# Ефросинья

Ангелина Калина

Ефросинья Маслова простая девушка из глубинки, на долю которой выпало жить в эпоху перемен. Это были времена гражданской войны, начала НЭПа, когда все менялось, все, кроме людей, которые, как и прежде, любили и страдали.

Ефросинья

1.

В избе Масловых было уютно и тепло, не смотря на сырую погоду за окнами, где еще весенний холодный ветер трепал голые деревья. Пока редкие прохожие, проходящие мимо по своим делам, укрывали лицо воротниками и, пряча озябшие руки в карманы, в этом доме три женщины были заняты каждая своими заботами, создавая особую атмосферу. В комнате, где все они собрались, витал запах свежеприготовленных щей смешанный с запахом прелого детского белья и женского пота.

Этой весной Ефросинье пошел семнадцатый год. Русая коса до пояса, серые глаза и нос кнопочкой - так выглядела эта девушка из русской глубинки. Была она, как говорят в народе, телом сбитая, да ноги и руки крепкие от работы. Чувствуя прилив сил в молодом теле, ей сейчас хотелось петь и танцевать на вечерке в избе Макаровны. Эта бодрая вдова с распростертыми объятиями принимала всех местных девок и парней с округи, беря за это скромную плату в виде куска пирога, хлеба или еще чего-нибудь съестного.

Ефросинье хотелось сейчас смеяться, ловить наглые взгляды парней и слушать невероятные истории Машки Куленковой о местных "героях" и "злодеях". Вот только вместо этого она качала зыбку с полугодовалым племянником Ваней. Он засыпал, как будто, всего на пять минут и снова начинал голосить, что вся изба казалось, вздрагивала от его рыданий. Глафира, старшая сестра Фроси, от усталости уже и не замечала плача, стирала возле печки его пеленки и другое детское белье своих старших сыновей в старом корыте. Дети сверху, свесив головы с печки, смотрели на мать и изредка вздыхали, так как всегда хотели есть. Их организмы всегда просили больше, чем им могли дать. Петру старшему сыну Глафиры, было уже четыре года, и он больше всего вздыхал, а Николаю летом будет три.

Ефросинье было обидно за себя, все внутри у нее бушевало. Вместо веселья, смеха и шуток она вынуждена нянчить младшего сына Глафиры, помогать ей и слушаться свою мать - Степаниду Афанасьевну. Та сидела на коленях лицом к образам и тихо шептала молитву, крестясь и иногда и повышая голос всего на несколько секунд, снова переходила на шепот.

А внутри Ефросиньи все бурлило и готово вот-вот вулканом взорваться в ней вместе с этой несправедливостью. Тосковала ее душа по подружкам, по девичьим разговорам. Все постыло в родительском доме, все надоело. И мать, и сестры и брат, и этот крикун Ванятка, который битый час не мог заснуть.

- А ну, Фроська, аккуратней! Раскачала, стерва! - неожиданно прикрикнула Глаша, заметив, что сестра, задумавшись, сильно раскачала зыбку.

Ее крик выдернул Фросю из её собственных мыслей:

- Сама тогда качай своего крикуна,- обижено отозвалась она и бросила качать Ваню.

Глаша с ненавистью бросила детскую рубашонку в корыто, что брызги долетели до её сыновей на печке. Те от неожиданности быстро попрятали головы за занавеской, а Глаша, поставив руки на бока, закричала:

- Ах, ты, стерва! Вот как ты со мной! Посмотрю я на тебя, когда у тебя будут дети. Когда один голосит, а двое еще за юбку держаться будут! Ишь, умная!

- Твой Ваня, ты и качай!,- обиженно произнесла Фрося и вскочила с лавки, ее глаза блестели как у кошки огнем - Устала!

Рванула было к ней Глашка, да задев корыто, чуть не перевернув его, встала на месте:

- Стерва! А ну вернись на место!

В это время, в последний раз перекрестившись, Степанида Афанасьевна с трудом встала с колен и тихонько обернулась к дочерям:

- Цыц, оглашенные! Цыц, я кому сказала! Уже и бога не боитесь! Дожили!- она подошла к комоду, оперлась одной рукой об него - Фроська, вернись к Ванятке! Не то шкуру спущу! Вздумала перечить! Мала еще, не доросла! Вот выйдешь замуж там и дери свою глотку!

На глазах у Фроси проступили от обиды слезы:

- Да ведь все гуляют, а я тут.

- А ты тут, в семье. Тебе скоро в другой дом уходить. Вот нагрянут сваты, уйдешь от нас, там и устанавливай какой хошь порядок. А сейчас позорить нас не дам. Отец с войны придет, как я ему в глаза посмотрю?- Степанида грозно смотрела на дочь.

- Сейчас время другое. Да кто рано теперь замуж ходит?- не унималась Ефросинья.

- Все времена одинаковые, а апаскудиться не дам! Не спорь, Фроська!- Степанида отошла от комода и снова, повернувшись к образам, прошептала молитву, а затем перекрестилась.

Фрося еще немного смотрела на спину матери, но было уже и так понятно, что ослушаться её сейчас себе дороже. С сожалением она плюхнулась обратно на лавку и как и прежде стала качать зыбку Ванятки, роняя девичьи слезы себе на подол.

На дворе тогда шел 1920 год, сложное и голодное время. На улицах маленького города, в котором она жила, еще кое-где лежал грязный снег, пахло навозом, хлюпала грязь под галошами, а на голых деревьях кричало воронье, как будто на митинге. Этот маленький город не видел армий белых, тут не было "террора" красных, все проходило мирно и пассивно, без происшествий. Но, не смотря на это, город все-таки наполнялся ежедневно беженцами из ближайших сел и деревень. Все бежали от голода. По улицам бродили беспризорники, воры и другой непростой люд. С наступлением темноты кроме этой категории, никого на улице не оставалось, боясь за свою жизнь и какие ни какие финансы.

Глашин муж и их с Фросей отец ушли на войну еще в восемнадцатом году, после митинга на фабрике где те работали. Приехал из "большого" города агитатор, собрал всех рабочих во дворе фабрики и красиво толкнул речь о долге, о выборе, о свободе, о Ленине. Не выдержал тогда пламенных речей Ефим, муж Глашы. Стоял и думал: " Вот она - настоящая жизнь. В борьбе за свободу. Такое не стыдно будет и внукам рассказывать". Стоял, слушал да и записался в Красную армию.

Захар Харитонович же речей не слушал. Он все думал о старшем сыне, который умер в шестнадцатом году в камере под следствием. Ему тогда только исполнилось восемнадцать лет. Фараоны его поймали на базаре, раскидывающего листовки с призывами к революции и свержению монархии. Понимал ли он до конца, чем ему это грозит? Думал ли он о семье? Чего он вообще хотел этим добиться? Никто на эти вопросы больше не ответит. Нет, он, Захар Харитонович, никогда этого не поймет. Да и не надо. Сына больше нет.

Обождав, пока плешивый агитатор закончит свою громкую речь, он один из первых направился к столам записи.

- Запишите меня. Захар Харитонович Маслов.

Прошло с тех пор уже два года. Ефим пропал без вести, а от Захара Харитоновича тоже с осени девятнадцатого вестей нет. Глашу, в мужнином доме заела свекровь, попрекала каждым куском, каждым вздохом. От того и ушла она из дому к родительнице в декабре вместе с детьми.

Не могла свекровь поверить, что Ванятка от ее сына рожден, поэтому и выжила ту из своего дома. А случилось это так. В девятнадцатом в январе Глаша получила от мужа письмо, где писал он, что в госпитале он таком то, лежит и сильно ранен. Три ночи она не спала, ревела, перечитывала, а потом решила, что госпиталь уж не так далеко и находиться, поедет к нему, а детей с матерью оставит. Собрали ее, каких никаких харчей дали, денег и отправили на поезде к мужу. С поездами в те времена была совсем беда, то их не было, то пути разворочены, то топлива нет. Добиралась Глаша до госпиталя долго, пересаживаясь с поезда на повозки, с повозки пешим ходом и так до самого того города. Когда же добралась до места назначения, первым делом пошла на базар, купила табаку, сменяла какие-то харчи на мужскую рубашку, и после этого только пошла в сам госпиталь. Располагался он в старом особняке, какого-то помещика, а может и другого богатого человека. Красивое здания с античными колоннами еще не успело потерять то великолепие, с которым оно стояло еще полтора века назад. На подходе к нему стояло множество солдат, раненых и курящих, все они грелись около костров, на которых санитарки в котлах кипятили грязное белье. Пройдя мимо этих людей, Глаша поднялась по широким ступеням и вошла в огромные двери вовнутрь госпиталя. Все в нем разом ужаснуло : и люди, и запахи, и трупы, лежащие в коридоре, которые не успевали относить в мертвецкую. Повсюду стоны больных и медперсонал в заляпанных кровью и, бог знает, еще чем, на некогда, белых одеждах. Стояла Глаша в холле ошарашенная, не понимая, куда попала, боялась шелохнуться и совсем не заметила, как к ней из коридора вышел ее Ефим с перебинтованной головой и левой рукой.

- Глашенька... я ведь чувствовал, что придешь...

Глаша обернулась к нему, смотрела удивленными испуганными глазами. В письме то писал, что не встает с постели, почти умирает, а тут сам ходит на двух ногах, да еще и встречает.

- Ефим...- и сказать ей как будто нечего, стоит и смотрит на него, и слов нет, а в груди что-то сжалось от жалости - А с рукой то что?

- С рукой то? - он слабо улыбнулся - А нет её.

- Как нет?- Глаша положила руку себе на грудь и почувствовала свое биение сердца.

- По локоть нет. Вот так, Глашенька. Доктора оттяпали.

И стоит совсем рядом, и пахнет от него непривычно: карболкой и бинтами.

- Ну что ты, Глашенька, как будто и не узнала. Ты хоть обними меня. Живой же я.

- Живой. Славу богу, живой - она осторожно прижалась щекой к его здоровому плечу и слезы сами скатились по её щекам.

А дальше Глаша и не помнит, как и случилось это. Увел ее Ефим куда то вниз по лестнице, завернули они под нее, прижал он к холодной стене у складированных деревянных швабр и ведер, и, сделав своё мужское дело, скрутил козью ножку и закурил табак, купленный ею на местном базаре и сказал:

- Ты, Глаша, комнату сними. Поживешь, передохнешь и обратно езжай. Я живой, со мной ничего не сделается. Доктора на ноги поставили - и, сделав затяжку, закрыл глаза.

- Ефим, да как я её сниму? Город первый день вижу. Хорошо, что госпиталь недалеко от базара, а то и его бы не нашла.

- А ты слушай меня - он открыл глаза, сделал еще затяжку со свистом - Выйдешь сейчас из парадного входа и прямо по улице пойдешь до больших кованых ворот, а от ворот налево, там дом третий справа, калина растет у окна. Увидишь. Спросишь бабу Любу, скажешь комнату снять на день-два, пока поезда не будет.

- Прогоняешь меня. А я ведь к тебе ехала и денег у матери взяла...- она отвела глаза, чтобы снова не заплакать.

- Да нельзя тебе тут оставаться, больные тут, раненые. Неужели не видишь?

- Жена я тебе или нет?

- Глаша, да пойми ты. Нельзя. Завтра приходи, а я ждать буду.

Она все-таки еще раз заплакала, и они стояли под лестницей, пока не спустилась санитарка и криками не прогнала их из укрытия. Как добиралась уже домой и вспоминать не хотелось. А добравшись, две недели ходила она бледная, как мертвец, болела. Весной стало ей понятно - понесла. Обычно радостная весть в это время для свекрови как гром среди ясного неба.

- Шалава! Нагуляла! Собака ты безродная!- этот крик Аглая Степановна поднимала по десять раз на дню. Она никак не хотела верить, что Глаша понесла от ее сына. К тому же писем от Ефима как назло больше не приходило, а в сентябре и вовсе пришла бумага, что пропал он без вести. С того времени Аглая Степановна до хрипоты кричала в доме, кидалась всем, что попадало под руку. Раз и с кочергой накинулась, да хорошо, что Глаша оказалась проворнее. Не выдержала все же, сбежала перед рождеством с детьми в дом родителей, к матери. С тех пор там и живет.

От ее отца, Захара Харитоновича, тоже с осени не было вестей. Но мать, почему то уверенно заявляла, что вот-вот придет, а у них все хозяйство в запустении, стыдно перед ним будет. Сестра, двенадцатилетняя Тамара, тоже с уверенностью в глазах, заявляла, что не пишет, потому что он занят, потому что времени нет. И только Илюша, младший брат, совершенно холодно относился к этим разговорам. В свои десять, он рассуждал так: "Придет - хорошо, не придет- все равно герой, потому что за правильную власть сражался".

Фрося же уже и не знала, что правильно. Она и ждала отца и боялась его. Знала, что пока его нет, мать замуж её выдать, не осмелиться, а вот придет и ее никто не спросит. Но, а с другой стороны сердце её ныло и замирало от мысли, что отца могли убить или ранить. "Уж лучше пусть вернется. Пусть без рук, без ног или еще какой, главной чтоб живой" - думала она в такие моменты.

Наступил очередной весенний день с ярким ослепительным солнцем, морозным пахучем воздухом и возбужденными криками торговок баранок, кренделей и молока. Где то блеяла козочка, где то ругала баба пьяного мужа и все-таки на душе весной всегда как то волнительно радостно. Вот и Фрося, незаметно ускользнув со двора, прошлепала по грязной тропинке вдоль семеновского дома и попала на соседнюю улицу. Она жадно вдыхала весенние ароматы, улыбалась солнцу и широким шагом шла в недавно открывшуюся избу-читальню. Открыли ее по всем меркам в шикарном доме купца Уварова, сбежавшего с семьей еще в восемнадцатом году. Теперь там часто набивалась молодежь, проводили свои собрания, читали газеты, книги, знакомились и просто общались.

Пройдя почти до конца улицы, Фрося завернула в сторону набережной, прошла лавку Долгова с заколоченными окнами и старой облезлой вывеской. А прямо за лавкой стоял деревянный дом в два этажа с большими деревянными воротами с вырезанными на них конями и верандой с колоннами. Вкус у Уварова был своеобразный. Во дворе за открытыми воротами стояло трое незнакомых парней, о чем-то бурно спорящих. Увидев Фросю, они замолчали, провожая ее любопытными взглядами до самой веранды. Не успела она подняться по ступенькам, как дверь неожиданно распахнулась.

- Фроська!- вылетела из избы-читальни Мариша Сомова - А я в окно гляжу, смотрю, ты не ты.

Мариша взяла Фроську за руку и потянула вовнутрь.

- Ой, Фрося, что тут вчера было. Такой митинг!- Мариша тянула ее в соседнюю комнату, где в воздухе стоял табачный дым, и дышать от этого было сложно - Опять накурили! Покоя от вас нет! Я на вас Федору пожалуюсь!

Двое парней переглянулись, но ничего не ответив, продолжили листать какую-то газету.

- Да вы же не понимаете, - не унималась Мариша, - Вы так и до пожара нас доведете. Темнота!

Она резко обернулась к Фросе и заулыбалась:

- Вчера собрание было. Федор агитировал на курсы политграмоты записаться. Ой, что было! Ой, дядя Ваня ему накидал тучу вопросов, что мой Федор еле успевал на них отвечать, а Степанов давай про цены на табак. А причем тут табак то спрашивается. А он говорит, что, мол, без дыма и табаку не одна мысль здравая не лезет. Ой, а Стеша то, Стеша! Спрашивает при всех, не будут ли там свободные парни, а то ей с женатыми, да с ребятами помоложе не с руки туда ходить. Деловая, ой, не могу...

- Мариша, Мариша, остановись...- оборвала ее Фрося, косясь на тех двоих, что читали газету - Нет ли места, чтоб тише?

Мариша заговорчески заулыбалась и, взяв подругу снова за руку, повела её прочь из комнаты на второй этаж. Там они завернули в темный коридор и вошли в бывший кабинет купца. Теперь здесь жил Федор Кручин - избач и агитатор. Мариша по-хозяйски села на кожаный диван и похлопала ладошкой рядом с собой, приглашая Фросю сесть рядом. Фрося осторожно села, обвела комнату любопытным взглядом и вздохнула:

- Тошно мне, Мариша.

- Тошно ей! Как же не тошно! Все о нем вздыхаешь...

- Матушка меня больше не пускает на гулянки, говорит нельзя. Не положено теперь. Замуж меня мечтает отдать скорей.

- Как замуж? Не те времена! Пусть только попробует! Федор такое не оставит!

- Ох, Мариша, да ведь страшно мне признаться, что его люблю. Не примет она моего Глебушку. Скажет, что голь перекатная и совсем дома на замок запрет. Она и сейчас со двора не велит, я без спросу ушла. Не могу больше!

Из глаз брызнули слезы и Фрося уголком платка стала поспешно вытирать их со щеки:

- Не могу я так, Мариша. И он пропал. Не ходит и весточку не передаст. Не уж то забыл?

- А ты его сама об этом и спроси. Он сегодня к Федору придет, плакат рисовать они будут.

- Да как же я приду?

- А ты и сейчас не уходи. Сиди тут, в комнате. Я Федору сама все объясню.

- Мариша, что же будет то? Пропадаю я...

- Будет, как будет. Загадывать не нужно. Я тоже против воли отца пошла. Ничего. Он и домой меня больше не пустит. А мне и не надо. Мне и тут хорошо.

Фрося сняла с головы платок и затеребила его в руках:

- Мой, если вернется, силой домой вернет. И не спросит, выдаст за любого, который повыгоднее будет.

- Так, ежели вы уже женаты будете, кто ж тебя второй раз выдаст?

Фрося задумалась и, положив голову на плечо подруги, сказала:

- Будь, что будет...

- Вот и правильно. А сейчас ты мне обед поможешь приготовить. За делом и время быстрее пройдет.

Обед готовили не замысловатый: постные щи да чугунок картошки. В то время в городке не в каждом доме и картошка была, с хлебом еще хуже. Спасал паек Федора и проворность Марины.

Семью же Фроси спасали две коровы да десяток кур, молоко и яйца от которых Степанида Афанасьевна иногда ходила менять на другие продукты. На работу же Ефросинья устроиться никак не могла, мать строго запретила идти работать в кабаках да в торговле, а на фабрике и заводе мест не было, вот и крутились, как могли.

После готовки, Фрося помогла вымыть полы в нескольких кабинетах и в читальном зале, потом сходила за водой, а остаток времени сидела в комнате Федора, рассматривая картинки в непонятной её разуму книге.

С наступлением темноты на первом этаже послышался громкий смех, а затем и топот на лестнице. Это возвращались Федор и Глеб после политпросвещения масс в ближайшем из сел. Они громко смеялись и что-то доказывали друг другу, но по всему было понятно, что поездка удалась.

Первым в комнату вошел почти двухметровый Федор. Он встал у порога как великан, заслонив собою все вокруг, раскинув руки, произнес:

- Есть женщины в русских селеньях!

С спокойною важностью лиц,

С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц. Здравствуй, Фрося! Рад тебя видеть!

Он бросил шапку на диван и стал быстро снимать с себя старое облезлое пальто. Федор был своеобразный человек, его не возможно было не заметить, и не возможно было им не восхищаться. А вот за ним на пороге стоял скромно Глеб. Он мял шапку в руках и как будто не решался войти.

- Здравствуй, Федор. Здравствуй, Глеб - Фрося смущенно смотрела на него, пытаясь вспомнить, что она хотела сказать, но слова все, куда-то исчезли, полопались в голове как мыльные пузыри.

Федор посмотрел на обоих, махнул рукой и произнес:

- Оставлю вас. Голодный как волк.

Глеб вошел комнату, пропуская друга, и как только дверь за ним закрылась, он бросил шапку на комод и сел рядом на стул, опустив голову:

- Пришла, значит...

- Пришла. Матушка не пускала, - Фрося сделала шаг к нему, но ближе подойти не посмела.

- Стало быть, ясности хочешь?- он наконец-то поднял голову и посмотрел на неё.

- Хочу.

- Ну, ты сядь, не мелькай!

Фрося неуклюже села на диван, теребя в руках платок, который упал с ее плеч:

- Глебушка, я против воли матушки сюда пришла...

- И что ж? - перебил её он, - От меня чего хочешь? Я человек свободный, я сам себе хозяин. А ты? Все от матушки зависишь, боишься её. А так дела не делаются. Я ждал тебя тогда. Всю ночь стоял. А ты? Нет, не пойдет так. Мала ты, видимо. Тебе подрасти надо.

- Глебушка, но ведь меня матушка...

- Хватит!- он резко встал с места - Устал! Все у тебя всегда не так. Сама ты себе не хозяйка. Дитё ты неразумное еще, а все туда же. Зачем же мне жена-ребенок? И я хорош! Заигрался я с тобой. Хватит! Дудки! Домой, Фрося, иди. Нечего нам больше тут обсуждать.

- Глебушка, но как же так? Ведь люблю я тебя...

- Любовь!- он язвительно повторил - Любовь! Знаешь ли ты, что это такое? Напридумала себе невесть что. А я вот не люблю. Не люблю. И словами такими не разбрасываюсь. Любовь у неё, посмотрите.

Она медленно встала с дивана, подошла вплотную к Глебу и посмотрела прямо в глаза.

- Ну чего смотришь?- спросил он - Серьезно я с тобой, а ты опять играешься. Передумал я на тебе жениться. Передумал. Другую я себе нашел. Чего тебе еще не понятно?

Фрося, сама себя не помня, влепила ему звонкую пощечину, и, испугавшись своего поступка, вылетела из комнаты прочь. Она не останавливаясь и никого, не замечая, сбежала по лестнице вниз и выбежала из избы-читальни. Бежала так до самых ворот своего дома. И уже у дверей, переведя дух, зарыдала во весь голос. Услышав шум, Степанида Афанасьевна открыла осторожно дверь и, видя дочь, закачала головой:

- Пришла, полуночница. В дом хоть войди. Соседям только на смех.

Войдя в дом, Степанида Афанасьевна помогла Фросе снять одежду, подала ей ковш с водой:

- Все в любовь не наиграешься. Пей воды то - она всунула ковш в дрожащие руки дочери - Бросил? И правильно. Эх, дуреха, неужто ты думала, что мать ничего не знает? Да все соседи уже говорят. Фроська, Фроська. Позоришь ты нас. Да ведь он кобель и вся округа это знает. Ну, славу богу до греха дело не дошло. Хоть так. Ты лучше за стол садись, поешь. На сытый желудок душевные раны быстрее заживают.

- Не могу... не хочу... - Фрося отдала матери ковш и вытерла ладонью слезы.

- Иди, говорю, за стол. Опять против меня идешь. Видимо мало тебе жизнь урок преподнесла.

Фрося послушно прошла к столу, но кусок в горло так и не полез. Просидев в молчании над кислыми щами, она встала из-за стола:

- Спасибо, матушка, за еду.

-Ты же ничего не ела - Степанида подняла на неё глаза, - Фроська, ну что с тобой делать? Хоть богу помолись. Он тебе терпения пошлет, всё легче станет.

Фрося, ничего не ответив, ушла за цветастую занавеску на кровать, где уткнувшись лицом в подушку, тихо всхлипывала до самого утра.

Прошли недели, наступил теплый май. Снег уже растаял, уступив место для молодой зеленой травы. По улицам в этот солнечный день проходила первомайская демонстрация и люди с транспарантами, плакатами с лозунгами шли по улицам города и пели: кто марсельезу, кто интернационал, а другие с улыбками и смехом, размахивали ветками деревьев с едва проклюнувшимися почками. За ними всю дорогу бежали беспризорники, которые осторожно подворовывали в этот праздничный день. В воздухе витала радость, смех и ликование толпы.

Фрося с Маришей шли рука под руку, смеялись, рассматривали толпу и гордились, что стали частью чего-то большего. В такой день они на рукава завязали красные повязки, а на головы надели красные косынки, подобно женщинам-коммунисткам.

- Смотри, а Любаша в обнимку с Лёней идет - воскликнула Мариша, аж подпрыгнув на одной ноге - А там то, там то, смотри, это ведь Гавриша с Анечкой. Вот бесстыдники, он ведь с Мусей еще вчера гулял.

Фрося слушала подругу в пол уха, ища глазами Глеба, и на все её ликования просто поддакивала.

- Мариша, а Федя твой где?- уже не выдержав, спросила она.

- А зачем он тебе? Ой, да ты Глеба все своего ждешь? Забудь его. С ним и Федя разругался.

- Зачем?- Фрося даже замедлила шаг от любопытства.

- Не сошлись в политическом вопросе.

- Вот чудаки. Почему мужчины такие чудаки... - Фрося фыркнула и сильнее стиснула руку подруги.

- Глеб теперь в конце Чугунной живет. Вот только что я и знаю.

- Но ведь должен же он быть сегодня здесь...

- Да лучше бы не было. Ой, смотри, Любаша нас к себе зовет. Ну, пошли, пошли скорее.

А вот Глаша на Первомай не пошла. Сидела у окна, вязала детские носки и изредка посматривала на улицу. На душе было у неё как то неспокойно, как будто кошки скребли. В доме она осталась одна с Ваняткай, который, наконец- то, заснул и, можно было заняться домашними делами. Делая петлю за петлей, Глаша глубоко уходила в свои мысли, что не заметила, как вдоль их дома промелькнула тень, а потом и вовсе заскрипела входная дверь. От неожиданности Глаша вскочила с места, уронив клубок шерсти на пол. В дверном проеме показалась мужская фигура.

- Как же вы без собаки то живете? Ограбят и не заметите, - прогремел знакомый мужской голос.

Глаша стояла на том же месте, не смея пошевелиться:

- Ефим?

- Я, Глашенька, я - он скинул с плеч вещмешок и тихонько подошел к зыбке - Чей это? Не уж то Фроськин?

- Ефим. Ефим...- она робко подошла к нему, тронула его за рукав, как будто не веря своим глазам - Живой...

- Ну как же, живой. Стою перед тобой. Обнимемся хоть что ли?

Глаша все еще не веря в происходящее, не уверенно обняла мужа, хотела было поправить левый его рукав, да ладонь провалилась в пустоту.

- Руку, как видишь, не отрастил, - усмехнулся он - Покормишь?

- Ты проходи, садись. Я все сейчас сделаю.

Как будто во сне, она стала метаться по избе от печи к столу. Глаша быстро достала из печи чугунок с кашей, полила постным маслом, нарезала хлеб, нарвала зеленого пахучего лука на подоконнике.

- Ой, растяпа, соли забыла дать, - сама себя выругала Глаша.

Из подпола принесла в миске остатки квашеной капусты и початую бутылку самогонки. Подала все это на стол и снова встрепенулась:

- Ты обожди, я блинов сейчас быстро испеку, - она зашуршала и загремела у печки - Вот сейчас и щи готовы будут. Ты ешь, не уходи. Не уходи...

- Да куда же я пойду? За тобой я пришел. Не возьму я в толк, какая кошка между вами пробежала? Чего ты здесь живешь, а не дома? И мать молчит. Вот и пришел домой, а дома и не ждут - сказав это, Ефим взял молодой лук и, макнув его в солонку, смачно захрустел.

- Да как же не ждут! Ждут! Я и бумаге той не поверила. Все ждала тебя.

- Какой бумаге?- не прекращая жевать, с удивлением спросил он.

- А такой. Написано там было, что пропал такой-то без вести, то есть ты.

- А с матерью чего не поделили?- он отодвинул тарелку с луком в сторону и посмотрел на Глашу.

- Да тебя, стало быть, не поделили.

- Не пойму я тебя. Ты ясней говори. Не наводи тумана.

- А вот и говорю. Я после той нашей встречи понесла от тебя. Сын это твой в зыбке. Ваней зовут. А мать твоя, гулящей меня называла, поносила на чем свет стоит, и из дому выжила. И ты теперь мне не веришь? То же гнать будешь?- Глаша застыла на месте, в ожидании ответа.

Ефим скрутил козью ножку и, зажав её в зубах, задумался:

- Стало быть, сын. А чего ты об этом не писала?

- Да я-то писала, да только ты не отвечал.

- Вот как бывает. Ну, славу богу все живы, а большего мне и не нужно. Глаша, ты посиди рядом. К черту эти блины.

Глаша покорно бросила ухват, подошла к столу и села рядом. Они с минуту оба молчали, смотрели на испещренный от ножа стол. В зыбке завозился Ванятка, он немного покряхтел и снова уснул.

- Где же ты был, Ефим?- наконец-то спросила Глаша.

- Долго рассказывать, да и не надо. Сложно все. Правду всегда сложно рассказывать. Главное, что домой вернулся. Отвоевался. - Он дотронулся ладонью до своего лба - Устал я, Глаша. Прилечь бы мне. Голову кружит.

Глаша вскочила с места и стала стелить ему на кровати, где спала она вместе с детьми. Ефим встал из-за стола и осторожно, покачиваясь, пошел на приготовленную постель.

- Ты, Глаша, баню истопи и керосин достань. Вшей я с собой принес.

Не успел он и голову на подушку положить, как глаза сами закрылись, и провалился он в глубокий сон.

Глаша стояла у кровати еще некоторое время, рассматривая мужа, как будто и вовсе его не узнавала. Потом подошла к столу, налила в стакан самогонки и, выпив залпом, пошла топить баню.

На следующий день в избе Масловых гудела гулянка в честь возвращения Ефима Рыскова. Народу набилось, что не продохнуть. Кто-то пел, кто-то смеялся, а кто-то тихо плакал. Через весь стол передавались бутылки водки, ковши с квасом, тарелки с пельменями, блинами, жареными ершами, пирогами с грибами и луком, блюда с мочеными груздями и квашеной капустой. Фрося и Глаша всю дорогу стояли у печи, чтобы слепить еще пельменей и сварить для гостей, налить квасу, нарезать хлеба да пирогов. Рядом все время отвлекали их ребятня, выпрашивая каждый раз кусочек пирога или блина.

- Чем богаты, тем и рады - голосила Степанида Афанасьевна, одетая во все праздничное - Не осудите, гости дорогие.

- Ой, Афанасьевна, не прибедняйся - махнула в ее сторону соседка Наталья Семенова - Вон какие пельмени, ела бы и ела их всю жизнь.

- Глафира, - обратилась тут Дарья Кривая, подняв кверху свой длинный нос с уродливой бородавкой - чай домой теперь уйдешь? Муж то живой вернулся, пора и тебе честь знать, из родительского дома уходить пора.

