло в родные места. Отчасти оттого, что у нас он себя чувствовал, безусловно, лидером, уважаемым человеком. Но, думается, что в Москве в нем просыпалась ностальгия по местам, где он родился и провел свое детство. К сожалению, в эпоху его большой беды, когда он после инсульта лежал парализованный, не смог я, забитый суетой семейной жизни, сколь либо заметно, скрасить его незавидное бытие. И сознание этого, время от времени покалывает душу укорами невозвращенного долга.

## 9. Годы школьные

Был у меня еще один друг - Нема Гер! Где его предки откопали такую странную фамилию мне неведомо. По-немецки, Herr-господин, по-русски у этого слова несколько иная смысловая нагрузка. В России обладатели этой счастливой фамилии заменили заглавную букву, иначе бы не вполне были бы поняты при оформлении своих официальных документов. Но, у нас, во дворе, фамилию Немы произносили особо не напрягаясь, вполне по-русски, следуя канонам отечественной транскрипции. Возможно, это качество его фамилии помогало ему в будущем добиваться успеха у женщин, но, этот этап его жизни мне неведом. Жил он в 4-м подъезде на 1 этаже. Отец его работал на заводе инженером, мать не работала. Была у него сестра, старше его. Имени ее я не помню.

Нема был типичным еврейским мальчиком, с крупным носом, большими навыкате глазами, плотный, небольшого роста, с большой кудрявой головой и крупными зубами. Как и я, он интересовался всякими энциклопедиями, научными штучками, много читал. Это нас и сблизило. Нема всегда был хорошо одет. Я в ту пору своим дресс-кодом похвастаться не мог. Правда, помню, был один момент перед моим поступлением в первый класс, когда меня повели к портному. Жил он тоже на той же улице Либкнехта, в нижней ее части. Раньше сшить костюм было дешевле, чем купить. Но, шили чаще для взрослых. Поэтому я очень стеснялся, когда одноногий портной снимал с меня мерки. В ту пору и мебель покупали не в магазинах, а заказывали у частных мастеров.

Мы с Немой часто соревновались в энциклопедических познаниях, стараясь задавать друг другу заковыристые вопросы. Пацанье наше, страдающее, в определенной степени, юдофобией, не одобряло моей дружбы с ним. Но, мой достаточно высокий дворовый статус позволял мне дружить с ним без ущерба для моих отношений с ребятней.

Дома я у него бывал не часто. Их семья старалась оберегать свой внутренний мир от посторонних глаз. А после одного из эпизодов доступ в их жилище был закрыт для меня навсегда.

У нас была такая забава - стукалочка. Через ушко стального ученического пера пропускалась длинная черная метров на 15-20 нить, к концу которой около пера привязывался камешек. Перо очень осторожно, дабы обитатели кельи не заметили, втыкалось в раму окна. Когда тянешь за другой конец нити, камешек под пером ударяется по стеклу. Потянул-отпустил, потянул-отпустил и так до тех пор, пока не надоедало нам, или не выскакивали обитатели злополучного окна. Когда темнело, мы устраивали такие стукалочки для жителей 1-го этажа, а иногда некоторые сорви-головы умудрялись по крыше подвала добраться и до 2-го. Хозяин дома, выглядывал в окно, не понимая, кто стучит. Для нас это была классная развлекаловка, для жителей - мука. Но, потом многие стали догадываться о происхождении стука. Когда хозяин выбегал из подъезда, мы врассыпную разбегались, кто куда. Иногда кого-то из нас ловили и лупили, чтоб другим было неповадно, или отводили к родителям, или вели к себе и пугали милицией, но, это ничего не меняло. Чаще всего этими стукалочками мы донимали как раз еврейскую семью. Окна их квартиры находились прямо напротив палисадника, за кустами которого можно было прятаться. Ну и пацанье наше было к ним неравнодушно, хотя люди они были вполне нормальные. Например, моя мама дружила с мамой Немы Гер. В один из таких вечеров, когда, после очередной стукалочки, отец Немки выскочил из подъезда, и мы пустились врассыпняк, я споткнулся и упал. Он увидел меня, но, помчался за другими. Никого не догнал, но, после этого Нема меня к себе больше не приглашал и книг из своей домашней библиотеки больше не приносил. Я стукалочкой редко когда управлял, большие ребята нам не давали, им хотелось самим. Но, всегда участвовал в этих спектаклях. Нам нравилось то, что мы, мелкие, можем запросто дурачить взрослых.

Нема в этих играх не участвовал, он засветло уходил домой. Но, был активным пацаном. Везде лазил с нами по свалкам, стройкам, крышам. Однажды на стройке он наткнулся на проволоку и выколол себе глаз. Ему совершенно безобразно вставили стеклянный протез на всю оставшуюся жизнь. Он больше был похож на фару автомобиля, чем на человеческое око.

Вскоре они с нашего дома съехали. Мы с ним больше не встречались. А потом, когда я после института работал в рязанском Гинцветмете, узнал, что Нема атаманствует в какой-то очень серьезной рязанской банде. Верить в это до сих пор не могу, но, эта информация подтвердилось. Что с ним было дальше - не знаю. Но, знаю про некоторых из тех с кем жил в одном доме... Покинули нас Олег Есенин, Толя Киселев, Петр Аверкин, Виктор Гуськов, Женька Зайцев, Владимир Гиря. Скатерть времени открывает все новые провалы в своем бесконечном полотне. Когда-то и мы узнаем, а что там, в этих провалах далекого тотошного небытия?!

Когда я учился в институте, жил в одной комнате, уже на старших курсах с другим евреем - Виталием Иосифовичем Луханиным - долговязом, тощем, с глазами навыкате, остроумным и насмешливым, яростно отрицавшим, что он еврей. Очень он был похож в те времена на известного юмориста Александра Иванова. Приехал Виталий в Москву из Симферополя, где отец его был зам начальника УВД Крыма. Он ненавидел евреев, но, еще больше хохлов. С ним я дружил без оглядки на его русско-еврейское происхождение. С нами жил еще негр из Ганы. Одним словом - сборная мира. Но, о студенческой жизни потом.

По ходу дела, о моем отношении к евреям. В детстве к ним я относился без всякой предвзятости. По мере нашего взросления наша рабоче-крестьянская среда все больше насыщалась анекдотами, среди которых преобладали анекдоты про жадность, хитрость, измену, в том числе и супружескую, дьявольскую коммерческую изворотливость евреев и про полное отсутствие у них святости при свершении своих темных делишек. В анекдотах представлялось, что эти, в, общем-то, общечеловеческие пороки, евреями были доведены до пределов цинизма и использовались, в первую очередь, против русских. Думается мне, что множество из этих анекдотов перекочевали к нам после войны из фольклора Германии и арабских стран и в те тяжелые годы легли на благодатную почву послевоенной разрухи. Гитлер низвергнут, Германия разбита, с них не спросишь. Но, кто-то из живых должен отвечать за наше бедственное положение. Ну и это, конечно, евреи, потому как они в истории многих стран оставили неблаговидный след завидно быстрого обогащения часто путем хитрости, обмана и стяжательства. У нас в послевоенные годы евреи тоже очень быстро расставались с бедностью. А это не очень нравилось обездоленному войной народу. Поэтому хлынули анекдоты, которые не миновали и детей и, это все разжигало в народе и в детских душах неприязнь к ним. Безусловно, евреи более находчивы и изобретательны в коммерческих делах. Это у них, можно сказать, прописано в генетическом коде. Система воспитания детей, в которой доминируют еврейские матери, была отточена за несколько тысячелетий до появления осознавшего себя как нацию русского народа. Поэтому евреи используют это свое историческое преимущество. Мы, ведь, тоже используем свое историческое преимущество в отношениях с чукчами, тунгусами и другими менее развитыми народностями. Принято считать в еврейской среде, что еврей только тот, у которого мать еврейка. Они более последовательно, чем отцы, следуют канонам Ветхого Завета и потому все, что накоплено за тысячелетия неукоснительно передается матерями грядущим поколениям на стадии их движения от детства к зрелости. Эта система воспитания дает серьезное преимущество евреям на начальном этапе превращения подростка в зрелого добытчика жизненных благ перед другими народами с менее древней историей их развития. Поэтому евреи доминируют практически на всех континентах. Правда, не уверен, что в Африке. Уж больно там условия неподходящие для доминации. Ну и еще на азиатском континенте, где другая религия и среда и свои такие же древние системы воспитания. Но, считать евреев более талантливыми, чем другие народы, не следует. Их доминация определяется, в основном, их более совершенной системой воспитания, дающей им преимущества на ранней стадии их взросления. А дальше одни из них преумножают это свое преимущество, выплывая в элитные слои общества, другие плывут в потоке обыденного существования, сохраняя или утрачивая завоеванные ранее позиции.

Сейчас евреи несколько поутратили свою конкурентную профессиональную доминацию. Появились другие, преимущественно кавказские и азиатские народности, которые более основательно прессуют российский народ. Но, считаю, что их присутствие благо для нас. И в генетическом плане и, в плане демографии. Бороться с ними скинхедовскими методами недопустимо. У меня в памяти такой пример тупого способа неблаговидного отношения к евреям. У нас, в Гинцветмете работала сотрудница Ирина Зеликман. Их дому в московской многоэтажке постоянно угрожали, подбрасывая в почтовый ящик соответствующие записки, грязнили двери краской, или расписывали стены их этажа нецензурщиной. Но, это мало действовало. Тогда решили усилить пресс. В один из вечеров позвонили в дверь. Отец Ирины, увидев в глазок, что дверь лижут языки пламени, открыв ее, чуть не наступил на полыхающее ведро. Подняв его за дужку палкой, он стал его выносить и в этот момент оно взорвалось. Содержимое ведра вынесло на отца, после двух дней мучений он скончался в больнице. Преступников, совершивших столь чудовищный акт, не нашли. Тупое и зверское преступление осталось безнаказанным. Через полгода семья Ирины уехала навсегда в Америку. Семья потеряла отца, институт хорошую сотрудницу, мразь, сотворившая это, тупо ликовала, а страна, гордившаяся своим интернационализмом, получила еще один пинок в зад за непотребное отношение к гражданам нетитульной нации.

Где-то лет через 20 после окончания войны престижные и руководящие места в медицине, искусстве, науке и индустрии стали занимать евреи. Ни производству, ни искусству, ни науке с медициной, ни обществу, в целом, хуже от этого не стало. Тем не менее, такая доминация евреев на руководящих постах раздражала часть нашего общества, несмотря на то, что интеллектуальных кадров с преимущественно русской генетикой, которые могли бы достойно конкурировать с евреями, в те времена, явно недоставало. Мало-помалу такие кадры стали появляться, снимая своим появлением на всех уровнях вертикали общественного развития напряжение по отношению к евреям. Дальнейшая капитализация нашего общества, практически полностью, сняла этот наднациональный вопрос с горизонта событий. Хотя он, по-прежнему, продолжает тихонько тлеть в сознании общества. Много евреев уехало в Израиль, продолжается социальная и генетическая ассимиляция евреев в социуме нашей страны, но, тление не затухает. Возникает такой вопрос. Сын русской женщины, у которого две русских бабушки, русско-еврейский отец и еврей дедушка кто по национальности? На три четверти русский, но, фамилия у него Абрамович или Каплан. У такого ребенка русский менталитет, но, общество будет с малых лет воспринимать ребенка по фамилии. И будет он вкушать плоды этого восприятия, ответствуя, чаше всего, в зрелом возрасте такой же антипатией к обществу, изгоем которого он стал лишь из-за своей фамилии. Кому это нужно?

Россияне красивы, талантливы, женщины обаятельны, мужчины мужественны. Все это помогло успешно защищать наше отечество от многочисленных нашествий. А стали мы такими потому, что в истории нашей много было представителей других наций, обогащавших нашу культуру и породу своим присутствием. Так может, не надо выталкивать иноземцев из ареала нашего обитания.

'Исповедь зебры' я написал лет в 2015 году. Поэтому некоторые излагаемые здесь мысли оказались слегка припудрены временным нафталином. Но, не хотелось бы мое видение тех времен заменять нынешними взглядами. Немного о моем отношении к другим нациям и к экспансии афроазиатов в Европу, в том числе к нам, в Россию. Где-то в середине 70-х годов в России, точнее в ее крупных городах возник грузинский вопрос. В менталитете грузин экспансия в соседние пространства выражена очень сильно. Русские своей толерантностью к иноязычным представителям выгодно отличаются от окружающих Россию народностей. Но, когда к нам стали вливаться народы со своим уставом, со своим, не свойственным россиянам укладом жизни, это вызвало неприятие. Такое отношение стало складываться у россиян и к грузинам, и к азербайджанцам, и к носителям других национальностей, массово вливающихся в Россию. Слегка залезло оно и в мое сознание. Европеец с бородой, да еще в очках, в моем сознании выглядит интеллигентом, а араба с бородой, хоть в очках, хоть без оных, сознание мое невольно подводит к черте терроризма. И ничего поделать не могу. С этим атавизмом борюсь, но, гены не дают это форму моего сознания переломить. Вовсю работает на защиту моего спокойствия мой генезис.

Россия множится детьми от смешанных браков. Это позитивный процесс, потому что порода человеческая от этого только улучшается и ускоряется сглаживание межэтнических отношений. Но, в кризисные времена массовая миграция народов из мест их обитания в более богатые страны создает множество проблем, которые, пораженное кризисом общество, не в силах оперативно переварить. Это и рост безработицы, преступности, уровня заболеваний, загрязненности городов, рост напряженности межэтнических отношений, общее падение культуры общества, эрозия этических стандартов, снижение образовательного уровня и многое другое. В такие периоды, даже государства с мощной экономикой, например, такие как Франция и Германия, испытывают большие затруднения с решением этих проблем и вводят ограничения на постоянный въезд в страну представителей других национальностей. Такие решения принимаются в связи с неуправляемостью прибывающих эмигрантов, неприятием ими местного уклада жизни и давлением на правительство со стороны коренного населения, недовольного поведением пришлых людей. Что делать? Конечно, смешение народов будет происходить и, со временем, мы все станем азиатами, если раньше не превратимся в роботов. Но, не должно переселение народов быть обвальным. Мигранты, убегающие из своей страны в более богатые, обрекают свою родину на прозябание и не вполне заслуженно вкушают достижения принимающих цивилизаций. Поэтому будет справедливо, чтобы процессы миграции шли не столь стремительно, как сейчас. Я понимаю, что появляющиеся у нас мигранты из бывших наших азиатских республик такие же люди, как и мы. И стараюсь, чтобы эта мысль была естественной, а не принудительной. Но, не всегда это получается. А связано это, должно быть с тем, что уж слишком много этих лиц в последнее время появилось в России и, особенно, в Москве, что преступления, насилия и воровство, преимущественно их рук дело. Американцы сильную миграцию смогли переварить, когда у них была мощнейшая экономика, когда они свободно владели оружием и могли защищать свои интересы, причем закон при таких разборках, был чаще всего на их стороне. Правда, в последние годы американцы сильно ужесточили контроль над мигрантами, прибывающими из Мексики и других стран с цветным окрасом кожи. Но, похоже, что с этим делом они опоздали. Говорят, что к середине двадцать первого века белолицых янки будет заметно меньше, чем негров и латиноамериканцев. Англичане тоже достаточно успешно с ней справляются, потому, что к ним едут, преимущественно, представители бывших английских колоний, которые в давние времена уже усвоили азы цивильного поведения в своих странах-колониях. Хотя и у них национальный вопрос сейчас начал похрамывать. Очень своеобразно решал эту проблему норвежский патриот Андреас Брейвик, скосивший ради чистоты нации более 90 норвежцев, предупредив тем самым, Европу о грядущей ее колонизации магометанами. И ведь был в здравом уме. Но, не выдержал. Слишком высоко поднялся уровень миграционных приливов в цивилизованные страны. Поэтому миграция, особенно в периоды мирового экономического кризиса должна быть регулируемой и очень умеренной, с учетом того, что ислам наступает на всех фронтах. К, сожалению, ряды брейвиков множаться. Уже и в России появились их последователи, занимающиеся массовым отстрелом людей.

Так после длительного отступления опять о друзьях и школе. Учился я в четырех школах, 10-й, 14-й, 1-й и вроде 12-й. Десятая школа стала сейчас школой для детей с коррекцией речи, 14-я, наоборот, повысила свой статус, 1-я, созданная еще в 19 веке рязанским купечеством, всегда была на уровне.

Первый выход в школу для любого первоклашки всегда остается памятным. Тревожным и радостным. Помню, пошли мы вместе с Петькой Аверкиным, Олегом Есениным и Витькой Гуськовым в сопровождении мамы Олега Есенина. Были мы все в разных костюмчиках: тогда еще единой формы не существовало. Костюмчики и брюки должны были быть темными. Посадили нас за кондовые изрезанные черные свежепокрашенные двуместные парты с откидывающимися крышками, которыми мы орудийно хлопали, когда рядом не было учителя, за что нас, бывало ставили и в угол. Иногда, за такие формы нашего волеизъявления, выгоняли и с уроков. Но, это случалось чрезвычайно редко, как правило, перед самым звонком на перемену, потому что душа первоклассника очень уязвима, а парадных вход в школу выходил на главную, как и во всех городах России, магистраль Рязани, улицу Ленина. Ошеломленный наказанием, первоклассник мог от свалившегося горя вылететь впопыхах и на проезжую часть.

Парты прошлых лет

В 1-м классе, как и полагается, было немало и других проблем: некоторые пацаны из нашего дома на уроках, стесняясь из-за своей забитости отпроситься, дули прямо в штаны.

На моих глазах прошла эволюция ученических принадлежностей. Конечно, гусиное перо если и применялось в то время, то только в какой-нибудь далекой глухомани. Писали мы обычными железными перьями. По мере взросления учеников применялись разные перья. Они были под номерами. Для первоклашек, и вплоть до 5 класса применялось перо под номером 11. Оно было острым, постоянно спотыкалось о бумагу, выхватывая ворсинки, которые сильно уродовали буквы и вообще пачкали бумагу. Но, когда все было в порядке, буквы из-под него выходили очень красивыми, потому оно позволяло писать с нажимом и без нажима, соответственно выводимые линии букв были разной толщины. Только такая ручка могла выдавать каллиграфическое письмо.

Ученическая ручка с пером номер 11

В более поздних классах мы писали перьями с закругленным кончиком, что снижало качества письма, но, существенно ускоряло написание текста

Образец каллиграфического почерка

Но, каллиграфически могла писать, как правило, только учительница начальных классов. Мне особенно нравилось, когда она в моей тетради оставляла образцы такого написания красными чернилами. Смотрелось это очень празднично, почти как новогодняя елка. Мне и самому в первых классах нравилось писать красными чернилами, которые, правда, редко когда были доступны. Красные чернила и красный карандаш в тетради для меня в те годы были волшебными, очень празничными. Хорошим подспорьем в чистописании были у нас прописи - тетради с прописными линиями.

Деревянные ручки с различными перьями у нас были долго. Позже появились авторучки. Они тоже поначалу были несовершенны, постоянно текли. Но, даже такие не всяк мог себе позволить: были слишком обременительны для кармана школьника, да и достать тогда их было непросто. Я себе мастерил авторучку из проволочной пружинки. Проволочку я наматывал на тонкий гвоздик, а потом ее прикреплял к внутренней стороне обычного школьного пера. Древко ручки я укорачивал до размеров авторучки, на перьевую часть нахлобучивал алюминиевый чехол, который обычно надевался на карандаши для сохранения грифеля. В таком виде она уже годилась для переноски, но, безусловно, без чернил на пружинке. Авторучка моя, конечно, тоже ставила кляксы, но, при определенных навыках ею можно было пользоваться вполне. Уже позже, когда вовсю в ходу были шариковые ручки, я, занимаясь стеклодувными делами, изготавливал ручки из стеклянных трубочек в виде гвоздя и мы их на работе дарили как добавление к другим подаркам на 8 марта или на Новый год. Шли они на

Паркер-ручки с золотым пером прошлых и нынешних времен

ура. Постепенно ученические перья были вытеснены авторучками. Самыми престижными были паркеровские ручки с золотым пером. Их позволяли покупать себе достаточно состоятельные люди или такие, которые хотели казаться состоятельными. Использовалась они, преимущественно, для подписания документов. Автограф, оставленный такой ручкой, резко повышал имидж его автора, но, в большей мере преимущественно, в его собственных глазах.

Особое отношение у нас было к тетрадям. Общение с ними начиналось с того, что мы в них отчерчивали с краю листа поля красным карандашом. Шириной они были не более 3 сантиметров и нужны были для того, чтобы учитель на них ставил свои заметки. Это были тетради третьеразрядного класса, из сероватой бумаги, на которой перо спотыкалось очень часто. У некоторых учеников появлялись тетради из атласной бумаги с уже отчерченными тонкими красными линиями полей. Мы мечтали о таких тетрадях. Где-то в классе четвертом и мне досталась такая тетрадь. Я обернул ее в полупрозрачную обложку и старался на нее не дышать. Писать в ней было очень хорошо, перо не спотыкалось. Клякса в ней становилась трагедией.

Конечно, в те годы у учеников было много проблем. Первоклашки добирались до школы довольно долго из-за расстояния и тяжести портфеля, который они несли в одной руке, зарабатывая этой вынужденной гнутостью на один бок, сколиоз. Были обмороки в классе, неадекватное поведение учеников. С нами в классе учился симпатичный рыжеволосый еврейский мальчик Жора. Он запросто мог среди урока встать и начать кувыркаться между партами. Мы смеялись, а учительница старалась не обращать на это внимание. Возможно, он был аутистом. Но, такого понятия тогда не существовало. Интересен он был еще и тем, что часто приносил в школу серебряные монеты царских и советских времен и раздавал их всем. Кстати, серебряные советские полтинники после войны не были редкостью. Их иногда пацаны выносили во двор для игры в пристеночку.

50 копеек серебром, СССР

Жора говаривал, что у него под домом клад, откуда он их и добывает. Кладом, как позже выяснилось, были финансовые накопления его родителей, которые он заметно обездолил. Однажды он повел меня к себе показать этот клад. Дом был старый, двухэтажный. Жора жил на первом этаже, под которым был маленький подвальчик. В дощатых щелях этого подвала были засунуты монетки. Жора все это называл кладом. То ли учителя сообщили родителям, то ли сами родители обнаружили пропажу, но, в один из дней Жора сообщил, что клад исчез. Вообще с Жорой в классе было весело. Он был выдумщик на всякие проделки.

Были и менее веселые случаи. Одна девчонка из нашего подъезда, отвечая у доски на вопрос учительницы, потеряла сознание и совершенно прямо как палка грохнулась лбом о деревянный пол. Как потом рассказывали, все это случилось из-за гельминтов, которые клубком подкатили к горлу и перекрыли ей дыхание. Таковы были реалии того времени, когда детской санитарии, да и санитарии вообще уделялось мало внимания. К сожалению, мы и сегодня недалеко ушли от реалий тех времен. Я недавно зашел в 10-ю школу. Учитывая ее новый статус, мне казалось, что она должна существенно измениться, как снаружи, так и изнутри. Я попал туда сразу после ремонта, поэтому все сияло и сверкало свежими красками. Но, многое осталось таким же, как и было раньше. Тот же убогий туалет, напротив которого, по-соседски, находилась столовая с умывальниками. Самое интересное, что этот туалет сохранил свой антураж еще с царских времен.

Рязань,10-я школа, туалет (1953-2011гг), Столовая

В 1-классе учился я на троечки и четверочки, пятерки были

Школа 10 (1-8 класс) и школа 1 (9-11 класс)

не частыми гостями, дальше было лучше, но, отличником я был только 2 семестра в институте, за что получал повышенную стипендию. Твердая школьная пятерка в начальных классах у меня была по музыке: слух меня и по сей день не подводит: на концертах в школе я сольно выступал с песней 'Чайка крыльями машет, за собой нас зовет, пионеры, друзья и товарищи наши....'. Такая песенка пионерского благоденствия. Пятерки мне ставили химичка, географичка и биологичка. Бывало, выпадали пятерки и за сочинения.

С второго класса родители стали отправлять меня на летние каникулы в пионерские лагеря. Первым лагерем был городской, созданный на сельхозвыставке, рядом с Затинной улицей, за которой заканчивался город. Выставка сельхоздостижений рязанской области оказалась не очень посещаемой, поэтому ее превратили в пионерский лагерь, а потом из всего этого сделали торговой городок. Там же осенью проводили яблочный спас: по дешевке продавали яблоки. Расселили нас по совершенно неприспособленным для этих целей павильонам, но, мне там понравилось. Особенно наш воспитатель, молодой, красивый, белокурый и кудрявый, похоже, студент старшего курса пединститута, который нам убойно рассказывал перед тихим часом и после него истории и мифы Древней Греции. Появились друзья со стороны, спортивные игры, походы в лес.

В более поздние годы, по путевкам, которые получали родители на электроламповом заводе, я уже каждый год ездил в солотчинские

Дырка в заборе пионерлагеря 'Чайка'-место побега на речку

лагеря. Поначалу там меня опекала Нина, которая несколько лет вместе со мной тоже бывала в пионерлагерях. Там было здорово. Пионерские зарницы, больше похожие на военные учения, походы, посиделки у костров в синие ночи. Но, особенное удовольствие мы получали от наших побегов в тихий час на речку. Во-первых, там можно было вдоволь и, не по колено в воде, а на глубине поплавать. Во-вторых, попускать кораблики с парусом, сделанные собственноручно из сосновой коры. Кроме того, там, на старице были залежи черной глины. Из нее после лепки, сушки и полировки получались роскошные, не хуже настоящих, черные сверкающие браунинги. Они в пионерском лагере были самой твердой валютой. На такой браунинг можно было обменять кучу лакомств, которые привозили моим сотоварищам богатенькие родители. Ну и главное, что мы получали от таких вылазок- это ощущение свободы, сваливающейся на нас не просто так, а завоеванной рискованными побегами, за которые некоторых, бывало, и исключали из лагеря. Поэтому те, кто бегал на речку, в пацаньей среде становились героями. А это многого стоило. Это был наивный детский героизм, из которого, возможно, и вырастает героизм взрослых времен.

В лагере были разные кружки, в которых мы учились мастерить. В солотчинских лагерях я научился играть в волейбол и шахматы. В доме нашем, после отъезда Олега Есенина, у меня был лишь один шахматный соперник - Женька Зайцев, он же Краснов (так его окликали по фамилии матери). Был старше меня года на 4, играл неплохо, жил один с матерью, пытался дружить со всеми, но, ответной дружбой ребята его не очень одаривали. Какой-то он был скользкий. Но, после того, как он, по призыву, попал то ли в спецназ, то ли в какие-то другие спецвойска и освоив там самбо, в кровь избил, просто так, для демонстрации своей силы, одного из наших пацанов, от него вообще все отвернулись. И даже наши паханы не стали о него мараться. Понимание того, что за его спиной стоят силы уже не дворового масштаба, совсем изуродовало его натуру. Это был никчемный человечишко, но, прислуживал какому-то властному чину. Возможность потереться о бока власти портит таких людей. Даже больше, чем их самодовольное блуждание по ее коридорам.

В пионерском лагере мне понравилось рукодельничать. Дома поначалу я мало этим занимался: так уж сложилось, что у отца из рабочих инструментов был только молоток и топор. У нашего молотка, как во всяком доме, работы хватало. Топором отец препарировал дрова для их печной работы. В доме, на кухнях до, примерно, 1953 года стояли обычные, незамысловатой кирпичной кладки дровяные печки, размером с кухонный стол. В память о наших печках на крыше дома до сих пор стоят печные трубы, которые сейчас усердно занимаются вентиляцией. Зимой печи безостановочно трудились, подогревая наши мерзнущие тела и содержимое кастрюль. Дров они поедали много, утюжа наше тонкое обоняние неистребимыми пыльно-угарным ароматами: тяга не всегда справлялась с их потоками. Дрова заготавливались и хранились в сараях. В одной семье из второго подъезда колкой дров занимался один крепыш примерно нашего возраста и небольшого роста, которого привозили из деревни. Колун был почти его размера, но, управлялся он с ним очень ловко, чему мы удивлялись и завидовали. Взрослые жалели парня и корили его родственников-эксплуататоров, на что те отвечали, что работа эта нужна ему по медицинским показаниям, так как у него тяжелый недобор необходимых физических нагрузок. Позже от дров наш дом перешел к более жаркому топливу - каменному углю.

Летом печкам давали отдохнуть и, в ходу

Примус благородный, примус рабочий и керогаз

были примусы и керогазы. Последние были более продвинутыми вариантами примусов, на них можно было готовить сразу несколько блюд, если они были многоконфорочными. Они выглядели гораздо важнее примусов, уже как сложные устройства, более экономичные и экологичные. Копоти и угару от них тоже хватало, но, было меньше, чем от примитивных своих младших братьев. В ходу эти наши кухонные попутчики были и зимой, когда истопленная печка, выполнив основную работу, заслуженно отдыхала. До керогазов в ходу были самовары. Чай, в самоварные времена, был волшебно-ароматного вкуса, возможно, не столько потому, что самовар придавал чаю особые вкусовые качества, а потому, что он создавал при чаепитии особую торжественность и нарядность. Но, необходимость снаряжать самовар дровами в виде щепок и разжигать щепки поддувом с помощью сапога, создавало неудобства. Потом, когда появились примусы и керогазы перешли на более удобные в пользовании - чайники. Но, не все керогазами обзаводились из-за их дороговизны.

Кухонная революция началась, когда у нас появились газовые плиты. Наш дом был одним из первых в Рязани, где поистрепанные временем и непомерным трудом громоздкие каменные печки были сломаны и их место заняли элегантные газовые плиты. Поэтому пацаны из нашего класса, жившие в деревянных домах, приходили посмотреть на это чудо.

Газовая плита ранних и более поздних времен

Были они чудовищного веса, тяжелого грубого чугунного литья, нечеловеческой монументальности, но, все равно, на фоне дровяных печей, это было сказкой, правда, с одним психологическим изъяном. Народ, на первых порах, очень боялся газа. Он был запуган возможными, а порой и настоящими взрывами. На кухне были установлены громадные газовые счетчики, диаметром сантиметров 60. Позже, когда разобрались в том, что Россия по запасам газа является одним из мировых лидеров, счетчики упразднили. А до этого времени считали каждый куб газа и немало за него платили. Газ был дорогой и опасный. Потому с печками расставались тогда неохотно. Детей, в первые годы, за версту не подпускали к газовой плите. Но, по мере привыкания к газу судьба дров была окончательно решена, они перестали быть домашней мебелью, у топора началась скучная жизнь, он остался не у дел.

В наш дом газовые плиты привезли, как то буднично. Сгрузили их незатейливо во двор, помяв несколько штук. Каждая квартира должна была затащить себе в квартиру тяжеленную плиту. Я крутился около плит, у меня из под носа их растаскивали, но, я ничего не мог поделать: родители и соседи были на работе, а сам я не смог даже приподнять газовую железяку хотя бы с одного края. Когда взрослые пришли с работы, во дворе осталось лишь 2 плиты, обе уже помятые. Но, это не очень испортило нам настроения. Для меня плита со временем стала рабочим инструментом: на ней я грел колбы с химрастворами, гнул стеклянные трубки, проводил химические опыты, для которых нужен был нагрев и даже пытался заняться производством серной и азотной кислот в домашних условиях.

Наступала пора более тонких инструментов, приобретением которых я и занялся. Надо отдать должное нашим родителям, их повседневному героизму. Они не только всех нас запустили в систему высшего образования жертвенной экономией на себе. Ущемляя свои желания, они все отдавали нам. При достаточной напряженности домашнего бюджета они не жалели денег и на мои покупки. Сначала я купил лобзик. Инструмент был очень простой, но, нежный. Пилки поначалу часто ломались, но, я его постепенно приручил, выпиливая им занятные шкатулки, подставки для книг, календарей и прочие узорные поделки из толстой фанеры. После их полировки и ублажения лаком они сияли как хрустально-мебельные кружева. Были и не узорные.

На инструменты нужны были финансы. Поэтому пришлось изготовить многоразовую копилку в виде ящичка с прорезью в верхней крышке. Одноразовые фаянсовые копилки в виде хрюшек и бочонков для этих целей не очень годились. Для изъятия из них денег их приходилось разбивать молотком и покупать новую. Крышку своей копилки я закрывал потайным гвоздиком, поэтому открыть ее было не запросто тем, кто не знал, как она открывается. Копилки тогда были в ходу частенько и у взрослых. Для нас, детей, они были словно намазаны медом и мы с вожделением ждали, когда их будут вскрывать, потому что, чаще всего их содержимое шло на приобретение съестных или не съестных подарков.

Потом, после лобзика настала очередь дрели, ножовки по металлу, по дереву, паяльников, паяльной лампы, спиртовок, реторт, стеклянных баллонов и множества других приборов и инструментов. Они уже использовались, когда я начал собирать радиоприемники, усилители, электрогитару, электроорган и ...самогонный аппарат. Зимой, по вечерам я забавлял себя общением с ними и созданными, с их помощью, устройствами. С особым усердием я собирал свой первый детекторный приемник. Сейчас и стереоприемник собрать не проблемно, а тогда, когда деталей практически не было, а знания, в этой областиЮ были ограничены, собрать детекторный приемник было не запросто. Кроме детектора, конденсатора и наушников нужно было намотать виток к витку толстую медную проволоку на барабан диаметром не менее 5-7 см. Сделать ответвления и потом долго настраивать, подбирая конденсаторы и точки их подключения к контуру катушки. Но, когда удавалось выудить из эфира первые радиоголоса, а потом еще ловить и другие, пусть даже тусклые, еле слышимые в наушниках, чувство удовлетворения от сделанного тобой устройства захлестывало.

Летом в сарае я занимался химией, которая тогда уже в меня неистребимо въелась. Эти мои детские забавы, требующие усердной работы извилин, стали хорошим подспорьем для моей будущей, уже взрослой жизни. Я не считаю себя эрудитом, но, круг моих интересов весьма быстро расширялся в детстве. Само по себе это мало чего дает, но, как минимум не дает скучать по жизни и разнообразит жизнь твоих собеседников, предлагая им интеллектуальные блюда с самой разной начинкой. Я имею ввиду занимательные опыты по физике и химии, кои я показывал, как фокусник, ребятам в моем сарае.

В 5-6 классе наша немка организовала драматический кружок. Собрала из разных классов артистов, малолетних, но, по настоящему народных, и начала репетировать к новогоднему вечеру спектакль по Чехову - 'Лошадиная фамилия'. Почему к новому году 'Лошадиная фамилия', а не какую-нибудь новогоднюю сказку, я не понял до сих пор. Пытался записаться в этот драматический кружок. Немка поначалу меня не взяла, сказав, что у нее уже перебор. Может быть, оттого, что для солидных ролей я был худоват. Но, я стал туда ходить, как простой зритель. Увидев это, она меня неохотно записала в драмкружок, но, в спектакле не задействовала. Возможно, сказывались и еще какие-то дефекты. Я ходил на репетиции, смотрел с определенной завистью на всю эту кухню со стороны. Честно говоря, я не очень рвался участвовать в спектакле: побаивался я сцены, но, мне это все было интересно. К нам на репетиции иногда приезжала известная артистка рязанского ТЮЗа - театра юного зрителя. Где-то дня за 4 до выпуска спектакля заболевает пацан, который исполнял одну из главных ролей - роль приказчика. Срывается спектакль, который должен быть гвоздем новогодней программы. Здесь немка вспомнила про меня и начала меня лихорадочно натаскивать на эту роль. Роль была большая, запомнить все было сложно, я путался, надо мной подсмеивались другие участники спектакля: у них роли к тому времени уже отскакивали от зубов. Хотели было отменить спектакль, но, на генеральной репетиции я перестал заикаться и путался уже не так часто. Ну и последняя надежда была на суфлера, роль которого на себя взяла немка.

Открывается занавес, стонет генерал-майор с больным зубом, все вокруг него скачут, ничто ему не помогает, зовут меня - приказчика. Меня трясет, ноги ватные, в голове пусто, но, первая фраза - 'Тут в нашем уезде жил акцизный Яков Васильевич. Заговаривал зубы - первый сорт' - сидит крепко в голове. С нее и начал. Ребята с нашего дома, увидев меня, захлопали, я понял, что у народа я в почете, и меня понесло. Страх ушел, но, тряска, правда, закончилась лишь к концу спектакля. Сыграли, сорвали аплодисменты, а после спектакля немка вытащила меня в коридор, подвела к артистке из ТЮЗа, которая, оказывается, тоже пришла на спектакль, и та начала меня хвалить - мол, надо продолжать, приходите к нам в ТЮЗ и тд, и тп. Меня это удивляет и по сей день - артист я никакой, дикция - фикция с фефектами речи, да и фигурой и мордой лица я не очень вышел. Но, участие в спектакле мне немного помогло в жизни - на концертах во Дворце пионеров и на выступлениях перед ментами и другими сановными чиновниками с лекциями и химическими опытами, разоблачающими религиозные фокусы, я был ведущим. Помогло и при защите диссертации и на других выступлениях перед большими аудиториями.

В памяти мало что осталось от моей учебы в начальной школе. Из ребят, кроме пацанов из нашего двора, помню Женьку Лапкина, Таню Кузьмину, Тольку Шевцова и Таню Фролову. Помню географичку, Елену Евстафьевну, водившую нас в походы по оврагам, немку, которая ставила 'Лошадиную фамилию' в школе. Запомнился учитель физики, старый преподаватель, про которого говорили, что он один из лучших физиков в нашем городе. Он здорово учил нас решать задачи по физике, обладал неплохим чувством юмора и любил незлобно подкалывоть учеников. Мне он запомнился еще одним таким случаем. К доске он вызвал как-то Толю Киселева. Тот должен был написать мелом тему урока 'Переменный электрический ток'. Толя немного растерялся, забыл сколько букв в слове 'переменный' - одна или две и спросил физика. Тот сказал 3 буквы 'н'. Толя так и написал. Мы чуть слышно прыснули со смеха. Громко не могли, боялись замечаний учителя. Но, он не стал поправлять Толю. Не рассчитывал, что Толя клюнет на столь очевидный подкол и, потому не хотел его добивать дальше. Так на доске переменный ток остался с тремя буквами 'Н'. Толя и сам знал, что их должно было быть 2, но, авторитет учителя был столь высок, что он ему поверил. Помню я и Надежду Григорьевну - нашу биологичку и химичку - приобщившую меня к химии. Вообще, к химии я приобщился своеобразно. Через арбуз. В начале учебного года учительница принесла на урок биологии арбуз и предложила желающим его отведать. Нас это удивило и порадовало, но, никто не решился. Тогда она разрезала его и тонкий слой положила на столик микроскопа. Так мы начали изучать клеточное строение растений. Мир, который открылся мне через окуляр микроскопа меня потряс. Клетки арбуза были столь крупны и выразительны, что не хотелось отрываться от микроскопа. Потом я посмотрел кристаллы солей, которые тоже выглядели очень интересно. Интересно было и их растворение в капле воды. Так я был порабощен этим необычным миром химических процессов и необычностью кристаллов химических веществ. Не думаю, что Надежда Григорьевна таким образом хотела нас приобщить к миру химии, но, заинтересовать им нас она смогла. Была она нашим классным руководителем в 7 и 8 классах. Вела себя с нами запросто, по-дружески, без демонстрации палочно-педагогической спеси. Не было в ней тупого назидательного менторства, той резкой границы между учениками и преподавателем, того дамоклова меча наказания за малейшее отклонение от стандартного ученического пресмыкательства. Видели мы в ней нашу старшую подругу, излучающую в класс волны дружелюбия. За это мы ей постоянно дарили свое уважение и желание с охотой ходить на ее уроки. Она жила в старом доме, с дочерью. Не все, конечно, в той совковой педагогической среде у нее шло ладно. Но, обладала она каким-то негнущимся божественным жизнелюбием, чем невольно заражала и нас. Сейчас ее уже нет, но, у многих из нас она осталась в памяти. А потому жива, пока живы мы.

Буфет и вдали мой класс мой класс в 10 школе

Помню нашу строгую зав. учебной частью с приспущенными очками на носу, которая меня дважды вызывала на разборки. Смутно помню других преподавателей. Был, правда, учитель труда, которого я запомнил надолго. Звали его Федор Прокопьевич. Фамилия у него была добротная - Караваев. Но, был он зверем, человекозверем.

Позже, в период своей взрослой жизни я узнал - до школы он был тюремным надзирателем. Оттуда, по неизвестным мне причинам, его выставили, и он пошел свой тюремный воспитательный дар обкатывать в школе. На своих уроках, на которых он учил нас делать табуретки, этот человек чувствовал себя командармом. Он мог бесцеремонно оттолкнуть от верстака, ударить, некоторых даже ставил в угол за неудачную поделку, бывало грязно ругался. Он нас не любил. Видно, сильно истощенная общением с зэками нервная система уже не выдавала ему нужных ресурсов для человеческого общения со своими школьными подопечными. Мне казалось, что более всех он ненавидел меня. Чем я ему не понравился, я не знаю. Он постоянно висел надо мной. Как только я что-то делал не так, он вырывал из рук подпорченную деталь, поднимал ее вверх и громогласно меня позорил. Я невзлюбил его и его предмет. В нашем классе он вел уроки труда один год и, потом наши дороги разошлись, чему я был несказанно рад. Но, судьба привередлива. Через 25 лет она опять нас свела. Но, мы, к тому времени, поменялись местами. Об этом чуть позже.

И 10-я школа и 1-я были дореволюционной постройки, с могучими стенами и с достаточно большими окнами. Поэтому в них было тепло, светло и уютно. Хотя это для нас не было главным. Все это было данностью, которую мы изменить в лучшую сторону не могли.

Я продолжал учиться, особенно не балуя себя и родителей пятерками. Были они у меня время от времени по географии, истории, астрономии, иногда по физике, литературе и конечно химии. За четверть, в итоговом столбце последней страницы дневника, я их набирал не больше 3-4 штук. Борьба за пятерки, во-первых, при постоянной нехватке времени, сильно напрягала меня, во-вторых, отвлекала от моих занятий во Дворце пионеров. Там я занимался сразу в нескольких кружках - шахматном, химическом, судостроительном, радиотехническом, электротехническом и волейбольном, эпизодически посещал авиамодельный (готовил топливо для ракет и проводил совместные запуски) и фотографический кружки.

Дворец пионеров строили у нас на глазах. Попасть на стройку было не просто, она была огорожена забором, но, для нас проблем с ним не было. Мы в нем находили тысячи дыр, а когда их заделывали, мы перелезали через него, благо он был не более, чем в два раза выше нашего роста. От преодоления высокого забора в городском парке, когда там устроили платный концерт какой-то мегазвезды тех времен, у меня остались горестные воспоминания. Забор тот в той части, которая не контролировалась ментами, был очень высок, а со стороны парка он стоял на горе и прыгать туда надо было где-то с высоты 3-3.5 метров. Мне было лет 7, мы залезли на забор и дух захватило. Казалось, что внизу пропасть, в которой можно сгинуть. Прыгать, не прыгать?!? Долго сидеть на заборе нельзя, могли увидеть менты. Решил прыгнуть. Жестко приземлился, встать не мог: что-то страшно заболело в животе. Пацаны мои ушли смотреть концерт, под забором долго торчать нельзя, могут замести. А я один корчился от боли под забором, боясь прихода милиционера. С час я не мог сдвинуться с места. Надеялся, что кто-нибудь из парней вернется и поможет мне. Но, увы. Я, после долгого вынужденного сидения с трудом встал и сразу пошел на выход. Концерт мне уже был неинтересен. Но, это был очередной успех в приобретении мною еще одной горестной порции жизненного опыта. И этот мой багаж постоянно полнился подобными приобретениями. Дворец пионеров стоял рядом с нашим домом и мы, в свободное время ходили на стройку полупоглазить на строителей или погулять по тонким перегородкам строящегося здания. Гулять по ним, толщиной, порой, в полкирпича на большой высоте, я побаивался. Но, видя, как ребята смело вышагивали по ним, я, дабы не терять авторитета в их глазах, тоже пытался изображать легкий степ на столь узкой полоске. Но, очень этим не увлекался. Тем более, что баловались мы этим, когда строители уходили, но, оставался вездесущий сторож, который постоянно пытался нас поймать. Правда, на большую высоту он не поднимался, караулил нас внизу, но, легче от этого не было. У сторожа был милицейский свисток, которого в те времена все боялись. Боялись потому, что это была власть, потому, что на трель свистка могли появиться настоящие милиционеры, а это уже серьезно. Так что мы старались барражировать по стройке тогда, когда там не видно было сторожа. Однажды мы стали обследовать какую-то большую крутящуюся емкость, возможно, для замешивания бетона. Крутить ее надо было вручную. Кто-то ее крутил, а кто-то на большой высоте на ней катался. Получалась бесплатная карусель. В один из моментов при таком кружении к нам нагрянул сторож, который стал подниматься к этой емкости. Пацаны врассыпную, я тоже стал слезать с карусели, но, сделал это как-то неуклюже. Она еще по инерции вертелась и я, поставив ногу на ее основание и не успев ее убрать, оказался в капкане: ногу зажало между трубой крутящейся емкости и ее стойкой. Нога в момент с каким-то хрустом и дикой болью остановила карусель. Ногу я с трудом освободил, но, наступать на нее не смог. Я так и остался на площадке на милость сторожа. Никто из ребят мне помогать не стал, все боялись сторожа. Да и сторож тоже на стал дергаться, видя сколь бедственно мое положение. Тогда я понял, что дружба между нами, пацанами стоит не очень дорого. Настоящая дружба приходит с возрастом, когда в сознании узаконивается понятие ответственности и предательства. Просидев часа полтора, я с большим трудом сполз с площадки и хромая потащился домой. Больше на эту бетономешалку я не лазил. Так строилась моя наука познания мира.

### 10. Первые путешествия

До Дворца пионеров я ходил на станцию Юных Натуралистов. Попал я туда как-то вместе с мамой по объявлению, в котором приглашались все желающие на сбор черной смородины. Каждому за каждые 10 кг собранной ягоды давался бесплатно 1 кг. Сначала мы ходили втроем вместе с Ниной, а потом я сам заинтересовался этим чудом зеленого созидания из ничего и стал системно посещать эту станцию, которая, по сути дела, была стартовой площадкой для абитуриентов рязанского сельхозинститута. Ходил со мной туда и Вовка Большаков. Он и его брат Борька были неплохими пацанами, их родители были учителями, жили в первом элитно подъезде. Мне они казались какими-то слегка заторможенными. Что-то в них было отличительное, какое-то не пацанское резиновое реагирование на наши дела и делишки. А может их воспитание в учительской среде не позволяло им вести себя по-пацански. За успехи на станции меня наградили 2-х недельной поездкой в Ленинград. Он сразил меня изобилием мраморного и хрустального блеска, беспризорного и цинично-бесполезного золота в музеях, откровенной и волнующей наготой мифических и библейских персонажей на картинах и, не рассасывающейся к утру усталостью от бесконечных экскурсий. Жили мы там в какой-то школе, около которой снимали художественный фильм 'Два брата'. Была большая массовка, за участие в которой платили 3 рубля - сумасшедшие тогда деньги. Вполне могли бы в ней участвовать, но, наши педагоги нам запретили это делать. Подробнее о наших путешествиях по Ленинграду и его окрестностях в следующей главе. Сейчас этот город переименовали и он теперь Санкт-Петербург. Назывался некоторое время и Петроградом.

Впервые многие из нас плыли по морю: добирались из Питера в Петергоф. Шли мы на стареньком теплоходе, на крепкой волне, в ветреную с дождичком погоду. Теплоход тревожно переваливался, натужно гудел, прытью своей не удивлл, но, усердно тащил нас к цели. Финский залив хотя и невелик, но, при большом ветре гонит крепкую морскую рябь. Было волнительно и героично. Некоторых рвало, но, основная масса держалась, не показывая кипящего в душе страха. Наши наставники успокаивали нас, прорубаясь к нашему волнению, через шум буйствующего моря и качку, натужными кричалками: страх пионеру враг. Но, наверняка, страх ковал и их души. И, безусловно, крепче, чем наши. Потому, что они были в ответе за нас, потому что они боялись за своих детей, кои останутся без них и, наконец, потому, что их томил такой же инстинкт самосохранения, как и нас. Было страшноватенько, и уже не так героично, как в начале, но, в конце концов, добрались мы до пристани. Потрепанными, но, целыми. Золотое, даже в пасмурную погоду, сияние и красота Петергофа быстро смыла из наших душ остатки тех треволнений, кои еще оставались на наших лицах. Величественные фонтаны, и особенно у Самсона, изумляли, окончательно убив не очень радостные воспоминания от морской качки.

Фонтан 'Самсон, раздирающий пасть льва', Inet-kniga.ru

Но, более всего нас потрясли водные шутихи Петергофа, которыми мы забавлялись, несмотря на плохую, из-за пляски солнца и дождя, но, привычную для Петергофа, погоду. Был момент, когда эти шутихи нас вымочили до нитки. Всех начало трясти от холода. Запасные одежды мы оставили в теплоходе. Начался коллективный чих. Но, вдруг выскочило солнце, одарило нас жаркими лучами и быстро избавило от сильной дрожи. Мне показалось, что солнце в Питере более дружественное, чем в Москве или, тем более, на юге. И более ценимое. На юге, если его не чередовать с водой, оно слишком назойливое. Бедные южные народы. Как же они все эту жуткую экспансию убийственного солнечного тепла выдерживают?

Шутихи Петергофа

Каждый день у нас было по 2-3, весьма утомительных экскурсии. Волнующим было посещение Дворца пионеров, который тогда располагался в Аничковом дворце. Там было очень все скульптурно и величественно. Везде царил беломраморный дым, широкие лестницы с завитушными золочеными перилами, красочной лепниной и мраморными скульптурами взывали исключительно к торжественному

Ленинград, Дворец пионеров. Парадная лестница

шествию по ним. Легкое эхо принуждало молчать, дабы иметь возможность его услышать, великолепие давило, прижимая к лестничному мрамору. Поэтому шествие на второй этаж, где располагались кружки по интересам и игровые залы, получилось почти погребальным. Но, когда добрались до второго этажа, все резко поменялось. Там был праздник души. Были игры, кои до Рязани тогда еще не дотянулись. Особенно нас подкупила игра в настольный хоккей, о которой в Рязани и слыхом не слыхивали. В нее мы резались поочередно почти до полуночи, хотя сам дворец закрывался уже в 10 вечера. Но, видя наш азарт, нам продлили вечерние часы пребывания в этом чудном доме для детей.

Настольный хоккей

Аничковым дворцом наше пребывание в Питере не ограничилось. Были мы еще во многих местах. Питер произвел на меня большое впечатление. На фоне Москвы он показался мне гораздо более торжественным, но, и каким-то грустным. То ли подспудно сказывался более суровый климат, то ли бесконечные экскурсии нас сильно изматывали, но, тогда, да и в более поздние годы он оставил у меня ощущение города-памятника, каменных скрижалей об ушедшем великолепии. И не только потому, что там много всякого рода скульптур и архитектурных шедевров, но, и потому, что, хотя он много и моложе Москвы, но, кажется старшим ее братом. Неизменно в этот город тянет. Я был там еще много раз, но, он остается, по-прежнему, для меня музеем, в котором я начал плотно знакомиться с искусством, историей страны. Правда, удалось, за все время, познакомиться не более, чем с сотой частью его экспозиций. И до сих пор не я не могу заглянуть в душу этого, по историческим масштабам города-новодела. Но, новодела, столь искусно инкрустированного шедеврами древних эпох, что в когорте мировых столиц и древних архитектурных шедевров он занимает одно из ведущих мест.

Про еще несколько моих путешествий в Питер я расскажу позже, но, это будет лишь малая толика того, что я там видел и чем восхищался. Вернулись мы в Рязань из Питера с добрыми воспоминаниями об этом грустном городе. Может быть, грустным он казался еще и потому, что в истории его и в камне запечатлелся золотой и праздный век России, отдаление которого от нас невольно оставляет легкий налет печали. Может быть, оттого, что солнце там скуповато одаривает Питер своими золотыми лучами. Вообще, я обратил внимание на то, что, чем дальше на юг, тем веселее города и люди в них. Даже, если города и люди не избалованы цивилизационным достатком.

Огуречный ус вытянулся и зацепился за веревку

Занятия мои на станции Юннатов, коя мне подарила поездку в Ленинград, не были бескорыстными. Воспитательница постоянно нас нагружала фруктами-ягодами, когда мы шли домой. Работа была тяжелая, но, познавательная. Много я сделал для себя интересных открытий. С той поры я пристрастился к земляным работам, к этому удивительному миру появления ростков и их волнующей трансформации в зеленые букеты. Я уверен, что растения - живые существа. У огурца есть глаза. Не такие, как у нас, но, очень интересные и надежные.

Он тянет свои усики строго в направлении той цели, за которую может зацепиться. И никогда не промахивается. И самое интересное, что он ус этот тянет не вниз, что было бы намного легче и удобнее, а вверх, как бы, планируя будущий прирост стебля. А для такой стратегии уже нужен интеллект. Он даже стебель склоняет в направлении цели, хотя это очень непросто, потому как другие усики находят цели в противоположных направлениях. Выстраивая такие растяжки огурец премудро поддерживает стебель огурца таким образом, что он может добраться до самых небес. А кудрявые его пружинки-завитушки. Для чего они? Только для того, чтобы раскручиваясь, не сдерживать бурный рост огуречного стебля. А как они, трудяги, качают воду на непомерную высоту!?! Огурец поначалу вырастает красавцем и лишь потом начинает пузыриться, вынашивая семена. Но, если он видит, что времени для созревания семян уже не хватает, то он сразу начинает толстеть, минуя стадию стройного огурца-красавчика, жертвуя своей привлекательностью во имя созидания будущей, пусть отдаленной и неведомой, жизни.

Мужеству, которое некоторые растения проявляют в борьбе с невзгодами и цепляются за жизнь, можно позавидовать. У помидора могучий характер и нечеловеческая тяга к жизни. У меня на балконе ветром сломало помидор сорта 'Москвич' в сантиметрах 5-6 от основания. На нем уже были чуть рдеющие плоды. Он, лежал горизонтально, уже готовый расстаться с жинью. Поняв, что помидор не спасти, я все же, так, на авось, поставил его вертикально, поддержав утопленной в землю палкой. А место слома обмотал тонкой лентой полиэтилена. С корнями его связывала полоска кожицы, в которой еще дышала жизнь. Вернувшись из долгой командировки, я увидел чудо. Помидор выше линии слома выпустил шесть мощных толстых корней и запустил их по воздуху в землю. И украсил свой куст множеством красных и вкусных плодов. Жалею, что, будучи в продолжительной командировке, не видел, как он это все сделал. Надземная высота корней составляла около 7 см. Все это было похоже на основание останкинской телебашни. Никакая палка для поддержания куста уже была не нужна. Такой тяги к жизни можно позавидовать. А уж, о сорняках говорить вообще не приходится. Коварны, настойчивы и неистребимы до безумия. Смотришь на них и думаешь: характер у жизни, зародившейся на Земле, очень боевой. Сорняки здорово соображают, где им лучше пристроиться, и в какое время начать восходить к свету, как выбрать местечко, где больше солнышка и все такое. А как мудро наши северные деревья утепляют на зиму свое подземное царство опадающими листьями. А потом и кормятся ими, превратившимися в перегной. Есть среди них хищные и злобные ребята, но, таковых меньше. Крапива, мухоморы, актинии и много других наших зеленых братьев весьма непростой народец. Но, это уже элита растительного мира, изобретательно нашедшая способы своей защиты от всякого рода покусительств. Делают они все это порой очень элегантно. Ядовитые грибы предупреждают охотников своей яркой, красной, ядовитозеленой или желтой окраской. Надежно и гуманно. Это первый сигнал. Второй сигнал, если первый не увиден или не понят уже убивает охотника, дабы он уже не покушался на собратьев мудрого растения. Поэтому охотников полакомится такими дарами немного.

Интересно наблюдать, как растут и развиваются наши зеленые друзья. На даче я, по мере сил и возможностей, экспериментирую с ними. К началу осени у меня на застекленном балконе, обычно, растет парочка наших зеленых собратьев. Как правило, это помидоры, иногда перцы. Их поливаешь, обрываешь сухостой, помогаешь им продолжать их жизненный цикл тогда, когда их земные братья уже давно почили. И они благодарственно откликаются на твои заботы пышным цветением и праздничным новогодним развешиванием на своих ветках красивых полнощеких помидоров или раскрашенных в зеленобордовые тона гордых перцев. И добавляют к ним тонкий волнующий бодрящий аромат, особо ощутимый на фоне подкрадывающегося хлада. Поговорить с этими молчунами не удается, но, понимаем мы друг друга на экстрасенсорной волне. В воздухе стоит предзимний хлад, уже неоднократно разведчицы-снежинки предпринимают захват сезонной власти, а бесшабашный перец продолжает назло всем вызовам выбрасывать розетки крупных белых цветов. Не отстает и помидор. И хотя это не домашние животные, но, общение с ними бодрит душу по утрам, и помогает снимать стресс вечером после долгого осеннего трудового дня. И что удобно - не надо их постоянно многократно выгуливать и убирать за ними производственные отходы. Попробуйте, заведите у себя таких зеленых соратников и вы почувствуете их благотворное влияние на вас.

Эти мои эксперименты на балконе я вскоре перенес на дачу. Там я их разнообразил и, сейчас, сосредоточился на одном, достаточно серьезном: я создаю наиболее благоприятные условия для выращивания высокорослых сорняков, надеясь на то, что при моей жизни они станут деревьями. И весьма преуспел в этом деле: некоторые экземпляры вымахали до двухметровой высоты, продолжая год от года, ее наращивать. При достижении трехметровой высоты моим экспериментом будет точно доказано, что деревья произошли от трав, а не из семян, привнесенных из Космоса. Но, шутки в сторону.

Мое пристрастие к зеленому миру сохранилось во мне и в более поздние годы. Но, в душе я технарь и, как только в парке нашего дома построили большой Дворец пионеров, он переманил меня своими возможностями и, со временем, я покинул Юннаты. Случилось это в 1957 году, в канун 40-й годовщины Великой октябрьской революции. Начал я с шахматного кружка, получив 3-й разряд, с хорошими перспективами на 2-й, обыгрывая второразрядников, но, не проявляя нужного усердия в турнирах. Вел его известный шахматный педагог Романович. Потом, не бросая шахматного пошел в судостроительный - строил макеты больших кораблей.

Рязань, Дворец Пионеров (я химичил там с 1959-1963 г).

Во дворце пионеров долгое время не открывался химический кружок - не могли подыскать руководителя. Для руководителя работа в нем дело рискованное - кислоты, щелочи, всякие ядовитые и взрывоопасные вещества по соседству с детской непоседливостью дело непростое. Весьма сильно нагружает психику преподавателя высокой ответственностью.

Я дома, точнее, в сарае, задолго до моего поступления в химический кружок Дворца Пионеров, обосновал небольшую собственную химическую лабораторию. Покупал всякого рода реактивы, пробирки, колбы. Особым уважением у меня пользовался небольшой магазинчик под названием 'Лабораторная посуда', который находился на углу улиц Свободы и Полонской. Сейчас там магазин 'Продукты'.

Магазин 'Продукты', а раньше 'Лабораторная посуда'

В магазин Лабораторной посуды я ходил, начиная с 6 класса, с каким-то внутренним волнением и восторгом. Когда шел первый раз, боялся, что мне ничего не продадут. Но, охотно продали. А потом пошли постоянные походы и каждый раз с внутренним трепетом. Больших денег тогда не было, потому каждую пробирку или прибор выбирал довольно долго. Хуже было с реактивами. В школе не достать, хотя я там бывал в химической лаборатории. Она была в биологическом кабинете и отличалась заметной скудостью. На химию в те времена казначейских билетов отпускали немного. В моей домашней лаборатории реактивов, как мне казалось, было поболее. Весомо реактивами я обзавелся, когда поехал на 2 недели в гости к Олегу. В Москве был хороший магазин химреактивов, который я посетил несколько раз. Реактивы тогда стоили удивительно дешево и были весьма доступны. Сейчас таких магазинов в Москве, да и в других городах нет. Терроризм свел на нет свободную продажу реактивов. Есть базы, которые торгуют химреактивами со складов. Похоже, что вскоре закроют и свободную продажу радиодеталей и радиооборудования по тем же соображениям, потому как взрывы интеллектуализируются и в массе своей становятся радиоуправляемыми.

Как только открылся химический кружок, а оборудовал его электроламповый завод, я сразу махнул туда. Руководителем там была замечательная женщина - Лилеева Анжелина Петровна. Она не была профессиональным педагогом, но, ее такту и умению общаться с нами могли бы позавидовать педагогические корифеи. До Дворца пионеров она много лет, при Сталине и позже, заведовала лабораторией, которая занималась химическим анализом продуктов, поставляемых в кремлевскую кухню на предмет выявления в них отравляющих веществ. Ответственность на ней лежала громадная, малейшая ее ошибка и можно

Ломоносовские чтения. 250 лет со дня рождения ученого

можно было потерять не только работу, но, и нечто большее. Муж ее работал в министерстве энергетики. Но, из-за здоровья дочери Ирины и ее настойчивого желания поступить в мединститут (в Москве 2 ее попытки поступить в московский мед окончились неудачей) они вынуждены были переехать из Москвы в Рязань, где она осуществила свою мечту. Юрий Владимирович - отец Ирины, возглавил рязанский Госгортехнадзор - очень серьезное и ответственное учреждение. Надо отдать должное настойчивости Ирины и деликатности ее родителей, которые не стали использовать административный ресурс для облегчения ее поступления в московский и рязанский мединституты. В 1978 году у нее родилась дочь Марина, многим напоминающая мне Ирину. Сейчас у нее уже свои дети.

