# Василий Бетехтин

Захар Яковлевич Креймер

Василий появился на нашем ЛИТО сначала заочно. Он жил тогда с Ольгой Харловой (вы с её творчеством уже немного знакомы) в с. Беловодском, в 40 км от Фрунзе. Ольга приезжала на ЛИТО и привозила его стихи. Стихи были очень звучные, музыкальные, во многих трудно было найти какой-то смысл и логику, но стихи завораживали, и мы жаждали увидеть автора. Он приехал, невысокий, угловатый, очкастый, с какой-то 'таёжной усмешкой' (это из одного моего стихотворения, ему посвящённого). Он был моим приятелем. Были у него проблемы. Вася был патологический бич. Любая работа ему была противопоказана. Его полюбила одна еврейская девочка, Света, они поженились, жили в нищете. За тунеядство в Союзе могли посадить, у Васи бывали нелады с милицией. Как-то вдруг он и вся его семья исчезли. Свету я встретил год спустя, и она сказала, что Вася умер. Оказывается, за год до его смерти они переехали в город Токмак, это 60 км от Фрунзе. От чего он умер, мне неизвестно, однако есть подозрения, что это было самоубийство. Об этом знал Мирослав Андреев, но его тоже нет в живых. Света вышла замуж, сейчас она живёт в Израиле, где-то на юге. У неё 3 детей.

Обратите внимание на стихотворение 'Разливы зимние', это по его мотивам я написал своё 'Январь и оттепель'.


ЗАПОВЕДЬ


Локтями опершись на стол,

ладонями о скулы,-

держись за землю.

Зеницей тьмы

пронзая ночи темь,-

держись за землю.

Идя из кабака домой-

Бог мой!

Держись за землю!

Держись за землю - вылетая,

держись за землю - возлетая,-

и отлетая,

держись за землю,

раб!


Пролог


Вновь выхожу на мокрое крыльцо,

закинув подбородок, как великий,

Гляжу на тучек слабенькие лики,

на дряблое сырой земли лицо.

На мокрых досках синие занозы -

забор сквозит на мокрые кусты,

и ветки, как зеленые стрекозы

сложили крылья - гулкие листы.

Столкнулись годы лбами. Тихо-тихо...

Озноб между лопаток ручейком...

Шальное счастье и смешное лихо,

грустится вам, тоскуется по ком?

По пареньку из августовской ночи? -

Подставив звездам острое лицо,

он остается, он уйти не хочет,

подняв крыло и опустив плечо...

А звездопады тренькают в дорогу,

кресалом чиркнув где-то между крыш...

Там старый тополь у разбитого порога

под небом где-то режет пальцем тишь,

да в гиблой балке, в черных дуплах лунность

стоит в тенях, почти не шевелясь...

Там оборвалась, что-то крикнув, юность,

а зрелость до сих пор не началась.


1972


* * *


Разливы зимние. В нагую акварель

раскроешь дверь, и - клюнут снег капели -

запричитает жадная свирель,

и - губы в грязь - где окна коченели.


Глаз голубой. Стоит снегов снегирь.

День - в ватнике, и ветках, и водице.

Там тёмный смысл у неба - в глубь и вширь -

на дне дрожит, пугается, дробится.


И бриллианты снова - звук за звук -

оконных переплётов, стёкол, лестниц -

сочельник, оттепель - не покладая рук,

как бы за пультом - плачет, льётся, лепит.


Морозный дым, и - шорохи крови

в карагачах мутнеют и слезятся -

средь переулков талых и кривых.

А тени плавают и на лицо садятся.


В пейзаже чудится: чердак Замоскворечья.

И не троллейбус за углом - извозчик

затрюхает апрельской сладкой речью.

И - букинист, и - воробей доносчик.


Январь и оттепель. Базара ли, квартета ль

хмельная говорит виолончель.

Броженье солнца и броженье света.

И слушает торжественная ель.


Кровь соловья


1


В Гефсиманском саду.

Имя мне Иисус.

Горизонт пошатнулся в луне.

Соловьиная кровь

настоялась на льду,

и горит её гимн - полонез.

Но за что, но за что этот

страшный искус,

Господин мой, мой страшный родитель!

Или в небе тебе

не хватает крестов?

Но зачем же так скоро, Учитель?

В руку, полную звёзд,

что там, голубь души?

Так огонь на себя вызывают.

Всё и так,

словно медленно сладостный гвоздь

К этой чести меня прибивает.

Ах, как реки поют!

Нам бы правду испить

в той предутренней, длинной росе!

Соловьиную смерть

Дай мне, Боже, избыть-

Эту ночь и недолгий рассвет.


2


В Гефсиманском саду

соловьиная ночь,

и земля пошатнулась, крича.

Кто ты есть, кто ты есть,

человечья ли дочь, -

Лунный слепок очей и плеча!

Дай, коснусь твоих рук,

дай возьму твоих глаз,

соловьиного света простуда.

Заколдованный круг:

это - свет, это - сад,

я люблю, моё имя Иуда.

Но за что мне, за что

это - в нежности лба,

это тьмы голубое дыханье,

эта тайна и ночь,

та смерть и судьба,

это правд и неправд отрицанье!

Разрывается сердце ночное, горя,

горе сладкое пьёт

птичью кровь и веселье...

Что-то снова умрёт,

если встанет заря

этой грустною ночью весенней.

Как два сердца когтит

соловьиная кровь, -

грудь одна, двуедино - дыханье.

Разверзается звёздная

грудь облаков.

Свято слово.

Пресвято молчанье.


Astra


Лицо твое теплое

возьму в ладони свои.

Ты покорна.

Но какая под этим покровом покорства

таится упругая сила!

Голову твою солнечную

возьму руками грубыми и беспомощными,

к губам своим поднесу обожженным.

Нежная! В дымке Галактики

завихрено, спрятано

твое звездное сердце,

исходящее светом и кровью.


КОЛЫБЕЛЬНАЯ


Ты зол не чересчур

меня обворожив,

ты добр не через край,

меня обворовав.

Кровавит мой ощур,

но я покамест жив.

Моя нагая музыка,

играй!


В прозрачном сентябре

куда как мал мой стыд.

А звезд соленый цвет

идет и сердце жрет,

и на слепой заре,-

горит она, зорит,-

ни тени рядом нет,

и лишь роса ревет.


И сволочей - до нас,

и милых - после нас,

не считано - на рой,

останется - на ад.

Не тяжелее нас

хароновский баркас,

и был уже другой

горящий звукоряд.


В мой самый добрый день,

в мой самый гиблый год

не поспеши любить -

не поспеши смешить:

в такую голубень,

в такую золотынь

не надо приходить,

не надо приходить.


Еще совсем чуть-чуть

до аховых кончин.

Ни там, ни там, ни здесь -

ни смысла, ни конца.


Продолжишь этот путь,

так страшно отличим! -

одна святая песнь

пропавшего отца!


76