Баба Нюра больно толкнула её локтем в бок:

- Не лезь не в свои дела, Дарья. Разберутся.

- Знаем мы как разберутся. Это раньше в строгости все было, а сейчас из каждого угла голосят, что баба без мужика вроде все та же баба и прав ей надавали. А на что мне эти права? Дров мне эти права не на колет, сено мне эти права не наготовит и хлеба мне эти права не даст. Да и постель мне эти права не согреет.

- Что ты мелешь? Постыдись, не дома - баба Нюра зацыкала, но Дарья внимания на неё не обращала.

- Глафира, ты не прячься за печкой. Не прячься. Выходи, родимая, к нам. С мужем на пару выпей. За счастье ваше семейное пить будем. А ну, наливай!

Глаша, как невеста на выданье скромно вышла к гостям, села рядом с мужем и, приняв от Кривой Дарьи стакан, произнесла:

- Мне без мужа и прав не надо, тетя Даша. Куда он, туда и я.

Зазвенели стаканы, заголосили гости как на свадьбе, что у Фроси уши заложило. Смотрела она на сестру и словам её не верила. Глаза у Глаши были грустные, как будто она и вовсе не хотела, чтобы её Ефим был здесь.

А Кривая Дарья не унималась:

- Ты, Афанасьевна, смотри, скоро и твой вернется. Ты самогон то припаси, а то время такое, что и не достать его стало. Слышишь, Афанасьевна?

Баба Нюра снова толкнула её локтем:

- Угомонись, Дарья.

Стены и пол заходили ходуном от пляса гостей. Мужики часто выходили на улицу покурить и поговорить о своём, о мужском, а Фрося, только и успевала, что посуду мыть, да со стола объедки убрать. Уже ближе к ночи стали гости расходиться и легче стало убирать со стола, да и голова уже не так гудела. К ней подошла Глаша и стала помогать мыть миски. В её глазах застыли слезы.

- Глаш, не пойму я тебя - начала Фрося - Не рада ты что ли?

- Ой, не спрашивай. Сама не знаю. - Она вытерла рукой слезы. - Отвыкла просто. Вот снова привыкну к нему и все наладиться.

Уже утром Глаша с детьми и Ефимом стояли на пороге с вещами.

- Спасибо вам, мама, что приютили супругу мою с детьми. Век не забуду. - Обращался Ефим к Степаниде Афанасьевне. - Теперь я возвращаю их домой. Не держите на меня зла. Благословите.

Ефим и Глаша покорно склонили головы и Степанида Афанасьевна перекрестила их:

- Идите с богом.

Весь день до самого вечера она не находила себе места. Пыталась занять себя делом, да ничего толком и не выходило. То тесто не всходило, то руку порезала, пока капусту в щи резала. А когда кошка с печи на нее прыгнула и вовсе бросилась к образам, рухнула на колени и стала молиться.

В таком положении её застал Илюша, вернувшись со школы. Он бросил сумку на скамью, прошел в комнату и сев на сундук, произнес:

- Опять ты сама с собой разговариваешь. Сколько раз говорил, нет никакого бога. Кому ты молишься?

Степанида остановилась, встала с колен:

- Отец вот придет, велю ему запретить тебе школу. Сама тебе запретить не могу, не слушаешься. Учат тебя богохульному и ничему больше. Вставай, иди руки мой, есть будем.

В доме стало как то пусто без внуков, без Глаши, которая всегда была занята делом и помогала ей. От Тамары и Фроси много не дождешься, все самой нужно делать, а силы уже не те. Колени болели, спина ныла, глаза уже не те. А что Илюша? А сын её ярый коммунист, хоть и годов ему всего десять. Всегда он занят то в школе, то в театральных постановках участвует, то на улицу с мальчишками уходит. Тамара в школу не ходит, но дома её тоже не застать. То с подружками на улице гуляет, то за горячий обед полы моет в доме престарелой генеральши.

Накормив сына, Степанида посмотрела в окно, не идет ли Тамара или Фроська. Никого не увидев, она стала прибирать со стола.

- Ты, мама, мне свет не загораживай. Задание школьное делать надо - пробурчал Илюша.

Степанида послушно отошла от окна и, вздохнув, ушла в сени, где сев на старую лавку, тихо заплакала. Она сидела так, пока не пришла Фрося, которая заметив мать, села рядом с ней:

- Ну, ничего, матушка, привыкнем как-нибудь.

- Куда тут. Без Глаши вы меня и вовсе не слушайте. Вернулся бы отец ваш, хоть жить станет проще.

- Может, как и Ефим еще вернется. Ну чего ты плачешь? Устала? А ты пойди, полежи. Я сама все сделаю.

- Сделает она...- Степанида встала с лавки - Пойди, хоть воды домой принеси.

Фрося схватила пустые ведра и выбежала с ними на улицу. Чтобы дойти до колодца, надо было пройти всего три дома. Эта дорога была всегда разбита, грязной и приходилось преодолевать её с большим трудом. Перескакивая, как лягушка, с сухого места на сухое, Фрося дошла до колодца и с энтузиазмом стала работать ручкой коловорота.

- Вода то у вас тут вкусная?

От неожиданности вопроса, Фрося отпустила ручку и ведро с плеском грохнулось в глубь колодца. Она посмотрела на то место, откуда донесся голос. Напротив её стоял невысокий молодой смуглый парень с черными как смоль вьющимся волосами до плеч и яркими как у кошки зелеными глазами. Он стоял и улыбался, а Фрося засмущавшись, ответила:

- Напугал, черт. Вкусная конечно, только ты теперь сам и доставай.

Парень подошел ближе и Фрося смогла разглядеть его лучше. Одежда на нем была бедной, даже нищей. Перештопанные короткие штаны, такая же толстовка с поясом, а обуви и вовсе не было.

Достав полное ведро воды, незнакомец стал жадно её пить, косясь изредка на Фросю. Утолив жажду, он вытер капли рукавом:

- Спасибо, хозяйка. Спасла.

- Ну, ты и второе ведро мне наполни, чего попросту стоять.

Она с любопытством рассматривала его и не могла никак понять, кто он и откуда может быть. "Не цыган ли, а может еще кто"- мысли гуляли в её голове и, не выдержав, спросила:

- Ты кто будешь? Не видела тебя раньше. Зовут тебя как?

- Лёша. Не местный я. Сегодня пришел. - Он все улыбался ей даже глазами и смущал её этим.

- Где же ты жить будешь?

- А места тут полно, под любым кустом постель.

- Вот как...,- она взяла ведра. - А меня Фросей зовут. Спасибо, что помог. Пойду я, матушка ждет.

- До встречи, Фрося

Уже войдя в дом, у Фроси забилось сердце и казалось, солнце осветило всё кругом.

- Ты чего так долго?- мать стояла у печи и выгребала оттуда сор.

- Ничего. Баба Нюра воды набирала, - соврала Фрося.

- Пойди коровник почисть, у меня спину ломит, сама не могу.

Всю неделю Фрося думала о том незнакомце. Не выдержала, рассказала о нем своей подружке Марише, а та только рассмеялась:

- Вот так Фрося. И Глеба своего уже забыла. Вот и правильно! Вот и молодец!

Фрося засмущалась:

- Не стыди ты меня. Только имя его и знаю.

- Лё-шааа,- протянула Мариша и цыкнула,- Куда лучше звучит, чем Глеб.

- А волосы-то у него какие, черные пречерные...

- Цыган, ой точно цыган, - Мариша снова рассмеялась.

- А, может, нет?- Фрося смутилась и опустила глаза на стол.

- Ну чего гадать то? Найти его и спросить!

- Да как мы его найдем?

- Вот у Феди и спросим.

Мариша встала с места и быстрым шагом пошла на кухню, где обедал Федор с двумя незнакомыми ей парнями. Дожевывая кусок хлеба, Федор улыбнулся ей:

- Все очень вкусно, Мариша, все очень сытно.

- Да вы ешьте. Федя, ты к нам зайди. Разговор у нас личный.

- Вот как. Ну что ж, покидаю вас, товарищи, - обратился он к парням - Допивайте чай и не смейте ничего оставлять. У нас еще с вами сегодня много работы. Вернусь скоро.

Он прошел за Маришей в комнату, где сидела Фрося. Увидев Федора, она снова засмущалась, отвернулась к окну.

- Ну чего, бандитки, у вас случилось?- с улыбкой спросил он и сел рядом с Фросей на соседний стул.

Махнув рукой, Мариша села с другой стороны, напротив Федора и начала:

- Да вот, спросить хотели. Вот приходят разные люди в город, а куда они идут? Где ночуют?

- Зачем это вам? В ночлежках обычно, но они сейчас переполнены, иные на улице так и ночуют.

- Да вот, Фрося беспокоиться.

- Ничего я не беспокоюсь, - отозвалась та, - Зря мы Федора от дела оторвали.

- А ты не юли. Она тут цыгана встретила ...

- А может и не цыгана вовсе...- перебила её Фрося.

- Лёшей назвался...,- все не унималась подруга.

- Не надо, Мариша. Стыдоба!- Фрося вскочила с места.

Федор тяжело вздохнул:

- Ох, бандитки, делом вас занять надо. А то все о парнях, да о парнях. Как с вами мировую революцию делать? Сегодня в шесть Дина Карловна собрание проводит для женщин. Будет рассказывать о её правах, о семье, о жизни женщины в обществе. И вам туда надо. Послушайте, может, поумнейте. Да и книжки читать вам надо умные, а то все романы да романы. Вот в голове то у вас чепуха одна. Не серьезно все это.

Фрося опустила виновато голову:

- Может, ему помощь нужна, а ты нас тут уму разуму учишь.

- Да как же не нужна. Ты выйди на улицу, Фрось. В кого не плюнь, всем помощь нужна. Все голодные, все разутые. Хоть приметы, какие у него есть?

- Приметы?

- Снаружи выглядит как?- Федор отчаянно вздохнул.

- Черный как цыган и волосы черные, а глаза зеленые. Не видела таких никогда. У него и обувки нет, с деревни может. И как ходит только...

- Поспрашиваю я у знающих людей - он снова вздохнул - А ты Фрося на собрание то приходи. Для вас же стараются. Новый мир строиться.

Он посидел еще не много, потом обратился к Марише:

- А тебе пора о профессии подумать. Говорю тебе не первый раз, на курсы запишись, ведь грамотная. В люди выбьешься, пользу стране и обществу принесешь.

Потом он встал и, молча, вышел из комнаты. Фрося села обратно за стол рядом с Маришей:

- Чего это он?

- Это он все из меня коммунистку делает. А мне, Фрось, простого хочется. Семьи хочу. Детей хочу. А он против. Говорит, как будет восемнадцать, тогда и подумаем. Живу я тут с ним как сестра, а я женой быть хочу.

- Честный. Разве это плохо?

- Для меня плохо. Разлюбит он меня за год, а дети, если бы были, не делся уже тогда никуда.

Домой Фрося шла вся в раздумьях, всё, думая над словами Федора. Он во всем был прав, надо думать о будущем. И трудно всем, куда не посмотри повсюду горе и нужда.

Дома за вязанием её ждала мать. Не подняв на неё головы и не оторвавшись от работы, она сказала:

- Лепешек с молоком поешь, а Илюша с Тамарой придут, и их накорми. Мне уходить сейчас нужно.

- Куда?- стоя на пороге, спросила Фрося.

- К Семилюбову на работу пойду наниматься.

- А как же спина?- снимая платок с головы, снова спросила Ефросинья.

- А что спина? Есть, не спина просит. Мне вас кормить надо. О тебе, может, договорюсь, и ты копейку в дом принесешь.

Фрося задумалась на месте, размышляя над словами матери:

- Плохой он человек, матушка, обманет. Люди о нем худое говорят.

Степанида подняла на дочь глаза и, отложив вязание в сторону, сказала:

- Ты, Фрося, жизнь еще не знаешь, а мать учишь. Мне вас кормить нужно. А Семилюбов работницу ищет за птицей смотреть. Эту работу я уж осилю, через боль осилю. В прошлую весну я к нему нанималась, и не обманул он меня тогда, все заплатил.

- Заплатил! Да ведь за ту работу почти даром тебя нанял! Спину ты после этого разогнуть толком не можешь! Нет, матушка, не пойдешь ты к нему. Я завтра сама работу искать буду. И не останавливай.

- Не позорь меня, Фроська. Опять против меня идешь!- Степанида встала с места и, завязав на голове платок, пошла к выходу.

Сровнявшись с Фросей, она остановилась:

- К Семилюбову пойдешь работать. У нас в семье отродясь лодырей не было. И Тамару к нему пристрою, хватит ей к генеральше бегать. До беды доведете семью, девки. Все, ушла я.

Дверь за Степанидой со скрипом закрылась, оставив Фросю в тишине и в собственных тревожных мыслях. Семилюбова знал весь город, и слухи ходили о нем плохие и грязные. В своем хозяйстве имел он три сотни разной птицы, с полсотни коров и быков на осеменения, с одну сотню поросят и еще две отары овец. Кроме этого имел он конюшню с тремя десятками коней, сад фруктовый, магазины, мебельную мастерскую, кабаки, бани, мельницу, гостиницы и прочее приносящее прибыль. Он занимался всем и умел найти подход к любой власти. На вид это был очень тучный человек с всегда лоснящимся от пота лицом и такими же потными ладонями. На голове у него были редкие темные волосы, всегда зализанные так, чтобы прикрыть лысину на макушке. На его лице самое выдающимся был его нос. Он был широким и мясистым и занимал почти все пространство, из его ноздрей всегда торчали черные жесткие волосы, что вызывало отвращение у многих впечатлительных людей. Ходил Семилюбов всегда, как бы, качаясь из стороны в стороны, и очень сильно со свистом дышал. Сердце Семилюбова видимо не выдерживало таких нагрузок и поэтому, он часто делал остановки при ходьбе, а отдышавшись снова качаясь и свистя грудью, шел по своим делам. Хотя конечно чаще всего он со своей супругой ездили на роскошном фаэтоне и не признавали новомодных автомобилей, на которых иногда разъезжала местная власть. Его жена, Мария Георгиевна, была такой же тучной и мясистой женщиной. Её круглое широкое лицо как будто было слеплено неумелым годовалым ребенком из пластилина. Все на её лице было большим и неказистым, особенно её сонные глаза с опущенными вниз уголками, её большой нос с широкими ноздрями и большой рот, кустистые широкие брови, сросшиеся на переносице и темными усиками над верхней губой, которых невозможно было не заметить. Она так же громко дышала, ей всегда было жарко, и поэтому она повсюду и в любое время года ходила с веером в руках и от неё, как и от супруга, всегда пахло потом и духами, что находиться долго рядом было то еще испытание. У этой некрасивой пары даже имелось двое детей: дочь Анна и сын Николай. Оба были холостые и как назло такие же некрасивые, что в принципе не мешало Николаю впутываться в очередную амурную историю. А сколько на стороне было детей от самого Гордея Борисовича - хозяина дома, даже и считать было страшно, почти все служанки побывали у Малуши, чтобы избавиться от очередного плода его "любви". Дом Семилюбовых стоял на краю города, где начиналось поле и луга, там же были и хозяйственные постройки, конюшни и прочее. Платить он не любил, но в работниках отказа все равно не было. Завод и фабрика работали в городе на пол силы, сырья в стране не хватало, и производить уже в таком количестве продукции они не могли. Народу же кушать хочется всегда и, ища где ему прокормиться, приходит, в конце концов, к Семилюбову на поклон. А тот уж не слезет с горба работника, пока три шкуры не сдерет, а заплатит так, чтобы тот штаны мог хоть подтянуть и дальше работать. Вот и Степанида пошла, хоть и спину сорвала прошлой весной, работая у него на коровнике.

Вместо Семилюбова принял Степаниду его помощник, похожий на худющую крысу. Иван Иванович Баранов сам принимал работников на службу для своего хозяина. Внимательно рассматривая, как товар, он все спрашивал, что-то уточнял, вводил потенциального работника в пот и в смущение. После такой пытки он громко вздыхал и озвучивал наконец-то принятое им решение: нанят или нет.

Степаниду он нанял, как и Тамару, а вот Фросю напрочь забраковал. "Тяжелая она у вас на характер, спорящая"- так ответил ей Иван Иванович. Степанида спорить не стала, рада была, что её и Тамару хоть взяли. С тем и ушла домой.

В избе к тому времени пахло вкусно щами, звенели голоса её детей. Они что-то обсуждали, возбужденно спорили. Степанида, прислушавшись, встала у порога, оперившись плечом о косяк. Материнская радость наполнила её грудь от того, что все дети дома и отозвалось неожиданно мимолетной грустью, что вскоре по одному её птенцы покинут родной дом, вить свои собственные гнезда.

Первой её увидела Тамара. Курносая, с русой косой как у Фроси, девчушка вскочила с места и подбежала к матери. Она, молча, стала помогать, ей разуть обувку и помогла снять платок с её головы.

- Устала? А щи уже готовы, - прощебетала Тамара.

Степанида положила ладонь на русую головку дочери, улыбнулась:

- Завтра, доченька, работать пойдем. Может, и на мясные щи заработаем.

Тамара непонимающе поморгала голубыми глазами, как у её отца и спросила:

- А на ситец для платья заработаю?

- Хорошо работать будешь-заработаешь.

Тамара улыбнулась, взяла мать за руку и потащила к столу:

- Убирай свои писульки!- крикнула она брату - Видишь, мама устала, накормить надо.

Степанида послушно села возле Фроси, которая листала какую то брошюру. Илья же не спеша убирал исписанные листы, недовольно пыхтя и косясь на мать.

- Ступай, ступай к своим коммунистам, - насмешливо сказала ему Тамара - Отец придет, я ему расскажу, как ты нам помогал. Даже дров принести для печки не смог.

Илья встал из-за стола и произнес:

- Не придет он.

Тамара махнула на него рукой:

- Ступай уже, на свою спектаклю.

- Спектакль, а не спектаклю, деревня. Между прочим, для таких, как ты его и показываем.

- Иди уже, городской. - Тамара замахнулась, было, ложкой на брата, но тут отозвалась мать.

- Не балуй. А ты, Илья, должен помогать сестрам. Семья всегда на первом месте. Так испокон веков было и будет.

Илья махнул на них рукой и быстро скрылся в сенях. Тамара села напротив матери, подперла рукой щеку и мечтательно сказала:

- Вот заработаю на ситец, такое платье сошью, что вся улица завидовать будет.

- Будет, будет... - отозвалась Фрося - Лишь бы горб не вырос от работы.

Степанида горько вздохнула, но решила промолчать, взяв кусочек хлеба, она ложкой зачерпнула постные щи и с удовольствием проглотила.

2.

Ноябрьский ветер трепал голые деревья за окном и выл как дикий зверь. Не давал он уснуть Ефросинье, да и стоны матери на соседней кровати не давали сомкнуть глаз. Надорвалась Степанида у Семилюбова, спина болела и живот. Приглашали знахарку Малушу, та мази ей дала, настои, да только не помогало ничего этого. Фрося же устроилась еще в сентябре в столовую посудомойщицей. Помог ей в этом Федор Кручин. Иногда она приносила из столовой остатки еды и это, хоть как то, давало надежды выжить в суровое время. Тамара же так и работала у Семилюбова. Платил он так, что порой о постных щах можно было мечтать, а уж про ситец на платье и думать нечего. Фрося уговаривала сестру бросить такую работу, но Баранов так запугал девчонку, что та не соглашалась уходить.

- Ой, матушки мои. Сил моих нет, - стонала Степанида - Воды, Фроська, подай мне воды. В глотке пересохло.

Фроська осторожно встала с постели, чтобы не разбудить Тому, прошла к ведру, где зачерпнув воды в ковш, подошла к матери, шлепая голыми ступнями по немытому деревянному полу. Та тихонько, со стоном, привстала и, сделав три глотка, отодвинула рукой ковш.

- Умру видимо, Фроська, на тебе все останется.

- Не умрешь, матушка, пройдет. - Фрося осторожно поставила ковш на стул, стоявший рядом с постелью матери.

- Ох, и богу не помолиться. Позор, то какой, лежа молитву читать... - она снова застонала, закрыв глаза.

- А ты, матушка, без молитвы спать ложись, - поправляя скомканное одеяло на матери, произнесла Фрося, еле сдерживая нахлынувшие слезы.

- Да как же без молитвы? Не крещенная я что ли? И откуда вы у меня такие нехристи выросли.

Степанида еще постонала, потом тихо стала молиться, плача и иногда громко всхлипывая, как будто перейдет сейчас на крик. Страшно в такие моменты было Фросе, хотелось сбежать куда подальше, где нет таких печалей и тревог. Она легла обратно в постель, прижалась спиной к спине сестры и так, не сомкнув глаз, пролежала до самого утра.

Не все это были напасти на семью Масловых. В сентябре издохла одна из коров, видимо наевшись несъедобной травы. Из двух, она была самая дойная и кормилица семьи, а та, что осталась, молока давала мало, да и хватало только, чтобы самим по кружке хватало. У Глаши с мужем тоже все было плохо. Не выдержав напора матери, Ефим стал бить свою жену и повторять, что Ваня не его сын и грозился каждый раз выгнать из дому Глафиру с ребенком. Та все терпела, не смела уходить, и даже просила прощения за то, чего не свершала.

Тучи нависли над Масловыми. И казалось, что вот-вот грянет гром и станет еще хуже. Фрося с таким чувством шла в столовую, окутавшись в старый пуховый платок. Столовая для рабочих находилась возле фабрики в здании бывшего кафетерия, где до революции подавались пирожные, кофе и булочки разным интеллигентным гражданам. Теперь сюда приходил рабочий люд в грязной обуви, курил прямо в помещении и ел щи, кашу и запивал компотом.

Целый день Фрося работала без устали, думая о своей жизни, о том, как ей быть и как бороться со всеми выпавшими на долю её семьи несчастьями. В конце рабочего дня, она вышла в зал, забрать последние миски со стола в своем грязном заляпанном рабочем фартуке, как вдруг её кто-то окликнул:

- Фрося!

Она резко обернулась и увидела стоящего на пороге столовой невысокого человека в рабочей одежде. Волосы у него коротко пострижены, были они черные как смоль, а глаза горели зеленым светом. Конечно, она узнала его, это был тот самый Лёша.

- Здравствуй, - отозвалась Фрося, смотря удивленными глазами.

- А я уже весь месяц хожу в вашу столовую. Увидел тебя и сразу узнал. Только подойти боялся. Не прогонишь?- он мял в руках фуражку и смотрел ей прямо в глаза в ожидании ответа.

Фрося поставила обратно, державшие все это время миски в руках, на стол. Вытерев руки об фартук, она ответила:

- Значит, на фабрике работаешь?

- Работаю. Подожду тебя?- он сел за стол и положил на него свою фуражку.

- Ну, подожди. Только заведующая будет ругаться. Закрыты мы уже, - смущено ответила Фрося.

Лёша встал из-за стола, одел обратно фуражку на голову и, улыбнувшись, сказал:

- Ничего, я у входа подожду. - И медленно вышел из столовой, оставив Фросю наедине с её мыслями и грязными немытыми мисками.

Недолго ждал её Лёша на холодном ноябрьском ветру, даже не успел продрогнуть, как следует. Фрося выскочила из здания столовой как ошпаренная и быстро пошла прочь от него. Потом резко обернулась и крикнула:

- Ну чего стоишь? Идем, кавалер!

Обрадовавшись, Лёша быстрым шагом догнал её и, взяв под руки, сказал:

- До дому тебя провожу. Согласна?

- Согласна - смущенно ответила Фрося.

Они шли, молча, по неосвещенным и грязным от грязи и мусора улицам. Редкие прохожие, не глядя, обходили пару стороной, а остальной ненадежный люд куда то сегодня попрятался, видимо прячась от холода и ветра в своих ночлежках. Уже выйдя на улицу, где стоял Фросин дом, Лёша, не выдержав тишины, спросил:

- Фрося, я могу провожать тебя каждый день до дому?

Фрося смутилась, на её лице мило заплясали багровые пятна:

- Конечно можно. А ты сам, где живешь?

- Койку в бараке снимаю. Обещают скоро общежитие открыть для рабочих.

Фрося замедлила шаг и посмотрела украдкой на него.

- Что? Страшный? - заметив её взгляд, насмешливо спросил он.

- Нет, что ты!- она отвернулась - Придумаешь!

- У меня мама цыганкой была, поэтому я такой смуглый, - не дожидавшись её вопроса, ответил Лёша.

- А отец?- с интересом спросила Фрося и тут же, застыдившись своего любопытства, отвела в сторону глаза.

- Русский. Работал на заводе. Умер перед германской. И мама умерла. Дед в прошлую зиму тоже умер. Вот я и пошел скитаться. Завод в нашем поселке был один, но он теперь разрушен, весь до последнего кирпичика. Работы там нет, остался только тиф и дизентерия.

Фрося поежилась от налетевшего внезапно ветра. Впереди уже показался её дом, где в двух окнах горел свет. Она горько вздохнула от мысли, что её ждет там и остановилась:

- Я дальше сама дойду.

- Что же вдруг случилось? Я что-то неприятное сказал?- он в недоумении смотрел на Фросю, взяв её за руку.

- Матушка у меня больная. Если сестра или брат ей расскажут, что с кавалером под ручку шла, совсем плохо ей станет.

- Вот что. Ты тогда иди, а я тут подожду.

- Зачем же?- удивилась Фрося.

- Подожду, пока домой зайдешь. Мне так спокойнее будет, - и улыбнулся - Ну ты иди, а то еще заболеешь на таком ветру.

С этого дня Алексей каждый день провожал её с работы до дома. Они редко общались, все больше, молча, шли под руки по тем же улицам, что и вчера и позавчера.

В декабре, когда выпал настоящий снег, который уже не таял под ногами прохожих, Степанида Афанасьевна начала потихоньку вставать с постели. Охая и вздыхая, она пыталась хоть что-то сделать по дому. Фрося неоднократно ругала её, но мать и слушать не хотела:

- Пока я дышу, сама решу, что мне делать в моем доме!

- Да ведь ты только на ноги встала, матушка!- возмущалась Фрося.

- Хватит! Ты лучше мне скажи, с кем у дома каждый день шепчешься. Гулена! Смотри, Фроська, в подоле принесешь, выгоню! Опозорить семью не дам!

Фрося вся покрылась краской от смущения, села за стол:

- Провожают меня только. Разве это грех?

Мать уперлась плечом о печку и внимательно посмотрела на дочь:

- Допровожаешься. Что за срамное время. Меня вот никто не провожал, никто на людях так не стыдил и я семью неосрамила. Приехали сваты, по рукам ударили, а зимой и свадьбу отгуляли. Все честь по честью было. А сейчас что? Как собаки! Прости меня, господи, - Степанида перекрестилась и продолжила - Отец твой вот не видит этого. Срамота одна!

- Так ты его и не любила никогда! А я, может вот, люблю!- выпалила Фрося.

- Любовь?- Степанида тихонько подошла к сундуку и осторожно села - Что ты знаешь об этом? Это разве о том, что ты говоришь? В семье главное уважение и терпение, а у тебя что в голове? Много ты на любви то проживешь? Я твоего отца всю дорогу уважала, поэтому при нем и жили мы в сытости. А вышла бы я по любви, как баба Клаша, всю жизнь в дырявой избенке жила бы, да худую козу одну доила. Много эта любовь ей дала? Всех детей она от голодухи похоронила. Вот она любовь! Любовь...

- Ничего ты, матушка, не понимаешь - тихо сказала Фрося и, встав из-за стола, пошла к выходу.

- Поросенка, иди, накорми, а то скоро и без него останемся!- вдогонку крикнула ей мать.

Время летело быстро, пролетала зима, которая казалась уже никогда не закончиться, уступив место первой в 1921 году весенней капели. На улицах тут и там появлялись "подснежники". После голодной зимы много находили трупов детей, женщин и других несчастных, не переживших этого тяжелого времени. Те, кто пережил, не обращал внимания на лежащие трупы, на сирот, которые толпой бродили по улицам, дрались и ругались матом, как матросы. У всех были свои беды и несчастья, и до чужих дел им не было. Ефросинье тогда пошел уже восемнадцатый год. Алексей все так же провожал её с работы до дома, редко общаясь, но все крепче обнимая Фросю уже за талию. Она смущалась, но руки не убирала, а только опустив глаза, шла так с ним по улице, либо стояла, глядя себе под ноги, думая о чем то. Странно это было, вокруг разруха, голод и несчастья, а у них "любовь".

Глаша в эту весну стала чаще приходить к матери с маленьким Ваней, сначала невзначай, якобы помочь прибраться, приготовить, а на благовещение пришла с маленьким узелком и сообщила, что обратно не уйдет. На лице её сиял темно-фиолетовый синяк, губы разбиты и потресканы, а в глазах такая печаль, что и смотреть страшно. Только маленький Ваня ничего не понимал и подобно кошке, ползал за тараканами на полу у печки. Степанида была недовольна этим поступком старшей дочери, она была в ней разочарована. Она сидела на своей кровати, упершись двумя руками о железный край, и мрачно посматривала на неё:

- Уж переночевала ночь другую и хватит. Иди обратно к мужу. Утихомириться он, дай ему срок.

- Нет, мама, не приду я к нему больше. Я у тебя лишнего куска хлеба не возьму, ты не бойся. Устроюсь на работу. Полы пойду мыть или Семилюбову наймусь в работницы.

- Горе-то, какое на мою голову - Степанида стала раскачиваться на кровати,- Одна с цыганом загуляла, другая от мужа ушла. Только и осталась теперь надежда у меня: на Тамару с Илюшей. Что же вы творите со мной? Мало мне горя? Отца на вас нет!

- Мама, не могу я больше так жить!- Глаша стояла у окна, облокотившись спиной о подоконник, - Я же живая!

- Не ты первая, не ты последняя. Ничего, живут. Отец ваш тоже, бывало, бока намнет и ничего, прощала, и думать уходить, не смела! Не грех мужу жену поучить!

- Да разве я перед ним в чем-то виновата?- в глазах у Глаши защипало от проступившихся слез.

- А ты терпи, раз не виновата! Какой никакой, а он твой муж! Воевал! Ранен был! А ты, какой пример подаешь детям? Не уж то стыд потеряла?

- Уймитесь, мама. Я все решила. А если я вам так мешаю, то уйду. Найду куда. А вы можете и дальше молиться на моего мужа.

- Дура!