В химкружке было 3 группы, каждая ходила в определенные дни и часы недели, но, мне, как старосте, Анжелина Петровна позволила ходить в каждую из этих групп, поэтому я бывал там 6 раз в неделю. У нее была богатая библиотека по химической литературе, некоторые экземпляры из которой, порой редкие, а сейчас, безусловно, хрестоматийные, с хорошим букинистическим потенциалом, она дарила мне. Анжелина Петровна щедро делилась с нами своими знаниями, потому считаю за честь считать ее своим первым серьезным учителем по химии. Меня немного удивило тогда то, что своим беспокойством по поводу карибского кризиса, случившегося в 1962 году, она делилась со мной. Я, по младости лет, до конца не понимал серьезности этого события, хотя беспокойство взрослых и дома, и в школе я, в какой-то степени, разделял. Там, на самом деле мир висел на волоске. Малейшая неосторожность и планету в клочья разнесла бы ядерная буря из

Обращение президента США Джона Кеннеди к нации по поводу карибского кризиса

арсеналов двух сверхдержав. Напряжение тогда было столь велико, а время принятия решения столь ограниченно, что, как видно из фотографии, скатерть на столе Джона Кеннеди была поспешно прикреплена каким-то скотчем, что конечно было дичайшим нарушением протокола выступления американского Президента. Поместил я эту фотографию еще и потому, что интересно видеть, какого уровня в те времена была техника в самой развитой стране мира.

Обращая мое внимание на этот кризис, похоже, что Анжелина Петровна держала меня за уже относительно зрелого человека, хотя я в

Ядерный взрыв, США, Хиросима

те мои шестнадцать лет этой зрелости в себе совершенно, не ощущал. Правда, патриотизма во мне было хоть отбавляй. Особо я переживал за большого друга Эрнеста Хемингуэя - Фиделя Кастро, революционера, поднявшего и возглавившего Кубу- маленький остров против американцев. С ним мы были по одну сторону баррикад. Всю мою жизнь в нашей стране процветал антиамериканизм.

Фидель Кастро производил на всех нас магическое впечатление. Он был красив, но, еще более красиво и зажигательно он умел выступать. Это был трибун экстра-класса. Он мог часами, без бумажки говорить не

Фидель Кастро

пустословно, а по делу и заразительно. Фидель, приехавший с дружеским визитом в нашу страну по приглашению Хрущева, тоже большого говоруна, выглядел на его фоне как цветной фильм на фоне немого кино. Когда выступал Фидель, все сидели перед телевизорами и безотрывно его слушали. Даже младое поколение не пропускало этого, по сути дела политического шоу. Женщины в СССР были от Фиделя без ума.

Хрущев тоже мог выступать зажигательно. Особенно

Друг Фиделя Никита Хрущев с пламенной речью в ООН, композиция

мощно у него получилось выступить на заседании Генеральной Ассамблеи ООН, когда он, сняв ботинок, начал стучать им по столу, убедительно аргументируя этим свою пламенную речь. Правда, говорят, что этого не было. Но, есть фотосвидетельства, да и темперамент Хрущева был таков, что он мог вполне себе это позволить.

Фидель и Хемингуэй

Анжелине Петровне в химическом кружке я помогал обучать новичков, проводил сложные опыты и изготавливал экспонаты для выставок. Чаще всего экспонаты с выставок бесследно исчезали. Для Анжелины Петровны работа в химическом кружке не была простым отбыванием служебного времени. Она ходила с нами в двухдневные походы на металлургические предприятия, к чему ее никто не обязывал, ездили мы с ней в жаркие летние дни отдыхать в Солотчу. Посещали завод искусственного волокна, нефтезавод. Помимо решения чисто химических задач и вопросов, где-то в классе 10-м я активно начал заниматься изготовлением цветной глазурованной керамики, которая шла нарасхват. Из гончарной глины наши соседи из кружка лепки делали нам заготовки, мы их долго сушили, медленно обжигали в муфельной печи при температуре до 1200 градусов, а потом раскрашивали суспензией солей тяжелых металлов. После просушки вновь обжигали до 1200 С, при которой глазурь оплавлялась и мы получали красивое керамическое изделие. Потом, чтобы не зависеть от кружка лепки, который часто поставлял нам неудобоваримые заготовки, мы сами научились делать керамические копии художественных произведений, но, с нашим, творческим их окрасом. К сожалению, фотографий тех изделий не осталось, но, делали мы нечто подобное, представленное на фотографии.

Керамический чайник

Мы дарили их нашим добрым знакомым, не забывали себя, часто выгружали на всевозможные выставки, с которых они, чаще всего бесследно исчезали, несмотря на особые условия их охраны. Глазурь получалась всех цветов и оттенков от иссиня-черного до красного, но, не получалось рубинового. Рубиновый цвет достигается добавлением в глазурь солей золота. Стекло кремлевских звезд содержит очень мелкие, невидимые кристаллы металлического золота, которые и придают ему тот самый рубиновый цвет. Тогда я еще не знал, что эта работа была одним из приложений нанотехнологии. Частицы золота в глазури имели размер наночастиц. Так что в те далекие годы, я, не знамо, не ведомо приобщился к тому, что сейчас называют передним фронтом науки. Надвигалась юбилейная выставка работ Дворца Пионеров. Надо было выставить что-то значимое. Мы решили добавить этот цвет в палитру наших керамических цветов, для чего нужно было золото. Анжелина Петровна не пожалела из своих запасов золотого украшения. Первые опыты с микроскопическими объемами раствора золотосодержащих солей позволили получить на керамике красивый рубиновый цвет. Нужно было подыскать красивую скульптуру, чтобы ее окрасить , в сочетании с другими цветами в цвет сочного рубина. Чтобы не соблазнять падких на золото охотников, я растворил кольцо в царской водке и готов был начать с ним работу. Получился желтый раствор тетрахлорзолотой кислоты, который не должен был пробуждать клептоманических рефлексов. Но, к сожалению, раствор исчез: кто-то, кому я, похоже, не думавши, проболтался про растворенное золото, на него покусился. Золотой проект был печально закрыт, но, работа с керамикой продолжалась. На выставку мы выставили большие прозрачные, сверкающие подобно алмазам кристаллы химических соединений, макеты химических заводов, большой слиток серебра (почти на полкило), полученный из фотографического фиксажа, красивую керамику. Слиток серебра и почти вся керамика к концу выставки необратимо исчезли. Все было под присмотром, на ночь запиралось на ключ и, тем не менее, загадочным образом исчезало. Это печалило и радовало. Печалило исчезновением наших поделок, а радовало тем, что, если люди шли даже на воровство наших изделий, невзирая на перспективу его раскрытия, то, значит, наше рукоделие обладало высоким уровнем художественности.

Много времени я уделял гальванике. Занимался меднением, серебрением, никелированием, хромированием и изготовлением металлических эмблем методами гальваностегии. Потом мне это здорово пригодилось тогда, когда я, будучи студентом, устроился работать гальваником на московский электромеханический завод памяти революции 1905 года.

Часто мы с разоблачительными антирелигиозными лекциями выступали перед милиционерами и другими держителями власти, сопровождая их показом химических опытов по получению святой воды, превращению воды в вино, самовозгоранию воды и т.п. Тем самым мы повышали культурный уровень слуг народа.

Анжелина Петровна время от времени приглашала меня к себе домой, где я познакомился с ее семейством. Глава семейства, Юрий Владимирович, работал на очень хлопотной должности - начальником Госгортехнадзора Рязанской области. Посещали его, по долгу службы, всякие просители, считавшие своим долгом окропить рюмочкой-другой подписание очередного разрешительного акта на пуск оборудования под высоким давлением. Юрий Владимирович не переносил крепких напитков на дух, потому держал у себя в столе рюмку из очень толстого стекла, с очень маленьким объемом, что спасало его от производственного алкоголизма.

Я дружил с их сыном Вадимом, остроумным, веселым пацаном, с которым мы постоянно состязались в демонстрации своего пристрастия к юмору, дружелюбно подкалывая друг друга или печально подвернувшихся под наши беспощадные языки собеседников. Не стеснялся помогать ему обгладывать китайскую вишню на их даче, которая располагалась совсем недалеко от Рязани, по-моему, в районе Соколовки. Сейчас у него уже своя собственная дача, машина, квартира. Но, главное его приобретение - это жена Оля, которую он привез с Украины и дети - дочь Маша и сын Константин.

У старших Лилеевых был собственный гараж, в котором они держали очень престижную в те времена 'Победу', которую, как-то один день мне пришлось, в период ее покраски, охранять. Вадим заводной вертушкой выкатывал ее на полкорпуса наружу. Я держался мертвой хваткой за ее руль, оторвать от него меня было невозможно и это было надежной гарантией того, что ее не уведут.

Машина 'Победа'

Премировали меня за успешные занятия в химкружке поездками в Москву и Ленинград, с доски почета Дворца пионеров мне ехидно подмигивал мой мордоворот. Одновременно я ходил в волейбольную секцию и радиотехнический кружок. В волейбольной секции я познакомился со своей первой девушкой - Галей Гавриловой, в которую я отчаянно влюбился. Платоническая наша любовь, не позволявшая нам сблизится более, чем на расстояние будоражащих детских поцелуев, длилась 2 года вплоть до моего поступления в институт.

Увлекшись химией, я чуть было не отравил своих друзей. Мне для опытов нужен был этиловый спирт - тот самый, из которого делают водку. Нагнал я самогона из сахара, дважды

В Питере, я во 2 ряду 2-й справа. У Авроры, я справа

перегнал. Делал все по ночам в коммунальной квартире, но, наша соседка, еврейская бабуля, Александра Ильинична, все учуяла и, во вторую мою самогонную ночь стала меня стращать милицией: в те времена самогоноварение было под глубоким запретом. Но, поняв, после моих объяснений, что пьянствовать я не собираюсь, что нужен он мне для опытов, отстала. Он и вправду нужен мне был для заправки спиртовки, на которой я гнул стеклянные трубки или грел содержимое пробирок. Самогонный сивушный аромат я убирал активированным углем, а воду многократной обработкой прокаленным обезвоженным медным купоросом. Получался спирт, с легким формальдегидным привкусом, но, без воды.

Эту технологию для моих химических нужд я хорошо отладил. Где-то в конце августа приезжает из Москвы Олег Есенин, заходит ко мне, застает меня за процессом обезвоживания спирта, и уговаривает меня найти ему более достойное применение. Он с некоторой иронией относился к моим занятиям химией, и, памятуя о том, что я много занимался и ботаникой в садах Юного Натуралиста, раз за разом цитировал Пушкина: он и химик и ботаник, кнезь Федор мой племянник. Я долго сопротивлялся, но, он для уговоров подтянул сотоварищей, они навалились, такого прессинга я долго держать не мог и, мы С2Н5ОН в парке Дворца пионеров и отоварили. Олег показал, как можно пить неразбавленный спирт, я попробовал и чуть не задохнулся, тотчас залив его изрядной порцией воды. Больше всех выпил Олег, я совсем немного. Но, хмель и кайф были крепкие. Ночью, после отрезвления я начал соображать, что если я спирт недостаточно осушил от воды, то медный купорос, немного растворившийся в воде, может отравить даже лошадь. Но, пронесло, Олег вышел на следующее утро в порядке, остальные тем более. Головы наши не гудели. Спирт я обезводил капитально. Это была моя маленькая победа - дома, на коленках был получен эквивалент спирта промышленного производства со съедобными кондициями.

Кроме успехов, были и неудачи. В 1962 году меня отправили в Москву на всесоюзную телеолимпиаду по химии. Два тура я прошел, но, в финале никаких почетных мест не занял. Говорят, что призовые места уже были распределены, но, думается мне, что московские ребята были более основательно подготовлены к таким турнирам. С одним из призеров олимпиады - Александром Володиным я учился в институте в одной группе. Качественный анализ у меня был на порядок выше, чем у него, а вот с количественным, спектральным анализом, всякими квантовыми уровнями и вообще с физической химией, я подхрамывал. Этого ничего еще в Рязани не было. Сейчас интернет сравнял столичные и периферийные возможности по получению необходимой информации, а тогда в Союзе по мере отдаленности от столицы уровень научной дремучести возрастал.

К неудачам можно и отнести и неспланированные взрывы и химические ожоги, после которых я полтора месяца не мог ходить в школу, но, в целом, Дворец Пионеров был очень хорошей школой моего интеллектуального взросления. Химический кружок Дворца уже давно не существует: слишком рискованно держать такой кружок Дворцу. Да, и найти руководителя нужных кондиций, тоже сложно.

Однажды я, чуть было, не сжег квартиру. Спас ее и меня от этого бедствия Олег Есенин. Я показывал ему интересный опыт. Отвернув наполовину скатерть, я зажег на столе спиртовку и пошел на кухню, где я прятал часть химических реактивов. Через некоторое время слышу крики Олега. Прибегаю, а он тушит руками скатерть. Оказалось, что упругая накрахмаленная скатерть стала разгибаться и накрывать пламя спиртовки. Олег смотрел телевизор и не видел этого. Но, услышав запах, сразу стал руками тушить скатерть. К сожалению, дыра в ней образовалась существенная и мне пришлось маме соврать, что прожег я ее серной кислотой. Мама отругала меня, но, сильно не прессовала. Она нормально относилась к моим занятиям химией, сама, по долгу службы, постоянно ею занимаясь.

Мое увлечение химией помогало мне учиться в школе, но, и создавало проблемы. К 9 классу, когда я перешел учиться в первую школу, что на улице Горького, химию я уже знал весьма и весьма и, поэтому, на уроках химии, стал по детскому недомыслию выпендриваться. Учительница, Валентина Ивановна Шалаева, была одной из лучших химичек города, и это мое выпендривание задевало ее профессиональную гордость. Ей это надоело и она меня выставила с урока за небольшую не помню какую шалость, сказав - без родителей не приходить. Я полтора месяца не ходил в химкабинет на ее уроки, оставаясь коротать это время в своем классе. Но, как-то потом, когда все, в очередной раз, ушли в кабинет химии, она вошла в класс и произнесла: - Лаптев, принесите таблицу Менделеева, сегодня занятие будет в классе. Я, понял, что мой карантин закончен, принес большую таблицу, статус-кво был восстановлен. Родителей мы не стали вовлекать в наши разборки, но, я больше себе не позволял на ее уроках детских шалостей. Впоследствии, когда я один год работал в этой школе лаборантом химического кабинета, она, при своих хворях, поручала мне вести уроки химии в ее классах. Тогда моя зарплата резко возрастала. Таким образом, она компенсировала тот моральный ущерб, который она мне нанесла, когда на полтора месяца выставила меня со своих уроков.

Запомнился мне тогда и наш преподаватель по военной подготовке в чине майора. Он обрисовывал нам военное противостояние между нами и американцами в терминах, которые в прессе и на радио с телевидением не использовались. Это, возможно, были закрытые материалы, но, он, не боялся делиться ими с нами. Часто упоминал ракеты класса земля-земля и земля-воздух под названиями 'Спарроу' и 'Матадоу', научил нас пользоваться противогазами и рассказал, куда бежать в случае атомной войны.

Я в тот год готовился к поступлению в институт и решал сложные задачи по физике. Наша физичка-астрономичка иногда обращалась ко мне с просьбой решить сложную, недоступную ее пониманию задачу по физике, что у меня, когда сходу, а бывало и не сразу, но, получалось. Это ее впечатлило и она, во время своих отлучек по болезни или по другим обстоятельствам, тоже стала поручать мне вести уроки по физике и астрономии, которую я хорошо знал. Так я обретал педагогический опыт и вместе с ним некое подобие финансовой независимости. Почему доверяли вести уроки мне, а не другим учителям, я так и не понял. Наверно, не хотели, чтобы пробелы в их преподавательской деятельности стали очевидны конкурентам, а может быть, старались приподнять мой финансовый статус. Будучи лаборантом, я заведовал школьным кинотеатром, заказывая в Рязанском Госфильмофонде ленты с научно-популярными, а иногда и художественными фильмами, и показывая их в качестве учебного материала на уроках физики, химии, литературы и т.п. В кинозале стоял рояль и хотя киношного тапера из меня не получилось, я на нем самообучался и кое-что бренчал - Лунную сонату Бетховена, Осеннюю песнь Чайковского и некоторые другие, приятные для души вещи. Даже пытался сочинять. В те годы я уже начал увлекаться классической музыкой, собирая в течение нескольких лет коллекцию виниловых пластинок. Начало этому моему увлечению положил Петр Вайнман, как-то вытащив меня на концерт государственного симфонического оркестра под управлением Евгения Светланова, выступавшего с первым концертом Чайковского в рязанской

Рязань, филармония, где я начал приобщаться к классике

филармонии. Это был мой первый выход на столь грандиозное представление классической музыки. Помнится, я усердно дергал головой, ритмично с ведущей мелодией концерта, наивно демонстрируя свое глубокое понимание музыкального произведения и, хлопал, подхватывая своими аплодисментами аплодисменты соседствующих ценителей музыки. Но, концерт мне понравился. Пожалуй, с этого момента я и начал собирать свою коллекцию грампластинок с классикой.

Петр появился в нашей школе, по-моему, уже в 10-м классе. Выделялся он своим, уже не юношеским, поведением, хорошим знанием математики и широким кругозором. В некоторых из наших школьных забав он участия не принимал, но, никаких следов зазнайства в его поведении не было. Учился он отменно, без напряга одаривая свой дневник пятерками. Из всех моих однокашников он, похоже, был единственным, кто приобщился к интернету и к компьютерным технологиям вообще. Он же нашел меня в 'Одноклассниках'. Других выпускников той поры из нашей школы ни он, ни я в интернете не нашли.

Немного о музыке. К ней я начал приобщаться с малых лет, обнаружив, на удивление для себя и родителей какие-то признаки музыкального слуха. Я постоянно гундел нравившиеся мне песенки и это не вызывало у невольных слушателей признаков недовольства, как это бывает, когда фальшивое исполнение знакомой мелодии вызывает большее неприятие, чем нерафинированный мат. В начальной школе, на концертах несколько раз я выступал как солист при школьном хоре. Исполнял я пионерскую песню 'Чайка крыльями машет, за собой нас зовет...'. Но, солист я был так себе. Слух был, а голосок был, по малолетству, слишком тонок.

Мало-помалу я начал собирать грампластинки эстрадных исполнителей, попадались среди них и классические произведения. Первой моей пластинкой из этого жанра была ария Мефистофиля из 'Фауста' Гуно 'На земле вес род людской, чтит один ....', случайно услышанная в магазине грампластинок. Мне эта демонизированная ария понравилась и я стал уже осознанно понемногу покупать, преимущественно сладкозвучные арии из опер, концерты для фортепьяно, а потом сонаты и симфонии. В основном это были Бетховен и Чайковский. Системно этим я стал заниматься после моего посещения Рязанской филармонии с Петром Вайнманом, о котором я упомянул ранее. В те годы и первые годы студенчества я ходил на концерты и помногу слушал классику дома. Сейчас такой возможности из-за отсутствия времени нет. Да и большая коллекция виниловых дисков осталась не у дел по причине утраты патефонной техники. Хотя слушать ее глухое звучание, с шумами от потертости пластинок и сегодня интересно. Кажется, что ты слушаешь живого человека, но, из прошлых времен. В шумах этих слышна атмосфера того времени. Что же мне оставило мое увлечение классикой. Безусловно хорошего друга. Я часто и помногу бывал в командировках в разных наших республиках. В те времена телевизоров в гостиничных номерах не было, а радио часто вещало на национальном языке. И вот, когда, в скучные вечера долгой командировки из радиосети вдруг начинала литься какая-то знакомая классическая вещь, то это очень подбадривало, порой вздымая в груди легкую волну грусти по далеким родным просторам.

Классическую музыку пишут, как правило, философы, эстрадную - психологи. Классика на слуху у человека многие годы и она занимает в сознании свои, временем прорубленные ниши. А эстрада, за некоторым исключением, по природе своей преходяща и потому, собрав поначалу признание публики, не вызывает со временем того трепетного отклика, на который способна уже пропечатанная в памяти классическая музыка. Хотя и в эстрадной музыке, мюзиклах, рок-операх есть исторические вещи, которые тоже неподвластны времени. 'Юнона и Авось' Алексея Рыбникова потрясает. Изумительная ария, трепетно вписавшаяся в трагическую историю любви влажнит глаза. И удушливая волна сопричастности подкатывает не только от драматизма истории, но, и оттого, что такое великолепие создано у нас, нашими мастерами на высочайшем по всем меркам уровне композиторского и исполнительского мастерства.

Можно вспомнить и битлов и Фредди Меркури и других классиков легкого жанра. Они тоже греют душу, порой заставляя ее кипеть. Но, одухотворять и освобождать душу от оков суетной жизни, позволяя ей вырваться на время из душных объятий бытийного сознания, повенчать душу с миром создателя и поделиться своими и его мыслями с бесконечной Вселенной, способна, пожалуй, только классика. И это не метафора. Я испытывал особое удовольствие, слушая под открытым небом (на балконе) классическую музыку в ясную зимнюю звездную ночь. Слушал, внимая звездному небосклону, встречно распахивающему свои глубины, в которых кто-то присутственно и сопереживающее восторгался волшебным миром художника, сотворившего музыкальный шедевр. Может это и звучит как клиника, но, попробуйте. Звездное небо освобождает глаза и ум от ступора земной предметности и обыденности, оставляя сознание наедине с чудной гармонией звуков.

Музыка - лучшее из искусств. Человечество еще далеко не раскрыло ее уникальных возможностей. Если печатное, даже поэтическое слово дискретно и обречено, в определенной степени, на информативную и эмоциональную скудость, картина слишком предметна, ограничена конкретным, хотя, возможно и не очень простым, сюжетом и двумерным полотном холста, то музыка не ограничена никакими рамками - ни временем, ни пространством. Она многомерна, художественна и поэтична. То пространство, которое музыка создает, вмещает любые мысли и их вариации, любые картины и образы, которые только может создать искусная фантазия композитора и ценителя его творчества. Она очень требовательна и вместительна. Постичь всю ее потенциальную вариативность и глубину не дано даже ее создателю, потому что ее криптографический объем, помноженный на вариации его интерпретации бесконечен. Постоянное познавательное изнурение сознания чарующими мелодиями и знаниями о них открывает все больше и чаще ее необъятные тайны.

У музыки есть одна тайна, которую я никак не могу постичь. Мы легко запоминаем последовательность из 7 цифр, иногда из 9, редко из 12, феномены из 20-30. Но, запросто можем воспроизвести последовательность из тысячи различных нот. Как мы из запоминаем? Каковы механизмы музыкальной памяти? Память исключительная сфера для игры ума и интеллектуального изобретательства.

У меня был интересный диалог с сотрудником компании Дюпон, Максимом Коренюгиным. Он активно убеждал меня в том, что Чайковский композитор никакой, что у нас нет вообще приличных композиторов, что, Вагнер, к примеру, мастер неизмеримо большего масштаба. Ответствовал я ему тем, что нет пока того инструмента, которым можно было бы поверять таланты и измерять масштабы музыкального творчества. Конечно, есть совершенно гениальные композиторы, но, оставлять в подвалах истории отечественных музыкальных гениев, абсолютно грешно. Четвертая, пятая, шестая симфония Чайковского, его первый концерт, балеты могут предложить добротную пищу для души и ума самых изысканных меломанов. Велики Мусоргский, Бородин, Свиридов, Шнитке и много, много других. Конечно, заметная часть произведений Чайковского несколько декоративна, однако есть у него и полные драматизма творения. А потом, хотя музыка и космополитична, но, есть в ней место для предпочтений, обуславливаемых особенностями того этноса, в среде которого эта музыка рождалась. Так что возводить на монумент величия лишь Вагнера и гнушаться нашими гениями не совсем правильно. Культурное полотно очень пластично. Поэтому в стране Достоевского, Пушкина и Толстого музыканты и художники тоже должны соответствовать уровню творчества мирового масштаба. Преклоняться только перед Вагнером все равно, что говорить Рим настолько прекрасен, потому Флоренцию можно и не смотреть.

Не раз я посещал и рязанский областной художественный музей. Бывало ходил один, а иногда с Ириной Лилеевой - дочерью Анжелины Петровны. Я не гуру в части понимания творчества художников. У них, как и у композиторов, тоже много загадок. И разгадывать их можно только очень хорошо познакомившись с их творчеством и историей создания картин. Будучи школьником, я мало уделял этому занятию времени. Но, одна картина в рязанском музее, пожалуй не требовала

Портрет баронессы Диргардт при дневном и отраженном солнечном свете

очень тщательного изучения. Это была картина венгерского портретиста Фюлопа Ласло. Мы с Ириной Лилеевой устроили на нее настоящую охоту. Дело в том, что ее чаще всего держали в запасниках и редко когда выставляли в экспозицию, боясь ее потерять. Но, дважды в год, строго в определенные месяцы, ее выносили на общественный обзор. Это было в апреле и августе. В эти дни солнце по-особому заглядывало в зал, в коем она выставлялась. Где-то около шести часов вечера в отраженных от пола солнечных лучах картина оживала, становилась объемной, необыкновенной глубины голубые глаза баронессы начинали светиться, она оживала. Вообще менялась вся цветовая палитра, делавшая баронессу еще более прекрасной. В этом было что-то мистическое, наделяющее баронессу реальным существованием за пределами этого полотна. И казалось, что не мы рассматриваем баронессу Диргардт, восхищаясь ее красотой, а это она вглядывается в нас из глубины времен своими удивительной чистоты глазами, сохраняя на своем лице ничем не уступающую будущим поколениям печать интеллекта и благородства, несмотря на уходящие от нее пространства.

Опять я далеко забрел в прекрасные, но, загадочные дебри искусства , забыв про школьные годы и мои художества тех лет. В том числе, и такие художества, кои, чаще всего, не нравятся учителям.

Ближе познакомившись, с педагогическим миром, я понял, что труд учителя - каторга в сахарной вуали сеяния доброго, разумного, вечного. Что ведение урока - это тонкая, но, тяжелая, металлизированная, с острыми краями психологическая ткань, флуктуации неровных граней которой при соприкосновении с зыбкой психикой учеников порой царапает, режет ее и надолго оставляет в детской душе острые шипы. Такие же шипы остаются и в душах учителей при их промахах или при конфликтах с ненормативным поведением некоторых отпетых сорви-голов. Время, конечно, постепенно источает эти шипы, освобождая нашу психику для новых ударов, но, некоторые раны от них заживают очень медленно.

Укололо таким шипом и меня. Когда я занимался в химическом кружке, я синтезировал йодистый азот - чрезвычайно взрывчатое в сухом состоянии вещество. Взрывается от малейшего трения, поэтому его транспортируют в намокшем виде. Если по микроскопическому количеству этого вещества ударить палкой или ногой, то раздается мощный взрывной хлопок, правда, без всякого ущерба для ноги. У нас уроки истории чрезвычайно занудно вела тощая, длинная, бледная, с бесцветным зрачками, методичная и страшноватенькая дама неопределенных лет. Слушать ее было неинтересно. Она строго спрашивала, придиралась, устойчиво, по нарастающей, накапливая нашу нелюбовь к ней. Мы в ответ шумно вели себя на уроках, коллективно смеялись, массово прогуливали ее занятия. Посчитав, что этого мало, мы решили, что надо сотворить что-нибудь более существенное. Ребята попросили меня изготовить безопасную взрывчатку. Я синтезировал около полуграмма йодистого азота, в мокром пакетике принес его в школу, мы положили его в ряд между партами, где сидел Аркашка Тюрин, а с другой стороны другой пацан, ФИО которого я уже не помню. Их выбрали потому, что перед ними сидели воспитанные девчонки, которых историчка обязательно спрашивала на каждом уроке, так как не боялась никаких подвохов с их стороны. Когда одна из девиц встала, чтобы ответить на вопрос исторички, после неудачных попыток пацана с потерянным в моей памяти ФИО, Аркашка Тюрин, не вставая, хряснул ногой по пакету, раздался мощный взрыв, девчонка стала падать, историчка онемела, потом схватила журнал и быстро выскочила из класса. К нам сбежались учителя. Потом начались вызовы к директору, но, держались мы крепко и никто не узнал, кто и как принимал участие в этом, по сути дела, почти уголовном происшествии. Историчку больше мы не видели, нами была одержана победа. Когда я уже работал лаборантом в школе, физичка как-то спросила меня, где я достал взрыв-пакет. На вопрос, откуда ей это стало известно, она сказала, что кто-то из нашего класса проболтался. Но, узнав про то, кто и как участвовал в делах, добывать далее у нас признательных показаний не стали, потому как для школы это могло обернуться серьезным делом. Ни Аркашку Тюрина, ни меня, как главных соучастников взрыва трогать не стали. А сам взрыв послужил поводом для увольнения исторички, так как ни директор, ни педсостав с ней давно уже не ладили. Мне, когда я нюхнул толику терпкой педагогической жизни, работая лаборантом в первой школе и ведя уроки по физике, химии и астрономии, стало жалко историчку, так как по жизни, судя по складу ее характера и внешнему виду, ей было не очень просто. Жалко еще и потому, что я был одним из провокаторов ее увольнения. Подвело меня опять мое детское недомыслие, посадившее меня в очередной раз на еще один болезненный шип. Для нас, когда нами руководит сознание толпы, это, в общем была игра, а для нее - удар судьбы.

Наш класс в Солотче на лыжах, я слева

Немного о Аркашке Тюрине. Это в те времена был такой веселый, смешливый, находчивый, уверенный в себе пацан. До того, как он топнул по взрыв-пакету, то же самое пытался трижды проделать пацан с соседнего ряда, но, промахивался. Может быть, и умышленно, из-за боязни последующих репрессий. А Аркашка с одного раза громыхнул на всю школу. Шило редко когда давало ему сидеть спокойно.

Школа 1, г. Рязань, 10 "Б" класс.

После 9-го класса мы вместе с ним и Сашкой Прошляковым пошли в 2-х недельный поход по Пре, коя является главной водной магистралью Мещеры и Окского заповедника. Аркашка сидел за одной партой с Сашкой, а я с Сережкой Бунделевым, который тоже собирался идти с нами. Но, не пошел. Хотя он и предложил пойти по Пре. Сергей в классе нашем был несомненным лидером, классным авторитетом. Он умел дружить со всеми и, многие тянулись к нему. Для меня он, в определенной мере, был наставником, формируя, хотя и неосознанно, мои интересы в определенных направлениях. С Сергеем мы увлекались чтением "Детской энциклопедии", особенно статьями о микромире. Оттуда, понятия об антисигмаминусгипероне и других квантовых частицах, уравнении Шредингера, принципе неопределенностей Гейзенберга и волновой теории частиц у меня надолго застряли в голове. О теории вероятности тоже. Конечно, с той поры существенно изменились представления о микромире.

Книги по этим волнующим темам мы брали в детской областной библиотеке, которая, возможно, бытует и до сих пор в том же доме на улице Подбельского, теперь Почтовая. Но, подозреваю я, что отобрали у детской библиотеки это здание. Почтовая улица в Рязани - это нечто Арбата в Москве. Поэтому таким, совершенно недоходным учреждениям едва ли оставят площади на этой, очень посещаемой народом улице.

Сергей меня познакомил с Паустовским, которого мы с ним читали запоем. Я не стесняюсь говорить о том, что ставил его выше себя, что мой одноклассник, как бы, был моим наставником. Потому что так оно и было. Говорить о добрых делах добрых людей совсем не грешно.

Рязань, детская областная библиотека

Вообще в детстве я довольно много читал. Классическую литературу своим вниманием особо не баловал. Уж больно сильно к ней нас за уши тянули в школе. Правда, нравился мне "Фауст" Гете. За те философствования, коими он был богат, и междустрочья, в которые было заложено много пауз для размышлений. В младые годы эти его строки "Так и живи, так к цели и шагай, Не глядя вспять, спиною к привиденьям, В движеньи находя свой ад и рай, Не утоленный ни одним мгновеньем! ..." были добрым движителем к познанию мира. С удовольствием читал Паустовского за его афористичность, лиризм и тонкое описание природы. Достоевского, за очень высокую концентрацию чувств и мыслей в его романах и живые диалоги. Очень любил книги про путешествия, индейцев, приключенческие и фантастику. Любимыми были про Робинзона Крузо, Дерсу Узала. Александр Беляев с его "Ариэлем, Головой профессора Доуэля, Властелином воздуха и другими" был прочитан от корки до корки. Зачитывался Реем Брэдбери, Айзиком Азимовым. Понимал, что это все вымысел, но, очень хотелось верить в правдоподобие написанного. Сейчас к фантастике, к сожалению, слегка поостыл: она требует ответного романтичного отклика - отклика грез, которые приземленность нашей жизни с годами убивает. Но, продолжаю интересоваться делами Вселенной, ее происхождением и развитием. *** от этого созвездия до следующего рекомендую читать лишь тем, кто интересуется вопросами Космологии.

Меня удивляет почти религиозная упертость наших космологических корифеев, апологезирующих теорию Большого взрыва, из которого, якобы, произошла Вселенная. Не может из пространства меньше атома, даже обладающего титанической температурой и энергоемкостью, вырасти Вселенная. Это очень похоже на безоглядную веру во всемогущего Демиурга. Уж больно много у этой версии возникновения нашего мира противоречий и допущений. Первое, это то, что при Большом взрыве скорость расширения Вселенной превышает скорость света, на что наложено табу главного гуру пространств и времен - Альберта Эйнштейна. Что спеленание Вселенной до размеров атома к моменту Большого взрыва должно настолько искривить Пространство-Время, что само Время должно просто умереть. Ведь чем больше масса объекта, тем медленнее течет время. Что если Вселенная была в виде атома и вокруг ничего не было, то и не было причин, провоцирующих взрыв. Черные дыры частично взрываются лишь тогда, когда заглатывают очередную звезду, испуская мощное гамма-излучение. В черных дырах материя, под мощной гравитацией, превращается в темную энергию. У меня есть свои взгляды на теорию Большого Взрыва, но, вопрос этот тонкий и специфический, требующий большого времени и просторов бумаги для его описания и потому о нем, как-нибудь, потом. Несколько страниц моего отношения к этим вопросам я уделил в Записках сумасшедшего робота, опубликованных в интернете. Столь же нелепо звучат из уст высоких ученых иерархов тезис о возможности путешествия в прошлое. В будущее мы путешествуем каждый день. В прошлое нельзя, так как нарушается принцип закона сохранения информации. Если кто-то на машине времени вторгается в прошлое, то она должна тотчас рассыпаться при прохождении даты создания любого из ее элементов, так как они в этот момент должны неумолимо и молниеносно исчезать. Вся информация в голове путешественника во времени также будет бесследно теряться по мере его движения в прошлое. В том числе исчезнет из бедной головы путешественника в прошлое и информация о намерении совершить путешествия в прошлое. Эти потери - прямая дорога к сумасшествию. Есть еще много препятствий для путешествия в прошлое, но, слишком утомительно и бесперспективно об этом писать. Единственно возможный способ путешествия в прошлое - это его виртуальное воссоздание от текущего момента времени путем гигантских расчетов на компьютерах. Но, для этого надо просчитывать и жизнь каждого муравья со времен их появления на земле, всех растений, амеб и животных, меняющуюся во времени активность солнца и расположения звезд, планет и астероидов, изменение магнитного поля земли и солнца, и розу ветров, и смену сезонов и многое, многое другое. Для этого нужны настолько мощные компьютеры, что для их создания не хватит массы земного шара, а энергии на их питание необходимо столько, сколько одномоментно вырабатывают сотни Солнц. Но, когда-то разум, но, не биологический, овладеет такими фантастическими возможностями. А пока мы играем в гадалки. Нам совсем недавно говорили, что Вселенной 13 миллиардов лет, потому что телескоп смог увидеть галактику, отстоящую от Земли на 13 млрд световых лет. Но, появился более мощный телескоп и он увидел еще более далекие галактики. Тогда получается, что Вселенная существует уже 15 млрд лет. Т.е. получается, что срок ее существования определяется прогрессом человечества. А это уже божественная прерогатива.

Сейчас ученый мир создал Стандартную модель элементарных частиц, позволяющую с высокой достоверностью предсказывать и открывать новые частицы. Вроде как нашли одну из последних и главных частиц - бозон Хиггса, который красиво управляет рождением микрочастиц и миром вообще. Но, нет увязки между макро и микромирами. Макромир настолько прекрасен, насколько безумен в своей путанности микромир. Хотя он, конечно, тоже прекрасен, но, до окончательного его построения и познания еще очень далеко. Для того, чтобы понятия о его особенностях были бы достаточно прозрачны необходимо в этом системном знакомстве с теорией Стандартной модели еще много чего понять. Создается такое ощущение, что ее пока до конца не понимают и сами разработчики модели. ***

Настольной книгой у меня была "Детская энциклопедия". Много в ней для меня было откровений, которые я воспринимал безоглядно. Правда одному постулату из "Детской энциклопедии" я тогда не поверил, не верю и сейчас. Там, в статье по теории вероятности утверждалось, что если взорвать куб мрамора, с ребром в метр, то очень высока вероятность того, что одна из получившихся микрочастиц будет абсолютной микрокопией Венеры Милосской. Тогда другая частица должна быть непременно копией моего мордоворота. Поверить в это сложно. Обо всем этом можно, конечно, спорить, но, бесспорным оказалось то, что родители Сергея Бунделева не поверили нашей басне о том, что мы идем со взрослыми туристами, и его в поход с нами не отпустили. По водам Мещеры

Первые мои вылазки на природу начались еще в начальной школе. В стародавние времена в империи нашей было поспокойнее, психоневрозы общества еще не достигли эпидемических размахов и поэтому учителя, без особых сомнений, выводили своих подопечных за город, на природу. Наша географичка, Елена Евстафьевна, интересная, не без легких причуд, дама примерно 40 лет, вывозила нас, 5-классников, далеко за город к оврагам деревни Хамбушево, где знакомила с тайнами этих монбланов высоты,

Овраги

созданных непоседливой природой. Она относилась к нам свысока, достаточно цинично оценивая наши способности по освоению преподносимого ею материала, но, тем не менее, усердно несла его к нашим отстраненным извилинам. Мы к ней относились тоже с определенной толикой детского цинизма. Толя Киселев, мой школьный друг, с иронией обращал мое внимание на диспропорции верхней части ее тела, когда она, развалившись на стуле, с чувством легкого презрения посматривала на нас. Он был от природы художником и, малейшие дисгармонии женского тела коробили его представления о женской красоте.

Отличился по отношению к географичке и я. Любимым нашим занятием на переменах, было бросаться друг в друга мокрой тряпкой для стирания мела с доски. Чаще всего удавалось избегать мерзких объятий этой бестии, но, бывали и нерадостные встречи с нею. На одной из заканчивающихся перемен я со всех сил мечу тряпку в Тольку Киселева, который находился напротив двери, он умело уворачивается, в этот момент открывается дверь и эта мокрая тяжелая намелованная и грязная оседает на лице нашей географички. Я моментально отворачиваюсь, демонстрируя свою абсолютную непричастность к этому жуткому событию. То ли тряпка закрыла ей обзор, то ли накрывшее ее шоковое состояние парализовало мышление, но, географичка не смогла определить метателя этой твари. Пришлось, после долгого гробового молчания, признаться и утомительно доказывать, что не она была мишенью нашей тряпочной войны. Выслушав немало тяжеловесных оборотов, покаявшись, был помилован, потому как географию я любил, и она это чувствовала, время от времени балуя меня пятерками. Правда, географию я любил условно. Мне нравилось на карте и по учебникам путешествовать по городам и весям: это было чистое знание, впитываемое извилинами без напряжения. А вот контурные карты я раскрашивать не любил. Какая-то тупая это была работа. Не думалось, что от этого страны и континенты запоминались лучше. Надежнее было бы попросту обводить по контуру границы стран. Несколько раз. Тогда ты, как бы, шагал по их пограничным зонам. Но, всем географичкам вменялось, видимо, закрашивание контурных карт. Это все было похоже на раскрашивание картинок в возрасте 3-4 лет. И мы тупо это делали. От этого не смогла уйти и Елена Евстафьевна. Но, компенсировала она эти мученические уроки рисования тем, что часто выводила нас на природу -к рекам, в леса и овраги.

### 10a. Мещера, Пра, вплавь на баллонах

Овраги мне нравились своей холмистостью и множественностью всяких тайных мест, где можно было спрятаться или найти что-нибудь необычное. От них мои симпатии перекатились, со временем, и на горы и вообще на природу. В мире есть два совершенства. Это женская красота, к сожалению, скоротечная и потому особо ценимая, и беспредельная во всех измерениях красота природы. Она удивительна в своем сказочном путешествии от весны к лету и от лета к осени, поражая парадом своих неподражаемых нарядов. Но, даже в скудную зиму она величественна.

Зима, это чистота, с которой хочется соприкасаться душой. Особенно, хороша она в ясный день, когда застывшие ветви деревьев усыпаны искрящимися на солнце кристаллами, или укутаны мерцающим молочно-серебристым, с букетами хрустальных

Зима в Карачарово

друз инеем, земля накрыта белоснежным, с блуждающим алмазным искрением одеялом, а студеный, кристальной чистоты воздух, бездвижно окутывает это зимнее сказочное безмолвие. В этот миг природа являет человеку свое простое, но, удивительное очарование, парализующее любое его желание думать о чем либо ином.

Природа средних широт не расцвечена великолепием южных лесов, но, таит в себе тихую ненавязчивую внутреннюю

Осень в Бакланово

привлекательность, печатающую в наших душах из поколения в поколение клейма генетической привязанности к ней. Сколь не была бы волшебной природа в далеких странах, сколько бы восторгов не вызывала она в твоем сознании, но, после этих дальних и утомительных блужданий душа всегда тянется к лучшему ее лекарю - русскому лесу, находя приют и успокоение в его зеленых объятиях.

Раскидистая, красивая, с изящной прической, высокая, стройная, чернокожая заморская пальма может быть не более, чем твоей временной подружкой, а грациозная, чуть грустная, белолицая русская березка терпеливо ждет тебя, как твоя верная невестушка.

Березовая роща

И одно из самых чудных мест России - Мещера от края до края полнится хороводами таких невест. Не побывать там-обездолить свою душу представлениями о деликатной красоте и величии этого уголка природы. Там есть все. И погребенные под тиной, но, полные жизни

Затон в мещерских краях

Google.com Images.esosedi.ru яркозеленые болотца, и тихие, уютно журчащие чистейшей воды ручейки и речушки, и в элегантных пестреньких платьицах красавицы березки, кокетливо осыпающие себя сережками, и золотые с бодрящим ароматом сосновые боры, вершинами исполинских древ своих будоражащие небеса, и пестренький, со скромными цветиками, но, очень нескучный, травостой. А когда, все это вместе, в золотые осенние дни обрамляет речные, озерные глади, то для сказки этой уже и не хватает пространства души, чтобы вобрать в себя эту могучую песнь природного великолепия.

Мещера, Пра, песнь прощания и торжества

В достопамятные времена этот край населяли мещеры - древние племена финно-угорской группы. Этого этноса в чистом виде уже не осталось, но, история его пребывания в здешних местах сохранилась в названиях рек, озер и ряда поселений. Такие короткие названия, как Пра, Шуя, мшары - это их языковые изобретения. Язык тогда был примитивен, поэтому пользовались эти древние народы не очень длинными словами, равно, как и сегодняшние примитивы используют тоже, преимущественно, короткие, но, крепкие словечки по причине своего слабого владения богатствами русского языка. Трудов и времени на его сотворение нашими далекими и более близкими предками было положено немерено. Язык созидал наше отечество и объединял рати для его защиты от ворогов. Он богател из века в век, насыщаясь словами и мыслями, точно и утонченно отражающими отношения между человеками и, поэтично описывающими красоту окружающего мира. Нам же это сокровище досталось бесплатно и грешно пользоваться этим фантастическим богатством, лишь убого выуживая из него малобуквенные примитивы далекой эпохи.

Коснулась эта короткословная прилипчивость и нас, когда мы были в нашем первом двухдневном пешем походе по лесам Мещеры около Спас-Клепиков в районе Великих озер, где начинается река Пра,

Спутник. Озера-истоки реки Пры

которые она петляя, замысловато и многократно переплела своими многочисленными рукавами-клонами, получая из них очень солидную подпиточную базу даже в засушливые годы. Некоторое представление об ее связях с озерами дает картинка со спутника.

Самостоятельности в принятии решений в том походе у нас было мало, все наши действия предопределяла немка, Наталия Сергеевна. Поход был скоротечный, без особых приключений, детали его не очень сильно отпечатались в памяти. Хотя наши встречи с темно-бордовой Прой, блуждания по болотам с бесконечными комариными атаками, встреча с Великими озерами Мещеры, где эхо звучит не тише родившего его крика и затухает лишь на пятом повторе, всякие змеиные истории и прочие трясино-болотистые провалы запомнились надолго. Мы ночевали в лесу с его пугающими криками и пересвистами, начали обретать иммунитет к комариным укусам, научились разжигать костры, спасаться от проливняка и убирать за собой мусор, ну и конечно, ближе познакомились с природой и друг с другом.

Наш класс в 1-м походе по Мещере

Меня удивляло бесстрашие нашей немецкой училки. Места, где мы были, весьма небезопасны. Это империя болот с ямами, провалами, буреломами и всякими ядовитами гадами, летающими вампирами, сосущими, грызущими и кусающимися тварями. И год за годом водить туда школьников - весьма рискованное занятие. Видно нравились ей те места и возможность познакомить нас с настоящей природой. Ну и поддерживала ее, конечно, авантюрная уверенность в благополучном исходе подобных вылазок. За этот авантюризм нам тогда, наивно нравилась и она.

Аркашка Тюрин и Сережка Бунделев у палатки

Главное следствие этого похода заключалось в том, что приобретенный в этом путешествии опыт и укрепившаяся дружба сподвинули нас на авантюрный шаг - самостоятельное путешествие по Пре на резиновых лодках, которое мы совершили летом следующего года. Байдарки тогда были большой редкостью, да и не по зубам они нам были. Опыта общения с ними у нас не было никакого, а их цена была по тем временам заоблачной. В то время мы вчетвером Прошляков, Тюрин, Бунделев и я ходили заниматься греблей на шлюпках в клубе, организованном на пристани реки Трубеж, которая располагалась около Рязанского Кремля. Тогда еще байдарочный туризм не получил широкого распространения, а вот военно-прикладные виды спорта были популярны. Создавались клубы типа "Юный моряк", в один из которых мы и ходили. Много тренировались, участвовали в соревнованиях,

Прошляков с дамой, Лаптев, Бунделев, Бунделев, Прошляков, Лаптев

но громких побед одерживать не удавалось. Тем не менее, опыт общения с водной стихией мы приобрели. С нами ходила еще какая-то девушка, имени которой я, к сожалению, сейчас уже не помню. Но, остались фотографии с ее участием, на которых она гребет в одной паре с Сашкой Прошляковым, сзади мы с Сергеем (он справа). А на следующей фотке запечатлено утро стрелецкой казни, где мы коллективно казним девушку за недостаточное ее усердие при гребле.

Пытался я найти моих соратников по шлюпочным делам в интернете, в одноклассниках, но, безуспешно. Лишь недавно узнал, почему это у меня не получалось в отношении Бунделева. Сергей, к сожалению, очень рано, в 46 лет умер от рака. Вскоре, по той же причине скончалась и его жена. У них остался сын Андрей. В 2011 году ему исполнилось 38 лет. И думается, что Сергей оставил сыну своему добрые качества, которыми он сам был очень богат.

Желающих пойти по Пре набралось 6 человек - четыре парня и две девчонки. Но, последние быстро отпали: сердобольные мамы и бабушки запретили им участвовать в этом авантюрном путешествии. Оставалось четверо пацанов. Родителям мы сказали, что идем в составе группы, с нами идут девочки из нашего класса и двое старших. Это сработало. Но, Серегу Бунделева его родители не отпустили, не поверив сложенной нами басне о составе группы. Осиротев на Серегу и девушек, остались мы в сильно урезанном составе - рукастый и головастый красавец Сашка Прошляков, юморной и заводной Аркашка Тюрин и я. Посомневавшись, мы все же решили пойти по Пре. Походы втроем, в нашем возрасте, при полном отсутствии опыта дальних водных путешествий достаточно рискованное занятие. Мы хоть немного и осознавали это, но, безрассудный детский оптимизм пересилил здравый смысл. У нас были некоторые запасы денег. Зарабатывать мы их начали, работая практикантами на радиозаводе. В те времена наш лидер Н.Хрущев, побывав в Америке, решил, что школьник, заканчивая школу, должен иметь специальность. Поэтому десятилетнее обучение вытянули до одиннадцатилетнего, один день в неделю мы должны были посвящать практике на заводе или в другом учреждении. Устроили нас в механический цех рязанского радиозавода. Первым моим заданием было изготовление большого гаечного ключа. Нам давали грубую заготовку, из которой мы должны были и сотворить золотой ключик. Первый ключ я запорол, но, следующий получился. Потом нас перевели на станки. Ребята стали работать на токарных станках, мне

Свидетельство о присвоении мне 1-го разряда фрезеровщика

в достался фрезерный. На нем я должен был делать равноинтервальные прорези на толстом асбоцементном кругу. Станок и работа с металлом мне нравились, а вот с асбоцементом, пыль от которого поднималась до потолка, не очень. Но, выбирать не приходилось. Потом, много позже, я узнал, что асбоцементная пыль весьма канцерогенна. Но, видно тогда не успел ее наглотаться. После нескольких месяцев работы мы получили разряды и соответствующие документы на них. Наш мастер сообразив, что мы уже не ученики, поставил нас на левую работу. Мы уже кое-что могли, учета по нашей работе не было и по части левизны мы были очень удобны для него. Но, то, что это левая работа, он нам не поведал. Радиозавод, помимо военных изделий, выпускал бытовые динамики. В те времена в стране начало активно развиваться радиолюбительство. Особенно активно оно пошло тогда, когда появились первые транзисторные приемники. Их начали делать дома, на

Рязанский радиозавод Транзисторный приемник,2000 год

коленках. Доставали дефицитные радиодетали с трудом, но, динамиков малых размеров даже с трудом достать было очень сложно. Наша промышленность их еще не выпускала. Вот здесь и подсуетились мастера и инженеры радиозавода. Динамики радиозавода были диаметром около 15 см, а для транзисторных приемников нужны были динамики не более 5 см. Нас и включили в подпольную бригаду по их изготовлению. Но, об этом мы узнали лишь тогда, когда с нами подпольно, из своего кармана, рассчитывался мастер. Мы думали, что выполняем текучку. Был 1961 г.

Динамик радиозавода,2010 Малогабаритный динамик,2010

Тех денег, заработанных легально и нелегально на радиозаводе, для похода явно недоставало. Надо было где-то пополнять нашу казну. Начали мы с того, что, в первые дни летних каникул устроились грузчиками на железнодорожный вокзал Рязань-1. Сейчас этот труд механизирован и автоматизирован. Всякие подъемники, электрокары с рогами, поднимающие до тонны груза сильно облегчили труд грузчика. А тогда все было вручную. Товарный состав загоняют в тупик, открывался вагон и вручную оттуда, что бы там не было, все вытаскивают дюжие грузчики. Среди нас Гераклов не было, были мы еще слабоватыми для таких трудов, но, других мест для быстрого обогащения мы не нашли. Поблажек нам не делали, выполняли мы такую же работу, что и штатные грузчики - разгружали мебель из вагонов, песок и щебень с платформ, стекло, вату, доски, бревна и прочие товары. Это была в чистом виде эксплуатация детского труда. Но, наверно, из-за нехватки грузчиков на эту нелегкую работу взяли нас, 15 летних пацанов. Грузчики, в те времена, в табели о рангах котировались на уровне дворников. Выматывались мы страшно, сваливаясь, по возвращению домой, сразу в кровать. Самой сложной для меня была работа с громадными круглыми тюками из прессованной ваты. Весили они более 100 кг, высотой были мне по подбородок, диаметром более метра и их надо было перемещать из одного места в другое путем кантования. Я разбегался, ударял руками в верхнюю часть тюка, он начинал заваливаться, я подхватывал его снизу, добавляя ему крутящего момента и, таким образом, при каждом его обороте, ударяя его по верхней кромке и подхватывая за нижнюю, я кантовал этого монстра до места его будущей прописки. Труд был адовый, тюк не слушался моих наказов. Не обращая внимания на мои разбеги, он падал назад и, начинать надо было все сначала. Вспоминал я в такие моменты моего братана по несчастью, пожалуй, чуть более известного - некоего Сизифа, который бодался с тяжелым камнем. Чем-то наши страдания были близки, хотя богов своим поведением, так как он, я не гневил. С тюками воевать было тяжко, но, щебень разгружать лопатами было куда труднее.

Работали около двух недель, заработали, по нашим понятиям, неплохо. Стали закупать продукты, походные аксессуары. Накупили консервов, сгущенного молока, какао, всяких брикетированных каш, киселей, около 10 буханок черного хлеба, сухарей, соли и много еще чего. Скопировали на кальку карту Пры. Две одноместные резиновые лодки мы взяли напрокат. Они, конечно, предназначались не для скоростного движения по усеянной корягами реке, а для ужения рыбы в стоячей воде. Но, прокатные цены на них были самыми малыми и это нас соблазнило. Проверили их на Ореховом озере. Лодки вели себя неуклюже на воде, были латанные-перелатанные, клеенные-переклеенные и оттого очень тяжелые.

Лодка, похожая на нашу

Купили билеты до Спас-Клепиков и за день до начала нашего похода решили взять напрокат палатку. Но, было не суждено, прокатные пункты в этот день закрыли на учет. Сдать безубыточно автобусные билеты нам не удалось, поэтому отправились в поход без палатки. Сергей Бунделев стащил для нас отцовскую офицерскую плащ-палатку, которая, в некоторой степени, должна была нам заменить обычную брезентовую палатку. Тогда нам все это давалось очень тяжело, пугало неизвестностью о том, сможем ли без палатки в ужасном комарином царстве. А сейчас о тех временах я вспоминаю с удовольствием.

Собирали походный скарб по минимуму, но, груз сложился изрядный и пришлось за два захода доставлять все это на автобусную станцию, коя была на самой окраине города. Такси тогда было редкостью, дорого и мысли о нем ни у кого в голове не возникали.

Толкотня к подступам в автобус, сложная посадка, около 4-х часов езды на нашем скарбе и к 6 или 7 часам вечера добрались до Клепиков. Пока дотащились до реки у моста, накачали лодки, загрузили скарб, начало смеркаться. Место для старта было хорошее, ровное с мелководьем. Народу не было никого. Сейчас все по-другому. В летние месяцы место забито стартующими байдарочниками, среди них вертится местная администрация в форме и

Город Спас-Клепики, откуда мы стартовали по Пре

с квитанциями на оплату путешествия по 80 рублей (в 2007 г.) по 250 руб с человека в 2016 году. После оплаты выдается карта Пры со стоянками. В 1961 году Прой еще не торговали.

Слегка, всухомятку перекусив, мы стартовали. Гребли уже в густых сумерках до первого подлеска. Пра лишь с десяток километров от Спас-Клепиков тащится по лугам. Далее она впадает в лесное море, частенько изменяя ему с болотами и торфяниками, окрашивающими воду в красноватый цвет. Примерно в 3-х километрах от Клепиков на Пре обрывается узкоколейка Рязань-Владимир. Она в далекие времена сослужила хорошую службу для жителей области. Ее возможностями

Пра на поступах к Спас-Клепикам

воспользовался даже и я, когда около нее на Оке складывал в штабели бревна, разгружаемые баржами навалом на берегу реки. Узкоколейка умерла, рельсы растащили, оставив лишь в нескольких местах, как музейное воспоминание.

Побутербродничав и, не забыв покормить комаров, переночевали на хвое под бунделевской плащ-палаткой. Комары попались неуемные и злобные, поэтому мы рано поднялись, перекусили и дальше. Плыли в одной лодке вдвоем, в другой один из нас коротал одиночество в немых беседах с рюкзаками. Каждый день мы менялись лодками, так что пришлось вкусить этих вдумчивых философских бесед всем. Это было хорошее и полезное время для раздумий.

Узкоколейка закончилась на Пре.Вагоны навечно у с.Болонь, недалеко от Пры

Первое утро задалось солнечным. Плыли оттого неспешно, радуясь доброму солнечному соседству и не ведая, что ждет нас впереди. Неизвестность несколько томила меня. Мне бы хотелось в тот момент заглянуть в души моих напарников, но, делать я этого не умел, а спрашивать их об этом не хотелось. Мне казалось, что для них этот поход всего лишь легкая забава. А меня грызли сомнения.

К полудню, как и полагается, жара начала усиливаться. Пра принялась тягостно петлять в лесах и болотах, бездумно и беспощадно убивая время, отпущенное нам запасами провианта и сроком сдачи взятых напрокат лодок. Грести маленькими лопатками оказалось очень непроизводительно и утомительно. Были они точной копией ракеток для настольного тенниса, но, чуть большего размера. Такой гребной инструмент хорош где-нибудь на стоячей воде, когда 5-10-ю гребками добравшись до места и поставив лодку на якорь, удишь рыбу. А на Пре

Вода в Пре красноватая, но, прозрачная, с кипячением - вполне питьевая

они были уж слишком неспешны: тащило нас вглубь Мещеры, в основном, небыстрое течение реки. После затяжных луговин стали попадаться места с красивыми берегами, обрамленными солнечными сосновыми борами. Особо понравилась песчаная дуга около деревни Взвоз, ниже которой раскинулась видимая с реки Заводская Слобода. Второй день прошел без приключений, правда мы слегка обгорели, да и не прошли намеченных километров: жара не стимулировала азартной гребли.

Следующий день задался еще более жарким. Плыть стало невыносимо. Солнце все сильнее продолжало жалить кожу. Накинули рубашки, отчего грести стало тяжелее. Пот, омывающий нас ручьями, обдуваемый ветрами немного сбивал жар, но, саднил обгоревшую кожу. Частые купания в попытках

Место для стоянки вблизи деревни Взвоз (Сонькина бровь)

избавиться от перегрева мало

Грибы-акселераты у деревни Взвоз

помогали. Вода была слишком теплая и облегченья не приносила. Плыли тягостно медленно. Обжаренная на спине кожа начала гореть, полыхая при обезвоживании. Хотели уже было причаливать, но, видно небеса сжалились над нашими страданиями. Солнце начало мало-помалу тускнеть, покрываясь пятнами полупрозрачной облачности. Мы ускорили свой ход, стараясь наверстать потерянные нашей тихоходностью километры.

Заводская Слобода Panoram

Где-то к обеду неожиданно быстро начало темнеть, поднялся сильный ветер, пошла большая волна, и мы сразу помчались к берегу. Только подняли наверх лодки, как все закрутилось вокруг. Сверху быстро упали густые сумерки, страшно все загудело и закачалось. Лодки сильным ветром стало отрывать от земли и поднимать вверх, несмотря на то, что они, вместе с многочисленными заплатками были очень тяжелы. Мы, схватив их, побежали к ближайшим кустам большого соснового бора. Бросив их на землю и плюхнувшись на на них, чтобы не улетели, накрылись плащ-палаткой. И примолкнув, с трепетом прислушивались к нарастающему реву. Кругом все трещало, земля ухала от ударов падающих деревьев, над нами летали кроны вершин, крупные ветви деревьев. Столбом стояла круговерть из листьев, хвои, веток, земли, коры деревьев и прочего проглоченного вихрем мусора. Дышать было тяжело. Мы глохли от взрывов грома и треска лопающихся деревьев. С неба свалился на нас столб воды, в момент промочивший одежду. Разверзшиеся хляби небесные и поток воды по земле слились в одну сплошную водяную сферу. Уже и весельчак - Аркашка Тюрин приумолк. Молчали мы в жутком ожидании, когда и на нас свалиться могучее древо. Нервы были натянуты до предела и, как струны, казалось, звенели в ушах в течение долгого тягостного ожидания неведомого исхода. Но, вдруг все быстро стихло. Наступила тишина. Мы продолжали лежать, как примороженные. Потихоньку придя в себя, встав, и оглядевшись, стали пробираться через бурелом к берегу. Пройдя метров 30, увидели недалеко от места нашей высадки новоявленную просеку. Ее прорезал смерч, выворачивая с корнем могучие сосны или откручивая у них кроны, которые были разбросаны вокруг. Все кругом было перепутано, какая-то неведомая силища скрутила близстоящие сосны в канаты, будто это были не деревья, а безвольные веревки. Такого чуда я ранее не видывал. Лишь однажды, в более поздние годы, пытаясь проехать через лес по проселку на машине, мы нарвались на последствия подобного бурелома. Силы небесные и здесь натворили такого, что описать трудно. Увидев эдакое, невольно поверишь во всякого рода дьявольские козни и гнев божеский. Но, были мы тогда маловерами и, не помянув, ни бога, ни дьявола, собрали из наломанных веток большой костер, с трудом развели его и быстро обсушившись, отправились на наших резиновых корытах дальше. Это было нашим первым боевым крещением, первым красным кирпичом, просигналившим нам, сколь могущественны силы природы и еще раз подчеркнувшим авантюризм предпринятого нами путешествия.

Скрученное смерчем дерево в спираль

Погода после пронесшегося смерча резко испортилась. Температура сразу упала градусов на 15. Смерч стал нашим спасителем от ожогов солнца, но, подсунул взамен нам другую незадачу: начались затяжные дожди. Грести стало легче, но, видимость ухудшилось. Серьезные враги наших лодок - коряги всех мастей во множестве натыканных по руслу реки, неожиданно появлялись, порой пытаясь пропороть их не первой свежести шкуру. Часто мы, как подводники, проползающие сквозь минное поле, с содроганием прислушивались к скрежету очередной незамеченной подводной охотницы, цепляющейся за пышные бока нашей резиновой красавицы. И облегченно вздыхали, когда она в очередной раз уходила от фатального поцелуя коряжной губительницы. Усложняла наше наблюдение за подводными хищницами сама вода. В Пре она бордово-бурого цвета. Чистая, прозрачная, питьевая, но, цветная. Даже после длительного кипячения. Поэтому темные коряги в такой воде маскируются с особой искусностью.