Глаша ушла за печку, где, не выдержав, зарыдала. Степанида молча смотрела на ползающего за тараканом, внука. Иногда Ванечка вставал на ножки делал несколько шагов и снова падал, чтобы залезть под лавку или за, стоящее у печки, ведро, куда уползало насекомое.

- Слезами делу не поможешь, - выдавила из себя Степанида,- Ты не о себе думать должна, а о детях. Мать ты в первую очередь или кто? Жена с мужем жить должна, а не у матери хорониться. Теперь и соседям в глаза лучше не попадайся. Ой, стыдобушка на мою голову,- простонала она,- Слышишь, чего говорю тебе? Домой к детям и мужу возвращаться надо.

- Ох, разберусь, я, мама, сама,- вытирая слезы, ответила Глаша,- Все сама теперь я решу.

На следующий день Глафира собралась на биржу, где простояв огромную очередь, осталась так и не трудоустроена. Ходить она стала туда каждый день, отстаивала всю очередь, но уходила, не солона хлебавши. И только после вмешательство Федора Кручина все сдвинулось с мертвой точки. Через своих знакомых устроили её мыть полы в здании народной милиции. Несмотря на недоверие к персоне избача-агитатора, Глаша не стала отказываться от помощи, к тому же его об этом попросила её сестра Фрося, которая волновалась за её судьбу. На работу первый день Глафира вышла с волнением и волком смотрела на всех мужчин, которые работали там. Увидев новую уборщицу, один из милиционеров внимательно посмотрел на неё, а потом и вовсе подошел к ней и спросил:

- Новая уборщица? Как зовут?

Глаша засмущалась, натянула еще больше платок на лоб:

- Глафира Захаровна Рыскова.

- Вот что, Глафира Захаровна, если кто обижать будет, ты сразу мне сигнализируй. Мы с ними серьезный разговор иметь будем. Петр Семенович Соловей меня зовут. Вон в том крайнем кабинете обитаю, - он указал рукой вглубь темного коридора.

Потом он протянул ей ладонь и Глаша, растерянная, слабо пожала её. Еще какое-то время она стояла, рассматривала всех обитателей этого здания, привыкая к новой непривычной еще обстановке. Все вокруг бегали, громко, что-то обсуждали, матерились и много курили, что хотелось откашляться и выплюнуть, как делали тут многие, на пол, и из-за этого он был липкий с вечными разводами от уличной грязи. Само здание было с большими высокими окнами и имело широкую лестницу, ведущую на второй этаж, а на потолке и стенах еще была цела великолепная старинная лепнина. Но больше всего Глашу поразило огромное зеркало, стоящее, как забытое всеми чудовище, между двух колон на первом этаже. Заворачивая за колону, Глаша каждый раз пугалась своего отражения и помещения отражавшегося там. Было ли это зеркало из этого здания либо же с другого, никто не знал. При передачи этого здания милиции, пара молодчиков с большим трудом и отборным матом на все два этажа поставили это зеркало тут, возможно временно, и больше за ним не возвращались.

Глаша стала приходить на работу каждый день. Ей все больше нравилось её новое свободное положение. Одно её только огорчало: её дети. Петеньку и Колюшку свекровь не отдавала, а Ефим и вовсе пытался ими заманить супругу обратно домой. Глаша украдкой ходила к дому, пыталась высмотреть детей и если видела, то плакала и махала им рукой, но те ничего не понимали. А если уж её увидала свекровь, то сама Аглая выбегала к ограде, кидала в невестку палку или камень, как будто отгоняла бродячую собаку, доводя детей до слез, своими криками.

Уже после первой недели на работе, она шла мимо покосившейся избенки бабы Клавы и её мужа Егора. В голову её сразу пришла мысль, но заговорить, почему то, не получалось. Те сидела на низенькой скамейке у дома, грелись на вечернем солнышке, прищурив глаза. Рядом с ними лениво паслась их худющая коза Дочка, которая, при виде Глаши, тихонько заблеяла. Старики зашевелились, увидели Глафиру и замахали ей.

- Здравствуй, Глашенька, - ласково поздоровалась баба Клаша - С работы идешь?

Глаша встала на месте, посмотрела вокруг, нет ли других соседей, и подошла поближе к старикам, набрав побольше воздуха в груди.

- Здравствуйте, баба Клаша. Здравствуйте, дед Егор. Как ваше здоровье?- выдавила растерянно она из себя.

Дед Егор встал с скамейки, приглашая на неё сесть Глашу, а сам, пошуршав в карманах, стал сворачивать козью ножку и запыхтел. Глафира послушно села рядом с Клавдией и посмотрев на её мозолистые руки, глубоко вздохнула.

- Здоровье наше как у коровы, - начала насмешливо баба Клаша, - пока вокруг зелено, еще живем, а нет - так брюхо поджимаем. Сама-то ты не больно-то и румяна. Не больна ли?

- Нет, не больна. Баба Клаша...- Глаша вдруг замолчала и отвернулась.

- Ну чего, милая? - с тревогой спросила Клавдия, взяв ладонь молодой женщины в свои руки, как будто пытаясь их отогреть - Спросить меня чего хочешь? Да ты спрашивай.

От этих слов и от рук старушки стало Глаше как то спокойнее, и она решилась:

- Баб Клаш, на постой хочу к вам напроситься. Не одна я, с Ванечкой. Мне паек дают на работе, я вам приносить буду.

Клавдия внимательно посмотрела на Глашу, но та продолжила:

- Мать обратно к мужу гонит, а я обратно не вернусь. Не могу так жить, не заслужила.

Дед Егор закряхтел и смачно плюнул себе под ноги табаком:

- Вот как повернулось,- он подошел к козе, погладил её по загривку - Решай, мать. Вон, какие дела.

Баба Клаша смотрела на руки Глаши и думала. Ни раз она уже спасала живые души в своей худой избенке, сколько народу тут перебывало и посчитать сложно. То сироты у неё жили, то беженка беременная, а то и беглый прятался в её подполе. Глашу, ей было жаль, знала, что никто ей больше не поможет. Сама когда то была изгоем для своей семьи. Убежала Клаша в юности от богатого жениха к бедному Егорше, не простили до сих пор её за это.

Клавдия еще подумала, потом стукнула ладонью по своим коленям и сказала:

- Ай, Глаша, приходите к нам. Все веселее вместе. Переживем твою беду.

Глафира от счастья вскочила с места, потом кинулась на колени и стала целовать руки Клашы. Та засмущалась, стало убирать их:

- Ну чего ты, чего ты. Нашла за что благодарить.

Глаша вскочила с места:

- Я за Ванечкой схожу.

- Иди, родная, иди.

Глаша не шла домой, а летела. Так ей хотелось быстрее начать новую жизнь. А дома, сидя за столом, перебирали крупу Тамара с матерью. Когда Глаша вбежала взволнованная в избу, они одновременно оторвались от дела, посмотрели на неё. Видя, что Глафира начала собирать сына и вещи, Степанида поинтересовалась у неё:

- К мужу, наконец то, собралась?

Глафира не останавливаясь от сборов, ответила:

- Никогда не вернусь, только если за детьми. У бабы Клашы жить буду. Больше вас не объедим.

Степанида схватилась за сердце:

- Ой, что ты делаешь! Да как у тебя язык не отсох!- она встала из-за стола - А ну не смей уходить! Я тебя за волосы к мужу отведу! Хватит! Опозорила!- Степанида быстро подошла к дочери, стала отнимать из её рук узелок с вещами - А ну отдай! Отдай! Отдай, говорю!

Глафира отпустила узелок и мать вместе с ним повалилась на пол. Лежа на полу, она заохала и стала проклинать дочь.

- Держи моё добро, мама. Ты себя никогда не жалела и нас не жалеешь! - кричала Глаша с выпученными от гнева глазами,- Я за себя решать больше не дам! Сама хлебнула горя и нас хлебать заставляешь!? Я сама себе хозяйка! Нет ни у тебя, ни у Ефима власти надо мной!

Ошеломленная Тамара подбежала к матери, попыталась её поднять, но та отбивалась от её рук и продолжала кричать проклятия. Из глаз Томы брызнули от обиды и страха слезы:

- Мама, мамочка, вставай...,- уговаривала её дочь.

- Нет у тебя дома!- кричала Степанида, не обращая на неё никакого внимания - Нет у тебя матери! Нет у тебя детей! Уходи и не появляйся! Курица неблагодарная! Срамница бесовская! Не будет тебе счастья! Уйди с глаз моих, корова! Грешница! Срамница! Неблагодарная дура! На мать руку подняла! Проклинаю-ю-ю!

Глаша посмотрела на мать сверху вниз, потом схватила плачущего Ваню на руки и вышла из дома. Степанида, отмахиваясь от рук Томы, перевернулась на четвереньки, подползла к образам и громко стала молиться. В таком положение её застал сын, который вбежал в дом, не понимая, что тут твориться. Илья подбежал к матери, пытался её уговорить встать с колен, гладил её по голове, чтобы успокоить, но та, рыдая, не останавливаясь, молилась, размашисто крестясь и одновременно отбиваясь от детей. Илья сдался, сел рядом на табурет, сделанный, когда то его отцом и произнес:

- Сумасшедший дом, какой то. Уйти от вас хочется.

Мать резко остановилась, молча, посмотрела на сына обезумившими глазами и закричала:

- Уходите! Все уходите! Бросайте меня! Ну, уходите же!

Тамара не выдержала, зарыдала еще громче, а Илья, встав с табурета, пошел к выходу. У двери он вдруг встал и, не повернув головы, сообщил:

- За дровами только и обратно.

Как только дверь за ним закрылась, Степанида, встала с колен, пересела на табурет, где только что сидел её сын. Она посмотрела на свою рыдающую дочь и произнесла:

- Не реви. Развела море. Не тебя побросали дети. Ничего, и вас такое ждет, попомните тогда мои слова.

3.

В избенке бабы Клашы хоть и было темно, за то вкусно пахло свежеиспеченными лепешками и сушенными полевыми травами, от этого казалось небольшое пространство уютным и родным. Глафира с сыном устроили на полатях, где их соседями были многочисленные тараканы. Они немного её смутили, и это, видимо, заметила баба Клаша.

- Всю зиму избу студили, - оправдывалась Клавдия - а они все равно не издохли. Ты их не бойся, они у нас не кусачие. Только шумные больно, так это дело привычки.

У Клавдии и Егора своих детей не было, жили в избе они одни. Рожала Клаша в своё время пять раз, да все дети до трех лет не доживали, умирали от болезни, все чаще от поноса. Хозяйство у Черновых было бедное: одна коза, пять куриц да небольшой огородик позади дома. Зимой вся животина жила в избе, а с весны и худой сарай становился им домом. Спасались скудными заработками деда Егора: то на пристани, то на лесозаготовках, то просто батраком работал у какого-нибудь богатого крестьянина. Не смотря на бедность и вечную нужду, семья Черновых никогда никому не отказывала в ночлеге и помогала всем, кто обращался к ним. В их доме не было драк и ругани, они не делили между собой ничего. От этого многие соседи Черновых, а особенно Клавдию, не любили. Все у Черновых было не так, как в других семьях и бед таких не было как у других. К тому же Клаша не распускала слухи и других не осуждала, а это было любимым занятием местных женщин, обделенных счастьем и не обделенных по жизни горем и страданиями.

В их избе Глаше было спокойно. Она, держа сына на коленях, рассматривала прибитые на старые ссохшихся бревна, картинки из старых журналов. Все в избе было чудно, и был тут как собственный отдельный мир. В это время Клавдия принесла на стол чугунную сковороду с пресными лепешками, лежащие на ней горой.

- Не ела, поди,- ставя на чугунную подставку сковороду, поинтересовалась Клаша - Вот, подкрепись. Молоко у нас вот только козье и то сейчас и кружки не надоить.

Глаша смутилась:

-Не стоит, баб Клаш, мы и с кипятком поедим.

- У меня травы вкусные есть, еще с прошлого года. Обожди, заварю сейчас.- Клаша быстрым шагом скрылась за занавеской у печки.

Оставшись одна с Ваней, Глашу одолела грусть и страх. Не так она хотела. Перед глазами все еще стоял крик матери, её проклятия. Ей было жаль её, что даже сердце сильно щемило и хотелось вскочить с места и бежать обратно, просить прощения за свой поступок. Но пути обратного не было. Нельзя было сдаваться. Глаша поцеловала в темечко Ваню, который возился у неё в руках и пытался выбраться на пол. Волосы у Вани были такие же, как и у Ефима темно-русые, и глаза его карие и даже маленькая ямочка на подбородке проступила, как у него. Как он может тогда обвинять её в измене? Неужели так сильно на него повлияла мать? Или он просто её разлюбил и захотел от неё избавиться? Как же от этого больно сжимало грудь и не давало дышать свободно! Как же хотелось кричать от боли в душе!

Из мыслей её выдернул Ваня, который все-таки сполз на пол и весело зашагал по избе, как у себя дома. Дед Егор, который только вошел, видя маленького "хозяина", весело захлопал в ладоши, что привело Ваню в радостный смех. Он стал так же прихлопывать в ладоши, смеяться, повторяя за стариком все движения, этим самым удивляя Глашу. Не был он таким веселым раньше, как сейчас, и поэтому Глафира неожиданно испытала облегчение, ведь это значило, что она все сделала правильно.

От детского смеха в темной избе даже стало светлее. А дед Егор вдобавок взял Ваню за ручки и стал его шутливо подбрасывать вверх. От этого ребенок еще больше развеселился, громче хохоча и повизгивая от удовольствия. Из-за занавески даже выглянула Клаша, посмотреть, что происходит. Она с улыбкой развела руками и произнесла:

- Вот так дитятко! Егорша, да ты и сам не далеко умом от дитё ушел. Ой - ёй, ой, проказники.

Ночью Ваня спал неспокойно на новом месте, да и Глаша глаз не сомкнула. Много мыслей роилось в её голове, много потрясений произошло в жизни, да ко всему прочему шумели неуёмные тараканы, которые так и норовили упасть с потолка на неё и ребенка. Беспокойно было у неё в душе, сердце все исходилось. В памяти всплывал тот самый день, когда познакомилась она с Ефимом. Это произошло на святки в 1914 году, ей тогда было пятнадцать, а ему семнадцать. Город еще гудел в патриотическом запале, гулял и кутил, молодые парни бегали от двора ко двору небольшой толпой в масках и пугали друг друга до икоты, пока девчонки гадали в избах на жениха. В тот день в дом Масловых ворвалась ватага ряженных парней и, танцуя на пороге, пели песни, забавляя всех домочадцев. Один парень вдруг вышел вперед и сняв маску, посмотрел на Глашу своими карими глазами, смутив этим девушку и вогнал её в краску. Ростом был он выше других, лицом узким, нос прямой и ямочкой на подбородке. Красив был и тогда и сейчас. Ефим ушел со всеми к другому дому колядовать, а Глаша так и стояла, глядя в окно, высматривая его, пока вся ватага не исчезла из поля зрения. Пропала тогда Глаша, не могла думать больше не о ком, да и раньше не о ком не думала. Было это с ней впервые. Гадала она на него вместе с Фросей, но никак не могла разобрать в очертаниях воска в воде хоть какую-то фигуру. Расстроилась тогда, плакала все время до наступления нового года. Тогда в январе пришел Ефим с другом Прошей, отпросил у Захара Харитоновича погулять с ним Глафиру. Радости не было тогда пределу, шли они по улице за ручку, молчали и смущались оба. Не знала тогда Глаша о чем надо говорить, и Ефим боялся заговорить первым. А через три дня Ефим пришел с матерью и отцом, который тогда уже болел, да крестную взял с собой свататься. Долго они с Захаром Харитоновичем договаривались, много о невесте допрашивала Аглая Степановна. Не была она рада выбором сына, да против своего мужа, Ерофея Игнатьевича, идти боялась. Был он хоть и болен в тот момент, но кулаком пришибить мог без лишних разговоров. Молчала и Степанида, только улыбаясь в ответ, но в душе она была против ранней свадьбы, да и жених с невестой мало друг друга знали, а на скорую руку разве женятся? Ну, раз молодые решили и никто из них был не против, да и семьи равны в хозяйстве, то ударили по рукам и пропили в тот же день невесту. Свадьбу сыграли весной этого же года 1915, народу было много, да больше женщин, без мужей. Степанида тогда охала, что примета плохая и ругала мужа, что дал согласие на свадьбу, пока война не закончилась. Вокруг все как натянутая струна, приходят похоронки, дети становятся сиротами, жены вдовами, а у Ефима с Глашей была любовь. Он её и на руках носил первый месяц и с поля цветы приносил, помогал ей всякий раз по дому. Уже летом Глаша потяжелела, не ходила, а летала от счастья. Все было хорошо, да болезнь Ерофея Игнатьевича к осени совсем заела, сил не оставила ему, слег он и больше не вставал. Ухаживала за ним все больше Глафира, а свекровь только ворчала и уходила в соседнюю комнату, чтобы не слышать его стоны. Лежал он так до января 1916 года и умер, прося воды, которой так и не мог напиться в свои последние дни. После этого Аглая Степановна выпрямила свои плечи и взяла на себя командование домом и хозяйством, перестала даже в хлев заглядывать. Всю грязную и другую работу делала Глаша, чуть так, не родив в том самом хлеву в феврале месяце своего первенца Петеньку. Сколько выпила у неё крови свекровушка, сколько горя принесла, а тут и Ефим ей стал подражать. Любил словом задеть или при матери место её указать, а бывало и пощечину даст. Но тогда даже после ссоры всегда он просил у неё прощения и Глаша снова, как будто, влюблялась, поэтому и прощала ему. Но не сейчас, не в этот раз. Все стало беспросветно и в душе как будто вьюга воет. Глаша все думала-думала над своей жизнью, пока, ближе к рассвету глаза уже не стали закрываться, да не тут то было: зашумела Клаша у печки да и вставать на работу пора.

Встав с полатей, она тихонечко прошла к ржавому рукомойнику, налила туда воды из ведра и умыла лицо. Стало чуть легче, но голова все равно была тяжелая и глаза по-прежнему закрывались. В это время Клаша достала вчерашнюю сковороду с лепешками и тихо обратилась к Глаше:

- Иди за стол, поешь. Ваня проснется, я его сама потом накормлю.

Глаша покорно прошла к столу, села на скрипучий табурет и не спеша, стала жевать пресную лепёшку. Клаша в это время налила ей вчерашнего травяного чая из чугунка, другой посуды для заварки в её доме не было. Она налила и себе в кружку, села рядом. В такой тишине они, молча, пили чай, закусывая лепёшками, и только вечно возящие тараканы нарушали эту идиллию в избе.

В этот день Фрося так же собиралась на работу в рабочую столовую. Перед тем, как выйти из дома, она посмотрела на кровать, где с вчерашнего дня, не вставая, лежала мать. Фрося вздохнула, понимая, что остаться с ней сегодня не может, кто-то должен приносить харчи, и с тяжелым сердцем вышла на улицу, где дул прохладный весенний ветер. Она шла, закутавшись всё в ту же старую шаль, думая как помочь матери и Глаше, пока прямо из-за угла дома соседней улицы к ней на встречу не вышел Ефим. Он был опухший, небрит и весь помятый, как будто ночь провел на каком-то сеновале. Фрося, видя его, помрачнела, хотела даже свернуть на другую улицу, но Ефим, видимо, предвидя это, резко обратился к ней:

- Фрося, стой же! - он потянул к ней здоровую дрожащую руку, норовясь схватить её за рукав.

Ефросинья, ловко увернувшись от его руки, гневно закричала:

- Не трожь! Я тебе не жена, чтоб лапать!

Ефим, засмущавшись, встал на месте, виновато упустил глаза:

- За Глашей я. Не могу без неё...,- он всхлипнул, а Фрося резко почувствовала кисловатый запах самогонки,- Не могу...Все сердце выжгло...вот тут жгет!- он стукнул себя по груди здоровой рукой.

- Сам дел наворотил, сам и исправляй. Моя сестра перед тобой ни в чем не виновата! Сам с себя спрашивай!- Фрося сделала шаг назад от тошнотворного запаха перегара.

Ефим, шатаясь, сплюнул себе под ноги и, смотря куда-то мимо неё стеклянными глазами, продолжил жаловаться:

- Бросила она нас, детей своих бросила. Меня бросила, дом бросила! А, ну, говори, Фроська, живет она с кем-то? Загуляла? Ух, я её и хахаля измордую!- он сделал шаг в её сторону, показывая кулак, но еле удержавшись на ногах, попытался на месте удержать равновесие, - Измордую!

- Бог с тобой! И не стыдно тебе! Язык бы твой отсох! Уйди лучше ты с дороги, Ефим, а то кричать буду, вся улица сбежится, - пригрозила ему Фрося.

Ефим махнул на неё своей единственной рукой и, пошатываясь, пошел прочь. Фрося еще какое то время смотрела ему вслед, думая, не уговорить ли Глашу помириться с мужем, но как только тот скрылся за углом дома, она отвернулась и пошла дальше.

В это время Тамара, прибежавшая с коровника, стала щебетать как птичка у постели матери, пытаясь ту хоть как то развеселить, но Степанида только отвернулась лицом к стенке и произнесла:

- Уйди, Тома, не зуди ты над ухом. Сил моих нет.

- Мамочка, спина все болит? - ласково спросила Тамара.

- Душа болит, сердце ноет...Ох, как же я устала.

- А ты поешь, мамочка. Вчерашний кулеш еще остался, а Илью я уже накормила, он уже не будет.

- Не надо мне нечего. Оставьте меня в покое...

Тамара еще постояла у кровати матери, но не найдя отклик на свою заботу, вышла во двор, выгрести из птичника помёт.

Оставшись в избе одна, Степанида закрыла глаза. Ей было тошно от того, что она осталась одна со всеми проблемами, что дети её не слушались и не уважали, как это делала она в своё время, что муж оставил её одну в самый трудный момент. Болезнь, несправедливость, вечная нужда - всё это как будто прибило её к земле и не давало дышать полной грудью. " Вот пойти бы и закончить всё это разом": приходили ей в голову мрачные мысли. От голода их семью сейчас спасала только Ефросинья, которая приносила тайком из столовой какие-то объедки, остатки супа или даже если повезет, то и хлеба. Корова молока давала ничтожно мало, а куры почти не неслись, поросенка давно уже закололи. Степанида вдруг вспомнила своё детство. Оно было разным: и сытным и голодным. Перед глазами всплыл образ её, отчего дома, сестер, брата и родителей. Родилась Степанида в деревне в двадцати верстах от этого города в доме простого крестьянина. В семье их было: пять сестер и всего один брат. В хозяйстве тогда было у них три коровы, птицы было с четыре десятка, овец держали, поросят десяток, да и лошадь имели. Не были они первое время безлошадными как многие в Оврагах. Земли да, не хватало, поэтому брали её в аренду и работали на ней от зари до зари. Отец Степаниды хоть и суров был, но на мать и детей никогда руку не подымал, все больше словом учил и делом. Мать Степаниды тоже была женщиной степенной, работящей, любила петь тихонько по вечерам либо за делом. Вот только однажды матери не стало. Это произошло в первый год голода в губернии. В Оврагах тогда урожай хорошо подоспел и многие работали без устали, чтобы продать подороже тем, кому с урожаем не повезло. В один день добиралась мать с поля домой, да попала под сильный ливень. А была уже осень и продрогла она до самых костей. Лежала она потом вся в огне, не узнавая никого, с неделю, да и померла. Отец горевал не долго, из соседней деревни вскоре привез новую жену - мачеху Степаниды. Та быстро ухватилась за хозяйство, да так, что стало оно плавно перетекать в дом её родителей. Очнулся отец Степаниды поздно, когда ничего уже не осталось, а долги выросли, и дома хоть шаром покати. С женой разругался, выгнал, а дочерей стал потихоньку выдавать замуж за таких же бедных крестьян, чтобы освободиться от них и женить вскоре сына. Вдруг повезет, родятся сыновья у невестки? Когда исполнилось Степаниде пятнадцать, поехал отец с её братом в город на базар продать капусту, брюкву и захудалую козу. Рядом торговал с ними Харитон Маслов. Продавал он мед с пасеки своего брата, своим молоком, сметаной да простоквашей. Разговорились они тогда, Харитону уж больно понравилась капуста, хрустящая была и на вид гожа, а соседи в ответ все его товар нахваливали. Уже в конце торговли купил он с десяток у них кочанов, не удержался и все спрашивал, как вырастить смогли такую. Отец Степаниды не растерялся, стал расхваливать дочь, рассказывая, какая она у него хозяйка, как до рассвета не ложиться, пока всю работу не сделает, а уж как готовит, что только ложки стучат. Харитон внимательно его послушал, вспомнил о своем сыне Захаре, которому тогда пошел двадцатый год. Был он у него гулящий, любил выпить и с девками в чужих избах обжиматься. Надо было утихомирить сына, но подобрать невесту ему никак не мог.

- А ты, Харитон Степанович, к нам, в Овраги приезжай, - уговаривал отец Степаниды ласковым голосом,- третий дом с краю, Маловы. Вот увидишь мою дочь, не пожалеешь. Такой, как она, нигде больше нет.

Послушал его тогда Харитон, приехал в только что отстроенную новую избу, а там Захар пьяный отплясывает русскую народную, горланит матерные частушки и мать до слез довел. " Ну и на кого я новый дом с хозяйством оставлю?": подумал с сожалением Харитон и принял тогда решение, что поедет уже завтра в эти Овраги, посмотрит на расхваленную дочь Малова.

Еле доехали на следующий день до этой деревни, застряли два раза колесом в грязи. С собой взял он только родного младшего брата и крестную мать Захара. Деревня была из двух десятков домов, унылая и вгоняющая в скуку, что захотелось развернуться и уехать обратно. Но, усмотрев дом с добротной крышей, который был третий от края, Харитон решил дойти до конца.

Встретили его с неприкрытым восторгом, все тот же отец Степаниды и её брат. Они быстро проводили гостей за стол, достали самогон, а младшие две сестры Степаниды быстро поставили на стол не хитрую закуску, какая в доме была.

- Кто ж из них Степанида?- не терпеливо спросила крестная Захара.

Отец что-то шепнул одной из девиц и та, как ошпаренная, выбежала из дому. Он, смущаясь, ответил:

- Не ожидали вас сегодня, вот и отправили её по грибы.

- Да как же её теперь докричишься?- не унималась крестная.

- А она в лес далеко не ходит, все на одну и ту же полянку. Заблудиться боится.

Прождали, правда, не долго, а все это время отец Степаниды развлекал гостей разговорами о местных и об урожае, наливая в красивые рюмочки самогонки, доставшиеся ему в подарок от дальней родни еще в далекой неженатой молодости. Доставал он эти рюмочки только для важных гостей и по большим праздникам.

Он так увлекся рассказом о местной юродивой Клашке, что не сразу все заметили, что в избу вошла Степанида. Она стояла у порога, оглядывая гостей испуганным взглядом, держа дрожащей рукой полную корзинку грибов.

- А вот и моя дочь-Степанида!

Отец радостно подошел к ней, забрал из рук корзинку с грибами и передал её младшей дочери, а Степаниду повел к гостям на показ. Та, как будто опираясь, шла нехотя, опустив глаза, а Харитон все время на неё смотрел, пытался понять какая она характером.

- Вот она, моя хозяйка. Любуйтесь. Не найти вам более нигде лучше, чем, мою Стешеньку. Весь дом на ней.

Хвалил её отец и как будто даже пританцовывал, а Степанида стояла, не шевелясь, боясь, даже посмотреть на гостей. Тут с ней заговорила крестная Захара. Все спрашивала, вроде улыбалась как лиса. Не помнит она уже, о чем они толковали, так страшно и неловко ей было.

- Молода уж больно, - подытожила крестная,- Не удержит норов Захара. Да и не при царе Горохе живем, чтоб такую юную в жены брать. Времена сейчас другие. Подрасти бы ей.

- А мне на времена все равно,- нарушил, наконец-то, свое молчание Харитон,- У меня хозяйство, лошадь, дом новый отстроил с двумя комнатами. Мне хозяйка нужна крепкая, не избалованная, чтобы не дать все по ветру спустить. Вижу, матери у тебя нет,- обратился он к Степаниде,- Все хозяйство на тебе. Чисто, прибрано, едой дома пахнет. Даже закуска сразу нашлась, хоть нас и не ждали. Справляешься, стало быть. Вот и мне такая для сына нужна. Пойдешь в мой дом? Два раза не упрашиваю.

Степанида стояла молча, только пальцы на руках подергивались от напряжения. Не могла она вымолвить и слова, пока отец легонько не толкнул её в спину и не сказал за неё:

- Конечно, она согласна! От радости и язык проглотила! В нашей-то глуши днем с огнем таких женихов не найти!

Крестная снова заулыбалась как лиса и, прищурив глаза, спросила:

- Конечно, и приданное у вас есть?

- Ну, уж голую замуж не выдадим! - и, побежав к сундуку у печи, рывком открыв его, стал показывать, что в нём.

Крестная подошла к сундуку, покачала головой:

- Негоже так девку выдавать. Подкопить бы приданного.

Но тут снова вмешался Харитон:

- Бросьте! Я не за приданным приехал, а за невестой для моего сына! Ты, Степанида, конечно, его не видела, но точно могу сказать: на лицо он гож, силой не обделен, хозяйство все моё ему перейдет. Детей более не имею, кроме его. Ты решай сейчас, согласна или нет, а я и на приданное не посмотрю, свадьбу такую отгрохаю, что вся улица завидовать будет. Все сам оплачу!

Степанида, красная от стыда и холодея от страха, собрала все свои силы, посмотрела прямо на Харитона, потом на отца, который сам был красный как рак, и выдавила из себя ответ:

- Согласна.

От радости её отец чуть не подпрыгнул, а крестная побледнела и села обратно за стол, смотря теперь в пол. Еще два-три часа решали, как и когда пройдет свадьба. Решили играть зимой и траты, почти, все взял на себя Маслов. Уже по дороге обратно крестная ругалась с Харитоном:

- Ни рожи, ни кожи, ни приданного! Голь перекатная! За что ты с моим так крестником!? У него: и образование, и лицом и телом не обделен! Да погулял бы годочек другой, не разорился бы! Ишь, барин сыскался! Хозяйство у него! Какое у тебя хозяйство? Три коровы да старая кляча, на которой мы едем? Дом у него новый! А кто его помог построить? Не муж ли мой? Не его ли пасека построила твой дом?

- Ну, хватит, Пелагея! - наконец-то отозвался, все это время молчавший младший брат Харитона,- Наш брат конечно молодец, помогает нам с вашей пасекой. И ты жена мудрая, наставляешь его на путь правильный, пропить хозяйство не даешь. И спасибо, что за крестника так беспокоишься, как мать родная. Но все-таки Харитон прав. В доме ему хозяйка нужна. Ты и сама знаешь, Варвара его сердцем больна, не может уже за всем усмотреть. Сжалься ты, Пелагея, помоги уговорить Захара на женитьбу. Ведь сопьется, грешник, а то и вовсе где утопнет по этому пьяному делу.

Пелагея, красная от злости, ничего не ответила, но все-таки, войдя в дом Харитона, как лиса стала упрашивать Захара на свадьбу. Тот кричал, топал ногами, размахивал руками:

- Из дому уйду! Не заставите! Уберите, крестная, руки! Не удержите!- он кричал, ругался, убирал руки крестной, которая пыталась его успокоить, - Вы мне не хозяева! Я лучше на Матрене Пелагиной женюсь! Да, вот пойду к ней прям сейчас! Или лучше на вдовой Евдокии Самохиной! Вот уж крученая баба, вот с ней я поживу!

Крестная и мать Захара заохали, вспоминая этих женщин и все слухи о них, а Харитон, уставший от поездки и от этих криков, подошел вплотную к сыну и размаху ударил его по лицу. Тот от неожиданности повалился на пол, держась за правую скулу, смотрел на отца остервенелым взглядом. Мать сразу в рев, закрывшись платком, крестная застыла на месте, открыв, было рот, но так и ничего не сказала.

- Устал я от тебя, - заговорил Харитон.- Учил я тебя, учил. Столько в тебя сил вложил, и на фабрику к себе устроил. Чем ты нам с матерью отплатил? Гуляешь с беспутными девками, деньги пропиваешь, в долги залез. Мать хоть пожалей, сердце у неё больное! Крестную постыдись, она как за сына родного о тебе беспокоиться! Устал я за тобой все грехи твои заметать, людям в глаза смотреть стыдно. Хватит с меня! Женишься на той, которую я тебе нашел! Не уродлива, не больна, хозяйственна. Чего тебе еще нужно? А девиц своих забудь, не будет не одной шалавы в этом доме! А не захочешь, так по миру иди, и наследства тебя лишу, раздам все племянникам. Ты решай, Захар, решай, ведь у тебя хозяев нет. Мы с матерью тебе ведь не советчики. Так?

Захар ничего тогда не ответил. Бунтовал еще месяц, пил беспробудно, но все-таки на свадьбу его уговорили. Женили его со Степанидой зимой, поселили молодых в отдельной комнате. Помогала она Варваре и та полюбила её как родную дочь. В доме всегда было чисто, убрано и пахло едой и хлебом. Степанида как будто не уставала, день и ночь занималась хозяйством, пыталась улыбаться и не перечила мужу, который даже не скрывал своего раздражения и при случае мог её даже ударить. Как не боролся с этим Харитон, но никак не мог он повлиять на сына. А Степанида все терпела, её так учили, так учили и её мать. Даже после рождения двоих подряд детей, Захар мягче не стал, а когда она забеременела третьим, то однажды придя домой пьяным с очередной гулянки, выволок её за косу во двор и бил ногами, пока Харитон не вырвал её из его рук. В тот же день Степанида скинула мальчика и как она выкарабкалась после этого и вспоминать не хотелось.

Однажды не стало Варвары. Она просто не проснулась. После похорон стало и плохо Харитону, так он любил свою жену. Прожил он еще год после её смерти, выходя на улицу, опираясь на палку. Далеко не ходил, все больше, молча, сидел на лавке у дома. Не стало Харитона и Захар, немного присмирев, стал меньше пить, больше заниматься хозяйством. Степанида даже стала радоваться порою жизни, пока не случилась беда с их старшим сыном Иваном. Давно она подозревала, что связался он с нехорошими людьми, чуяло её сердце беду. Пыталась через мужа повлиять на сына, но тот её не слушал. Когда к ним домой заявилась полиция, она потеряла сознание, а когда сообщили, что её старший сын умер в камере, она, молча, кричала от душевной боли, сил уже просто не было. Что-то разорвалось как будто внутри её, ей хотелось кричать и бить по щекам мужа " Ведь я предупреждала! Я ведь просила тебя!": только уже было поздно. А когда муж дал добро на свадьбу Глафиры? Было это за год до трагедии с Иваном. Как она молила богу по ночам, чтобы этого не случилось, но повлиять на мужа она не смогла. Всю свадьбу она вытирала слезы, понимая, что у дочери жизнь будет не лучше чем её. Зачем же она сейчас идет против её свободы? Может Глаша права, сама нахлебалась сполна и другим этого же желает? Что же ей делать? Как правильно поступить? Никто не учил её как без мужа жить, но ведь все еще живет, не умерли от голода.

Самым большим предательством Степанида считала тот день, когда Захар записался добровольцем в красную армию. Ушел от семьи, от проблем, оставив их одних все это решать. Не знала, хотела ли она, чтобы он вернулся. Все же больше хотела, хотела посмотреть ему прямо в глаза!

Степанида перевернулась на другой бок, оглядела избу. Она, казалось, мало чем изменилась с того дня, как стала тут жить. Сколько тут пережитого было, сколько горя и радости, а все больше все-таки горя. Она смахнула с глаз слезу, привстала на локтях и прислушалась к тишине. Потом, не торопясь, встала с кровати, подошла к окну и посмотрела на улицу, которое освещало яркое весеннее солнце.

- Скоро пасха,- вслух сказала Степанида и слабо улыбнулась этому.

А ведь она была еще не старуха, ей всего сорок лет. В волосах конечно уже серебрились редкие седые волосы, и тело как будто рассыпалось на куски. Но она была все-таки еще не старуха.

От мыслей её резко оборвала влетевшая с ведром, Тамара. Увидев мать, вставшую с постели, она не удержала радости на лице:

- Как же хорошо, что ты встала. На улице так тепло. Посиди на солнышке, мамочка. Помнишь, как говорила баба Варя, что солнышко все хвори лечит.

- Её оно не сильно вылечило,- спокойно ответила Степанида, - Ты, дочка, брось дела. Иди на улицу с подругами, я сама тут управлюсь.

- Как же ты справишься, ведь ты болеешь?- Тамара непонимающе смотрела на мать, не выпуская из рук ведра.

- Лучше мне уже. Иди, Тома, иди. Потом может и времени для игр больше и не будет.

Тамара осторожно поставила ведро около умывальника и, молча, вышла из дома, оставив Степаниду снова одну в тишине и своих мыслях.

4.

Фросю как обычно провожал Лёша, держа её за руку и молча идя по грязным весенним улицам. Сегодня он принес ей коробочку с ландрином, бог знает, где он его достал. Она шла довольная, крепко сжимая его мозолистую ладонь. Да, не был Алексей красавцем, ростом был он невысок, почти такой же, как и она. Густая черная как смоль шевелюра быстро отрастала на его голове, как и его борода на лице и поэтому ему часто приходилось обращаться к местному цирюльнику при бараке. Нос его был широк, приплюснут, лицо круглое, но вот глаза завораживали. Были они не просто зеленые, а карие внутри, окаймленным зеленым ярким цветом, придавая его владельцу загадочности и мистичности. Любила Фрося украдкой смотреть в его глаза, как будто ища там что то, чего не было больше нигде. Алексей был старше её на год, ему было уже восемнадцать. Считая себя уже взрослым, иногда он начинал разговор, о том, что ему как мужчине нужно записаться в армию, повоевать, но Фрося протестовала и быстро переводила на другую тему.

Вот и сегодня он, прервав молчание, стало было, заговорил о долге и службе, как Фрося прервала его:

- Лёшенька, нас Мариша и Федор приглашают на свадьбу.

Алексей замолчал, задумался, потом спросил:

- Это который избач?

- Мариша моя подруга, а свадьба у них совсем скромная. Я обещала ей. Там никого почти не будет, родителей её тоже не будет.

- Почему?- удивленно спросил он.

- Они против. Такое тоже бывает.

- Бывает,- согласился Алексей,- мой отец тоже на маме женился без родительского благословения. Ну, ничего, дед его все равно простил. Если звали, значит пойдем, Фрось. Только что дарить то будем?

Фрося пожала плечами, не найдя ответа.

- Ничего, подумаем, - сам себе ответил Алексей.

У самого дома Фроси, они еще стояли, обнявшись, но услышав скрип соседской калитки, они смущенно отошли друг от друга к ограде.

- Ну, иди, Лёшенька,- попрощалась с ним Фрося и, не обернувшись вошла в калитку ворот.

Алексей, еще простояв с минуту у её дома, медленно развернулся и пошел к себе в барак.

Дома Фросю ждала мать, Тамара и вечно занятый брат. Все трое разом посмотрели на неё, а Тома вскочила с места и радостно подбежала к ней.

- Ну, чего принесла сегодня?, - рассматривая бидончик в её руках, спросила она.

- Принесла, но только суп. Ничего больше не осталось.

Мать отчаянно вздохнула и отложила вязание в сторону.

- Ну и у нас картошка, вот и поедим на славу,- с вдохновением произнесла Тамара, единственная, кто в этом доме не унывал.

- А еще, у меня вот,- и Фрося смущенно достала коробочку с ландрином,- Но только по одной, а то на завтра ничего не останется.

После ужина, Илья и Тома быстро легли спать, а Степанида при керосинке пыталась довязать носки. Фрося сидела за столом и сосредоточенно читала какую-то книгу.

- Глаза испортишь, Фрося. Спать ложись,- не поднимая на неё глаз, сказала Степанида.

- Уж больно, интересная. Дочитать осталось пару страниц.

- Споришь опять, Фроська. Про любовь, небось, читаешь?- мать посмотрела на неё украдкой в ожидании ответа.

Фрося покраснела, но ответила, хоть и не сразу:

- Про любовь. Про Рыцаря, как он одну девушку любил, а потом на войну ушел. Там в плен попал, а девушка то ждала его, ждала, все плакала по нему, да потом её замуж за другого выдали. А рыцарь то молодец, сбежал из плена и вернулся, ой, и что тут началось. Дуэли, турниры...

- Ой, Фроська, всякой ерундой забиваешь свою голову.

- Да вот ты послушай. Он ведь ради неё на все готов пойти. Просто на всё. Вот сейчас он с её мужем будет за неё у Большой реки биться.

- Все мужчины таковы пока не женятся.

- А отец такой же был?- неожиданно спросила Фрося и, ожидая ответа, отложила книгу в сторону.

- Ваш отец - не рыцарь. Он простой мужик,- не задумываясь, ответила Степанида,- Иди спать, Фроська, тебе на работу рано вставать.

Всю ночь не спала Степанида, мысли все лезли как тараканы в голову. Уже утром, проводя Илью и Фросю, она попросила Тому сходить к Черновым и передать Глаше, чтобы та возвращалась домой, сюда в отчий дом. Она прибралась в избе, поставила кашу томиться в печку, убралась в коровнике и в птичнике, пытаясь делом хоть как то унять дрожь в теле.

Глаша в этот день не вышла на работу, у неё заболел Ваня. Вся раздраженная и невыспавшийся, она заваривала из тех трав, что были у бабы Клашы, отвар для сына. Она совсем не ожидала увидеть свою сестру, которая радостная влетела в тесную избу Черновых.

- Здравствуйте, баб Клаш,- задыхаясь от бега, поздоровалась Тамара,- Глаша, мамка домой тебя просит вернуться. К нам домой.

Глаша посмотрела на неё покрасневшими от недосыпа, глазами:

- Не вернусь.

- Да чего ты, с ума сошла что ли?- непонимающе спросила её Тома,- Тебя домой просят, а она у чужих место занимает.

- А мне тут роднее. Иди, Тома, не до тебя мне.

- Не уйду без тебя! Ну, хоть вы, баб Клаш, скажите ей! Ведь нельзя так! Мамка и так болеет! Плачет без конца.

- А когда она не плачет? Как что, так в слезы. А у меня теперь своя жизнь,- не унималась Глаша.

Баба Клаша покачала головой и сдвинула на лоб свой застиранный серый платок. Тома в это время села на порог и произнесла ультиматум:

- Не уйду я без тебя! Придется тебе меня выносить на руках из дома.

Глаша вздохнула, отложила деревянную ложку, которой только что мешала отвар:

- Не доводи до греха, Тома. Уходи и матери передай, я теперь сама по себе и слушать никого не намерена. Натерпелась, хватит!

Тома встала с порога, отряхнув с подола сор:

- Вот так и передам. На твоей совести будет, если ей плохо станет! До свидания, баб Клаш.

С этими словами Тома выбежала из дома и, завернув за угол дома, разревелась. Домой она шла медленно, постоянно, на что-то отвлекаясь. Уже на крыльце дома, она глубоко вдохнула воздуха и вошла. Мать она застала у печи, та доставала чугунок с кашей.

- Мамочка,- начала было Тома, но Степанида увидев красные глаза дочери и так все поняла.

Она вытерла руки об фартук и произнесла:

- Ну, пусть поступает, как знает. Не хозяева мы ей. Иди, Тома, руки мой, да поешь. А слезы вытри, нечего об этом реветь. Успеешь нареветься в этой жизни.

- А Ванечка, мамочка, болеет. Сама видела.

Степанида сняла фартук, подошла к дочери и, положив ладонь на плечо, сказала:

- Сама я к ней схожу, нечего было тебя к ней гнать. Упрямая она как отец. Ты есть садись без меня.

Степанида вышла из дома, не глядя вокруг себя, она шла к дому Черновых. Узнать его можно было по покосившейся крыше и, сидящему около ограды на скамейке деда Егора. Он гладил козу по голове и щурился на яркое солнце, даже не сразу заметив Степаниду.

- Здравствуй, Егорша, как твое здоровье?- спокойно поздоровалась Степанида.

- Здравствую, Стеша. Ничего, жив еще. За дочкой пришла?- не отрываясь от козы, спросил он.

- За ней,- со вздохом ответила Степанида.

- Оно и верно,- он закрыл глаза и, как будто, заснул.

Степанида не дожидавшись продолжения разговора, вошла в избу. Её встретил приглушенный плач внука и голос качающей его на руках Глаши. Она краем глаза заметила мать и отвернулась. Баба Клаша встала с табурета и подошла к Степаниде:

- Оставлю я вас, только посуду мне не побейте.

Она поспешно вышла из избы, оставив мать с дочерью наедине. Какое-то время они обе молчали, пока Степанида не решила прервать эту тишину:

- Хватит тебе, Глаша, на меня злиться. Возвращайся домой. Обе мы друг другу лишнего наговорили. Чего уж, признаю, резкой я с тобой была. Да разве я со злости это? Ты и сама мать, должна понимать. Не знаю я как вас от беды отвадить, всё сами в пекло лезете. Хватит на меня зло держать, о сыне подумай.

- А ты на жалость не дави,- вдруг резко заговорила Глаша,- без тебя разберусь!

- Глаша, ну что же ты все злишься? Пойдем домой, Ванятку подлечим. Вместе всякую беду легче вынести. Видишь, сама я за тобой пришла.

- До этого Тамарку посылала. Думала, пойду с ней? Думала бесхребетная, как ты?

- Не наговори лишнего, дочка. Я к тебе с миром, а ты гонишь меня. Мать я тебе или соседка? Не буду я тебя к мужу гнать. Права ты, натерпелась. Сама это с ним решать будешь. Ты сейчас о детях подумай. Один на руках болеет, другие двое без матери плачут. Чего там свекровушка шепчет им про тебя, только одному богу известно. Не уж то сердце не разрывается? Ведь в семье легче эти тягости перенести. Помогу я, чем смогу. Не одна ты еще на белом свете. А о бабе Клаше с Егором подумала? Им и так нелегко в нужде жить, а тут ты еще с ребенком. Знаю я, сердце у них доброе, поэтому и приютили. Спасибо им за это. Только, дочка, и честь знать надо. Пора возвращаться. Не срами ты меня, ради бога прошу.

Глаша усмехнулась:

- Все на совесть мою давишь? Не пройдет!- перешла она на крик - Уходи, мама! Оставьте все меня в покое!

Степанида так и стояла, растерявшись, у порога. Она смотрела то на дочь, то на внука:

- Думаешь, одна ты в этой жизни натерпелась? - спокойно спросила она - Меня жизнь тоже не баловала. На вас, на детей, только надежда была, что жить будете лучше,- Степанида сделала шаг вперед к дочери и продолжила,- думала, что хоть вы по-человечески поживете. Я тебя замуж за Ефима не гнала. Сама ты тогда дала согласие. Решать ваш семейный вопрос все равно придется, а уж в какую сторону, сами решайте. Я в это лезть не буду.

Она медленно подошла к дочери и положила свою ладонь ей на плечо:

- Поблагодари бабу Клашу и Егора, да домой пошли.

Глаша стояла с сыном ни живая, ни мертвая, в глазах застыло отчаяние и досада. Видимо она все-таки смирилась, что ей придется покинуть уютную избу Черновых, в которой был какой-то свой особенный мир. Но внутри все еще тлел маленький костер борьбы и Глафира, смотря прямо в глаза матери, ответила:

- Домой к вам не вернусь. Не первый день вас знаю. Сейчас уговоришь, а чуть я на порог явлюсь, запрешь. Было уже, знаю. Не девочка давно, за себя решать не дам.

Степанида убрала ладонь с её плеча и погладила внука по мокрому от пота лбу. Он однозначно горел и сердце от жалости как будто, стиснули в кулак, что дышать стало трудно:

- Да что же ты делаешь, дочка!? Он же горит!

Глашу, как будто, обухом стукнули, она завыла, ослабила хватку и Степанида смогла забрать внука к себе на руки. Глаша рухнула на пол, без слезно воя и молотя кулаками пол. Степаниду охватил страх, но опустить внука из рук не могла, а только с ужасом наблюдала эту сцену. Наконец то, успокоившись, Глафира встала на ноги, забрала Ваню к себе и молча пошла к выходу. Степанида, так же молча, вышла за ней, попрощавшись на крыльце с обескураженной четой Черновых. Они шли так до самого дома, где Глаша вошла, не видя перед собой ничего и никого, положила на кровать Ванятку и сев рядом с ним, медленно сняла с головы платок.

Степанида забрала у неё платок из рук и обратилась к стоящей, как столб, Тамаре:

- Томка, беги скорей за Малушей. Скажи, ребенок горит!

Тамара как ужаленная выбежала из дома, чуть не столкнувшись на крыльце с Фросей. Та ошеломленная вошла в избу.

- А нас вот раньше закрыли, обрабатывают столовую от какой-то заразы.

Фрося медленно подошла к кровати, посмотрела на Ваню и сестру, потом повернулась к матери:

- Уж не тиф ли?

- Бог с тобой, Фроська! Чего мелеш!- крикнула на неё мать - Иди лучше воды натаскай и полотенце приготовь!

К вечеру Ваню стало рвать, что никакие Малушины отвары и приговоры не помогали. На дом как будто опустилась беспросветная тьма. Все метались по избе, кто-то молился, кто-то плакал. Всю ночь никто не спал, даже Илюша бросил свои дела, помогал, чем мог, успокаивал мать и сестру. К утру Ваню немного отпустило, и он, без сил, заснул, весь бледный и липкий от пота. Горбатая Малуша перекрестилась, встала с трудом с колен и медленно пошла к выходу:

- Если этот день переживет - выживет, а нет, то богу значит он нужнее.

С этими словами она вышла, оставив домочадцев одних в тишине и полной растерянности. Первой падала голос Фрося:

- На работу мне надо. Не приду, то уволят.

- Иди, доченька, иди,- тихо ей ответила Степанида,- теперь только на бога и надеяться.

- К доктору бы надо,- отозвался сонный Илюша, сидя на сундуке,- они сейчас все лечат.

- Ах, родимый, да разве до нас им сейчас?- с сожалением в голосе ответила ему мать,- сколько раненых везут теперь к нам, сама видела. А сколько больных. Да и платить нам нечем, Илюш.

- Я за Серафимом Леонидовичем схожу! - он резко встал с сундука,- он наш, он коммунист! Он поможет!

Степанида серьезно посмотрела на сына, хотела было ему что-то сказать, но тот быстро надел на голову фуражку, и выбежал из дома, не дождавшись возражений. Докторов Степанида не любила, считала их разносчиками заразы и богохульства над телом и душой. Особенно её пугали рассказы, о вскрытие плоти и хирургического вмешательства. А уж эти рассказы о принятие родов мужчинами-докторами! Её всю передернуло, но жизнь внука была сейчас дороже всех предрассудков.

Через час Илья пришел с седым высоким мужчиной в коричневой шляпе и старым саквояжем в руках. Мужчина поприветствовал всех в доме, медленно снял своё старое пальто и прошел к кровати, где лежал Ваня. Внимательно осмотрел его, пощупал, а потом, повернувшись лицом к присутствующим, заключил:

- Это не тиф.

Степанида сразу перекрестилась, а Глаша облегченно выдохнула.

- Но состояние его не менее опасно, - добавил Серафим Леонидович и стал, что-то искать в своем старом облезлом саквояже.

Видимо найдя, он, с неприкрытым восторгом, достал какой-то маленький бумажный сверток:

- Вот! Осталось еще! Этот порошок надо развести в воде комнатной температуры,- он внимательно посмотрел на присутствующих и не найдя понимания в их глазах, продолжил - Не холодной, не в горячей, а в теплой, понимаете? Вот как сейчас у вас дома. Порошка мало, поэтому отдаю весь. Разведите его, прям сейчас! Внимание! Вода должна быть кипяченной! Вам все понятно?

Глаша бросилась к ковшу и Серафим Леонидович добавил:

- Половину этого ковша залейте водой, разведите туда порошка и каждые десять минут давайте по ложке ребенку. Все сразу не давать! Вам все понятно?

Глаша закивала головой, а Степанида все-таки решилась спросить:

- А порошок то от чего? Поможет?

- Будете тянуть, ничего потом не поможет. Детские болезни еще мало изучены!- с этими словами он откланялся и пошел к выходу.

Илюша помог ему одеться и проводил его за ворота, где еще с минуту он его благодарил.

5.

В этом году Пасха совпала с днем Интернационала, и ярые коммунисты, шествовавшие по главной улице на демонстрации, сталкивались с людьми, шедшие с церкви, где освещали пасхи и куличи. Друг друга они встречали ненавистными взглядами и кидали друг другу проклятия.

Илюша был тоже против празднования Пасхи и даже разругался с домашними в пух и прах. Степанида же с дочерьми все-таки сходила в церковь, а идя обратно домой с корзинками освещенных куличей и пасхи, старалась не смотреть на молодежь, которая разгуливала в красных косынках, выкрикивала лозунги и пела интернационал. Маленький Ваня спокойно сидел в этот день на руках у своей матери, окончательно выздоровевший после болезни. Да и сама Глаша была невозмутима, как будто ничего в её жизни не случилось. Уже дойдя до своей улицы и завернув к своему дому, женщины заметили, что кто-то стоит у их ворот.

Мужчина переминался с ноги на ногу и нервно курил. Глаша пригляделась и ахнула:

- Это Ефим!

Она остановилась, не смея сделать шаг. Ваня в её руках завозился, почувствовав настроение матери, стал сползать на траву. Его подхватила Степанида, не дав ему упасть, поставила его на ноги.

- Пойдем, Глаша,- сказала она,- нечего тут тянуть.

Они медленно подошли к дому, где их ждал Ефим. Одет он был по праздничному, волосы причесаны, со всеми поздоровался и не отрываясь смотрел на Глашу.

- К тебе я, жена. Без тебя и сына жизни нет,- начал он, подходя к Глаше,- все думал над своим поступком. Не прав я. Не прав. Дома и дети тебя заждались, все плачут, все спрашивают, где их мама. А я уж вру, только бы не ревели, слезы их как по сердцу ножом.

- Красиво говоришь,- спокойно ответила Глаша и взглядом дала понять присутствующим, чтобы их оставили вдвоем,- Красиво. Давеча мать моя к свекрови моей ходила, на внуков посмотреть, да гостинцев передать, а она не пустила. Еще и прокляла.

- Глаш, да разве тебе с матерью моей жить? Со мной ты жить будешь! И дети тебя ждут!

- А Ваню ты ждешь? Ты хоть посмотрел бы на него. Вылитый ты. Да как я могу после всего тебя простить? Ты ведь мою душу дотла сжег!

Ефим взял здоровой рукой её руку, и та не успев выхватить, уставилась на него бешеными глазами:

- В милицию пойду! Детей у тебя своих заберу!- закричала она.

- Окстись, Глаша, ведь я муж твой! За тобой и сыном я пришел! Жизнь заново начнем! Не будет моя мать мной верховодить, только тебя слушать буду! Глаша, Глашенька!

Он прижал её к себе к груди, а она как птичка, трепыхалась, пытаясь вырваться из его единственной сильной руки. Потом, все-таки присмирев, она обмякла, а он продолжил:

- На работу в артель меня берут, буду зарабатывать. С голоду не помрем. Там глядишь и свою работу бросишь, будешь как раньше только домом и детьми заниматься. Глашенька, да я без тебя совсем пропаду. Не могу я без тебя жить. Хоть в петлю лезь! Да кому я кроме тебя калека нужен! Ведь только ты меня и понимаешь!

Не выдержала напора Глаша. Вошла в дом и стал собирать свои вещи, собрала сына и, попрощавшись со всеми домочадцами, ушла обратно жить к Ефиму.

Степанида и не знала радоваться этому или нет. В глазах дочери была лишь грусть, за то перед людьми теперь не стыдно.

- Ну, славу богу, разрешилось,- произнесла она вслух и перекрестилась.

Вскоре из дому ушла на демонстрацию Ефросинья, дождавшись пока за ней зайдет Алексей, а после с подружками убежала на улицу и Тамара. В избе Степанида осталась одна, сидя на табурете, сделанным её мужем. Она смотрела на висевший единственный портрет старшего сына и думала, почему они не сделали семейную карточку. Висела бы там же, она бы разглядывала, может и плакала, а может и смеялась. Но нет, на стене висела единственная карточка с сыном, которую он сделал в 1915 году, за год до трагедии. По правде говоря, делал он эту карточку для Анфисы Терехиной, своей первой и последней любви. Эта девушка была взбалмошной, была единственным залюбленным ребенком в семье начальника цеха на фабрике, где он работал. Она крутила им как хотела, просила совершать для неё подвиги и, возможно, его последний поступок, как раз был для неё, чтобы доказать, какой он смелый и отчаянный. Карточку девушка вернула после смерти Вани, а Захар повесил её на стену, прямо напротив стола, чтобы всегда его можно было видеть.

Степанида вздохнула, посмотрела на стол, где горела свеча, а рядом стояло блюдо с румяными боками куличами, белой пасхой и крашенные в луковой чешуе печеные яйца. Она сидела в невыносимой тишине, и только фитилек в лампадке, что стояла у икон, таинственно треща, освещала лики святых. Степанида вспомнила детство, когда перед самым праздником все наполнялось мистической атмосферой в доме, все чистили, скоблили, мыли, белили, а уже накануне начинали печь куличи, делать пасху, красить яйца. Им, детям, было интересно помогать в подготовке к празднику взрослым, их даже не надо было заставлять что-то делать, все воспринималось как некая игра, за которую им должны будут дать подарки. В этот день они не могли уснуть, все мечтали, какие им дадут угощения в праздник, а утром, еще сонные, шли с матерью в церковь освещать еще теплые куличи. Иногда в день пасхи им дарили не только яйца, но и имбирные пряники, баранки. Как они потом любили семьей, пока была жива мама, собраться за столом, пить чай из самовара, да еще каждый из своего блюдечка, прикусывая баранками или постным сахаром. Этот набор блюдечек потом увезла с собой мачеха и больше его никогда никто не видел. Как же было хорошо, пока была жива мама. Степанида с сожалением вздохнула, подошла к буфету и достала оттуда кагор. Потом достала рюмочку и налила себе до краев, не разбавляя, как прежде.

Выпив залпом, Степанида сморщилась и поставила кагор и рюмочку обратно в буфет. Сев обратно на табурет, она снова уставилась на портрет сына, пока её не отвлек неожиданный шум в сенях.

Степанида встала и только успев дойти до дверей, как та сама открылась и на пороге она увидели старую Пелагею, крестную Захара. Та стояла, упершись на трость, дрожа от старости, но, как и прежде она смотрела ясными хитрыми, как у лисы, глазами. Пелагее пошел уже седьмой десяток. Она без посторонней помощи вошла в дом, встала напротив Степаниды:

- Со светлым праздником, Степанида, Христос Воскресе! - Проскрипел её голос, как несмазанное колесо телеги.

- Воистину воскресе,- ответила Степанида и, как в ни чем не бывало, по обычаю троекратно поцеловались,- Проходи, Пелагея, присаживайся за стол.

Пелагея, не возражая, пошла мимо печки к столу, но вдруг остановилась:

- А печку к празднику то плохо побелили.

Степанида покраснела от стыда и стала оправдываться:

- Уж и, правда плохо, совсем здоровья нет, и дочери от рук отбились.

Пелагея все-таки прошла к столу, перекрестилась и села на табурет, поставив трость возле себя. Степанида поспешила достать из буфета кагор и рюмки, поставила на стол. Перед тем как выпить, Пелагея произнесла:

- Со светлым праздником!- и выпив залпом, продолжила,- Сон мне был, Степанида. Захара, крестника видела. Стоял он в вашем доме, вот у этого стола, обнимал меня как раньше, все говорил, что придет скоро. Уж больно яркий сон, да и в праздник. Вещий, должно быть. Ты, Степанида, так и не получала от него письма?

Степанида прикрыла рот рукой, по коже побежали мурашки:

- Нет, Пелагея, не получала. Не уж то придет...?

- А ты, небось, уже и не ждешь?

Степанида хотела было возразить, но в горле как будто пересохло, а из открытого рта так и не было произнесено ни слова.

- Ждешь, стало быть,- ответила за неё Пелагея, - Верно, ждать надо. Ну, налей еще, хоть глотку обмочить.

Пелагея не любила Степаниду, но сейчас ей стало, вдруг, жаль эту женщину, которая сидела рядом. Крестника Захара она при случае всегда баловала, любила его и не была довольна решением его отца женить на бедной крестьянской девушке без приданного. Степаниду она считала бесхарактерной и слишком мягкой, не подходящей для импульсивного Захара. Но вот прошло время, и она видела, что именно на этой женщине держался в его отсутствие дом и хозяйство.