Коряги разной степени доброты и озверелости Panoramio - Photos by Arkady Postelnykh

Дожди то усиливались, то ослабевали, путая нам планы и внося коррективы в сроки нашего путешествия и в расклады наших трапез. С одной проблемой они нам помогли справиться: вода поднялась и, коряг стало меньше на поверхности. Да и скорость течения немного возросла. Когда дожди кончались и коряги становились более различимы, мы гребли с особым усердием и редкими остановками на отдых, пытаясь наверстывать упущенное время. О предвкушаемом до похода удовольствии от общения с рекой мы забыли. Это была тяжелая работа, отнимающая у нас немало сил и уверенности в добром исходе нашей авантюры.

К концу четвертого дня на правом берегу Пры мы увидели какую-то чудо-лодку и, решили пристать к берегу, дабы посмотреть на нее. Это оказался большой катамаран, собранный из шести надувных тракторных камер, соединенных связанными с ними деревянными дрынами. Катамараны в те времена только появились и были большой редкостью. Владельцами катамарана оказались бывшие работники Воронежской атомной электростанции, которые после праведных трудов прибыли в Мещеру снимать накопившийся на нелегкой работе стресс и вымывать из себя следы радиации. В те времена, после трех лет работы на атомной станции, ее сотрудники, получив предельный уровень облучения, увольнялись и их устраивали на другую, тоже высокооплачиваемую, но, не связанную с ядерными технологиями работу. Основным, как говорили атомщики, научно обоснованным, способом избавления организма от стресса и радиации, был стакан сорокоградусной. Поэтому, когда мы с ними у костра повстречались, они активно занимались этой лечебной процедурой. Несмотря на каждодневность и, похоже, ежечасность ее применения она им не надоедала. Предложили они и нам полечиться, но, мы сказали, что у нас есть своя и скромно отказались. У нас и правда была бутылка водки, которую мы взяли с собой в составе аптечки, как противоядие при змеиных укусах. Но, мы ее, до поры, до времени не трогали, относя к стратегическим неприкосновенным запасам. Не меньшую скромность проявили и атомные дяди, когда мы им предложили кое-что из нашего провианта, так как закуска у них было уже давно съедена. Они тоже вежливо отказались. Водку, как основное лечебное снадобье, они в деревнях закупали с запасом, ящиками, а вот калькуляция необходимых запасов еды у них складывалась неудачно.

Денег у них было немерено. Они сначала купили у кого-то на Пре длинную деревянную лодку, но, по-пьяни быстро утопили ее под могучей, прилегшей поперек Пры, березой. Потом купили тракторные колеса и сделали катамаран. Он плыл неспешно, но, на нем можно было полежать, поспать и даже закусить. Спешить им было некуда, водная эпопея у них было рассчитана на месяц. Что касается водки, то заготовка ее велась безостановочно, по всем правилам хорошо поставленного снабженческого обеспечения. Мы решили переночевать в их компании.

Долго сидели у костра, стараясь оттянуть суровое ночное бдение в компании с комарами. Мужики охотно рассказывали нам про свою атомную жизнь, хотя, в те времена, это было тайной за семью печатями и, делиться ею было предельно непозволительно. Но, их пьяные языки, посталкогольная расслабленность и вера, в связи с малолетством, в наше могильное молчание об атомных секретах страны, позволяли им, невзирая на печати, запросто делать это. Когда все уже разбрелись по палаткам, один из оставшихся с нами, видя, что мы без крыши, предложил переночевать в их палатках. Я пошел посмотреть. Входы в палатках были приоткрыты, там лежали бесчувственные тела атомщиков, лысины которых густо и многослойно были укрыты комарами, не обращавшими внимания на гнетущий противомоскитный запах перегара. Мы отказались и устроились ночевать под какой-то старой лодкой и плащпалаткой. Но, комары там были не жиже и всю ночь донимали нас.

Рано-порану покинув дремных атомщиков мы двинулись дальше. Проплыли деревню Ольгино, что в 2-х километрах от Пры, о чем нам поведал рыбачок на берегу. Впереди на нас наплывало Деулино - единственное до самого Брыкиного бора село на берегу Пры, где можно было бы освежить рюкзаки хлебом и прочими съестными деликатесами. Но, как в таких случаях бывает, единственный, в те времена, в Деулино магазин был закрыт. Правда, особой остроты в хлебе мы не испытывали, а консервы и крупы были взяты с запасом, потому больших нареканий на произвол магазинного продавца с нашей стороны тогда не было. А зря. Потом уже мы с грустью вспоминали эти несостоявшиеся наши нарекания.

Мы продолжали царапать своими лопатками водную гладь Пры. В один из дней настала моя очередь философствовать в компании с рюкзаками. Они были, по-прежнему тугодумны и тяжеловесны, существенно убавляя прыть лодки. Мои компаньоны ушли далеко вперед, но, на удивление, через некоторое время я их догнал. Они уже взнуздали плот, на который наткнулись где-то по пути. Окучивание водной глади длинными шестами на плоту было хотя и посложнее, чем на лодках - он был трудноуправляемым, но, повеселее: там можно было ходить, лежать, сидеть и даже прыгать. Можно было перекусить и передохнуть от комаров, заякорившись где-нибудь на середине реки. Подводные коряги были не страшны, да и обзор фарватера реки из положения стоя был понадежнее. Парни забрали на плот с моей лодки рюкзаки и плащ-палатку, и мы дружно поплыли дальше. По прямой плот, набирая большую скорость, обходил мою резиновую тачку, но, на поворотах терял свое скоростное преимущество. У меня же скорость и маневренность заметно прибавились и, я стал мало-помалу их обгонять. Иногда притормаживал, но, потом отрывался, поддерживая свою связь с ними криками и пересвистами.

Так мы плыли часа два-три. В один из сеансов связи я не услышал ответа. Причалив к берегу около очередного поворота, стал ждать, время от времени, сокрушая лес своими воплями. Но, ответа не было. Прошел час. Никаких известий. Два. Тишина. Надо было что-то делать. Плыть на этой резиновой тарантайке навстречу парням против течения было невозможно. Даже если грести вдвоем. В лучшем случае она будет стоять на месте. Поэтому мысль искать их таким образом отпала сразу. Оставлять лодку и идти по берегу тоже было нереально, так как места были болотистые, с редкими присыпанными песочком участками. Помимо встреч с разными ползающими гадами, коих там немыслимо много, можно было с этими болотами подружиться навсегда. Оставалось только ждать и кричать. Ответов не было. Начиналась легкая паника. Ребят нет, я один, карта, рюкзаки с продуктами, плащ-палатка и спички у них. Кругом ни души.

В то время водный туризм в Мещере, да и вообще, в России, только начинал набирать обороты, поэтому туристы попадались очень редко. Сейчас другие времена. По рассказам речных мореходов последние годы Пру оседлали основательно. В летнее время от неисчислимости байдарочников рябит в глазах. Практически, каждые 100 метров какая-нибудь калоша или другая посудина, да плывет. Сейчас в Мещере, недалеко от Пры, стали строить, даже, дворцы, настолько она привлекательна. Вот как описывает представленный на фото дворец публицист Николай Чуксин: 'Барская усадьба, перед которой меркнет знаменитое Кусково и не менее знаменитое Архангельское: огромная территория, два больших корпуса классической архитектуры, изящная беседка, римская колоннада, еще один корпус, самый дальний, красного цвета, выполненный в стиле местной рязанской готики. Это усадьба очень влиятельной в нашем мире женщины - Свиридовой О.Б. Если кому интересно, то более подробно об этом можно почитать на сайте http://rimona.livejournal.com/723202.html. Но, тогда дворцов не было и паломничество на Пру еще не началось. Мысли у меня в тот момент были совсем о другом. Что делать? Кричу, свищу, жду. Отклика нет.

Дворцы в Мещере, недалеко от Пры.

Где-то в конце, третьего часа ожидания, когда паника уже стала прихватывать гортань, за поворотом слышу какие-то голоса. Благо, что хоть какие-то люди. Теперь, главное, их не упустить. Наверняка, они проплывали мимо моих пацанов и смогут рассказать, что там случилось. Быстро сажусь в лодку и выгребаю на середину реки, чтобы побеседовать с туристами. И тут из-за поворота выплывают на лодке мои пацаны. Вид понурый. Гортанных воплей моих не слышали: лес на извилистой реке очень быстро убивает звук. Оказалось, что на одном из поворотов они не смогли развернуть плот, его затянуло под могучую поваленную березу, а вместе с ним туда же потащило парней, рюкзаки,плащ-палатку, удочки, всякий скарб и лодку. После тяжелой битвы

Здесь я ждал появления плота с сотоварищами

один рюкзак смогли вытащить из объятий задумчивой березы. Долгая борьба за другой рюкзак и, главное, за чужую плащ-палатку, ни к чему не привела. Они остались навсегда ее верными друзьями. Лодка вывернулась и пыталась поплыть дальше. Ее успели перехватить и дотянуть до берега. Еще в начале похода мы хлеб и спички распределили по разным рюкзакам. Если они намокнут в одном, то хоть в другом вода их не тронет. Но, случилось худшее. Вода сожрала целиком один рюкзак и солидно повоевала в другом. В нем остались две промокшие буханки, вымокшие сухари и несколько банок с консервами. Вернуть сухари к их первозданному виду было невозможно и, они пошли на корм рыбам. Хлеб удалось лишь частично реанимировать.

Хотя я мог осознать лишь толику того напряжения, через которые прошли пацаны, спасая себя и нашу утварь от погребения, но, и при этом было ясно, что им в тот момент пришлось очень несладко. Категорийность нашего похода резко повысилась. Стал он, при таких скудных запасах провианта походом на выживание. Впереди еще была половина пути, мы не прошли пока мост через Пру на дороге к деревне Веретье.

Потерянная плащ-палатка заставила нас опять вспомнить о Сергее Бунделеве, который втайне от родителей умыкнул ее для нас. Этой потерей мы крепко его подставили.

Сережка Бунделев с Сашкой Прошляковым после окончания институтов. Сашка с гитарой.

Но, тогда эта мысль нас сильно не гнобила. Давили нас мысли о том, как нам надо будет распределять провиант для того, чтобы с ним додержаться до конечной точки нашего путешествия. А до нее было еще очень далеко.

Природа после этой аварии немного отпустила нам солнечных лучей, которые позволили нам подсушить то, что вымокло. Но, на следующий день опять начались дожди. Время неуемно подгоняло нас. Надо было плыть, плыть и плыть. Поэтому каждый наш трудовой день после битвенной ночи с неугомонными комарами, начинался рано и заканчивался поздно. Сбор подножного корма, при таком раскладе времен условиях, был, практически невозможен.

Пра в 7 км от села Веретье, где я тушил пожары

Да, и условия для сбора лесных даров были совсем неподходящими. Лес набух от воды, далеко не уйдешь, сил и времени на ползание под мокрым лапником оставалось маловато. Пока разожжешь костер, сваришь, поешь, приготовишь еловую простынку, часто тоже мокрую, и крышу над ней, уже без приборов ночного видения в лес носа совать не рискнешь. Да, тогда их, этих приборов, в природе, пожалуй, что еще и не было. Но, все эти невзгоды были лишь прелюдией к нашему, еще более тяжелому забегу с препятствиями.

На Пре есть переход, который из-за сплошных болот получается очень большим. Даже на байдарках он дается с трудом. К этому длинному переходу, на котором нет никаких стоянок, мы готовились с особой тщательностью. Спозаранку, быстро перекусив, распределив наш жалкий скарб по лодкам, прикрывшись ими, дожидались, когда закончится традиционная утренняя порция дождя. Как только дождь закончился, мы ринулись штурмовать этот длинный переход. Досталась моя очередь плыть одному на пару с рюкзаком. С одним рюкзаком было полегче, чем с двумя набитыми, кои были вначале. Но, сменщика у меня не было, была уже накопившаяся хроническая усталость, как, впрочем, и у моих напарников. Часа через 2-3 стало опять поливать. Вода набиралась в лодку, нагружая ее до бортов, снижая скорость и маневренность. Ноги, будучи в воде подмерзали. Но, надо было грести, выгребать воду, выискивать в мутном дождевом мареве коряги и на чем свет стоит бранить его Величество Дождь. Гребля помогала бороться с дрожью, настигавшую всякий раз, когда приходилось останавливаться. Когда воды набиралось много,

Мост через Пру по дороге Веретье-Кудом до ремонта

Мост через Пру по дороге Веретье-Кудом после ремонта

приходилось выходить на берег и капитально выгребать ее, а заодно и себя освобождать от излишней воды: берега были скользки, забраться на них было непросто. На это уходило немало уже скромных оставшихся сил.

И так час за часом я монотонно греб, зомбированный дождем, усталостью и безнадежным ожиданием чуда - появлением песчаных берегов. Кругом были бесконечные болота, смотреть на которые с каждым часом становилось все более и более утомительно. Уже где-то, думаю, на последней трети этого длинного перехода силы стали покидать меня, я стал подхалтуривать, переставая грести при сильном течении Пры. Реже стал, а потом и вообще прекратил выходить на берег, совершая избавление от излишней воды по ходу движения. Пацаны уходили далеко вперед, но, притормаживая, дожидались, корили меня за медленную гонку, но, я ничего поделать не мог. Подкатывались сумерки. К концу перехода силы вовсе оставили меня. Наворачивались от бессилья слезы, я уже просто гладил лопатками воду без сколь либо возможных усилий. Потом и перестал откачивать воду, на это не хватало ни времени, ни сил. Обездвиженные ноги, постоянно находившиеся в воде, стало сводить судорогой. Приходилось их постоянно щипать, чтобы привести в чувство. Связь с моими попутчиками была потеряна. Я уже давно не слышал их голосов. Видно они были тоже на пределе человеческих сил и уже не имели возможности подбадривать меня своими визитами. Представления о том, сколько еще осталось до твердой земли, не было никакого. Приличного места, где бы можно было остановиться на ночь, тоже не было - кругом одни болота. Плыть ночью, не видя коряг - безрассудно. Накатывалась паника. Злость на себя, что втянулся в эту авантюру с походом. И злоба на бесконечное петляние Пры. Думаю, что в тот момент, дурная погода, бесконечное петляние, безнадежные болота вокруг крепко подломили мою уверенность в положительном исходе нашей авантюры.

И тут случилось сразу три чуда. Первое - появился высокий песчаный берег, что означало, что болотистый участок Пры закончился. За ним еще одно - кончился дождь, оставив нам лишь легкую исморось. И третье - к берегу были причалены байдарки, а высоко на берегу стояли палатки и рядом с ними люди. Мне они в тот момент казались сказочными богатырями.

Было еще одно чудо - это оказались цивилизованные туристы из Москвы, которые узнав, что мы в дождь преодолели на наших калошах неимоверно трудный участок, усадили нас у костра, накормили горячей картошкой с тушенкой и еще дали сковородку с жареными лисичками. Видя, как нас трясет, предложили даже выпить, но, мы отказались. Нам освободили палатку, уложили в теплые спальники, забрали и высушили нашу мокрую одежду и предложили еще несколько дней побыть с ними, дабы поправить внешний вид наших замученных лиц и пошатнувшуюся психику. Все это тогда было для нас сказкой сказок. Сказочным тот эпизод кажется и сейчас. Но, мы не смогли принять их предложение из-за большой потери времени и скудости наших съестных запасов. У нас снова появились силы и вера в себя, в то, что мы можем

Стоянка москвичей. Ели тогда там были совсем маленькие

добраться до Брыкина бора. И хотя следующее утро выдалось пасмурным и дождливым, это не убавило желания двигаться дальше.

Места пошли повеселее, чаще, хотя и робко стало улыбаться солнце. Мы плыли уже несколько дней в заповедной части Пры. К левому берегу приставать было нельзя, там был заповедник. Правый берег был в нашем распоряжении. Единственно, что нас тяготило - нерадостное соотношение длины оставшегося пути и количества съестных припасов. Запасы таяли, а река петляла все больше и больше, беззастенчиво пожирая отпущенное на поход время. И тут нам повезло. На левом берегу мы увидели лодку, обычную, деревянную, без наворотов, кем-то брошенную, изношенную, заурядную и неприглядную. Была она сильно притоплена. И хотя к корме ее был прибит какой-то номер, но, ее дырявость и неухоженность показали нам, что она ничейная. Уж очень дряхлым был ее экстерьер. После недолгих сомнений мы аккуратно топориком срубили номер, выстрогали из березы весла, щепками забили щели, выгребли из нее воду с проросшей тиной-водорослями и поплыли. Одну нашу резиновую калошу мы уложили на на нос новоявленного торпедоносца, а другая была сзади на привязи. Мы стали наматывать километры водной глади на этом скороходе гораздо быстрее. Лодка двигалась гораздо быстрее и маневреннее плота. Мы поняли, что при такой скорости запасов провианта, если расходовать их экономно, может до конца похода и хватить. Но, недолго длилось наше счастье.

Где-то после часа или двух нашего ускоренного петляния по Пре на берегу в березовой рощи мы увидели трех бородатых мужичков с собакой. Один был с ружьем. Похожи они были на лесовичков, мирные, спокойные, неспешно потягивающие самокрутки. Когда мы с ними поравнялись, они попросили нас причалить к берегу. Мы спросили, зачем? Не могли бы мы им одолжить соли? Насторожило нас то, что они сидели на заповедном берегу. Посовещавшись, мы поплыли дальше. Они тронулись вслед за нами по берегу, перемежая каждый шаг добротным фольклорным оборотом, все громче и оборотистее призывая нас причалить к берегу. Мы прибавили ходу. Тогда тот, что с ружьем пальнул впереди нашей лодки, сказав, что следующие заряды будут сначала по надутым нашим лодкам, а потом и по нам. Тут уже можно было проверять наши штаны. Как только причалили, лодки наши сразу были арестованы, к нам приставили грозного пса и начался допрос. Где взяли лодку? Почему срубили номер? Куда его дели? Пока не вернете номер, не отпустим. Начали пугать составлением акта о краже государственного имущества. Оказалось, что лодка принадлежит Окскому заповеднику и, какая бы она не была, прикасаться к ней нельзя. После составления акта нас отведут на ночь в подвал, потом в милицию. Далее сообщат родителям, откроют уголовное дело, за ним исключение из школы, большой штраф родителям, а нам срок. Дали нам понять, что тянем мы на хорошую статью. Мужики были бородатые, но, юридическое крючкотворство им в некоторой степени было ведомо. Довели нас до слез. Мурыжили часа два. После серии строгих вопросов невзначай спросили, есть ли у нас водка. На наше нет, продолжали запугивать. То ли им надоело, то ли слишком много времени потратили на нас, но, узнав, что у нас есть деньги, сошлись на том, что мы выплачиваем штраф за угон лодки и, они нас отпускают. Деньги, понятно, им были нужнее, чем нам и, конечно, пошли они на водочное снятие тяжелого стресса от общения с нами. Нам самим их не хватало на обратный путь, но, свобода превыше всего и, оставив им на попечение их развалюху и значительную часть наших денежных знаков, мы поплыли дальше. Про свою бутылку водки мы умолчали. Она нам, как показали грядущие перипетии нашего авантюрного предприятия, будет еще нужна.

С обратной дорогой уже начали складываться проблемы. Мы планировали доплыть до Оки, там, по течению добраться до ближайшей пристани и от нее добираться до Рязани в течении двух дней на пароходе. Тогда пароходы еще ходили по Оке. Но, оскудение, при потоплении рюкзака, наших продовольственных запасов и увы, экспроприация значительной части наших денег бородачами, не позволявшая нам докупать продукты, поставила нас в сложное положение.

Вот сейчас думается, сколь примитивно мужское алкогольное счастье. Те бородачи, которые нас остановили, были егерями и работниками Окского заповедника. Какое-никакое образование, судя по их псевдо-юридическому сленгу, они получили. Выслушав наш печальный рассказ про наши мытарства, про потопленный рюкзак, про скудные запасы еды, про сильное отставание от графика, понимая, что мы для таких походов еще не доросли, они должны были бы сами прослезиться, списав нашу проделку с их лодкой на незрелость нашего мышления. Но, они довели нас до наших собственных слез и вытянули из нас почти последние крохи денег, дабы залить водкой свое счастье по случаю возвращения полудохлой лодки, а точнее говоря, счастья от радости чревоугодного осязания этого зелья. Конечно, попугать нас всякими санкциями они были обязаны, чтобы нам было неповадно, в будущем, зариться на чужую недвижимость. Ту лодку по ее состоянию можно было вполне считать недвижимостью. Но, деньги у нас забирать было грешно. Я не верю в божественное наказание подобного поведения, но, думается, при такой форме отношения к чужим проблемам, эти мужественные парни со временем сами себя накажут. Все же поганая эта штука водка и еще более поганы те люди-нелюди, которые ради глотка этой заразы способны на подленькую выгоду, крадущую надежду у одних и остатки ума и совести у других.

Чуть погрустив, и сделав несколько глубоких, съедающих стресс гребков от места той злосчастной встречи, мы начали смеяться. Потешались над тем, как мы рыдали на допросе, как нас будут вести по непроходимым болотам к ментам, как вплавь бы продолжали поход без наших резиновых подруг и изучали бы азбуку Морзе в тюремных камерах. Может этот смех был естественным, молодые нервы крепки и, как говорится, с младого пуза, как вода с арбуза. А может это была нервная реакция на тяжелый стресс, когда нас прессовали лесные бородачи. Или мы просто хотели затушевать этим смехом наши ненаигранные слезы и перенесенное унижение, недостойное настоящих мачо. Но, смеяться мы продолжали и дальше. И похоже, более всего, это было на смех сквозь слезы.

Дожди сменялись проблесками солнца, а мы все гребли, гребли и гребли. В один из дней, после дождевой ночной завесы и дневного неистовства небес, мы вынуждены были остановиться уже в густых сумерках на крутом берегу. Хлестал дождь, дул ветер. Мы из лодок соорудили некое подобие шалаша, но, наших резиновых спасительниц сильно раскачивало ветром, на нас сваливались потоки воды и мы вынуждены были, как Атланты, держать всю ночь наших резиновых подруг над собой. Покидать это ненадежное убежище мы не могли. Кругом стояла темень и можно было вляпаться в более серьезную неприятность. Как только рассвело, пошли искать какое-нибудь более достойное убежище. Ничего подходящего не было. На крутом, обрывистом берегу, усеянном ласточкиными гнездами, торчал самодельный трамплин из широкой доски, одним концом полувкопанный в землю. Я решил, что доску можно как-то использовать для укрытия и стал отрывать ее от земли. Просунул под нее руку и тотчас с ужасом отпрыгнул метра на три. Под доской я рукой схватился за что-то мягкое, холодное и живое. Через мгновение я

Ласточкины гнезда. Место встречи с ужом под трамплином

понял, что это была змея, и вот тогда совершил тот исторический полет. После него я стоял несколько секунд парализованный и, придя в себя, готов был бежать дальше. Но, видно змея, напуганная моей наглостью больше меня, вылетела из-под доски, соскользнула по крутому берегу к воде и грациозно поплыла, сносимая течением, на другой берег. На голове у нее было два желтых пятнышка. Это был уж. Я вздохнул с облегчением. И хотя добрые ужи тоже кусаются, этот меня не тронул. Видно его испуг оказался страшнее моего.

Мы продолжали рыскать по берегу в поисках убежища или какого-нибудь материала для построения из наших лодок укрытия от дождя. Помнится, идя вдоль берега, дальше нас не пускали вековые топи, мы подбадривали себя песней о Щорсе - Шел отряд по берегу.... Чуть углубившись в лес, недалеко от реки мы наткнулись на еле приметную землянку. Была она стара, как земная кора, вся замшелая, заросшая, утопшая во мху, полнившая подступы к ней ароматом гнетущего сырого тлена. В середине ее было сложено, заполненное песком, некое подобие ящика для костровища. В нем лежали обугленные остатки дров и ... змеиные чулки, сброшенные ядовитыми тварями при линьке. Шкуры были высохшие и мы не придали этому никакого значения, про себя лишь подумав, что в этом дворце бывали гости и до нас. Сильно промокшие и замерзшие, мы быстро собрали веток и развели костер. Он с трудом принимался, дымил, трещал, но, в конце концов сдался. Землянка топилась по-черному, дышать было тяжело, но, если нагнуться, то можно было вдыхать относительно свежий воздух. Дым стелился на уровне окон и через них вытекал в лес. Было далеко не комфортно, но, все же, лучше, чем снаружи, под непрекращающимся недержанием небес. Мы начали согреваться, языки наши зашевелились, подбадривая нас шутками и анекдотами. Но, это счастье длилось недолго. По истечении минут двадцати мы поняли, что коротать нам скупое мужское одиночество не получится. На окнах что-то начало шевелиться. Было темно, дневной свет бил из маленьких окон в глаза и, поначалу, трудно было разглядеть, что там такое. Но, потом мы увидели на фоне просвета шевелящиеся змееподобные тела. Причем это были не ужи. В тех местах водились ядовитые медянки и гадюки. Что делать? Сил покидать согревшее нас тепло было никаких.

Обитатели мещерских лесов - уж, медянка и гадюка

Да и змеи не хотели вылезать под проливной дождь. На холоду они подпримерзли, но, когда мы прогрели землянку, зашевелились. Твари похоже были уже знакомы с такой системой обогрева: они спустились чуть ниже колышущегося облака дыма и продолжали, лениво шевелясь, оставаться в землянке. Обычно животные и пресмыкающиеся бегут от дыма. То ли от холода змеи не совсем еще проснулись, то ли у мудрых тварей уже был подобный, безущербный для них опыт общения в этой землянке с дымом, но, они ее не покидали. Нам было не по себе. Под проливной дождь из теплой землянки идти не хотелось, но, и с непредсказуемыми змеями коротать время весьма утомительно. Мы приняли соломоново решение. Распочали на троих бутылку водки, надеясь, что если и цапнет змея, то антидот будет уже внутри нас. Заодно и сняли стресс от общения с этими тварями. Сегодня ученые открыли миру такую нерадостную истину, что водка только усугубляет действие змеиного яда. Но, тогда в ходу была противоположная версия ее действия. Зеленый змий считался тогда лучшим антидотом против яда земных змеиных тварей. Съев по стакану сорокоградусной, мы согрелись еще лучше и, вообще нам все стало нипочем. Пустую бутылку мы оставили мудрым и задумчивым змеям. Так, после потерь рюкзака и плащ-палатки, мы расстались с еще одной своей доброй подругой, подарившей нам, путем собственной утраты, несколько часов беззаботного пребывания в опасном соседстве с ядовитым зверьем. Под глубоким кайфом просидев около часа, может двух и, начав трезветь, мы поняли, что дразнить судьбу не стоит и, как только хляби небесные поубавились, мы вылезли из землянки и, за неимением лучших укрытий, поплыли дальше.

В такое мирное соседство людей и змей мало кто может поверить, но, все это было на самом деле и судьба, видно, выдала нам редкостный шанс выпутаться без потерь из этой непростой ситуации. А может быть, мы попросту недооценили мудрость змеиного братства, посчитавшего, что в такое ненастье не надо трогать ближнего своего. Ведь, ближе нас, в тот момент, рядом с ними не было никого. Вообще, у меня сложилось такое впечатление, что мещерские ядовитые гады достаточно дружественно относятся к братьям своим старшим. Если, конечно, на них не наступают и не занимаются охотой на них. В более поздние годы я, на берегу Пры в 7 километрах от деревни Веретье, бродя по берегу в поисках наиболее удобного места для ловли щуки очень часто натыкался на гадюк. Но, они не выказывая агрессии, быстро уползали с той тропы, по которой я шествовал.

В следующих своих походах по Пре, я пытался найти эту землянку. Место то, рядом с высоким песчаным берегом, было весьма приметным. Хотя землянка находилась в некотором отдалении от крутого берега, в его низинной лесистой части, мне казалось, что найти ее будет не сложно. Со временем, она в моем сознании стала, как бы, добрым родным домом, приютившим нас в тяжелую минуту. Но, землянки обнаружить не удалось. Нещадное время, видно, умертвило ее, незаметно сравняв с окружающим миром. Для меня стало загадкой, почему землянку соорудили не на высоком проветриваемом от комаров берегу, а в низинной части берега, причем, не поблизости от него. Ведь, в весеннее половодье она на несколько метров будет уходить под воду, летом от комаров не будет отбоя, в таких местах любят гнездиться змеи. Возможно, просто хотели подальше ее убрать от человеческих глаз. Или была другая весомая причина.

Дни шли за днями, дожди то стихали, то вновь демонстрировали, в дни ненастья, свою неодолимую тягу к земле. Закончилась вторая неделя нашего затянувшегося скитания средь вод земных и вод небесных. Мы все гребли и гребли, а Пра по-прежнему нудно петляла и петляла. Река стала от нас уставать, являя нам первые признаки скорого расставания с ней. Покоренная нашим усердием она стала услужливо выкатывать к берегам выкошенные луга, выставлять припрятанные сети, верши и прочие хитроумные рыбачьи приспособления, а иногда и самих рыбачков с их шалашами, дымком костровищ и утоптанными плешинами на берегу. И хотя появляющиеся, время от времени костровища, порубки, пустые бутылки и прочий мусор глаз не радовали, на души наши их появление в тот момент ложилось приятным бальзамом.

Рыбаки на Пре

На берегах Пры, постоянно утопающих во мшарах, практически нет деревень. А здесь стало накапливалось столько следов согревающего нас хозяйственного, а порой и бездумного человеческого усердия.

Съестные припасы закончились совсем. Осталась одна банка сгущенного какао. Надо было спешить. Мы все настойчивее гребли и гребли, а Пра все также петляла и петляла. И этим однообразием мы сильно надоели друг другу. Но, реке наше присутствие наскучило более. Поэтому в последнее предвечерье она явила нам некое подобие причала, множество лодок рядом с ним и какие-то сарайчики. Слез не было, ведь мы в этот момент почувствовали в себе какие-то признаки матерых путешественников, но, близко к глазам они, все же,

Мы гребли, гребли, а Пра петляла и петляла (вид со спутника)

подкатились. Это был Брыкин Бор! Мы победили все! Неуверенную в себе, постоянно виляющую, но, прекрасную речку Пру, собственные сомнения в возможностях преодоления такого пространства на жалких одноместных калошах, победили страх перед жутким смерчем и безнадегу перед нескончаемым дождем, выдержали вынужденную голодовку, тяжелое психологическое общение с ядовитыми тварями, холод, денную и нощную безостановочную злобную комариную экспансию с ночевками без палаток, катастрофы с потерей рюкзаков и провианта, неприятные, с огнестрелом встречи с лесными бородачами и многое, многое другое.

Брыкин бор

Оставалась ночевка и неясность, как добираться дальше. Вариант дальнейшего нашего путешествия до Оки и далее пароходом даже не рассматривался, потому что не было уже сил, провианта и желания дальше продолжать общаться с водой. У местного егеря мы выяснили, что из Лакашей на Рязань ежедневно в полдень вылетает рейсовый кукурузник. Местный люд Лакаши называл более простым и доступным пониманию словом - Алкаши. Подсчитав свои финансы, поняли, что нам хватает на билеты. Если память мне не изменяет, билет на кукурузник до Рязани тогда стоил менее 3 рублей. Средняя зарплата рабочего около 100 рублей. Святое было время. Но, с убитой перспективой.

Егерь предоставил нам свой крохотный сарайчик, в котором он хранил свой рыбацкий скарб и, поделился половинкой буханки черного хлеба. В сарайчике лечь было нельзя, настолько он был мал, но, сидя можно было переждать возможный дождь и ночные атаки бесчисленного и свирепого комариного воинства. Маленькое застеклено-зарешеченное окошко с видом на речку давало нам немного света. Последний день нашего путешествия выдался сухим, и хотя можно было посмотреть на здешнее музейное зверье, мы остались коротать остаток дня в сарайчике: усталость придавила это наше желание. Хлеб и банку сгущенного какао мы припасли на утро, чтобы заправиться ими перед дальним походом. Лодки у нас были тяжелые и требовали калорийного подкрепления. Усталость, скудные запасы съестного не очень прибавляли нам настроения. Но, местные обычаи решили поубавить нашу грусть и предоставили веселенькое развлечение, венчающее наш поход. Когда пляж, около которого располагался наш сарайчик, опустел и стали накатываться сумерки, на нем появились девушки, судя по их разговором, студентки рязанского пединститута, проходившие практику в лесничестве окского заповедника. Не подозревая о нашем присутствии, они сбросили с себя одежды и голышом стали принимать водные процедуры. Мы решили себя не обнаруживать, наслаждаясь бесплатным зрелищем. Но, Аркашка не удержался и гаркнул. Реакции не было никакой. Лишь одна из девушек лениво обернулась, целомудренно продолжая пленять речку и нас томительным своим присутствием. Нам и егерь говорил, что девушки в теплые вечера не упускают возможности поплескаться, в чем мать родила, в водах Пры. Вскоре этот неоплаченный вальс-стриптиз полуночных русалок закончился и, мы мало-помалу стали приходить в себя, надеясь на какое-то подобие сна. Сидя поспать, тем более, после такого зрелища, нам не очень удалось. Но, это были несущественные мелочи на фоне того, что мы, все же, добрались до конечной точки той земной тверди, о которой мечтали весь поход. Жили тогда студентки в общежитии, которое позже стало называться и гостиницей. Сохранилась она и по сегодняшний день, но, сейчас там строят новые здания для новых русских - конно-спортивные комплексы

Встав рано-поутру, поровну поделив хлеб и приукрасив его сгущенным какао, мы попрощались с притихшей Прой, благодарственно известили уже бодроствующего егеря о своем оставлении предоставленной нам кельи, и поплелись в Лакаш. Автобусы из Брыкиного Бора тогда не ходили. Позже пустили автобусные линии из столицы мещерского края до Спасс-Рязанского и до Рязани. А тогда мы отправились пешком. До Лакашей было километров 6 разбитого дождями сухопутья. И хотя ходить мы уже разучились, нас такое расстояние не пугало. Дорога с неподъемными лодками была тяжелая, но, с песнями. Тогда у нас в ходу была песня о Щорсе - Шел отряд по берегу, шел издалека, шел под красным знаменем, командир полка. С песней было легче. Мы тогда были пионеро-комсомольцами и патриотические песни хорошо ложились нам на душу. С хорошим запасом по времени пришли в Лакаш, купили билеты и полетели. Самолетом мы летели впервые. Боялись и не очень.

Гостиница, год 1961

Внизу, под нами, неслись поля, полностью залитые водой. Ока в тот год летом разливалась трижды, погубив, вместе с дождями хлеба, множество других культур и

Конно-спортивный комплекс,2010 г

туристический кайф во всех его видах. Легкий и старенький самолетик трясло, он проваливался и вспрыгивал, иногда покашливал, пугая нас тем, что его моторчики заглохнут, но, все же, исправно тащил нас в Турлатово, которое находилось в 4 км от Рязани. Раньше это был неплохой аэродром, для которого было начали строить гостиницу. Но, когда в 90-е годы страна умирала, его закрыли. Сейчас его вновь открыли, но, рейсов мало. Приземлились мы в Турлатово подпрыгивая, но, удачно и автобусом по домам. После этого похода я неделю проспал, лишь изредка поднимаясь, чтобы подзаправиться, перекинуться парой слов с родственниками и опять в койку досматривать сладкие сны про наши славные победы.

Так закончился наш первый поход по главной водной магистрали Мещеры - реке Пре. Мы возвратились с задержкой на 4 дня. Постоянные дожди и вынужденная гонка не дала нам возможности насладиться ее красотами. Но, воспоминания о ней и этом походе останутся в моей памяти навсегда живыми.

Родители нас заждались. Если бы они знали, что мы пошли втроем, без старших опытных руководителей, то поход бы не состоялся. То, что мы им наврали, конечно, плохо. Но, может это тот самый случай оправдания святой лжи, коя во имя спасения их здоровья и нервов, пользительнее правды? Как бы они нервничали, если бы знали, что мы ушли втроем?!? Или по поводу того, что мы вернулись позднее обещанного? Вопрос этот непростой и решать его родители и дети будут в соответствии с уровнем их доверия друг к другу и планкой допустимых в данной семье рисков. Принятые риски нашими головами, еще не отформатированными неудачами, в тот раз оправдались. Бывает и не оправдываются. Может из-за недостатка доверия или неточного определения уровня рисков? Дети в наше время и, во времена будущие, все дальше будут уходить из-под родительского попечительства и, один из немногих способов избежать неоправданных рисков - научить детей правильному разумению в оценке своих возможностей, умению ценить бесконечно щедрый дар - их собственную жизнь и уважительно относиться к переживаниям взрослых. Получилась эта мысль, как и некоторые другие, банальными и пафосными, но, по-другому пока не складывается. Этот поход был для нас тяжелой дорогой испытаний: Ока тем летом из-за проливных дождей разливалась трижды, мы попадали под смерч, по нам стреляли, мы тонули, мокли и замерзали по ночам, сгорали под солнцем и промокали до костей, многие километры несли на себе непомерный груз, спали на еловых ветвях с крышей из листвы, коротали время дождя вместе с гадюками в землянке - их родном доме, нас без палатки заедали комары, онемевшие от бездвижья ноги, погребенные на дне лодки под слоем воды от потоков проливного дождя, сводило от судорог: одновременно грести и выгребать воду не было сил и времени, нас затягивало вместе с плотом под могучие падшие стволы берез, под одной из которых почил наш рюкзак с провиантом и плащ-палатка. Последние три дня мы голодали - ели только сгущенное без хлеба какао, ночь коротали полусидя в тесной метр на полтора кладовке егеря и многое, многое другое. Но, были и положительные эмоции. Мы одолели на тупых, тихоходных лодках Пру практически на всем ее протяжении - от Спас-Клепиков до Брыкина Бора, что даже на байдарках весьма утомительно, общались с добрыми людьми из Москвы, приютившими нас на один день у себя и, накормившими нас досыта после нескольких дней нашего вынужденного голодания, один день познавательно плыли параллельно с вечно пьяными атомщиками с Воронежской АЭС, смывавшими накопившуюся радиацию и стресс в водах Пры, так как из провианта у них была только водка, одержали над собственным страхом победу, когда у нас в землянке, топившейся по-черному, с костром в середине, в 30 см от наших голов в окошках просыпались полудремотные от дождя и холода гадюки, испытали свою психику на устойчивость, когда в 20 метрах от нас смерч с ужасным треском выворачивал сосны и бросал их рядом на землю и некуда было бежать, вода столбом, страшный ветер пуляет сломанными ветками, научились жить в лесу без цивильных приспособлений, терпеть голод и холод, неустанно грести под проливным дождем, научились ценить природные богатства и питаться наземными яствами, любоваться закатами, природными причудами, а из кладовки егеря любоваться наготой не подозревавших о нашем существовании студенток из Брыкиного бора, приходивших по вечерам купаться голышом на местный пляж. Мы впервые добирались до Рязани на самолете, под которым редко была видна затонувшая от многократных разливов Оки и бесконечных дождей земля, прибыли домой тощими, но, окрепшими, не утратили дружбы, которая даже среди взрослых при постоянных невзгодах и непомерной усталости часто перерастает в неприязнь.

Это был мой последний, тяжелый, но, очень полезный школьный поход. Он добавил к нашим 15 годам еще года 3-4 опыта и психологической устойчивости.

После этого похода было еще много походов в более взрослой жизни, но, этот был главным, наиболее познавательным и поучительным, поэтому несколько слов о нем.

Где сейчас и чем занимается Аркашка Тюрин, я не знаю. Сашка Прошляков, закончив в Воронеже биологический факультет университета, продолжает трудится в Окском заповеднике, сохранив преданность этому удивительному краю.

После этого похода тяга к путешествиям стала постепенно превращаться в желанную летнюю патологию и, я еще не раз ходил по Пре и другим рекам Мещеры водными и пешими путями с первой и второй своими семьями и семьями сестер. За жизнь в командировках и частным образом я протоптал параллели и меридианы по наземным, воздушным и водным артериям от Байкала до Стокгольма, от Урала до всей Прибалтики, от Еревана до Питера, от Москвы до Хаммамета, От Луксора до Каира, от Ташкента, Самарканда до Смоленска, от Львова до Новосибирска и Кемерово, побыл более чем в 200 российских и зарубежных городах, видел Арарат и, возможно, мифического Ноя, до сих пор блуждающего по горе, остроконечные пики Памира, покоренный временем, мудрый седовласый Урал, унылые безжизненные горы-холмы Египта, с парашюта вкушал великолепную панораму природного великолепия Туниса, верхом на верблюде сушил легкие раскаленным воздухом Сахары, отбивался от темных туч всеядной саранчи, неразумно гасил жажду познания в ледяных июньских водах Байкала, слышал несущийся через тысячелетия рев жаждущей крови толпы в карфагенском Колизее, покорял горные вершины, точнее вершинки Киргизии, Грузии, Абхазии и Армении, предгорья цепей ТяньШанских гор, падал ниц перед рукотворной громадой братской ГЭС и неустанно глотал воздух познания земных и рукотворных шедевров.

Я опять убежал далеко вперед из моего детства, поэтому вернемся к незаконченному сказу о наших дворовых интригах.

### 11.Дела общественные

Пока я учился в школе, первая общественница нашего дома - Евгения Кантор, старая безобидная еврейка, попросила меня заняться библиотекой, собранной из пожертвований жителей нашей обители. Причин для организации таких библиотек было несколько. Первая заключалась в возможности как-то понизить градус общественного кипения неуемных одиноких душ сотворением доброго дела. От этого повышался и градус их значимости в своих и чужих глазах. Вторая причина основана тоже на добрых помыслах: одинокие старушки, владевшие библиотеками, уже мало с ними общались из слабости зрения и читанности-перечитанности книг от корки до корки. Заодно квартира освобождалась от пылесборника и пристанища разного рода насекомых: моли, клопов, кои тогда были нередкими поселенцами в квартирах. Третья причина - забота о народе: пусть приобщается к шедеврам литературного слова. Но, приобщаться к шедеврам не очень получалось: наши литературные меломаны и книжные знатоки сдавали, преимущественно макулатуру. Знаю потому, что я ее сортировал.

Среди взрослых на эту неоплачиваемую должность заведующего библиотекой дураков не нашлось. Тогда она, после долгих уверений меня в том, какой я начитанный и умный, упросила меня заведовать этой библиотекой. Ее выбор пал на меня не потому, что я был умный, а потому, что я не тусовался с бандитской порослью нашего дома, которую все, особенно евреи, побаивались. Ну, еще и потому что ребята клубились вокруг меня: они регулярно собирались у меня в сарае и с нескрываемым любопытством смотрели, как я ставил разные химические опыты - вулкан, змея, серебрение монет, светящиеся в полной темноте глаза собаки Баскервилей, превращение воды в вино, взрывы. Удивлялись, что можно запросто гнуть на огне спиртовки стеклянные трубки, плавить металлы с помощью угля соды и паяльной трубки, выплавлять свинцовые грузила для донок и удочек. Творил я в сарае и другие, порой и небезобидные опыты.

Мое увлечение химией было далеко не безопасным. Прожигал, от неопытности, кислотами и щелочами одежды. Однажды, сжег смесью магния с марганцовкой себе кожу на пальцах правой руки, бывали взрывы. С опытами в сарае я, чуть было, не был привлечен в качестве фальшивомонетчика. В годы детства гербовая сторона трехкопеечных и двадцатикопеечных монет отличалась лишь цветом - желтый цвет латуни у 3-копеечных монет и серебристый медно-никелевый сплав для 20 копеечных. При опускании латунных монет в раствор азотнокислой ртути они обретали блестящий, характерный для ртути, серебристый цвет. Для несведущих это было удивительным превращением. Ко мне приходили пацаны и я, по их просьбе, запросто, таким образом, облагораживал 3-х копеечные монеты до значимости 20-ти копеечных.

Поистрепанные временем сталинские 3-х и 20-коп-е монеты

Позже выяснилось, что некоторые пацаны выдавали эту монету за 20 копеек, подсовывая ее гербовой стороной. Один из парней на этом, в нашем магазине попался. За такие дела кары, в те времена были очень суровые. Но, добрые продавцы из нашего магазина отвели парня к родителям, и крепко постращав его и обомлевших от страха пап-мам, сказали, что, в следующий раз сообщат в милицию о подделке монет. Перепуганные родители, выяснив у пацана, откуда посеребренные трешки, нагрянули ко мне в сарай и сильно накрутили мне извилины. Побеседовали и с моими родителями. После этого я прекратил манипулировать с монетами, превращая медяшки в серебро. Тем более, что кроме ненужных, по сути, криминальных забот, я на этом деле абсолютно ничего не имел. Ну, конечно, дешевый авторитет у пацанов я, таким образом, приобретал. Но, это было очень зыбким приобретением. Зыбким, с учетом колоссальности наказаний, которые могли пасть на головы моих родителей.

Я не был нумизматом, но, кое-что из старых сталинских монет у меня сохранилось.

Монеты СССР, России и прочие

В монетах прописана, как это банально не звучит, история страны и история нашей жизни. Прописана не столько их видом, датой выпуска и степенью потертости, сколько нашим отношением к ним. Копейками мы тогда не разбрасывались. На копейку можно было купить коробок спичек, стакан газированной воды. Летом, в жару такой стакан газировки, к которой мы, в те времена, относились с пиететом, всегда был кстати. Крепка тогда была и копейка нашим уважительным отношением к ней. 15-копеечные монеты использовались в уличных телефонах-автоматах. Это были уже большие деньги и звонили мы, поэтому, тогда не часто.

В 1961 году Хрущевым была проведена реформа денег. 10 старых рублей менялись на новый рубль. Народу она очень не понравилась. Популярный тогда рынок, отреагировал на реформу, по-своему. Например, пучок зелени, стоявший до реформы 5 копеек, на рынке продавали за те же 5 копеек. В магазинах товары тоже подорожали. Повезло тем, кто накопил много 1, 2, 3-х копеечных монет. Их оставили. Начиная с 5 копеек монеты поменяли. 2 копейки мы использовали в телефонных будках вместо пятнадцатикопеечных. Уличный телефон, на какое-то время стал для нас более доступным. Телефонная будка, как танк стояла около нашего подъезда: в ней было много тяжелого металла и мало стекла. Телефонный аппарат был литым, непроницаемым, с вращающимся номеронабирателем, с цифрами и буковками. Любители легкой наживы пытались его взломать, но, редко когда это получалось. Раньше тлефонные номера начинались с букв. В Москве были шестизначными. Например, А13652. В Рязани, в то время, хватало и четырехзначных номеров. Телефонами тогда владели очень ограниченный круг лиц: директора, работники силовых служб. Был телефон и в квартире Есениных. Установили его у них, не без участия Сергея Павловича Королева, личным пилотом которого тогда работал отец Олега. Из телефонного аппарата около нашего подъезда взрослые пацаны, после звонка, выбивали 15 копеечные монеты обратно. Для нашей возрастной категории это был капитал, добываемый не очень сложным путем.

15 копеек СССР, 1931 год

То же проделывали и с 2-копеечными монетами, заменившими пятиалтынные в телефонных автоматах. Тогда эти мелкие монеты многого стоили.

2 копейки СССР

На 3 копейки можно было купить стакан газировки с сиропом, проехать на трамвае и автобусе. На 10 копеек можно было сходить на детский сеанс в кино, купить хорошее мороженное и прочие сласти.

10 копеек СССР

Ну, а 20 копеек уже были состоянием. Потом деньги стали мельчать. Сейчас самая крупная монета - 1 евро, но, сколько она просуществует, сказать пока никто не может. В 2012 году начались для этой монеты штормовые времена, из которых, если она и вырвется, то наверняка изрядно потрепанной.

Одно евро 1999 года производства

Но, очень скоро денежные знаки вообще отойдут, так что не будем трепать нервы по поводу судьбы этой монеты. Наличка умирает: платежи идут через Интернет. Набирают силу биткоины. У этой валюты пока еще нет общепринятого образа, ибо она имеет виртуальное хождение, но, выглядит она примерно, так. p align="justify"

Примерный вид биткоина

Так продолжим о моих библиотечных делах. Еще одной причиной доверительного отношения Кантор ко мне было то, что я дружил с Немой Гер. Она была дружна с его родителями. Рабочий люд в библиотеку ходил мало, что волновало Кантор, но, не меня. У меня эта библиотека была моим кабинетом, в котором я царствовал, ну и мое школьное самолюбие тешило то обстоятельство, что я на взрослой должности. Приходило мое пацанье, немного взрослых, в основном, женщин. Так как библиотека находилась в глубоком полутемном небезопасном подвале, то девочки побаивались туда ходить и лишь самые смелые иногда заглядывали ко мне. Просуществовав около года, библиотека закрылась. Я поступил в московский институт и заведовать библиотекой стало некому. Просветительский проект лопнул. Жалко. Но, таков складывающийся тренд. Потихоньку умирают и государственные библиотеки. Спрос на книги резко упал с появлением интернета и всякого рода гаджетов. Сначала были глиняные таблички с письменами, потом папирусы, затем бумажные книги, а сейчас наступила эра электронных носителей информации: книг, смартфонов, планшетов и прочей электронной рухляди. Так о них будут говорить в 22-м веке.

А вообще активной общественной жизнью ни в школе, ни в институте я себя не очень баловал. В комсомол я вступил только в 10 классе, и то лишь под сильным нажимом председателя комитета комсомола, стращавшего 2 года меня тем, что такое мое отношение к этой организации боком выйдет моим родителям. Когда проходили комсомольские собрания, я вынужден был покидать класс и слоняться в школьных коридорах, прячась от учителей, кои не знали, что я не член ВЛКСМ (Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи). В партию я вообще не стал вступать, несмотря на активную агитацию двух парторгов института Гинцветмет, куда я распределился после окончания института. Слишком много было лживого в ее рядах: даже через плотный прищур глаз было видно, что партийная верхушка нашего института была самая хапужная, гнилая и наглая.

Жил в нашем доме еще один интересный парень - Сашка Карнов. Большим своим другом я его называть бы не стал, но, отношения у нас были очень неплохие. Он был на 2 года младше меня, но, жизненным опытом богаче, потому я порой относился к нему, как к старшему товарищу. Говорил он завитушечно, круг его интересов был достаточно широк для того, чтобы с ним можно было не скучать. Мои прежние друзья по дому или разъехались, или, устроившись на работу, утратили необходимость плотного общения со мной. Жил он в элитном первом подъезде, в комнате Вальки Егорова, семья которого, после его определения в тюрьму, съехала. У Сашки за плечами была неоконченная восьмилетка, тем не менее нас единила общая тяга к литературе, научным новостям и желание просто над кем-нибудь подурачиться. Он обладал отменным чувством юмора, ему не надо было дважды повторять один и тот же анекдот. Отца у него не было, мать была музыкантшей, неплохо обеспечивающей частными уроками в состоятельных семействах Сашку с сестрой. Они жили в своем, достаточно раскрепощенном мире, в котором Сашка быстро набирался жизненного опыта. Сказывалось непролетарское происхождение его матери, имевшей широкий круг общения в состоятельных семействах и общественных организациях. И это ее отношение к жизни в лоне семейного воспитания вольно и невольно передавалось ему. Вообще, семейное воспитание, как это банально не звучит, это наше я. Это как платье или костюм шитый домашними портными на детей. От того, как он будет пошит, зависит судьба ребенка. Будет он плохо пошит, тесен, будет сковывать движения и мысли ребенка и ему уже будет сложно во взрослой жизни выходить за пределы, очерченные этим незримым одеянием. Сашка же запросто вел себя в любой компании, не тушевался перед школьными иерархами, не боялся ментов, непринужденно вел себя с девушками и женщинами, которые были на 5-7 лет старше его. Он лапал 20-летних девушек из состоятельных семейств при своих 15 годах уже после непродолжительного знакомства. Причем, они сильного возмущения не выказывали, видимо, делая скидку на Сашкин возраст. Около нашего большого дома, между парком дворца пионеров и Садовой улицей стоял одноэтажный очень приличный желтокаменный дом, огороженный со всех сторон заборами. Там жило семейство, не стремящееся к общению с жителями соседних домов. В этом доме жила симпатичная девчонка наших лет, с которой я хотел познакомиться. Но, случая не предоставлялось. Да и смелости у меня не хватало. Сашка Карнов познакомился с ней в 2 мига и после года дружбы предложил мне поменяться девушками. Я тогда дружил с Галей Гавриловой. Обе девушки были весьма симпатичны. От такого его предложения помню, я сильно опешил, потому, как такой обмен для меня выглядел просто предательством, торговлей телами и душами. Для него такой обмен был, похоже, уже пройденным этапом. У его мамы было трое детей и все от разных мужей. На его фоне я выглядел, как мне казалось, весьма неопытным в отношениях с девушками пацаном. Но, виду не показывал, иногда ставя его на место при слишком вольных не совсем нормативных его жестах, словоизляниях, предложениий. Он, хотя в дворовом социуме был более продвинут, чем я, но, к моим репликам весьма прислушивался. Учеба в Москве нас разлучила, потом их семейство получило квартиру и что стало с ним потом, я не знаю. В сетях Интернета найти его мне не удалось. Единственно, что нас с ним разъединяло - это его антисемитизм. Я его за это не осуждал, но, и не приветствовал его слишком активные высказывания против евреев.

Мои дружеские отношения с евреями мне, порой выходили боком. Ко мне не очень хорошо относились наши местные авторитеты, не балующие евреев своим дружелюбием. Они верховодили в нашем дворе и держали местное, даже взрослое, пацанье в узде. Такой пример. Было мне тогда лет 8. В одну из снежных зим, когда во дворе сложились почти 2-х метровые крепкие сугробы, более взрослые пацаны вырыли в них подземные ходы, пещеры, переходы между ними, люки наверх, одним словом катакомбы. Копали все это обычные наши пацаны, а командовали там наши бандюганы. Убивало мое самолюбие то, что меня туда они не пускали, намекая на то, чтобы я такие подснежные убежища рыл со своими евреями, хотя моих ровесников пускали запросто. Но, в это снежное подземелье я, как-то ночью, со свечой в руках все-же проник. Катакомбы показались бесконечными и жуткими. Страх усиливался из-за свечного мерцаниия, блуждания и мистического шептания теней, создаваемого шорохом моего трусливого движения средь них. В голову лезли рассказы о всякой чертовщине, о погребенных заживо в лавинах и подземельях. Вылетел я оттуда пулей: все же на дворе стояла ночь, а пацан я был еще совсем несерьезный.

Той зимой и в последующие зимы, поздним вечером или ранним утром, я часто выбегал на улицу растираться снегом после активной физзарядки. Было не очень приятно на морозе драть кожу колючими кристаллами, но, потом дома, в тепле, приходило ощущение бодрости и пионерское осознание выполненного долга. Выбегая на снежные процедуры, я старался избегать взрослых, дожидаясь тишины в подъезде, и почти голышом скатывался с 4 этажа вниз и, после лихорадочного безумного и быстрого снежного обдирания, стремглав, впереди собственного визга мчался наверх. Но, иногда, на кого-то из жителей подъезда я, все же, натыкался, пугая их голым торсом и паром, идущим от раскаленной бордовой кожи. Возникали немые сцены.... Иные даже обращались к моим родителям с вопросами ... про адекватность .......

Летом мы играли в прятки, футбол, теннис, сражались на шпагах, играли в шахматы, карты, домино, лото, в пристеночку на деньги, иногда рыбачили и совершали в солнечные дни походы на речку. В пристеночку, где доминировали взрослые ребята, я чаще проигрывал, в сражениях на шпагах, шел без поражений, в шахматы, карты и теннис у меня получалось неплохо, в домино не очень любил играть.

Зимой - лыжи, снежные крепости, игра в снежки и ожидание наступления весны. Весной начинали журчать ручьи и, мы выпускали по ним самодельные флотилии. Были кораблики с парусами и с рулем. Была в них какая-то романтика. Может быть, за их парусами мы видели море, на котором никто из нас никогда не был. Плыли они по нашим лужам-морям, подгоняемые ветрами, беззвучно и красиво. Тогда заводных самодвижущихся машин и игрушек не было. Может быть, поэтому самостоятельно плывущие кораблики были нашими лучшими игрушками, окрашивающими наше детство в романтические цвета.

Футбол был нашей любимой игрой. Мы гоняли мяч с утра до вечера в парке Дворца Пионеров, иногда прогуливая школу. Вспоминаю о тех временах, как о самой счастливой поре моего детства. В стылое осеннее предвечерье, после школы, мы единым комом скатывались из своих подъездов и, мчались в парк наперегонки с футбольным мячом, чтобы там выяснить, кто из нас был сильнее, мудрее и поспособнее в его приручении. Тем самым, неосознанно участвуя в этой извечной забаве человечества по демонстрации собственного превосходства. Стылый сжиженный воздух втекал в легкие, накачивая наши мышцы силой, а спящие извилины - сообразительностью и спортивным азартом, требующим мгновенного принятия решений. И если все это удачно складывалось и ты забивал гол, то Олимп казался маленькой вершинкой, на которую ты смотрел с заоблачной высоты. Вообще моменты счастья в детстве складываются из твоих микроскопических побед на всех фронтах - в спорте, учебе, в дружбе и преодолении неприятельских отношений. Все это мечтательным детским умом раздувается до значительных размеров и тем тешит его сознание. Играли до полной темноты и изнеможения. А потом, в подъездах перемалывали перипетии футбольных сражений, делились между собой рассказами о своих удачах, а иногда и с родителями. И не будет откровением сказ о том, что удача сопутствует по жизни тем людям, с которыми в детстве родители умели радоваться их детским успехам, приумножая, тем самым, их уверенность в собственных силах.

За мной была одна непростая, временно отлучающая меня от футбольных сражений, обязанность - вечером приводить из детсада младшую сестру - Танюшку. В это время, мы, как правило, играли в парке в футбол. Я, продолжая играть, тянул почти до закрытия сада, потом бежал в сад на улицу Шедрина, а затем, почти бегом, вместе с упирающейся сестренкой пёхал назад, чтобы снова встроиться в футбольные баталии. Постепенно она включалась и начинала бежать вместе со мной. Особенно быстро мы пробегали мимо школы ? 23, школы для детей с задержкой развития, находившейся напротив парка Дворца

Школа для детей с задержкой развития ?23

пионеров. Мы, да и многие взрослые, ее называли тогда школой дураков, что, конечно, сейчас лишь немногие себе это позволят сделать. Школа и сейчас сохранилась почти в первозданном виде, что городские власти никак не украшает. Этим, обделенным природой детям, надо бы выстроить лучшую школу в Рязани.

Возможно, эти подневольные, из детсада до дома, пробежки потом помогали Тане одерживать победы на союзных чемпионатах по охоте на лис. Сестра входила в состав сборной СССР по этому виду спорта и неоднократно одаривала меня всякими завоеванными призами - очень дорогими и дефицитными в ту пору электронными часами, фотоаппаратами и прочими ценностями. Возможно она, таким образом, отрабатывала мои уроки детсадовского тренинга, проводимые в те далекие годы. Но, обидно было то, что, несмотря на многократную удачную охоту на лис, ни одной лисы она мне не подарила. Да и на ней самой я их не видел. Видно складывала в бабушкин сундук.

В охоте на лис преуспел и ее муж, Анатолий Воробьев, будущий главный инженер электролампового завода, в доме которого прошло мое детство, Он же позже стал министром топливно-энергетического комплекса Рязанской области. Анатолий тоже достиг немалых спортивных высот. Так что совокупно это была самая чемпионская семья в бывшем СССР.

Я вот только что произнес малознакомое слово СССР и, возникло внутреннее неудобство, такое ощущение, будто бы соврал. Хотел назвать СССР по-другому, ну как бы Советским Союзом, но, язык тоже не поворачивается. Как-то стало неудобно произносить эти слова. Вроде как, была такая страна, но, те, которые родились в 1985 году и позже, этого уже не знают. А те, которые раньше, уже и не все помнят. А я в

Воробьевы Чемпионская семья (по охоте на лис)

ней родился. И что делать то? Скажешь, что родился в Советском Союзе, и задумаешься. Внуки ведь могут спросить, а где это. И надо будет им рассказывать и доказывать, что, все же, была такая страна, и мы жили когда-то в ней. А может и не жили?!? Они, внуки ведь могут и не поверить. В паспорте то моем записано, что я гражданин России, а не Советского Союза. Получается, что не было страны. И не было чемпионов у этой страны. И граждан не было. Все мы стали, проживая на родной земле, бомжами или, в лучшем случае, гастарбайтарами. Эдакие виртуальные тени с непривязанной к стране историей их бытия. Остались мы без Родины, канувшей в безвременье по воле одного безумца, которому очень захотелось побывать во власти. Ведь видно было, что он не в порядке. И видно было тех людей, которые крутились вокруг него и щедро пользовались его мутным сатанинским духом. Вот как оценил инетовский народ нашего героя - см. в конце сайта http://www.webpark.ru/comment/72130 - и http://www.duel.ru/199717/?17_2_1.

Это был хамелеон в человеческом обличье. Когда надо было, он послушно разрушал ипатьевский храм, продолжая, таким образом, гнусное дело Войкова, расстрелявшего царя и его семью. Он продолжал громить храмы морально и физически, потому что был верным сыном КПСС. Но, как только стало неудобно быть членом КПСС, он тотчас бросил свой партийный билет и стал бороться с осудившей его КПСС, стараясь поставить ее вне закона. Потом он приобщился к церкви, всячески замаливая свои грехи от мерзких дел его, творимых против нее. Далее он стал облизывать американцев, лег под российских олигархов. И все это время пил, пил и пил. Вот таков, без хвалы и хулы краткий портрет нашего первого президента. Если бы я такое рассказал про какого-нибудь заурядного, районного масштаба члена КПСС, то он бы сильно на меня обиделся.

СССР этот тип уничтожил. Одно утешает, что Россия тоже звучит неплохо. Благородно и исторически. Только хотелось бы, чтобы память об безвременно ушедшей в подземелья истории великой страны по имени Советский Союз, сохранилась не только в наших головах, но, и головах наших потомков. А дух алчного и тупого человечка, иудно ее продавшего и p align="justify"

Первый президент России -ЕБН (Ельцин)

похоронившего, выветрился и был бы забыт навсегда. И если вспоминался бы по какому-нибудь поводу, то только нарицательно, только как дух Иуды, предавшего за 30 серебряников и собственное дутое величие, будущее великой страны. Этот меркантильный геополитический бизнес олигархического холуя очень дорого обошелся стране. А в итоге похоронил и его. У этого клоуна, обещавшего съесть свою шляпу и лечь на рельсы, залившего, по не могу, душу алкоголем, было двое соучастников. Один с Украины, другой с Белоруссии. Эти гении вместе с нашим дубовитых дел мастером радостно распилили Советский Союз.