Они обе выпили еще по рюмочке кагора и Пелагея, с трудом встав с табурета, произнесла:

- Как придет Захар, непременно за мной пошли. Увидеть его мне надо. Недолго мне осталось век коротать. Слышишь?

- Все так и сделаю,- тихо ответила Степанида.

- Ну, смотри, жди.

С этими словами Пелагея пошла, упираясь на трость к выходу, а проводив её, Степанида рванулась к образам, рухнув на колени, стала молиться.

В стране в это время все менялось, с марта месяца был объявлен НЭП и потихоньку стали открываться, закрытые до этого лавки, заполняться товарами базары. Даже ранее закрытая лавка Долгова убрала доски с окон и открыла свои двери, продавая пока небольшой ассортимент мануфактуры. Но, к сожалению, голод в городах, деревнях и селах никуда не делся, и если выйти на край города, где раскинулись луга и поля, то можно было увидеть толпы человеческих тел от самых маленьких до самых старых, пасущихся, как животные, одновременно собирающих зеленую траву и поедающих на месте сочные молодые стебли. Многие так и оставались там навсегда, не сумевшие вовремя остановиться.

И все-таки жизнь вокруг продолжалась. В конце первой майской недели в избе-читальне гремела свадьба Кручиных. Гостей собралось немного, от силы человек двадцать, но справляли весело с гитарой и шутками. Стол был скромный, но за то была водка и, откуда-то взявшейся, две бутылки вина. Радостная от счастья Мариша подавала на стол рыбный пирог, вареную картошку, кровяную колбасу и свежие пучки зеленого лука. Никто из гостей не осуждал не богатого стола, зная, что сейчас не то время, когда можно было пировать как прежде. Пока еще нельзя было так легко достать продукты.

Помогала Марише накрывать стол и готовить Фрося. В этот день она одела новый подаренный Алексеем, платок красный с маками и алые бусы, взятые на день у Маши Куленковой. В душе она завидовала подруге, что та смогла добиться своего, выйти замуж против воли своих родителей. Никого из присутствующих тут не смущало, что новобрачные только расписались, а не венчались в церкви, как это было принято много веков в многострадальной стране. Все на празднике были молодые и желали построить новый мир, новую страну, где их, как они полагали, ждало лучшее и светлое будущее.

Гремела посуда, звенели рюмки, звучали молодые голоса и веселые песни. Пару раз Фрося с Маришей выходили танцевать посреди комнаты, повизгивая и раскидывая руками. Алексей же сидел, как истукан, часто, сжимая руку Фроси, когда та, натанцевавшись, садилась рядом. Себя он чувствовал неловко в этой компании, поэтому он больше молчал, либо закусывал. Их разговоры были ему не понятны, а новомодные песни его совсем не забавляли.

Кто-то неожиданно передал ему гитару и крикнул:

- Спой нам, Алёша, спой!

- Я не пою,- ответил спокойно Алексей и стал передавать гитару обратно.

- Как же так? У тебя ведь цыганская кровь, а значит умеешь!

- Я на половину цыган и петь не умею,- недовольно пробурчал он.

Заметив настроение Лёши, за него сразу заступилась Фрося:

- Ну что вы пристали к человеку! Отец у него русский! Всю жизнь на заводе пахал! Лучше давайте за молодых выпьем! Горько! Горько!

Никогда еще Фрося не пила больше одной глотка алкоголя, а тут и рюмочки и стаканы. Она уже не могла прямо ходить, вставала из-за стола, пошатываясь, роняя часто посуду. Не нравилось это Алексею, и он все пытался уговорить её, чтобы проводить домой, но та отнекивалась и продолжала праздновать свадьбу подруги. В конце концов, ему это надоело, он взял её за руку и потащил к выходу, а Фрося упираясь, села на пол и зарыдала пьяными слезами. Было неловко и стыдно, но Алексей терпел, не давал волю эмоциям. Недолго длилось это представление, вскоре её замутило, что пришлось выбегать на улицу, а Лёша, придерживая её косу, успокаивал и терпеливо ждал, пока той станет лучше.

До дома дошли они уже ближе к рассвету. Как бы тихо они не пытались войти в сени, Степанида, еще не ложась, встала с кровати одетая и, встав у порога, открыла сама им дверь. Увидев дочь пьяной и растрепанной, не державшейся на своих ногах, она отчаянно вздохнула:

- Пришла. И ты ей позволил так напиться?- обратилась она к Алексею - Веди её на лавку, все равно выворачивать будет.

- Простите, Степанида Афанасьена, не углядел,- смущенно оправдался Алексей и повел Фросю на лавку.

Как только он её положил, хотел было сразу уйти, но ему перегородила дорогу Степанида, сложив руки на груди:

- Узнаю, что нагрешили, жениться заставлю, а откажешься, в суд пойду.

Алексей невинно поморгал зелеными глазами, кивнул и, молча, вышел из дома. Степанида посмотрела на дочь, сердце сжалось её, но откуда-то изнутри поднялась волной злость и она схватила со стены, висящую на гвозде старый мужнин ремень и стала хлыстать им дочь. Та от неожиданности хотела было встать, да ноги не удержали, упала она на колени, закрывая лицо руками. Степанида била и обзывала её, на чем только свет стоит и, устав, кинула ремень в угол, села на табурет и зарыдала:

- Дожила! Дочь пьяную домой приводят! Горе то, какое! Да за что мне это!? За что, я тебя спрашиваю? Как же тебе не стыдно, доченька? Как мне соседям в глаза теперь смотреть? Ой, горе...

На крик из соседней комнаты сбежались Тамара и Илья. Они еще сонные, смотрели то на сестру, то на мать. Наконец-то, Тамара подошла к матери и, гладя её по волосам, пыталась её успокоить. Илье же было стыдно за сестру и, переступая через отвращение, стал пытаться поднять с пола Фросю, но та все время падала вместе с ним и ревела без остановки пьяными слезами, при этом бормоча что-то невнятное. Понадобилось еще около часа, чтобы поднять Фросю и уложить её на кровать.

Только после этого Степанида утерла горькие материнские слезы и, собрав все свои силы, ушла с детьми на огород. В эти теплые весенние дни нельзя было терять времени, чтобы успеть высадить: картошку, капусту, брюкву, а так же любимый Илюшей, горох. Уже на следующей неделе пойдет очередь свеклы и моркови, а за ними посадят редьку, огурцы и репу. Теперь работы будет много и, до самого сбора урожая осенью, на отдых можно было не рассчитывать. И это еще не говоря о заготовке сена для коровы. Сколько не вздыхай, сколько не пеняй на судьбу, а работать нужно, иначе ждет их неминуемая голодная смерть, как многих, кого нашли после сошедшего снега ранней весной.

Уже после полудня Степанида с детьми вошли в избу передохнуть и отобедать холодной картошкой из печи. Фрося еще спала и мать, недовольная таким положением дел, взяла ведро с только что принесенной с колодца Ильей, водой, и со всей дури выплеснула прямо на спящую дочь. От неожиданного ледяного душа Ефросинья вскочила вся мокрая с постели, расставив руки в сторону, она непонимающе смотрела вокруг себя.

Степанида горько усмехнулась и пошла к печке, где стоял с ночи приготовленный чугунок печеной картошки. Тамара и Илья, став свидетелями этой сцены, так и стояли на своих местах, ошеломленные поступком матери. Первым пришел в себя Илья, который как ни в чем не бывало, подошел к рукомойнику и стал усердно отмывать грязные от земли, руки. Фрося непонимающе смотрела на Тамару, но та, очнувшись, тоже промолчала и на пару с братом, стала умываться.

- Очнулась, бесстыдница?- совершенно спокойно спросила Степанида дочь.- Пока ты дрыхла, мы в огороде пахали, спины надрывали. Не стыдно?

Фрося промолчала, её еще мутило, сильно болела голова и тело, но мать, как будто не замечая её состояния, продолжила:

- Ты посмотри на себя то, нравиться тебе твое отражение?- она кивнула в сторону комода, где стояло маленькое зеркальце.- Ты посмотри, не стесняйся. Опозорилась. Соседка сегодня насмехалась над нами. Стояла назло около нашего забора и смеялась. Тебя же видели, Фроська! Да еще и не одну! Позор, какой! Да как нам еще ворота дегтем не намазали!

От усталости и отчаяния Степанида села на табурет и подперев рукой лоб, качала головой. Фрося не могла и слово вымолвить. Ей было и дурно и стыдно одновременно. На неё смотрели осуждающе брат с сестрой, а мать, подняв на неё голову, произнесла:

- Ну чего стоишь? Есть будем. Садись!

Еда конечно Фросе не лезла, она смотрела в никуда, вздыхала, и наконец-то, положила обратно картошку в чугунок. Мать смотрела на неё исподлобья, но ничего не сказала, а закончив с обедом, молча, встала из-за стола.

Лечь обратно на кровать Фрося не могла, вся постель была мокрой. Она вынесла с помощью брата перину и подушку во двор, развесив их балке для просушки. Спать сегодня ей пришлось на печи, постоянно ворочаясь и вздыхая от боли.

Утром как обычно она собралась на работу, а отработав всю смену, стала ждать у входа Алексея. Прождав его час, Фрося поняла, что он не придет. Так повторилось и завтра и послезавтра и, не выдержав, Ефросинья после работы пошла к тому бараку, где он жил. Одноэтажное деревянное здание в форме буквы "Г" стояло не далеко от завода. Возле его была грязь, какой-то хлам, зловоние и странные люди, в основном мужчины, курящие и громко обсуждающие какие-то новости. Заметив девушку, многие стали оборачиваться, улюлюкать ей в след, вгоняю её в краску. Фрося почувствовала себя униженной и слабой в окружении незнакомых мужчин. Ей хотелось развернуться и бежать от этого мерзкого места куда подальше, но, вдруг, чей-то голос её остановил:

- Сударыня, вы кого-то потеряли?

Фрося обернулась на голос и увидела мужчину в летах с лысой головой в широких брюках и, заправленной в них, майке. Он стоял в толпе, держа в руках газету.

- Да, ищу. Мне надо Алексея,- неуверенно ответила она и услышала резких хохот в толпе мужчин, и каждый на это стал выкрикивать.

- Ну, я Алексей.

- Я тоже Лёха.

- Ты ко мне, наверное?

- Ко мне пришла наверняка.

- Не цыгана ищешь?- вдруг раздался вопрос.

Фрося нервно сглотнула:

- Его...

- Ты обожди тут, позову,- это говорил все тот же мужчина с газетой в руках.

Фрося послушно встала на месте, стараясь не слушать пошлые шутки в свой адрес. Она стояла с опушенными глазами, теребя в руках платок, который так и не одела, когда выходила из столовой, пока рядом не услышала знакомый голос.

- Здравствуй, Фрося,- поприветствовал Алексей, смущенно оглядываясь на товарищей по бараку.

- Здравствуй, Леша,- не уверенно начала Ефросинья,- какой день не приходишь, не заболел ли?

- Нет, не заболел.

- Так почему не приходишь?- она смотрела ему прямо в глаза, ожидая ответа.

- Не смог. Стыдно.

- Меня стыдишься?

- Себя, - он вздохнул, - Разные мы с тобой. Тебе веселого найти надо, человека с перцем, а я скучный.

- Да что ты говоришь, Леша? Да почему же ты скучный? Что ты придумал?

- Время ты со мной теряешь. Я и жениться не могу на тебе, нам жить будет негде.

- Да что ты говоришь, Леша? Ты другую нашел? - она немного отстранилась от него.

- Не нашел.

- Так объясни мне, что со мной не так?- в глазах Фроси появились слезы, скатываясь по её щекам, создавали влажные дорожки до самого подбородка.

- Фрося...- Алексей смотрел себе под ноги, боясь поднять глаза на девушку,- Я понял, что так больше не может продолжаться. Это будет несправедливо по отношению к тебе. Я ничего не могу дать тебе. У меня ничего нет, кроме того, что на мне сейчас. Тебе нужен другой человек, с имуществом и чувством юмора. У меня ничего нет.

- Вот дурак! Да что ты себе придумал? Ничего мне от тебя не нужно! Да ты из-за свадьбы так расстроился? Ведь так? Вот дурак!

- Фрося...

- Трус! Завтра за мной не придешь, забуду тебя навсегда!- с этими словами Фрося развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь.

На следующий день Фрося как обычно стояла у входа, нервно постукивая пошарканным каблуком старых туфель. Алексей пришел к ней, но опоздал на полчаса. Весь вспотевший и запыхавшийся, он стоял перед ней, пытаясь отдышаться:

- На смене задержали...

Фрося улыбнулась и, молча, подставила свою руку, чтобы он её взял. В этот день они как обычно прошлись по знакомым улочкам, вдоль знакомых домов, а дойдя до её дома, стояли у забора, не говоря ни слова.

Неожиданно, Алексей, смутившись, поцеловал Фросю в щечку и, как будто, испугавшись своего поступка, отпрянул. Сама Ефросинья глупо улыбнулась, а потом в ответ так же поцеловала его. Оба чувствовали себя неловко в этот момент и даже не заметили, что всю эту картину наблюдала из окна Степанида, держа в руках блюдо, которое она чуть не уронила.

Домой Фрося вошла довольная, раскрасневшаяся с чувством восторга и возбуждения. Сразу подошла мыть руки в рукомойнике, забыв даже поприветствовать мать. Она думала о первом их поцелуе с Алексеем, а в её голове уже красочно рисовалось счастливое семейное счастье. Заметив, наконец-то, мать позади себя, она повернулась и смущенно поприветствовала её.

- Доброго вечера, матушка.

- Фроська, чего же ты делаешь на людях? Совсем стыд потеряла? Да как теперь на улицу выйти? Ведь засмеют!

- Пускай лучше они своей жизнью займутся. Нечего на них внимание обращать, матушка.

- И как мне с тобой бороться? Дома тебя, что ли, запереть?

- Я, может, скоро замуж выйду! Ты же об этом мечтала?

Степанида заохала, поставила блюдо на печную полку, а сама села рядом на скамейку:

- Ты чего это наделала, доченька? Не уж то нагрешила?

- Ох, матушка, не начинайте. Повсюду вы грех видите. Ничего я не делала. Просто, как и все, если предложит, то я соглашусь.

- Без моего благословения не смей! Не смей! Я не позволю! И к своей Маринке чтобы больше не шлялась! - уже кричала на неё мать.

- Чем же моя подружка перед вами провинилась? Ведь она теперь замужняя.

- Что ты говоришь? Ты себя слышишь, доченька? Ведь они не венчанные! Живут как грешники! А Маринка твоя как блудница, тьфу! Грязь сплошная!

- Зря вы так, матушка. Если бы не она, не взяли бы меня никогда на эту работу, померли бы с голоду давно.

- Уж не померли бы! Не надо! Жили до этого как то и дальше бы прожили!

- Не хочу я с вами спорить. Я устала. Сегодня каша только досталась,- она поставила на стол бидончик и ушла в другую комнату.

Степанида, какое-то время, молча, сидела, уставившись на этот бидончик. В голову ей приходили разные вещи, думала она, как отвадить от Фроси того цыгана и за кого её сосватать пока не стало поздно. Не нравился ей Алексей. Не было у него ничего и внешностью пугал. Степанида стала перебирать в голове имена, фамилии и решила пару вариантов проверить на днях на надежность. Один из вариантов был: Ларион Прохорович Сладков. Парень был старше Фроси на пять лет, успел повоевать и вернулся недавно с ранением с фронта. Работать уже устроился в мастерскую плотником, плохих слухов о нем не водилось, и семья его была приличной и простой, как и Масловы. Знала она от соседей, что у них была и корова, и поросята имелись с десяток, птицы разной с три десятка. Про себя Степанида все решила и, стукнув ладонью себя по колену, решила с завтрашнего дня сходить к Сладковым.

Утром, когда все разошлись по своим делам, Степанида нарядно оделась, достала свой любимый платок и пошла к Сладковым. Жили они через две улицы на Набережной, огород их как раз заканчивался у самого обрыва, а из окон дома был прекрасный вид на реку и противоположный берег, где за песчаным пляжем расстилался густой лиственный лес. Необычайно красиво смотрелось это осенью, когда все деревья как будто горели огнем. Подойдя к новым деревянным воротам с вырезными конями и птицами, Степанида услышала за ними предупреждающий злой лай собаки и от испуга отошла поближе к забору палисадника, за которым росли два куста ароматной сирени.

- Марфа Варфоломеевна, - прокричала в окна Степанида, сложив ладошки у рта,- Марфа Варфоломеевна!

Простояв, так с пять минут, наконец-то, за воротами послышалась возня и женский голос:

- Уйди, окаянный, - это Марфа убирала собаку, которая так напугала Степаниду.

Калитка в воротах отворилась и оттуда вышла сама хозяйка дома в коричневом платке, заплатанной кофте и в грязной юбке. Марфа внимательно оглядела гостью, отворив шире калитку, сказала:

- Здравствуй, Степанида Афанасьевна. Давно не виделись.

- Здравствуй, Марфа. Да, со свадьбы Глаши и Ефима больше не виделись.

- Помню, помню. Зинаиду Малову тогда домой все вместе провожали, на ногах бабенка не стояла.

- Было дело, ну за такое дело, не грех было напиться.

- Не грех, но все-таки баба, а не мужик. Да бог с ней. Чего пришла то? Случилось чего?

- Случилось...- Степанида засмущалась говорить на улице и Марфа это заметила.

- Ну, коли пришла, то заходи, чего тут стоять,- и рукой указав на калитку, первая вошла в неё.

Дом у Сладковых был чистый, просторный с большими окнами, а на подоконниках стояла в горшках герань. На стенах висели кое-где старые календари, а в углу располагался большой иконостас, где таинственно горела лампадка. Марфа указала рукой на большой стол у окна, а сама села, напротив, на лавку у большой беленой печи.

Степанида послушно села, но все никак не могла начать разговор. Марфа начала первая:

- Уж не пришла ли ты сватать мне свою дочь Ефросинью?

- Её, родимую, - со вздохом ответила Степанида,- Её, Марфа. Она дочь у меня примерная. И работает и дома по хозяйству. Только вот возраст подошел у неё, а женихов порядочных рядом нет. Про твоего Лариона только хорошее слышу, всем он мне нравиться. Вот такой бы жених нам бы подошел. Что скажешь, Марфа?

- Ишь, подошел бы, - усмехнулась Марфа,- Да мой Ларион и получше невесту найдет. У меня выбор большой. Да и неволить сына не буду. Захочет - жениться, а нет, то уж нет. Да и Ефросинья твоя не совсем порядочная, ходит за ручку с цыганом, работает с мужиками, так и, прости господи, и брюки мужские оденет. И в избу эту бегает, читальню, где грех один. А уж про её подружку и говорить нечего, только язык паскудить. Да и чего говорить, хозяйство у вас бедное, приданного нет. Не будет мой Ларион жениться на такой. Он тоже не дурак.

- Ну, зачем же ты так, Марфа? - ласково отвечала Степанида,- Приданное у нас есть, работает она с женщинами, в зал, к работникам не выходит, а цыгана этого уже забыла. А от подружки я её отважу, Марфа. Я поэтому и пришла, что время её подошло. Нагулялась, девонька. Хозяйкой будет хорошей, она и хлеб умеет печь и за скотиной смотрит. А норов у всех невест имеется, на то муж и дается, чтобы приструнить и к дому прибить. Сами мы замуж выходили так, да только забыли.

Марфа задумалась. Она почесала кончик носа и произнесла:

- Скверная жена, хуже потопа. Мне вот Меланья Крошина больше по душе. И кроткая и приданное имеется, из дому без матери дальше ворот не выходит. А уж какие пироги печет, куда там твоей Ефросинье. Да и младше Меланюшка на два года, из неё лепи что хочешь, всё, по-твоему, будет. Да даже взять Настю Казакову. Такая набожная, всегда в церковь ходит, нищим подаст, с мужчинами и словом ни разу не перемолвилась. Вот как воспитана!

- Так ежели Лариону не по душе она будет? Не выберет если?

- Кого? - испуганно спросила Марфа, поддавшись телом вперед.

- Да хоть их всех! Ничего и не теряем, его только спросить об этом надо. Вот дождаться бы Лариона и спросить.

- Ишь, чего. Он теперь раньше шести и не придет. Да и не только Меланюшка с Настей у меня на примете. Вот взять ту же Нину Игнатьеву. Девка - сок! А уж как поет, как рукодельничает. Отец её в мясном ряду грузчиком работает. Уж с таким родственником не пропадешь! А у вас чего есть предложить?

- Так Нинке двадцатый год пошел, не стара ли?

- Для кого стара, а для кого самый раз. Отец её за абы кого замуж не отдаст, а вот со мной он дружбу то имеет.

- Ты, Марфа, заранее крест на моей дочке не ставь. Пускай Ларион к нам на днях заглянет за гостинчиком, заодно посмотрит на Фросю, поговорят, быть может, чем черт не шутит, полюбятся друг другу.

- А гостинчик то Ефросинья готовить будет?- ехидно спросила Марфа.

- А пускай завтра к нам зайдет, уж она и приготовит гостинчик,- с улыбкой ответила Степанида.

- Ой, Степанида, уж незнаю я. Не былые времена. Поймет все Ларион, запротивиться. У них мода нынче другая. Они теперь родителей то не слушают.

Марфа задумалась, снова зачесала нос и отчаянно вздохнув, ответила:

- Ну, коль сама Ефросинья готовить будет, то, что ж ему не придти. Может, и я приду, раз дело такое. Уж там сам решит, я теперь на него мало влияю. Ну, а не по нраву дочь твоя ему будет, то не обессудь, я упреждала.

Обратно Степанида шла вся в волнениях. Столько надо было сделать, столько приготовить. Первым делом она заставила Тамару прибраться и отмыть избу, сама же села на колени, помолилась и только после этого стала перебирать сундук, где хранила приданное Фроси. Перебрав его, кинулась просеивать муку на пироги и хлеб. С мукой дома была проблема, её почти не было, но ради своей цели Степанида готова была на жертвы.

Ефросинья пришла с работы как обычно не одна. Стояла у ворот с Лёшей, шептались, а на прощанье поцеловались в щечку. Войдя в дом, она очень удивилась переполоху. Степанида же, увидев дочь, сразу на неё набросилась с полотенцем в руках и стала со всей силы хлестать ту по лицу, по спине.

- А ну, шалава, получи на орехи! Вот тебе! Будешь еще с ним гулять? Будешь? - раскрасневшая, от злости Степанида, схватила дочь за косу, чтобы та не сбежала и еще больнее стала хлестать её,- Будешь, я спрашиваю? Будешь?

- Не заставите, не отступлюсь!- в слезах кричала Фрося, пытаясь увернуться от ударов,- Не отступлюсь!

- Я тебя заставлю! Не будешь больше семью срамить! Не дам! Чтоб больше духу его тут не было! Я тебя предупреждала! Получай теперь! Вот тебе!

Устав, Степанида, отпустила косу дочери и та, вырвавшись, кинулась к двери, но не тут-то было. Мать со скоростью молодой лани кинулась за ней, перегородив руками выход:

- Не пущу! Не пущу! Тамарка, веревку дай! Свяжу, паскудницу! Не пущу! Хватит с меня позора! Весь город уже знает о твоих амурах с цыганом! Срам, какой! Опаскудила на весь город!

Тамара стояла растерянная, не понимая, о какой веревке идет речь и зачем мать устроила это представление. Фрося же, поняв, что все пути отрезаны, бросилась в другую комнату, где открывалось окно. За ней кинулась мать, поймав её снова за косу, упала вместе с дочерью на пол, где всеми силами не давала той встать. Фрося, вытянув руки вперед, как будто пытаясь дотянуться до окна, завыла.

- Срамница! Грешница! Сколько можно издеваться над матерью!?- кричала Степанида, устав сдерживать дочь.

Наконец обессилив обе: дочь и мать, ослабили хватку и распластались на полу, воя и скуля от обиды.

- Хватит, Фроська,- вытерев слезы и поднимаясь с пола, начала Степанида,- Хватит. Иди тесто ставь на пироги. Завтра гости. И на работу не ходи завтра. Ничего, за один день не уволят. Нагулялась, доченька, все, пора и честь знать. Пора в другую семью уходить. Дальше так нельзя. Дальше только грех.

Вытирая слезы, Фрося послушно пошла в переднюю и, всхлипывая, месила тесто, готовила начинку.

После прихода домой Ильи, Степанида закрыла ворота и двери, а сама внимательно следила за дочерью.

- Грешить меня заставляешь, доченька - как бы оправдываясь, говорила она,- Я ведь для тебя стараюсь. Заблудилась ты, а на путь правильный не кому наставить. К Маринке больше запрещаю ходить, и цыгана позабудь. Нет с ним будущего, а подружка твоя и вовсе паскудница, с ней и здороваться запрещаю. Люди все видят, краснела я сегодня из-за тебя. Ох, без отца совсем плохо, некому вас уму разуму учить.

Фрося молчала. Она, сжав губы, со слезами на глазах возилась у печки. Утром на работу она не пошла, а вместе с матерью пекла пироги и хлеб. В доме вкусно пахло сдобным тестом и стало по-особому уютно и тепло. Степанида очень волновалась, заставила Фросю сходить в теплую баню, под присмотром, проконтролировала, как она помылась и дала ей чистую и, ни разу не надеванную, кофту.

Гости не заставили себя долго ждать. Когда в дом вошла Марфа в ярком платочке за ручку с Ларионом, Степанида схватила больно Фросю и поставила её рядом с собой, боясь, что та сбежит. Фрося же опустила глаза и громко дышала, на что мать больно дернула её руку.

- Здравствуйте, гости дорогие, - с притворной улыбкой произнесла Степанида,- Давно вас ждали, не виделись со свадьбы еще.

Марфа лукаво улыбнулась:

- Здравствуй, Степанида. Здравствуй, Ефросинья. Да вот мимо шли, решили заглянуть. Уж больно вкусно пахнет у вашего дома.

Ларион снял фуражку, тоже поздоровался, внимательно посмотрел на грустную Фросю. Та же, не сумев побороть любопытство, подняла на него глаза и увидела перед собой мужчину с длинными руками, длинным лицом, как у лошади и редкими жидкими волосами. Он смотрел на неё голубыми глазами, хлопал белесыми ресницами и как то глупо улыбнулся. Фросе стало, почему то, противно от этого.

- Самовар как раз вскипел,- закудахтала Степанида,- Фрося, не стой столбом, угощай гостей пирогами!

Фрося, нехотя прошла к буфету, где стояли блюда с нарезанными пирогами с капустой и щавелем. Она, молча, переносила их на стол, разливала в стаканы чай из самовара и стояла так у стола, не поднимая глаз.

Ларион же не сводил с неё глаз, даже когда начал жевать пирог, запивая чаем. Марфа косилась на него, но ничего поделать не могла.

- И зачем же ты, Ефросинья, на такую поганую работу ходишь?- с лукавой улыбкой спросила Марфа Фросю.

- Чем же она поганна? - тихо уточнила та, не поднимая глаз.

- Как чем, чужую посуду руками трогаешь, да и мужчины разные у вас обедают. Не бабье это место.

- Ничего, переживу. За то с голоду не помрешь с такой работой.

Марфа погрустнела и продолжила:

- Не подобает девушке ходить в такие места, место её дома или возле мужа.

- Я свободна и никому ничего не должна,- все продолжала дерзить Фрося, теперь даже с ехидной улыбочкой.

- Все молодые бунтуют,- с улыбкой спохватилась Степанида,- жизни то еще не знают, вот и глупости говорят. А в жизни то все давно по полочкам раскидано и у каждого роль своя на небесах прописана. Верно же, Марфа?

- Верно,- недовольно ответила та, постукивая указательным пальцем по столу - Пироги у тебя вкусные получились, Ефросинья. Сама пекла? Без помощи?

- Сама,- тихо ответила та.

- Это хорошо. И хлеб хороший. Тоже хорошо. А вязать, прясть умеешь?

- Умею, - отвечала Фрося все тише.

- И это тоже хорошо. Брюк мужских не носишь?

- Нет, не ношу.

Ларион, как будто, очнувшись, решил, наконец-то, заговорить:

- Я, Фрося, если можно, вас завтра с работы до дома провожу, если конечно Степанида Афанасьевна будет не против.

Степанида встрепенулась, посмотрела на молчавшую дочь и ответила:

- Конечно, разрешаю. Уж с Ларионом мне и за дочь не страшно. Развелось сейчас всякого люда, готовы и последнее на улице содрать.

- Тогда я зайду за вами,- обратился он снова к Фросе,- где эта столовая, я знаю.

Ефросинья ничего не ответила. Она дождалась пока гости уйдут, села на скамейку и горько заплакала. Увидев это мать, обратилась к ней:

- Нечего реветь, все через это проходили и ничего - живы. И законом своим мне больше не тычь. Узнавала я, по закону с шестнадцати можно. А уж что ты сама себе напридумывала, уж не знаю и откуда взяла.

На следующий день Фрося как обычно вышла из столовой в конце рабочего дня, чтобы застать там Алексея, но вместо этого, застала драку между ним и Ларионом. Они катались по земли, попутно нанося кулаками друг другу удары. Внутри Фроси поднялся страх, она заметалась возле них, попыталась разнять, но получила, чьим-то, локтем в правую скулу и повалилась на землю. От неожиданности она заохала, голова её закружилась и в глазах точно карусель завертелось.

- Фрося!- это был крик Лёши.

Он, было, бросился к ней, но на него снова набросился Ларион, который не хотел так просто уступать в бою. Они снова продолжили драться, периодические харкая кровью из разбитых губ. Фрося самостоятельно поднялась с земли, посмотрела на них и молча пошла прочь. Она уже дошла до переулка, когда её догнал Ларион и, пыхтя, с довольной улыбкой произнес:

- Все, Фрося, больше этот цыган тебя не побеспокоит!

Фрося встала, осуждающе на него посмотрела, а тот продолжил:

- Вот в следующий раз в мужскую драку не лезь. Вон как тебя здорово приложили. Сама виновата. Ты давай руку то, до дома провожу. Небось, голова то кругом?

- Что с Лёшей?- выдавила она из себя.

- Домой ушел на своих двоих.

Фрося, молча пошла дальше, а Ларион, догнав, взял её под локоть и так они шли до самого дома. Дойдя до ворот Масловых, Фрося освободила свой локоть от цепких рук Лариона, и хотела было уже войти в калитку, как услышала:

- Ты, Фрося, просто еще не знаешь, что судьба у нас вместе быть. Я теперь каждый день провожать тебя буду. Я, Фрось, тебя еще месяц назад увидел в столовой. Понравилась ты мне очень. Видишь, как всё бывает, судьба значит.

Фрося промолчала и, не оборачиваясь, вошла в калитку ворот, которую с грохотом закрыла за собой. Войдя в дом, она сняла с крючка полотенце, обмочила его в ведре с водой и, приложив на ушибленное место, села на лавку у печи. В душе копилась ярость, страх и безнадега. В таком состоянии её застала мать. Войдя в дом, Степанида весело напевала какую-то песню, пока не увидела дочь:

- Фроська, это что ещё за представление? Что с лицом?

Дочь молчала, закрыв глаза. Тогда Степанида села рядом на лавку:

- Фроська, да ты что глухая? Кто это тебя так приложил?

- Отстаньте, матушка. Тошно,- тихо ответила Ефросинья.

- Ты, давай, не юли. Говори как есть!

Фрося вздохнула, в глазах появились слезы:

- Ухажеры, стало быть. Ваш конечно выиграл.

- Ты чего несешь, Фроська? Кто выиграл? Какие ухажеры?- Степанида не понимала, что говорит её дочь.

- Ну как же, этот, как его? Ларион...

Степанида задумалась:

- Дрался с цыганом твоим, значит? А тебе за что тогда попало?

Фрося отняла мокрое полотенце от лица:

- Разнимать задумала, вот и прилетело. От кого и не знаю.

- Эх, Фрося, Фрося. Кто ж в мужскую драку то лезет? Поделом, тебе, дуреха. Ты полотенце то обратно приложи, да на кровать ложись. Оно так легче пройдет.

Теперь каждый день Фросю с работы провожал Ларион. Он приходил, улыбался, и они шли рядом: она молчала, а он что-то всегда говорил. Ефросинья ничего к нему не чувствовала, кроме презрения и отвращения. Раз сбегала к бараку, где жил Алексей, но он даже к ней не вышел. Её стало тогда все понятно. Вокруг все цвело и пахло, щебетали птицы в ветвях деревьев, а в душе у Фроси как будто наступила глубокая осень и дожди, дожди...

Наступил июнь. Пахло сиренью, цвела черемуха, и яблони стояли в белом цвету. В палисаднике у Масловых как раз росла одна яблоня, посаженная Захаром еще до свадьбы. Яблок та яблоня давала мало, но те, что на ней появлялись, имели необычный медовый вкус и аромат, который, распробовав однажды, уже нельзя было забыть. Любила Фрося приходить к ней, шептать дереву ласковые слова, а в жаркий день сидела под ней на чурбачке и, закрыв глаза, мечтала, обо всем на свете, чего она никогда не увидит и никогда не сделает.

В эти первые летние денечки улицы города особенно оживились. Детвора стала более активнее, старухи все реже стали ходить в еще не запрещенную церковь, и все больше на базар, на обмен или торговлю либо уходили на огороды свои и своих детей. Много появилось торгашей, что на переулках, что на базаре да на улицах просто. Торговали всем, да и сами торговцы были разного возраста и разного пола. Один стоит, калачи продает, другой рядом нитки, а третий махорку в кулечках. Бабы рано утром собираются по три-четыре, да начинают обходить заброшенные сады, где сирень растет. Наломают ароматных веток, да в придачу ландышей и идут на базар продавать. Копеечка, а в дом. Многие в это трудное время пытались, как то выжить, начав что либо продавать, хотя бы веточки той же сирени, пойдут потом луговые травы, и их будут продавать, а уж грибы и землянику сам бог велел. Вот и Степанида решила принести копеечку в дом. Собралась рано утром, сорвала в палисаднике молодой зеленый лук, щавель и с красным бочком редис; и пошла на базар. Народу с утра там было много, поэтому Степанида скромно встала недалеко от ворот рядом с Евдокией Самохиной, той самой, на которой чуть было, не женился её Захар. Евдокия замуж после смерти первого мужа так и не вышла, только прижила девчушку от грешной связи с кузеном, а тот и вовсе потом пропал на германской войне. Она мило улыбалась ей, баба она была не обидчивой, все уже давно забыла. Стояла Евдокия с ветками сирени и кулечком сушеных прошлогодних грибов, весело зазывала покупателей. Смотря на неё, и Степанида тоже стала, пока еще скромно, демонстрировать свой товар мимо проходящим людям со словами:" Лучок зеленый, щавель хрустящий, редиска сладкая. Посмотрите, все сегодня утром еще на грядке росло". Потихоньку у Евдокии скоро все раскупили, а Степанида все еще стояла со своим товаром, продав только один пучок лука.

- А ты бойче, бойче, подзывай народ! - весело на прощание посоветовала ей Евдокия, - Не стесняйся, кричи, прям во всю глотку!

Оставшись одна среди незнакомых людей, поначалу Степанида и вовсе замолчала и только спустя некоторое время, собрав всю волю в кулак, закричала в толпу:

- Покупайте лучок зеленый, щавель кислый, редис хрустящий! Подходите, смотрите, лук зеленый свежий, щавель на пирог, редис для перекуса! Лук зеленый свежий с грядки, и щавель без оглядки, да в придачу редису пучок, чтоб всем недругам поперёк!

Возле Степаниды скоро столпился народ и в раз был скуплен весь товар. Совсем счастливая, она, было, собралась домой, положив деньги в платочек, и когда стала убирать его, со скоростью кошки, схватил мимо проходящий грязный мальчуган. Поначалу Степанида стояла в оцепенении, а потом, очнувшись, ринулась в толпу, куда побежал мальчуган:

- Стой! Вор! Вор! Держите вора!- она отчаянно кричала, задевая на бегу прохожих, - Ну, держите же его! Убегает! Вора держите!

Мальчуган скрылся в толпе и Степанида, задыхаясь, осела на землю, рыдая и воя. Мимо проходящие люди смотрели на неё, качали головой и шли дальше; они уже давно привыкли к уличным кражам, и никого этим нельзя было удивить.

- Здравствуйте, гражданка. Что у вас случилось?- послышался совсем рядом мужской голос.

Степанида подняла голову, поморгала и ответила:

- Деньги украли. Все до копеечки.

- Вы, гражданка, встаньте с земли, а то простудитесь - мужчина подал ей руку, чтобы она смогла встать, - Так куда вор то побежал?

Степанида, отряхивая юбку, посмотрела в сторону и указала туда рукой:

- А туда, поганец убег.

- Ну, пройдемте, прогуляемся.

Степанида послушно пошла за мужчиной. Только сейчас до неё дошло, что это был милиционер. Мужчине было на вид лет сорок, на лице шрам во всю левую щеку, да и ухо левое порванное. Шел он уверенным шагом, да так быстро, что Степанида еле за ним успевала. Неожиданно у забора на земле что-то промелькало знакомое. Степанида присмотрелась и крикнула:

- Да это же мой платок!

Милиционер остановился, подошел к этому месту и внимательно посмотрел на Степаниду:

- Уверены?

- Конечно, уверена. Там вишенки по уголкам.

- И, правда, вишенки,- задумчиво подтвердил тот, рассматривая платок.- Ну, вот денег тут уже нет.

Степанида снова зарыдала.

- Ну, вы, гражданочка, раньше времени не расстраивайтесь. Сейчас пройдем до отделения, опишите приметы вора, а там видно будет. Вас как зовут то?

- Степанида Маслова я.

- Ну, будем знакомы. Я Петр Семенович Соловей.

Уже войдя в здание милиции, к Степаниде из-за колоны выскочила ошарашенная Глаша. Видя у матери заплаканное лицо, она часто заморгала и попыталась у неё спросить, что случилось.

- Деньги у гражданки украли, - ответил за неё Петр Семенович.

- Это мама моя, Петр Семенович, - стала тараторить Глаша, взяв мать за руки,- Помогите, родненький, надежда только на вас. Ведь жить на что-то им надо.

- Вот как. А я-то думаю, кого мне гражданка напоминает. Вот сейчас пройдем в мой кабинет. Приметы мне расскажет, да как все было, в подробностях.

Домой Степанида шла расстроенная, опустив голову, часто спотыкаясь. Первый день в торговле сразу же закончился неудачей. "Видимо, это знак свыше. Нельзя мне этим заниматься": думала она. Дома её уже ждали Илюша и Тамара, которые, разузнав у неё о случившимся, посадили её за стол и налили горячих постных щей.

- Ты сама, мамочка, говоришь, что после еды все легче на душе становиться,- ворковала заботливо Тамара, - Переживем это.

6.

В жаркий июльский день Фрося сидела под своей любимой яблоней, закрыв глаза и мечтая. Мысли её давно унесли в далекие сказочные миры, в прекрасное будущее о семье с детьми в большом доме, обязательно с балкончиком и красавцем мужем. Эх, хорошо бы, если так было.

- Фроська!

Голос за забором выдернул Ефросинью из грез, и она сонно посмотрела в ту сторону, откуда раздался голос. Там стояла Мариша в цветной косынке и улыбалась.

- Мариша, спрячься!- прикрикнула испуганно Фрося подруге, - Сама я сейчас к тебе выйду.

Ефросинья осторожно вышла из палисадника к подруге, уводя её за руку за угол семеновского дома.

- Матушка запрещает мне с тобой дружить,- начала оправдываться Фрося, - Мечтает все меня за Лариона Сладкова выдать.

Но на лице после сказанного у подруги все еще не сходила улыбка:

- Ой, Фрося, я, кажется, понесла. Уж мутит третий день меня, - выпалила она, как будто и не заметила, только что сказанное Ефросиньей.

Фрося моргала часто глазами, смотрела на неё непонимающе. Они стояли в тени, возле растущих лопухов вдоль забора, а рядом копошились семеновские куры. Почему то это эта обстановка так позабавила Фросю своей обыденностью, и она наконец то улыбнулась:

- Поздравляю, Мариша. Это, то о чем ты мечтала, - выдавила она из себя, косясь на копошащихся кур.

- Да, Фросенька, я так об этом мечтала!- она кинулась обнимать подругу и расцеловала её щеки.

Немного остыв, Мариша внимательно посмотрела в глаза Фроси и спросила:

- Тебя надо спасать? Ты только скажи.

- Нет, нет...-поспешно ответила Фрося, выдавив и себя улыбку.- Вот выйду замуж, тоже рожу ребеночка и будем вместе гулять в Строгиновском парке.

- А как же Лёша?

- Он от меня отказался. Вот так, Мариш. Не судьба. Да бог с ним. Как вы живете с Федором?

- Лучше всех!- от счастья выпалила подруга, - Как же я по тебе скучала, Фроська!

Мариша снова бросилась обнимать подругу:

- Если тебе нужна помощь, Фрось, ты скажи, я передам Федору. Ты знаешь, все можно решить.

- Нет, Мариш, ненужно, - замотала отрицательно головой Ефросинья,- Я теперь решила просто плыть по течению. Знаешь, мою матушку месяц назад ограбили на базаре. Так это Ларион нас крупой и мукой спас. Вот и живем.

- Ты ради крупы и муки за него выйдешь? А как же любовь?- удивлено уставилась Мариша на Фросю.

- Нет её. И да выйду, раз моей семье так будет лучше, - опустив глаза, ответила та.

Мариша отступила от неё, осуждающе посмотрела:

- Как это "нет"? А у меня с Федором? У нас-то любовь! Самая настоящая любовь!

- Вам повезло, а мне нет,- ответила тихо Фрося и отвернулась,- у каждого своя судьба, Мариш.

- Судьба? Мы сами вершим свою судьбу!

- Ничего подобного. Ох, Мариш, давай не будем об этом. Я все решила.

- Но ты ведь пожалеешь?!- Мариша удивленными глазами смотрела на подругу - Ты же понимаешь, что выйдя за этого Лариона, мы не сможем общаться? Да что ты вообще сможешь в браке с ним? Ведь он коммунист только на бумаге, а сам тайком в церковь ходит, и свечки ставит за здравия и за упокой! Небось, уже и свадьбу наметил? Когда? Осенью? Зимой?

- В сентябре...- тихо ответила Фрося.

- Фрося, да что ты с собой делаешь?! Ты же пожалеешь! Да посмотри на наших матерей! Они в свои сорок как старухи выглядят, а про любовь даже и не мечтали! Всю жизнь как лошадь упаханные, да любимо битые, нашими отцами! Да разве это жизнь?! Каторга!

Фрося закрыла лицо руками, но она не плакала, просто было не выносимо слушать правду.

- Я все это понимаю, но я уже дала согласие. Пути назад нет, Мариш.

- Всегда есть!

Фрося отошла к забору и, подперев его плечом, продолжила:

- Нет, Мариш, я не могу отказаться, я уже согласие дала. А тебя я искренне поздравляю. У тебя все сложиться.

Мариша и Фрося еще с минуту стояли и молчали. Потом Мариша развернулась и пошла прочь. Фрося смотрела ей вслед, смотрела и плакала. Домой она вернулась вся красная, опухшая, что не смогла этого не заметить мать. Она подошла поближе, внимательно посмотрела на неё:

- Куда это ты ходила?

Фрося села на лавку и вытерев со щеки слезы, ответила:

- Мариша приходила. Больше не придет.

- И ты из-за этого ревешь?

- И из-за этого тоже.

Больше Фрося ничего не сказала, сидела на лавке еще с пять минут, потом встала и вышла в огород поливать грядки.

Через неделю жара немного спала и пошли долгожданные летние дожди. Все жители города были в предвкушении грибной охоты. А пока все жили своей привычной жизнью. Фросю все так же провожал с работы Ларион. Тамара помогала по хозяйству и успевала сбегать к Петрушевым, доила у них корову и чистила свинарник, за это ей выдавали каждую неделю немного крупы и муки. Илья каждый день пропадал на организационно-общественных работах: то спектакль какой репетируют для малограмотного народа, то на митинг уходит, то за бесплатно помогают каким-нибудь инвалидам, пришедшие с войны, по хозяйству. Степанида тоже крутилась как белка в колесе и дома и на огороде, но больше всего её занимали мысли, где достать бы средств на Фросину свадьбу.

Все шло своим чередом и все были поглощены своими заботами, пока в одно дождливое утро прямо домой не принесли конверт. Передали лично в руки Степаниде и поспешно ушли, оставив женщину наедине с загадочным предметом. В доме уже на тот момент никого не было, все разбежались по своим делам, поэтому Степанида, не отрывая глаз от конверта, прошла к столу, села за него и, взяв в руки нож, стала аккуратно его раскрывать. Из конверта со звонким грохотом выпал желтоватый круглый предмет, укатив под стол. Степанида отложила конверт, с трудом залезла под стол и, нащупав рукой что-то круглое, села обратно на табурет. В раскрытой ладони она попыталась рассмотреть, что это. Этим предметом оказалась пуговица с выгравированным двуглавым орлом. На вес она показалась совсем не легкой и Степанида вслух сама себя спросила:

- Золотая что ли?

Степанида аккуратно отложила пуговицу в сторону, сердце её забилось громче и быстрее. Она вытащила из конверта несколько писем, обмотанных бечевкой, но её заинтересовало другое письмо, лежавшее, как будто отдельно от всех и почерк отличался от других. Степанида осторожно раскрыла его и ахнула, оно было написано женской рукой! Руки задрожали, но сделав вздох, женщина принялась читать. Раньше все письма читали ей либо муж, либо дети, а сама она умела читать только по слогам, но сейчас она не могла никого ждать.

"Здравствуйте, уважаемая Степанида Афанасьевна...": начала читать Степанида и в груди что-то сжалось. " Здравствуйте, уважаемая Степанида Афанасьевна. Пишу вам письмо уже в десятый раз и не отправляю. Разрываю и жгу. Но это я все же, наверное, отправлю. Заранее прошу вас, не проклинайте меня, я такая же женщина, как и вы. Мне трудно писать, мои слова пляшут, а текст совсем не строиться, как подобает в историю, которую я хотела бы вам рассказать. Это история моей любви к вашему мужу. К любимому Захару, которого больше с нами нет..."- пальцы Степаниды как будто ослабли, и она выронила на стол письмо. Уставившись в него, она пыталась понять, явь ли это или сон. Её тело все задрожало как от холода в безумной тряске, а в глазах заплясали белые пятна. Собрав все свои силы, она дрожащими пальцами снова взяла письмо и продолжила читать:"... К любимому Захару, которого больше с нами нет. Но, я начну по порядку, Степанида Афанасьевна. Меня зовут Наталья Алексеевна Силагина, я работала в школе и рано стала вдовой. Тогда еще первый раз, но об этом не будем. Это было ночью. До этого шли бои. Шли уже неделю. Мой дом был крайний на селе и тогда, ночью, они постучали в мои окна. Я не хотела открывать, но они мне угрожали, что сожгут и я открыла. В дом занесли раненого его, Захара. Я точно знаю, что именно тогда я его и полюбила, с первого взгляда, с первого вздоха. Я ухаживала за ним, готовила ему, стирала и гладила, помогала принять баню, я прятала его в подполе, когда на селе искали коммунистов. Я молилась за него. Я была счастлива весь тот месяц. Я не знала до этого такого нежного чувства. Но потом он ушел, ушел дальше бить врага. Я его ждала, и знаете, он пришел, пришел ровно через шесть месяцев. Мы были так счастливы, как дети. Мы жили как муж и жена. Мы даже вместе выходили в народ и не стеснялись этого. Он называл меня Таточкой. И да, он рассказывал мне про вас, про детей, про ваш дом. Он меня посвятил в вашу историю знакомства, и да я знаю, что он вас никогда не любил. Я вас презираю и горжусь вами одновременно. Вы для меня великая женщина. А я не могла жить без него, не смогла. Я уехала тогда с ним, на фронт, на самую передовую. Я не могла иначе, не могла без него. Я работала санитаркой, кухаркой, прачкой и всем кем была нужна там. Не презирайте меня, пожалуйста. Я его любила и люблю. До конца своей жизни буду любить. Степанида, прошу вас, поймите все правильно и простите его и меня, если сможете. Мне сложно писать, я залила слезами это письмо, но я допишу, простите меня за это. Степанида, наш Захар погиб героем в бою, сорвав перед смертью с белогвардейца эту проклятую пуговицу. Он сжал её в руке и выпустил только, когда дух покинул его тело. Это было в конце апреля этого года. Господи, я не могу это вспоминать. Он был весь в крови, на нем не было живого места. Похоронила я его на местном кладбище. Господи, как же это трудно, дай мне сил. Но бог был ко мне милостив, я родила через неделю прекрасную дочь. Я назвала её в вашу честь. Я назвала её Степанидой. Надеюсь, она станет такой же сильной и мудрой женщиной, как и вы.

Степанида, я, наконец-то отправляю вам это письмо и эту проклятую пуговицу. Пусть вы и ваши дети знают, что Захар не был трусом, он пал героем. Вместе с этим отправляю и его письма, которые он вам так и не отправил.

Простите меня и Захара, Степанида.

С уважением, Наталья Алексеевна Силагина"

Степанида положила дрожащими руками письмо на стол, а сама попыталась встать, но в глазах все потемнело и она чуть, было, не рухнув на пол, упала обратно на табурет. Около часа она просто сидела и смотрела в одну точку. Внутри была пустота, тьма и внутри в груди все жгло огнем. Больше Степанида ничего не слышала и не чувствовала. Наконец-то встав, она еле добралась до кровати и, упав на неё, лежала, уставившись в стену до самого прихода Фроси.

Ефросинья ворвалась в дом неожиданно как вихрь, счастливая с кофтой в руках, свернутой в форме узелка.

- Матушка! У нас за столовой на полянке опят выросло видимо не видимо. Так нас всех работниц туда отправили, собрать, а я и нам собрала. Сейчас помою, и пожарим картошку с грибами. Вот Тома и Илюша обрадуются. Матушка, ты меня слышишь?

Фрося положила кофту на стол и увидела конверт и письма. Взяв в руки письмо, она снова обратилась к матери:

- Матушка, это от кого? Матушка, вы меня слышите?

Степанида громко вздохнула, но ничего не ответила. Тогда Фрося села за стол и стала читать письмо. У неё затряслись руки и похолодело все внутри и, дочитав его до конца, она снова повернулась к матери и обратилась:

- Как так, матушка? За что он с нами так? Чем мы это заслужили? И эта мерзкая женщина смела еще такое писать!

- Фрося, - вдруг подала голос Степанида, - сожги это поганое письмо.

Фрося встала медленно из-за стола, взяла дрожащими пальцами за край письмо и пошла к печке. Пока она пыталась разжечь огонь, мать резко приподнялась на локтях и крикнула:

- Стой! Стой! Оставь его! Я его сама спрячу! Отдай его мне!

Фрося послушно подошла к матери и отдала ей прямо в руки:

- Матушка, да ведь она врет. Поганая, бабенка, какая. От злости и зависти написала! Не верь ты ей!

- Сама разберусь. А Тамаре с Ильей ничего не говори про это письмо. Поняла?

Фрося стояла, сжав губы, и молчала.

- Ты поняла?- повторила вопрос мать.

- Да, матушка.

- И к Пелагее сходить надо. Просила она меня очень. Ох, не переживет она таких новостей. Ты вот что, доченька, дай мне отлежаться сегодня. Сил нет. Сама приготовь ужин. А я уж завтра все сама им расскажу, что отца их больше нет, и к Пелагее сама схожу.

На следующее утро на дом как будто упала непроницаемая тьма. Все ревели, скорбели, а Степанида, вытерев слезы, все-таки решилась пойти к Пелагее, а потом и к Глаше.

Пелагея жила в доме сына с невесткой и пятью внуками на четыре комнаты. Дом был большой, просторный, с большим крыльцом, со светёлкой, с садом и огородом, да большими хозяйственными постройками. Сын женился поздно, поэтому все пять внуков были не старше десяти лет. Сама Степанида пришла в этот дом всего лишь второй раз в жизни. Её все в нем удивляло: сад с яблонями и вишнями, занавески на окнах и цветы в горшках на подоконниках, красивая новая резная мебель, большое зеркало в раме и два красивых дивана в гостиной. Войдя в дом, она только и рассматривала все великолепие, пока её не окликнула сама Пелагея. Она подозвала её к столу и стала ждать, пока Степанида заговорит.

- Ну,- нетерпеливо начала Пелагея, сев, напротив за стол - Не молчать же ты пришла, Степанида?

Но Степанида не могла ничего вымолвить и просто села за стол на красивый стул с мягкой спинкой. Она вздохнула, посмотрела, зачем то на фотокарточки семьи на стенах и начала:

- Письмо мне пришло, Пелагея.

- Какое письмо? От кого?- а у самой в глазах тревога, но голос держит строгий.

- Пелагея...Про Захара мне написали.

- Не тяни кота за хвост, говори уже.- Пелагея начала злиться и стукнула тростью об пол.

- Погиб он,- сказала резко Степанида, и ей как будто вдруг стало легче - В бою погиб.

В глазах Пелагеи вдруг появилось сомнение, которое быстро сменилось отчаянием, и она отвернулась в сторону окна, закрыв плотно глаза.

- Врешь! - вдруг вскрикнула она и снова стукнула тростью об пол - Врешь! Мне сон на пасху был! Жив он! Жив!

Старуха с трудом встала со стула и снова принялась кричать:

- Врешь, Степанида! Врешь! Жив мой крестник! Знаю! Жив!

- Пелагея, вот те крест, погиб, - Степанида стала поспешно креститься - И мне плохо, ведь надежда была у меня. А теперь нет её. И у детей её нет. Сами мы по себе теперь. Ну что же это такое? За что ты на меня наговариваешь? За что?

Пелагея громко дыша, промолчала и ушла в свою комнату. Степанида осталась одна с молчаливой невесткой Пелагеи. Та смотрела на неё с жалостью, а потом вовсе проводила её за ворота, пообещав, что их семья обязательно поможет с поминками.

До Глаши Степанида шла, не поднимая головы. Для неё все, что вокруг сейчас не существовало. У дома Рысковых её встретила Аглая с вечно злыми глазами и резким голосом. Если бы не Глаша, которая во время выскочила из палисадника, то Степанида бы просто ушла. Глаша, загоревшая от работы, обняла мать и, почуяв неладное, отвела её на скамейку. Они сидели, молча, какое время, пока Степанида не решилась:

- Глаша, доченька, беда у нас.

- Что случилось, мама?- испуганно спросила Глаша.

- Твой отец погиб.

Глашу как будто ударили обухом по голове. Она сидела ошеломленная, дыхание перехватило, в горле пересохло, как у странника в пустыне. Её накрыло чувство отчаяния, жалости и вины. Она сидела на скамейке рядом с матерью и не могла вымолвить и слова. Из глаз потекли дорожкой слезы по щекам, она всхлипнула, но дыхания опять как будто перехватило.

- Ничего, доченька, поплачь,- успокаивала её мать,- Я вот не могу. Слез что ли больше нету...А ты плач.

Степанида положила голову Глаши к себе на колени и стала гладить её по волосам. Она испытывала сейчас чувство жалости к дочери, которая искренне скорбела об своем отце. Она же, Степанида, испытывала к Захару только ненависть. Он её предал. Как ей простить его? У неё даже слез нет. Только жжет в груди сильно и сжимается нутро от чувства стыда к себе и злости.

Через три дня в доме устроили поминки. Народу пришло много, большинство приходили ради еды, чтобы хоть тут принять горячую пищу. Были и знакомые и родственники и просто бродяги. Была и Пелагея с невесткой и внуками. Зря за неё беспокоилась Степанида, старушка была живее живых и уходить на тот свет от потрясений не собиралась. К вечеру Степанида уставшая от соболезнований людей, села на кровать и смотрела на карточку сына. У неё гудели ноги, болела спина, но об этом она сейчас не думала. Глаша и Фрося еще мыли посуду у печки в чугунке, пока она думала, как теперь жить дальше. Ну, выдаст она Фросю замуж, а Тамару и Илью все равно как то надо подымать. Слезы так и не проступили, не почувствовала она жалости к Захару. Она была глубоко несчастна. Ей наплевать на ту женщину, ей было жаль себя. Она была несчастна и сейчас и тогда.

7.

Свадьбу Фроси и Лариона с сентября перенесли на середину октября. Народу было много, гуляли три дня. Молодые не только расписались в современном загсе, но и ради матерей обвенчались в церкви. Платье для Фроси взяли на прокат в ателье Морозовых, а туфельки одолжили у невестки Пелагеи. Даже фотокарточку сделали в фотоателье у еврея Гофмана. На той карточке Фрося получилась грустной и стояла на ней отстраненно, как будто и не с мужем. Стол для этого времени состряпали очень даже приличный: и гуси жаренные, поросенок с кашей, пироги с грибами, пироги с ливером, пироги с рыбой, ватрушки, курник, студень, рыба фаршированная, колбаса кровяная, пельмени мясные да остальной закуски полные столы. Три дня в доме Сладковых гремела гармонь, звенела посуда, сотрясались потолки и пол от пляса и пели песни до утра, били и посуду и били друг друга трое молодца, а потом пришло время опохмеляться и наводить порядок после гостей. Сама Фрося, стиснув зубы, терпела все это торжество, которое ей было противно. Ей казалось, будто её продают, как корову, Лариону, а не замуж выдают. Оттого и слезы текли её без конца, а гости, в особенности старухи, кричали, что это к долгому и счастливому браку. Все были счастливы, все родственники, но не Фрося.

А сама свадьба даже очень удалась и это благодаря Лариону, который без продыху ходил работать и днем и ночью и по выходным, не забывая еще и будущую жену до дома проводить. Скопил почти все на свадьбу сам. В доме постель для молодой жены даже отделил шкафом и натянул занавеску, чтобы Фрося не смущалась присутствия его матери.

Все в доме Сладковых было Фросе непривычно и враждебно. Она до сих пор не могла привыкнуть к новой фамилии и к своему мужу. Ларион был же ласков, пытался ей угодить, всякий раз просил мать не нагружать её работой. Марфа же невзлюбила невестку, смотрела косо, молчала либо ворчала в её присутствии. Фрося пыталась не вступать с ней в конфликт и делала все молча, как полагается невестке, либо уходила к себе за занавеску и, вздыхая, смотрела в окно, откуда отрывался великолепный вид противоположного берега.

Но не только Ларион зарабатывал на свадьбу, свою лепту внесла и Степанида. Она, отбросил все свои страхи, снова стала торговать. Вместе с Тамарой ходила за грибами и на следующий день шла на стихийный рынок, который образовался на пересечении Конной и Базарной улицы. Среди двухэтажных деревянных и каменных домов ходило много народу разного типа и многие, нет да нет, подходили к торгашам, рассматривали товар и даже покупали. Теперь Степанида была осторожней и каждый раз выглядывала беспризорных мальчишек в толпе, чтобы вовремя спрятать деньги. Даже после свадьбы дочери, она продолжила ходить на рынок продавать или обменивать овощи на крупу, либо пекла постные лепешки и шла на вокзал, на ночной поезд и продавала всё оголодавшим пассажирам.

На дворе уже наступил декабрь, и многое стремительно менялось. Глаша ждала ребенка и должна была родить уже в марте следующего года. Илюша теперь везде таскал с собой ту самую пуговицу, показывая всем её желающим и рассказывая, какой его отец герой. Тамара же замкнулась в себе, редко разговаривает, все скучает по отцу и неохотно ходит к Петрушевым, часто прогуливая работу.

Фрося так же по утрам уходила на работу, но вставала она еще раньше, чем до замужества, чтобы успеть покормить скотину, подоить корову и поставить самовар. Марфа же обязательно её в чем то упрекнет, а Ларион вежливо попросит всех сесть за стол и молча, попить вместе чаю перед работой. Домой теперь возвращаться не хотелось. Ефросинья каждый раз искала повод задержаться на работе, например, помочь уборщице помыть полы или крыльцо либо помогала пересчитать ложки и миски, чтобы все были на месте. Она нарочно шла медленно и в круговую, чтобы поменьше побыть дома. Фрося все мечтала, что придет такой день, когда дом Сладковых и её муж станет ей родными, привычными, но пока он не наступал. С Маришей они виделись в последний раз на её свадьбе, тайком, попрощались и больше она её не видела. Это еще больше топило её в море печали и безнадежности. На работе все женщины удивлялись, почему Фрося не летает от счастья, ведь замуж вышла не за калеку, не за старого, а за относительно здорового молодого мужчину! За глаза её обсуждали, называли её не благодарной. Они вон: кто вдовы, кто с инвалидами живут, а то и пьяницами, которые все пропивают и бьют всю семью, а ей достался Ларион! Не честно! Только уборщица баба Надя понимала молодую женщину и говорила ей: "Терпи. Жизнь все расставит по полочкам. А ты терпи". И она терпела.