Наших соседей тяготило соседство России. Считали, что Россия подчиняет их своему диктату и варварски пьет из них соки. Когда я в далекие преддевяностые годы был много раз на Украине, в Запорожье, Константиновке и Днепропетровске, то мне постоянно подсовывали листовки о том, что Россия опустошает Украину, которая все свое продовольствие и прочие товары отправляет в Москву. И где они сейчас. Самостийная и незалежная продолжает, начавшееся после развода, свое пике в пропасть, а лукашенковская Белоруссия уже давно бы там была, если бы Россия не тащила ее с бурлацким надрывом оттуда. Вот таков результат этого распила и таков ответ на пропагандистские изыски о том, что Россия губила экономику этих стран. И этот лихорадочный разлом СССР через колено произошел в те времена, когда разумная Европа поняла, что надо объединяться и успешно начала это делать. Так кто же виноват? А виноваты, прежде всего, мы, поддавшись на дешевые лозунги пустого человечка. На его дешевый трюк с партийным билетом и партией, поднявшей его на такую высоту. Он сокрушил Ипатьевский монастырь, где казнили царя и его семью. Он крушил храмы, но, потом боголепно осенял себя крестами, дабы прибрать к своим грязным рукам и волю верующего люда. Десятилетие его преступного и подтасованного правления опустило страну на 20-30 лет. Судить его уже невозможно, но, суд истории все глубже и глубже погружает память о нем в могилу забвения. Когда умер великий фараон Эхнатон, взбешенные его революционными реформами жрецы поспешили стереть память о нем со всех скрижалей и памятников. Сейчас не то время. Историю не спрятать. Но, на домах, где жил наш дубовых дел мастер надо прикрепить мемориальные доски с надписями - здесь жил главный киллер, киллер убивший великую страну. Отнял он, с нашей помощью, у нас историю отечества. Вот таки дела. Отдаем мы, уже не в первый раз, не задумываясь, во всякие грешные руки свое отечество. Тогда мы вовсю кричали: нам нужен Ельцин.

Нам нужен Ельцин

Теперь мы разобрались, кем он был. Властолюбцем, взобравшимся на престол. Но, его и после смерти продолжают возвышать. В основном те, кто с ним разворовывал страну. Устраивают ельцинские чтения, ставят памятники, призывают чтить его. Призыв неуместен. Когда умирает уважаемый человек, тогда о нем с добрым словом. А когда умирает правитель, который ради власти, ради кресла разорял страну, то над таким злодеем очень уместен суд народный, суд исторический, чтобы другим было неповадно.

Высший уровень цинизма, когда музеи и памятники ставят тем, кто страну разорял и чернил. Музей Ельцину в Екатеринограде тому пример. В Рязани собираются открыть музей и памятник еще одному виртуозу пасквиля, мастеру пера черными чернилами - Солженицыну. Боюсь, что в стране скоро не останется камней для памятников тем, кто по-настоящему этого достоин. Наталья Солженицына усердно занимается подготовкой к открытию в Рязани музея Солженицына. Там он тоже писал свои пасквили. Рязанцы собирают подписи против открытия музея. Поддержите их, поставьте свои подписи. Нельзя открывать музеи людям, которые вживую закапывали или обливали черной грязью нашу страну. Их политический бизнес был построен на фундаменте из этой грязи.

Россия пикировала во времена Ельцина в преисподнюю. Гнилое нутро его было видно с самого начала, но, люди повелись на его слова. Рвали свои пасти за него. Теперь рвут волосы и глотают слезы нищеты, сработанные алкашом. Сначала он предал партию, потом народ. Его явление - страшное пятно на всей истории России Хамство его представляли как железную волю, коей не было, а были бесконечные запои. За это ему создали Ельцин-центр. Это еще один акт политического вандализма. История вынесет его правлению бранную эпитафию - "Разоритель земли русской". Нужно перепрофилировать это осиное гнездо в центр борьбы с алкоголизмом, с политическим безумием и с нечеловеческой жаждой карьеризма. Сразу с тремя пороками в одном лице. За Ельцин-центр цепляются сейчас его сподвижники. Они, благодаря поддержке США, еще обладают какой-никакой силой..

Ельцин-центр, на который убухали 9 млрд

Задача ельцин-центра - укоренить в нас и последующих поколениях мысль о том, что мы слепое быдло, руководить коим может даже закоренелый пьяница. И ничего страшного в том, если и последующие наши руководители будут столь же крепко квасить. Это генетическая война. Так изуверски Запад старается подломить Россию. Ну, а Ельцин-центр, в который вбухали по самое не могу, это на века. Только как центр позора и глумления над народом. Ельцин-центр - это вечная батарейка для навальных, гозманов, драниных, надеждиных, пивоваровых, макаревичей, венедиктовых и прочих апологетов Ельцина, подпитывающихся энергией в этом гнездовище политического распутства.

апологеты Ельцина

Режиссер Никита Михалков вроде бы как благоразумно предложил устроить музей Ельцина в квартире, где он жил. На Осенней улице в Москве. Думаю, что предложение Михалкова не совсем правильное. Не учитывает реалий сегодняшнего дня. Если музей устроят в квартире Ельцина, то соседи разбегутся. Потому, что придется раз 5-10 в месяц перекрашивать стены подъезда, вставлять стекла, закрашивать неудобоваримые фразы, ремонтировать стены, держать дивизию дворников. Бюджет никакой страны таких расходов не выдержит.

Поддержка центра Путиным - это его ошибка. Он этим понижает свой имидж. Предлагаю название центра чуть видоизменить. Назвать этот мавзолей "Центром ельцинского позора". И там выставить все его видео, как он бухал в Америке, в Исландии, как дирижировал немецким оркестром и пел там же Калинку при большом подпитии и стечении народа. Такого позора Россия не видела. Всего не перечислить. У него такой большой видеоряд, что и не хватит всех залов мавзолея, чтобы отразить хотя бы малую толику его выкрутасов позорящих страну. Повесьте эти фотографии в вашем центре и расскажите всю правду о том, как правил ваш кумир нашей страной. Отдайте этот роскошный дворец тем, кто потерял все во время правления Ельцина. И народ, может быть, скажет вам спасибо. А пока, судя по тому, как краски гуляют по строго охраняемому ЕБН-центру, народ его совершенно неприемлет. Но, есть такие, кои относятся к центру с пиететом. Водят часто туда детей. Ну что ж. Воспитывайте детей на той лжи, кою втюхивает ЕБН-центр. И про то, какой великий был этот человек, что все цари до него были мошкарой, и какой скачок совершила страна во время его правления, и что он сохранил те земли, которые его никчемные предшественники собирали столетиями. Там много подобных песен про величайшего царя России, который ее ...изнасиловал.

Путин понимает стенания народа по поводу дебилизма ЕБН. Но, сделать ничего не может. Все же первый президент. Потом, если он начнет поддерживать народ в этом плане, то найдутся, после ухода Путина, такие люди, которые могут и его начать поливать грязью. Своим недекларируемым негативным отношением к Ельцину он не хочет создавать прецедент подобного отношения к себе. К сожалению, Путин не может вслух сказать про него то, что он на самом деле о нем думает. Потому что создаст прецедент охаивания почивших правителей. Это не принято у нас. Но, все же он тонко выразил свое негативное отношение к ЕБН, наградив Наину Ельцину, в связи с ее 85- летием, орденом Святой великомученицы Екатерины. Конечно, она совсем не святая, но, помучиться с Ельциным ей пришлось.

Такое отношение к Наине является следствием порядочности Путина. Он, до своего назначения был близко знаком с семьей ЕБН. Потому и не может поменять своего отношения к Наине. Получилось, что его порядочность стала заложницей прежней дружбы. Жертвой стала и Наина, когда вышла замуж за ЕБН. Но, ведет она себя сейчас весьма нескромно. Ей надо в монастыре отмаливать грехи своего безумного мужа, а она продолжает его возносить. Но, это такое тяжкое бремя, вытаскивать тяжкий груз прошлых лет из преисподни. Наину орденом - такое же лукавство, как и Ельцин-центр. Это Путин отдает долги за то, что Ельцин его назначил президентом. Я уважаю Путина, но, не уважаю это награждение. Имя и фамилия ЕБН становятся нарицательными. Жена его сейчас занимается моральным их отмыванием, тратя на это нешуточные средства. Чем больше Наина старается его обелить, тем сильнее сгущаются тучи над Ельцин-центром.

Потрясен мужеством Наины! Жить с таким убитым алкоголем типом, занимающим самый главный пост страны - ужасно. Видно, это сильно деформировало ее сознание. Полная потеря адекватности после смерти Ельцина. Наина и сейчас продолжает мужественно тянуть лямку той телеги вранья, кою ей в наследство оставил Ельцин. Продолжает жить в облаках иллюзий о каких-то необыкновенных рывках и прорывах России во времена Ельцина. Рывок сделали их дочери и внуки, обретя хорошие капиталы и рванув жить за рубеж. А страна рванула в преисподнюю, в болото, из которого ее продолжает и сейчас вытягивать новый президент. Сейчас ей, вместе с оракулами из Ельцин-центра лучше помалкивать, дабы не раздражать народ дутым величием ее мужа.

Рывок в годы ельцинского правления, конечно, был. По дороге в ад. Дорогу туда нам десятилетиями мостили американцы и их приспешники. По ней дружными шагами в "святые" 90-е с фальшивыми кричалками шли Горбачев, ельцин и его мишура из бурбулисов, гайдаров, козыревых. Когда у нас были ельцины, козыревы, бурбулисы, мы все время коленопреклонялись, точнее не вставали с колен. Сейчас появилось новое племя - Путиных, Лавровых, Шойгу, Чуркиных, Касатоновых. Богатырское племя, крепкие мужики. Заставили весь мир уважать себя и Россию. Хотя и сложно до них дотянуться, но, все равно, жму им крепко руку! И, в первую очередь ему, потому что он повел эту когорту богатырей к победам!

Милошевичу крепко не повезло с тем, что когда НАТО рушило Югославию, в России рулил Ельцин, усердно кланяющийся Западу. Серб просил у нас помощи и уже тогда предупреждал нашего хмельного властолюбца, что следующими будут восточные славяне, Россия. Но, Боре, постоянно занятому опохмелиозом, было не до этого. Дернулся он только тогда, когда с Югославией было покончено: отправил батальон наших десантников в Косово. И понеслось. Эстония, Латвия, Литва, Грузия, Молдавия, Украина при бездействии Горбачева и Ельцина стали нашими врагами. Да и Среднюю Азию с Белоруссией уже друзьями не назовешь. Сербы пока преданы славянскому миру.

Смотрю реплики в сетях и вижу, что слово ельцин становится все более и более нарицательным. Получается, что выбирая нашего первого президента, мы испекли первый блин комом? Конечно, он грешен, и очень крепко. Но, нам надо и с собой разобраться. Ведь его пороки были очевидны. Не только его, но, и той камарилии из бурбулисов и чубайсов, коя кружила вокруг него. Было видно, что это политиканы-забугорники. Но, это нас не остановило. Мы дружно отдали свои голоса "ЗА". Свита делает короля. Этой свитой были мы. И сотворили мы чудовище. Но, отчасти, подвинула нас к этому и еще одна свита. Эта свита была сработана в политических мастерских США. Одним словом, наш первый президент получился комом. Тем не менее, низкий ему поклон за то, что он передал скипетр достойному человеку. И только за это поклон. У нас теперь есть точка отсчета, то понимание, каким должен быть Президент державной страны. Не должны мы больше совершать ошибок. Даже при выборе председателей сельсоветов.

У нас все время поднимается вопрос: кто развалил СССР. Называют Горбачева и Ельцина. Первый был слаб, без жезла в руке. Но, он не хотел развала СССР. Страну развалили трое властолюбцев: Ельцин, Кравчук и Шушкевич. Конечно, запевалой и запивалой в этом коллективе властолюбцев был Ельцин.

Так они пропивали страну

А так они в США отмечают двадцатипятилетие развала СССР. Там им организовали теплый прием. Ельцина уже к тому времени почил, поэтому его интересы на этом форуме геополитического предательства представлял его кукловод - Бурбулис.

Бурбулис, Шушкевич, Кравчук отмечают в США 25 лет развала СССР

Ельцин. Но, самую гнусную роль при этом сыграл теневичок Бурбулис. Для него Ельцин был орудием - внушаемым, управляемым, способным идти напролом и побеждать на выборах - но, всегда орудием. Бурбулис сам позже цинично заявил в интервью Авену и Коху: - Это не мы у него, а это у нас Ельцин... был таким незаменимым одухотворённым инструментом. Это не было нашим служением Ельцину. Он служил нам!

Бурбулис, кукловод Ельцина

По большому счету. Бурбулиса надо судить. И очень показательно и сурово. Это он внес весомую лепту в развал СССР и обнищание республик, управляя хмельным правителем. А потом уж, страну стали рвать всякие березовские, абрамовичи, гусинские, чубайсы и другие его сподвижники. Царь же хотел только пить, сидеть на троне и пить, пить, пить. Ельциновская же камарилья, продажно напичкавшись западной пропагандой, стала и нас приучать к тому, что Ленин, Сталин, Советский Союз это отстой, совок и что все эти времена были отвратительными. Мы, под этим зомбажом, стали сносить памятники, порочить все что было, чернить страну, прогибаться перед Западом. Что получили? Мы ломали страну через колено в 1917 году, потом в 90-е, отмахиваясь, в обоих случаях, от прошлого. А Китай плавно занимался экономикой. Где мы и где Китай? Не пора ли понять, что отвергая наотмашь прошлое, мы пускаем пулю в будущее.

Меня сильно удивляют гвардейцы ельцина - шахраи, чубайсы, бурбулисы и прочие. Неужели они не понимали, что этот, с дебилизмом на лице, царь тьмы, глотая декалитрами водку, живьем закапывает страну. Выходит, что копеечные интересы их душонок были превыше всего. Ельцин ушел от суда. Но, эти-то остались. Их надо судить. Строго. Чтобы такого подобия больше не случилось. К чему все это привело? Мы прозевали СССР, потом СНГ, потом Украину, образование. Сейчас молодежь под крылом у агента Навального. Начало этому положил такой же агент, агент из-за скудости его алкогольного мышления - Ельцин. Он вместе с либералами заложил глубокую траншею идеологического тротила, из которой постоянно возносятся крики о том, что в России зажимается демократия.

Этими воплями нас уже кормили. Точно также визжали и сторонники Ельцина в 90-е. Сейчас разбежались по щелям или запрятались по конурам Ельцин-центра. Дерьма всякого идеологического и физического, от которого ходуном ходят всякие болезни, у нас хватает. При Ельцине, появилась новая мощная социальная группа - класс бомжей. Они и стали разносить болезни по стране. Разносят и сейчас по вокзалам, электричкам, туалетам, паркам и подъездам, где они частенько опорожняются. Их как-то надо пристраивать к нормальной жизни. Иначе, задохнемся в нарастающем смраде.

Я позволил себе пофантазировать и нарисовать картину, как бы мы жили, если у власти остался бы Ельцин или достойный его преемник.

Двухтысячный год. Ельцин не стал передавать власть Путину, рулит и сегодня, в год столетия Великой Октябрьской. Премьером у него внук Бандеры. Страна усыпана бандами из березовских, гусинских, ходорковских, чубайсов и майданутых навальных. Россию они уже порвали в клочья, теперь рвут друг друга. Россияне, обливаясь потом, усердно осваивают плантации африканских бананов в качестве рабов. На фондовой бирже в Нью Йорке идет бойкая распродажа русских земель и городов. Сибирь отошла Китаю и Монголии, Сахалин прикупила Япония, Северный морской путь достался американцам, Кавказ и Крым прихватила Турция. Боря пьет, глаза залиты, ничего не видит и не слышит. Ему хорошо!

Что-то я сильно увлекся описанием достоинств Бориса Николаевича. Видно, крепко наболело. До него я в этой главе промывал косточки моей сестре Тане и ее мужу Толе. Продолжу о них. Это, в младые их годы, была очень спортивная чемпионская семья на уровне СССР. Ну а так, как таких стран, как СССР и Советский Союз уже нет, то я думаю, что Таня с Толей были самой чемпионской семьей во всем мире.

Есть у Тани и другие таланты, в частности, подкупает ее умение даже в критических ситуациях держать себя спокойно, не сваливаться в истеричные припадки. Старшая моя сестра Нина - дипломат, правда, без дипломатического образования. Она более эмоциональна, чем Таня, но, эмоции ее всегда обрамлены природной тактичностью и жизненной мудростью, которые незримо передавались ей от нашей мамы. Нина своей заботой о нас, приветливостью и советами и по сей день остается нашей второй мамой. Но, сама она об этом не подозревает. Здесь бесконечно много можно говорить о моих сестрах, но, об этих и других их талантах я расскажу позже.

Продолжим о детском футболе. Сборная нашего двора по футболу встречалась с другими дворами. Бывало, проигрывали, но, чаще побеждали: дом наш был по рязанским масштабам того времени большим, потому команда сколачивалась крепкая. Однако, двору, который был по соседству с футбольным стадионом "Спартак", мы чаще проигрывали: там ребята ходили в футбольную секцию при стадионе и, как говорится, против лома нет приема.... Я играл и вратарем, и в защите, и в нападении. Ради победы бились из последних сил. С футболом связана и моя первая серьезная травма. Играли мы против двора с улицы Ленина. Та команда собрала переростков. Был там и мой однокашник - Шевцов, живший на углу Ленина и Либкнехта. Это был крупноразмерный, но, шустрый толстяк. Мы их уверенно обыгрывали и они стали нас толкать, ставить нам подножки. Отличился и Шевцов. В тот момент, когда я его на полной скорости с мячом обидно обводил, он неожиданно выставил свой могучий зад, подмахнул им, я взлетел метра на полтора и, падая, выставил левую руку вперед, дабы смягчить падение. Вскочил и помчался с мячом дальше. Но, возникло какое-то неудобство в ощущениях левой руки. Я задрал рукав и ужаснулся: левая рука выглядела как две наложенные друг на друга палки, на одной из которых болталась кисть руки. Боли и крови не было никакой. Я быстро домой, придерживая другой рукой болтающуюся кисть, мама меня сразу в больницу, там сложили куски руки, наложили гипсовые шины, обезболивающие уколы и неделю я был под домашним арестом. Дома, после того, как отошли уколы, пришла безостановочная боль. В футбол я не играл больше месяца. Но, спасибо врачам, руку они мне сложили хорошо и, после вынужденного перерыва, я продолжал играть в команде нашего двора. Ну а Шевцов при встречах лишь похихикивал: сострадание в детском возрасте вещь очень редкостная. В ходу, в основном, демонстрация силы и агрессия, инстинктивно всплывающие из темных глубин сознания при битвах за каждый миллиметр своего места под солнцем. И лишь с возрастом, при накоплении собственных серьезных болей или болезней детей, появляются признаки сострадания, понимание того, что добытые в бескомпромиссных, часто нечестных битвах, миллиметры жизненного пространства не стоят стольких потерь душевного покоя и совести. Это я рассказал про некоторые наши летние забавы. А какими они были зимой, я расскажу в следующей главе.

Зимой, в высоких пластах сложившегося снега, мы рыли окопы, строили высокие толстые снежные крепости, брали их штурмом, забрасывая защитников снежками, катались на лыжах, ломая их на крутых склонах с трамплинами, или просто нарезали круги по лыжне в нашем парке. Здесь можно вспомнить об одном моем недостатке - избыточной скромности и стеснительности. Родители нас этими качествами специально не наделяли, но, сами они, каким-то образом, по незримым каналам семейной этики передавались нам, заряжая терпимостью, понижая градус детской агрессивности. Где-то в классе 9-м, зимой мы собирались по вечерам в парке около нашего дома. Парк был большой, с хорошей накатанной лыжней, по которой днем кругами плыли школьники и студенты, а по вечерам - простые любители. Освещения не было никакого, лишь сияние снежного наста, иногда, усиленное призрачным лунным светом. Если каталась какая-нибудь одинокая, не нагруженная годами дама, наша ватага заваливала ее и шарила по ее телу руками. Я же стоял в стороне и жалобно призывал отпустить ее, хотя инстинкт мой был не против того, чтобы принять участие в этой бесшабашной возне. За сострадание иногда получал от взрослых ребят по репе. Или набор слов с терпким наполнением.

Откуда во мне бралось это противление насилию? Родители вообще этих тем не касались, да и школа, в те времена, обходила их стороной. Каким-то образом этика ненавязчивого домашнего воспитания доходила до наших душ и убивала в нас страсть к насилию. И к вранью тоже. Вранье - один из сомнительных приемов завоевания жизненного пространства, базирующийся на недооценке умственных способностей оппонента, один из ненадежных способов беззатратного получения выгоды, словесной самообороны или возведения монумента собственного величия путем сладостного самовосхваления. Грешны им все, в значительной мере и, я. Но, когда его уровень доходит до предельного, догадливые люди притормаживают и перестают врать, понимая, что за этим пределом вранье превращается в оружие против самого творца этого порока. Дозволенный предел каждый устанавливает сам для себя, в соответствии со своим складом ума, уровнем развития и нравственными ценностями, основу которых составляют незримые, чередующиеся темные и светлые пласты семейного воспитания. Общий - светлый или темный фон этого чередования и определяет те ценности, которые будут царить в душах до конца нашего путешествия в этом мире.

Сам по себе, этот вопрос весьма не прост. Лукавство в детстве - необходимый элемент. Если, конечно, оно не губительно для ребенка и его окружения. Способность приврать, причем, не примитивно, а с достаточной правдоподобностью и виртуозностью, порождает в детском уме желание пофантазировать, посочинять. С годами это все развивается в легкий полет мысли, умение что-то изобрести. Но, конечно, здесь должна быть определенная грань, за пределами которой вранье становится провокатором оплеух со стороны тех людей, к которым это вранье обращено. Здесь, уже срабатывает внутренний менталитет и те добрые помыслы, кои заложены родителями в детское сознание.

Есть, правда, такие понятия, как святая ложь. Бывает, что чистая правда идет человеку и во вред. Например, скажи Ломоносов, что он сын крестьянина, его не приняли бы в Москвах учиться. А сказавшись сыном холмогорского дворянина, он открыл себе и России дорогу в большую науку. Но, это редкие случаи позитивного исхода вранья. Хотя, есть приверженцы такого жизненного принципа: не соврешь, не проживешь. И их немало. К сожалению, с нравственностью у нас становится все хуже и хуже. Нравственность появилась во времена разделения общества на бедных и богатых как потребность господствующего класса в защите добытых честным и нечестным способом богатств. Церковь всячески обслуживала эту потребность состоятельных семейств, преследуя и свои собственные интересы. Она не бедствовала ни в какие времена и ей было тоже что охранять. Поэтому, от имени Создателя церковь призывала свою паству к цивильному образу жизни, проповедуя - не убий, не укради. Появилось и не прелюбодей, потому как одним из достояний богатого человека была его жена, а прелюбодейство, в этом случае, было одной из форм кражи его состояния. В течение многих веков вырабатывались законы цивильного общежития. Хотя нравственность была востребована поначалу чисто из меркантильных соображений, но, обществу она была необходима, как форма регулирования общественных отношений, как способ борьбы с анархией и вседозволенностью. Когда в нашей стране практически упразднили религию, потом был утрачен лишь частично прижившийся в сознании масс моральный кодекс строителя коммунизма, в нравственной сфере создался глубокий вакуум. И он стал заполняться нашим животным Я. Думаю, что, в связи с этим, наши правители вновь повернулись лицом к церкви. Нравственные отношения в обществе создаются веками. Революция семнадцатого года отрубила нравственные накопления России прошлых веков, революция нынешних времен похоронила остатки нравственности вообще. Коррупция, подлог, предательство, вранье, насилие, мат, мордобой стали лидерами нравственности сегодняшнего дня. Отмороженными стали не только некоторые индивиды, но, и большая часть общества вообще. Если примеры безнравственного поведения людей раньше были относительно редки, то сейчас безнравственностью чудовищного и обыденного уровня усыпаны все институты общества, она царит в атмосфере и забила наше сознание по не могу. В транспорте молодежь не уступает место детям, инвалидам и пожилым. Вот несколько примеров, свершившихся на моих глазах. Заходит в вагон метро старушенция лет 80-ти, присаживается на свободное место. К ней подскакивает вошедший вместе с ней 15-летний юнец, хватает ее под локоть, приподнимает и садится на ее место. Оказывается, это место занял ему, после созвона, его друг, с которым они должны на гаджетах доиграть ранее начатую игру. Его тотчас выставили, но, вставить в его пустую голову понятия о добропорядочности нам, вероятнее всего, не удалось. Или другое. Идут по Первомайской четыре юных, трезвых, со светлыми глазами старшеклассницы и средь бела дня на переполненной улице со смехом орут - вот, вот ... тебе в рот. Это все относительно безобидные проявления нашей безнравственности и их множество. О кощунственных здесь просто не хочется писать. Про преподавателей, несущих нравственность в общество и взятки домой, про врачей, клятвенных последователей Гиппократа ... с виллами на его родине, про судей, карающих чужое мздоимство и лелеющих собственное, про ментов, усердно и прибыльно крышующих бандитизм, защищая его от посягательств закона и уничтожающих последние крохи доверия народа к властям. Рыба гниет с головы. Пора уже головам понять, что если общество сгниет, то головы останутся не у дел. Звучит банально, но, других слов нет: общество бесконечно больно. Эпидемия безнравственности полыхает как пожар. Что делать? Когда горит лес, то несущийся вал обезвреживают встречным палом. Когда беснуется чума, сжигают тела умерших. Может заразу искоренять огненными средствами. Судей за мздоимство - к высшей мере, взяточников - пожизненно, ментов-оборотней - в камеры к смертникам. Останется треть страны, но, эпидемия будет ликвидирована. В Китае примерно так и было, но, начали там эту прививку сразу, сохранив народ и загнав коррупцию на столик микроскопа. Нравственные и демократические антибиотики, используемые на Западе, нам еще не подходят. Слабоваты. Надо вводить чрезвычайное положение. Иначе страной будут командовать только изместьевы и дарькины. Если, конечно, страна останется. Окунулся я в грязное болото, хочется помыться и чего-нибудь светленького. Только и остается, что вспоминать про школу.

Школьные годы - это время открытий и надежд, мечтаний, поисков и ожиданий каких-то необычных событий на сером полотне бытия . Мы не пропускали солнечных затмений, готовя к ним закопченные стекла. Для себя всякого рода интересные дела и события я творил с помощью химических опытов, проводимых в нашем сарае и химическом кружке Дворца Пионеров, удивляя их необычностью себя и своих друзей и разбавляя ими серость нашего бытия. Иногда такие события сами сваливались на наши головы. Уже с 1957-го года Советский Союз начал освоение космоса, запустив первый в мире Искусственный Спутник Земли. Я тогда очень интересовался астрономией, Космосом, читая специализированную литературу. Склеил из выкрашенного черной тушью картона телескопические трубы, позволявшие менять их длину, вставил туда окулярные и объективные линзы и получился свой собственный неплохой телескоп. В темное время, с балкона, особенно зимой, когда рано вечерело, наблюдал за звездными небесами. Сделал с его помощью множество для себя открытий, рассматривая кратеры Луны, планеты и, новые, открывшиеся для меня звезды и созвездия. Я хорошо в них разбирался, запросто находил средь них нужные планеты, знал при каких космических скоростях можно подняться в космос, оторваться от земли и солнечной системы, подробно о планетах солнечной системы и их спутниках. Тогда еще не знали о черных дырах и о такой чуши собачьей - Большом Взрыве, породившем, якобы, Вселенную. Каждый запуск спутника для нас был чрезвычайным событием, которое с подачи диктора радио - Левитана звучало чрезвычайно торжественно. Увидеть звездочку летящего в космосе спутника было большой удачей. Сейчас запуски космических аппаратов - заурядное событие, а тогда они праздновалось взрослыми и детьми с таким же накалом, как наши победы над немцами в годы войны.

В то время я занимался радиолюбительством: собирал приемники, поначалу детекторные, а потом и ламповые, а позже и транзисторные. Радиолампы сейчас-большая редкость. Это были монстры, в тысячи раз больше появившихся после них транзисторов. На мощных радиостанциях использовались лампы высотой в два с половиной метра.

Радиолампы, СССР

Фото. Металлическая и стеклянная радиолампы

На смену цокольным радиолампам пришли пальчиковые, которые были поизящнее и поменьше. Похожи были они на произведения искусства. Вот на них мы и собирали дома наши радиоприемники и другие радиоизделия.

Пальчиковые радиолампы, СССР

Космос подогревал наше увлечение радиотехникой. Помню, собрал из радиодеталей двухваттный усилитель, выставил динамик на балкон и, подражая Левитану, тяжелым, огрубляемым микрофоном голосом передавал сообщения ТАСС о запуске очередного спутника Земли. Внизу собирался народ и внимал этим сообщениям. Первое время ловился на это и наш сосед по балкону - Гена Сысоев. Но, разгадав мой подлог, стал пугать меня тем, что за обман народа меня могут забрать в милицию. Позже я бросил это баловство. Главное для меня было не в этих сообщениях, а понять на сколько хорошо, без искажений работает собранный мною усилитель.

Наши успехи в космосе были тогда национальным психозом. Вершиной его стал запуск человека в космос. Помню, в 9-м классе меня выставили с урока химии, и я слонялся по коридору. И вдруг из динамиков нашего школьного радиоузла, в середине урока, что было чрезвычайным нарушением школьного распорядка, многократно, гремит торжественный голос Левитана с сообщением ТАСС о запуске Человека в Космос. Го-во-рит Москва, го-во-рит Москва. Передаем сообщение ТАСС. Из классов посыпался народ, уроки был сорваны. Сообщение ТАСС передавалось много раз. Я под шумок забрал свой портфель и бегом домой, чтобы наслаждаться каждым словом об этом событии по телевизору. Только через несколько дней отпечаталось в голове, что это случилось 12 апреля. Гагарин спускался из космоса уже небожителем. Судьба и собственное немалое усердие подарили ему уникальную возможность стать первым человеком, побывавшим в космосе. Но, подлинные дифирамбы адресовать, конечно, надо Королеву и его инженерам. Они сотворили на тот момент чудо. Сейчас это кажется смешным, а тогда освоение Космоса было, пожалуй, не только нашим национальным психозом, но, и нашей национальной идеей. Психоз в масштабах нации заключался в том, что СССР раз за разом обгонял могущественную Америку в освоении космоса. Шла гонка достижений. Страна, успешно осваивающая космос, стала с фанатизмом относиться к достижениям нашей космонавтики.

Сегодня это стало нашей обыденной жизнью, но, дела Вселенной, ее казусы, черные дыры, пожирающие мир и все новости далекого космоса меня волнуют и сейчас. В 2012 году найдена звезда, масса которой в 17 миллиардов раз больше массы Солнца. Это не укладывается в голове. Земля на фоне Солнца представляется песчинкой на фоне Колизея. Масса Земли в 300 тысяч раз меньше массы Солнца. Вопрос, обладает ли энергия или волна гравитацией? Почему перед большим взрывом все умещалось в одном атоме, который не распадался, несмотря на колоссальнейшую температуру и энергию, заключенную в нем? Скорость взрыва была много больше скорости света. Теория Большого Взрыва это теория множества неадекватных допущений, теория околонаучного беспредела.

Школьные годы - это время, когда у подростков развивается любовь не только к близким, к родным пенатам, но, и к школьным подругам. Первым моим увлечением была Таня Кузьмина. Учились мы вместе с ней в 3-4 классах 10-й школы. Была она очень красивая, с длинными косами и белыми бантиками. Сейчас меня мучает вопрос, какая такая любовь может быть в 4-м классе. Тестероновая экспансия, в этом возрасте, еще далека от начала своих агрессивных атак на психику пацана. Ведь в сознании 9-10 летнего ребенка разделение по полам достаточно условно. И речи быть не могло о какой либо форме влечения в столь юные годы к противоположному полу. А к ней тянуло. Думается, что это связано с тем, что пацаны в этом возрасте угловаты, колючи и ершисты, а девочки более смешливы и приветливы. Возможно это ее качество, помноженное на ее внешнее совершенство, и притягивало к ней. Но, симпатии к Тане питал не только я. Любовь свою к ней я делил вместе с толстячком Шевцовым. Мы с ним договорились подарить ей что-нибудь. Купили в магазине резиновые игрушки со свистульками: он лисичку, а я ежика. Тот самый ежик с дырочкой в правом боку. Тогда разнообразия в резиновых игрушках со свистульками не было. Шевцов подарил ей свою игрушку, а я постеснялся. Я вообще, боялся кому-либо признаться в своих чувствах к Тане и сейчас не помню, как об этом узнал Шевцов. Поэтому я втихоря положил ей ежика в парту. Таня от его подарка отказалась, а моим, не зная, от кого он, стала на переменах играть. Шевцову это очень не понравилось и он, когда закончились уроки, шваркнул меня носом об пол. Он был в два раза больше меня. Отметка об этом событии на много лет задержалась на моем носу, помогая сохранять в памяти это первое чувство и имена героев, связанных с ним.

События, связанные с моей второй симпатией были еще более суровы. Мы с Сергеем Бунделевым сидели в классе на задней парте. Это уже было в первой школе Рязани, в 11-м классе. Впереди нас сидели две симпатичных девчонки - Нина Гусева и чуть потоньше, но, тоже в теле - Ира Политыченко. Вторая была посимпатичнее, нравилась мне больше и, на свою беду, сидела впереди меня. Особо нежные чувства к ней питал Сергей Бунделев.

Мы с Серегой на уроках с ними заигрывали, проявляя, по-детски, свои симпатии, путем всяческих козней. Они наши проделки со смешком принимали до того драматичного дня, когда я стал антигероем. В тот день, я простым карандашом слегка тыкал Ирину в спину, отвлекая ее от сосредоточенного выполнения классного задания, которое я уже сделал. До болезненных симптомов, конечно, мои подколы не доходили, но, были, должно быть, ощутимы. Сначала Ирина со смешочками терпела такую форму внимания к ней, но, потом, то ли ей это надоело, то ли задумавшись над решением задачи, она вдруг резко отклонилась назад. Я не успел отдернуть карандаш и, он впился ей в спину. Она сразу же отдернулась вперед, карандаш выскользнул из моих рук и остался торчать в ее спине, покачиваясь в такт начавшимся всхлипываниям. Конечно, он торчал не в спине, а застрял во всяких лямках женского белья. Но, до спины, похоже, он все же, кончиком своим дотянулся. Я остолбенел от ужаса, но, все же, быстро его выдернул. Рыдания продолжались, но, были они тихими, сдавленными и учительница их не заметила. Ирина вела себя молодцом, плакать быстро перестала, через силу улыбнулась, что, думаю, далось ей с трудом и что, вне сомнения, было проявлением ее ума: ей не хотелось скандала, который сложился случайно, нелепо и не украшал ни ее, ни меня. Мои многочисленные извинения она, в конце концов, приняла, но, отношения были испорчены. Возможно, она была не против их возобновления, но, обуявший меня ужас содеянного, неуверенность в том, что я окончательно прощен, долго удерживали меня от энергичных действий по их восстановлению. В конце концов, дружба была возобновлена, но, продолжения она не имела. До сих пор я с содроганием вспоминаю качающийся в ее спине карандаш и виню себя за содеянное. Последствий карандашного укола для Ирины не было, не считая морального ущерба, иск за который она вправе вчинить мне и сейчас, если, конечно, это событие в ее памяти еще сохранилось. Вот сколь драматичными бывают издержки недомыслия при неумелом проявлении наших нежных чувств.

Несколько слов о любви, браке и вообще об отношениях мужчины и женщины. По сути дела, любой живой организм, в том числе и человек являются большими, очень сложными органическими полимерными молекулами, с тем лишь отличием от простых молекул, что у этих организмов есть устройство, способное хранить информацию - т.е. память, и устройство, способное ее анализировать - т.е. мозг. Таким образом, живой организм построен так же, как и современный компьютер. Память есть и у малых, даже самых простых молекул и атомов. Это атомно-молекулярная память, заставляющая вести себя эти частицы строго определенным образом. Отличие таких гигантских человеческих молекул от простых заключается в том, что у человекомолекулы память способна множиться и развиваться, а у простой молекулы, например, железа память статична, одинакова для всех атомов железа во всей Вселенной и жестко детерминирована. У более сложной молекулы, например, этилового спирта память более развита, способна обслуживать уже сложные процессы и даже добрым, но, чаще недобрым образом взаимодействовать с памятью человеческой. Органический мир в течении миллионов лет развивался, появлялись более сложные молекулы, вершину которых увенчала дезоксирибонуклеи́новая кислота - ДНК. С нее началась органическая жизнь и появилось главное колоссальное отличие этих молекул от более простых- это способность к самовоспроизводству.

Природе создание живого мира далось очень мучительно, путем громадного перебора миллиардов взаимодействий простых молекул, а потом и их рибонуклеиновых вариантов. Тяжкий этот труд при слепом отборе перспективных направлений, длившийся в течение сотен миллионов лет привел в конце концов к оптимальной форме самопроизводства - появлению двуполой жизни. Нащупав этот путь своего развития природа придала двуполым существам безумно неодолимое качество - страстную тягу к самовоспроизводству, наделила их самым высоким уровнем выживаемости. Даже самые примитивные формы жизни не хотели умирать, не наделив этим бесценным качеством, любовью к жизни, своих потомков. Со временем, это качество превратилось в некую животную страсть к продолжению рода и к особи, без которой этот процесс был невозможен. Желание это просыпалось циклично и было запрограммированно химическими процессами, протекающими внутри этой большой молекулы. Но, это еще не была любовь. Животная страсть была бабушкой любви. Гаремная форма существования семьи, унаследованная человеком от своего звериного предшественника, тоже не привела к рождению любви в ее сегодняшнем виде. Продолжение рода там держалось исключительно на насилии самца, властвующего над племенем. Такая форма имела плюсы и минусы. Плюс заключался в том, что в цикле производства участвовали самые здоровые гены - гены вожака, минус в том, что на фоне постоянства стада, возможного инцеста вожака со следующими поколениями самок обновления генетического фонда не происходило, что могло приводить к затуханию рода. Но, зачатки того чувства, которое свойственно современному человеку, уже стали зарождаться в те времена. У самца уже появились осмысленные предпочтения, в отношениях мужчины и женщины стало появляться духовное начало. Это уже была матушка любви. И когда насильственная форма сексуального принуждения была упразднена, когда появилась парная форма существования семьи, защищаемая законами цивилизованного общежития, когда у человека появилась время заниматься не только добычей пищи и крова, но, и подумать о духовной жизни, началась эра великой современной любви. Здесь уже животная страсть подчинялась законам уважительного отношения мужчины и женщины, появились первые признаки равноправия, которое намного разнообразило формы отношений между полами. В попутчики к любви стало навязываться множество добрых и не очень качеств - появились тяга к цивилизованному ухаживанию, духовная тяга друг к другу, разнообразные формы подготовки полов к главному акту любви, флирт, кокетство, ревность, измена, проституция, прелюбодейство, кровосмешение, альфонс, гомосексуализм, скотоложство и множество других. Наступил такой момент, когда тягу разных полов друг к другу нельзя уже было объяснить только биохимическими процессами. В основе этой тяги, конечно, была биохимия, но, уже оплодотворенная очень сложными духовными процессами, чувствами и ощущениями, которые, часто страстно и неуправляемо бурлили в человеческом мозгу и теле.

Вот такова в упрощенном изложении история появления любви. Но, раньше любви появились ревность и измена. Ревность зародилась во властном мозгу вожака, жестоко предотвращающего рецидивы связи самок его стада с другими самцами. Измена была порождением женской половины, тайно отдававшей предпочтение не вожаку стада, а более молодому самцу, готовому уже возглавить стадо. Измена, в целом, была положительным явлением, позволяющем обновлять генетический фонд стада и, тем самым, сохранять перспективу продолжения рода. В определенной мере таковой она является и сейчас. Женщина, видя, что от ее мужа-алкоголика дети могут быть уродами, имеет моральное право на измену, если ей не удается избавить его от этого порока. Ну, а когда жена-алкоголик, то это в чистом виде клиника и такой женщине нельзя заниматься воспроизводством. Потому как плодить детей-уродов обременительно и для семьи, и для общества. Гипертрофированная ревность губительна для семейной гармонии и потому порочна. Умеренная, как способ контроля попыток второй половины искать наслаждение на стороне, полезна. Брак мужчины и и женщины - это империя чувств со своим производственным процессом, идеологией, революциями и ценностями, со своими базисом и надстройкой. Базис - это детопроизводство, надстройка - это любовь. Любовь, сопровождаемая продолжением рода - это неосознанное стремление к бессмертию. Человек не вечен. Но, он оставляет часть своего я в своих потомках, которые смотрят на мир не только своими глазами, но, и глазами его предков. Так что же такое любовь. Это великое чувство, мощный фундамент которого сложен из множества биохимических процессов, над которым витают вихри из преданности и измены, нежности и ревности, взаимной тяги и охлаждения чувств. Складывающийся веками институт парных отношений, основанной на экономической зависимости женщины постепенно умирает. С развитием общества, когда женщина становится все менее экономически зависимой, а бытовой сервис удовлетворит любой ее спрос, парная форма брака перестанет быть доминантной. Вовсю уже узакониваются однополые браки. Мир движется к свободной любви, обременение которой детьми и их воспитанием постепенно перейдет от забот семьи к заботам государства. Но, в мои младые годы до этого было еще далеко, да и о браке в том моем возрасте думать было рановато. На плечах еще сидела школа.

Выпускные экзамены в 11 классе прошли как-то незаметно. Пятерок было не очень много, но, не было и троек. Выпускной вечер с ночной гулянкой и подпольным шампанским подвел черту нашей одиннадцатилетней учебы. Душа вытряхнула радостное "Уф" у многих из нас: закончилась школьная каторга. Но, это, возможно, было тогда. А сейчас время это вспоминается как лучшее из времен нашей жизни.

Обращаясь к событиям тех лет, невольно останавливаешься на том, сколь удивительная штука - наша память. Я отчетливо, до деталей, помню события, которые были связаны с глубокими жизненными коллизиями и, например, совершенно не помню своей детсадовской жизни. Может я в него и не ходил?1? Или он был настолько плох, что лучше и не вспоминать. В ясли я ходил точно. Есть даже фотография моих ясельных лет. Но, в памяти ясли тоже не сохранились по причине моего глупоясельного возраста. Есть в памяти какой-то отсек, в котором навсегда запечатлеваются необычные люди и неординарные, деформирующие гладкую простыню бытия, события. И они являются хорошими подсказчиками и советчиками при нестандартных ситуациях в будущем. Поэтому, мне кажется, не надо уж слишком сильно опекать своих детей, по-куриному оберегая их от ссадин жизни: они, ссадины, станут кладовой обретенного опыта, их карманной энциклопедией советов, востребованных, когда каждый один на один будет торить тропу своего восхождения в вязком и ухабистом противостоящем мире. Это мое умозаключение старо как мир, но, пишу об этом потому, что наседковое воспитание наших детей продолжает доминировать и не дает им нормально готовиться к встрече с жизненными аномалиями текущих времен и времен будущих. Слишком паркетное воспитание не позволит им успешно преодолевать ухабы жизни.

Говорят, что учиться надо на чужих ошибках. Но, нет ничего ценнее, чем собственные, осознанные ошибки и твой личный опыт. Чужой опыт, хотя и бывает, но, он слишком библиотечен и пользоваться им редко когда удается, особенно в критических случаях или в ситуациях, когда времени не остается на размышления. Вот тогда собственный опыт незаменим, ибо это тоже хранилище знаний, но, с мгновенной доступностью и с возможностью использования интуиции. Тяжело писать, у нас 2010 год и опять, как и 40 лет назад, пожары. Все в дыму, жара за 40 в тени, дышать нечем, как и летом 1972 года, когда я эти пожары, будучи командиром взвода, тушил. Но, об этом потом.

Много что еще есть рассказать о моих детских и школьных годах - временах свободного, беззаботного расходования жизненного пространства. Тема эта бесконечна, но, уже подкатило время более серьезного этапа моего существования - мои студенческие годы.

### 12. Школа позади впереди свобода. Я первокурсник

Школу я закончил в 63-м. Заботливые наши родители, крадя у себя здоровье и годы, подарили мне и моим сестрам счастливую возможность продолжать учебу и дальше. Куда поступать - определился еще в 9-классе. Можно было поступать в Рязанский радиотехнический институт, как это сделали мои сестры, но, я прикипел к химии и рискнул поискать возможности более серьезной, чем в мои школьные годы, встречи с ней в Москве.

Сначала поехал в институт тонкой химической технологии, но, что-то он мне не очень понравился. Был он как-то на отшибе, общежития никакого не обещал, не было в его фасаде той монументальности, кою я видел на фасаде Менделеевки. После недолгого раздумья я подал документы в МХТИ им. Д.И. Менделеева. Это все же был наш пацан - постоянно небритый, по уши заросший, с выкатом буйной растительности на лице. А когда ему было бриться? Его страсть к изготовлению чемоданов убивала очень много времени. Да и при экспериментах, когда он создавал самый известный бренд России - русскую водку, надо было многотрудно и времязатратно проверять результаты опытов. И он так увлекался этими своими занятиями, что было ему не до бритья. И ведь точно определил, что нужно русской душе. Эта работа была темой его диссертации и работать над ней надо было денно и нощно. Меня удивляет, почему до сих пор не выпускают водку под брендом "Менделеевская", есть же "Жириновская" - нашего лучшего химика на кухне политических интриг. Кстати, стратег Вольфович выдающийся, может и тактик неплохой, но, вот самоанализ у него не на высоте - не понимает, что его, порой нелепые, выходки сбрасывают его имидж до паркетного уровня.

Водка, конечно, была выдающимся успехом великого химика, да и всего культурного слоя русской общественности, но, главное достижение Дмитрия Ивановича - таблица элементов Менделеева. До сих пор титанические умы планеты гадают, как это он из неподдающегося систематизации хаоса данных

Вход в Менделеевку со двора

мог вывести эти точные закономерности, предсказывать с немыслимой точностью свойства элементов. Одним словом выбор пал на МХТИ. Сейчас Московский химикотехнологический институт стал российским химико-технологическим университетом (РХТУ). И расположен уже не на Миуской площади, в центре Москвы, а в новом здании, на окраине, в районе Тушино.

Возвращаясь к апофеозным достижениям великого ученого - русской водке и таблице химических элементов его имени, я бы не пожалел поставить памятник гениальному химику в виде горы из хаотично наваленных элементов, на вершине которой стоит он с бутылкой водки в кармане, со стаканом в одной руке и причесанной таблицей элементов в другой. Ведь без бутылки он не разобрался бы в этом хаосе из более, чем сотни элементов. Да и историческая приговорка о том, что без бутылки не разобраться, должно быть, пошла с тех времен.

Д.И. Менделеев.

Готовился я к вступительным экзаменам капитально, но, в тот год поступить в менделеевский мне не было суждено. В Москве началась Спартакиада народов СССР, институт вынужден был отдать свои общежития спортсменам-участникам спартакиады. Гостиницы были забиты ими же, жить было негде. Друг детства Олег, живший уже много лет в Москве, был в армии, мать его отказала мне во временном пристанище. Мне кажется, что она меня недолюбливала еще со времен моего первого двухнедельного поселения у них. Видно мое тогдашнее временное пребывание у них деформировало ее обычный размеренный жизненный уклад. Понять ее было можно.

Устроился я на казанском вокзале на широких каменных перилах лестницы в полуподвальной части зала номер 6. Перила были шириной около 30 см, свалиться с них было запросто, спать было жестко и холодно, но, других свободных мест не было. Из зала нас, безбилетников гоняли, а к нам сюда, в полуподвалы, милиция не заглядывала. А посмотреть там было что. На межлестничных площадках, рядом со мной располагались отутюженные франтоватые джентльмены во фраках, галстуках и бабочках, расстилавшие на холодный камень рекламные плакаты, иногда с собственным мордоворотом на них и, укладывающиеся на них спать.

Казанский вокзал (моя обитель перед сдачей вступительных экзаменов)

Меня это морально и сильно поддерживало, ибо видел, что на вокзале я коротаю темные ночи не среди вороватого сброда, а рядом с предостойнейшими и благороднейшими людьми- известными представителями науки и искусства. Вероятно, спартакиада и их отлучила от возможности устроится с комфортом в гостинице. В те годы масштабы организации и проведения спартакиад не уступали олимпийским, а статус спортсмена в дни этих спортивных баталий был на порядок выше статуса представителей искусства и науки.

Но, несмотря на сильную моральную поддержку со стороны благороднейших людей, долго столь жесткий режим чередования сна и бодрствования я выдержать не мог. Две ночи я проночевал, эквилибрируя на холодных каменных перилах, сильно простудился, заболел и, не дождавшись начала экзаменов, уехал в Рязань, понимая, что с температурой и без сна я долго не протяну. Приехав в Рязань узнал, что убит дядя Вася - старший мамин брат. Моя неудачная поездка в Москву еще добавила печали ее горю. С другой стороны, она обрадовалась моему приезду, как никак, а сын рядом, волнений меньше. Много позже был убит и второй дядя Вася - брат отца. Тело его нашли дома в туалете, в луже крови с тяжелой черепной травмой, но, следствие сочло, что это был несчастный случай. Разбираться со странной смертью пенсионера в поселковом доме милиции было недосуг. А может быть, все протекало по сценарию, в котором было прописано и участие наших доблестных ментов. Уж слишком быстро было свернуто дело.

Дядя Вася воевал, был награжден медалью за боевые заслуги при форсировании Днепра.

Награда

Мамин брат, тоже воевал, награжден двумя орденами: "Орденом Красной Звезды" и "Орденом Славы 3-ей степени.

Награда

Оба брата моих родителей были убиты много позже после окончания войны при странных, невыясненных обстоятельствах.

Догуляв остаток лета, в сентябре я устроился лаборантом обратно в 1-ю школу, о чем я уже упоминал. Год пролетел быстро и на следующий я вновь в Менделеевку. К вступительным экзаменам готовился в общежитии, условия были нормальными, конкурс был небольшим, не более 4-х кандидатов на место, сдал благополучно все экзамены и мне предложили поступить на силикатный факультет. Там был хронический недобор студентов, так как перспектива постоянно вращаться в клубах цементно-силикатной пыли и улучшать породу отечественных кирпичей, мало кого привлекала. Но, запас по набранным баллам у меня был достаточный и я настоял на органическом факультете, куда, собственно, и хотел с самого начала.

На 1-м курсе опять начались проблемы с жильем - первокурсникам общежитие не предоставлялось. Памятуя о спартакиадных коллизиях, я запасся адресами знакомых светлой памяти Анжелины Петровны Лилеевой. Других вариантов у меня не было, Олег продолжал служить в армии. Поначалу мне обещали место в общежитии. Поэтому, когда я селился к бабуле в поселке Строитель, что по ярославской ветке, на улице Серафимовича, 2а, то сказал, что через недели 2-3 я ее покину, чем ее несказанно обрадовал. Бабуля придиралась ко мне по мелочам, светом я мог пользоваться ограниченно, не шуметь, когда она впадала в дневную или ночную спячку, посудой ее не пользоваться и тд. Бабуля была матерью подруги Ирины Лилеевой, потому я для нее человек был дальний, совершенно посторонний, что дало ей моральное право через 3 недели без церемоний вытурить меня из своей квартиры. Но, у меня в запасе было еще 2 адресочка - на Гоголя 14 и Серафимовича 2а. Причем, Анжелина Петровна рекомендовала мне именно в такой последовательности штурмовать возможности поселения по этим адресам, что я и сделал.

На Гоголя 14, я тоже продержался недолго. Там, в частном доме, с удобствами на улице жили две молодые, постарше меня года на 3-4 дамы, одна из них с грудным ребенком. Дамы тогда для меня интереса не представляли, я всеми силами старался удержаться в неровной колее студенческой жизни. Где-то через месяц к ним издалека завалились какие-то родственники и я должен был покинуть и эту обитель. Здесь мне пригодился и 3-й адресок на Серафимовича 2а. Там жили красавица-дочка по имени Галя - будущая моя жена и ее родители - Иван Меркулович и Мария Макаровна Козловы. Два ее брата - Толя и Коля служили в армии. Галя внешне была очень похожа на артистку Алферову, чем очень гордилась. Хотя гордиться, по-моему, особо было нечем: у Алферой весь потенциал ушел на внешнюю привлекательность, забыв о ее артистизме. Природа, созидая в утомительных трудах прекрасную женскую головку, часто устало и бездумно отдыхает на ее извилинах. У Козловых был специфический ум. Коля, Галин брат, запросто меня обыгрывал в шашки, но, представления о жизни у него были ребяческие. Галя очень неплохо рисовала, по многим вопросам весьма здраво рассуждала, но, допускала столько оплошностей в делах рабочих и домашних, что их бы хватило на 2-3-х человек.

Галя в коляске, 1947 г

Прожил я у Козловых почти до нового года. Приняли они меня хорошо и заботливо, как небогатые, но, добрые люди, не обремененные изнурением неодолимого стяжательства. В Строителе я столкнулся с необъяснимым, поначалу, природным явлением. В темное время суток вдруг наступал день. Гудела и подрагивала земля, слепило глаза, издалека несся мощный рокот, по небу гуляли сполохи яркого света от какого-то

Г. Козлова. Карандаш и гуашь

. далекого исключительной силы источника. Первый раз даже подумалось о землетрясении. Но, потом меня успокоили. Это проводили очередные испытания новой ракеты на Королевском заводе, который был расположен по-соседству. Вскоре я узнал, что многие из тех, у которых я снимал в Строителе угол, работали на этой фирме. Говорить об этом было запрещено, объект был тогда глубоко засекречен. Но, такая сверсекретность выглядела наивной на фоне феерического светопреставления, когда день приходил в поздние часы к ночи и путался в ее объятиях, громоподобно вещая миру о своей очередной победе.

## 13.Институт, первые встречи с Борисом Абрамовичем

Г.Козлова Грезы

В выходные дни я обедал, а часто и ужинал в столовой московского лесотехнического института - Лестеха, в котором учились наш юморной киноартист, но, трагик по жизни - Савелий Крамаров. И будущий наш первый олигарх - Борис Березовский, скандальная известность которого до сих пор на устах отечества. Печальна судьба альма-матер олигарха. Институт подожгли, от него осталась только стена.

Останки Лестеха после пожара и столовая, где мы с Березовским вкушали

.

Хотя фасад столовой не изменился, внутренняя ее отделка существенно улучшилась.

Фойе, мы с Абрамычем сидели справа, ближе к раздаче

Когда я учился на первом курсе, Абрамыч уже осваивал азы предпринимательской деятельности, учась на 3-м курсе Лестеха. В институте этом лишь один факультет занимался проблемами леса, остальные были созданы С.П. Королевым для пополнения своей космической фирмы научными кадрами и космонавтами. Могла она пополниться и Березовским, учившимся, если мне не изменяет память, на факультете электроники и счётно-решающей техники. Но, бог миловал и Березовский вместо штурма космоса пошел штурмовать подступы на президентский престол. И, кстати, значительно преуспел. Но, на этом восхождении запутался в своих интригах, чему весьма поспособствовал Владимир Путин, показавший мастеру интриг новую путь-дорогу в реализации своих самолюбивых планов, но, уже за пределами нашей страны. Мне приходилось трапезничать в столовой Лестеха, неведомо для нас обоих, с Березовским за одним столом, как я обедал вместе с Биллом Клинтоном - американским президентом, когда тот был в Питере. Но, тогда известность Березовского была не столь заметной, как моя и, потому, более близкое с ним наше знакомство не состоялось. Должно быть, он об этом сильно жалел. А может быть, и я.

Помытарившись несколько месяцев по Строителю, после нового года я перебрался в Москву к дальним родственникам Маклецовых - наших знакомых из 2-го подъезда. Им премного благодарен за их активное участие в моих делах. Сначала они познакомили меня со своими родственниками с Велозаводской улицы. Хозяин - интеллигентный, небольшого роста, хрупкой фактуры художник-реставратор из Исторического музея произвел на меня весьма приятное впечатление. По замыслу Маклецовых я должен был произвести такое же впечатление на его дочку. Но, ее сверхсубтильность не впечатлила меня. После званого обеда с показом в домашнем кинозале фильма об их путешествиях и этапах семейной жизни, снятого собственным киноаппаратом, я покинул их гостеприимный дом без попыток еще раз подивиться кинематографическому таланту его хозяина. В те времена домашние фильмы собственного производства были доступны только для очень элитных слоев общества. Но, до меня, видно, это тогда не дошло. Потом уже мама организовала мне такие же предсвадебные смотрины у наших бывших соседей по дому - Шкундиных. Но, и здесь произошла осечка: мы с Бэлой - моей ровесницей, симпатичной, невысокого росточка девушкой не оценили, по-видимому, неотразимых качеств друг друга. Поэтому при встречах в Менделеевке, в которой училась и она, мы обходились лишь вежливыми приветствиями. Ну, а потом я уже поселился у двух старушек. Сначала у Марии Григорьевны на Авиамоторной улице, а потом через месяц у ее младшей сестры - Варвары Григорьевны Семушкиной. Старушке было около 70 или чуть более, мне тогда казалось, что она стара, как земная кора, но, жизнь в ней била ключом. Жила она на первом этаже рядом с метро "Академическая" в старой пятиэтажке. . Дом под номером 5/1 стоял на улице Хулиана Гримау, звучавшей непривычно для русского уха. Это позволяло веселой старушенции, умышленно коверкая произношение этого трудновыговариваемого сочетания, добавляя и меняя буквы победно находить новые, никому неведомые, обороты в названии этой улицы.

Была у нас на двоих одна небольшая комната с комодом, шкафом, кроватью, диванчиком и столиком, но, тесноты большой я не испытывал. Диванчик со столиком были моей дипломатической зоной, там я спал и нагружал бумагу своими институтскими творениями. Кровать, комод и шкаф были зоной ее ответственности. Трапезничали мы, не мешая друг другу, на кухне, в выходные дни я ходил в близлежащую столовую, в которой у меня чуть не случился роман с кассиршей. Отношения с ВГ у нас были дружеские, она не тяготилась моим присутствием, я ее. Со своей подругой-ровесницей старушенция делила одного 70-летнего полотера-пенсионера - крепкого смышленого старичка, иногда заглядывающего к ней. Когда я, время от времени подтрунивая, выражал сомнение в боевых возможностях их не первой молодости героя, она, цыкнув, приговаривала, что жеребец его еще при делах - юная душа столь почтительной дамы не позволяла оскорблять ее зрелую любовь. Из этого наблюдения, да и по собственному опыту я прихожу к заключению, что состояние влюбленности покидает наши нестареющие души лишь посмертно или во времена психологического или физиологического ненастья.

В те и более ранние времена эти паркетные короли были нарасхват в состоятельных семьях, ублажая своей тяжелой работой не только блистающие деревяшки, но, и часто хозяйских жен, когда их мужья уходили на промысел. Об этом мне тихо, но, победно, часто с деталями, которые мы здесь опускаем, рассказывал и сам паркетных дел мастер, а еще чаще Варвара Григорьевна, весьма сведущая в его похождениях 20-30 летней давности. Она нянечкой работала в подобных семьях, где и познакомилась с мистером Чик-Чик. Этим мастерам за тяжелую и хорошо выполненную работу не грех бывало поднести не только рюмочку-другую, а возможно и предложить работу позанятнее. Тем более, что они и эту нелегкую работу выполняли тоже хорошо. Парни эти крепкие, выносливые и дети от них должны были быть такими же. Средства предохранения в первые десятилетия после войны генеральная линия партии не очень приветствовала - стране нужно было серьезное демографическое пополнение, что с глубоким чувством исполняемого патриотического долга претворяли в жизнь эти скромные половых дел мастера. Сказывала ВГ, что у мистера Чик-Чик с хозяюшками все было запросто, любимой ее и его поговоркой была такая - бух, раз и на матрас, чик, чик и мальчик. Потому, по ее рассказам, в этих семьях множились отпрыски с генетической тягой к паркетному блеску.

Позже, на смену этим кудесникам полотерского промысла и ненавязчивого, постоянно востребованного интимного сервиса, начала приходить техника, и этот вид дамских развлечений стал постепенно угасать.

Несколько слов о полезности этих неутомимых тружеников демографического фронта. Деторождение с разных позиций - государства, мужчины, женщины смотрится по-разному. Государству нужен количественный и качественный рост прибывающего в его распоряжение человеческого материала. Поэтому ему все равно, с чьим участием заложено новое создание - мужа, любовника или вообще одноразового партнера. Желательно, чтобы ребенок рос в семье. Первенцев молодые жены, как правило, рожают от мужей, потому как любовь еще не прошла, постоянное присутствие мужа еще не обрыдло, ну и мало кто со стороны, в первые годы ее супружеской жизни, настолько сильно одурманивает ее сознание, чтобы она позволила себе слиться с чужаком в сладостном соитии. Но, годы идут, светлые и прозрачные, поначалу, отношения с мужем начинают тускнеть, покрываться коростой взаимного бытового раздражения, появляются новые друзья, средь них и более симпатные и могучие, умеющие тихо, виртуозно и ненавязчиво обволакивать женские ушки сладостным елеем. И когда возникает вопрос о втором ребенке, то женщина не всегда отдает в этом деле предпочтение мужу. Ей, как и государству, важно, чтобы качество выпускаемого в белый свет потомства было как можно более высоким. Поэтому, если поблизости обещающе крутится породистый самец и, тем более, если подтверждаются подозрения, что муж ее уже начал разбрасывать свое семя на стороне, то выбор в мятущейся женской головке начинает склоняться в пользу детопроизводства с качественным породистым генетическим материалом. Так что, в этом вопросе, интересы женщины и государства совпадают.