Больше всего она хотела сейчас потяжелеть, родить ребенка, чтобы в её жизни появился хоть какой-то свет. Но пока изменений внутри себя не чувствовала, да и супружеский долг отдавала, сжав зубы, терпя и мечтая чтобы все это быстрее закончилось. "Неужели все так живут?": иногда думала она, глядя в окно на противоположный берег: " Неужели вся жизнь пройдет так? Без радости? Без любви? Зачем тогда жить?".

Она даже не заметила, как пролетел декабрь и вступил в свои права новый 1922 год. На дворе был мороз такой, что воздух мерзнет и жгет не прикрытое лицо, а вокруг все белым бело.

Ефросинья в тот день была выходная на работе и утром она вышла на крыльцо, чтобы веничком вымести напорошенный снег. Она старательно его мела до обледеневшего дерева, что не заметила, как из коровника вышла Марфа.

- Ах ты, сучка, корову мою отравила! Тварь ты поганая!

Марфа, держа в руках вожжи, накинулась с этими словами на Фросю и стала стегать ими. Фрося от неожиданности, прикрывая лицо руками, не удержалась и свалилась вниз с крыльца, больно ударившись боком о заледеневшую дорожку. Боль так сильно разрослась, что перехватывало дыхание, и она не могла вначале даже двигаться, а Марфа, как будто не заметила падения, все стегала её вожжами и кричала, как бесноватая. Фрося все же встала на четвереньки и пыталась уползти, как животное, от сбесившейся свекрови. Эту дикую картину увидел Ларион, который выбежал из дома на крик матери. Он кинулся к ней, вырвал вожжи из рук.

- Мама, что случилось? Что вы творите?

Он кинул вожжи в снег, а сам схватил мать за руки, которыми она попыталась колотить его жену, и легонько встряхнул.

- Мама, да что случилось?

- Сучка твоя корову нашу отравила!,- с этими слова она осела на снег и завыла.

Ларион, не замечая, Фроси, бросился в коровник, где на вычищенном дощатом полу лежала корова с выпученными глазами и с трудом громко дыша. По сердце его это зрелище резануло, жалость к скотине к горлу подступила. Он вышел, помог матери встать со снега, потом попытался поднять Фросю, но та отбивалась от его рук и Ларион плюнул на это дело.

- Не виновата Фрося. Трава, какая-то в сене была несъедобная, а может и болезнь. За ветеринаром надо бы сходить. Вы в дом обе идите, и больше не деритесь, а я за ним сам схожу.

Фрося медленно встала, посмотрела в сторону уходящего мужа, а потом на свекровь.

- Ну, чего уставилась? - дерзко спросила Марфа её,- Иди дров из дровника принеси. Тут я еще хозяйка.

Лариона не было около двух часов, а пришел он с еле державшимся на своих ногах, единственным ветеринаром в городе - Семеном Константиновичем Вишняковым. Тот, принял чарочку от Марфы, поплелся в коровник, открыл свой чемоданчик и начал "колдовать" над коровой. Фросю туда не пустили, чтобы не мешалась, и она все это время сидела на своей кровати и смотрела в замершее окно. Обида и несправедливость заполняли её с головой, а тело все жгло от ударов вожжами. Хотелось прямо сейчас пойти к реке и нырнуть в прорубь, где бабы полощут белье, и всё, всё закончить одним разом.

Из темных и липких мыслей её выдернули голоса в сенях. В дом заходили Ларион и Марфа. Голоса их были радостные, веселые. Они громко отряхивали снег с одежды и с обуви, оставляя после себя небольшие лужицы на полу.

- Ну вот,- начал весело Ларион, - А вы боялись, мама. Вылечил! Поставил на ноги нашу Рыжуху! А ты на женку мою наговорила, да и побила не за что.

- Ничего, послушнее будет,- сухо ответила Марфа.

Ком в горло подступил Ефросинье, слезы потекли и глаз и она, упав на подушку лицо вниз, зарыдала.

- Ну что ты, Фрось, - вошел за занавеску Ларион и ласково заговорил с ней, - все уже решилось. Тебе бы радоваться, а ты тут море развела. Дурочка, ты еще у меня маленькая. Ничего, пройдет. Завтра Рождество, надо в мире жить. Ты полежи, а потом матери помоги, все-таки канун Рождества сегодня, день такой важный.

И Фрося, полежав еще с получаса, все-таки встала с постели и без эмоций, делала все, что ей велели. Ларион же отправился на базар, в надежде еще успеть, что-нибудь купить к Рождеству. Ему на встречу попадались уже везшие на санках туши свиней из мясных рядов, несущие вязанки баранок, калачей, а в витринах лавок стояли наполовину пустые горки с колбасой и копченой рыбой.

Канун Рождества - был любимым днем Фроси в детстве. Он был каким-то особенным волшебным, уютным. В её семье в этот день никто не ел и не пил, пока на небе не появлялась первая звезда. Поэтому маленькая Фрося с наступлением сумерек, постоянно выбегала во двор и высматривала в небе яркую звезду и если она виднелась, то с торжественными криками забегала в избу, сообщала всем что пора принимать пищу. В такой день Степанида всегда готовила пшеничную белую кашу с медом, её они ели после утреннего возвращения с церкви, а потом уже ждали первой звезды, чтобы сесть за праздничный стол. Ах, уж этот праздничный стол. Каких только не было кушаний: и щи с мясом жирные, и жареный поросенок, студень и пироги с ливером, с мясом, с изюмом и покупной мармелад, пряники в глазури, баранки... А на подоконнике, почему то, всегда горела свечка на маленьком подсвечнике, и от этого все казалось, каким-то не реально сказочным. Как же было тогда хорошо, ведь в этот день она, Фрося, всегда ждала только самого лучшего и мечтала только о хорошем. Во что же этот день превратился сейчас?

Марфа сегодня в церковь не ходила, но белую кашу с медом сготовила. Ели молча её, как будто их кто-то заставлял через силу, а потом стали ставить пироги в печь к праздничному столу. Но в доме не было праздничного настроения, а наоборот, все подавляло, все было напряженно, как будто били разряды молний в воздухе. Пироги сегодня будут с морковью и с капустой, ватрушек немного, а с базара Ларион принес замороженных лещей и вязанку баранок, это все что ему досталось. Марфа стала жарить рыбу, а к столу уже были готовы мясные щи и студень.

- Скромный стол, - оправдывался Ларион, - Но и время сейчас не легкое, за корову тоже пришлось из кубышки копеечку достать. Не разгуляешься, а что делать. Потерпим. Бог терпел и нам велел.

- Вот правильно, сынок,- поддерживала его Марфа, - Бог терпел и нам велел. Не голодаем, как некоторые, и на том спасибо.

Фрося, молча, выполняла свою домашнюю работу, стараясь не реагировать на речи свекрови и мужа. Ей хотелось прямо сейчас сбежать к себе домой, но понимала, что мать погонит её обратно, как когда то её сестру Глашу. Живет ли сейчас Глафира счастливо? Нет, конечно, просто терпит. Да, Ефим её больше не колотит, пьет пока в меру, но нет-нет да влепит пощечину или за косу оттаскает. Но куда ей уходить? К матери? Так та снова вой подымет. К Черновым? Так там Клаша болеет, вот-вот на тот свет уйдет. Куда же? Вот и Фросе тоже некуда. Остается только терпеть. День прошел и ладно. Так может и жизнь вся пройдет и закончиться это мученье.

После появления звезд на небе, Марфа и Фрося стали накрывать на стол. Пришла тут и соседка Кривая Дарья. Села со всеми за стол, выпила чарочку и повеселевшими глазами посмотрела на Фросю:

- Ой, Фроська, везучая ты, стерва! Такого мужика отхватила! Небось, и ночами жарко рядом с ним спать?!

Марфа махнула на неё рукой:

- Да что ты мелешь, Дарья?

- А я то что?- удивилась Дарья, - Я сама-то несчастная, мужиком своим брошенная. Завидую я молодым девкам, а они, ровно дуры, счастья своего не видят. Все плачут, и домой рвутся. Вот я замуж выходила за своего безрукого Степана и то берегла его. Пылинки с него сдувала. Лишний раз работу за него делала. А он, сволочь такая, сбежал! Без рук и то сбежал!

Ларион вдруг рассмеялся:

- Да ты ж его колотила, Дарья!

- Била, потому что любила!- весело ответила она и подняла рюмочку, - Ну за праздничек!

Выпив, Дарья продолжила:

- Вот матушка моя слепой была и то мне говорила. "Ты, Дарья, хоть и безобразна как мятый самовар, но отчаянная девка. Ты любого скрутишь, только меру знай, а то люди шарахаться будут. Я и послушала её. Лупила Степана так, что ночью потом и одеял не надо было. Ох, и жарко с ним нам было!

- Бесстыдница! - смеялась Марфа, - Ну что ты говоришь такое, Дарья?

- А я-то чего? Правду говорю. Не выдержал он мою пылкую любовь, сбежал, черт окаянный! Хоть и рылом не вышла, а детишки у меня имеются, да какие! Залюбуешься! Не в меня, славу богу, пошли. В черта, моего, окаянного, все трое!

- Дарья!,- осекла её Марфа - Негоже в праздник нечистых упоминать.

- Ох, хорошо с вами тут, да идти надо. Сестра то моя, которая Устинья, в постель слегла. Говорят от голодухи. Ты мне пирожка какого-нибудь дай в честь праздника, я ей отнесу, а она вас век потом не забудет.

Марфа послушно нарезала пирога с морковью, с капустой и ватрушек и все передала Кривой Дарье. Та откланялась и поспешно ушла. В доме сразу стало как будто темнее и воздух гуще.

- Вот как оно,- вслух стал рассуждать Ларион,- мы тут на жизнь жалуемся, а кто-то от голода уже подняться с постели не может.

- За грехи это им послано,- осекла его мать,- Заслужили, значит. Весь род Кривой богохульный, вот и посылают болезни и голод.

- А дети на улицах тоже заслужили?- вдруг резко спросила, молчавшая всю дорогу, Фрося, - Они тоже нагрешили?

Марфа сверкнула на неё глазами, сжала губы в ниточку, но ответила:

- Они плод греха, поэтому и грешники.

- Так и вы, дорогая мама, тоже плод греха. Так почему им хуже, чем вам?

Марфа, стало было, открыла рот, но тут вмешался Ларион, который подошел к матери и, положив руку ей на плечо, произнес:

- Не будем в праздник ссориться. Не в этот день. Давайте посидим за столом вместе и поговорим о хорошем.

- Не буду я больше сидеть с ней за одним столом!- вдруг закричала Марфа и резко убрала руку сына со своего плеча - Не заслужила она такой чести! И есть из одном посуды с ней не буду! И чтоб к корове моей больше не подходила! Ведьма! Сына околдовала и меня с ним поссорить решила?

Марфа подбежала к печи, где стоял веник. Схватила его и набросилась на Фросю. Ефросинья выбралась из-за стола и, добежав до угла, где стоял иконостас, прижалась там, закрыв лицо руками. Она чувствовала, как веник хлестал по её рукам, по груди и плечам.

- Мама, что вы в праздник творите?- кричал Ларион, пытаясь отнять у матери веник, - Мама, под иконами ведь стоите!

Марфа остановилась, посмотрела на иконы и перекрестилась, потом отдала сыну в руки веник и села за стол.

- Что же ты наделал, сынок, ведь такие невесты были, такие все были славные, а ты выбрал эту, - качая головой, бормотала Марфа, - Ведьма. Околдовала она тебя. У меня тебя украла. А ведь мог на Меланье Крошиной жениться. Была бы послушной и верной женой. Слов бранных даже не знает. А чем тебе дочь Казаковых пришлась не по нраву? Не красива? Так жена и не должна быть красивой, за то какая набожная, какая чистая душой Настенька. Я о такой дочери всегда мечтала, да бог только пять сыновей дал и то в живых только ты и остался.

- Мама...,- пытался её остановить Ларион, но мать его не слышала.

- А Игнатьевы? Они свою дочь согласны были за тебя выдать. Сейчас бы поросенка молочного ели, да ветчиной закусывали. А то, что на лицо прыщавая, так с лица воду не пить. Твоя то, женка, чем их лучше?

- Люблю я её, мама, - ответил Ларион

- Не любовь это, похоть одна. Я тебе Леночку из Больших Оврагов предлагала. Помнишь? И семья там приличная, и хозяйство имеет и с новой властью в дружбе. Иван Васильич, её отец, помог бы тебе на хорошую работу устроиться. Не руками бы жилы надрывал, головой бы думал, да с портфелем ходил. А ты?

- Не нужен мне никто, мама. Поймите вы меня.

- Не меня, не твоего отца не спрашивали, хотим мы жениться или нет. А женили! Я вас пятерых родила и еще троих до срока не доносила! А все же жили с твоим отцом, хоть и выбрали за нас все родители. Жили!

- Опять вы про это. Мама, хватит. Не будет уже как прежде. Ради праздника, перестаньте! Прошу вас!

Марфа замолчала, только было слышно всхлипы Фроси, которая так и сидела, закрыв руками лицо, в углу под иконами. Старуха встала из-за стола, строго посмотрела на невестку:

- Чего расселась? Со стола прибери! Закончились гости!

Фрося вытерла слезы и, всхлипывая, встала и стала убирать со стола. Оставшуюся ночь она не спала. Не могла. Тело её болело, но больше всего душа. А утром, еще до того как начали ходить детишки по домам, она, выйдя из дома, сразу пошла к матери, но дойдя до своей улицы, вдруг что то в её голове переменилось и она развернувшись, пошла обратно.

Двенадцатого марта на праздник Низвержения самодержавия у Глаши родился сын. Назвали его Василием. Василий Ефимович Рысков. Отец мальчика так обрадовался очередному сыну, что выбежал радостный на улицу с рюмкой и бутылкой водки в кармане пиджака и стал каждому прохожему предлагать выпить за здоровье новорожденного Васеньки. Аглая не вмешивалась, она только гордилась за сына.

Степанида тоже была рада за дочь, что её семейное счастье не рухнуло, а наоборот приумножилось. Она сидела возле дочери, гладила её по голове и успокаивала.

- Я Томку за Фросей послала. Вот придет, посмотрит на тебя и на племянничка и сама может скоро понесет.

- Мама, не до этого мне..., - уставшим голосом пресекла её Глаша.

- Ты отдыхай, отдыхай. Свое главное дело ты уже сделала.

Вскоре пришла и Фрося. Она была уставшая, похудевшая за последнее время, но, видя сестру в постели, она улыбнулась.

- Вот, недавно только из бани её перенесли...- сказала мать, - Ты на Васеньку то посмотри, Фрось. Крикун такой родился!

Фрося подошла к зыбке, где лежал Вася, посмотрела на нового члена семьи. Он был сморщенный, немного синий и кричал как сумасшедший, что даже было не понятно, откуда у него столько сил, ведь родился он меньше, чем прежде его старшие братья.

- И правда, крикун, - подытожила Фрося, глядя на маленькое тельце.

Внутри себя она ничего не почувствовала, хотя почему то шла с мыслью, что её наполнит нежность и материнский инстинкт. Но ничего не произошло. Фрося обратно подошла к сестре, села на краешек кровати. Та с улыбкой на неё посмотрела:

- И тебя такое ждет.

- Как бог даст,- сухо ответила Фрося.

- Всем дает.

- Не всем, Глаша. Ты лежи, отдыхай, ты очень устала.

- Устала...,- с той же блаженной улыбкой ответила ей сестра.

Домой Фрося возвращалась со смешанными чувствами. Она должна была радоваться за сестру, но почувствовала только зависть и обиду. Войдя в дом, её встретила Марфа, спросила, кто родился и, услышав ответ, молча, продолжила месить тесто в кадушке, а Фрося зашла за занавеску, села на кровать и стала, как обычно смотреть в окно. Все ей тут постыло, не было радости в её семейной жизни. Хотелось в прорубь с головой, но маленькая, хрупкая надежда еще теплилась в её сердце и не давала свершить этот страшный поступок.

А в семью Рысковых одновременно пришла и радость и траур. Через два дня после рождения Васи, на реке провалился под лед Николаша, за которым не усмотрели старшие ребята. Тело найти так и не получилось, и у Глаши, от произошедшего, пропало молоко в грудях. Аглая ругала её, что та вроде как специально решила еще и младшего заморить, и чуть не на коленях просила накормить маленького Васеньку. Степанида, узнав, об этом, не стала впадать в истерику, а решила искать кормилицу для младшего внука, пока не поздно. Вместе с Тамарой обегали всех недавно родивших женщин по городу, но никто так и не соглашался. И только одна женщина, про которую они узнали от третьих лиц, согласилась кормить ребенка. Эта была вдова белогвардейца, недавно родившая дочь, но та умерла уже через месяц от поноса, а молоко никуда из грудей не исчезало, и приносили только невыносимую боль. Звали эту женщину - Мария Федоровна Соловьева. Жила она у бедной старухи на Водяной улице, снимая угол в её грязной избе. Зарабатывала Мария Федоровна частными уроками, но время было такое, что уроки нужны людям редко, да и платили все больше едой или просто кормили обедом. Обдумав, Степанида все-таки решилась обратиться к ней и та, на её счастье, ей не отказала.

В доме Рысковых смотрели на Марию Федоровну с подозрением и презрением, но жизнь маленького Васи сейчас была важнее. Она стала не только кормить грудью Васеньку, но и в перерывах учила Петю и Ваню читать и считать, читала им маленькую детскую книжку. Жила она теперь тут же, с ними, а спала в бане. Глаше очень нравилась эта женщина, она постоянно спрашивала у неё совета, осторожно, чтобы не услыхала свекровь. Она слушала, когда та читала детям или что-то им объясняла. Какая же славная женщина, эта Мария Федоровна. И только Ефим и Аглая смотрели на неё косо, как бы терпя её присутствие из-за вынужденных обстоятельств.

- Глашенька,- обращалась к ней Мария Федоровна,- вы умеете читать?

Смутившись, Глаша отвечала:

- Три зимы в школу ходила, библию читала, матери письма от отца.

- Это очень хорошо. Но кроме этого, что-то еще читали?

Глаша еще больше смутилась:

- Нет, отец запрещал и мать тоже.

- Плохо. Но все это исправимо. У меня есть сборник стихов, могу вам одолжить. Возьмете?

И Глаша согласилась. Теперь в свободную минуту и подальше от зорких глаз свекрови, она доставала маленькую книжечку, открывала и читала её. Там были стихи и о любви, о родине, о чести. Каждый стих, как маленькая история. Это её успокаивало и уносило далеко от тяжелого бремени потери ребенка. По ночам она рыдала, а утром снова вставала и делала по дому всю работу, пытаясь не думать, что её маленький Коленька так и остался подо льдом в потоке холодной реки. Работу уборщицей она тоже бросила, сил с рождением ребенка, ходить, туда не стало. Она очень похудела и как будто почернела лицом, но заботливая Мария Федоровна не давала ей сойти с ума и она жила дальше.

Фрося же в это время винила себя в смерти Коленьки. Она считала, что все это произошло из-за её зависти и злобы. Недаром свекровь её ведьмой называет. Она три раза уже ходила вечером к проруби, стояла на краю, смотрела в бездну, но так и не смогла совершить, то, что хотела - покончить с собой. Фрося возвращалась домой и делала вид, что ничего не случилось, будто все как обычно, слушая ворчание свекрови и молчание мужа. Иногда после работы она забегала к Глаше, чтобы проведать её и помочь по дому. Она быстро сдружилась с Марией Федоровной и вскоре стала брать у неё книги. Книг конечно у женщины было не много, но больше чем у всех Рысковых, Масловых и Сладковых. Фрося с упоением читала Пушкина и Тургенева, и прятала от свекрови книги под кровать.

Скоро прошел и любовный хмель Лариона и он стал все чаще огрызаться на Фросю, все больше поддерживать мать. Мог толкнуть её и даже дать пощечину, а после супружеского долга заявить, что она холодная и бесчувственная как рыба. На дворе уже звенела апрельская капель и многие были в предвкушении праздника Благовещения. Марфа понесла в церковь осветить, испеченные Фросей, просфоры, пока Ларион сидел за столом дома над бутылкой самогонки и закусывал солеными огурцами. Фрося же в церковь не пошла, сидела за занавеской и смотрела в окно. Её уже третий день мутило и сон накануне приснился странный. Будто стоит она посреди широкой реки с прозрачными чистыми водами, а воде этой видимо невидимо рыбы, да вся она большая, жирная с красным брюшком, а чешуя на солнце так ярко серебриться. Стоит Фрося по колено в реке, руки в воду опустила, и в руки сразу рыба далась и не сопротивляется, а Фрося гладит её по чешуе, как кошку, и чувствует внутри себя радость и восторг. Проснулась с улыбкой на лице и весь день ходила загадочная, что свекровь смотрела на неё как на блаженную.

- Фроська! - крикнул вдруг ей Ларион, - Жрать, то дашь? Лапша чай уже готова!

Фрося осторожно встала, вышла из-за занавески, прошла к печи и ухватом достала чугунок с лапшой и гусиными потрохами. Подала чугунок на стол мужу, принесла ему ложку, проверила, остыл ли хлеб и пирог с гречкой и грибами. Потрогала пальцем, вроде остыли и, нарезав на блюдо пирога и хлеба, тоже поставила рядом с мужем.

- Грибов то с погреба принеси, для кого солили,- недовольно опять попросил её Ларион - Как блаженная, ей богу...

Фрося опять, все, молча, сделала, как он велел. Потом снова ушла к себе на кровать и стала смотреть в окно, где ярко светило солнце сквозь весеннюю капель. Все, казалось, искрилось в этом волшебном свете как драгоценные камни. А вскоре пришла и Марфа, принесла освещенные просфоры с церкви и велела поделить их: какие-то покрошить корове, какие-то птице, а остальное съесть самим для здоровья. Потом Марфа осуждающе посмотрела на сына, но говорить ему ничего не стала, а только положила для себя и Фроси ложки на стол. Сделав, все, что велела свекровь, Ефросинья тоже села за стол и молча после одобрительного кивка головой Марфы, стала потихоньку хлебать лапшу, заедая просфорой.

В этот день для всего честного народа устроил представление Семилюбов. Устраивал он в принципе это представление каждый год. Его люди заранее ловили сто голубей, сто воробьев и еще сто синиц и на Благовещение они выносили клетки с птицами за ворота, кликали всех прохожих. Другие же выносили столы за ворота, куда ставили водку, коньяк и разную закуску. Все желающие могли выпить и закусить бесплатно, а другой человек Семилюбова начинал весело наигрывать мелодии на гармони и петь разные не всегда приличные песни. Вокруг все становились пьяные, веселые, бабы и мужики танцевали под гармонь, а дети все пытались урвать побольше вкусностей со стола. Кульминация этого представления была в том, что все клетки с птицами открывали и выпускали на волю одновременно. Смотрелось это зрелищно и под ахи и вздохи баб и мужиков. И когда все птицы были выпущены, Семилюбов, погладив свой большой живот, произносил:

- Ну, вот и я свои грехи за год отпустил,- и уходил обратно за ворота.

Детьми Фрося с сестрой и братом тоже бегали каждый год к воротам Семилюбова, посмотреть, как выпускают птиц и наесться досыта разными деликатесами, которые выставляли на стол. Было дело, доставался ей два раза сочный оранжевый апельсин. Его она не забудет никогда. Светился он как солнышко в её руках, и ела она его по дольке каждый день, пряча потом остатки от брата и сестер.

Весело было детьми. А сейчас Фрося ждала пока и этот день закончиться. Окончательно опьянев от самогонки, Ларион ушел спать в их кровать, оставив свою жену и мать за столом одних. Марфа сидела, молчала, но видимо, поняв, что её сын все-таки уснул, начала разговор:

- Ефросинья, ешь ты плохо в последнее время. Бледная ходишь. Устаешь все время. Лапшу почти не ела, только все огурцы с просфорами ешь. Уж не понесла ли ты?

Фрося залилась краской:

- Не знаю, мама.

- И крови у тебя нет. А это тоже знак.

Фрося медленно встала из-за стола:

- Время покажет, мама. Я со стола сама уберу, вы ложитесь, отдыхайте.

Марфа пожала плечами, но больше говорить ничего не стала. Фрося убрала все со стола, потом, оглядев комнату, вздохнула и вышла в сени. Там она села на лавку рядом с пустой кадушкой и задумалась. Недавно в столовую приходили работники просвещения и агитировали девушек записываться на курсы для грамотности. Сам курс был двухмесячный и был совершенно бесплатным. За то бумага о прохождение данных курсов расширяло возможности для девушек, например, поступить на другую работу, либо получить лучшее образование. Фрося очень хотела записаться на них, ведь в будущее она своё представляла не в столовой, моя чужую грязную посуду, а в другом, в лучшем месте. Было только два но: её беременность и муж со свекровью, которые не одобрят этого решения. Первое занятие начнется уже после первого мая и до этого времени ей надо успеть решить и записаться. И все-таки решение она приняла. Записаться!

На следующий день она шла на работу с волнением в сердце. В перерыве между сменами рабочих, Фрося отпросилась у заведующей столовой Поликсении Маркелловны, которая с язвительной улыбкой отпустила её на двадцать минут. Фрося не шла, она летела в комитет! Он находился недалеко от столовой в кирпичном двухэтажном здании. Войдя во внутрь, Фрося увидела множество девушек, женщин и парней, что стояли в фойе и общались на какие то увлеченные темы. На стенах висели яркие плакаты, призывающие покончить с безграмотностью, религией и пьянством. Ефросинья сначала растерялась, но подошедшая к ней молодая девчушка, на вид, даже младше её, спросила к кому она.

- Я на курсы записаться, - неуверенно ответила Фрося, оглядываясь вокруг.

- Ааа, так это вам на второй этаж к товарищу Еркемеевой. Я вас провожу.

Фрося послушно пошла за девчушкой вверх по лестнице, завернула налево и после предварительного стука в дверь они вошли в просторный кабинет с двумя большими окнами. Они так её удивили, что не заметила, как к ней подошла женщина с короткой стрижкой и в мужских коричневых штанах. Эта женщина протянула ей руку и поздоровалась:

- Здравствуйте, товарищ. Меня зовут Раиса. Раиса Константиновна Еркемеева. А вас?

Фрося сначала растерялась: от необычного кабинета, от внешности женщины и в особенности, как она была одета, как уверенно говорила. Девчушка позади хихикнула и скрылась за дверью, а Раиса Константиновна подала жест рукой, чтобы Фрося села за стол. Ефросинья села за лакированный дубовый стол, посмотрела на большой шкаф напротив, а потом неуверенно посмотрела на женщину.

- Я на курсы записаться, - выдавила она из себя.

Раиса Константиновна села за стол напротив неё и улыбнулась:

- Это очень хорошо. Так как вас зовут? У вас же есть имя, фамилия, отчество?

- Есть, - все так же неуверенно отвечала Фрося.

- Ну, вот и хорошо. Назовите.

- Ефросинья Захаровна Сладкова. Замужняя.

Женщина снова улыбнулась:

- Ты в рабочей столовой работаешь?

- Да, оттуда я, - уже более уверенно ответила Фрося, стараясь не смотреть на коротко стриженую женщину.

- Помню. Видела. Это я своими ребятами к вам приходила. Я очень рада, что ты пришла, товарищ Сладкова. Ты идешь правильным путем. Если бы ты знала, как я переживаю за вас, девушек, которые бояться ломать старые устои и двигаться в светлое будущее. Скажи мне, ты грамотная?

- Три зимы при царе в школу ходила, а после месячные курсы грамотности еще прошла, - уже бойче отвечала Фрося.

- Вот молодец, товарищ! - она открыла ящик у соседнего шкафа, не вставая с места, а просто, тянувшись всем корпусом до него, достала оттуда исписанную бумагу и положила на стол и с соседнего стола таким же образом взяла карандаш,- Записываю тебя на наши курсы!

Поплевав на карандаш, она быстро записала Фросю в этот список, а после резко встала и снова протянула ей свою руку через стол:

- Поздравляю вас, товарищ Сладкова, вы приступаете к обучению второго мая в шесть вечера! Мои искреннее поздравления!

Раиса Константиновна произвела на Фросю неизгладимое впечатление. В столовую она уже возвращалась другим человек, человеком с целью в жизни, с надеждой в душе. Ведь все вокруг стремительно менялось, менялась страна, люди. И Фрося только это начала понимать. Да, конечно, многие предрассудки были еще настолько живучими и не давали женщинам почувствовать себя свободными. Подчиняться семье, подчиняться мужу, его матери и отцу - это так прочно осело в женских головах с рождения, что те, кто смог снять с себя " оковы предрассудков", воспринимались как минимум "порченная".

Но все же колесо перемен крутилось и набирало обороты, создавая новое государство с новыми людьми. Мы не можем повлиять на времена, но времена меняют нас.

8.

Прошла Пасха, прошла Первомайская демонстрация. В городе неожиданно началась конфискация церковных ценностей в помощь голодающим, хотя сам декрет уже был рабочим с прошлого года. В самом городе и ближайших селах все заклокотало, забурлило как адский котел. Пошли расстрелы, аресты и даже закрытие церквей. Верующие устраивали сходки у закрытых дверей, стояли с иконами, кто-то молился, пытаясь разжалобить власть, но в ответ слышали выстрелы и мат. Возле церквей часто после этого лежали трупы и пятна крови на земле. Все было уже давно решено.

На весь город осталась лишь одна церковь, где священник добровольно отдал все и тихо по ночам проводил свои службы, стараясь успокоить словом своих прихожан. А судьба других была печальной: одни взрывали, разрушая до последнего кирпичика, другие отдавали под народные нужды. Одна такая церковь стала детским домом для голодающих детей преимущественно из Поволжья, так и из ближайших сел и деревень.

А ведь кроме этого, не смотря на то, что официально гражданская война подходила к завершению, все еще активно шли бои, погибали солдаты, мирные жители, но в основном многие демобилизовались и возвращались к себе домой, где все было разрушено, где буйствовал тиф и голод. На улицах города было опаснее, чем даже впервые дни революции.