По исследованиям английских демографов около 30 процентов мужей не являются генетическими отцами детей. А так как в мире преобладают двухдетные семьи и учитывая то, что первенцы процентов на 90 являются произведением законного мужа, то уже вторые на 50 процентов куются на стороне. Способствует этому то, что муж не узнает, что это его ребенок (пока не появился ДНК-анализ), а если он еще и погуливает на стороне, то это весьма подходящий для ситуации акт изощренного возмездия со стороны жен. Ребенок, зачатый на стороне, вероятнее всего будет поздоровее, что нужно матери, государству и, в первую очередь, самому ребенку. А мать его испытает новые острые ощущения как в момент зачатия, так и за долгие годы воспитания, храня глубокую и мстительную тайну. Тайна эта будет и ее психологической поддержкой, снимающей депрессняк всякий раз тогда, когда муж будет уходить за сладостным промыслом на сторону. Может быть, эти мои измышления - сущий бред. Но, тогда почему 30 процентов мужей не являются генетическими отцами??? Цинично? Может быть. Но, и правдой попахивает.

Самая пикантная ситуация в этом деле у мужей. Далеко впереди качества потомства. У него должна быть гарантия того, что он отец детей. Качество тоже важно, но, оно на втором месте. Атавизм этот он притащил, как крест на плечах, еще из нашего стадного звериного прошлого. Вожак-орангутанг сильно наказывает самок своего клана за малейшую слабость на стороне. Она не смеет его ослушаться, потому что малейший рецидив непослушания для самца очень опасен. Он подрывает статус вожака, как единственного держителя власти в стаде. Говорят, что самцы дерутся за самок лишь с целью тиражирования своего генетического кода. Но, если самка хоть льва, хоть обезьяны забеременеет от другого самца, то он не будет убивать чужих детей, потому что он их не будет отличать от своих. Поэтому генетический код здесь не причем, генетические коды зверье мало что знает. Самцу важно, прежде всего, охранять свой статус вожака с помощью затрещин и самок, кои должны абсолютно принадлежать ему. В те времена единоначалие в большом стаде было оправдано, потому что так было проще выживать, коллективно защищаясь от внешних угроз. Также и у людей - в суровые времена выживания должно было быть единоначалие, жена должна быть при муже и обязательно послушна, как пример для детей в очень большой первобытной семье, дружно защищающейся от угроз извне. Сейчас уже другие времена и общество уже близко подошло к такому периоду, когда женщина на свое усмотрение вольна будет выбирать нужный ей генетический материал будущего ребенка. Сейчас она делает это в значительной мере по принуждению. Будут созданы специализированные мастерские по ремонту генетического материала сильной половины и лишь высококачественный материал будет направляться на искусственное оплодотворение столь же качественного женского материала. Мужчина и женщина будут наслаждаться близостью, не думая о последствиях. Человеческая порода улучшится неизмеримо, но, все равно ей на смену придет порода компьютерных монстров с невиданными возможностями. Опять непростительный резкий крен в сторону кристаллической жизни, потому вернемся к нашей биологической форме существования.

В трехкомнатной квартире вместе с нами жили еще 2 семьи. В одной комнате проживала супружеская пара. Они, имея еще одну квартиру, эту комнату сдавали своей племяннице - Ирине, очень симпатичной девушке, с приятной фигуркой, упакованной в удивительное обаяние. Была она на год старше меня, но, с неизмеримо большим жизненным багажом. Во второй комнате жила бабушка с внуком и внучкой: дочь ее, работавшую кассиршей в кинотеатре, убили, а отец, быстро нашедший себе подругу, изредка, при неизменном подпитии, навещал детей. Дети, как и отец, были, по настоящему, красивыми, но, жизнь их, без матери и отца, радостной назвать было нельзя. Мне их было жалко, но, помочь я им был не в силах, сам еле сводил концы с концами. Бабуля их была добрым человеком, но, позволяла себе иногда маленькие бытовые хитрости. Видела она плоховато и всякий раз, когда заходила на кухню, с полуиспугом восклицала - ой, кто это, потом ощупывала меня и, после опознания, начинала тягостные для меня, из-за однообразия, долгие беседы про неподъемность текущей жизни. Вот так, однажды, заходит она и, забыв про вышеупомянутый сложившийся церемониал, вдруг восклицает, - чьи эти 15 копеек лежат под столом. Я сказал, что не мои, поднял монетку и отдал ей. А потом долго ломал голову, как она, не различая появляющихся на кухне обитателей квартиры, могла разглядеть монетку и оценить ее достоинство. Но, приличных мыслей в голову не приходило, а неприличными ее загружать не хотелось. На следующий день, утраченный, было, ритуал ощупывания моей головы возобновился.

Я бы не стал акцентировать внимание на этом эпизоде, героическая бабуля того не заслуживает, но, такие и подобные им сюжеты по жизни встречаются довольно часто. Причем, постановка подобных спектаклей, часто базируясь на предполагаемой несообразительности вовлекаемых в это действо зрителей, выявляет высокий уровень недомыслия у постановщиков подобного фарса. Но, то, что позволяла себе бабуля, назвать фарсом я не имею права. К ней только глубокое уважение.

В доме на Хулиана Гримау были 3 попытки покушения на мою непорочную жизнь. Варвара Григорьевна часто ездила к своей сестре, жившей в полутора часах от нее. Как-то вечером, в один из таких отъездов, когда сидя за столом, я что-то там конспектировал, раздался стук, зашла Ирина. Она сказала, что у нее какие-то проблемы с ключом, не может попасть в комнату и не могла бы она, после трудового дня отдохнуть у меня на диванчике. Я проглотив язык и не смея ей отказать в такой малости, кивнул головой. Она легла прямо в своем светлосером костюмчике, ничем не накрываясь и как бы стала засыпать. Заниматься я уже не мог, меня трясло, в голове была каша: зачем она пришла, какие ее намерения, что хочет, почему ко мне, а не к бабуле, которую она больше знала и тд и тп . А она, то повернется так, то эдак, оголяя, как бы во сне, непубличные участки своего тела. Боковым зрением чувствую, что она чуть приоткрытыми глазами наблюдает за мной, в голове бухает, кровоток бурлит в мозгах и членах, изо всех сил сдерживаю глубокие вдохи-выдохи - признаки моего тяжелого волнения, легкие распирает, но, воздуха не хватает, делать что не знаю, но, делаю вид, что усердно занимаюсь. Часа через 2 этой непостижимо утомительной пытки она просыпается, благодарит, погладив мое одеревеневшее плечо, и уходит на кухню пить чай. Затем, уходит из дома, быстро возвращается и, не дождавшись родственников, каким-то образом попадает в свою комнату. Где-то часа через два я обнаруживаю на диване сережку и тотчас пытаюсь, после легкого стука в дверь комнаты, ее вернуть. Но, дверь не открывается, возможно, Ирина заснула по-настоящему. На более громкий стук я не решаюсь. Вечером возвращается ВГ, мы начинаем готовиться ко сну, но, заходит Ирина - она потеряла сережку и не находили ли мы ее. Я отдаю сережку ей. У Григорьевны в округлившихся глазах немой вопрос. Я вынужден был ей все рассказать и, она мне поведала, что девица эта крутится с какими-то крутыми парнями, приезжающими за ней на машине и не дай бог, что-нибудь от нее подцепить. Еще дважды Ирина таким образом посещала меня, руки ее во сне нечаянно касались моих ног, психика моя была на грани развала. К следующему ее приходу я уже запасся знаниями о ее, но, на третий раз вдруг неожиданно рано возвращается моя бабуля и застает сцену блаженного сна Ирины. Ирина сразу просыпается, встает и уходит, сославшись на то, что ей срочно нужно позвонить. Телефон у нас стоял в коридоре, один на 3 семьи. Малейшие детали всех этих сцен и сейчас стоят в голове. Потом Ирина совсем исчезает из этой квартиры, и позже мне ВГ поучительно докладывает, что она уехала жить к матери - у нее родился ребенок. И ехидно вопрошает, не я ли его папаша. Я ей сказал, что к этому событию я непричастен и, она успокоилась. Когда я переехал жить в общежитие, то там, за редким исключением, царило принудительное пуританство: сказывалась работа всяких комсомольских летучих бригад, денно и нощно контролирующих внутреннюю жизнь нашей обители. Сказывалась и перспектива вылететь из общежития, а то и из института. Совершенно другие нравы царили в студенческих общежитиях Ленинграда, где я бывал на практике, но, об этом потом.

В большом магазине на улице Винокурова, что рядом с Гримау, в те времена свободно лежала в больших жестяных банках килограмма на 2 развесная черная икра по цене, если память мне не изменяет, 19 рублей за 1 кг. Стипендия в нашем институте была 25, повышенная 35 рублей, так что с икрой у студента тогда проблем не было. Потом я, как химик, и сам научился ее делать, правда, синтетическую (из желатина и сливок с танином), не такую вкусную, но, очень похожую, в изобилии и недорогую. Стол она могла украсить вполне. Прочие продукты были тоже недорогими.

У Варвары Григорьевны я прожил до конца 1-го курса, а потом на 2-м получил место в общежитии на Соколе, где и провел оставшиеся 4 года учебы. Варвару Григорьевну изредка навещал, даже когда она переехала на Кутузовский проспект напротив бородинской панорамы, где ей дали комнату покрупнее. Она, конечно, давно почила, но, я, к сожалению, этого момента не уследил. Была она простая, очень простая женщина, прошедшая суровую ленинградскую блокаду, но, сохранившая в душе порядочность, лукавинку и молодецкий оптимизм. Вообще, жизнь моя была богата знакомствами с простыми, приятными людьми. Душа с ними отдыхает, чванство не царит между нами, мы рады улыбаться, общаться и видеть друг друга.

Я люблю простых людей, простых, но, не обделенных разумом, не кичащихся своим, каким-то особым происхождением, не выдувающих из себя персон исторического масштаба, с тонким и добрым чувством юмора, умеющих деликатно подтрунивать над другими и посмеяться над собой, добрых, участливых, не прямолинейных, как шпала и, не болтающих с пафосом ни о чем, не требующих благодарности за содеянное добро и, в то же время, умеющих остроумно и ненавязчиво благодарить, не падких на лесть и не умеющие лестью и предательством пробивать себе дорогу к успеху, не банально скромных, с развитым чувством меры, умеющих находить дружественные компромиссные решения и деликатно, без тупого назидательства, учить уму-разуму других, а также не выказывающих своего превосходства перед стоящими ниже на ступеньках социальной лестницы. Многими из этих качеств владела Варвара Григорьевна. Конечно, в почете у меня и честные, смелые, отважные, мужественные, бесконечно преданные, но, перечисление этих качеств, стало банальным пафосным набором, не часто имеющим место в сегодняшней реальной жизни и потому я их не упоминаю. Когда я перечислял все эти добрые качества, то в памяти всплыли лица симпатичных людей и персонажей-антиподов, так называемых черных доброжелателей, которых в моей биографии было немало и сыграли они в ней определенную, не всегда положительную роль. Но, о них потом.

Первый свой экзамен на 1-м курсе, а это была математика, я завалил. Вроде был к нему готов, но, пожалуй, только морально. Психологически, похоже, я не тянул. Пришел, вытащил билет, сел, подготовил ответы на вопросы, хотел отвечать, но, тут подходит ко мне наш лектор, она же завкафедрой, вытаскивает у меня из стола кем-то оставленное учебное пособие и шпаргалки, о которых я и не знал и, не внимая моим воплям, что это все не мое, дает мне другой билет и без подготовки начинает меня гонять по всему курсу. Боевой настрой мой был смят, в голове сумятица от несправедливости и тяжелых вопросов экзаменатора, что-то мямлю, рисую какие-то графики-каракули, пытаюсь отвечать на град вопросов, но, получается все не очень убедительно, не более, как заявляет мне мой экзекутор, чем на слабенькую тройку. Но, так как я, по ее словам, при подготовке недобросовестно использовал шпаргалки, то и этой оценки я недостоин и ставит двойку!

Я вообще, по жизни, ни на каких экзаменах шпаргалками не пользовался. Я их не люблю. Пока, под страхом возможного обнаружения и наказания, отыщешь нужный материал, перекатаешь его на лист, у тебя не остается времени на его осмысление. Несправедливость обвинения в использовании мною шпаргалок была кощунственной. Долго доказывать обратное этому прокуратору не было желания и сил, потому что снизу, с зыбкой скамьи первокурсника, докричаться до мэтра, восседавшего на Олимпе математического трона, было невозможно. Удар был оглушительный.

У нас на первом курсе вместе с нами учились не набравшие на вступительных экзаменах нужных баллов кандидаты, которые не были зачислены в институт, но, были готовы заменить заваливших экзамены студентов. То ли у экзаменаторов был план по отсеву части студентов, то ли сказалось присутствие в моем столе шпаргалок, помноженное на мою неуверенность в ответах на экзамене, но, двойку я схлопотал и был на грани отчаяния. Навалились на меня во время сдачи экзаменов много всяких бытовых проблем. Уйму времени тратил на дорогу, когда жил в Строителе, надо было самому закупать продукты, готовить себе еду, мыть посуду, стирать, гладить, готовиться к экзаменам, не докучая своим присутствием домочадцам (свет, туалет, ванная, вовремя, не поздно приходить домой и тп). Времени на экзамены было в обрез. Опереться было не на кого: домашние даже и не подозревали поначалу, что я начал свое движение в науку с двойки. Панические настроения тоже отнимали силы и время. Двойка изрядно опустошила мою пороховницу и даже возникало желание вернуться домой. Но, дальше, правда, дела пошли получше, я получил пятерки по начерталке и физике и пересдача математики на фоне этих оценок стала, в значительной степени, формальностью, хотя готовился я к ней в свои первые зимние каникулы после тяжелейшей сессии с предельным напряжением. Если бы не пересдал, то отчислили бы. На нашем институте обкатывали новые программы обучения студентов, с тем, чтобы их потом тиражировать в других институтах. Конкурс, в столь престижный институт, был достаточно велик - до 4-6 человек на место, за нашими спинами стояли когорты кандидатов и потому с нашим братом-студентом особо не церемонились. Пересдал я математику на твердую четверку, но, как мне сказала экзаменаторша, она не могла после двойки завкафедрой поставить мне четверку и потому в зачетке у меня рядом с пятерками засияла троечка. Но, я и тому был рад: сессия с пересдачей экзамена меня изрядно вымотала.

Таких коллизий было у меня еще немало, причем как положительных (вместо тройки поставили 5, чтобы не лишать меня повышенной стипендии), так и отрицательных, но, об этом дальше.

Сильно мне нравилась столовая в институте. Добираться до нее приходилось через сеть коридоров спускаясь все ниже и ниже к ее подвалам. С голодухи движение к ее чреву ускорялось, тянули усиливающиеся ароматы и снедь там казалась очень вкусной и, главное, была недорогой. Но, москвичи, которые учились в нашей группе, часто, иногда и демонстративно, воротили нос.

В нашей группе пролегла условная граница между столичными и приезжими. Причем москвичи-пацаны, кроме двоих, вели себя прилично, а девки изображали из себя избранное сословие, мало общались с периферией, в столовой брали только салат и кофе, с неким презрением смотрели на гардероб иногородних, дружили только между собой и сплетничали про нас, раздувая наши очевидные недостатки на фоне своих неоспоримых достоинств. Правда, одна из них, Ленка Матвеева, вела себя совершенно нормально, без снобизма, хотя могла бы себе это позволить: ее отец был депутатом. Тогда депутаты не всегда портили своих детей снобизмом, исключительностью, заграничным обучением. На более поздних курсах она оказывала мне знаки внимания, и даже моему однокурснику, Виталию Луханину, в ответ на его предложение о дружбе заявила, что хотела бы дружить со мной. Об этом он мне как-то не по-еврейски, простодушно поведал. Но, она не была пределом моих мечтаний: много более симпатичных девушек крутилось в пределах досягаемости, да и я не хотел переходить дорогу Виталию. В итоге, у нее дружбы ни с кем из нашей группы так и не сложилось.

Глаз, на первом курсе, положил я на Наташу Гаврилову - замужнюю красавицу из нашей группы, на год старше нас, достаточно стройную, но, с хорошо развившимися, видно из-за полноценной и насыщенной супружеской жизни, формами и умудренную жизненным опытом. Она была не менее симпатична, чем моя первая любовь - Галя Гаврилова, но, совершенно недосягаема. Я для нее был человек-невидимка. Да и мои претензии на нее были чисто виртуальными. Не было ни средств, ни времени, а из-за этого и острого желания, чтобы хоть каким-то образом обратить на себя ее внимание: первый и второй курсы прошли в битве за место на студенческой скамье, ибо скамью эту укорачивали, продолжая отчислять нашего брата вплоть до 3-го курса. Ну и шансы мои на то, чтобы отвоевать в ее сердце кусочек для моей персоны, были мизерными.

Собственно, настоящая студенческая жизнь началась только с 3-го курса. На первых двух нас угнетали черчением, начертательной геометрией, математикой, во всех ее формах, философией, диалектикой и прочими древнеримскими науками эпохи Возрождения. Ну а Наташу Гаврилову, по крайней мере, на этапе студенческой жизни, по-видимому, вполне устраивал ее состоятельный муж: никто к ней так и не прицепился. Но, глазенками, в поисках достойного мачо, она неизменно и без стеснения шарила по институтским аудиториям, коридорам и закоулкам, а также на дискотеках, кои тогда назывались попросту вечерами встречи или танцевальными вечерами, на которые она ходила без мужа. Натуру человеческую ни заповедями, ни калачами не поправишь.

Институт наш был весьма закоулист. Заплутаться там было запросто. Были там убогие (в основном) и роскошные залы и аудитории. Но, более всего меня поразил большой актовый зал. Сделан он был по подобию Колизея с круговыми трибунами, круто восходящими вверх, с высокими ступеньками, чем был не очень удобен, но, с хорошим обзором и акустикой. В этом зале мы встречались со звездами экрана и эфира, политическими светилами, которые раз в неделю приглашались к нам в рамках программ клуба интересных встреч. Там же проводились лекции научных светил институтского и вселенского масштабов.

Были у нас свои корифеи - академики и членкоры, но, с академическими институтами по их количеству и качеству мы состязаться не могли: ученых, масштаба Сахарова, Келдыша или Ландау с Мигдалом у нас не было. Работали у нас академики Жаворонков, Петрянов-Соколов, разработавший волокна для респираторов, используемых, в первую очередь, в атомной промышленности. Эти волокна многие годы не могли воспроизвести американцы. Петрянов же был основателем любимого мною журнала "Химия и жизнь". Ректором был бывший министр культуры России - преогромнейший Кафтанов. Когда он плыл по коридору боковые светильники гасли. Озаряли нас своим сиянием и другие светила науки, но, они от нас были далеки и мы их особо своим вниманием не привечали. В основной своей массе это были люди чопорные, лекции читали по уже сложившимся за многие годы скучным канонам, без юношеского задора, с экономным расходом эмоциональной энергии. Но, были и исключения. Мне нравились профессор Суворов Н.Н. с которым у меня случился небольшой производственный конфликт, доцент Дракин Сергей Иванович и физик, членкор Тарасов Валерий Васильевич.

Лаборант Дракин, молодой, неказистый и тщедушный, учась на вечернем, по карьерной лесенке, быстро добрался до должности доцента-химика. При крутых темпах научного роста не успевал усваивать новые знания, из-за чего на лекциях по строению атома путался, краснел, заикался и этим был близок нам. Студент над ним издевался, лепил провокационные вопросы, иногда и про любовь, но, Дракин, под маской напускного безразличия к нашему глуму, держал удар. Упорно готовился к следующим лекциям, успешнее и остроумнее, раз от разу, парировал еще более изощренные вопросы аудитории и рос в наших глазах: быстро стал доктором, профессором, уважаемым в ершистой студенческой и научной среде человеком, а позже и светилом, как минимум, институтского масштаба.

Физик Тарасов потрясал нас своими очень оригинальными идеями, читал лекции с огоньком, в полемиках с аудиторией, отчего залы на его лекциях-спектаклях были всегда переполнены. Артистичностью и режиссерскими талантами он не страдал, просто внутреннего его запала было достаточно, чтобы зажечь аудиторию.

Первый курс я закончил нормально, со стипендией и желанием продолжать постигать науки и дальше. Дался он нелегко и надо было основательно отдохнуть.

Летом 65 года мы собрались в поход на резиновых лодках по Пре вместе с Ниной, ее будущим мужем Валентином и нашим соседом по дому Геннадием Сысоевым.

Это было повторением, в какой-то мере, нашей школьной авантюры, с тем лишь отличием, что, в тот раз, мы с Аркашкой Тюриным и Сашкой Прошляковым стартовали почти от самого начала Пры - от Спас-Клепиков, а на этот раз от села Деулино, которое находилось где-то в срединной части этой реки. Да и годков у нас тогда было примерно в 2 раза меньше, а опыта никакого. Нина с Валей плыли на двухместной надувной лодке промышленного производства, а мы с Геной на камере от трактора "Беларусь" с привулканизированным к ней резиновым дном. Лодка наша получилась непомерной тяжести, исключительной тихоходности и бесконечной вертлявости, так как была почти круглой.

Пути-дороги к Пре: то ли реки,то ли дороги. Место нашего старта ниже Деулино.

Донести ее на плечах до Пры под силу было лишь гигантам, коих среди нас не оказалось. Поэтому Валя на мотоцикле вместе со мной отвез ее и весь наш скарб до Деулино, откуда мы должны были стартовать. Вернувшись в Рязань, Валентин вместе с Ниной и Геной добирался обратно до места нашего старта налегке автобусом и далее попутками. До Деулина рейсовый автобус тогда не ходил. Видно не был еще запрет на транспортное сообщение с этими местами, не столь отдаленными, в далекие петровские времена. Да и проехать по той дороге автобусу было не по зубам, особенно после дождя.

В те годы цивилизованный туризм по Пре еще не набрал силу, народу было мало, зато грибов и ягод было немерено. Были в неограниченных количествах маслята, лисички, рыжики, подосиновики, подберезовики и конечно белые. Мы брали только последние, причем достаточно было отойти на 10-15 шагов от места стоянки и попадаешь на частокол белых, в худшем случае на подберезовики или рыжие круги лисичек, которые тоже весьма вкусны при несложном приготовлении. Были у нас в изобилии богатый подножный корм, рыба, ягоды, который придавал нам силы в борьбе с нашей резиновой богиней и безотвязным комариным братством.

Геннадий, я и Валентин прокладываем кратчайший маршрут

Мы с Геной, который тоже имел виды на Нину, чем очень был недоволен Валя, на своем тихоходном танкере все время отставали, грести на нем было немыслимо, зато наслаждаться великолепием плывущих мимо красот было в самый раз. Стояло долгое летнее тепло, дождей было мало, августовский комар сходил на нет, у нас была изумительная кухня и удачливая рыбалка.

Правда, мы напарывались на коряги, прокалывали лодки, шли медленно, плутали по различным рукавам Пры, бывало спорили и поругивались, особенно по поводу дежурства по кухне, клеили продырявленные корягами лодки, но, это были мелочи, не испортившие общего впечатления о походе. Были у нас встречи и с местным зверьем - с лосями и кабанами. Бывало подвывали и волки. Но, было это по ночам. Вообще, в Мещере волков одомашнивают, но, дикие волки их системно истребляют. Не любят они оборотней.

Волк одомашненный на Пре Кабан

Кабаны, большие любители водных пространств и болот, блуждали около палатки, не смея попроситься к нам. Тогда их было много и такие встречи не были редкостью. В более поздние времена следы их пребывания на пути нашего следования уже попадались реже.

В том походе я стал основательнее приобщаться к рыбной ловле. Правда, задолго до этого, мы изредка ходили с отцом, а иногда и с нашим соседом Геной Сысоевым рыбачить с ночевкой на Бабинку, что находилась недалеко от Оки. С этой рекой связан миф о том, что на ней перевернулся ковчег Степана Разина, набитый златом. Ушел с концами. с Но, в те годы я был слишком юн и рыбацкого опыта обрел не очень много. Снасти рыбацкие у нас были тогда примитивные: самодельные удочки, да сетка для хранения улова в воде. На Пре при нас были уже спиннинги, удочки, всякие подсекатели, донки и прочий спортивно-рыбацкий инвентарь. Так что успех на 50% уже был уже гарантирован. Для остальных 50 % надо было лишь добавить ума и сноровки.

В Деулино, где-то около сараев мы накопали червей, был и опарыш. Лохотронили мы рыб и на хлеб с маслом. Подсолнечным. Оказалось, что падки они и на чисто человеческие деликатесы. Спиннингом таскали щук, на удочки шли окуни и белорыбица. Деликатесные блюда у нас шли во всех вариантах: уха, рыба жаренная, вареная, вялено-сушеная, разве что только не было копченой. Но, в более поздние времена мы освоили и этот вид приготовления деликатесных рыбных яств. Толе Ворбьеву на заводе сделали специальную коптильницу, мы ее набивали ольховой стружкой и иногда, при выездах на природу брали с собой, добывая из нее неповторимый аромат и незабываемый вкус свежезапеченной рыбы

Пра, около Кудома-Веретье. Коряги-охотницы

А еще были грибы с майонезом, грибные супы, ягоды. Это был сказочный период, когда туристов было еще немного, а лесных даров немерено. Потом все стало меняться в обратную сторону. Но, река осталась, чистая и вольная.

Петляли мы по Пре дней десять. Закончили мы второй мой резиновый поход по Пре тоже в Брыкином Бору - лесной столице Мещеры и Приокского заповедника. Тогда нам удалось заглянуть и в местный музей, повествующий о жителях лесных и водных угодий Мещеры, увидеть вживую могучих зубров, стерхов и даже побывать в студенческом общежитии, где коротали вечернее время студенты рязанского педагогического и сельхоз института.

Брыкин бор

В ту пору из Брыкиного Бора уже начал ходить до Спасска рейсовый автобусик. Мы без сожаления отдали наш белорусоколесный крейсер местному жителю и автобусом, через Спасск, с пересадкой там на другой автобус, добрались до Рязани. С собой привезли много сушеных белых грибов, вяленой воблы, соленой щуки и массу приятных впечатлений и воспоминаний.

История возникновения Брыкиного Бора идет от Степана Разина, а точнее, от его сподручного - разбойного атамана Брыкина. Грабя купеческие водные и сухопутные караваны на Оке и Пре они прятались в малодоступном бору, который потом народ и окрестил Брыкиным. Награблено богатств им было немерено. Да и людей он сильно не жаловал, если они возражали против грабежей. Полетели жалобы в Москву, выславшую стрельцов. Поначалу безуспешно и не раз бились

Зубры мещерского разлива: стадо и хозяин

стрельцы с атамановым войском. Но, в конце концов, победили. Перед гибелью атаман Брыкин закопал свои несметные сокровища на высоком берегу Пры в большой лодке. Много было кладоискателей, но, тайны своей золотая лодка так и не выдала. И продолжает в ней сверкать многопопудовое золотишко, озаряемое тусклом светом тлеющих корешков подземного мира.

А Брыкин Бор, после снятия разбойничной осады, начал активно расти. В 1901 году под эгидой Русско-Бельгийского общества был пущен крупный подземный стекольный завод, выпускающий стекло особо высокого качества с хорошим спросом. Зеркальное стекло очень высокого качества вывозили по Оке на баржах и продавали в Европу. Но, в 1903 году был выкуплен конкурентом - Екатеринославским

Остатки стекольного завода в Брыкином Бору

стеклозаводом и был закрыт. Стекловаренные печи стояли в подвалах, что очень экономило тепло и губило жизни стекловаров, тающих от зноя. Построен тогда же был спиртзавод, госпиталь, большая оранжерея, множество лесопилок. Но, в годы коммунизма все это было низведено на нет. Сейчас в Брыкином Бору осталось лишь управление заповедника и лесничества, в бывшем здании стеклозавода организован музей флоры и фауны мещерского края.

Брыкин Бор. Музей флоры и фауны Окского заповедника

И все же свой первый поход на резиновых лодках по Пре мне понравился и запомнился больше всех остальных, даже тех, когда мы Пру вспарывали байдарками, в большой компании. Тот наш школьный поход был походом на выживание, каждый день требовал от нас предельного напряжения, память о нем уже нестираемо отпечаталась в сознании.

Хорошенько освежив свои извилины общением с мещерскими лесами и водами, отдохнув в летние каникулы дома, я опять поехал в Москву продолжать свое образовательное странствие по аудиториям Менделеевки, осваивать премудрости 2-го курса.

Рутину закачиваемых в нас химнаук институт разбавлял практиками на заводах химической и нефтяной индустрии. После 1-го курса нас кинули попрактиковаться на нефтеперерабатывающий завод в Капотню, на втором был Охтинский химзавод в Ленинграде, на третьем завод химволокна в Каунасе, на четвертом были военные лагеря и дипломный проект на заводе полимеров в Ереване.

Практика в Капотне была короткая, двухнедельная, в памяти остались лишь рассказы о жутких, с множеством жертв, пожарах. В безветренную погоду, при утечке, тяжелые, с чуть уловимым запахом, газообразные фракции стекают с ректификационных колонн и хранилищ прозрачным невидимым одеялом на землю, обволакивая ее на большом пространстве и, при возникновении открытого огня, даже на значительном удалении от места аварийной утечки, этот слой воспламеняется и пожирает на своем пути все живое-неживое, пока не доберется до лакомой точки - места утечки. Взрыв и, часто многодневный, неуступчивый пожар. Поэтому нас на нефтезаводе учили, преимущественно, технике безопасности. Там мы знакомились с работой ректификационных колонн, систем автоматики, поддерживающих заданный режим перегонки и ньюансами психологии производства огне-

Капотня, нефтезавод Цех производства полипропилена

и взрывообразных продуктов. Мне привелось работать на площадке производства полипропилена.

Завод этот угнетал своими масштабами, строгим режимом и постоянной тошнотворной вонью множественно и несанкционированно просачивающихся в атмосферу и в землю нефтепродуктов.

Нередки были встречи с такими красивыми нефтелужами

Так было в далекие времена, сейчас такие неудобья стали редкостью. Особенно плохо себя чувствовали в этих условиях наши благородные москвички, ибо это оскорбляло их тонкое обоняние. Да и нашим грубым провинциальным носам нефтезапахи не казались цветочным благоуханием.

Сейчас Капотня - один из крупнейших районов Москвы, а тогда - это был долгострой с хилой инфраструктурой, грязью, неустроенностью, общежитиями - отдельно женскими и мужскими. Но, непременно, с неизменными, по той скучной жизни страстями и интригами младых работников обоего пола, стремящихся поломать запреты на общение друг с другом после 10 часов вечера. Запреты были нужны, потому что без них женская половина работников быстро выпадала из трудового цикла, общежитие переполнялось поселенцами грудного возраста, для которых нужны были несуществующие ясли и сады. Но, страсть всепобедна, и никакие запретительные санкции не работали. Поэтому перекуры, рабочие часы и кухонное вечернее безвременье были насыщены пересудами о том, кто, с кем, и от кого, рожать или не рожать и, как жить дальше. В общежитии мы жили особняком, недолго, с местным населением общались коротко и только на кухне и потому не были втянуты в этот карнавал страстей.

Лето закончилось и вновь на учебу. На втором курсе появились шансы получить место в общежитии. В наше распоряжение был отдан расположенный на 4 этаже красный уголок примерно на 20 коек, двумя столами и четырьмя стульями. Заниматься там было невозможно из-за отсутствия необходимой мебели, постоянного гвалта и спертости воздуха. Но, это нас не смущало, за общежитие мы платили символическую цену и нас обещали через месяц-другой расселить уже по комнатам. Занимались мы в институтской библиотеке. Достоинством такого коллективного поселения было активное информационное обеспечение о последних институтских новостях, сплетнях о похождениях нашего педагогического и студенческого контингента, обмен опытом, ну и конечно, постоянный обмен анекдотами. Стены наши были увешаны обнаженными красотками, на которые проверочные комиссии не обращали особого внимания, понимая, что все это временно. Любимым нашим занятием было зыркать вечером по окнам стоящего напротив корпуса, такого же, как и наш. Девушки в тех окнах, то ли не ведая, что за ними наблюдают, то ли умышленно, при включенном свете раздевались, переодевались, что вызывало у нас живые комментарии. Чаще, конечно, как только они обнаруживали, что за ними следят добрых два десятка пар глаз, они отворачивались и сразу отключали свет, но, некоторые на это не обращали никакого внимания. Мы тоже стали в определенные часы выключать у себя свет, чтобы не смущать скромниц своим нескромным наблюдением.

Были и недостатки жития-бытия в такой большой компании. Первой бедой был храп по ночам. Дальше - больше. Через несколько дней после нашего заселения началось воровство. Вроде бы студенты, люди цивильные и должны с пониманием относиться к скромному студенческому скарбу, но, деньги и вещи стали системно исчезать. Вещи начали сдавать в камеру хранения, деньги всегда держали при себе, благо, что их было не очень много. Потом стали назначать одного человека на целый день дежурным. Воровство чуть поубавилось. Через два месяца нас расселили по комнатам. Второкурсникам мужеского пола давали четырехместные комнаты на первом, самом холодном и неуютном этаже с кафельным полом, а потом они постепенно возносились выше по мере своего преуспеяния в учебе. Я попал в комнату, в которой стоял стол, шкаф, две тумбочки, два стула и четыре кровати. Со мной туда поселились Валера Данилов - здоровяк с Сахалина, где его отец заведовал нефтепромыслами, Владимир Четверин - сын школьного учителя из Ростовской области, Коля Ананьев - очень неглупый двоечник с легкими бурятскими чертами лица, ощутимым капиталом своих родителей, обучавшийся по направлению с какого-то бурятского предприятия. Ну, и я, из рязанской рабоче-крестьянской семьи. Валера особо не удивлял педагогов своими познаниями, учился на зыбкие троечки, но, ему и этого было достаточно, главное надо было закончить институт, а уж об остальном папаша позаботится. Коля Ананьев учился тоже плоховатенько, но, по идейным соображениям. Самые тяжелые для нас предметы - сопромат, процессы и аппараты, физхимию он знал лучше всех и сдавал их на четверки, пятерки. По остальным были, в основном тройки и даже двойки. Но, это его не смущало, стипендия ему, как и Валере Данилову была не нужна. Володя Четверин был отличником, активным комсомольцем, по духу лидером, с прямым, как палка, характером, с черно-белым видением окружающего мира, с чувством юмора, позволяющим громко смеятся над незамысловатыми анекдотами и, с улыбкой тушуясь при непонимании более тонких анекдотов. У него редко в зачетке проскальзывали четверки. Он усердно занимался, пересдавая четверки и собирая надежную коллекцию пятерок для диплома с красной корочкой. Однажды, по физхимии схватил тройку, чем сильно потряс нас, и несказанно удивил себя. Но, зубрилой его назвать было нельзя, он до всего доходил с пониманием. Был у него один маленький недостаток -любовь к скарбу. Под кроватью у него стояло множество всяких ящиков со снедью и прочим добром. Валере Данилову богатый его отец авиапочтой с Сахалина пересылал красную, черную икру, крабов, балыки, дорогие конфеты, которые он вскрывал и сразу делал их достоянием всей комнаты. Владимиру отец с Дона присылал очень вкусную копченую рыбу, которую он отлавливал и коптил сам. У нас в комнате постоянно стоял будоражащий запах копчений: Володя долго их уминал, иногда, правда, угощая и нас рыбешкой из очередной посылки.

Мы с Колей его не осуждали, потому, как нам, вообще, ничего не присылали. А Валера Данилов продолжал простодушно делиться своими балыками, не обращая внимание на Володину прагматичность. Со временем мы стали отказываться от копчений, читая в глазах Володи чувство удовлетворения за проявляемую нами скромность. Пытались отказываться и от Валериных яств, но, тот обижался и, нам приходилось ему уступать. Девчонки крутились вокруг симпатичного Володи, но, узнав его поближе, потихоньку ретировались. Поэтому он дружил со студентками из другого института, общежитие которого стояло рядом с нашим. В нашей комнате в отношениях с ним был такой ровный дипломатический нейтралитет. Когда мы залеживались, то носились по лестницам, дабы размяться. Четверин был спортивнее, много выше меня, с длинными ногами, бежал вниз через три ступеньки, но, никак не мог догнать меня. Фокус заключался в том, что я по ступенькам скользил, а он по ним прыгал. Шансов у него не было никаких, но, его упертость, что было безусловно хорошим качеством, раз за разом заставляла его идти на очередные попытки. Вторая проблемка была связана с вождением машины. У нас в институте была военная кафедра, готовящая из нас офицеров войск химзащиты и обучающая нас вождению грузовых машин: офицер должен был уметь водить самолично любую дезактивационную и дегазационную машину. Мы исправно изучали всю механику, наматывали часы вождения грузовиков по московским улицам, а потом московским гаишникам сдавали экзамены. Четверин был очень старателен, был одним из лучших в нашей группе и никаких сомнений, что он сдаст на 5, не было. Водил машину он лучше меня. Теорию мы все сдали без проблем, натаскивали нас на нее в институте капитально. С вождением были проблемы. Самым сложным маневром был въезд грузовика задним ходом в квадратную арку здания, размеры которой были лишь чуть больше габаритов грузовика. Немало народу валилось на этом тесте. Мне повезло, стенок арки я не задел и получил в итоге четверку, а он правым бортом слегка ее потер, за что схватил тройку. Пережить моей четверки его лидерский статус не мог, но, так как в диплом эта оценка не шла, он не стал пересдавать, хотя возможность такая была, в нашей группе получилось несколько пересдатчиков, получивших двойку за вождение. Вообще, к Четверину у меня двойное отношение. Я его уважал за упорство, волю, усердие, в общем-то, веселый нрав, беззлобность. Но, была в нем какая-то червоточинка взрослого характера, кою моя студенческая расхлябанность воспринимала не очень позитивно. Но, думаю, что это были больше мои проблемы, чем его.

Когда мы сдавали на права, рядом с нами сидел экзаменатор, офицер из ГАИ, тоже имевший под ногой педаль тормоза. Одну девицу с нашего курса, попросившуюся за наличные на наши военные водительские курсы, мент-капитан, который принимал вождение, практически выкинул из машины. Мы ехали сзади в кузове под тентом машины. Вела она грузовик очень прилично. У нее, похоже, была неплохая практика вождения папиной легковушки. Лихо поворачивая на перекрестке, она не стала притормаживать и, сам мент вынужден был в последнее мгновение затормозить в нескольких сантиметрах от старичка с палочкой, переходившего дорогу. Проехав поворот, он открыл дверцу и по-хамски выкинул ее из машины, этажно выругался и поехал дальше, оставив ее на перекрестке. Она, понимая, что была на грани гибели старика, не молвила ни единого протестного слова. Капитан пересел за руль и поехал дальше. Интересно, если бы она сбила старика, кто бы отвечал?

Были и другие несдачи, но, все потом пересдали, так как нам без водительских прав военная наша кафедра офицерского звания присвоить не имела права, потому как дезактивационные и прочие хим-машины мы должны были уметь водить.

Был и у меня один серьезный инцидент. На учебных занятиях я вел грузовик по Лесной улице. Там тогда еще ходили трамваи. Еду за трамваем, который на остановке тормозит. Я тоже нажимаю на тормоз, но, он проваливается: лопнул тормозной шланг. Остановить машину не могу, надо выезжать на встречные трамвайные пути. За трамваем не видно, идет ли по встречке другой трамвай. Счет идет на секунды. Смотрю на инструктора, он тоже не знает что делать, что-то непонятное шепчет. Времени уже нет и, я рулю на встречные пути, иначе на скорости влечу в впереди идущий трамвай. Навстречу шел трамвай, но, я успел проскочить перед ним. Проехав метров 100, перевел рычаг на первую скорость, ручником затормозил и встал на обочину. За руль сел инструктор и на первой скорости и нервотрепе довел машину до института. Взмокли мы крепко. Больше по Лесной не ездили.

ул.Лесная,трамвайные пути, водительские права от 1966 г

Я учился не шатко не валко, лишь бы была стипендия: ее с двумя тройками давали. Биться за повышенную стипендию не хватало духу, ибо окружающий мир, в упорной, жадно убивающей время битве за отличные показатели, в значительной мере исчезал из поля твоих интересов. Правда, в двух семестрах, на 4-м и 5-м курсах, не позволив четверкам попортить мою зачетку, я получал повышенную стипендию. Но, первая, повышенная была не вполне заслуженной, а вторая проскочила по инерции вслед за первой. Так что Володе мы и завидовали, и не завидовали, но, если бы учились как он, то, наверняка, гордились бы своими достижениями. Он же их, уже привычно для себя, сильно не выпячивал, скромно повествуя, что опять на экзамене схватил пятерку.

Мы были из разных групп, даже с разных факультетов. Комната наша была некурящая, так что кислороду, несмотря на перегруженность комнаты и избыточный аппетит некоторых членов нашей команды, нам хватало. Наркотики тогда вообще были не в теме, правда, экземпляры наркотического психотипа в аптеках я иногда встречал. Покупали они какое-то дешевое снадобье, превращая его, после несложной химической обработки, в побудитель наркотического экстаза. В нашей студенческой коммунальной среде таких, практически, не было, или они уходили в глубокое подполье, пытаясь избежать исключения из института и еще более глубоких санкций с уголовным оттенком.

Жизнь наша потихоньку обретала устойчивое состояние. Мало-помалу стали увеличиваться часы профильных химических дисциплин, но, нас продолжали донимать, наряду с физикой и математикой, дисциплинами древнегреческих и библейских времен, философией, диалектикой и историческими знаниями о религии нового времени - научном коммунизме. Здесь нужна была зубрежка, поблажки были только для студентов-партийцев. Один из таких - Валера Голубев, друг Четверина, к нам время от времени заходил. Он поступил в институт по разнорядке после армии: служил писарем при кремлевской комендатуре. Почерк у него был идеальный - изумительная каллиграфия. Но, очень медленный. На лекциях он мало что успевал записывать, но, тетради его были в абсолютном порядке. Был исполнительным педантом, и хотя по жизни не исповедовал коммунистической морали, но, нам, как старший товарищ, партиец со стажем, постоянно цитировал сказочные постулаты этого волшебного строя. В общежитии, его, как коммуниста, сразу определили в комнате на двоих на третьем этаже.

С теорией светлого будущего мы хоть и мутно, но, осваивались, а вот до практики добраться ни кому из нас, в том числе и Голубеву, не удалось. Правда, некоторые из наших сотоварищей уже вплотную подошли к вратам этого мечтательного общества. На нашем этаже жили два здоровенных бугая-студента - сынки шахтеров из Донецка. Шахтер в те времена был очень уважаемым человеком, как минимум, с 3-4-х кратной зарплатой академика. У этих пацанов, в отличие от всех, была отдельная комната на двоих, расположенная недалеко от вахтера, который строго блюл временной режим прихода-ухода посетителей, а на первом этаже еще и нравственный. Нравственность в то время была в цене, незамужние девушки на 99.9 процентов были непорочны и не спешили до замужества расставаться с этим бесценным даром даром. Но, часто в позднее вечернее время по коридору неслись жуткие, взывающие о помощи вопли девушек, которых эти малыши притаскивали из других корпусов. Вахтерша, почему-то безмолствовала, хотя, наверняка, такое жалобное многоголосие не услышать было невозможно, даже в непробудном сне. Потом крики затихали и на нашем этаже воцарялась тишина. Если же этим пацанам ранней осенью или поздней весной попадались неуступчивые девушки, высоко ценившие свою невинность, то к ним применялись более изощренные методы воздействия. Мальчики покупали на выходные дни туда-обратно авиабилеты в Сочи на себя и на девочек, меняя, хотя и за дорого, их долго хранимую непорочность на недешево добытую доступность. Зарплаты шахтеров на такие шалости их детей вполне хватало. Это был высший, по их понятиям, уровень развлекательного пилотажа.

А вообще, наше общежитие вело относительно пуританский образ жизни. Но, скучным его назвать было нельзя. Были скандалы, потасовки, серьезные драки за жизненное пространство. Были и взрывы. Кто-то из шутников-студентов пару раз расплескивал смоченный в воде иодистый азот на кафельный пол первого этажа и после его подсыхания пройти по нему или подмести его без громких хлопков и взрывов было невозможно. Я зная, по собственному школьному опыту, о безобидности этого темно-коричневого, но, мелкого и потому невидимого порошка, проводил шаркающее взрывное разминирование, прокладывая через минные поля и вонючие пары образующегося йода тропинки на всю длину коридора.

Мы дружили комнатами с девчонками из нашей группы, кои жили прямо над нами на 2-м этаже. Это были Лена Абрамович из Белоруссии (по направлению от предприятия), Валя Кононова (после замужества Митюхина) из Луховиц, и Вера Ильина (по направлению от предприятия) из Переяславля-Залесского. С ними дружила москвичка - Таня Калашникова. Учились девчонки хорошо, следили за собой внимательно, но, дружбы ни с кем из москвичей не водили. Было короткое увлечение Лены нашим Четвериным, но, оно быстро закончилось. Мы вместе иногда отмечали праздники типа Дня Химика или дни рождения, переписывали друг у друга лекции, ходили к ним в гости поболтать и почаевничать или разобраться в премудростях сложных предметов учебного процесса.

Много времени продолжало уходить на нелюбимое мною черчение, но, все больше и больше свободных часов оставалось, и я его убивал походами в близлежащий кинотеатр, в музеи, иногда в театры или концертный зал им Чайковского. Повадились мы также зимой ходить в открытый бассейн 'Москва', что расположен был рядом со станцией 'Кропоткинская'. Построили его, используя котлован для планировавшегося высотой 420 м Дворца советов. С 1935 по 1961 год станция 'Кропоткинская' так и называлась 'Дворец Советов'. Открыт бассейн был в 1960 году, закрыли в 1994. Сейчас на его месте находится храм Христа-Спасителя. Купаться в таком бассейне, особенно зимой, было намного занятнее, чем в обычном. Вода была с подогревом. Над бассейном стоял пар, в зимние морозы превращающийся в порхающие снежинки. Между множеством водных зеркал пролегали асфальтовые дорожки. Бывало, вылезешь на такую дорожку и, несмотря на то, что пятки примерзают, постоишь минуты две и потом, проморозившись,

Бассейн Москва, Дворец Советов и храм Христа-Спасителя

бултыхаешься в воду. Она кажется после этого кипятком. Удовольствие получаешь необыкновенное. Народу зимой туда приходило очень много. Но, в 1994 году, по инициативе мэра Лужкова, на месте бассейна началось строительство храма Христа-Спасителя. Мэр, в перспективе, собирался в Президенты и подобный электоральный шаг он решил использовать на полную катушку. Да, и народу верующему это деяние понравилось. Не понравилось только мне и другим любителям побарахтаться в воде в центре Москвы зимой.

Чередой шли лабораторные работы по физике, электротехнике и физхимии. Это как-то разнообразило нашу серую второкурсную жизнь. Пацаны мои в карты и шахматы не играли, поэтому вечером, кроме занятий чтением, мы делились анекдотами, институтскими новостями, рассказами о наших интеллектуальных и других победах.

Завтракали и ужинали мы в буфете нашей столовой, где, кроме разбухших, необъятных от воды сарделек с гречкой и подозрительного вида кофе, ничего не было. Сардельки по вкусу были не совсем плохие, но, их ежедневное заглатывание оставило в мозгу несмываемое временем глубокое ущелье абсолютного отвращения к ним. Оттягивались мы на очень вкусных сосисках со свежей тушеной капустой, которые подавали в кафе около метро Сокол. Но, позволяли делать это мы себе не часто, так как были они дороги.

Закончив 2-й курс и вспомнив о своих мнимых успехах в освоении школьного рояля, я, за неимением возможности доступа к нему, решил обзавестись гитарой: рояль в нашей квартире разместить было бы трудновато. Лишних денег у меня не было, но, вспомнив об обретенном в 10-м классе опыте работы грузчиком, я пошел вместе с еще одним героем - моим ровесником из деревни Шумашь штабелировать бревна, которые баржи вываливали на берег. Выглядели кучи бревен как хаотично сложенные горные цепи. Если б знал, во что я вляпался, я сразу отказался бы от этой дурной затеи. После первого тяжелейшего дня работы я понял, что дальше не потяну. Жилы от непомерной тяжести вытянулись, руки болели, выспаться из-

Место уклади бревен на Оке, рядом с узкоколейкой

за боли не удавалось. Надо было отказываться от этого безумия. Мой напарник - деревенский крепыш, уже знаком был с этой работой. Она его не тяготила, тем более, что ему нужны были деньги. Мне не хотелось подводить парня. С отцом мы изготовили брезентовые ремни, которые я перебрасывал через плечо, тем самым облегчая работу рук, но, легче, из-за накапливающейся усталости, не становилось.

Я стал плохо спать, стонал от боли, во сне резко и непроизвольно сгибались в локтях руки, отчего я просыпался, утром вставал, будто после безумной пьянки. Мама, хоть и сосватала меня пойти бревноукладчиком с этим нашим дальним родственником, но, потом, похоже, пожалела. Видя, в каком я состоянии, стала меня отговаривать. Я, на пределе своих возможностей продолжал эту каторжную работу, но, после недели безнадежной борьбы сдался, сил уже не было никаких.

На хорошую гитару я заработал, но, парня, с которым мы договаривались о 2-х неделях, я подвел. Выбора у меня не было, от непомерной усталости контроль за тяжелыми бревнами притуплялся и наиболее вероятной перспективой была бы инвалидность: беспорядочно наваленные горы бревен надо было разбирать сверху и при малейшем неверном движении летящие вниз бревна, не разбирая дороги могли трахнуть по дурной, не прикрытой каской, голове или прихлопнуть вовсе. Но, дуракам везет, пронесло. После окончания этой добровольной пытки, по ночам мне продолжали сниться непомерные, несущиеся вниз и бьющие в грудь бревна, продолжали беспорядочно дергаться во сне руки и еще почти неделю не проходила мышечная боль во всем теле. Я, памятуя о моей работе грузчиком в 9 классе, еще лучше понял, почем фунт рабоче-крестьянского лиха.

Мои муки кончились, начались муки моих родственников: я купил, музыкальную литературу, всяческие переложения классики для гитары, помнится за 27 рублей саму гитару и начал ее осваивать, вдохновенно высвобождая из-под струн корявые аккорды.

Гитара, добытая работой на разборке бревен

Было лето, каникулы. Родители, будучи на работе не могли приостановить мое каждодневное усердие по извлечению из гитары волшебных звуков, поэтому наслаждаться моим музыкальным творчеством приходилось младшей сестре. Наверняка она молила бога, чтобы я опять не пошел грузить бревна, потому что следующим инструментом была бы скрипка. Видно с той поры в Тане стала проявляться некая набожность, которая укрепилась в более зрелом возрасте, чему способствовали также ее просветительские встречи с именитыми иерархами русской церкви. Старшая сестра Нина была замужем и жила в другом доме, в связи с чем, была лишена удовольствия внимать эоловому звучанию гитарных струн при моих к ним божественных прикосновениях. И потому сильно переживала ... за младшую, когда та ей слезно докладывала о моих затяжных потугах выйти на исполнительский уровень игры маэстро Николо Паганини. Спасла Таню от нервного расстройства сентябрьская осень - начало моего следующего учебного года. Гитара потом перешла к Оле и далее к Пашке. Я же переключился полностью на электроорган, извлекая из него могучие звуки Баховских токкат и фуг.

Этим же летом я на две недели устроился отдыхать на солотчинскую турбазу. Она была недалеко от дома, который снимала на лето старшая сестра Нина с мужем, обзаведшиеся уже первым ребенком - Стасиком. Турбаза располагалась на берегу старицы - старого русла реки Оки, с которой она соединялась вторым своим концом. Гвоздем турбазовской программы был поход на шлюпках по старице и Оке в Константиново - на родину С. Есенина. В каждой шлюпке плыло по 4 человека - два мужика и две дамы, но, в одной шлюпке плыли двое - крепкий морячок и его новоявленная подруга. Мощи и навыков морячка хватало, чтобы на шлюпке управляться за двоих. Он греб один и уходил вперед на полчаса-час от остальных шлюпок, в которых гребло по 2 мужика. Морская служба позволяла ему давать нам фору в гребле. Когда мы подплывали к ним, они уже с чувством глубочайшего удовлетворения встречали нас. Жили мы в палатках, разделенных по половому признаку, причем столовничали не всей оравой, а по шлюпкам: каждая шлюпка сама себе готовила трапезу из запасов, выданных нам на турбазе. Мы с моим напарником занимались заготовкой дров и разведением костра, а потом вместе с нашими дамами кашеварили. Одна из них -Таня Наумова- дочь начальника Рязанской телевышки, стройная, средней симпатичности, была на год младше меня, вторая - Лена - года на 2-3 старше. Мой старший напарник - толстячок с животиком, более опытный в отношениях с дамами, после 2-х дней постоянного общения незатейливо предложил им разделиться в палатках по парам, как это уже сделали некоторые другие команды. Девушки сказали, что подумают, но, господствующие в те времена пуританские настроения, а может быть боязнь девушек стать предметом для насмешек и пересудов, заставили их отказаться от такого заманчивого предложения. Правда, когда я им рассказывал про любовные парочки на берегу Оки, которые мне попались по дороге из музея Есенина, они не стали их осуждать и даже выразили восхищение их смелостью. Шлюпки мы оставили перед Кузминскими шлюзами, примерно в трех километрах от Константиново и оставив дежурного, пешком стали добираться до школы и музея Сергея Есенина. Впервые я видел, как работает шлюзовое хозяйство на Оке. Школа, где учился Есенин, была деревянной, одноэтажной, типичной сельской школой.

Константиново. Школа, в которой учился С. Есенин

Церковь, которую посещал и Есенин, требовала хорошего ремонта. Но, в те времена небесная недвижимость и ее земные держатели были не очень дружны с властью, пожертвования немногочисленных селян были скудны, поэтому церковные дома подолгу не обновлялись. Единственным украшением тех мест тогда была Ока и ее роскошные берега.

Церковь в Константиново

Когда плыли обратно, начались дожди. По широкой в тех местах Оке дыбились, подгоняемые ветром волны, грести было тяжело, поэтому мы сидели в шлюпках под брезентом. Поход затягивался. Но, нам повезло. Мимо, на мощном катерке плыл какой-то профессионал-путешественник. Он по собственной воле подсоединил к себе наши лодки и большой цепочкой мы быстро стали двигаться в сторону турбазы. Морячок не хотел плыть с нами, преследуя какие-то свои интересы, но, сильно отстал и когда катерок остановился передохнуть, через полчаса появился со своей дамой и, не раздумывая, присоединился к нашей флотилии. Вид у него был не такой бодрый, как вначале, постоянно мокнув под дождем и гребя с большим напряжением, он быстро выдохся.

Катерок нашего добродетеля был примерно таким

Морячку с его дамой я почему-то понравился и они пытались делиться со мной своим жизненным опытом. Но, моя задержка в развитии не позволяли мне достаточно осознанно воспринимать эти этюды полноценного восприятия жизни.

Мы добрались до турбазы часов за 5, попутно под мерный гул катера, отоспавшись, отдали путешественнику оставшиеся у нас запасы провианта и потом дружно вечером отметили наше удачное возвращение,... ни разу не вспомнив цель путешествия - музей С.Есенина. Позже, конечно, Есенин не раз упоминался, но, в младой среде он был тогда не главной темой.

Остаток лета я посвятил игре на гитаре и грибной охоте. Рязанские места в те времена были богаты самыми разными грибами, но, особенно маслятами. В один из дней я стал свидетелем трагикомедии, случившейся при сборе грибов. Ожидая ранним утром в очереди автобус в Мурмино, в окрестностях которого произошел выброс большого количества маслят, публика была вовлечена в радостный диалог двух зрелых, лет 50 подруг, которые после многих лет разлуки неожиданно повстречались на остановке. Были объятия, поцелуи, заверения регулярно встречаться, бывать в гостях, вместе ходить за грибами, что безопаснее, чем в одиночку, ну и теперь уж никогда так надолго не расставаться. Когда приехали и вышли на грибные ряды, они пошли вдвоем, я ушел подальше. Грибов было много, но, они хитро прятались от наших глаз под роскошными шапками из опавших золотистых сосновых игл или, посмеиваясь, умело подсовывали нам своих червивых собратьев. Каждый выбирал себе ряд побогаче, между прямолинейными посадками молодых сосен и, стараясь не залезать на чужие ряды. Неустанно и благодарственно кланяясь очередной удачной находке я за 2-3 часа нарезал корзину молодых, золотистых и аппетитных маслят. Мне это понравилось и я решил развить успех.

На следующее утро я вновь пришел на эту остановку. Там стоял шум и гвалт: очередь на автобус разнимала двух сцепившихся уже знакомых нам дам. Но, даже после того, как они были оторваны друг от друга, истеричные крики продолжались. Одна обращалась к публике, называя другую ведьмой, постоянно и безо всякой совести забегавшей вперед на ее ряд, и нагло хватающей ее грибы, как она образно выразилась, и ртом и ж...й, и ртом и ж...й. Вторая, по-видимому, менее удачливая охотница за грибами, громко парировала эти обвинения тем, что та тоже ведьма и что будет собирать грибы, где захочет. Публика в затихающую полемику уже не вступала, но, молчаливо выражала свою поддержку первой: нарушать негласные законы грибной охоты в маслятных рядах никому не дано. Никогда не предполагал, что тихий безобидный гриб может стать провокатором столь тяжелой человеческой распри.

Третий, самый тяжелый курс на нашем факультете, начался с практики на Охтинском химзаводе в Ленинграде. Мы уже определились со специализацией - химическая технология пластических масс и поэтому с этого года наши практики проводились уже только на профильных предприятиях.

В северной столице мы изучали конкретные технологические процессы производства полимеров, т.е. теми делами, в которые мы должны были погрузиться после окончания института. Но, при всем при этом, не упускали возможности познакомиться с самим Питерградом, причем последнее было в нашем сознании, конечно, более приоритетным. Я уже дважды или трижды был в стольном граде с экскурсионными двухнедельными поездками, но, видел лишь его парадную форму, а внутренней жизни Ленинграда, так сказать, бытового среза его бытия, ни разу не удавалось понаблюдать. С другой стороны, город настолько велик, а его музыка камня и грандиозные аксессуары дворцов настолько разнообразны, что, сколько его не посещай, всегда будет мало.

В тот год в Ленинграде стояла пасмурная суицидная осень. Тусклые рассветы, не показав дня, скатывались в такие же затяжные закаты, сумеречный день ретушировался постоянными дождями под мутную кисею подводного мира, в котором заторможено плыли люди-рыбы, не отбрасывающие теней на асфальтовое дно этого убитого ненастьем аквариума. В такую промозглую погоду, вымокши по дороге домой до последней нитки, двигаться, после рабочего дня в музеи или театры уже не хотелось.

Жили мы в старом корпусе общежития ленинградского технологического института (ЛТИ) ? 5: на поселение в новом корпусе ? 6 мы не дотягивали, по-видимому, не очень знатным происхождением и недостающим до питерских стандартов культурным уровнем: там жила элитная студенческая публика - дети номенклатурных работников близлежащих городов, а также дети знатных людей из союзных республик.

В те годы все еще был актуален культурный междусобойчик двух столиц. В театральном мире Ленинграда царил не имевший московского эквивалента гений Георгия Товстоногова, под крылами которого пестовались не менее гениальные Смоктуновские, Дали, Лебедевы, Юрские, Лавровы и другие корифеи театральных подмостков. На

Георгий Товстоногов

музыкальном Олимпе страны господствовал Евгений Мравинский (Евгений Светланов только начинал свое восхождение к вершинам признания). Музейные экспозиции и дворцовые ансамбли Москвы выглядели хламом на фоне культурной и архитектурной роскоши Питера. Сейчас этот архитектурный дифферент стал еще разимее благодаря усилиям президентствующих особ питерской выделки, однако эпицентр театральной жизни сместился в старую столицу. Дорогами, небоскребами, темпами развития и жизненным нервотрепом Москва сейчас тоже заметно богаче.

Общежитие ленинградского технологического института (ЛТИ), в котором мы жили вместе со студентом из другой группы нашего института - Владимиром Тесля, было старым, со своими специфическими традициями, весьма необычными для московского коммунального студенчества. Практически, в каждой комнате был лишний комплект чистого постельного белья на случай неожиданного появления гостей. Такими гостями были, как правило, брачующиеся пары, не желающие выяснять интимные отношения в своих кельях. Мы, как-то возвращаясь с Владимиром поздно вечером в свою комнату и включив свет, вдруг слышим звериный рык и видим на кровати нашего третьего сожителя, местного студента, парочку, увлеченно вкушающую нектар любви. Мы быстро ретировались, тут же из комнаты напротив выскочил пацан и попросил нас переночевать в его комнатe, выдав нам два комплекта чистого постельного белья. Потом, на следующий день с нами повстречался тот бугай - исполнитель брачного рыка, извинился и рассказал, чтобы к подобным оборотам событий привыкали - это повторится еще не раз. Напоследок гордо сообщил нам, что он переспал с подругой Коренева - того самого, который снимался в Человеке - Амфибии вместе с Анастасией Вертинской. Мир тесен, мне опять вспомнилась Настя с посвященными ей надписями в подъезде, о чем я поведал этому бугаю. Выяснилось, что этот сексуальный последыш Коренева, оказывается, тоже бывал там.

Старое и новое (для детей VIP) общежития ЛТИ, 1966 г.

Его предсказания относительно охвата нашей комнаты конвейерным потоком интимной жизни вскоре сбылись. Точно также, как и в первом случае, возвращаясь поздно вечером в свою комнату, и не включая света, дабы не разбудить нашего соседа по комнате, я сажусь на свою кровать и понимаю, что подо мной дергаются чьи-то ноги. Примерно, такие же ощущения возникают и у Тесли. Мы уже собираемся с ним уходить, но, из-под одеяла высовывается голова симпатичного узбека и он приветливо сообщает нам, что мы можем не уходить, так как они свои теплые процедуры уже закончили. Не стесняясь, тут же из-под одеял высовывают головы девушки, а чуть позже оттуда выскакивают, набрасывают халатики и грациозно выплывают из нашей комнаты. Мужики сообщают нам, что они из другого общежития технологического института, один из них отпрыск какого-то номенклатурного деятеля из Пскова, другой сын вице-президента узбекской академии наук из Ташкента. Затем они выдают нам по комплекту чистого белья, приносят извинения и, покидая нас, в качестве компенсации наших моральных потерь, приглашают нас на следующий день посетить их общежитие. Я благодарю и ссылаюсь на занятость, но, Тесля - очень живой пацан с заметными следами южных корней, уличая меня в полном отсутствии занятости следующим вечером, сразу соглашается и, от нашего общего имени уверяет академика, что мы обязательно придем. Деваться мне было некуда, да и интересно было посмотреть на кельи небожителей.

Вечером следующего дня мы приходим к ним, вахтер, переписав цифирки и буковки из наших документов в свой журнал, предупреждает нас, что в 22 часа посетители должны покинуть общежитие, после чего мы идем с узбеком в его келью на втором этаже. Там уже сидит его друг и те же самые симпатичные их подружки, нагие прелести которых мы могли уже лицезреть у себя в комнате. Стол обильно уставлен яствами с бутылями, комнаты не тесны, со множеством встроенных шкафов, лоджией, просторным совмещенным санузлом. К 10 часам за тостами, перебрав множество анекдотов, политических и региональных проблем, мы вместе с девушками покидаем общежитие и, отметив свой уход у вахтера, направляемся в свое общежитие, откуда и эти девушки. Но, они просят нас задержаться, подходят к пандусу напротив окон нашего узбекского друга, оттуда протягиваются руки, девушки просят нас их подсадить и, зацепившись за цепкие длани юношей, с пандуса вспархивают наверх. Мы уныло машем им руками и обмякшими ушами и уходим восвояси, пережевывая по дороге свое удивление высшим пилотажем восхождения по стене, которое нам продемонстрировали хрупкие женские фигурки. Любовь всесильна, возможности ее непомерны.

В нашем общежитии лифта не было, но, было 2 открытых лестничных марша с первого по последний этаж. один из этажей был задействован в качестве средства сообщения между этажами, а второй, не освещаемый, был местом свиданий для тех, кому не доставалось площадей в комнате. Там всегда кто-нибудь воздыхал и, по этому подъезду попасть с одного этажа на другой, не потревожив кого-нибудь, было проблемно. Как-то мы с Леной Абрамович тоже хотели посмотреть, чем же оно так привлекательно, но, всякого рода звуки не позволяли нам сосредоточиться на оценке достоинств этих притягательных лестничных пролетов.

Понимая, после уже двукратного использования нашей комнаты в качестве места свиданий, что второй этаж - основное место любовных ристалищ в общежитиях, мы попросили перевести нас на другой этаж и получили места с подселением к еще одному местному студенту на первом этаже. Это был не лучший вариант, но, уголок там был тихий, далекий от суетной жизни верхних этажей. Нам так поначалу показалось. Спокойная жизнь там длилась недолго. К нам для консультаций заходила одна наша студентка. Была она не очень привлекательна, с прыщами на лице и похоже богатым опытом интимных встреч. Потом я с ней, совершенно неожиданно повстречался в Гинцветмете, куда она тоже распределилась после окончания Менделеевки. Симпатий у нас она не вызывала, но, наш питерский студент, видно сильно изголодавшийся по московской ласке, положил на нее глаз. Где-то во втором часу ночи мы с Теслей уже начали отходить ко сну. Не включая света, к нам на цыпочках заходит эта парочка, присаживается на кровать питерского студента и после 2-3 глотков чего-то крепкого прямо из горлышка бутылки, принимает горизонтальное положение. Девушка, опасаясь, что мы не спим, долго не соглашалась предаваться утехам, но, после упорных его уверений, что мы уже давно умчались в Храпово, в конце концов, подчинилась его воле. Визит в Храпово у нас не состоялся: ржавые пружины железной кровати слишком громко пели победную песнь любви. Под утро она ушла и я тогда понял, почему девушки на этажах, когда спозаранку идешь умываться, массово снуют из чужих комнат в свои.

Может эта бессонная ночь сказалась в последующий день на, не вполне понятым мною, поведении моего однокурсника - Владимира Тесли. Был он сыном главного инженера какого-то химпредприятия, который часто ездил в командировки в Казахстан. Оттуда он, по словам Тесли, недавно привез ему показать безобидные семена какого-то растения под названием 'план'. Его вроде бы курят, перемешивая с табаком, но, Тесля уверял меня, что он его не употребляет, хотя очень стройная, в те времена, его фигура и черные с жаром глаза вызывали некоторые сомнения в подобных заверениях. Мы, как-то вечерком собрались с нашим питерским соседом за столом, под 'Йестудей' битлов, 'Караван' Дюка Эллингтона, которые мой напарник привез на скелетных пленках и, под необременительный рюмочный перезвон вели мирную беседу о столичной и питерской студенческой жизни. Через некоторое время между нашим питерским соседом и Володей возник интеллектуальный спор о том, может ли Тесля разбить пустую четвертинку водки, плашмя со всех сил бросая ее на деревянный пол. Я разбил... пари, Тесля сбегал за четвертинкой, но, принес две, дабы, второй, по-видимому, обмыть свою победу. Первую они быстро оприходовали и Тесля стал с нарастающим остервенением метать плашмя стеклотару об пол. Бутылка подскакивала почти до потолка, но, не поддавалась. После безуспешных попыток, Тесля признал свое поражение, они раздавили и вторую четвертинку и потом продолжили мирно беседовать. Я уже засыпал и, чем закончилась их беседа, я не увидел. Утром я пошел умываться в туалет и увидел абсолютный Армагеддон. Кафельный пол туалета был засыпан вермишелью и белым порошком, который, как потом выяснилось, оказался солью. Два унитаза из трех были снесены и разбиты вдребезги. Перегородки между унитазами были повалены. Я вернулся в комнату, Тесля еще спал, сосед поднимался. Я спросил, не знает ли он, что за битва произошла в туалете. Он мне поведал, что когда они прикончили вторую четвертинку, Тесля, будучи, в глубоком подпитии, намешал себе табак с планом, долго в раздумье держал эту смесь перед собой и потом вдруг неожиданно проглотил ее. Потом задремал, тут же задергался, встал и надолго ушел. Сосед, опасаясь, что такое использование плана к добру не приведет, минут через 20 пошел искать моего напарника. Нашел он его заснувшим в туалете, разбудил его и пошел спать. Тесля еще два раза приходил в комнату, что-то брал и уходил. Потом сосед услышал далекие ухающие удары и пошел посмотреть, что творится. Теслю он нашел вновь в туалете, приканчивающего второй унитаз. На вопросы, которые мы задали ему на следующий день, зачем Тесля разворотил туалет, и главное, зачем рассыпал соль с вермишелью, он сказал, что ничего не помнит. Это был достойный ответ Москвы кичащемуся своей культурой Питеру. Я, анализируя ситуацию, понял, что во всем виноват отец Тесли, не объяснивший ему, как, будучи в состоянии глубокого подпития, пользоваться планом. Ну и конечно, виноват снобизм Питера, против которого, столь необычным способом выражал свой горячий протест скромный московский студент. Тесля, хотя и не вполне вписывался в некоторые мои представления о представительском этикете, оставил у меня приятное впечатление своим динамизмом и постоянным стремлением уйти от рутины обыденной жизни. У него был одногруппник - Миша Сильченко - морячок, поступивший в наш институт после службы во флоте. Они почти всегда были вместе. Володя был высокий, тонкий, а Миша маленький и толстенький. Немного это смахивало на дон Кихота и Санчо Панса. И хотя Миша не походил на оруженосца, но, некоторые порывы горячего Володи он сдерживал, как товарищ с более богатым опытом. Думается, что и в Питере Миша сдержал бы Володю от горячих порывов. Хотя и морячок меня иногда удивлял. Как-то мы студентами сдавали в Сокольническом парке зачет по лыжам. После окончания Миша предложил нам закрепить успех. Достал волшебно откуда-то бутылку и стал разливать. Говорю, постой, ни к чему это, да и закусывать же нечем. Он достает из кармана луковицу и после стакана отгрызает от нее и, предлагает продолжить нам. Грызть я не стал, но, к волшебнице слегка приложился. Пошла она после тяжких лыжных трудов хорошо.

Чтобы нас не уличили в разбойном налете на санузел и не выгнали из общежития, мы тем же утром пошли к коменданту общежития, и уговорили его перевести нас на другой этаж, сказав, что всю ночь не могли уснуть из-за чьих-то жутких воплей и громыханья. Уговоры были недолгими, думается потому, что комендант боялся утечки наружу информации о не вполне благополучных делах в общежитии. Переехали мы на 3-й этаж.

Апофеозом культурной жизни этого общежития были танцевальные вечера. В одном конце большого подвального зала стоял рояль, рядом с ним располагались музыканты из местных студентов. Освещение зала было символическое: горела лампочка у ножки рояля и приглушенный свет витал над музыкантами. Зал был погружен в полутьму, усиливающуюся по мере удаления от лампочки. Лиц приглашаемых дам видно не было, поэтому их выбирали опираясь лишь на моторику пальцев и пользуясь знаниями об отличиях в строениях мужского и женского тела. Против такого способа выбора дамы не возражали, потому что не видно было их внешних недостатков, ну еще и потому, что такова была сила местных традиций.... По потолку бродили неясные тени слипшихся пар, слышались вздохи, поцелуи и сдавленные повизгивания. Попасть в этот переполненный зал можно было только тогда, когда некоторые утомившиеся от тесных объятий парочки покидали зал для отдыха, освобождая место для напирающих. Цена на вход в зал была значительная, но, не разорительная.

Анализируя все это своеобразие Питера, я пришел к пониманию того, что, в тот период, в плане свободы нравов, эта столица намного обошла свою старую соперницу. То ли оттого, что город Петра был ближе к западным границам и волны эротизма быстрее доходили до него от 'красных кварталов', то ли провинциализм обитателей московских общежитий был более глубоким, но, взаимоотношения между полами в Ленинграде были намного более откровенными. В те времена, когда выезды за границу были редкостью, культурный обмен ограничен, западная культура - мода, музыка, искусство проникала в Советский Союз большей частью через пограничные территории, преимущественно через Прибалтику и Ленинград. Поэтому питерская молодежь была более продвинутой, чем московская.

Студенты Москвы были в те времена безнадежными пуританами на фоне своих питерских собратьев. Я не беру во внимание студентов медицинских и театрально-кинематографических заведений, где вопросы нравственности имели второстепенное значение во все времена, на всех параллелях и меридианах.

Наша культурная жизнь в Ленинграде не ограничивалась посещением танцевальных вечеров. Девушки из нашей группы вытаскивали нас в БДТ на Лаврова, Лебедева, Смоктуновского, творивших театральное чудо под руководством Товстоногова. Попасть туда было очень непросто, поэтому были ночные дежурства с записями. Сам я больше ходил в Эрмитаж. Причем это был не экскурсионный вариант, когда за 2 часа галопом по мировым шедеврам и с тающей, уже через 20 минут, кашей впечатлений, а с выходом на конкретные залы с осмысленными посиделками. Много чего нового я для себя там открыл. Понял, что без биографии мастера и истории создания картины много из того, что он в нее вложил, не видишь. Поэтому в библиотеке собирал информацию и вновь шел на этого художника. Мне не нравятся полотна 'а ля Шишкин'. Они из нашего далекого прошлого. Конечно изумляет дар художника рисовать реальнее, чем есть сама натура, но, в такую фотографичность много мыслей не вложишь. Мне непонятен примитивизм Гогена. В его портретах много чувственности, но, это чувственность человека как бы очень давних времен, не обремененная тонкими интеллектуальными страстями. В них нет джокондовской игры мыслей и чувств. Хотя отпечаток душевного состояния художника и дамы на холсте зрим читаемо. По душе картины Ван Гога. Они гнутся от напряжения, горят нервными придавленными сполохами, в которых мерцают суровые, втянутые внутрь, умертвленные глаза художника. Непонятно, как человек с потухшими глазами мог создавать такие пиршенственные для ума, души и глаз полотна. Такое ощущение, что художник писал не умом, а нервом. Что кистью его владела не голова, а чувства, мятущиеся в душе художника, что он на картину выплескивал не замысел, а общее, часто неравновесное раскаленное состояние души. Потому лица его кустов сирени, подсолнухов и хижин, озаренные полыханием или кладбищенскими светлячками, наполнены множеством утомительных загадок, длительное разгадывание которых позволяет лишь на толику приблизиться к состоянию транса великого сумасшедшего. Вообще великая картина - это дверь во дворец со множеством его тайных коморок, темных подвалов и

Винсент ван Гог. Стул

далеких закоулков, петляя по которым ты понемногу погружаешься в тайное 'я' художника. Даже простой стул несет в себе загадку, о которой я скажу несколько позже.

До полотен импрессионистов, изображающих лицо человеческое из треугольников, квадратов, ленточек, точек и запятых я еще не дорос. И уж, наверняка не дорасту. Здесь требуется очень тонкая работа ума и криминалистический талант. Возможно это высший пилотаж в изобразительном искусстве - такое нарисовать и, главное, дешифровать, правильно сложить получающиеся пазлы, что-нибудь понять, и этим взволновать душу. Теряюсь перед черным квадратом Малевича и еще больше перед талантом нашего олигарха Потанина, не пожалевшим за это кощунственное издевательство над нами и здравомыслием вообще, миллиона долларов.

Нравится мне Левитан. Некая его кажущаяся небрежность письма во множестве картин, особенно касающихся тем золотой осени, позволяет сбросить с сознания предметность образов и смотреть на картину не глазами, а общим ощущением, ловить настроение не лицезрением отдельных деталей, а льющимся с картины трепетным солнечным светом, излучаемым падшей, но, живой золотой листвой, синими небесами, обретшими душу стогами сена и множеством других малозаметных деталей, трогающих сердце. Нравится мне его немного мрачноватая, но, захватывающего масштаба картина 'Над вечным покоем', на которую легло деликатное величие природы, приютившей жалкое существо в мире этом и мире ином. Доброе настроение создается и от картин Шишкина, но, они слишком статичны и фотографичны. У Левитана в картинах природа живая, она хоть и приостановила свое

Левитан Золотая осень Над вечным покоем

движение, но, оно в сознании зрителя продолжается. Хотя и сама природа являет нам шедевры осени.

Золотая осень на реке Кора Коба (Алтай)

Закончив практику и составив по ней отчет, я вернулся обратно в Москву с массой впечатлений. У нас начались лабораторные занятия по аналитической и органической химии. Аналитическая химия была для меня наиболее успешной, я быстро определял состав веществ, решал задачи и преподавательница Казарян, ведущая аналитическую химию в нашей группе, предложила мне перевестись на факультет неорганической химии с гарантией поступления в аспирантуру по окончании института. Предложение было соблазнительное, но, я отказался, не желая расставаться с моим пристрастием к полимерам. Каждый семестр нам давали по десятку задач на определение состава вещества. Хватало на них недели, оставалась масса свободного времени, кое я использовал для помощи другим. Был с нами в компании некто Попцов из другой группы. У него накопилась задолженность за 2 семестра в объеме 17 задач. Его собирались исключить из института в случае, если он к концу марта их не сдаст. Была уже середина месяца, у него началась паника. Валера Данилов предложил мне воспользоваться этим случаем и слупить с Попцова за каждую задачу по бутылке коньяка. Попцов, мама которого была доктором наук, будучи обладателем необходимого капитала, согласился, поставив условие, что если я к 25 марта не успею сделать все задачи, то он ничего проставлять не будет. Это был его ход конем в надежде, что я не справлюсь. Зная, что все успею, согласился с его условиями и работа закипела. По мере того, как эти задачи решал, он говорил, что погорячился и сначала сказал, что поставит 10 бутылок, потом 7, потом 3, а в итоге поставил 2 коньяка и 1 портвейн. Но, и этого нам хватило, чтобы в кафе, которое находилось на Соколе, рядом с нашим общежитием, упиться всем в драбадан: была весна, организм ослаб.

### 14.Брежневский застой

Слабело и наше государство. Брак на производстве стал нормой жизни. Советский Союз существовал в довольно глубокой изоляции от остального мира. Те соцстраны, которыми мы окружили себя после войны, были столь же совковыми, как и мы. Но, совковость свою мы в те годы не ощущали. Пропаганда неоспоримых преимуществ нашего строя была столь велика, а коммунизм, который нам обещал Хрущев к 1980 году, казался столь близок, что у нас не было и тени сомнения в торжество нашей победы. Были, правда, звоночки, которые коробили эту уверенность. Это и низкое качество отечественных товаров, в отличие от тех, которые иногда кто-нибудь умудрялся протащить с Запада. Это и немалое желание приобщиться к западной поп-культуре, к их, как тогда у нас говорили, идолам в лице Биттлов, Элвисов Пресли, Дюков Эллингтонов и других. Звоночком было и введение в стране в 1967 году Государственного Знака Качества, которое мы встретили с восторгом, как способ борьбы с тотальным

Государственный Знак Качества СССР

браком. Но, увы, ничего с его введением не изменилось. Оно лишь подняло градус коррупции в нашей стране, расширив ареал взяткодательства при выбивании этого знака для столь же негодной продукции, сколь негодной она была и раньше. Мы продолжали пользоваться мясорубками, изобретенными во времена Петра Первого и, печатными машинками времен первопечатника Ивана Федорова, когда

Мясорубка. Один из отечественных шедевров

уже весь мир перешел на компьютерную печать. Некое доверие к Знаку Качества у народа держалось до начала восьмидесятых годов. К тому времени бракоделие приняло уже такие масштабы, что заретушировать его уже не могли никакие знаки качества. Да и сам знак тогда уже приобретался за весьма непрестижные взятки. А потом умер и совсем. Народ уже не велся на этот символ высокого качества изделия, который служил лишь прикрытием очередного вида бракоделия, полученный путем вручения большого числа взяток в разных инстанциях.

Печатная машинка.

Взяткодательство пышным цветом расцвело при нашем самом орденоносном правителе, Л.И. Брежневе. Он попал в книгу рекордов Гиннеса, как самый награжденный в мире человек. Его китель с наградами весил более 6-ти килограмм, а награды при похоронах несли 44 старших офицеров. Во времена его руководства страной ходил такой анекдот. ТАСС сообщает, что в Москве произошло сильное

Портрет Брежнева при регалиях

землетрясение. Установлен очаг - Московский Кремль. Причина землетрясения - падение кителя Л.И. Брежнего из его рук.

Леонид Ильич, когда убрал Хрущева, осудил культ его личности и его любовь к многочисленным наградам. Но, сам по количеству наград многократно превзошел Никиту Сергеевича, умудрившись получить даже Орден Победы, которого у Хрущева не было. Хотя в годы войны Хрущев был членом Военного Совета, а Брежнев политруком в чине полковника. Правда, не простого, а такого, который решил исход операции на Малой Земле и, похоже, тем самым, исход всей войны. После опубликования его книги 'Малая Земля', с описанием его 'героизма' за ее освобождение, пошел такой анекдот: 'Я воевал на Малой земле, пока ты отсиживался в Сталинграде'. А после того, как он получил четвертую Золотую Звезду Героя страну завалили анекдотами. Вот некоторые из них. Пятую звезду Героя Советского Союза Брежнев получил посмертно - за освобождение Кремля. Слышали? Брежневу сделали операцию. - Какую? - Грудь расширили: награды не помещаются Звонок в дверь. Брежнев подходит, вынимает из кармана очки, бумажку и читает: - Кто там?. Он уже ничего не помнил, читал все по запискам. Очень плохо говорил Брежневу хотели присвоить звание генералиссимуса -, если он выговорит это слово В СССР выпустили почтовую марку с портретом Брежнева. Вскоре пошли жалобы, что марка не приклеивается. Стали выяснять, в чем дело. Оказалось, люди плевали не на ту сторону. Программа "Время". Диктор И. Кириллов: "Сегодня Леонид Ильич Брежнев принял в Кремле французского посла за английского и имел с ним дружескую беседу". В Москве надысь произошло землетрясение: Леонид Ильич уронил китель с наградами и т.п.

Коррупция в России всегда цвела пышным цветом, а страсть Брежнева к наградам и крупным подношениям довела коррупцию до предельно жарких сполохов. Благообразный стяжатель тем самым собрал солидную коллекцию анекдотов про его 'умение жить и руководить'. В студенческой среде пышным цветом расходились те самые анекдоты. Сейчас его многие боготворят. Потому что не куснули того ломтя лицемерия и ханжества, кое процветало при нем. Достаточно вспомнить о похождениях его дочери - Галины, о ее мужьях и поклонниках, об бриллиантовой мафии, коя бродила вокруг нее, да и много еще о чем. .

На третьем курсе я влюбился в мою руководительницу по лабораторным работам на факультете органической химии. Она была удивительной красавицей с легкими восточными мелодиями лица, с тонким умом и тактом, еще больше подчеркивающим ее обворожительную красоту и безграничное обаяние. Выглядела она молодо, почти нашим ровесником, хотя и была лет на 7 старше нас. Понятно, что любовь моя была безответной. Она кандидат наук, я третьекурсник, вокруг нее стадами крутились доценты и профессора. Работать с ней было всегда приятно. Она совершенно не кичилась своей красотой, чувствовала доброе к себе внимание с моей стороны и отвечала весьма приветливым отношением ко мне. Такое ее отношение не изменилось даже тогда, когда я ей уготовил одну серьезную пакость. По ее заданию я синтезировал одно сложное органическое соединение из нескольких компонентов, включая катализатор процесса синтеза, количество которого было ничтожно. Этой работе предшествовал непростой расчет состава исходных ингредиентов. Это был уже апробированный ею синтез нового вещества, по нему она с профессором Суворовым Н.Н. отправила заявку на изобретение. Когда я ей представил результаты расчетов, она сказала, что я по одному из компонентов - катализатору ошибся в 10 раз. Я дважды себя перепроверял, но, ошибки не нашел. Она ушла в преподавательскую посмотреть свои бумаги с расчетами. Там в то время оказался Суворов. После долгого отсутствия она вышла сильно заплаканной. Суворов ее успокаивал, но, она остановиться не могла: ошибка, которую она допустила, ушла с заявкой в патентное ведомство и исправить ее уже было нельзя. Надо было по новой оформлять эту заявку с новой датой подачи, что означало, что по ней, почти со 100 процентной вероятностью будет получен отрицательный ответ. Для нее это был удар, потому что к этому синтезу они шли очень долго, потому что она подставила своего руководителя и понизила свой рейтинг в его глазах, допустив такую грубую ошибку. Но, потом, как выяснилось, Суворов нашел какой-то вариант прохождения этой заявки с положительным решением. Практика моя закончилась, но, воспоминания о моей первой наставнице надолго остались в памяти.

Сейчас я задумываюсь, что же такое женская красота, и почему столь гипертрофирован ее культ. Смотрю женские портреты английских художников 18 и 19 века. Лица, даже королевских особ, в большинстве случаев весьма несимпатичны. На них нет одухотворенности, нет игры мысли, преобладает какой-то деревенский примитивизм. Но, думается, что по меркам того времени они, на вкус англичан, не были дурнушками, а, может быть, даже были красавицами. Едва ли английские короли выбирали себе в жены дурнушек. Подобный тип красоты встречается и на портретах художников, изображающих русских крестьянок из далекой глубинки, у которых тоже был ограничен выбор партнеров из-за изолированности далеких деревушек, генетический код ковался в пределах 1-2 деревень, что мало разнообразило физические и духовные кондиции селян.

Столь низкий стандарт женской красоты английского общества в ту эпоху, возможно, обуславливался островным положением этой страны, из-за которого туда, во времена ограниченной миграции людей, не было прилива свежей крови, обновления генетического кода. Стандарты европейской красоты были чуть более совершенными. Близость европейских стран друг к другу, постоянные войны на европейском континенте, в которых солдаты были неизменными переносчиками генетических новостей, купцы, пилигримы, путешествующие странники постоянно улучшали людскую породу. России в этом плане повезло еще больше. Вековое татаро-монгольское иго, постоянные набеги со стороны кочевников, хазаров, половцев, турецкие, кавказские, литовские, шведские, польские и тевтонские войны были кузницей, в которой выковывались новые ветви генетического кода и соответствующие каноны красоты. Поэтому стандарты европейской и, в еще большей степени, российской женской красоты заметно выше стандартов красоты изолированных государств. Это подтверждается и тем, что в конкурсах красоты 'Мисс мира', чаще всего побеждают венесуэлки, кубинки, бразильянки, русские, индокитайки, т.е. представительницы тех народностей, где более всего метисок, мулаток и других вариантов смешения народов. Меня удивляют портреты и скульптуры царствующих особ Египта почти четырехтысячелетней давности. Нефертити, Тутанхамон, Рамзесы и многие другие. Какие красивые лица! сколько в них интеллектуального насыщения, одухотворенности. Их лица выточены веками цивилизационного усердия и большого умственного труда их предков.

Портрет Нефертити и золотая маска Тутанхамона

Кто в европейском мире является олицетворением женской красоты? Африканки Клеопатра и Нефертити. Невольно поверишь в то, что инопланетяне причастны к появлению такого совершенства. Но, причина, по-моему, проще. Египет был единственной страной, через которую могли мигрировать племена из колыбели человечества - Африки в Европу и обратно. За сотни тысяч лет миграций зарождающегося человечества произошло мощное смешение генотипов, что и привело к совершенствованию черт человеческого лица. Культ женской красоты в значительной степени определяется еще и тем, что она, хоть и подспудно для мужчины, несет в себе, в значительной степени, гарантию здоровья будущих детей. Мужчина, выбирая себе в жены красавицу, как правило, не обременяет себя мыслями о взаимосвязи красоты избранницы и здоровье будущих детей. Это у него на уровне подсознания. Прежде всего, красивая женщина обладает более высоким потенциалом жизнестойкости, а значит и возможностью надежно сопровождать своих детей по жизни. Благодаря повышенному вниманию со стороны мужчин ей проще будет достигать своих целей, ее избранником будет, как правило, деятельный состоятельный мужчина. Но, только красота лица не всегда достаточна для успешной брачной карьеры женщины. Красивое лицо, но, плоская грудь сильно понижают ее женскую привлекательность. Красивая грудь для мужчины признак женственности, т.е. того самого качества, чем женщина внешне отличается от мужчины. Кроме того, хоть и в режиме подсознательного, но, до мужчины доходит понимание того, что нормально развитая грудь залог нормального питания будущих младенцев. Не любят мужчины толстых, как проявление недостаточного трудолюбия, внутренней нечистоплотности и сексуального примитивизма. Тощие женщины тоже не в фаворе из-за потенциальной их болезненности. Да и интимная жизнь с такими женщинами не сулит ничего хорошего. Из всего сказанного гипертрофированность культа женской красоты вполне оправдана. Красота, как и чистота - залог здоровья. Красивая, а значит, здоровая женщина вынашивает наше потомство. И потому ее красота, как и здоровье, является залогом здоровья будущего поколения.

Когда я вижу красивую женщину, то в глубину сознания, в этот момент, уходит моя гендерная принадлежность: наслаждаюсь красотой лица, тела и улыбками глаз. Возможно, потому, что в женщине, при первом взгляде, я ищу не продолжательницу рода и красоту в чистом ее виде, а обаяние и красоту в сочетании с признаками интеллекта. Лишь в такой гармонии женщина особенно прекрасна. Причем интеллект этот, являясь в юные годы жизни женщины, как правило, лишь наследуемым признаком, развиваясь делает ее, по-настоящему прекрасной. Даже, если внешне при этом не меняется. Игра ума в сочетании с наследуемой интеллектуальной и физической привлекательностью усиливает красоту. И лишь насытившись всем этим, я вспоминаю, что я мужчина. Здесь можно бесконечно рассуждать на эту тему, но, спустимся с этих земных небес и вернемся к коллизиям нашей студенческой жизни.

Предновогодняя сессия на третьем курсе была очень тяжелой. В ней было 8 дифференцированных зачетов (т.е. с выставлением оценок) и 6 экзаменов. Самым сложным был экзамен по сопромату. Без шпаргалок его сдавать было невозможно. Делали их все. Даже наша отличница Ильина, коя редко к ним прибегала. Я не стал заниматься их заготовкой, потому что не любил ими пользоваться. Иду сдавать, навстречу идет Ильина, которая уже сдала, и сует мне скрученные в трубку шпаргалки, перехваченные резинкой. Говорит хорошие, бери, я ими не пользовалась, достался простой билет. Почерк у нее был хороший, четкий. Взял, думаю, если что не вспомню, пригодятся. Вытащил билет, сел на предпоследнюю парту. Вижу, что вопросы непростые. Под столом стал искать нужные шпаргалки. Их много, они стали раскручиваться и сбиваться пеной в ящике стола. Нужных не нашел, стал готовить ответы без них. В это время позади меня на последнюю парту садится один из преподавателей, принимавших экзамены и начинает смотреть, кто как готовится. Встает, подходит ко мне, запускает руку в ящик стола, вытаскивает пену шпаргалок, торжественно поднимает вверх, громко клеймит меня, прерывает мою подготовку и приглашает к себе отвечать без подготовки по другому билету. Говорить, что я ими не пользовался, я не мог. На меня, как на обреченного смотрят студенты. Экзаменатор, один из самых суровых, гонял меня по всему материалу. Я не стушевался и более-менее прилично отвечал. Возможно, психологическая закалка, полученная мною на первом экзамене по математике, развивавшегося по такому же сценарию, мне помогла. Получил я четверку, что для сопромата было пятеркой. Пятерок в нашей группе по сопромату не было ни у кого. Их препод не ставил никому, возможно, не поставил бы и себе. Все полученные мною в институте пятерки были ничто по сравнению с этой четверкой. Поклоняюсь ей и сейчас.

Сдал я эту сессию совсем замотанный, чуть досрочно. А Валера Данилов, которому я помогал, как мог при подготовке к экзаменм, все же один экзамен перенес на после новогодних каникул. Соседи наши разъехались по домам. Мы с ним решили отметить завершение сессии. Купили четвертинку калгановой водки и бутылку цинандали. Налили в рюмки водки, чокнулись, поднесли к устам, но, выпить не смогли. Не шла она зараза в рот, видно из-за переутомления.

Меня удивил Валера. Такой здоровяк, пивший запросто неразбавленный спирт. Что бы это могло быть, современному человеку не понять. Душа, казалось бы, измотана зачетами-экзаменами, лей в нее релаксирующее зелье и она придет в норму. Но, нет. Видно, и зелье для ней с такой степенью измотанности стало ядовитым. Помнится мы с Валерой в аэропорту годом раньше, когда он на зимние каникулы улетал в Сахалин, уломали полторы бутылки коньяка. В этом непростом деле я был ему плохим помощником. Полторы бутылки он брал на борт, чтобы там глушить стресс в длительном 11-часовом полете. Тогда спиртное брать на борт не возбранялось. Коньяк, отправляясь в самолет, он поглощал до одури, но, так, чтобы успеть самостоятельно доползти до самолетного кресла. Очень он боялся летать, но, выбора у него не было: на путешествие поездом через всю страну и паромом через пролив только в одну сторону уходило около 15 суток. В те времена над Хабаровским проливом наши туполевы ломались как спички из-за высокой турбулентности атмосферы в тех краях и несовершенства самолетов. Отец его на этом сделал невольную карьеру: перед его назначением управляющим нефтепромыслами в такой авиакатастрофе погиб весь предыдущий руководящий состав управления.

Так вот, после того, как калгановая не пошла, налили цинандали, но, только лишь смогли пригубить. Пришлось радость, по поводу окончания сессии и горе, по поводу нашего алкогольного бессилия, отмечать чаем. Такого ступора в моей жизни больше никогда не было.

Пили мы редко, но, иногда баловали себя. Мне более всего нравился венгерский Токай Фурминт - полудесертное вино и узбекское десертное вино Ширин. Очень приятное послевкусие. Его я уже много десятилетий не видел в московских магазинах. Пару раз мы покупали французские коньяк Камю и ликер Шартрез. Тогда это все было весьма недорого даже для студентов. Ширин был не дороже двух рублей. Помню, бутылка 0.7 л Токай Фурминта стоила тогда ровно 3 рубля при стипендии от 25 до 35 рублей. Сейчас, в 2013 году она стоит около 2000 руб при стипендии от 1100 до 1500 рублей. Поэтому сегодняшний студент с хорошей винной карты активно перешел на водку и другие ее дешевые суррогатные разновидности. Системного студенческого пьянства в те времена не было. Правда, праздники и дни рождения без вина не обходились. Водка в ходу редко когда бывала.

## 15. Мои трудовые подвиги

Наступил 1967 год. Стипендии на 3-м курсе систематически не хватало. Их стало не хватать еще больше после потери мною при выходе из метро на станции Сокол только что полученной стипендии. Пытаясь что-то вытащить из кармана, я нечаянно выдернул оттуда и комок стипендии. Сделав по инерции два шага и обернувшись, на полу ее уже не обнаружил: кто-то успел этот комок молниеносно подобрать. Я осмотрелся, впереди были уже спины и, узнать, которая из них так быстро прикарманила мои денежки, возможности не было. Родителей дергать я не стал, деньги занял и, их надо было через месяц отдавать. Сподвинули меня на трудовой подвиг еще и увеличивающиеся расходы взрослеющей студенческой жизни. Я решил устроиться подрабатывать на электромеханический завод памяти революции 1905 года, что недалеко от Белорусского вокзала. Завод был старый, сложенный из дореволюционного красного кирпича и занимался, в основном, производством мощных промышленных электромоторов. Конечно, и для оборонной промышленности он пахал складно, но, что и как, нам было неведомо. Хотел было на завод подбить своих ребят, но, Четверину нужно было выстраиваить зачетные пятерки, Толя Ананьев по природе на дополнительную работу был не очень охоч, да и денег он не считал. Согласился только Валера Данилов - исключительно из любопытства, т.к. денег у него тоже было в достатке. Взяли нас пайщиками-лудильщиками. На эту тяжелую работу никто не шел, потому нам и предложили. Да и нам она оказалась не по зубам. Суть ее в том, что с концов медных плоских тяжелых шин-проводов, идущих на обмотку гигантских электромоторов, надо снять стеклопластиковую изоляцию,

Сборочный цех. Столь мощные движки выпускал завод 1905 года.

протравить медные концы в растворе кислоты, промыть водой, просушить в потоке, заканифолить их в пузырящейся с дымком канифоли и затем залудить оловянным расплавом в ванне жидкого припоя. Работа была несложная, но, вредная. Вытяжка над всеми операционными местами была мощная, но, все равно стеклопластик летел, кислота и канифоль испарялись, оловянный припой содержал летучий свинец, потому желающих на эту предтечу ада было мало. Мы должны были работать с 4-х до 12 ночи. Пару дней нас обучали. На третий день мы сожгли газоходы. В них годами накапливалась канифоль, которая часто возгоралась. Пожары эти были весьма привычным делом и тушили их отключением вентиляции. Нас об этом не предупредили, не показали, где отключаются мощные цеховые вентиляторы. Когда в наше вечернее дежурство канифоль вновь воспламенилась и, раздуваемый потоком воздуха шквал огня понесся по громадному газоходу, движущимся кольцом раскаленного металла отмечая свое местонахождение, мы не знали что делать. В цеху, в вечернюю смену, оставались только мы с Даниловым, пока добежали до диспетчерской, пока там сообщили вентслужбам о пожаре, часть газохода сгорела. Начальнику цеха досталось, санкций в отношении нас не было, даже предложено было продолжать работу, но, мы, после недолгого раздумья отказались. Валера на этом закончил свою трудовую эпопею, а я устроился работать во вторую смену в гальванический участок механосборочного цеха этого завода.

Пошел туда потому, что соответствующий опыт работы у меня уже был. В химическом кружке я занимался гальваническим серебрением, меднением, золочением, хромированием, никелированием, лужением и т.п. Мастер, Абрам Григорьевич, это быстро понял и после недели работы назначил меня старшим гальваником в вечернюю смену. Связано это было, в первую очередь, с тем, что по вечерам безнадзорные гальваники разводили клей БФ-2, выпивали спиртовую вытяжку и за этим благородным делом часто забывали о своих второстепенных обязанностях, запарывая работу гальванических автоматов, а часто и сушку всей дневной продукции. Я должен был контролировать свой и их автоматы, а также сушилки, в которых при чрезмерном перегреве гальванопокрытие или оплавлялось (олово) или перекристаллизовывалось, что тоже становилось браком.

Была, правда, одна проблема. На завод я должен был приходить в 4 часа дня и уходить в 12 ночи. Там были специальные автоматы, отбивавшие на наших карточках время прихода и ухода. По ним начислялась зарплата, опоздания карались. Часто занятия в институте задерживались, приходилось с них срываться и мчаться на завод. Но, проблема эта позже была решена. Я договаривался с непьющими девушками, в случае моей задержки, отбивать на карточках приход, а и иногда и уход, когда надо было пораньше сорваться, чтобы подготовиться к занятиями следующего дня. Одаривал я их за это сластями и сахарными улыбками.

Через месяц мастер, оценив мое ответственное отношение к делу и, желая поднять мне зарплату, организовал для меня экзамены на разряд. Теорию, как химик, я знал хорошо, ну и практику более-менее подтянул. Мастер - небольшого роста, коренастый старый добрый еврей поговорил с комиссией и мне дали высший разряд, чем были недовольны гальваники, много лет работавшие в этом цеху и не добравшиеся до такого уровня. Успокоил я их тем, что долго я здесь не задержусь, но, слова не сдержал: мастер уговорил меня поработать еще один семестр, обещав, что он и сделал, увеличить зарплату. Я стал получать по 150 рублей в месяц, стипендия была 25 рублей. Нам выдавали талоны на спецпитание в столовой за вредность, кроме того отдельно были также молоко или сметана. С такой калорийной поддержкой и хорошими дензнаками уже можно было более-менее нормально жить. Я бы пошел подрабатывать гальваником и на 4 курсе, но, не хотелось конфликтовать с работягами, хотя они прониклись полезностью моего вечернего контроля и, даже постоянно стали приглашать меня разделить с ними вечернюю трапезу под рюмочный плеск отстоя от БФ-2. Но, я вежливо отказывался.

Мастер очень дружественно относился ко мне. В этом была, конечно, и определенная корысть с его стороны: на меня он возложил контроль работы оборудования при крепком подпитии работяг. Но, кроме того, он понимал, что совмещать работу и учебу на дневном отделении не очень просто. Долго все это продолжаться не могло: наступала пора серьезной специализации в институте и эту работу я был вынужден оставить. Мастер по окончанию пробил премию в объеме зарплаты и, приказом по заводу мне была объявлена благодарность за ударный сверхкоммунистический труд.

В этом же году в наш цех устроился работать слесарем 17 летний спортивного склада парнишка - Александр Коржаков. Работали мы с ним под одной крышей, я на гальваническом участке, он на участке механосборки, который стал его стартовой площадкой в большую политику. На этом закончилась моя трудовая эпопея 3-го курса. А Коржаков еще год продолжал пахать слесарем, остро переживая мой уход.

Был еще один такой любопытный эпизод в моей трудовой деятельности на заводе 1905 года. В вечернюю смену иногда приходила заместитель нашего мастера - странная очень неглупая женщина, хорошо знавшая гальваническое дело, но, дурно одетая во все черное, с прической "а ля Бетховен" и, возможно, вообще забывшая о своей гендерной принадлежности. Было ей около 40 лет, но, выглядела она старухой, не обращавшей на свой странный прикид и мужчин никакого внимания. Приходила на работу не каждый день, ее приходы были, как бы, связаны с корректировкой режима работы автоматов, чем она практически не занималась, а, в большей степени, были обусловлены необходимостью борьбы с пьянством в нашем цехе в вечернюю смену. Но, главной ее стихией было общественное кипение.

В один из вечеров она попросила меня вместе с ней навестить одну неблагополучную семью заводчан, потому как она одна боялась к ним идти. Шестидесятые годы были достаточно удачными для страны, поэтому, мне казалось, таких семей не должно быть. Я сослался на свою занятость, на необходимость контроля работы автоматов, но, после ее долгих уговоров с обещанием быстро закончить эту несложную процедуру, я согласился. Жили эти неблагополучные муж с женой неподалеку, приняли нас, будучи навеселе, радушно, с добрыми улыбками на синюшных лицах, подернутых мышечной посталкогольной дистрофией. С моей начальницей беседовали по-приятельски, несмотря на то, что она взывала к их падшим душам очень проникновенными обличительными словами. Говорить она умела. Я сидел, молча внимал ее причитаниям, удивляясь грязи, полному отсутствию мебели и гнилой атмосфере. Она активно жестикулировала, кричала, срывалась на шепот, вытянутые руки ее часто обращались ко мне, пытаясь усовестить их пропитые души моим светлым юным, не тронутым алкоголем ликом. Я уже начинал чувствовать свое божественное предназначение, потому как созданный ею в моем лице образ совести века, подвигал меня к подобным мыслям. Но, неожиданно обличительная речь ее на полуслове оборвалась и она быстро вышла из дома, забыв об мне. Я тотчас сорвался и догнав ее, спросил, зачем она взяла меня с собой, ведь хозяева были очень приветливые люди и не могли ее обидеть, а я сидел как чурбан, не имевший возможности как либо ей помочь. Но, она была уже вся в себе, долго молчала, о чем-то напряженно думая. Такое было впечатление, что она с трудом вспоминала, зачем мы сюда пришли. Это была чистейшей воды достоевщина: темная прокуренная комната, затхлая атмосфера, мутные люди, сованароловская экспрессия, с которой эта женщина с растрепанными волосами призывала к совести их падшие души и безусловный Идиот в моем обличье, согласившийся сопровождать эту слегка умалишенную даму. Все это окунуло меня в темень девятнадцатого века со старухами, топорами, раскольниковыми и мышкиными. Потом когда она очнулась, и я повторил вопрос, она ответила, что она на моем примере хотела показать, как надо жить по совести и что для меня это хорошая практика для будущих наших визитов. Меня сильно передернуло, но, она этого не заметила, уже будучи снова по ту сторону человеческих страстей.

В тот вечер меня в цеху все же хватились, и на следующий день мастер спросил, что случилось. Я рассказал про вчерашнюю историю, он покачал головой, сказав, что, несмотря на ее странности, он ее ценит. Но, потом, по моей просьбе, наказал ей, на общественные ее мероприятия меня больше не брать. На мой вопрос, что с таким человеком наверно непросто работать, он ответил, что проблемы есть, но, не хватает людей, она хороший специалист и на время его отпусков или болезней она его успешно подменяет. Такой симбиоз потусторонности и энергетики в этой женщине тогда меня изрядно удивил.

### 16. О божественном

Несколько слов о нашем божественном происхождении, коего я, в нескольких строках выше, коснулся. Одним из неистребимых недостатков человека является лицемерие. Это не значит, что я им не страдаю. В жизни всяко бывает, но, я не переношу системного лицемерия. Я абсолютный атеист. Бога я не видел. Верить кликушам, встречавшимся с девой Марией или самим господом, я тоже не могу, не придавив глотку собственной совести. Идея бога чужда природе. Крокодилы, львы и тигры, пожирающие все живое далеки от божественных заповедей. Даже божья коровка, поедающая всяких тлей, тоже не отмаливает свои грехи за массовые убийства. В животном мире божественный статус имеет лишь сама жизнь и борьба за нее любыми средствами, но, к самому богу это не имеет никакого отношения. Для животного мира роль бога мог бы успешно выполнять человек, который может и покарать и помиловать любого зверя или насекомое. Но, божественного уважения зверье нам не выказывает: может покусать и загрызть, порвать и заглотить целиком. Бога, как неведомое человеку явление, сотворил убитый страхом человеческий разум. Первыми вестниками "богов" были громы и молнии. Ведь должен был быть кто-то на небе, чей рык с небес пригибал к земле, кто метал огненные стрелы в землю, поджигая леса, убивая людей. Далее человеческим страхом было сотворено множество других богов, от которых зависела их жизнь - боги войны и мира, воды и земли, огня и любви и т.п. Идею богов активно поддерживали шаманы и прочие носители божественного культа, что позволяло им властвовать над безвольными массами и обогащаться, не прилагая больших усилий за счет тьмы человеческой. Непросвещенный народ несложно обманывать. Все те церковные сказы о святой воде, необжигающем огне основываются на незнании людьми простых законов химии. Я неоднократно показывал такие фокусы перед различными аудиториями. Святая вода - свята повышенным содержанием ионов серебра в воде, а не божественной силой. Превращение воды в вино может запросто произвести пятиклассник с помощью щелочи и фенолфталеина, схождение благодатного огня и его неопалимость - чистая химия. Например, фосфористый водород самовозгорается и горит холодным необжигающим пламенем. И так во многом.

10 заповедей - это хорошо, но, то лицемерие, в котором варится все церковное сообщество, любыми способами пытающееся сохранить уважение к себе, вызывает только отторжение. Наше религиозное сознание все еще блуждает в каменном веке, бытовое все еще никак не может от него отцепиться, а научное давно уже поставило крест на мифах о боге.

Здесь много можно говорить на эту тему, но, жалко время. Единственная вера, которую я исповедую, это вера в эволюцию Разума и существование сверхинтеллектуальных цивилизаций во Вселенной. Но, доберутся ли они когда-либо до нас - глубоко сомневаюсь, ибо СверхБог - Вселенная слишком необъятна. Заявления эти звучат, конечно, наивно, но, они свидетельство того, что сознание мое не источено червем церковного фанатизма, а нарастающее падение интереса к церкви, как за рубежом, так и в России - свидетельство увеличивающегося желания людей избавиться от церковного лицемерия и получить больше степеней свободы, чем те, которые им отпущены религиозными канонами. Вера в бога это добровольный уход в моральное рабство непонятно пред какой институцианальной бытия сознания. Во всех языческих и унифицированных религиях бог нес, преимущественно, карательную функцию, держа людей под страхом наказания за их прегрешения.

Надо справедливо заметить, что религия в те давние времена выполняла и положительные роли. Она объединяла людей одной нации и одного вероисповедания, способствуя укреплению государственности страны. Большое значение имела ее просветительская деятельность. Церковь занимала значительное место и в поддержании определенного уровня культуры и нравственности среди непросвещенных масс.

На сегодня, эти функции в значительной степени утрачены. Религия во все времена имела абсолютную монополию на истину. Если кто с этим не соглашался, то попадал на костры инквизиции. Нелепо сейчас звучат классические постулаты церкви о небесной тверди с понатыканными в ней звездами, о всевидящем оке создателя, о сотворении им мира, о Земле, вокруг которой вращается Вселенная и о прочих несуразностях. Когда погибает младенец, то говорят, что таким образом бог наказал его родителей за их прегрешения. Что более еще кощунственное можно придумать. Если бог справедлив, пусть он отнимет язык или руку у грешников-родителей, но, зачем же, лишать жизни невинное дитя. Женщина наказана создателем тяжелыми родовыми муками за прегрешения женского рода вообще, зачатие ребенка - это греховное событие и т.п. Ислам, наоборот, и днем и ночью проповедует о том, чтобы мусульмане плодились-размножались.

Борьба между ведущими религиями ожесточается, растет терроризм. Даже близкие по идеологии религии, исповедующие культ Христа - протестантизм, католицизм, православие ведут между собой непрекращающиеся конфессиональные войны. Число верующих снижается, мораль служителей церкви падает все более и более: педофилия в их рядах приняла эпидемические масштабы, порочащие церковь факты сожительства церковных служителей с монахинями и прихожанками стали притчей во-языцех. Такое кощунственное нарушение церковных постулатов, если верить Боккаччо, Монтеню и другим свидетелям религиозной жизни прошлого, были и раньше, но, тогда это тщательно скрывалось.

Наши иерархи тоже не безгрешны. На памяти весьма свежий и нелицеприятный эпизод с запылением наночастицами квартиры Патриарха Кирилла в доме на набережной. Это апофеоз церковного стяжательства и патриаршего лицемерия. Как пылью можно изувечить квартиру патриарха и книги в ней на 20 миллионов рублей? Ведь этот церковный сановник не имеет права по церковным канонам иметь и копейки за душой, в том числе и квартиры. Или чудо воскрешения несуществующих часов "Брегет" на руке Патриарха, которые тщательно замазывали на фотографии, но, забыли замазать их отражение в полировке стола. А то, что патриарх занимался коммерцией и знался с людьми не очень церковного уклада, о многом говорит. Патриарх наш Кирилл перестал быть неукоризненным. Сделав ставку на РПС, как институт снижения социального напряжения в стране, власти похоже ошиблись. Церковь в последние годы сильно утратила свои позиции в среде мирян, а с приходом на Патриаршее место Кирилла, уважение к РПЦ и у нас, и за рубежом теряется катастрофически. Тот заряд лицемерия, который продемонстрировал в последнее время Кирилл - и эпизод с часами, и с 20-милионной нанопылью в 2011 г., а до этого его участие в табачно-алкогольно-нефтяных кампаниях, сильно подорвал веру в такого патриарха у зрячих мирян. Да и незрячих становится все меньше. Такие, не очень благовидные дела быстро ведут к прозрению. Думается мне, что во имя возвращения должного уважения к церкви, патриарх Кирилл должен попросить об отставке. Отречение Патриарха, конечно, в делах церковных нонсенс, но, я искренне не желаю ему такого ухода с поста, который случился у предшествующего Патриарха. Иначе в этом ведомстве будет продолжаться торговля верой, а не приобщение мирян к миру господа. Все это указывает на серьезный кризис Христианства во всех его видах и ипостасях.

Если кто интересуется табачным, нефтяным, морепродуктовым и прочими многочисленными бизнесами Патриарха Кирилла, загляните на эти странички. Там много чего интересного. http://ru-compromat.livejournal.com/470841.html http://lorddreadnought.livejournal.com/66292.html http://www.liveinternet.ru/users/atashe/post123041150 https://kompromat1.info/articles/34050-kak_bog_sdelal_gundjaeva_milliarderom

Безнравственно цепляние церкви за ее устаревающие, опровергаемые наукой постулаты о том, что Земля - центр мира, что над ней расположилась небесная с натыканными звездами твердь, с которой за нами присматривает строгое карающее око создателя, что Солнце и звезды вращаются вокруг Земли и многое другое. Высокочтимый святой Франциск неуемно призывал отказаться от учености во имя святой веры в богаз . Непонятно, также как сегодня непререкаемая карательная диктатура всесильного бога совмещается с демократическими ценностями Запада и что вообще на Западе - сегодняшняя вера в бога? Глубоко "верующий" Запад сквозь пальцы смотрит на вал разврата, в которым часто замешаны и служители церкви. Да и не только смотрит, но, и узаконивает то, что в морали церкви считается большим грехом. Вера на Западе становится все более фарисейской, оставаясь только в молитвах, но, не в душах. Христианство очень эклектично. Почти под копирку списав 10 заповедей из Ветхого Завета, даже не убрав из 4-й заповеди субботу, как главный день молитвенного еврейского, но, не христианского поклонения богу, оно враждебно относится к иудаизму. Тоже и с Библией. Получается, что заимствовав полностью идеологию и заменив в ней лишь главное действующее лицо (правда тоже еврейского происхождения), христианство эту же идеологию отрицает. Вот что пишет в одном из своих писем о боге и религии, считающий себя верующим Альберт Эйнштейн: "Слово "Бог" для меня всего лишь проявление и продукт человеческих слабостей, а Библия - свод почтенных, но, все же примитивных легенд, которые, тем не менее являются довольно ребяческими. Никакая, даже самая изощренная интерпретация не сможет этого изменить". В этом же письме Эйнштейн отметил, что хотя и является евреем, считает иудаизм таким же "воплощением самых ребяческих суеверий", как и все другие религии. Он также написал, что не считает евреев богоизбранным народом: по мнению великого ученого, его нация не лучше других.

Христианство пропитано лицемерием. Его лозунги, безусловно нравственные, такие как, не убий, возлюби ближнего своего и другие, сплошь и рядом затаптывались неблаговидной поступью и делами иерархов церкви во все века. Они истребили гностиков лишь за то, что те призывали искать самим бога в себе, а не идти искать его в храмах господних. Гностики взывали - Будите разум, познайте себя. Кто знает себя, тот знает бога. Это совершенно не устраивало коммерциализированных иерархов церкви. Ибо при такой постановке веры в бога их доходы сводились к нулю. Поэтому они начали кровавую войну против гностицизма, пантеизма и их носителей. Вырубали их приверженцев огнем и мечом. И преуспели в этом. Гностицизм был повергнут, а церковь христианская, ее помпезные здания, внутренне убранство и роскошь в домах ее служителей ввергли христиан в фанатичное поклонение созданному в многократно переписанных евангелиях идолу. Конечно, если бы не суеверная слабость первого римского императора Константина, увидевшего во сне крест, якобы поспособствующий одержать ему победу в битве у знаменитого моста и объявившего, по этому случаю, христианство официальной религией в Римской империи, вероятнее всего христианство в том виде, в котором оно существует сейчас, и не состоялось бы. Правда, это мало что-нибудь изменило. В те темные, непросвещенные века религия была нужна. Сейчас она стала бизнес-проектом, творящим свой успех на канонах морали, которую церковь, якобы, сеет в массах, забывая исповедовать ее в своих, все более предающихся растлению, рядах.

Но, самая серьезная проблема, связанная с существованием института церкви, это то, что конфессиональные различия ведущих религий положили начало религиозным войнам, которые ведут к росту нестабильности в мире, постепенно превращаясь в масштабные военные конфликты, неоправданно убивающие множество людей. Каждая из религий яростно защищает свои мифы сотворения мира. У христиан мир сотворил бог - имярек, у магометан - Аллах, у иудеев - малый бог их племени Иегова, и т.п. А еще буддизм, синтаизм, религия майя и многих других конфессий, кровопролитно защищающих идею своего бога.

Нужна ли нам церковь сегодня? Нужна!? Западный мир и Россия сейчас обвально полнятся веропоклонниками ислама, представление которого о нравственности не во всем совпадают с христианским. Церковь на сегодня является хотя бы вербальным хранителем этой нравственности, если конечно отбросить безнравственно навязываемую нам веру в чудеса, сотворение создателем за 7 дней мира, его господство над ним, сотворение Евы из ребра Адама, тотальный контроль им каждого нашего поступка (хотя не мог уследить за грехопадением единственной первой пары), много другое и, связанное со всем этим лицемерие. Эти легенды прошлых веков все реже слышны из уст иерархов сегодня. Появились новые более молодые религии со своим собственным взглядом на мир. И средь них Ислам, который становится все более агрессивным и фанатичным в завоевании человеческих душ. А так как душами в западных странах и в нашей империи заниматься некому, то церковь должна взять на себя функцию борьбы с небезопасным фанатизмом ислама. Но, к сожалению, бескомпромиссная борьба религий за человеческие души ужесточает накал религиозных войн. Получается, что религия нужна, но, от этого нам становится еще хуже. Нужно упразднение религий или, в крайнем случае, на первом этапе допустима одна, единственная унифицированная религия. Но, ни одна из мировых конфессий на это не пойдет: отдавать в чужие руки свою долю столь сладкого пирога, сотворяемого из фанатичной веры непросвещенного народа, никто не захочет.

Единственная положительная на сегодня сторона идеи существования бога - это абстрактная психологическая помощь с его стороны, на которую рассчитывают слабые, глубоко верующие, старые или больные люди. Для них вера в бога - одна из немногих надежд, последняя опора в утомительной борьбе за свое существование. Это, конечно, чистый самообман, но, возможно, с лечебным психологическим эффектом. Сильным и здоровым людям не надо лицемерить и придуриваться, моля несуществующего создателя о нереальной помощи. В связи с этим, нельзя не восхищаться словами воинствующего атеиста Л. ван Бетховена. Когда его ученик по классу композиции принес ему очередной свой опус с припиской - сделано с божьей помощью, Бетховен яростно перечеркнул ее и написал - Человек, помоги себе сам. Такие смелые вызовы великий музыкант делал во времена непререкаемости церковных постулатов, не боясь преследования со стороны папы и других иерархов. Бог смирился с этим и простил его.

Тем не менее, существование сверхразума, возможно, витающего над нами, полностью отрицать нельзя. Но, это, конечно, к богу не имеет никакого отношения. Идея бога возникла на заре появления человечества и базировалась на его страхе перед грозными явлениями природы и незнании причин их возникновения, тогда как идея сверхразума основывается на нашем Знании законов развития Вселенной. Всесильным, с божественными возможностями, Братом нашей слаборазвитой цивилизации может быть гигантский межзвездный мозг, созданный множеством далеко ушедших в развитии от нас цивилизаций. Но, к сожалению, вероятность проявления такого разума в местах нашего обитания очень незначительна: уж слишком велик Космос и ничтожна перед его величием человеческая обитель.

Реальный наш бог прошлых и сегодняшних времен - Солнце, энергия которого породила жизнь на Земле, продолжает ее поддерживать и сейчас. Вся живая природа - одуванчики, муравьи и человек созданы им. Погаснет Солнце - умрет Земля. И все живое на ней. Близок был к истине фараон Эхнатон, введший единобожие и назвав более 4 тысяч лет назад этим единственным богом - Солнце.

Вторым нашим богом является наш Разум. Но, он только вылез из пеленок, переполз через бурное детство и сейчас находится в неуправляемом подростковом возрасте. Если он в этот период не сгорит в адовом огне межконфессиональных конфликтов и перейдет здоровым в зрелую стадию, то это будет настоящее торжество нелживой божественности всесильного человеческого Разума. Разума с его неограниченными возможностями созидания нового мира и сотворения чудес. Но, к тому времени природа Разума уже неузнаваемо изменится. Он утратит свое биологическое происхождение.

Но это все будет в будущем, а у меня наступили очередные каникулы.

### 17. Золотое кольцо

Тем летом мы, вместе с моей младшей сестрой - Татьяной и мужем старшей сестры - Валентином решили на мотоцикле с коляской совершить турне по Золотому кольцу. Вел наш вездеход - Валентин, я был штурманом, Таня была искусствоведом и потенциальным кашеваром, ну и, конечно, представителем просвещенного человечества, точнее его прекрасной половины в этом историческом походе. С собой у нас была палатка, 4 котелка, один из которых был костровым, чашки, плошки, ложки и желание познакомиться с кусочком древней истории Руси.

### 17a. Золотое кольцо. Загорск - Сергиев Посад

Из Рязани, минуя Москву, мы сразу махнули в Загорск. Так в те времена назывался Сергиев Посад. Переименован он был в честь уже забвенной памяти большевика Загорского Владимира Михайловича, убитого в 1919 году. Настоящее имя его - Лубоцкий Вольф Мехелевич. Переименование это было абсурдным и кощунственным. Абсурдным потому, что не соответствовало рельефу той местности - никаких гор, за которыми мог прятаться этот город и в помине нет, а сам Мехелевич никогда не жил в тех краях. Кощунственным было назвать самое намоленное место святой Руси именем еврея-революционера, который за 30 лет своей жизни отличился лишь революционным террором и тем, что устраивал гонения на церковь. Ну и вдвойне кощунственно, что город был переименован в 1929 году, т.е. через 10 лет после гибели человека, имя которого, я думаю, мало кто знал и помнил, не только из простых людей, но, даже и из его однопартийцев. Сталин тем самым решил выразить свое особое отношение к православной церкви. Много позже городу было возвращено его историческое имя Сергия, того самого святого, который своим жертвенным служением Руси снискал глубокое уважение ее народа.

В Рязани есть свой, достаточно древний Кремль, обнесенный земляным валом и каменной стеной, большой монастырь и представительная многоярусная колокольня, многоверстным звоном своим оповещавшая рязанские земли о больших бедах или великих победах. Все в рязанском Кремле очень исторично, красиво, но, той лепоты, которую мы увидели в Загорске, конечно нет.

К моменту нашего визита в Сергиев Посад церковь была все еще гонима. Тем не менее иерархи нашли компромисс, позволяющий использовать монастырский ансамбль Сергиева Посада по его прямому назначению - в качестве резиденции Патриарха всея Руси, главного места паломничества православных христиан и в, то же время, допускающий музейное хождение верующих и неверующих по его церквам и чертогам.

Все в Троице-Сергиевой Лавре дышит гармонией. Мерцающим златом окладов, с печатью исторического прошлого, залиты купольные и ниспадающие пространства. Чудная гармония голосов церковного хора погружает тебя в состояние невесомости, когда ощущаешь свое бытие уже не умом, а трепетным током, волнительно блуждающим по телу и возвышающим душу. Сознание, растворяясь в гипнотизирующих взорах затемненных иконных ликов, плывет, с ним плывешь и ты, омываемый волнами божественного песнопения, колышущегося свечного мерцания и умиротворяющего аромата ладана. Душа растворяется в чудной атмосфере и, верующий уже грезит ликом Создателя, а неверующий невольно и неведомо для себя начинает погружаться в состояние транса с мыслями о совершенстве, имя которому Бог. Тихо гаснет хоровое пение, но, ты еще по ту сторону сознания, медленно приходя в себя. Одно только печалит после полного пробуждения. Все то, что познаешь, что ложиться благолепным елеем на душу, неизбежно тает с отдалением дней, не позволяя всю эту лепоту надолго запечатлеть в памяти.

Впечатлила нас монастырская трапезная. Но, внутрь нас не пустили. Может сейчас доступно хождение туда. Очень интересен был музей игрушек. Тогда он располагался на территории Лавры, что не совсем было понятно. Но, церковные иерархи не возражали, а может быть, даже и приветствовали его пребывание там, потому что музей игрушек привлекал много и неверующих, которых можно было приобщить и к духовным ценностям все еще отчуждаемой в те времена церкви. Непонятно также, почему вообще такой интересный музей из Москвы был переведен в Сергиев Посад? Ведь в годы его основания и формирования он располагался в центре Москвы на Зубовской улице.

Были и казусы. Сестру в брюках не пустили на церковную службу в Успенский собор. Знали бы они, кого не пустили. Через много лет питерские и московские иерархи при встречах били ей челом. Она великодушно простила им то, их невольное прегрешение. С той поры брючное хождение дам по православным церквам было дозволено. Мне и сейчас непонятно, чем грешно посещение храма господня женщиной в брюках. Ведь грех библейский запечатан еще надежнее. Что касается обязательности платков на женских головках в храмах господних, то это праведно. Бывают такие прически, что за ними, порой, не увидишь ни иконного бога на земле, ни его самого на небе.

Долго мы блуждали по Лавре. Все мы в то время были атеистами. Молиться в Лавре мы не стали, но, должное мощи русского православия отдали. И мощи духа Сергия Радонежского, начавшего по крупицам складывать святую Русь и ее будущее могущество, тоже.

### 17b. Золотое кольцо. Переяславль-Залесский - Юрьев-Польский

Далее мы помчались в Переяславль-Залесский. Все же много наследил Петр Алексеевич в матушке России. И Москва, и Питер, и Воронеж, и Переяславль-Залесский и где только еще не потоптал сапог царский земли русской. И даже до Мещеры, до села Деулино дотянулась его царственная длань. Упертый был реформатор. Строил, совершенствовал, воевал свои и чужие земли. Потешная флотилия его, которую он обкатывал на Плещеевом озере в том самом Переяславле-Залесском, возмужав, закатала потом совсем непотешную шведскую флотилию.

Плещеево озеро Ботик Петра 1 (подлинник, фото 1911 года)

.

Посмотрели мы петровский ботик, но, глубокого благоговения я к нему не испытал. Слишком он был облизанный, без заметных следов исторической правды. Или новодел, или подвергшийся реставрации реальный петровский ботик, но, с малым содержанием в нем деталей петровских времен. Вот древний шведский парусник Ваза, поднятый со дна моря или египетская лодка, на которой везли на захоронение мумию фараона, пахнут историей, потому что древо, из коего они сложены, заметно и натурально источено временем.

Переяславль очень богат историческими именами. Основал его сын Владимира Мономаха, князь Юрий Долгорукий, жил там внук Юрия - князь Юрий Всеволодович, который воевал около реки Трубеж град Рязань. Потому мы привезли в Переяславль низкий поклон от рязанского князя - Андрея Андреевича Андреева, царствовшего в то время в рязанском обкоме КПСС. Стоит Переяславль-Залесский на реке Трубеж, впадающий в Плещеево озеро. Но, это не тот южнорусский Трубеж, где Владимир Мономах впервые разгромил половцев. Рязань основал князь Олег - внук Ярослава Мудрого. Будучи потомком князей южнорусского Переяславля, он Рязань поначалу тоже обозвал Переяславлем, а речки такими же южными именами - Трубеж, Лыбедь и Дунайчик. Лишь в 1778 году Екатерина 2 переименовала его в Рязань. Сейчас все Трубежи, практически умерли. Украинский усох и его посадили в трубу, Ярославский уже не втекает, а вытекает из Плещеева озера, а Рязанский убивают разрастающиеся Борки и постепенное обмеление. Дунайчик в наши светлые времена спасли, сливая в него фекальные воды, обильно производимые растущей Рязанью. Так что, в какой-то степени Переяславль-Залесский является побратимом Рязани. При трех Переяславлях были три печальной судьбы речки Трубеж.

В Переяславле-Залесском родился Александр Невский и еще много великих русских князей. Вот так запросто этот небольшой на сегодня городок ворочал в те христопамятные времена древними фолиантами истории. История эта пока еще до конца не дописана, потому как не закончена наша, кою и продолжаем.

После Переяславля мы поехали в Юрьев Польский, который тоже был заложен Юрием Долгоруким. Потому и Юрьев. Но, странное название. Он и Юрьев был и в то же время Польский. Название исторически событийное. Но, оказывается, к полякам оно не имело никакого отношения. На Руси было много городов с именем Юрьев. И чтобы не было суетной путаницы, к каждому из городов добавляли приставку. У Польского Юрьева эта приставка произошла от слова поле, так как город располагался в, так называемом, Суздальском ополье. Воевали город и поляки, но, уже задолго до момента захвата ими Юрьева, он назывался Польским. Трижды тиранили его и татаро-монголы, но, после того, как он вошел в состав московского княжества, больше воевать его постеснялись. Богат город церквами, монастырями, храмами и конечно, историей, как и множество городов по кованному историческими событиями Золотому кольцу. Все это хотелось основательно посмотреть, но, были мы там недолго, потому что день стремительно укорачивался, а нам еще нужно было с хорошим запасом светлой его части попасть в Суздаль. Запомнилось громадное ромашковое поле под Юрьевым-Польским. Ромашки были гигантские, плотной посадки, выбелевшей все до горизонта и незримо слившиеся с небесами. Похоже это было на хозяйственное производство растительной культуры, но, красоты это пенное море было неописуемой. Сфоткались на цветную пленку и, далее помчались в Суздаль.

## 17c. Золотое кольцо. Суздаль

Суздаль создаль не Юрий Долгорукий, правивший там долгие годы. Основан город был в 999 году православным армянским иеромонахом, заблудившимся на просторах России. Княжество было великое, но, потом сын Юрия, Андрей Боголюбский перевел столицу княжества во Владимир. Потом вновь в Суздальско-Нижегородское княжества и т.п. вплоть до вхождения Суздаля в Московское княжество. Встретил нас город-красавец прилизанными частными домиками, с однообразно покрашенными и одинаковой высоты зелеными заборчиками, что поначалу умиляло, но, потом стало угнетать этой навязчивой причесанностью. Суздаль к тому времени, в расчете на заморских и отечественных туристов, активно реставрировался, и эстетические вкусы реставраторов, в этот период, достигли предельных высот, выстраивая заборчики и домики под одну гребенку. Монастыри и храмы были свежепокрашены, их было множество, что радовало глаз, но, утомляло немногочисленные извилины поглощением очень большого объема информации. Суздаль в своих летописях отметил много примечательных исторических событий, пестующих русскую государственность и отстаивающих неделимость Руси. Получалось так, что Москва окружила себя Золотым кольцом, как защитным валом первой линии обороны. Причем такие города стояли преимущественно на западных границах Великого Московского княжества, так как основные угрозы многие столетия шли оттуда. На восточных границах таких городов мало. Разве, что Рязань. Но, она уже вписалась в историю борьбы с татаро-монгольским игом и после военно-дипломатического усмирения воинственных моголов ее оборонительная роль сошла на нет. Не пустили Рязань, Москва и вообще русский народ татарское иго в Европу. Исторично и точно сказал про это Блок - Мы как послушные холопы, держали щит меж двух враждебных рас, Моголов и Европы.

Записей я, из-за нежелания будоражить собственную лень, никогда не делал. Не делал и в Суздале. Поэтому кроме визуального обзорного великолепия Суздаля в голове мало что осталось. Запомнились радующие глаз точеные, инкрустированные ювелирной резьбой, деревянные церквушки китежских дел мастеров с как бы вековым скрипом ступенек и духом русского православия. Но, были они тоже новоделами. Обратили мы внимание и на многочисленные исторические надписи на специально установленных перед церквами фанерных щитах о том, что здесь были Маша с Петей из Урюпинска, или Вова из Пупкина-Голенищева. Мы такие надписи оставить постеснялись, потому как Рязань неизмеримо менее известна, чем эти знаменитые города, а мы еще не прославились до уровня Маши-Пети.

За остаток дня нам мало что удалось посмотреть, поэтому мы решили на следующий день остаться и на ночевку укатили за город, на берег какой-то речки, с которой были видны монастыри Суздаля. Леса, возле которого можно было приютиться, мы там не нашли, поэтому разбили палатку на пустом берегу. Дровишками, которые многоопытный Валентин набрал по дороге, мы развели костер, сварили чего-то с тушенкой, поели и в палатку пережевывать

Суздаль, Покровский монастырь

виденное за долгий день. Мотоцикл пришпилили к палатке, поставив его на охранную сигнализацию. Тогда такая уже существовала.

Гимн творчеству русских мастеров

Быстро от усталости меня сморило и проснулся я к утру от жуткого сна. Вообще мне сны не сняться. Редко когда я что либо вижу во сне. Но, на сей раз мне приснилось, будто кто-то сел на мотоцикл, пытаясь его угнать, в палатку ворвались двое с ножами. Я с ними сражался. Мы вывались из палатки, катались по берегу. Сон был мучительным и длинным. Мне хотелось его разорвать, настолько он был тяжелым. Потом уже то ли в яви, то ли во сне я вскочил, и продолжал их ругать почем свет стоит, чем сильно удивил моих напарников. Проснувшись окончательно, я услышал сирену мотоцикла. Валентин быстро поднялся и отключил ее.

. Ночевка на берегу речки

Снаружи никого не было, сигнализация сработала сама-по-себе. Потом он мне рассказал, что я вскочил сразу, как только заверещала сирена. Получается, что начало моего жуткого сна спровоцировал вой сирены. И вскочил я одновременно с началом этого воя. Стало быть такой длинный сон со всеми перепитиями приснился мне за доли секунды. В голове это не укладывалось. Но, потом уже я узнал, что сны в голове складываются не во времени, а мгновенно наслаиваются крупными блоками, позволяя общую картину, кажущегося длительным сна, выдавать за доли секунды. К сожалению, подтвердить эти глубокие научные наблюдения, открытые учеными мужами, я не могу, так как снами по своей жизни не богат. Но, тот сон в голове держится до сих пор.

### 17d.Золотое кольцо. Боголюбово храм Покрова на Нерли.

На следующий день под впечатлением разбойного нападения и моего героического сражения с бандитами мы продолжали путешествовать по Суздалю. Закончив осмотр исторических монастырей, храмов и неприметных, но, значимых церквушек, где-то около обеда мы поехали в Боголюбово к церкви Покрова на Нерли. Простенькая, изящная, точеная, стройная, скромных размеров, белолицая девица, уютная, притягательная, воздушная, звучащая как органная музыка церквушка произвела сильное впечатление. Мое отсутствующее архитектурное образование не позволило на должном уровне оценить ее художественные достоинства, но, удивительная простота и безупречное совершенство ее зримо было и без него. Совершенен и,

Храм Покрова на Нерли Боголюбский монастырь

по соседству находящийся, Боголюбский монастырь

## 17e.Золотое кольцо. Владимир, Гусь-Хрустальный.

Потом мы помчались во Владимир. Сам город в то время был вполне провинциальный, без суздальских зеленых заборчиков и вообще без каких-либо особых наворотов, но, Успенский собор его нас впечатлил. Про художественно-архитектурную ценность его сказать что-либо не могу, но, монументальности в нем хватит на множество подобных соборов. Немного таких было создано в российских княжествах. Остальные церкви Владимира водят вокруг него хороводы. Может нельзя так говорить, но, величия у этого собора хватит с перехлестом и на стольные соборы.

Владимир, Успенский собор

Покидали мы Владимир через его Золотые врата. Далее были Гусь-Хрустальный, Тума, Спас-Клепики и Рязань. Мы уже приустали, да и достопримечательности в тех городах не очень впечатляли. Поэтому воспоминаний было немного.

Под Гусь-Хрустальным обратили на себя внимание горы битого цветного стекла, беспорядочно сваленного в лесах, много узорных стеклянных изделий на прилавках. А далее были плохие дороги и дремучие леса. Спас-Клепики отметились тем, что в них в начальной школе учился Сергей Есенин. Ну и тем, что мы с двумя моими ровесниками 15-летними пацанами, начали из этого града затяжной поход на резиновых лодках по Пре. Добрались мы до Рязани благополучно. Был соблазн набрать грибов. Их в тот год в тех местах было немерено, но, времени и сил не оставалось.

Гусь-Хрустальный

Золотое кольцо, объединявшее малую Русь, взвалившее на себя горечь поражений и радость побед, ковавшихся историческими подвигами русских княжичей, замкнулось. Те победы положили начало созиданию Великой Руси. Набрав в битвах с ворогами силу, сжатая со всех сторон шведами, поляками, татарами, половцами, хазарами, турками Русь, словно пружина, распрямилась, и раскинула длани на земли свои, захваченные нашими историческими недругами. Мощь эта и будущий успех ковались в горниле битв Золотого кольца. Мы, в том нашем путешествии, лишь слегка прикоснулись к истории Русских земель, но, прониклись красотой ее природы, городов, соборов, монастырей и почувствовали, сколь нелегко созидалось наше отечество. Так закончились мои кратковременные летние каникулы в том году.

## 18. Забугорная практика

По окончанию третьего курса нам предстояла двухнедельная практика на заводе химволокна в Каунасе, выросшим на земле литовской, с коей тоже, в далекие годы воевала Великая Русь. Руководителем нашей группы был малозаметный аспирант, маленький, неказистый, но, хорошо знающий свое дело. На этой практике мы должны понюхать производственного пороха, сделать курсовую работу. Думаю, что студенты были еще и неплохим дипломатическим ресурсом для укрепления дружественных отношений между Россией и испытывающими некую форму угнетения со стороны России прибалтами.

Поселили нас в гостинице на окраине Каунаса, в комнате на 5 человек. Обедали в столовой на комбинате, завтракали и ужинали в буфете гостиницы. В столовой кормили недорого и убойно. Вечером брали что-нибудь сметано-молочное или пиво рижское со шпикачками. Молочные продукты в Литве всегда были отменными. Думаю и сейчас они столь же хороши. Любителей поиграть в шахматы не было, потому свободное время убивали анекдотами, чтением литературы или променадом по городу. Иногда поигрывали в преферанс.

До приезда в Каунас нам наказали, чтобы мы вели себя там аккуратно. В то время в ходу были партийные наказы, а не инструкции. По менталитету прибалтийские наши республики считались полузабугорными, поэтому с ними очень аккуратничали. Каунас - гнездовище литовского национализма. В этом городе не любили, а сейчас, тем более, не любят русский язык. Равно как и людей, кои им владеют. Это был год 1968. Продавщицы в магазине нашу речь вообще не воспринимали, делали вид, что по-русски не понимают, в связи с чем, часто возникали проблемы при покупках товаров. Я не из обоймы людей, разжигающих межнациональную рознь. Но, таковы факты. Нелюбовь к нам была наследием сталинских времен. Выручали нас при лингвистических проблемах или сердобольные литовки или, если попадались, местные русские, владеющие литовским языком. В автобусе, если мы говорили меж собой по-русски, нас толкали, оттирали, нечаянно наступали на ноги или в бок локтем, выражая свое недовольство нашим присутствием. Если заблудился и спрашиваешь, как добраться до центра, то ответа, чаще всего, не было. А бывало, и просто врали, указывая неверный путь.

За несколько лет до нашего приезда Литву посещал наш серый партийный кардинал Михаил Андреевич Суслов. На это кураторство его тогда назначил Сталин. И за достойное усердие на этом поприще потом крепко поднял наверх. В Литве Суслов проводил политику беспощадных чисток партийно-государственного аппарата от инакомыслящих, насильственной коллективизации сельского хозяйства, занимал жесткую позицию по отношению к местной интеллигенции, считая ее проповедником литовского национализма. Оставил о себе недоброе впечатление.

Когда он, на третий день своего визита в Литву, катил с эскортом в Каунас, то по дороге, в роще вблизи города, его встретила группа из 17 русских милиционеров..., повешенных на березах. Нам это место показывали, когда мы, как-то, проезжали мимо. Может быть, наши литовские друзья специально провезли нас мимо этой березовой рощи?

Был внутрипартийный верхушечный скандал, но, в Россию эту информацию не пустили, зато в Каунасе местные жители встретили ее без осуждения исполнителей этой дикой акции. Это была месть Суслову за его жесткое курирование Литвы в первые послевоенные годы. Заслужили ли русские столь неодобрительного отношения к себе со стороны литовцев. В виде демонстрации такого вандального акта - безусловно, нет. В постоянной демонстрации неприязненного отношения к нам - отчасти да. Любое покушение на независимость государства, тем более небольшого, порождает в людях отпор, переходящий в ненависть к иноземцу. Это чувство усилилось оттого, что ввод советских войск в Литву произошел после циничного раздела территорий по сговору между Сталиным и Гитлером. Стратегически, если смотреть на стремительную экспансию немецких войск в Европе, такой раздел был отчасти оправдан и, в первую очередь, для прибалтийских стран: если бы не СССР, то в страны Прибалтики ввела бы свои войска Германия. Лучше бы жилось литовцем под пятой у Гитлера? Навряд ли. Любая страна с людьми неарийского происхождения была для Гитлера источником человеческого и ресурсного сырья, а потому каждый фактически становился потенциальным рабом, брошенным на изнурительную добычу ресурсов или малопродуктивным социальным отходом, подлежащим унижению или уничтожению.

Вообще ввод войск в Прибалтику можно оценить, как политическую ошибку Сталина. Если Гитлер первым бы ввел свои войска, то встретил бы там ожесточенное сопротивление местного населения, затяжную партизанскую войну, как в Польше и Чехии, отвлекающую значительные силы Германии. Кутузов даже Москвы не пожалел, сдав ее Наполеону. Но, в далекие кутузовские годы времени доставало на размышления, а в сталинские времена все было гораздо сложнее. Вся ненависть, считавшей себя оккупированной, страны пала на русских и надолго осталась в памяти униженного народа.

Поэтому нам и рекомендовали не ходить по-одиночке. У меня придерживаться этих рекомендаций не получалось. Я уже года четыре занимался фотографией, таскать с собой пацанов, у которых были свои интересы, на фотосессии тогда было не с руки, поэтому я бродил по Каунасу, преимущественно, в одиночку. Был у меня простой фотоаппарат под названием 'Смена'. Был он неприхотлив и надежен, я брал его с собой при путешествиях по городам и весям.

Фотоаппарат 'Смена', 1966 г.

Снимать в Каунасе было что. Ну во-первых, это была роскошная Лайсвес-аллея - главная магистраль Каунаса, которая заканчивалась грандиозным собором святого Михаила. Для глаза россиянина эта аллея выглядела необычно: была она в светлых сквериках с небольшими, в ту пору, редко посажеными деревьями, лавочками, чистенькая, прозрачная, с двух сторон обрамленная слипшимися 2-х, 3-х этажными каменными ухоженными домами, светилась какой-то радостной парадностью. Улица эта была душой Каунаса, а сам Каунас был душой Литвы. Вильнюс хоть и был столицей Литвы, но, сами литовцы своей столицей считали Каунас. Возможно, одной из причин такого предпочтения было то, что в Вильнюсе много было русских, а в Каунасе - единицы. А может быть, какие-нибудь исторические особенности определили эти предпочтения. Собор использовался тогда не по назначению, там была экспозиция скульптуры. На фоне темных стен с локальной подсветкой стояли, как живые, скульптуры героев народного эпоса Литвы. Более всего мне понравился сеятель, в котором, несмотря на его беломраморную белизну, как-то просвечивалась утомленная работой душа старого крестьянина. Я имею ввиду не 'Сеятеля со звездами', а 'Сеятеля-крестьянина'

Каунас, собор святого Михаила и Лайсвес аллея

В Каунасе находится и единственный в мире музей чертей, где нечисть всех рангов, со всех широт и меридианов была представлена в различных видах. Много в этом древнем городе старых замков и крепостей, вписавшихся в историю Литвы. Ведь Каунасу, какое-то время приходилось быть и столицей Литвы. Потрясали своим дизайном ивовые аллеи, зелеными реками текущие по скверам, монументально смотрелись воздушные, рвущиеся к богу костелы.

Костел Воскресения Христа

.

Надо сказать, что российское православие очень консервативно. Особенно в архитектуре. Церкви наши однотипны, все под куполами, с очень высоким уровнем однообразия. В Болгарии, Грузии, Армении, Греции, Финляндии и др. странах редко найдешь два современных храма, похожих друг на друга. Что касается костелов, то здесь вообще сплошь и рядом архитектурные находки.

Очень понравился художественный музей в Каунасе. По сути дела это был музей одного художника - Константина Чюрлёниса. Картины его необычны, пронизаны какой-то вселенской сказочностью, но, не в лубочном ее понимании, а в философском осмыслении. Вообще это не картины в классическом понимании, а воплощенные в красках грезы то ли поэта, то ли художника, то ли музыканта, какое-то мистическое видение им мира. Очень поэтичны и музыкальны его сонаты Солнца, Сотворение мира, сонаты Моря и даже похоронные симфонии.

Музей Константина Чюрлениса

Ходили мы и на прослушивание музыки Чюрлениса в колокольном исполнении. Впечатляет. Вообще на Западе на колоколах исполняют не перезвон, как у нас, а конкретные музыкальные произведения. Что лучше, сказать сложно.

Несмотря на ощущаемый негатив отношения к нам, Каунас мне понравился. Чистый, красивый, не перегруженный город, в котором было что посмотреть. Очень понравились местные кафе - неподвальные, светлые, простые, без вычурных наворотов, недорогие, с хорошим оформлением интерьера, разнообразным меню и отменной кулинарией. Наблюдал однажды за трапезой в кафе такую картину. Какой-то мужичок, будучи в сильном подпитии, свалился на пол и продолжал там лежать, чего-то мыча. Его никто не трогал, не выставлял. Но, через минут пять появилось трое молодцов в синей униформе, сделали ему какой-то укол, он поднялся и вместе с ними вышел из кафе. Через окна было видно, как они с ним о чем-то беседовали, а потом отпустили. Это был 68 год. У нас бы менты с матом и улюлюканьем, волоком по земле дотащили бы такого клиента до машины, швырнули бы на грязное дно кадиллака типа воронок, а далее вытрезвитель, мордобой, хамство служивых, мат, ледяной душ, жесткая кровать с грязным бельем, бессонная ночь при постоянном бормотании и мычании соседей, незаконная вороватая конфискация ценностей, сообщение на работу и тп. Когда выпускали из медвытрезвителя, то давали кое-что из твоих вещей и квитанцию.

Квитанция московского медвытрезвителя

Цена за вытрезвление была чисто символической, но, обходилось все это удовольствие очень дорого. Тем не менее, были у этого заведения и постоянные, в т.ч. и состоятельные клиенты. Я как-то, будучи дружинником, дежурил в таком вытрезвителе на Шереметьевской улице и видел всю эту непристойную кухню. Воспитательный потенциал ее велик, потому что при таком отвратительном вытрезвлении больше попадать туда не захочешь. Но, при этом, добавляется еще одна капелька в переполненную чашу омерзения к деятельности нашего мента.

Каунасский завод химволокна был современным, светлым, чистым. Работало там много русских. Отношение к нам - студентам было приветливым. Показывали, рассказывали, объясняли, что и как работает, не скупились на документацию. Вообще, в то время, это была некая зона безопасного дружественного общения русской производственной интеллигенции.

Будучи в Каунасе, мы совершили экскурсионную вылазку в Вильнюс. Столица мне тоже понравилась. Ну, во-первых тем, что к носителям русского языка относились более человечно. Ну а, во- вторых, архитектура, преимущественно готическая и в стиле барокко, мощно высилась в виде церквей, храмов, костелов на любой вкус. Вильнюс просто усеян ими. Очень понравилась парящая в воздухе церковь святой Анны. Ажурная готика костела кружит голову и удивляет изобретательностью создателя. Наполеон хотел было вывести этот костел в Париж, настолько он его поразил, но, не получилось. Тем не менее, наполеоновские восторги не помешали ему разместить свою кавалерию в этом костеле. Впрочем, это был не первый случай в его практике. Большой был безбожник. Считал видно, что величие наполеоновских лошадей не испортит настроения взирающих с икон святых отцов. Хорош и храм Святого Станислава на Кафедральной площади. Мне, правда, не очень понравилось, что был еще один Станислав с посягательством на святость, но, потом пришлось смириться с этим.

Вильнюс, костел святой Анны

В Вильнюсе со мной произошел невероятный случай. Как-то поднимаясь по замковой горе к башне Гедемина, я услышал сверху, издалека, что кто-то меня окликает. Сначала было подумал, что это ошибка и обращаются не ко мне и продолжал дальше путешествовать вверх. Но, оклик повторился. Я стал присматриваться и увидел вверху Лену. Мы раньше жили с ней в одной квартире в Рязани. Она с бабушкой жила в соседней комнате, с той самой бабушкой, которая меня застала за самогоноварением. Бабушка звала ее Лялькой. Была она тогда студенткой Радиотехнического института и старше меня лет на 6. У нее была студенческая практика на каком-то секретном заводе в Саратове и она привозила мне оттуда для моих радиоподелок секретные радиолампы. Их на этом заводе делали, копируя американские радиолампы. Тогда еще транзисторов у нас небыло. Отвлекся. Потом Лялька с бабулей переехали в другой подъезд нашего дома и мы с ней уже более 2-х лет не встречались. И вдруг мы с ней натыкаемся друг на друга в далеком Вильнюсе. Какова вероятность свершения такого события??? Нулевая. Один шанс на несколько миллионов. Но, все же, это случилось. Мы жили в одном доме и 2 года не встречались, а тут на тебе.. Мы с Лялькой не верили своим глазам. Она приехала на экскурсию из Рязани, я через Каунас из Москвы. Причем, мы с группой в Вильнюс собирались выезжать на день раньше, но, по ряду причин, отложили на день. Недолго мы с ней радовались встрече. Я поднимался со своей группой вверх, она уже сползала со своей вниз. Больше мы с ней не виделись. Через 4 года она умерла.

Еще более уникальный случай со мной произошел, когда я после окончания института, уже работал в Рязанском отделении Гинцветмета. После 2-х лет работы выяснилось, что работавший со мной в одной лаборатории Александр Желонкин, родом был из той же деревни в далекой Кировской области, где уже много лет жил брат моего отца - Василий. Более того, он видел нас там, когда мы к дяде Васе приезжали в гости в мои студенческие годы, так как был родственником дяди Васиной жены. Все это можно было бы списать на мистику или на неправдоподобный сон, если бы это не было явью. Мир безобразно тесен. Но, вернемся к нашим прибалтийским друзьям.

Чтобы не терять возможности посмотреть недалеко расположенную Ригу, махнули мы туда вместе с моей одногруппницей - Валентиной Кононовой. Рига тоже понравилась своими музейными улочками. Каждый дом был там архитектурным произведением. Слушали орган в Домском соборе. Возили нас на рижскую статую Свободы с лицом, символически обращенным к Западу. Ее собирались сносить, дабы не гневить партийных московских князей. Но, она устояла. Не стали будоражить народ, для которого она была и символом не только украденной свободы, но, и надежд на лучшее будущее. Будущее они получили, вступив в ЕС и в Нато. Лучшее оно стало для них - большой вопрос. Города пустеют, экономика умирает, страна начинает таять.

Люди в Латвии были поприветливее, чем в Каунасе. Побывали мы на пляже в Дзинтари, что рядом с Сопотом. Холодноватое там море, но, чистенький просторный пляж, не забитый беспредельно отдыхающими. Правда море очень плоское и до настоящей воды надо долго брести по не жаркому мелководью.

Валя была из Луховиц, умная и веселая девчонка. Мы с ней просто дружили, ее в Луховицах ждал парень. Возвращались мы с ней в Москву в двухместном купе, на этом настояла она. Но, я планов в отношении ее не строил и потому, выспался как следует. Я, правда, так и не понял, зачем она пригласила меня на свою свадьбу в Луховицах? Отец ее был зам директора коневодческого института, мать - сотрудницей. Свадьба была большой с многочисленными гостями, тостами и горячительными потоками. После окончания

Двухполосный пляж в Дзинтари

института мы с ней семьями неоднократно встречались, но, ответа на свой вопрос я так и не получил. Работала она, после окончания института, по распределению, на Королевской фирме. Здесь тоже какая-то мистика совпадений. Отец Олега Есенина был пилотом Королева, я жил рядом с Королевской фирмой, устраивался на нее, но, вовремя отказался: предложили скучную работу на очень нескучной по тем временам колоссальной компании. Мои друзья и родственники тоже работали на королевской фирме. Мир тесен. Устроился я работать тоже недалеко от самого Королева. Около ВДНХ полукилометре от усадьбы, кою ему персонально построили и, где он с удовольствием ухаживал за цветами вместе с женой и садовником. Но, тогда об этом его пристанище мало кто знал. Да и бывал он, в первые годы, там не часто: много времени приходилось проводить на работе и ночами, часто на Байконуре или смежных предприятиях. Удалось побывать мне и на экскурсии в усадьбе Королева. Тогда попасть туда можно было только по особым спискам, в кои я, благодаря нашей партийной общественнице - Свете Шевалевой был зачислен. В те времена, эта его дача, почти в центре Москвы, была почти, эталоном роскоши. Сейчас, конечно, это среднего уровня дачный участок, превращенный в музей.

Но, я, в каникулы, не ограничивался музеями. В марте-месяце родственник, Павел Матвеевич вытащил меня на зимнюю рыбалку. Летом, чаще всего в походах на байдарках, я рыбачил достаточно часто. Бывали и вылазки на рыбалку с ночевкой. Зимой рыбачить не приходилось. Нельзя сказать, что та зимняя рыбалка удалась. Улов был скромный. Зато удовольствие я получил превеликое. Воздух был налит жидким кислородом, ожиданием близкой уже весны, дышалось очень легко. Кругом было много рыбаков с фантастическими рыбацкими историями. Оказалось, что мир зимней рыбалки очень непрост. Вроде бы на реке большие пространства, места всем хватит. Но, оказалось, что за места тоже были не простые, лакомые. За них надо было постоять. Новичку доставались некие речные неудобья, где шансов поймать приличную рыбу было меньше. Были мужики-добряки, которые подпускали ловить близко к своим лункам и делились своими секретами ловли, а были и скаредные дядьки. Но, всех объединяло одно - это тяга к расслабляющей зимней ловле и к бодрящей чарующей рюмочке, восстанавливающей силы и поддерживающей температуру тела и духа на должном уровне. Домой возвращались затемно, тяжело и устало, но, с просветленной головой, прокачанными легкими и недельным запасом кислорода в крови.

В начале 4-го курса я переехал уже на 3-й этаж общежития в комнату с более приличными условиями, со студентом из моей группы - Виталием Луханиным, Андреем Рева и еще одним очень уверенным в себе, деловым, небольшого роста студентом Колей, фамилии которого я не помню. Виталий Луханин из Симферополя был сыном замначальника УВД Крымского края. Живет он и сейчас в Симферополе на ул. Гагарина, 32. Рева - симпатичный очкарик с направлением с какого-то уральского предприятия был духорной, веселый, мог крепко, с мордой в салат, выпить, над собой и другими посмеяться. В целом, неплохой парень. Коля был себе на уме. К нему приходила симпатичная девушка Марина - обаятельная москвичка в очках без снобизма и предрассудков. Девушки в очках не всегда нравятся, но, она была из тех, кто нравятся. Прежде всего, мягким ненавязчивым обаянием, внешней привлекательностью и своей незаносчивостью, не вяжущейся с ее социальным происхождением: ее папа был доктором наук, директором какого-то института. Если допоздна задерживалась у нас, то оставалась ночевать, не снимая одежды, по-братски, в кровати вместе с Колей, не позволяя нам сомневаться в полной невинности этого действа. В этом было что-то забавное, детское, но, это тоже было ей к лицу. Мы все удивлялись, что она нашла в Коле - очень прагматичном парне из далекой глубинки, но, любовь зла.... Что-то, значит, в нем было, чего мы не замечали.

Комната была теплее, чем наша первая на первом этаже, казалась уютнее. В ней стали чаще появляться девушки, много времени мы уделяли преферансу, меньше учебе, чаще стали пивные застолья по поводу крупного проигрыша кого-либо из нас в преферанс или по другим причинам. Наевшись до отвращения за 3 года перенабухших от воды сарделек в нашем буфете, мы стали чаще готовить себе ужины на кухне 3-го этажа. Жареные антрекоты, иногда с пивом, были ходовым блюдом.

### 19. Спасский Петросян - битва за корону

Хотя 3-й курс был очень напряженным, но, мы стали как-то приспосабливаться к студенческой жизни. Уже больше появлялось свободного времени. Начали чаще ходить по музеям, театрам, на футбол и хоккей. Повезло нам и с тем, что в те годы, матчи на звание чемпиона мира по шахматам проводились в СССР.

С Луханиным несколько раз ходили на один из таких матчей - Спасский-Петросян, который проходил в театре Эстрады. Шахматы тогда бурлили в СССР. Все последние чемпионы мира, начиная с Ботвинника, были советскими. Мы этим очень гордились. Запад в своем бурлении добывал доллары, а мы добывали культуру и искусство. Нам такого бурления вполне хватало. Но, мы не знали тогда, что в шахматах может быть и другой уровень спортивного ажиотажа: того уровня шахматного шоу-кипения, которое сложилось при Фишере, тогда еще не было. Корчной, правда, в своих матчах добавлял через скандальчики элементов шахматного шоу. Не по-советски резкими выступлениями в прессе и в Голосах, Перепихивался с Петросяном, однажды саданув его по ноге, когда тот, чисто автоматически, во время раздумий Корчного, хлопал ногой по полу, видно, тоже занятый глубокими раздумьями. Петросяна, как мне кажется, раздражал Спасский, когда он, во время раздумий Тиграна, расхаживал своими крупными и достаточно скорыми шагами по эстраде. Но, это все выглядело как некие вялые междусобойчики, не мешающие установить главную истину: кто богаче умом.

Коммерческий бум, отражающий это, мирового масштаба событие, был весьма скромным. В киосках продавали немногочисленные сувениры, посвященные матчу. Был киоск, где за рубль производилось гашение марки почтового конверта особой печатью матча на звание чемпиона.

Участники матча смотрелись по-разному. Петросян был в обычном черном костюме, Спасский мог появится на одной из встреч в очень модном тогда сером пиджаке в крупную крапинку. Похоже, что он любил тогда такие пиджаки.

Конверт со спецгашением

Участники матча - Петросян-Спасский

Спасский в модном пиджаке

В фойе на множестве досок какой-нибудь гроссмейстер или международный мастер устраивал сеанс одновременной игры со ставкой в 3 рубля. Тогда это были деньги. И международные мастера тогда были в цене. Сейчас в цене только гроссмейстеры. Мы с Виталием за доску в сеансе одновременной игры не садились. Хватало желающих и без нас. Да и играли мы, в лучшем случае, на уровне второразрядников. Хотя, если бы и удалось прорваться к доске на сеанс, можно было бы позже потомкам рассказывать о том, что играл с каким-нибудь самим Талем. В фойе тоже были выставлены демонстрационные доски, на которых маститые мастера вели анализ текущей партии. Наш с Виталием интерес ко всему этому заключался не только в том, чтобы побыть в эпицентре шахматной жизни, но, и в угадывании ходов великих шахматных маэстро. Болели мы тогда за Спасского, который должен был отнять у Петросяна звание чемпиона мира. В Спасском было что-то романтическое, он вел себя раскованно. Похоже, не сомневался в своей победе.

Входные билеты были недорогие, зал был заполнен до отказа. Публика была самая разная. Иностранцы, наши шахматные корифеи, московская и приезжая публика были в одной, не разделенной кастовостью кипящей шахматной толпе, переживающей за своих шахматных кумиров. Это было весьма занятное зрелище. Гробовое молчание в зале лишь иногда нарушалось крупными шагами Спасского, вышагивающего по сцене, когда Петросян погружался в глубокие раздумья, а также покашливанием и придавленным шепотом болельщиков. В театре эстады собирались шахматные корифеи не только из Москвы или Советского Союза, но, и со всего мира. При этом не было никаких усиленных милицейских нарядов, проверок. Время тогда было очень спокойное. Болел я за Бориса Спасского. Он, видно, это чувствовал и меня не подвел. Правда, и Тиграна было жалко. Песню про него тогда такую пели - у Тиграна Петросяна, отец-армян и сын-армян, евреи, евреи, кругом одни евреи. Поговаривают, что была она сочинена Высоцким. Вообще, шахматный матч на звание чемпиона мира похоже на какое-то витийствование. Шахматные мысли витают в головах болельщиков. Витают и над их головами в тихих репликах, невольных жестах досады, шорохах и виртуально-материальных воплощения мыслей на сгустках совокупного болельщицкого мышления. Не было никаких прозванивающих рамок, ментов. В этом плане все было спокойно. Народ не кричал, не свистел, не матерился. Были киоски и развалы с сувенирами и шахматной литературой, на которую можно было заполучить автограф одного из шахматных литераторов.

Луханин любил смотреть литературу по шахматам, решать задачи, собирал газетные вырезки о шахматных матчах, но, на мое предложение поиграть всегда отказывался. В преферанс играл хорошо, а вот в шахматы не хотел. Сильно дорожил своим имиджем. Возможно, это была одна из причин его отказов. Парень он был неглупый, быстро, без особого напряжения, все схватывал, читал шахматную литературу. Язык его был достаточно афористичен, он им порой весьма ядовито парировал подколы друзей. И хотя он был на год моложе меня, подспудно он мне казался более старшим товарищем. Может быть, сказывался его рост за метр восемьдесят, может быть та интеллектуальная аура, которая передалась ему видно генетически от родителей и зримо витала над ним, а возможно все это вместе определяло его доминантное положение между нами. Вообще, я попал в компанию студентов, у которых родители были весьма состоятельные люди, занимавшие высокие посты. И хотя я об этом узнал уже к концу учебы, но, тот мой ненакопленный внутренний капитал как-то не позволял мне доминировать в компании моих сокурсников. Если я в рязанском Дворце пионеров, в химкружке занимал, будучи старостой, лидирующие позиции, то в институте был середнячком. Я не перед кем не заискивал, по-дружески, часто взаимно, подкалывал всех без разбору, не взирая на их родительские регалии, но, лидером себя не чувствовал. Правда, что касалось химических дисциплин, то здесь я никому не уступал. Ко мне Луханин относился по-дружески, но, с легкой иронией, как, впрочем, и к остальным. Исключение составлял Володя Колесников - сын нашего зав.кафедрой - известного в мире полимеров профессора Колесникова. К нему он проявлял определенное почтение. Правда, иногда, и его он потчевал своим иглоукалыванием. Володя Колесников, как и полагается быть профессорским сынкам, был оболтусом. Учился в нашей группе, занимался плохо, экзамены сдавал отдельно от нас, как поговаривали - по протекции папаши за чашкой чая. Пятерками не блистал, четверки были редки, троек ему хватало для того, чтобы с грехом пополам закончить институт. Был он небольшого роста, но, с большим мужским достоинством, которым он гордился и при всяком удобном случае - в раздевалке, в душе спортзала, с чувством глубокого удовлетворения демонстрировал. Это уже было похоже на клинику. Он был заочным объектом наших постоянных шуток. Виталий мне рассказал одну любопытную историю про него. Когда они вылетали в Москву по окончании практики 3-го курса из Усолья-Сибирского, после взлета, от крыльев, на которых были подвешены моторы, пошел дым. Народ заволновался, но, Колесников всех начал успокаивать, заявив, что крылья для охлаждения промывают жидким кислородом, пары которого и видны, что это обычная процедура и можно спокойно лететь дальше. Апломб, с которым он это произносил, показывал, что он полжизни провел в самолетах. Откуда он набрался такого фантастического бреда непонятно. Такая интерпретация ситуации могла возникнуть в голове только у такого химика, который к химии не имел никакого отношения. Эта была темная сторона сдачи экзаменов за чашкой чая. Стюардессы и пилоты не стали прислушиваться к рекомендациям Вовочки и, после определенных процедур, посадили самолет в аэропорту Усолья. Потом пассажиров пересадили на другой самолет и они благополучно добрались до Москвы. Подтрунивали мы над ним и очно, на что, кстати, он редко обижался. Похоже, что он был из той породы людей, которым нравится быть в центре событий, невзирая на связанную с ними потерю собственного имиджа. Но, это не тот случай, когда человек с добрым чувством юмора и с запасом самодостаточности, может поиронизировать над собой.

Другом Володи был Коля Лялюшко - сын то, ли полковника, то ли генерала, но, с апломбом сына маршала. Учился он получше Колесникова, но, без блеска. Старостой в нашей группе был Александр Володин - крепкий москвич, без закидонов, с очень красивым автографом, похоже, из научной династии. Пытался его найти на просторах интернета, но, там он не засветился.

Жизнь в институте шла своим чередом, в зачетку чаще стали закатываться пятерки. Зимнюю сессию я сдал на все пятерки, получил повышенную стипендию. В конце весенней сессии после четырех экзаменов, которые мы с Луханиным сдали тоже на пятерки, у нас остался экзамен по научному коммунизму. Дали нам на зубриловку по нему 4 дня. Мы отсыпались, травили время в преферанс, и, собирались с силами, чтобы хоть как-то начать подготовку к экзамену. Под нами, на 3-м этаже, жили два брата-близнеца Фрейдлины Эмиль и Юрий из Тулы. Родились они с разницей в 15 минут, но, были мало похожи друг на друга. Один был весьма упитанный, другой вдвое тоньше. Были они очень усидчивые. Что не брали пониманием - брали усердием. Так вот, они каждый день по несколько раз прискакивали к нам и любопытствовали, как мы готовимся к коммунизму. Мы говорили, что пока не начинали, что было сущей правдой. Дни таяли, и когда осталось полдня мы стали лихорадочно листать учебники. Прискакавшие братцы, которые были уже на все сто упакованы знаниями о нашем светлом будущем, подтрунивали над нами, не давая хоть немного наглотаться этих добрых знаний. Посидев до полуночи и поняв тщетность попыток что-нибудь запомнить, пошли на экзамен. Сдавали одними из последних. Достал я билет и, зная, что из пустой головы ничего не добуду, стал сдавать без подготовки. Понимая, что много нового о светлом завтра я ей не добавлю, преподавательница долго меня не мучила. Сказала, что знаю я материал, в лучшем случае на троечку, но, чтобы не портить мне зачетку, в коей были все пятерки, поставила тоже пятерку. Еще по семинарам видно было, что баба она хорошая, с творческой жилкой, не педантичная, понимавшая студенческую душу и, похоже, с не очень сильной верой в будущную весомость для меня ее предмета. Может, это было еще одной причиной трансформации тройки в пятерку. Луханин тоже сдал на 5, сказав, что он на все вопросы отвечал по полной. Занимался коммунизмом он мало, но, был талант у него, все схватывать на лету. Вечером братцы поведали нам, что они добыли 7 баллов на двоих, что вообще было неплохо, так как предмет был непрофильный. Что мы перехватили по пятерке их немного раздосадовало, но, этого они не показали, лишь слегка удивившись. Парни были они неплохие, дружелюбные, дешевым враньем не увлекались, на них можно было положиться.

Светлые тогда были времена. Преподаватели взяток не брали, держали студентов в узде, добиваясь от них крепких знаний по профильным предметам. Наука тогда была в почете. Сейчас же уже сложилась тотальная, но, гибкая, отслеживающая инфляцию тарификация стоимости сдачи любого экзамена и зачета в институте. Абитуриенты поступают неграмотные, потом уже, будучи студентами, не в силах освоить текущий материал, берут экзамены металлическим звоном. Я вспоминаю Колесникова, его экзамены за чашкой чая и как итог, жидкий кислород в крыльях самолета. Далее эти полуграмотные, мало что понимающие студенты, заканчивают институт и быстро, с помощью тех же казначейских билетов становятся преподавателями. Студента они готовят подстать себе. В итоге наука в России пузыриться и оседает серой плесенью на последнюю ступень научной деградации. Разорвать этот порочный круг некому. Золотой телец стал главным конструктором нашей нравственности, преподавательской порядочности, катализатором нашего движения в никуда. Выпускники институтов работают где угодно, но, только не по специальности. Институты выпускают гнилой товар, да и тот не используется по назначению. Кто остановит это колесо интеллектуального грехопадения?

Летом я отдыхал дома, в Солотче. Осенью, мы вместе с Леной Абрамович поехали на свадьбу к Вале Кононовой в Луховицы. Это район -мощный поставщик огуречный и луковый продукции на московские рынки. Даже название этот город получил в честь Чиполлино. Там и по сей день блуждает, видно сложенная местными поэтами, такая поговорка - у нас в России три столицы - Москва, Рязань и Луховицы. А сеньору Огурцу в городе этом поставлен единственный в мире памятник, хотя начальное процветание ему обеспечивали лук и луковицы. Оттого и название города - Луховицы.

Луховицы, единственный в мире памятник огурцу

Свадьба была не в Луховицах, а в очень большом селе Дединове, откуда родом были будущие муж и жена. Дединово славно тем, что это было дворцовое село, поставлявшее на царский двор рыбу и тем, что на его верфях был построен первый русский военный парусный корабль 'Орел', захваченный Стенькой Разиным у моря Хвалынского и разоренный им. Видно, расстроился атаман после того, как вынужден был, по принуждению восставших бросить за борт 'персиянскую' княжну.

В Дединово из Луховиц мы добирались через Оку на пароме. Свадьба была с широким застольем, песнями, танцами и, как водится

Дединово - родина первого военного русского парусника

с неутомительным свадебным мордобоем: мне не повезло, под раздачу я не попал. Уезжали мы оттуда грустные, с перегруженным брюхом, небитой мордой и пустой душой вместе с младшей сестрой Валентины

Валя Митюхина с дочкой Аллой

и ее будущим мужем. Потеряли мы еще одну подругу и еще один кусочек от разрушающейся орбиты свободной студенческой жизни - неунывающую умницу Валю Кононову, ставшую Митюхиной. Позже мы дружили семьями. За несколько месяцев до нее замуж вышла и Ильина, наша подруга, немного крупноватая, но, умная, веселая, честная и добрая. Редела наша обойма. На 4 курсе я часто к ним заходил в комнату, они всегда приветливо меня встречали. И хотя у нас не было никаких личных отношений, неизменной дружбой с ними я был изрядно и счастливо богат. Сейчас никого найти не могу.

### 20. Забугорная практика 2

Пятый курс у нас начался с дипломного проекта, материалы по которому мы должны были собрать в течение месяца на профильном предприятии и потом готовить его к защите перед государственной комиссией. Луханин решил делать дипломную работу, отказавшись от дипломного проекта: не любил он мотаться по городам с ненадежной инфраструктурой быта.

### 20a.Ереван

Я Выбрал столицу Армении город Ереван. Эскортировать меня туда должны были братцы Фрейдлины Юрий и Эмиль. Они, собственно, и уговорили меня ехать с ними на резинотехнический завод 'ПОЛИМЕР', на котором раньше работал их отец. В детстве, до семилетнего возраста они жили в Ереване, прилично знали город, местные привычки и обычаи. Безупречно владели армянским. Отца их работники завода хорошо помнили по его добротной работе на комбинате. Поэтому братьям Фрейдлиным был обеспечен престижный производственный процесс, полный сбор данных и отменная характеристика для госэкзамена о дипломной практике. У меня не было таких тылов, но, мне было интересно посмотреть Ереван и Армению, а за дипломный проект я не боялся. Вероятность, что я его завалю, была мизерной, ну а красный диплом мне не светил.

Добирались мы туда на ИЛ-18, тогда самым большим нашим самолетом, который на Западе в документах пренебрежительно (по кодификации НАТО) назывался Coot - 'Простак'). Летел на столь, по нашим меркам, большом самолете я впервые, но, с таким эскортом я ничего не боялся: для них же это было не впервой. Самый первый мой полет на самолете, который был кукурузником (по окончании похода по Пре), хотя и был прыгающим и захватывающим, но, не было в нем той масштабности, коя мне показалась в ИЛ-18. Братцы Фрейдлины были симпатичными, такими неваляшками небольшого роста. Хотя по паспорту они были евреи, но, еврейское в них проскальзывало лишь изредка. Светлые волосы, серые, невыпуклые глаза, прямые небольшие носы и небольшие уши. Часто поругивались, иногда с легкими сварливыми интонациями, но, без битв. Не курили, алкоголем не увлекались, девушками тоже. Любили пошутить, но, изысканная острота в их шутках проскальзывала редко. Старательно готовились к занятиям, но, какая-то степенность, легкая заторможенность речи, не позволяла им пятерочно чеканить ответы на экзаменах. Тем не менее, пятерки в их зачетках были заметны. В борьбе за высшие показатели между ними прослеживались соревновательные мотивы и тот, кто получал более высокий бал, непременно подтрунивал над 'неудачником'. Как они за 20 лет не надоели друг другу, непонятно. После окончания института младший остался в Москве, женившись на Наташе Шаховой - студентке из нашей группы, а старший поехал работать к отцу в Тулу, где его уже год ждала молодая жена. С Наташей Шаховой, белокурой симпатягой и у меня, на практике в Ленинграде, тоже был легкий роман, но, к сближению он не привел: была она маленькой куколкой с слегка наигранными манерами в искренность которых не очень верилось. Женское обаяние должно быть естественным, как бы отпечатком ее внутреннего мира. Томные прищуры глаз и наклеенные глянцевые улыбки поначалу увлекают, но, исподволь заражают спорами лживости ткань хрупких отношений между мужчиной и женщиной. Бывают женщины не очень красивые, но, волшебное обаяние поднимает их на притягательную высоту. Такой была в нашей группе Таня Носкова - высокая, плотная, с достаточно крупным носом, но, с обворожительным лучистым магнетическим обаянием.

Женское обаяние - это внешнее проявление ее души. Оно обволакивает мужскую ауру своим чарующим теплом и вытягивает из нее ответный благодарный отклик. Ведь души женские - источники тепла и, их удел - удел бриллианта. Сиять и излучать волну добра и, принимать ее обратно.

Пот, мат, табачный аромат, и редко когда скупая слеза - это визитная карточка мужской духовной тверди. Аромат может быть еще пивной и водочный, но, представления о дубовитой крепости мужской души эти вариации не изменяют. И все же есть в ней место для печали, сострадания и доброго отклика на грустную, порой, песнь женской души. Мдык! Да-а-а! Пора уже и к психотерапевту! Что-то частенько стало заносить. Уже и за душу взялся. Пора вернуться, все-ж, к моей учебе.

В Ереван мы прибыли в июне. Ереван условно можно разделить на верхнюю часть, где строились новые дома и старую часть города. Старая она относительно, так как памятников древнего зодчества в Ереване практически не осталось. Его на протяжении веков завоевывали то турки, то персы. И каждый раз камня на камне не оставляли от строений бывших прежних завоевателей, не говоря уже об исконно армянских камнях. В июне в Ереване очень жарко. В столь теплых краях я был впервые, работать при температуре под 40 было нелегко. Поселили нас в общежитии университета, на первом этаже, в темной от густой уличной растительности комнате. При такой температуре и под густой листвой влажность в комнате была, как в бане. Спали на непросыхающих простынях, не накрываясь. Даже братцы Фрейдлины, детство которых прошло в Ереване, с трудом выдерживали такую ночную экспансию комнатной облачности.

Сразу по прилету и койкообретению, мы пошли искать таверну, чтобы убить накатившееся чувство голода. Братцы Фрейдлины знали Ереван хорошо, запросто по-армянски общались с местными кулинарами и чувствовали себя в городе своими парнями. Но, в харчевнях договориться ни на русском, ни на армянском о приемлемых ценах на блюда они не смогли. Стоимость блюд хозяинами таверн определялась сходу, в зависимости от клиента, на глазок. Кафе тогда были редкостью, все чаще рестораны и столовые. По скудости студенческих финансов в ресторан нас не тянуло. Пошли по столовым. Меню было везде очень коротким, блюда удивительно несъедобными и дорогими.

Старая часть Еревана, площадь Республики

Единственно, где можно было сносно поесть, была студенческая столовая университета. Но, и там после трапезы постоянно возникало желание сразу забыть об очередном неудачном визите.

Удивили нас витрины продуктовых магазинов. В них снизу доверху рядами стояла столичная водка или банки растворимого импортного кофе. В Москве, в то время, достать баночку растворимого кофе можно было или с очень большой переплатой, или если твой близкий друг был завскладом. В Ереване растворимый порошок никому не был нужен: кофе тогда пили только турецкий, т.е. свежемолотый, крепкий, с большим осадком, по которому можно было предсказать свою жизнь на несколько десятилетий вперед. Кофе действительно был хорош, почему-то к нему подавали горячие пончики, наверно, в нагрузку. Водка тоже была тогда не в теме: армяне пили только свой коньяк и вино. Водкой, как и растворимым кофе, армяне инкрустировали стеклянные магазинные витрины во всю их вышину и глубину. Тряпичный ширпотреб, ювелирная золотая и серебряная мишура были недороги и в изобилии. Возможно, сказывалось близкое турецкое присутствие

Странными, тогда, мне показались их товарно-денежные отношения. В те времена на 10 копеек можно было купить 10 коробков спичек, три раза проехать на трамвае, 2 раза в метро, съесть приличное мороженное, выпить три стакана сладкой газировки с сиропом и даже сходить в кино на утренний сеанс. Для студента 10 копеек были существенной валютой. А в Армении сдачи не давали по 20-30 копеек. И это считалось нормой. Бутылка сухого столового вина местного разлива стоила 90 коп. Я не будучи поначалу знаком с этой нормой, в первый свой заход в местный магазин, отдав рубль и получив такую бутылку, ждал сдачи, думая, что продавец, переключившись на следующего клиента, про меня подзабыл. Продавец и, очередь за мной, смотрели на меня с недоумением, не понимая, что я торчу перед ним. На вопрос продавца, чего бы я еще хотел, я наивно ответил, что хотел бы сдачу. Армяне, стоявшие за мной, захихикали, а продавец, облив меня презрением, кинул на прилавок 8 копеек, сказав, что больше у него такых дэнэх нэт. Братцы тоже надо мной посмеялись, когда я им рассказал про мои беседы с продавцом. И показали горы мелочи, которые они привезли с собой из Москвы. Имея такие запасы, они избегали подобного рода коллизий. В Москве, в те времена, сдачу отдавали полностью, вплоть до копейки.

Практика на заводе шла своим чередом, персонал был приветлив, демонстрируя, особенно к братцам, свое участливое отношение. Там еще помнили их отца, который пускал завод и немало поработал на этом предприятии. Одним из видов выпускаемой продукции были автомобильные шины для Жигулей. Были мы на приеме у главного инженера, обещавшего нам всяческую помощь и молниеносное содействие при любом нашем обращении к нему. Такие же обещания, расцветая восточными улыбками, нам давали и специалисты, с которыми мы работали, причем, всякий раз предлагая за материалами придти завтра. Но, завтра плавно перетекало в послезавтра, и в еще одно послезавтра, потом на следующую неделю. И только после похода к начальнику цеха удавалось иногда выцарапывать нужную информацию. Поэтому мы чаще стали обращаться в архив и добывать данные из регламентов, хотя реальный процесс, благодаря творческой мысли местный рационализаторов, часто отличался от регламентируемого.

Работа на заводе шла ни шатко, ни валко. В глазах работников предприятия не искрился энтузиазм, а руки не испытывали радости трудового порыва. Связано это было, вероятнее всего, с сильной жарой и было, по-видимому, вместе с рационализаторской деятельностью местных изобретателе главной причиной того, что в СССР за 4 новых колеса для легковых машин Ереванского завода резинотехнических изделий давали лишь одно колесо сибирского производства. Кстати, на территории комбината было два не пустовавших бассейна, которые, конечно, позволяли сбивать перегрев персонала, но, сильного рвения к работе, все же, не добавляли. Официальной сиесты, как, например, в Испании, в Армении не было, но, общепринятое, хотя и не прописанное в трудовом договоре, расслабление в предобеденные и послеобеденные часы как-то компенсировало это упущение трудового законодательства.

Мы тоже, в выходные дни, пытались сбивать перегрев в местных водоемах. Первый наш выход на каменистую с порогами речку Раздан закончился у меня мощной линькой: листы сползаюшей кожи достигали неприличных размеров. У братцев тоже были ожоги, но, они были опытнее и более приспособлены к здешнему климату, потому обошлись без таких суровых последствий, как у меня.

После вынужденной недельной адаптации к последствиям ожогов мы вышли уже на другой водоем вместе с девушками из Ленинграда, которые тоже приехали на практику и жили в нашем общежитии. Мы не были с ними знакомы, но, часто видели, как за ними приезжали престижные лимузины и увозили их. Жили они в крыле напротив нашего. Девушки были стройные, симпатичные, высокорослые, в интересы небольших братцев они своими размерами не вписывались, а я, памятуя о своей практике в Питере со знакомством тоже не торопился.

В один из выходных они зашли к нам знакомиться. Поболтав и, посетовав на жуткую жару, они предложили нам сходить с ними на пляж. Мы не подозревая, во что это выльется, согласились и после недолгих сборов отправились на озеро, которое было в новом районе, расположенном выше старой части Еревана. Там было большое, красивое, окруженное посадками овальное озеро Тохмак, на котором всегда было многолюдно. Пришли, разделись и тут началось. Армянок на этом пляже не было. Пляжные костюмы для них тогда были неведомы. Те дамы, которые с семьями приходили, сидели в отдалении от воды, закутанные в свои, чаще всего черного цвета одежды. Наши девушки в

Озеро Тохмак с видом на гору Арарат и Ноев ковчег на ней

пляжных костюмах были невидалью в здешних краях. Вокруг нас годовыми кольцами стала собираться толпа армян. Мы сидели в центре замкнутого круга, девушек наших поедали ненасытные глаза аборигенов, языки которых что-то выдавали со смешком по-армянски. Когда мы с трудом эскортировали девушек до воды, вся эта масса армян тоже следовала за нами в воду и потом назад. Такие миграционные волны привлекли внимание публики с других концов большого озера. Вокруг нас стали стягиваться кольцами, практически, все, кто там был. Не выдержав такого накала, мы быстро оделись и двинулись домой, с трудом продираясь сквозь толпу армян, гудевших как осы, комментировавших на местном диалекте наш побег и думавших, что никто из нас их не понимает. Братцы хранили молчание, потому что перечить перевозбужденным джигитам было рискованно. Потом, когда я спросил их, чего там они балакали, Юрий, как более деликатный из них, сказал, что мне лучше этого не знать. Старший же сказал, что комментарий касался только девушек и перевел несколько фраз, которые здесь излагать не вполне уместно. В следующий раз мы с теми же девушками, экипированными в полностью закрытые пляжные костюмы, осторожно проникли в поросшую зарослями поляну около этого озера и загорали там, не выходя к воде. Но, и, все равно, через полчаса нас там обнаружили и опять повторилась та же история, закончившаяся таким же нашим бегством. Больше с девушками мы на это озеро не ходили. Был 1968 год.

### 20b.Эчмиадзин

Еще одним парадоксом, удивившим меня, была главная армянская церковь. Мы были на экскурсиях в музеях Еревана, на древних библейских развалинах Армении. Армения стала первым государством принявшим христианство в качестве основной религии. Поэтому в церковной православной иерархии Армянаская Апостольская церковь является второй, по-значимости, хотя в полном смысле, православной не является. Но, на всякого рода шествиях православных церквей она идетв первых рядах. А привратником, открывающим врата в церковь при схождении божественного огня, традиционно является армянский священник.

В один из выходных дней мы поехали в Эчмиадзин - резиденцию Католикоса всех армян.Эчмиадзин находится примерно в 20-25 км от Еревана. Добирались мы туда на автобусе. Потрясли меня там очень мелодичные песнопения в исполнении большого церковного хора. Я пытался его найти, но, долго у меня не получалось. Наконец, где-то на уровне второго этажа я увидел 6 человек, стоявших полукругом около микрофона, а седьмой играл на электрооргане. Потом я внимательно присмотрелся и увидел колонки, незаметно развешанные на стенах храма. И это тоже был 1968 год. Обычно, ретроградствующая во все времена церковь, в Эчмиадзине на десятилетия вперед ушла от своей паствы, не допускавшей пляжных одеяний армянских женщин. В России электроорганы только появились, но, не в церквях, а на эстраде.

Пение этих 6-х человек было волшебным. У них было на кого равняться. В этом храме часто на службах с хоровым и сольным исполнением выступала и знаменитое колоратурное сопрано не только Армении, всего Союза и мира - волшебная Гоар Гаспарян (Хачатурян), родившаяся и проживавшая до 1948 года в в поселке Ибрагим-Шаркиай под Каиром. Сейчас о ней мало кто знает, а в те времена она была народной артисткой СССР, Героем социалистического труда и обладательницей удивительного обворожительного голоса.

Эчмиадзин, кафедральный собор.

Эчмиадзинский монастырь является главной армянской церковью, был и остаетстя резиденцией Католикоса всех армян, которому конфессионально подчиняются не только верующие этой страны, но, и все армяне, рассеянные по миру. Очень интересен был музей Ноя и его ковчега, созданный при монастыре. Там были доподлинные, по словам сотрудников музея, вещи Ноя и детали ковчега, которые нам удалось лицезреть. Монастырь был заложен в 3 веке н.э. католикосом Григорием, много раз перестраивался, и своими богатствами не уступал даже Ватикану. И тогда, когда мы были там, судя по убранствам, он тоже не бедствовал.

Под куполами монастыря

Армения до сегодняшнего дня не восстановила дипломатических отношений с Турцией из-за геноцида 1915-23 годов, когда было вырезано около 1.5 млн. армян. Многие армяне бежали из страны и поселились на всех континентах в армянских диаспорах. Сейчас с Армении проживает около 3 млн, за рубежом более 5 млн армян.

Молчаливым свидетелем этих печальных событий был великий Арарат - гора, которая в дни великого потопа приютила Ноя и его ковчег и, тем самым,. Во многих городах Армении установлены памятники, посвященные геноциду армян в ХХ веке. Есть он и в Эчмиадзине. Существует легенда о том, что миссия Ноя с его ковчегом, пришвартовавшемся в годы Великого Потопа к горе Арарат, спасла от гибели человечество. Конечно, это миф, но, какая-то толика исторической правды в нем есть. Из Эчмиадзина Арарат видно еще лучше, чем из Еревана, причем в деталях, настолько он близок. Кажется, что выйди сейчас Ной на поиски своего пропавшего ковчега, то шаркающие и плутающие следы его отчетливо отпечатаются на насте заснеженной части горы. Арарат стоит в 50 километрах от Эчмиадзина. Раньше земли вокруг Арарата принадлежали армянам, проживавшим здесь в составе великого государства Урарту. От названия этого государства произошло и название горы Арарат. В Армении название горы Арарат не прижилось, они называют ее, как иранцы, Масисом, а гору рядом Сисом. Масис остается историческим символом армянского государства, что отражается и на сегодняшнем гербе Армении. Сейчас Масис-Арарат находится на территории Турции. В солнечный день снега Арарата ослепляют даже в Ереване, что я почувствовал на себе.

Практика наша закончилась. Собрав материалы по дипломному проекту, накупили кофе в банках и улетели в Москву. Лучшим нашим самолетом был тогда Ил-18, берущий на борт 18 т бензина и немного людей. С этим самолетом связано еще одно мое приключение, но, уже в более взрослой жизни.

### 21. Военные лагеря. Бунт в Чехословакии

Учебный год на 4 курсе был чрезвычайно насыщен. Через несколько дней после завершения нашей преддипломной практики в Ереване мы должны были выехать на 2 месяца в военные лагеря на Украину. В воинские части вблизи Ивано-Франковска и Львова. Это гнездовище бандеровцев тогда тихо тлело. Вылазки их, иногда боевые, продолжались, о чем нас предупреждали наши младшие и старшие командиры. Напомню, что год тогда был 1968. Казалось бы, что за более чем 20 лет это бандеровское тление должно быть надежно погашено. Но, национал-фашисткое тление продолжалось.

Добирались мы в те края в общем вагоне, на голых жестких полках без постельного белья, матрасов и подушек. Таким суровым сервисом нас готовили к суровой солдатской жизни. Сейчас таких вагонов, пожалуй, что и нет. В них в каждом отделении было 2 ряда полок по 3 полки в каждом ряду и 3 боковых полки. Верхние полки гнездились под самым потолком. Если оттуда свалишься - костей не соберешь. Добрались мы до Ивано-Франковска, там нас без всякого шума встретили автобусы и дотащили до летнего стойбища батальона химзащиты, входившего в состав соответствующей дивизии. Командовал батальоном бравый, очень неглупый молодой майор, который сделал головокружительную карьеру. В его подчинении были один полковник и куча подполковников, с коими он сильно не церемонился даже в нашем присутствии, что воспринималось нами как очень непедагогичное сильно не церемонился даже в нашем присутствии, что воспринималось нами как очень непедагогичное поведение майора. Но, полковников-подполковников не оскорбляло его грубоватое обращение к ним. Видно, привыкли. На горизонте маячила отставка, к которой, ввиду относительной скудости ее пенсии, они не очень стремились.

Теорию процессов и операций химзащиты при химической или бактериологической атаке мы прошли на военной кафедре в институте. Здесь предстояло закрепить наши знания практикой. При успешном прохождении лагерной службы нам должны были присвоить звание младшего лейтенанта. Разместили нас повзводно в больших палатках, расположенных в лесу, назначили нам командирами взвода старших сержантов из состава батальона химзащиты. Нашим командиром был шустрый щупленький сержантик, похоже сельского происхождения, несущий службу с большим рвением. Удобства - туалет и умывальники у нас были на улице. Офицеры нашей кафедры жили в каменных домах со всеми удобствами, со своей столовой. Питались мы в пищеблоке, расположенном неподалеку от наших палаток. Меню состояло из каш, рыбы и компота на сухофруктах. Там же были и учебные комнаты, в которых мы изучали военные премудрости. Вся инфраструктура нашего лесного быта компоновались вокруг стадиона, на котором мы по утрам проводили физзарядку, делали построения, проводили занятия или играли в футбол.

Посвящение нас в военное дело начали с военной присяги. Выдали нам солдатскую форму, кирзовые сапоги, пилотки, военный устав и текст присяги. После ее принятия мы уже становились военнообязанными и, в случае серьезного преступления, попадали уже под юрисдикцию военного трибунала. Смертная казнь, расстрельные статьи тогда еще не были отменены, поэтому за предательство, измену Родине и шпионаж трибунал мог присудить высшую меру наказания. Это придавало особую торжественность процессу принятия присяги.

Текст военной присяги времен СССР

Служили мы исправно. Собирали, разбирали автоматы, мыли наши дезактивационные машины и химагрегаты, проводили дегазацию и дезактивацию зараженных участков местности, дежурили по столовой, маршировали с песнями про Дусю, удачно вставляя в них пикантные, иногда ненормативные обороты. После особо удачных оборотов следовал приказ надеть противогазы и один круг по гаревой дорожке вокруг стадиона бегом. После такой коматозной пробежки на какое-то время мы про Дуню забывали, но, потом тоска по Дуне опять пробуждала в нас творческие силы и мы на ходу слагали в наших песнях новые куплеты про нелегкую виртуальную Дунину жизнь. Когда, по нашим представлениям, виртуальной Дуне надоедало такое избыточное внимание, мы переключались в нашем песенном творчестве на такую же виртуальную Марусю. Или Любу. Это все сильно повышало наш тонус и выносливость при беге в противогазах. И если при первых пробежках не всяка птица добегала до конца круга, то к концу нашего лагерного срока мы готовы были замкнуть и еще один круг: противогаз стал родным домом для наших пустых голов.

В особой цене были шутки над нашими командирами. На первом месте был наш взводный сержант. Объектом наших шуток он стал по причине своих солдафонских издевательств над нами. Поняв вскоре, что многих наших приколов над ним он не понимает, мы переключили свой сарказм на офицеров с нашей институтской военной кафедры, которые вели у нас занятия по химзащите. Были среди них очень тупые. Например, на наш вопрос, можно ли пушкой стрелять из-за угла, один из кафедральных майоров уверенно ответил, что нельзя, потому что ствол у пушки прямой. Но, наша реплика о том, что если пушку положить набок и пальнуть из-за угла, поставили его в тупик, и он обещал посмотреть литературу по этому вопросу. Наш заведующий военной кафедрой - полковник Бродский пилотки называл почему-то пилатками, а пирамиды из автоматов Калашникова - пилимидами. Он слегка, по-еврейски, картавил, и получались у него не пиримиды, а пилимиды. Поэтому когда он вел занятия, то начинались они с наших вопросов, где ставить пилимиды для установки автоматов и где снимать пилатки - до входа в здание, как, например, при входе в церковь, или в самом здании. Или можно использовать пилатки для транспортировки сухого пайка и тп. Человек он был неглупый, издевки наши понимал, но, на наши каверзные вопросы отвечал вполне серьезно, делая вид, что наши издевки он не понимает. Потом эти приметные слова нашего доблестного полковника вошли в песню, которую мы сложили к концу нашей службы. О ней расскажу позже.

Перед отбоем, по истечению еще одного дня нашей службы, один из дежурных выходил на площадку перед палатками и кричал: -- 46 дню нашей лагерной жизни пришел БОЛЬШОЙ... ?? и наши мощные глотки с чувством глубокого удовлетворения на едином выдохе одним порывом орали - ПИСЕЦ. Лесное эхо множило этот наш глубинный вопль и тащило его по близлежащим деревням и аулам. И так повторялось с первого дня, изо дня в день. Менялось только количество прошедших дней и, ото дня ко дню рос уровень нашего удовлетворения их количеством. Командиры смотрели на эту нашу шалость сквозь пальцы, посмеиваясь над нашими проделками за рюмочкой в своих каменных жилищах. Но, такая реакция с их стороны была только до поры до времени.

Служба наша день ото дня усложнялась, наступала пора сдачи нормативов по различным военным дисциплинам. Одним из них было прибытие из заданного в назначенное места через лесной массив с помощью компаса и карты. В распоряжении каждого курсанта был боевой козел, на котором он должен был добраться в нормативное время. Это походило на современную охоту на лис, но, с гораздо большими осваиваемыми пространствами и меньшим временем на раздумья на многочисленных лесных перекрестках: козел все время был в скоростном режиме движения. Получив в распоряжение козла с водителем, поставил свой автомат в специальное гнездо, сориентировался по карте и компасу и мы помчались. Довел я машину до места достаточно быстро, но, не без проблем: слишком узко расходились дороги на перекрестках и, иногда, приходилось возвращаться. Прибыв на место, метрах в 50 от нас я разглядел в лесной чаще еще пару козлов, что меня окончательно убедило в том, что мы там, где надо. Я предложил водителю подъехать к ним, но, он высказал сомнение в том, что это машины, возможно, не нашей части и попросил меня уточнить их принадлежность и махнуть ему рукой, если это наши. Тогда он подъедет. Выяснив и махнув рукой, я решил поболтать с такими же курсантами, как и я. За это время штатный водитель моего козла куда-то самовольно рванул и, я остался без машины. Но, самое страшное, что в той машине остался мой автомат. Я знал, что нельзя оружие оставлять без присмотра, но, не думал, что мой водитель так меня подставит. Потом, правда, выяснилось, что это для штатных водителей была одна из многих развлекаловок. Провоцируют они курсантов на такие отлучки без оружия по заданию командиров взводов в воспитательных целях. Воспитали меня хорошо. Получил 3 наряда вне очереди. Это означало, что я днем со всеми курсантами выполняю задания, а ночью стою на охране склада с оружием. Таких как я, оказалось трое, т.е. ровно столько, сколько было складов-бункеров с оружием. В Ивано-Франковской области в те времена продолжались вылазки бандеровцев. Охотились они за оружием, не останавливаясь ни перед чем. Вырезали постовых, а потом этим же оружием совершали теракты. Тогда про теракты наша пресса не распространялась. О них было известно только в том районе, где они совершались. Поэтому при инструктаже нас стращали тем, что глаз ни на секунду смыкать нельзя, что враг только и ждет этого. Вручили нам автоматы с боевыми патронами, и мы заступили. Военный лагерь наш не был огорожен, поэтому попасть туда было без проблем. Дежурство было тяжелым, ночи в августе уже не жаркие, и уже не короткие. К утру я уже был никакой. На дневных занятиях страшно одолевала дрема. Еще оставалось 2 наряда.

Но, насладиться ими не пришлось. Выручили меня наши зачетные стрельбища боевыми патронами из автомата Калашникова на полигоне. Перед ними мне дали выспаться, на время освободив от нарядов. Возможно, это делается специально, чтобы не выматывать курсанта беспредельно к моменту его встречи с оружием. Мало ли что он может натворить в таком состоянии. Сержант, который командовал нами, намекнул: если я хорошо отстреляюсь, оставшиеся 2 наряда он может снять.

Добрались мы до полигона в крытых грузовиках, понаставили нам на расстоянии 100 метров с интервалом метров 5-7 шесть фанерных манекенов в человеческий рост, выдали по 7 патронов и сбивай каждый свою мишень хоть одиночными выстрелами, хоть автоматной очередью. Если мишень свалил, то стрельбу моментально прекращаешь. Патроны на учете, по их оставшемуся количеству определяли качество подготовки курсантов к стрельбе. По результатам стрельбищ нам выставляли оценки, идущие в общий зачет нашей лагерной службы. На каждую мишень была очередь из 7 курсантов. Я был 5-м. Мишень наша была упертая. Ее четыре моих предшественника и очередью и одиночными выстрелами не могли свалить. Наш взводный сильно нервничал, мишень сильно укорачивала нашу общую оценку и, соответственно, ему благорасположение его командиров. Так как стреляли и справа и слева, я пытался поймать паузу в выстрелах, чтобы помягче нажать на курок. Время шло, а я эту паузу никак не мог словить. Взводный стал беситься, призывать меня к тому, чтобы я проснулся. Но, где-то я поймал достаточно длительную от соседних щелчков паузу и первым же одиночным выстрелом свалил мишень. Возможно, мне повезло больше, чем моим предшественникам, не поразившим мишень. Но, тогда я думал не об этом, а о нарядах, кои свалились с моих плеч. Патронов оставалось еще на очередь и, пока взводный был занят другими курсантами, я хотел было очередью, втихоря, завалить соседнюю мишень. Взводный был ушлый и упредил меня, добавив, что за самовольство он наградит меня еще двумя нарядами вне очереди. Но, в итоге, за полученную мною пятерку по стрельбе, он слово свое сдержал и снял с меня оставшиеся наряды, подарив мне небольшой праздник. Уж очень не хотелось еще две ночи озираться по сторонам, ожидая бандеровца, который приставит тебе нож к горлу. То, что я получил 3 наряда вне очереди было хорошей школой воспитания моей расхлябанности. Боевое оружие, когда оно с тобой, должно быть таким же элементом твоей натуры, как и руки-ноги.

Служба наша продолжалась, но, ее размеренный ход в 20-х числах августа нарушился. Как-то утром, поднявшись на зарядку, мы увидели, что стадион, на котором мы ее проводили, заполнен сидящими гражданскими лицами с вещичками. Казалось, что это по этапу гонят уголовников, которые остановились на временный привал, настолько неприглядна и неоднородна была одежда на них и их нестроевое расположение вповал на земле. Такое было ощущения, что этот люд с вещичками просто свалили с какого-то громадного самосвала на поле стадиона, и они так там и остались. Сидели прямо на траве и на невероятных слухах о войне, которая должна вот-вот начаться. Официально им никто не сообщил, с чем связаны их очень поспешные сборы. Тогда все события подобного рода держались в тайне. Эти люди, узнав, видно через Голос Америки, сообщили нам, что в Чехословакию введены советские войска. Добавив, что они резервисты, которых могут в любой момент направить туда, если там события будут развиваться по непредусмотренному сценарию. А сценарий ожидался такой: в Чехословакию с западных ее границ ожидалось вступление войск США и Западной Европы. Такое развитие событий нам ничего хорошего не предвещало.

Август 1968 года выдался сухим и жарким, поэтому резервисты проводили все время на стадионе под открытым небом на матушке земле. Хотя августовские ночи теплом сильно не радовали, но, резервисты были тертые ребята и запаслись теплой одеждой. Никаких постельных принадлежностей им не выдавали. Так они провели несколько ночей.

С этого момента начались для нас проблемы. В наши лагеря стала прибывать техника, понаехало высокое начальство, а в один из дней и наш командир дивизии в должности генерала. Мы не думали менять наш распорядок дня и как обычно перед отбоем гаркнули: пятьдесят второму дню нашей лагерной жизни пришел большой "ПИСЕЦ". Этот писец попал прямехонько генералу в уши, который в этот момент, оказывается, вел с резервистами задушевные беседы на политические темы. Генеральское ухо это сильно деформировало, ему это, конечно, не понравилось, так как не вписывалось в политический контекст его речей и, было не совсем подходящим аккомпанементом его патриотических призывов. Нас подняли, заставили одеть общевойсковые изолирующие костюмы с противогазами и наказали тремя кругами бега по стадиону. Костюм тяжелый, резиновый, не дышит совсем, в нем даже сидеть тяжко, а здесь бежать. Ноги путались, мы падали, нас поднимали, все это повторялось, но, круг мы закончили. Генералу надоело смотреть на наш заплетающийся шаг и, он ушел. А мудрый наш майор, командир нашего батальона химзащиты, видя, что второй круг нам не одолеть, пытку отменил. В следующие дни мы уже не гаркали на всю область, но, все же, традиционно, но, с чуть придавленной амплитудой, отмечали кончину очередного дня нашей лагерной жизни этим волшебным словом.

Дела в Чехословакии шли не лучшим образом, о чем нам конфиденциально, время от времени, сообщали резервисты. Нас это не очень подбадривало. Чехи блокировали, а порой и поджигали танки, были жертвы с двух сторон.

Так встречали наши войска в Чехословакии

Нам твердо обещали отбытие в Чехословакию, если там начнется заваруха. Обстановка нагнеталась. Нервничали наши командиры. Ведь наши войска будут одними из первых, наряду с пехотными и танковыми частями. Но, войны не случилось. Американцы побоялись начинать ответные действия, возможно, узнав о нашем личном доблестном присутствии вблизи границ. А может быть, и им были слышны наши громоподобные, сильно нервирующие сообщения об окончании очередного дня нашей лагерной жизни. Чехословакия ведь была всего лишь в нескольких километрах от нас. Резервистов, после недели их круглосуточного, изрядно им наскучившего бдения под открытым небом, потихоньку убрали, и они нам уже не мозолили глаза перспективой нашего рейда к братской Чехословакии. Тем не менее, нас решили перебросить поближе, вплотную к границе Чехословакии. Возможно, и резервистов тоже перебросили ближе к братской республике. Но, этого нам не дано было знать.

Перед убытием из нашего палаточного лагеря мы совершили 10 километровый марш-бросок при полной экипировке, включая сапоги и шинель, по пересеченной местности. Это было нелегкое испытание, но, физически мы уже были готовы к таким броскам. Бег в противогазах и костюмах химзащиты нас закалил. Командиры наши, не обремененные ничем, кроме портупей, шли рядом, надеясь, что мы начнем к ним взывать о завершении марш-броска. Видя, что нас не сломить, наши подуставшие, обремененные животами командиры, после 5 километров полустроевого шага, по рации вызвали автобусы, которые, оказывается тащились за нами в 2-х километрах позади и марш мы доблестно завершили уже в автобусах.

Из палаток Ивано-Франковской области мы переехали в казармы, располагавшиеся в г. Самборе, Львовской области. Небольшой городок на 40 тыс жителей, побывавший под управлением польских, шведских, литовских, австрийских, венгерских правителей и посему богатый жителями самых разных национальностей, к России отошел после знаменитого Брусиловского прорыва. В марте 1915 года его посетил Николай 2. Знаменит Самбор еще и тем, что в 1604 году, обосновавшись в Самборе и женившись на Марии Мнишек, начал из этого городища свое шествие на российский престол Григорий Отрепьев - Лжедмитрий-1.

В Самборе располагался штаб нашей дивизии химзащиты и вся ее техника. Там был мощный блок гаражного хозяйства, в стойлах которого стояли наши химические кони. Было их видимо-невидимо. Они были на все случаи жизни. И даже на случаи ее завершения. И дезактивационные, и дегазационные, и противобактериологические, и черт еще знает какие.

Тесля проводит дегазацию машины во время Чехословацких событий.

Здесь началась наша цивилизованная жизнь с баней, телевизором, красным уголком, спортивным залом, гаупт-вахтой и прочими прелестями настоящей армейской жизни. Вояки-старожилы рассказывали нам истории о солдатах, которые из окон воинской части постреливали мирных жителей по причине вопиющего к ним отношения со стороны командиров. Ввиду близости к нам домов местных жителей нам пришлось существенно убавлять размеры нашего зева при очередном предотбойном сообщении о завершении дня нашей лагерной жизни громким воплем "писец". Были у нас увольнения в г. Самбор. Русских солдат на западной Украине особо не привечали. Местные девушки тоже не стремились познакомиться с москалями. Поэтому вылазки у нас были чисто познавательными. На меня наибольшее впечатление произвело местное кладбище. Уж очень оно отличалось от наших. Одинаковые, все в рядочек, вертикально стоящие кресты-надгробия были похожи на установленные в ряды костяшки домино. Такой парад беломраморных плит вовсе не угнетал. Кроме кладбища и костелов в Самборе смотреть было нечего.

Самбор, ратуша

Удалось нам побывать и в самом Львове. Чистенький, закованный в дома и брусчатку, с узкими улочками, с редкими деревьями и зеленью город произвел неоднозначное впечатление. Ясно было только то, что московский говор не очень радостно воспринимался местной публикой. Львов сейчас и всегда был и остается идеологической столицей Западной Украины, национальной идеей которой является чувство глубокой ненависти к москалям. Мы это тогда почувствовали и на себе. Хотя на головах наших были пилотки без знаков национальной принадлежности, но, они, каким-то образом, сразу определяли в нас своих ворогов и смешочками, а иногда и свистом с улюлюканием сопровождали наши перемещения по Львову. Но, мы этому мало придавали значения. Или делали вид, что нас это не волнует.

Настало время завершения наших военных курсов и подготовки к отбытию в Москву. После сдачи зачетов, экзаменов и формы, мы громогласно отчитались о последнем дне нашей лагерной жизни. После этого нас поспешно погрузили в общие вагоны и повезли в столицу. Здесь уже, несмотря на строгие предупреждения, мало-помалу начали воцаряться элементы свободы и ее наивысшее выражение - анархия, приструнить которую уже не в силах были сопровождавшие нас, наши доблестные командиры. Мы почувствовали запах свободы и приближения цивильной жизни, по которым истосковались. Под водку с пивом Левон Варданян, сын тогдашнего директора Кусковского химзавода, свалился с третьей полки, но, спланировал очень удачно: расслабуха, которую дает эта волшебная смесь хорошо смягчает удары. А может армян, выросших в горах, такие высоты не берут вообще. Добытые всяческими способами горячительные смеси скрадывали утомительную ночь нашего освободительного движения в Москву. Избавлялись мы от дискриминирующих свободолюбивого студента лагерных пут и уставной абракадабры армейской жизни с помощью сорокоградусного змия. Народ, сраженный этим зельем, уже не мог, подобно Варданяну, летать, но, достойно, на полусогнутых или по-пластунски перемещался по темным закоулкам тесного вагона. Стресс улетучивался из наших душ вместе с парами волшебного напитка.

По прибытию на Киевский вокзал нас построили перед вагонами с целью проверки, не остался ли кто в пустых вагонах. Пока там офицеры наши проверяли, над киевским вокзалом громом средь ясного неба пронеслась радостная весть о том, что "нашей лагерной жизни пришел большой ПИСЕЦ". С тех пор курсантов наших на Киевском вокзале больше не строили. Ну а песня наша была такая. Над страной встает зеленый восход, сходит на перрон химический взвод, и пилатки в пиримиды кладет, и большой Писец орет. В соавторы мы взяли нашего полковника, который пилотки называл пилатками, а пирамиды, в которые в полевых условиях складываются автоматы, называл пиримидами. Так закончилась наша лагерная жизнь.

### 22. Путешествие в мир иной

Начинался 5-й курс. Некоторые из студентов начали бракосочетаться: Юра Фрейдлин женился на Наташе Шаховой, последовав примеру его старшего брата, Валера Данилов понравился какой-то москвичке и она приковала его к себе брачными цепями. Замуж за своих парней с мест их обитания вышли Кононова и Ильина. Некоторые готовились к брачным обрядам. Общежитие начало мало-помалу расползаться. Дружественные студенческие кланы стали таять.

В нашем институте училось много студентов из Африки, Вьетнама, а на первых курсах я прихватил и китайцев. Они любили читать в нашем общем по этажу туалете газету "Жэньминь Жибао", напечатанную на русском и китайском языках. Там же ее и оставляли, чтобы мы могли познакомиться с грандиозными успехами великого Китая, население которого в те годы вело полуголодное существование. Сейчас мы поменялись местами.

Женьминь Жибао

Не знаю, по каким причинам, но, к нашим пятикурсником, хорошо учившимися и не запятнавшими себя социальными пороками, подселяли по одному-два иностранных студента. Не избежали этой участи и мы с Луханиным. Сначала к нам подселили 2-х вьетнамцев. Парни были неплохие, но, специфические. Их любимым блюдом, которое они готовили в нашей комнате, была хамса. Они укладывали ее в поллитровую банку, заливали водой и несколько дней выдерживали эту динамитную смесь на горячей батарее. Мы и раньше обращали внимание на тошнотворные непереносимые запахи, которые неслись из некоторых комнат, но, тогда нас это впрямую не касалось. Запах в нашей комнате стоял жуткий. На нас обращали внимание и в метро, потому что отодрать это зловоние от наших одежд было невозможно. Нам казалось, что таким блюдом можно только отравиться, но, вьетнамцы эту полуразложившуюся хамсу с удовольствием вкушали и даже пытались ею угостить нас. Пожив неделю и, так не отведав лакомого блюда, мы из этой комнаты сбежали.

В другую комнату, в кою к нам подселили негра из Ганы. Имя и фамилия у него были трудно запоминаемыми, поэтому он в памяти остался у меня как Кваме Нкруме - первый президент сбросившей колониальные цепи свободной Ганы. Парень был неплохой, сын какого-то крупного землевладельца, веселый, но, с достоинством представляющий свою страну. Отдыхать на зимние каникулы ездил в Англию, откуда привозил в Россию всякие диковинные по тем временам штучки. Привез как-то компактную плоскую транзисторную стереорадиолу на батарейках со встроенными большими колонками, на которой можно было проигрывать большие виниловые стереодиски. Впервые нам удалось познакомиться с объемным стереозвуком, когда слышно было передвигающийся по пространству лай пробегающей мимо стаи собак, или слушать, как в противоположных углах комнаты одновременно звучат разные музыкальные инструменты. У нас лучшим образцом на то время была радиола "Аврора", по размерам мало уступающая легендарному крейсеру и чарующая нас не только монозвучием своих двух динамиков, но, и монументальным мебельным дизайном. Радиолами тогда назывались радиоприемники, снабженные проигрывателем для грампластинок, расположенным, как правило, под откидывающейся крышкой в верхней части радиолы.

Радиола "Комета

Надо сказать, что у советских радиол была хорошая акустика и радиопараметры. Но, убогий набор функций и монументальный дизайн сильно проигрывали зарубежным аналогам. Это не мешало нашим изделиям получать им "Знак качества". Отсутствие конкуренции между производителями в СССР привело к тому, что качество товаров год от года катастрофически ухудшалось, хотя все производилось по советским гостам. Выбор товаров был невелик, поэтому народ брал все, что производилось нашей промышленностью. Западные товары на наш рынок практически не проникали. Чтобы хоть как-то поправить положение с качеством товаров, ввели тот самый "Знак качества". Товар с этим знаком должен был расходиться как горячие пирожки, предприятие, его производишее получало определенные льготы. Борьба за получение "Знака качества" среди советских производителей была поначалу титанической. Но, потом членов комиссии, которые его присуждали, представители изготовителей изделий стали скупать на корню. Они смотрели не на качество товара, а на количество денежных знаков, которые перетекали в их карманы. Поэтому очень быстро товары со знаком качества становились такими же некачественными, как и те, что знака этого не получали. Так бесславно закончился еще один раунд борьбы за достойную советскую жизнь. О "Знаке качества" вскоре стали забывать и сейчас мало кто про него что либо знает вообще.

Несколько слов о нашем соседе-негре. Черный кофе с лимоном наш черный африканский друг не пил. Презирал. Он не был заносчивым, но, кофе с лимонами было ниже его достоинства. У него на родине лимонов было немерено, как сорной травы в России. Африканские пацаны поигрывали ими в футбол. Кофе с лимоном там пили только бедняки. Состоятельные люди, к числу которых он относил и себя, пили только кофе с молоком и сливками. Не ел он и наши апельсины-бананы. Говорил, что они безумно невкусные, а вот в Англии, где он, как правило, проводил студенческие каникулы, они свежие и отменного вкуса. При всем при этом он крайне уважительно относился к нашей стране. Ухаживал за нашими девушками, иногда приходил с какими-то красавицами, похоже, ночными бабочками, но, долго не задерживался и со своим другом из Ганы, прихватив этих девушек, куда-то сматывался. Парень был очень неглуп и возможно, сейчас, в Гане, занимает какой-нибудь правительственный пост. Ведь африканские правители продолжают рулить и тогда, когда им за 90 лет.

Мы продолжали трудиться, преимущественно, на нашей кафедре, проводили синтезы полимеров, готовили к защите дипломные проекты. Как правило, мы работали вместе с аспирантами, помогая им нашими руками проводить свои изыскания. К такому аспиранту попал и я. Дуракам везет. И здесь я тоже умудрился вляпаться в одну незавидную историю, которая могла для меня закончиться не очень мажорно. Мой аспирант поручил мне провести хлорирование одного соединения, используемого для синтеза полимеров. Сказал, что процесс очень длительный, сложный, опасный, вести надо его аккуратно, постоянно отводя тепло от колбы холодной водой, не допуская ее тряски и очень строго соблюдая температурный режим. Если температура превысит 80 градусов Цельсия, то процесс выходит из-под контроля, скорости резко возрастают и все это заканчивается или взрывом или выбросом смеси соляной кислоты, хлора и хлорируемого компонента. Обычно этим занимаются сами аспиранты, в редких случаях студенты под присмотром аспирантов. Я уже около 2-х часов в постоянном напряжении стоял у вытяжного шкафа и вел процесс, сбивая температуру. Она уже к концу хлорирования мало-помалу начала снижаться сама, процесс заканчивался. Примерно за полчаса до его окончания, мой аспирант, убедившись, что все идет нормально, отправился в столовую. Я, чтобы удостовериться в том, что энергетика процесса уже подошла к нулю и укоротить во времени конечную его стадию, решил колбу слегка покачать. Уж больно надоело многочасовое постоянное бдение за процессом. Но, природу не обманешь: поторопился я. Уже было задремавшая смесь вздыбилась, ее понесло к горловине колбы, а потом фонтанирующей струей на меня. Все это произошло молниеносно, я не успел отскочить. Мне это все вылилось на голову, а оттуда стало стекать на халат. Глаза я успел закрыть, но, дышать было нечем. Ядовитые хлор и соляная кислота не давали мне вздохнуть. Меня кто-то подтащил к раковине и начал поливать водой, но, эффекта это не дало. Я задыхался. Малейшая попытка вдоха приводила к жуткому кашлю. Самое страшное, что ты не под водой, что воздух рядом и ты можешь им дышать, но, дышать тебе не дают твои легкие, отторгающие разрывающим кашлем этот ядовитый, насыщенный хлором воздух. В голове мутилось. Но, я думал, что выкручусь из этой ситуации. Все же не один, рядом люди. Мне что-то кричали, грузили какие-то советы, но, я ничего не понимал. Я лег на раковину. Вдохнуть было нельзя, выдыхать было нечем. Уже начали появляться сомнения в благополучном исходе. Становилось все хуже и хуже. Не было доступа воздуха, хотя были открыли настежь окна и меня постоянно обмахивали, чтобы убрать пары кислоты и хлора. Меня продолжали поливать, чтобы смыть с меня дымящуюся соляную кислоту. Может это помогло. Я начал пытаться понемногу втягивать в себя воздух. Первые попытки заканчивались кашлем, но, при последующих, легкие уже начали захватывать немного воздуха. Стал приходить в себя. Меня разогнули, где-то притулили на полу. Дыхание стало налаживаться. Как мне потом сказали, белая бумага на фоне моего лица казалось серой. Мне сунули какую-то таблетку и хотели вызвать скорую помощь, но, я отказался. Худшее миновало. Прискакал завкафедрой. Побасил, всех пожурил и, видя, что я уже вменяем, ушел. Дыхание стало посвободнее, но, слабость была страшная. Я даже не мог самостоятельно сидеть на лабораторной табуретке. Где-то через полчаса смог уже сделать полный вдох. Понемногу все стали успокаиваться. Когда более-менее пришел в себя, подвел итоги. Потери были ощутимыми, но, не трагичными. Я прожег халат, рубашку и мозги мыслью о том, что издеваться над природой нельзя. Нельзя ее торопить. Глаза были целы, но, кожа лица в некоторых местах слегка поменяла цвет. Я потерял доверие к себе, как к химику-экспериментатору. Аспирант мой получил от завкафедрой выговор, чего я, конечно, не хотел. Но, где-то половина колбы с хлорируемым компонентом сохранилась, что ему вполне хватило для дальнейшей работы. Мои виноватые глаза и возможность продолжения работы стали для него маленькой компенсацией полученного выговора. К вечеру я отдышался, рассказал моим соседям по комнате о том, что случилось и они решили, что, по случаю моего воскрешения, не грех будет и причаститься чем-нибудь горяченьким.

Я частенько приезжал в Рязань на каникулы, иногда и в выходные дни. Родственники мои, когда я после этого горестного события приехал в Рязань, признаков косметических изменений на моем лице не заметили. В те времена в Рязань регулярно отправлялись так называемые колбасные электрички. Если от проходящего мимо поезда тянулся шлейф сильного колбасного аромата, а в лукодефицитные времена и, луковый, то можно было безошибочно определить, что это шла электричка в Рязань, изрядно нашпигованная отсутствующими в Рязани колбасными изделиями или дефицитным, какое-то время в Москвах и Рязанях, луком, конфетами. Возил я и масло и сыр и даже минеральную воду, по-моему, боржоми для Стасика. Он не очень ее уважал, но, врачи настойчиво ее рекомендовали для поправки, если не ошибаюсь, здоровья его легких.

Своим чередом шла подготовка проекта к защите. Чертили многочисленные плакаты с оборудованием, схемами процессов, плакаты с графиками, писали пояснительную записку к дипломному проекту, печатали сопроводительные документы. Я уже неплохо освоил печатную машинку и решил научиться печатать вслепую.

Машинка пишущая

Поначалу шло очень тяжело, был сплошной нервотреп поиска букв вслепую. Хотелось отказаться от этой ненужной затеи. Но, потом стало получаться все лучше и лучше. Текст пошел. А уж когда появились компьютеры, то это уже была не печать, а виртуозное беглое музыкальное извлечение текста на клавиатуре. И теперь я очень не жалею, что заставил себя заняться этим делом. Очень хорошее подспорье в работе. Всем советую. Потом я освоил и печатанье английского текста вслепую. Но, для защиты дипломного проекта это не пригодилось. В те времена пояснительная записка писалась авторучкой, многочисленные утомительные расчеты проводились на логарифмической линейке

логарифмическая линейка

или, в лучшем случае, на арифмометре Феликс, бывало и просто на деревянных счетах, графики рисовались плакатными перьями, имитацией лазерной указки была указка деревянная.

Счеты бухгалтерские

Хотя я и был на 100 процентов уверен, что защита пройдет нормально, тремор перед защитой не отпускал. Но, он не помешал успешно защититься. Комиссия была серьезная, с докторами и профессорами. Вопросов было немало, но, сложных почти не было. Институт закончился. Распределился я в Рязанское отделение Государственного института цветных металлов в лабораторию ионитной очистки газов, где заведующим был Вулих Александр Ильич. Закончилась веселая пора студенчества. Начиналась трудовая жизнь.

## 23. Прощай альма-матер. Бросок на юг.

Путешествие на юг

До моего первого после окончания института выхода на трудовой подвиг мы в родственно-семейном составе, с малым дитятей предприняли еще одну серьезную вылазку на природу. По мещерскому краю мы уже поблуждали, хотелось посмотреть на более теплые края. Поэтому собрались на этот раз на юг, к Черному морю. До этого момента я плавал по Балтийскому морю, точнее по Финскому заливу и купался на пляжах в приткнувшихся к Балтийскому морю Юрмале и Дзинтари, что под Ригой. На южных морях мне бывать не приходилось, равно как и тем моим компаньоном, с которыми мы собрались украсить своим визитом Черное море. А компаньонами были Нина, ее муж - Валентин, их 3-х летний сын Стасик, Нинина подруга - Галя Поппель, моя подруга - Галя Козлова, будущая моя жена и я. Инициатива поездки на море принадлежала Соломахам - такова веселая фамилия Вали с Ниной. Может я фамилию эту написал с ошибками, за что премного извиняюсь, но, дырявая память моя не может удержать подлинную ее орфографию. Произношение этой фамилии позволяет услышать 4 варианта написания: Соломаха, Саламаха, Саломаха и Соламаха. Официальных документов с этой фамилией я никогда не видел и посему придерживаюсь первого варианта написания, как самого безобидного. Так вот, инициатива была их, ну а мы Саламах, в этом их намерении смотаться на юг, активно поддержали своим добрым согласием.

На расширенном семейном совете был разработан стратегический план поэтапной высадки наших десантов на берега Черного моря. Сначала мы с Валентином на мотоцикле захватываем плацдарм на Черном море. А потом на него высаживается основной десант, прибывающий позднее на поезде.

Сборы были непродолжительными, но, серьезными. На мне лежала основная задача - собрать в поход Галю Козлову, которая за день до нашего выступления, должна была торжественно прибыть из Москвы. Остальные, менее значимые задачи взяли на себя Соломахи и Галя Поппель. Нагружали они этими простенькими делами - поездками по магазинам и сбором всякого походного хлама - и меня, отвлекая, тем самым, от серьезной подготовки к торжественному прибытию Гали в Рязань. Активное участие в сборах принимали и наши родственники. Купили безымянные билеты на целое купе поезда. В те светлые времена паспорта при покупке билета и посадке на поезд не предъявлялись и, фамилия пассажира на нем не пропечатывалась. Номер поезда, дату отправки, вагон и места в нем усердно выписывали вручную, как правило, борзые кассирши. Объем тупого пассажиропотока им зарплаты не прибавлял и потому каждый новый пассажир глубокого чувства удовлетворения им не приносил, отчего им оставалось только борзеть. Некое подобие выдавленной кривоватой улыбки озаряло их каменные лица только тогда, когда пассажир к стоимости билета добавлял еще просительно-благодарный хруст нескольких значимых банкнот. Нынешние времена сути дела в этом бизнесе не поменяли. Слишком глубоко внедрилось в сознание наших дорожных повелителей, что пассажир это быдло, мозг которого можно гнобить презрением или напрочь выносить нецивильным отказом в услуге с применением дурного набора слов. Сейчас, с появлением возможности покупки электронных билетов через интернет, взаимоотношения между пассажирами и кассирами стало меняться в лучшую сторону: пассажир получил заметную толику уважения, а кассир перестал быть божеством, скатившись до уровня обычного железнодорожного чиновника.

Но нам, в тот момент, было не до этих рассуждений. Мы собирались в поход. Проложили на карте маршрут, прикинули время прибытия на море нашего первого и второго десантов, забили мотоциклетную коляску кухонной утварью, палатками, спальниками, надувными матрасами, одеждами, всякой снедью, а для нашей духовной жизни - газетами, книгами, игрушками и телевизором. Музыкальных инструментов мы с собой не взяли, хотя Валентин умело извлекал звуки из скрипки, я слегка бренчал на гитаре. Не взяли из-за нехватки места в коляске мотоцикла. Ну и представление о том, как Валентин в часы заката, на берегу моря будет виртуозно и с глубокой экспрессией извлекать смычком печальные мелодии Мендельсона или Сибелиуса, а из наших глаз слезы сострадания, заставило нас окончательно отказаться от этого соблазнительного намерения. Женщины могли виртуозно играть на своих и наших нервах, в чем мы им в течение всего похода не смели отказывать. С телевизором мы не промахнулись - там по нему смотрели первую высадку человечества на Луну. Взяли с собой и водно-подводный инвентарь - маску для подводных изысканий, дыхательную трубку, ласты, спасательные круги и водоплавающие игрушки. Галю, прибывшую персональной электричкой, мы встретили торжественно, с цветами, почти всем составом, за исключением трехлетнего Стасика. На мотоцикле мы исколесили немало дорог в Рязани и разбросанных районных городках. Столь дальняя поездка на мотоцикле в южные края у нас была впервые - туда обратно получалось около 3-х тысяч километров. Потому были некоторые опасения относительно возможных дорожных осложнений, путевых задержек в ожидании сухой погоды, всяческого рода дневных и ночных плутаний по дорогам и прочих путейских передряг. По этой причине, по прибытии на место или чуть ранее мы должны были дать телеграмму, после которой, по заранее купленным билетам должен был поездом стартовать наш основной десант. Первым его тренингом, по освоению плацдарма на Черном море, была оккупация в этом поезде купе на четыре персоны, с которой они доблестно справились. Другого мы и не ожидали: стимулирующее присутствие Стасика в этой женской команде позволяло надеяться на успешный и безусловно нескучный исход любой операции с его участием

Мы же с Валентином в первой декаде июля 1969 года, упакованные, по-полной, походными аксессуарами, ринулись в далекий вояж. Валентин был пилотом нашего трехколесного боинга, я почетным штурманом, восседая позади него и бдительно контролируя глубину его сна во время нашего стремительного движения на юг. Чтобы глубина эта не достигала предельных значений, я натурально, с имитацией моторного дребезга, посвистывал ему то в правое, то в левое ухо, что он настороженно воспринимал, как некоторые отклонения в работе двигателя нашего мотоцикла. Для меня это было еще некоторой формой отвлечения от скукоты столь длительного и однообразного движения в теплые края, для него - мутной, трудно идентифицируемой проблемой, загружающей его извилины перебором вариантов возможной поломки движка и, тем самым, укорачивающей периоды его сна во время руления. Как только его настороженность, по поводу сбоя двигателя, достигла предельного уровня, я поведал ему об этой моей тайне. Был за эту проделку Валентином сурово осужден, но, вскоре осуждение было с меня снято по мере осознания того, что двигатель в порядке, а не в порядке мои плоские извилины.

Компаса у нас с собой не было, поэтому, будучи штурманом, я ориентировался по карте, достопримечательностям местности и, используя волшебную подсказку той простой приговорки, которая звучала так. Солнце светит в левый глаз, значит едешь на Кавказ. Это было утром. К обеду приговорка несколько деформировалась и звучала так. Солнце светит прямо в нас, значит едешь на Кавказ. Ну и потом, уже ближе к вечеру, наступала очередь правого глаза контролировать положение светила. Хуже было, когда солнце не баловало нас своим присутствием. А это было в течение двух дней из трех нашего движения на юг.

Утро первого дня задалось хорошим, быстро добрались до Тульской области и, попетляв немного там, вышли на магистральную трассу Москва-Кавказ. Здесь, набрав крейсерскую скорость и ориентируясь по солнечным подсказкам, стали быстро вымахивать километр за километром. Утомлял меня шлем. Он был мне мал, голова потела, мозги проветривались слабо, мышление оттого притуплялось. Хотелось его сбросить, но, прописанные для двух и трехколесного транспорта суровые законы того времени не позволяли этого делать. Безмятежная скоростная гонка первого дня длилась лишь до обеда. После нас стали преследовать тучи, изредка орошая наши одежды своими приветами. При сильном потоке небесных даров мы останавливались и под брезентом, не будучи еще у моря, ждали погоды. Но, нависание туч над нами не было фатальным, что не очень тормозило наше стремительное движение на юг. Скукоту монотонного рейда сглаживали мелкие дорожные происшествия, лицезрение красивых мест и незапланированные нашей дорожной картой события. Где-то южнее Воронежа мы нарвались на неохраняемые фруктовые ряды деревьев, беспризорно высаженных вдоль дороги. Это выглядело удивительно для нас, жителей более северных областей. Были там яблони и, вроде как, алыча. У нас не было сил удержаться от такого дармового соблазна. Мы спешились и принялись судорожно рвать дары природы, слегка опасаясь возможных репрессий, освободив, отчасти, местных сборщиков от тяжкого бремени. Сколько раз потом я, жалея о том, что мало мы нарвали даров природы, уже в другом составе, ездил по тем дорогам, с мечтой более основательно помочь сборщикам этих благ. Но, больше таких посадок не встречал. И тихо корил себя за упущенную выгоду.

Дожди продолжали удивлять нас своей назойливостью, разбивая в прах наше представление о том, что чем южнее, тем суше и солнечнее. Нам казалось, что тучи гонялись за нами. Из-за них, несмотря на усталость, мы вынуждены были колесить по трассе вплоть до сумерек, пытаясь найти клочок сухого места для палатки. Земли впереди нас были залиты дождями и, мы вынуждены двигаться и двигаться вперед. Мы надеялись, как когда-то и наш библейский товарищ Ной, при такой же незавидной ситуации, найти хоть какой-нибудь кусочек суши. Ну не хотелось ставить палатку на мокрую землю. Наконец, мы въехали в суховейную зону и отъехав метров на 50 от дороги к чахлой лесопосадке, чтобы нас с дороги особо не было заметно, быстро поставили палатку, чего-то там зажевали и спать.

Засыпал я с трудом. Звучит это смешно, мол, как такое можно помнить через 40 с лишним лет. Но, помню. У меня есть такая нехорошая привычка, после даже тяжелого, но, насыщенного событиями дня я засыпаю очень не сразу. Помню еще и потому, что часа в 3 утра, как только начало рассветать, я еще не успев ввалиться в дрему, услышал, как рядом с нами запел трактор. Откуда взялся? Он катался туда-сюда, то ближе, то дальше, но, неизменно и безостановочно исполняя свою назойливую песнь. Особенно было неприятно, когда он, приближаясь, зависал над ухом, зудел, гудел и дребезжал. Встать, чтобы посмотреть, что он там делал, не было сил, хотя и было опасение, что он накатит на нашу палатку. Хотелось хоть немного подремать. Но, желаний наших никто не услышал: трактор продолжал петь свою гнусную песню и мы не выдержали. Решили вставать. Выглянули из палатки и ужаснулись. Поле от нашей палатки до асфальта было вспахано вдоль лесопосадки, около которой мы приютились, вплоть до горизонта. Что делать? Тяжелогруженый мотоцикл протащить по свежевспаханному полю немыслимо. Подцепиться как-нибудь к трактору. Но, не успели. Трактор, сделав свое доброе дело, слинял. Собрали палатку, завели мотоцикл и в 3 лошадиных силы, горизонтально упираясь в руль и коляску, потащили мотоцикл по пахоте. Утопшие в пахоте колеса плевались мокрой землею. Брюхо коляски тиранило землю, выглаживая на ней, как катком по асфальту, ровную полосу. Монстр наш, когда застревал окончательно, ревел как раненный динозавр, что-то с него разгружали, потом опять врубали газ и под мотоциклетный рев снова рывок, опять остановка, перекур, рывок и снова по новой. Одним словом, где-то около часа мы преодолевали эту полосу незапланированных препятствий. Выдохлись беспредельно, но, вылезли из этого капкана, что, поначалу, наши затуманенные головы не сразу и осознали. Только после этого решили позавтракать и помчались дальше. Тракторист, видно был юморной и решил, наверно, себя позабавить, отсекая наш мотоцикл от дороги. Ведь мог и предупредить. Но, чужая беда никого не заботит. А над такой, удачно, по его разумению, сложенной им забавой, можно, где-нибудь, в компании с собутыльниками и посмеяться. Юмор в России очень спектрален.

Мы продолжали наматывать километры. Встречные машины и те, которые обгоняли нас, были исключительно отечественного производства. Иномарок тогда не было. Попадались допотопные доходяги и чем ближе к югу, тем больше их было. Становилось все теплее, потом, где-то под Ростовом мы уже начали таять. Лишь встречный поток ветра, выматывая из нас влагу, выручал нас от южного зноя. С Ростова мы повернули в сторону Новороссийска и минуя его, в конце концов, добрались до Анапы. Там стали искать пристанища. Поначалу пытались устроиться в кемпинге. Объехали 3 из них, но, один был далековато от моря, другой был забит до отказа и атмосфера там была весьма непривлекательной: вонь от скученности и отсутствия туалетов перебивала терпкий запах морских водорослей. Третий был очень дорог. Посовещавшись и покатавшись немного по побережью, наткнулись сначала на небольшой местный рыночек, где купили бутылку местного вина, а потом и на Варваринское ущелье - приглянувшееся нам и ставшее, почти на месяц, нашей резиденцией. Сейчас это ущелье называют Варваровской щелью. Разбили там палатку, переночевали и утром Валентин поехал в Анапу встречать поезд, захваченный нашим основным десантом. Ездил он за ними, если мне не изменяет память, дважды. Десант, все же, был немалый.

Место, в целом, мы нашли неплохое. Палатки поставили в стороне от ведущей к мору тропе, под сенью дерев, защищающей нас от дневного зноя. Жилища наши своими задами упирались в скалу, защищавшую их тылы. До моря было метров тридцать. Мешало только одно небольшое неудобство. В выходные дни туда приезжали отдыхать местные жители на авто и туристы с палатками, несколько стеснявшие нас своим, предварительно не согласованным с нами, присутствием. Собственно, эта их самовольность, не очень радовала нас. Был еще один недостаток. На плоскогорье скалы, к подножию которой притулились наши палатки, был разбит колхозный виноградник. Насекомых на нем рубили ядохимикатами, распыляемыми с кукурузников. Один раз досталось и нам. После этого санитарного полета самолета никакие насекомые нам уже не досаждали. Самолеты про нас тоже забыли, за что мы им были много благодарны.

Жили мы в двухместных палатках. В одной Стасик и при нем Нина с Валей и множество сохраняемых в их большой палатке инвентарных ценностей. В другой палатке прописались две Гали и я. Кашеварили на примусе, который привезли с собой. Обращаться с ним надо было аккуратно, потому как пересохшая трава и земля могли воспламениться от его соседства. Туалет наш был хорош настолько, насколько богатыми были импровизации каждого из нас. Сейчас Варваринское ущелье хорошо обустроили, но, роль общественного туалета до сих берет на себя природа.

Мы, время от времени, ходили наслаждаться красотами Черного моря со скал. Они были не бесконечно высокими, забраться туда было не проблемно, смотреть на море с обрывных высот было и радостно, и страшновато.

Погода нас не подводила. Стояла жара, но, рядом с морем она не была слишком назойливой. Пару раз штормило. Перед штормом концентрация медуз в прибрежных водах

Варваринское ущелье"

повышалась. И каждый раз море, во время шторма, выбрасывало на наш пляж небольших дельфинов, которые гибли то ли от солнца, то ли от стресса, связанного с невозможностью вернуться в свою родную стихию. Запах от бедных животных стоял чудовищный, но, потом кто-то их убирал, и пляж вновь радовал нас своей целомудренной чистотой. Пляж был из каменной гальки, немного жестковатой, но, полезной, обеспечивающей своей дерзкой колкостью и грубым обращением с нами постоянный, временами жестокий массаж наших ступней и изнеженных тел.

Посещали пляж мы ежедневно и помногу, благо он был в пределах двухминутной досягаемости. Тем не менее, уходя на пляж, мы всегда на нашем стойбище оставляли постового, усердно охранявшего наши кружки, кастрюли и тапочки. Чаще всего возможность этого завидного времяпрепровождения доставалась женщинам, так как их природная страсть к кухонному творчеству была неистребима. Это позволяло им совмещать их любимое занятие с охраной нашей недвижимости. Когда Стасик на пляже подходил вплотную к предельному уровню перегрева, его тоже отправляли к постовым, что надежно убивало скуку их кухонно-постовой службы.

Анапа, наш пляж

На пляже все активно Стасика опекали, бултыхая и катая его по воде, демонстрируя ему всякие водяные забавы, рыбок, медуз и показывая, как настоящий мачо должен держаться на воде. Он эти уроки быстро усвоил, одолевая крутые волны с использованием нагрудных плавсредств. Медуз, причем весьма жалящих, было порой очень много. Потому от них его берегли. Но, чтобы ему обеспечить хоть какое-нибудь общение с подводным миром, я поймал маленькую цветную пестренькую почти золотую рыбку, поместил ее в небольшое углубление в скальной глыбе пляжа, налил воды и, трехлетний Стас Валентинович с ней беседовал, пытаясь научить ее владению человеческим словом. Терпения ему, к сожалению, немного не хватило: научить не удалось и потому повторить и развить успех героев сказки Пушкина не сложилось. Сейчас Стас Соломаха пишет собственные сказы и украшает интернет своими юмористическими выступлениями.

С маской и ластами мы изучали морское дно. В районе Варваринского ущелья оно несколько разнообразнее, чем например, в Абхазии, но, не так богато, как в Египте или Тунисе. Валентин с кем-нибудь из нас регулярно на мотоцикле ездил в Анапу за продуктами. Там, или на рынках пролетающих мимо нас селений, мы закупали овощи фрукты и другие яства, как добавление к нашей кулинарии на основе тушенки и сушеного мяса, которым я запасся в Москве. В те времена рынок в Анапе выглядел по-восточному просто: под открытым небом длинные столы с товаром. Или с товаром, выложенным на земле. Мне, почему-то, такие рынки нравятся больше, чем сегодняшние, закованые в павильоны. Это, может быть и неплохо, цивильно, но, к сожалению, рынок с этим теряет душу, т.е. ту духовную часть его бытия, которая по своей значимости выше статуса операции купли-продажи. В этом отношении, восточные рынки еще сохранили свою привлекательность возможностью живого общения с приветливыми, веселыми, остроумными служителями рыночной стихии, прячущими за доброй шуткой здоровое чувство коммерческой справедливости или не разорительного лукавства.

В одной из поездок мы с Валентином нарвались на какие-то археологические раскопки, поняв, что Анапа город-хранитель древней культуры. Потом заехали на детский городской пляж, песок на котором был не привозной, а натуральный, природный. Был пляж безобразно грязен, неприбран, но, со множеством отдыхающих, не ощущающих неухоженности пляжа. Вообще Анапа тогда не произвела впечатления хорошего курортного города. Такой сероватый, холмистый, кривоколенный, не утопающий в цветах городок. Примерно лет через 15, в детском санатории Анапы отдыхала моя дочь Ольга. Пляж ей понравился. Должно быть, его к тому времени облагородили. Но, и сегодня Анапа, судя по относительно слабеньким рекламным призывам посетить ее райские кущи, не относится к курортным городам первой категории спроса. А ведь натуральные песчаные пляжи в российских черноморских городах большая редкость.

После тяжких, на местном пляже, дневных трудов, по вечерам, мы собирались вокруг нашей походной кухни и терпеливо готовили себя к вечернему трапезному ритуалу, гвоздем которого было местное сухое вино. Мы его регулярно покупали на ближайшем рынке. Было оно недорогим, легким и с приятным послевкусием. Люди мы тогда были еще цивилизованные и крепких водок помногу не пивали. Да и при той жаре не стремились мы к ней. Отдыхающих под Анапой, в те времена было не очень густо, потому цены на винопродукты, фрукты и овощи были вполне сознательными. Пища у нас была непритязательной, но, вино и изысканное фруктоовощное оформление стола местными природными дарами существенно повышали торжественность и вкусовые ощущения вечерней трапезы.

Сейчас Варваринское ущелье перестало быть диким. Палатки у нас были простенькими, брезентовыми. Но, там они были в самый раз: дождей было мало, дышалось в них легко.

Наш лагерь с палатками

Вид ущелья с того времени сильно изменился. Стало меньше растительности, к морю проложен асфальт, появились различные постройки.

Морские окрестности Анапы были приграничной зоной, поэтому у отдыхающих диким способом туристов, время от времени, проверяли паспорта. Густые сумерки в тех местах наступали достаточно рано. Но, это не мешало нам выходить, в вечернее время к морю, чтобы посидеть на теплых камнях и подышать водно-иодно-солевой смесью, приносимой с морских просторов ветерком. Общаться с морем таким образом не всегда было уютно: по берегу бдительно, напоминая нам о ворогах, шарили мощные прожектора пограничников, не рекомендовавших нам в ночное время выходить на берег. Наше появление там мешало им отслеживать возможных незваных подводных гостей с гниющего Запада, время от времени несанкционированно высаживающихся на нашей стороне.

Однажды мы увидели фантастическую картину. Все море, в некотором отдалении от берега мерцающе и загадочно светилось непонятно откуда исходящим светом. Источника света мы не смогли обнаружить. Одни предположили, что это светятся всплывающие морские рачки. Мне же показалось, что эту мощную феерию создали своими титаническими прожекторами пограничники, отыскивая очередного шпиона.

По телевизору, питаемому от мотоциклетного аккумулятора, мы изредка смотрели новости. В один из дней прозвучало коротенькое малозаметное сообщение о том, что в такое то время будет показана трансляция высадки американских космонавтов на Луну. Зрелища этого мы не пропустили, хотя как потом выяснилось, нам показали это лишь через 4 дня после возвращения американцев на Землю. Весь мир смотрел высадку в прямом эфире. Таковы были издержки острой конкуренции за первенство в Космосе между СССР и США. Правда, потом появились материалы о том, что высадка американцев на Луну была фальсификацией и, все это, в глубокой тайне, снималось не на Луне, а в павильонах Голливуда. Возможно, что кое-какие земные кадры и на самом деле попали из Голливуда в эту лунную кинохронику. Но, думаю, что высадка американских парней на Луну, все же, состоялась на самом деле, потому как сохранить в тайне подделку такого масштаба и значимости невозможно. Кто-нибудь обязательно проболтается. Правда, американцы сообщали о том, что подлинники лунных съёмок странным образом были утрачены. Эта информация добавляет сомнения в подлинности высадки американцев на Луне.

Ходили мы по близлежащим горам, видели ползающих черепах, ящериц и гадов ползучих. Очень красивы были открывающиеся с гор виды на побережье Черного моря. Мы вдосталь накупались, назагорались, пообгорели с линькой кожи, наглотались чистого горного и соленого морского воздуха, местных фруктов, насмотрелись, по абсолютно черным ночам, громадных неморгающих южных звезд, видели астронавтов на Луне, не лишили себя удовольствия повыяснять, в деликатной форме, отношения между собой, насладились проделками Стасика и, морально были готовы отправиться в обратный путь. Билеты на поезд до Рязани устали ждать того момента, когда им будет оказано внимание. В последний день поутру Валя отвез наш основной десант к поезду до Рязани и мы, после коротких сборов, рванули на нашем трехколесном коне в обратный путь. Хотя признаки запущенного алкоголизма в нас еще окончательно не прописались, мы заполнили по горлышко местным сухим вином белый полипропиленовый 10-литровый бочонок, использовавшийся нами в Варваринском ущелье как хранилище питьевой воды. Совершили мы это благородное дело на центральном рынке Анапы, когда там попутно прикупали местные фрукты. С бочонком и его содержимым все же веселее было возвращаться в Рязань. Ну а способы его полезного применения мы придумали сразу. Во-первых, для торжественного завершения нашей поездки на юг в кругу участников черноморской эпопеи. Ну и, во-вторых, для праздничного оформления свадебного стола, за которым в сентябре того же года я должен был горестно расстаться со своим холостяцким бытием. Когда снимали пробу вина, то оно нам показалось светлым и приятным на вкус. Но, когда приехали в Рязань, обнаружили, что оно оказалось почему-то мутноватым. Видно, таким образом, оно дало мне знать, что не надо торопиться с этим подозрительным делом. Брак - он где угодно брак. Но, я не услышал тогда этой подсказки и народной мудрости о том, что поспешание в сомнительных действах не лучшее из дел и, ... занялся ремонтом помутневшего вина. Выбрасывать его, все же, было бы жалко и, мне пришлось долго химичить над ним, чтобы привести его в чувство. Вино я осветлил и, хотя вкусовые кондиции его получились не предельно совершенными, заливать им тоску по безвременно уходящей холостяцкой жизни можно было вполне.

Два Стаса на брегах Черноморья

Обратную дорогу мы планировали одолеть за 3 дня. Но, дожди нас миновали, машин на дороге было не густо, водитель уже обрел солидный опыт движения по этой трассе, штурман тоже его не подвел, ну и бочонок с нектаром жизни подогревал наш интерес к ускоренному движению. Мы добрались до Рязани за 2 дня, чем очень удивили Нину и ее попутчиц, которые прибыли в Рязань в один день с нами. Отдохнувшие и посвежевшие катили мы поначалу довольно бодро по холмистой магистрали. Был, правда, один момент в конце второго дня наматывания асфальта на наши колеса, когда уже в Тульской области, на ее границе с Рязанской, при заметной нашей усталости и кромешной темени сразу не могли найти ту ответвлявшуюся полупроселочную дорогу, которая выводила нас прямиком на Рязань. Хотели уже переночевать в палатке, хотя нам очень не хотелось этого делать. Но, на дорогу эту мы, все же, вышли, память нас в этот критический момент не подвела. Может быть, и зря. Обошлась дорога с нами неласково, организовав нам нескучное по ней движение. Она была выложена явными признаками неприветливого отношения к колесным средствам - многочисленными ямами, буграми и лужами. В какой-то момент мотоцикл, воспользовавшись притуплением внимания уставшего водителя, въехал в одну из глубоких ям, и облегченная коляска, преодолев земное притяжение, взлетела над нами. Валентину показалось, что яма была неглубокая: свет от фар высвечивал только кромки ям, не достигая их дна. Но, судьба, видя наше предельной усталости состояние, сжалилась над нами и не допустила тяжелого исхода - опрокидывания коляски и ее содержимого на наши сильно утомленные головы. Где-то часа в 3-4 ночи мы стали мало-помалу осознавать, что прибыли в Рязань. Валя доволок меня до Фирсова, 6, а сам потащился на своем верном коне домой, на Татарскую, 37 удивлять Нину ранним своим приездом.

Cвадьба. Дима Лилеев, мы с Галей и Нина Бондаренко

Часа два я не мог сомкнуть глаз. Как только голова касалась подушки, так сразу, зомбированная усталостной дорогой память непроизвольно выкатывала виртуальный звук работающего мотоциклетного двигателя и покачивание на ухабах. Усталый мозг настолько пропитался в дороге этими, неизбежно и назойливо сопутствующими нашему рейду монотонными деталями, что долго не мог с ними расстаться и в кровати. Но, потом, под психосоматический мотоциклетный гул и мышечную качку, дрема, все же, навалилась и сон, постепенно проглотив все шумы, заключил меня в свои теплые спасительные объятья.

Через день было организовано торжественное застолье, посвященное успешному завершению нашего визита на юг. Много было выпито южного винца и северной водочки под тосты о нашем здоровье, с пожеланиями текущих успехов и грядущих удач. Маленький Стас Соломаха дивился нашему веселью, потому что ему, потерявшему сказку моря, было грустно. Мы все уже начали скучать по Черноморью, по его солнечным синим далям, ласковой воде и усыпляющему плеску волн. Но, увы, оно нас уже забыло, обволакивая своей удивительной явью других искателей сказочных Лукоморий. Оставалось только добывать загадочный шум моря из раковин, которые мы прихватили с собой.

Хорошо дав отдохнуть моему бренному телу и, если верить теологам, моей бессмертной душе, я пошел устраиваться на работу. Упомянув о бессмертии души, я не отступаю от моих атеистических позиций. Наша недобрая подруга в черном, хоть и уносит с собой последний вздох нашего бренного тела, но, душой владеть она не вольна. Душа, если она сразу не убита духом Сатаны, конечно, тоже тает в волнах времени, но, делает она это неспешно, ведя долгие тихие беседы с памятью близких, отдавая им сокровенные знания прожитых лет и ауру теплого отношения к ним. И уже память друзей и потомков определяет меру бессмертия души. Чем больше добрых воспоминаний о себе оставил человек, тем дольше душа его будет храниться в благодарной памяти потомков. И главное в этом, даже не ритуальное поклонение последнему пристанищу усопшего, а воспоминания о добрых делах и светлых намерениях покинувших нас. И в этом смысле душа - продолжение жизни человека в душах потомках после его смерти. У исторических людей, таких как Рамзес, Эхнатон, Иисус, Наполеон, Эйнштейн душа по настоящему бессмертна, ибо память о них навсегда остается в исторических хранилищах немеркнущей памяти человечества. Вот таков сказ о бренности наших тел, душ и дел. Но, это еще не все. Продолжение следуе