В эти неспокойные дни Фрося ежедневно по будням ходила на курсы после работы. Мужу и свекрови она лгала, говорила, что на работе задерживается или к матери ходила, а в другой день к сестре. Марфа первые недели мая только охала и переживала, за то, что происходило со священниками, церквями и их прихожанами и до Фроси дело не было. Ларион же почти каждый день оставался подрабатывать у себя в мастерской и тоже не сильно волновался, где пропадает его жена.

У Фроси в эти ни была относительная свобода. На курсах она познакомилась с интересными людьми, в особенности общалась с Дусей Кожевниковой, Лидой Андреевой и Лёней Фотиевым. Все они были, кроме Дуси, одного возраста, обсуждали темы и помогали понять друг другу, если кто-то отстал. Для Фроси открылся какой-то другой мир, мир возможностей. А как ей нравился учебный класс, где проводились занятия. Там были такие же огромные окна до потолка, как и в кабинете Еркемеевой. А какие люстры висели, какая лепнина на потолке и на стенах! Когда их преподаватель проводил лекции, то его голос громыхал по классу так, что слышали его даже на задних рядах.

Радовалась Фрося не долго, таким переменам в жизни. Прямо перед Троицей, еще второго числа она как обычно возвращалась с курсов вся счастливая и одухотворенная. Войдя в дом, она не сразу заметила, что за столом с серьезными лицами сидели её муж и свекровь. Сняв платок с головы, Фрося внимательно посмотрела на них, её сердце неожиданно громко застучало, что отдавало прямо в ушах.

- Ты где была?- прогромыхал злой голос Лариона.

Фрося стояла на месте, как вкопанная, и не могла выдавить из себя и слова.

- Ты где была?- повторил Ларион вопрос, и только сейчас Фрося заметила хлыст в его руках.

- С работы пришла, задержали,- неуверенно ответила она.

- Я ходил к тебе в столовую, закрыта она уже как четвертый час. Так, где ты была? Шалава! С кем шляешься?!

Фрося молчала, только съежилась вся и холодок по спине прошелся. Когда Ларион встал и уверенно пошел в её сторону, она хотела было сбежать за дверь, но в последнюю секунду он успел её схватить за ворот кофты и повалил на пол. Он бил её хлыстом так остервенело, как будто вымешал на ней всю вселенскую злость, а Марфа все так же, молча, сидела за столом и наблюдала за этим, даже, кажется, с улыбкой. Устав, Ларион бросил хлыст на пол и ударил со всей дурью ногой по её животу. Потом повторил удар еще пару раз и сел, пыхтя на лавку

- Домой не пущу!- кричал он, - В сарае жить будешь! Шалава!

Потом встал, взял её за косу и выволок Фросю в сени. Она даже не кричала, от боли, она еле могла дышать и двигаться. Ей только умереть. И только Марфа, заметив много крови на полу, вдруг как будто пришла в себя и забеспокоилась.

- Хватит, Ларион! Ребенка угробишь!

Ларион её слов не расслышал, а только рывком за волосы поднял Фросю, выволок из дома и, бросив на крыльцо, закрыв за ней дверь. Фрося не помнит, сколько она там пролежала, истекала кровью, пока её не спасла Кривая Дарья. Та, услышав шум, вышла у себя на крыльцо, все слушала, прислушивалась, а когда послышались глухие мучительные стоны Фроси, не смогла просто стоять и ждать. Она пробралась в открытую калитку ворот Сладковых, ахнула от увиденного и, без промедления стала её поднимать с земли. Держась за Дарью, Фрося плелась с ней по улице в сторону госпиталя, где лежали преимущественно ветераны и раненые. Но она бы и не дошла живой до него, если в это время на телеге не проезжал бондарь дед Силуян. Видя такую картину, он остановил свою клячу, помог перетащить на телегу Фросю и тронул в больницу. Приняли сразу, хоть и с возражениями, отправили её в операционную. Фрося ничего потом не помнит, кроме боли и отчаяния.

Очнулась она только на третий день, когда лежала в палате еще с шестью женщинами. Фрося не сразу поняла ужас произошедшего, у неё все болело, болела голова и в внутри как будто было пусто. Вспомнив, что было, она завыла на всю палату, а женщина рядом встала с кровати, и тихонько подойдя к ней, сказала:

- Главное что сама жива. Еще родишь.

Кто-то усмехнулся:

- Дуры! Да радуйся, что от этого живодера не родила! Не заслужил!

Фрося не долго была в сознании, она снова отключилась и пришла только на следующий день, когда у её постели сидела мать и Глаша. Они виновато смотрели на неё и тихонько вздыхали.

- Фросенька, доченька,- тихо говорила мать,- Как же так?

Фрося молчала. Она отвернулась и закрыла глаза.

- За что он с тобой так? Ну что ты сделала?- не унималась мать.

В палате кто-то снова усмехнулся, как и вчера:

- А много поводов мужикам надо?

Глаша посмотрела с укором в сторону голоса и увидела постриженную под мальчишку женщину в теле. Она лежала на кровати и смотрела прямо ей в глаза.

- Ну чего, касатка, смотришь? Не права я? Видишь у меня косы? Нет? А это мой черт их срезал, за то, что на опохмелиться не дала! Да кости поломал, что и ходить с того месяца не могу. Как тебе, касатка? Не права я?

Глаша промолчала, отвернулась к сестре и попыталась взять её за руку, но та отдернула её, спрятав под застиранной серой простыней.

- Ты лежи, Фрось, поправляйся, - обратилась она к ней, - А уж его мы без ответа не оставим. Приготовим подарочек.

В словах сестры Фрося услышала призыв к возмездию, и в душе загорелся огонек надежды. Месть! Только месть сейчас спасет её!

На следующий день к ней в палату вошел Петр Семенович Соловей, он все спрашивал про тот день, записывал карандашиком и попросил её в конце расписаться. Фрося все сделала, как от неё потребовали. Теперь она ждала возмездия.

- Правильно, девка, - говорила женщина с короткой стрижкой, - Так их проклятых!

В день выписки она уверенно пошла в родительский дом, где её уже ждала взволнованная мать. Она помогла Фросе раздеться подвела её к столу, где уже вскипел самовар, а сама села напротив:

- Ой, Фрося, что твориться. Ведь Лариона то в милицию забрали и с работы погнали его. Он, оказывается, материал из мастерской воровал и продавал на рынок, а деньги себе в карман клал. Вот как повернулось!

- Я разводиться завтра пойду, матушка, - без эмоций сказала Фрося, - И не останавливайте меня, все равно разведусь.

Степанида промолчала, хоть внутри все у неё протестовало против решения дочери, а Фрося встала из-за стола и ушла к себе на кровать. Лариона и, правда, арестовали за воровство. Как потом объяснил Соловей, за ним давно наблюдали, записывали все его приходы на рынок, где он продавал кожу спекулянтам. Директор мастерской сам давно его подозревал, но никак не мог найти доказательств, что бы предъявить работнику за ущерб. Но история Фроси, подбила Соловья прикрыть разом эту деятельность и посадить обидчика женщины, из-за которого она потеряла еще не родившегося ребенка и сама чуть не умерла. Судьба сделала свое дело. Все расставила на свои места.

Убитая горем, Марфа, стояла днями и ночами у здания народной милиции, ловя Соловья, чтобы выпросить помилование, но после того, как она чуть не накинулась уже и на него, то пришлось ей пригрозить сроком, она и исчезла раз и навсегда. За то стала проходить мимо дома Масловых по десять раз на дню и кричать проклятия, то мазать ворота экскрементами. Не выдержав этого, однажды Фрося выскочила из дому, схватила женщину за ворот кофты и потащила её к колодцу:

- Утоплю тебя, старая! Утоплю!- кричала Фрося, таща за воротник визжащую Марфу.

Дойдя до колодца, Фрося отпустила воротник женщины, а та, повалившись на землю, кричала в её адрес проклятия.

- Нет, Марфа, это я проклинаю и тебя и твоего Лариона! Проклинаю! А еще раз пройдешь мимо моего дома, утоплю, старая ведьма! Слышала меня? Утоплю!- прошипела Фрося.

С тех пор Марфа больше не ходила мимо их дома, а после развода, Фрося вернула себе и старую девичью фамилию, чтобы ничего больше её не связывало с тем мужчиной, который причинил ей столько боли. Новая жизнь началась у Ефросиньи Захаровны Масловой.

Фрося не забыла отблагодарить за своё спасение Деда Силуяна и Кривую Дарью. Каждому принесла по пирогу с гречкой и луком, да каравай хлеба. Те плакали, вытирали слезы, но угощение все-таки приняли.

Работу в столовой ей пришлось бросить, так как работающие женщины возненавидели её, ведь она развелась с мужем, которого посадили! Ему сейчас её ласка нужна, поддержка! Неблагодарная! Постоянные склоки вынудили заведующую пойти на крайние мера, и попросила Фросю уйти добровольно, что та и сделала. Теперь она каждый день по утрам ставила тесто, вечером из него пекла с матерью пышки и пирожки с картошкой, морковью или капустой, а ночью с корзиной они шли на вокзал, где продавали это голодным пассажирам. Курсы она, конечно, все пропустила, но записалась на сентябрь, чтобы начать заново. А пока она радовалась новой свободной жизни. На базаре Фрося даже купила с рук новую кофту, хоть и ношенную, но относительно новую и лучше прежней, а Мария Федоровна продолжила давать ей книги и обсуждать вместе с ней о прочитанном. К слову о Марии Федоровне. К сентябрю Рысковы решили отказаться от её услуг, купив козу и решив теперь, что прокормят Васю козьим молоком. Это решение было Аглаи, которая боялась, что может случиться грех под её крышей, так как Ефим стал чрезмерно ласков к женщине. Фросе было жаль эту женщину, и она предложила пожить у них, пока не наступит лето, когда будет легче найти другое жилье, но та категорически отказалась. Уже в середине сентября Фрося узнала печальную новость, Мария Федоровна покончила с собой, утопившись в реке. Это так расстроило её, что она не смогла не придти в дом Рысковых и не спросить, глядя в глаза, Аглаю Степановну:

- Вы довольны? Вы довольны? Мария Федоровна покончила с собой! Она утопилась!

Но в глазах Аглаи она не нашла сочувствие, или, хоть немного, вины, и это еще больше распылило её гнев:

- Вы бесчувственная и не достойны называться женщиной! Вы даже не понимайте, почему я на вас кричу! У вас нет никакого понимания! Вы просто бессердечный и черствый человек! Вы как камень! И ты, Ефим, ты тоже виноват! Это из-за тебя Марию Федоровну прогнали на улицу! Да, на улицу, как собаку! Ведь она выкормила Ваську! Спасла его! А вы? Вот как отблагодарили! Живите с этим! Живите и не подавитесь!

Фрося развернулась и ушла прочь, оставив в молчании всю чету Рысковых. Ефим первый пришел в себя, покачал головой и удалился на двор, а Глаша осела на стул и, молча, стала плакать, глядя в пол. И только Аглаю не тронули речи Фроси и эта новость. Она просто как обычно пошла к печке и стала выгребать оттуда сор, иногда попутно ругая тараканов.

Курсы Фрося окончила уже второго ноября. Получив свидетельство об окончании, она принесла его домой и положила в сундук, где, когда то лежало её приданное. Она еще не знала, что с ним делать и решила попридержать его до лучших времен, а пока она каждый день все так же с матерью ходила на ночной поезд, продавать пышки и пирожки. Раскладывать начинку особенно любила Тома, а Илья первым снимал пробу и обязательно хвалил, причмокивая от удовольствия.

Такой образ жизни Фросе даже очень нравился, но внутри неё, что-то все-таки хотело перемен. От прежней замужней жизни ей напоминали только шрамы от хлыста на спине и на руках, все остальное она пыталась не вспоминать и в свободное время стала снова посещать избу-читальню, где в комнатке на втором этаже, жила Мариша со своей маленькой дочкой Розочкой.

- Пусть уж Федор не обижается на меня, что не удержалась в столовой. Не могла иначе, - оправдывалась Фрося перед подругой.

- Вот еще! И правильно сделала, что ушла из этого гадюшника! - качая Розочку на руках, воскликнула Мариша - Не переживай, Федор так же считает. Ты уж лучше меня прости, Фрось, что узнала я обо всем поздно. Не пришла тогда в больницу...

- Что ты! Что ты!- запротестовала Фрося, махая на неё рукой,- Не думай даже об этом. Ведь у тебя дочка, когда тебе до сплетен. Сама я виновата, ведь ты меня предупреждала. Вот как всё закончилось. Может и детей больше не будет...

Мариша с жалостью посмотрела на подругу:

- Знаешь что? А давай пить чай!

Они прошли на кухню, как раньше, сели за большой длинный стол, оставшийся от прежних хозяев, и налив кипятка из самовара, стали молча прихлебывать, чуть подкрасив морковной заваркой и щелкать черствыми сушками. Сидели, молча, и только Розочка калякала на своем, понятным, ей одной языке.

- Значит, ты теперь торгуешь?- вдруг неожиданно спросила Мариша.

- Торгую, а куда деваться?- отвечала спокойно Фрося.- Тома с Илюшей тоже помогают. И себя прокормить и их надо. Вот с матушкой и ходим каждый день на ночной поезд.

- Опасно же?

- Опасно, а куда деваться? К Семилюбову что ли идти? Так у него за бесплатно только работать. Матушка до сих пор со спиной мается после его щедрости. Нет уж! Сами как-нибудь!

Фрося чуть помолчала, глядя в кружку, и продолжила:

- Глашу мне жалко, Мариш. Коленька как утонул, так и тела никто не нашел. Черная сестра моя ходит. Нет-нет, а к реке придет и плачет часами. Страшно за неё...

- Да, страшно...- задумчиво повторила Мариша, гладя ладошкой крохотную ручку дочери, - Ты, Фрось, не забывай меня. Приходи почаще. Так вместе легче все трудности пережить. Ты же знаешь, все решаемо, надо лишь попросить. Всегда помогу.

Фрося грустно улыбнулась подруге и робко протянула ладонь, чтобы погладить Розочку по мягким светлым волосам. Сердце как будто кольнуло и наполнилось все внутри нежностью от прикосновения к детской головке. В глазах у Фроси защипало и она, убрав ладонь, отвернулась, чтобы подруга не увидела её слез.

Домой Фрося пришла уже поздно, когда мать вытаскивала из печи пышки для продажи. Посмотрела строго на дочь, она ничего не сказала, а только продолжила орудовать ухватом в печи. Фрося же легла на свою кровать и с открытыми глазами лежала до тех пор, пока мать не покликала её собираться. На поезд они шли всегда одной дорогой, а чтобы быстрее, не в обход, проходили пустырь и маленький ручей, через который вместо мостика лежало два бревна. Фрося и Степанида уже настолько привыкли к этой, привычной им дороге, что не замечали ничего вокруг.

Случилось это уже в конце декабря под самый новый год. Тогда Степанида приболела и с жаром слегла в постель, а Фрося одна пошла продавать пирожки и пышки к поезду. Ходила она так уже почти неделю, но в тот день произошло то, чего она боялась всегда. Продажа в тот день шла не очень, обратно возвращалась она уже, неся в корзине оставшиеся три пышки и два пирожка. Как обычно перейдя осторожно в темноте мостик, Фрося шла через пустырь, по узкой протоптанной дорожке, каждый раз норовясь упасть в снег. Обычно Фрося прислушивается ко всем звукам, шорохам, но не в этот раз. Ударили её резко сзади и по голове. Фрося упала в снег. Сколько она пролежала, она не знает, но очнулась от дикого холода и от боли в голове, да в придачу её еще и стошнило. Как дошла до дома, она тоже не помнит. И только через день пришла в себя на своей постели, не понимая, что с ней и как она тут оказалась. Мать, видя, что дочь пришла в себя, плакала и крестилась, Тома тоже ревела, захлебываясь и икая одновременно.

- Почему вы плачете?- непонимающе спросила их Фрося, лежа в постели.

Мать грохнулась на колени у её кровати и, всхлипывая, ответила:

- Напали на тебя, доченька, ограбили. Ироды, бесы проклятые. Даже пальтишко твоё старенькое забрали. За что это всё?

Голова у Фроси трещала, поэтому плач матери больно отдавался в черепной коробке, и она отвернулась. Это потом ей объяснили, что ударили её по голове, забрали деньги, корзину с выпечкой и пальто сняли с неё, а вот обувь видимо им не приглянулась, совсем валенки были не презентабельные, в заплатах. А может и пожалели? Илья в тот день сбегал за своим старшим товарищем, доктором Серафимом Леонидовичем. Все два дня он был рядом, что-то давал ей выпить, и ушел, когда Фрося стала приходить в себя. Лежала она в постели с неделю, потом стала передвигаться по дому, но работать ей не давали. Тут уже наступил и незаметно новый 1923 год. Фрося смотрела из окон дома на веселящихся детей, играющих в снежки, лепящих снежных баб, на молодые любящие пары проходили мимо её дома в обнимку и мило ворковали как голубки, на толпы девок с парнями, которые пели и танцевали под веселую гармонь, да и просто люди шли по своим делам. Ефросинья вздыхала, смотря на жизнь за окнами, но голова её до сих пор кружилась, и выходить дальше двора мать ей запрещала, да и в чем? Во двор она еще накинет на себя материн овчинный полушубок, а вот как быть, если мать уйдет продавать пышки? Да, Степанида так и не бросила торговать пассажирам поездов, только теперь ходила днем вместе с Томой. Продажа днем шла плохо, и надо было хорошо побегать от вагона к вагону, от пассажира к пассажиру на самом вокзале, а там таких торгашей и без них пруд пруди. Теперь бы купить Фроське пальто какое-нибудь на зиму, да на него еще заработать надо. Приходила Мариша проведать подругу, качала недовольно головой, но что поделать? Хоть не убили и то хорошо! Приходил Соловей, все допрашивал Фросю, пытался узнать приметы нападавшего, но она так ничего и не вспомнила. Он тоже покачал головой, но что он без примет может сделать? У него и без этого десять краж и три убийства, там и с приметами, иди, попробуй, поймай.

В канун Рождества Степанида как обычно сделала белую пшеничную кашу с медом, но в церковь не пошла. Страшно ей было, ведь у единственной не закрытой церкви в городе народу было уже целая толпа, как на первомайский митинг, а тут и там ходили строем вооруженные солдаты. Если появиться в толпе хоть один провокатор, то солдаты, скорее всего, будут стрелять, а это давка, кровь и смерть. Хватит с неё уже смертей, уж лучше дома помолиться, за то все живы будут. В этот день пришла и Глаша, все еще в черном платке. С собой она привела детей, кроме младшего, те сразу облепили бабушку, стали выпрашивать пышек и пирожка. Степанида не смогла устоять перед соблазном угостить внуков и, достав из печи, еще горячих два пирожка с капустой, дала каждому.

- Берите, внучки, вам расти надо. Не грешно вам еще правил нарушать, - приговаривала с улыбкой она, - А мы уж, грешницы, пока кашу поедим, а там и до звезды первой потерпим.

В доме с приходом Глаши с детьми все как будто озарилось светом, стало уютнее, теплее, и празднично. Давно себя так Фрося не ощущала, такой счастливой. Вот только на Глаше лица не было. Она села рядом с сестрой, молча, ела из одного чугунка кашу, но как будто была не с ними, а где то далеко в своих мыслях. Потом Глаша отложила ложку в сторону и произнесла:

- Не могу я с вами тут есть. Грешная.

Мать и Фрося с удивлением посмотрели на неё, а дети, пока взрослые отвлеклись, слезли с лавки и завозились на полу около кошки.

- О чем ты, дочка? Все мы грешные, такая уж жизнь,- пыталась успокоить её мать.

- Я хуже вас всех.

Она помолчала, какое-то время, потом продолжила:

- Это из-за меня Мария Федоровна покончила с собой. Это я виновата.

Степанида отложила ложку, внимательно посмотрела на дочь, а та продолжила:

- Я сказала ей, что она не женщина, раз живет без мужа и детей. Я просто хотела сделать ей больно. Это я во всем виновата.

Глаша закрыла руками лицо и навзрыд зарыдала:

- Я убийца, я убийца...

Степанида стала гладить дочь по спине, стараясь её успокоить, но Фрося, услышав это, не смогла не спросить:

- Глаш, зачем ты хотела сделать ей больно? За что? Объясни мне.

Глафира, всхлипывая, убрала руки от лица и ответила:

- Она была грамотной, была свободной, и даже Ефим уважал её. Я лишь хотела поставить её на место. Если бы я знала...

- Не понимаю тебя, Глаш.

- Она все знала наперед меня, как и что сделать. Я стала просто лишней. А ведь у неё нет своих детей, а она все время лезла учить меня как правильно, как будто я не знала! Я - мать, а она нет! Как это возможно!

Фрося встала из-за стола:

- У неё умер ребенок, как и у тебя, а ты смела ставить её на место? Назвала её не женщиной? Так и я для тебя никто? Да она выкормила твоего сына! Спасла его от смерти! А ты её хотела поставить на место? Человека, который потерял дом, мужа и ребенка? Так значит? Так?

Глаша перестала всхлипывать, и, посмотрев сестре в глаза, ответила:

- Она была женой белогвардейца.

- И что? Глаша, и что? Она учила твоих сыновей! Мне противно всё это слушать! Это невозможно! Ты просто не представляешь, как ты мне сейчас противна! Живи с этим, Глаша!

Фрося выбежала в сени, прихватит материн полушубок. Глаша и мать посмотрели ей вслед, а Глафира продолжила:

- Я просто не могла смотреть, как он к ней относиться. Он уважал её, а меня нет...

Мать вздохнула:

- Судьба у неё значит такая, дочка. Тебе не надо думать об этом. А Фрося...ну, что с неё взять, она не поймет тебя. Ты не печалься по этому поводу, судьба у той женщины была такая. Ты тут не причем. И слезы вытри. Лучше расскажи как Васенька? Почему с собой не принесла?

- Аглая с ним уж носится и сегодня как с куклой играет. Растет, Васенька. Спит, ест, а главное что здоровый.

- Ну и правильно, что еще нам надо? Главное, чтоб здоровые и веселые были,- улыбнулась мать.

Немного остыв в сенях, Фрося вернулась, как ни в чем не бывало и сев на пол, стала играть с племянниками. С сестрой она больше в этот день не разговаривала, да и с матерью тоже. Внутри все клокотало от злости. И это в такой день! Уходя, Глаша обернулась и обратилась к ней:

- Ты прости меня, Фрось, прости, если сможешь. А пальто я завтра тебе принесу, своё принесу.

На следующий день на Рождество, Глаша и правда принесла старенький полушубок. Теперь у Фроси было хоть в чем-то выйти из дома, и можно было снова торговать пышками и пирожками на вокзале.

В конце марта по городу стали ходить слухи, что на деньги англичан собираются строить новый завод на окраине. Точно никто не знал, но в молодежных клубах и избах-читальнях уже все это обсуждали и даже говорили, что началась запись работников на стройку. Фрося сначала слушала все это в пол уха, пока прямо на улицах не увидела молодых людей, разъезжающих на телегах, с плакатами о призыве записаться на строительство завода. Они стояли на широко расставленных ногах и кричали в толпу о важности быть причастным к этому событию так убедительно, что волей - неволей Фрося задумалась. Когда отец был жив, он часто твердил, что заводы и фабрики - это не женское дело, и что все женщины, которые там работали, были блудницами. Это так прочно осело в её голове, что она даже и не знала, правда это или нет. Но что-то внутри все-таки подсказывало - это не правда! Она имеет право работать на заводах, фабриках, приносить в дом деньги и содержать этим семью и не называться за это блудницей! Имеет право!

На следующий день Фрося пошла к товарищу Еркемеевой. Застала она её уже выходящей из здания в дверях и поэтому кинулась к ней, что Раиса Константиновна выставила перед собой руки, чтобы её остановить:

- Товарищ Сладкова?- с удивлением спросила она.

- Теперь Маслова,- задыхаясь, ответила Фрося,- Я записаться на стройку хочу.

Еркемеева с удивлением посмотрела на неё:

- На завод?

- Да, на него! - восторженно ответила Фрося.

- Так это не ко мне, это тебе в их контору. Да и работа на стройке будет тяжелая, просись хоть бы в столовую.

- Раиса Константиновна, а где мне найти эту контору?- все, пытаясь отдышаться, спрашивала Фрося.

- На Рыбацкой, дом первый. Увидишь, там вывеска есть.

- Спасибо, вам, Раиса Константиновна,- и неожиданно поцеловав в щеку в знак благодарности, Фрося зайцем побежала в сторону Рыбацкой, оставив женщину в полном недоумении.

Улица Рыбацкая находилась возле реки и на ней правда раньше жили работники рыбацкой артели. Сама улица была не большой, а артели той уже давно не было, так как и рыбы в таком количестве в реке больше не водилось. Дома тут были все деревянные, простые, плотно стоящие друг к другу, так как огороды были тоже не большие, из-за присутствия песка в нем. Самый первый дом на этой улице был и самым добротным, в ней раньше была обувная мастерская, а теперь тут расположилась та самая контора. Народу возле него стояло много, большинство мужики и парни, курили без конца, матерились и бурно что-то обсуждали. Понятное дело, в городе проблемы с работой, а тут такое событие, все хотят заработать на жизнь. Фрося поначалу растерялась в этой толпе, стояла как вкопанная, смотрела все вокруг себя, пока её не окликнул знакомый голос:

- Фрося! Фрося, иди к нам! - это в толпе ей махали знакомые по курсам: Дуся Кожевникова и Лида Андреева.

Не веря своему счастью, Фрося стала пробираться к ним, обняла их крепко и расцеловала:

- Как же я рада вас видеть, девочки мои!- радостно сказала она.

- А мы-то как, Фрось,- Дуся улыбалась ей, не могла насмотреться,- Изменилась. Ты почему тогда пропала? Мы переживали! Где ты была?

- Ой, не спрашиваете меня об этом, не сейчас!- запротестовала Фрося,- Вы лучше скажите, вы тоже записывайтесь на стройку?

- Конечно! А как иначе! Это даже не обсуждается!

- А где же Лёня Фотиев?

- Лёня у нас сразу после курсов устроился в булочную на Заводской помощником пекаря. Теперь каждый день ест булки пшеничные, ест и толстеет.

В это время началась, какая-то суматоха в толпе и Лида сказала подругам:

- Давайте держаться вместе, вместе не потеряемся и быстрее запишемся. Дай мне руку, Дусь.

Чтобы пробиться хотя бы вовнутрь здания, девушкам пришлось простоять около пяти часов. Все толкались, кричали друг на друга матом, пытались пролезть без очереди. Был полный хаос и непонимание происходящего. У Фроси, казалось, все тело было в синяках от толчков локтями. Легче стало только уже когда они встали в коридоре, где узкое пространство сформировало что-то наподобие очереди. Еще час и Фрося, наконец-то, оказалась у стола секретаря, который, не поднимая глаз, сухо спрашивал: имя-отчество, пол, возраст, семейное положение и происхождение. В конце сказал, что она, Фрося, может с завтрашнего дня приступать к работе. Ни куда ей теперь идти или как ей добраться, он не сообщил. Вышла она оттуда в полном недоумении, что даже не сразу заметила, ждущих на улице подруг, которые сияли от счастья.

- Ты чего, Фрось, такая серьезная?- спросила её Лида.

- Да вот непонятно мне. Куда идти, где эта стройка, как добраться до неё.

- Вот еще! Сейчас выйдем на Базарную, там всегда стоят эти парни с плакатами, вот у них и спросим! Еще может и довезут!

- Гениально!- похвалила Дуся подругу.

Все трое весело и с энтузиазмом пошли на Базарную, где у ворот рынка стояла та самая агит-телега с двумя парнями. Самой смелой оказалась Лида, которая с улыбкой на лице подошла к ним и с задором спросила:

- А вы не довезете трех красивых девушек до этого самого завода?

Один из парней присел на корточки, чтобы лучше разглядеть девушку и с усмешкой ответил:

- Завод для начала построить нужно. Там сейчас поле голое и ветер гуляет. Тебе точно туда?

Лида чуть смутилась, но хватку не теряла:

- Точно, товарищ! Всем нам троим именно туда. Так довезете?

- Да вы хоть понимайте, что там даже спать сейчас негде, девушки?- спросил второй более взрослый парень.

- Конечно, понимаем, мы девушки грамотные!

- Ну, а если грамотные, зачем на стройку лезете? Вот постоят завод, так и приходите. Там уже и общежитие к тому времени построят.

- А мы на стройку хотим!

- Вот заладили...

- Да ладно тебе,- опять начал молодой,- Ну хотят девчонки новый мир построить, зачем мешать? Вы завтра в пять утра сюда приходите. С собой одежды, белья сменного ну и что у вас там у девчонок. Мы вас довезем. Только родителей предупредите, домой отпускают только в конце недели и то на один день. Все остальное время там жить будете.

Они ударили по рукам и девушки радостные побежали каждая к себе домой, собирать вещи и держать удар на возражения в семье на их решение. Фросе тоже досталось дома. Мать, услышав такое решение, ахнула и стала причитать, что приличным женщинам там и делать нечего. Пыталась отбирать у неё одежду, белье, запрятала гребень, но Фрося не сдавалась. Тогда мать напомнила, что Фрося не замужняя и ей вообще-то надо искать мужа, так как соседи и родственники уже шепчутся и ей стыдно оправдываться перед ними. Но и это на Фросю не повлияло. Тогда мать бросилась на пол и завыла, что, дескать, она, Фрося, совсем испортилась, стала неблагодарной и легкомысленной, что стыдно ей за неё и вообще, за что ей все это. Это было все так знакомо Фросе, что она, молча, вырвала из рук матери свой узелок с бельем и решила уйти на ночь к Черновым. Баба Клаша хоть и была не совсем здорова, но с радостью приняла её, напоила чаем и уложила на полати до утра.

- Ты на мать то не сердись,- говорила Клаша перед тем, как Фрося стала утром собираться, - Она вас любит. Как умеет, так и любит.

Еле успев к пяти добежать до Базарной, Фрося вдруг заметила на телеге только Дусю. Запрыгнув к ней, Фрося поздоровалась с вчерашними парнями и спросила и Дуси:

- А Лида где? Почему её нет?

- А вот так, не пустил её отец. Сказал, что к себе в артель устроит, чтоб под присмотром была. А меня вот некому удержать, поэтому и еду,- ответила с горькой иронией Дуся.

Фрося пожала плечами, что ж тут поделаешь. Телега тронулась, и они поехали вниз по улице. В конце Базарной они повернули на Верхнюю, потом завернули на Малую Егориху и вовсе выехали из города. Перед ними распростерлись до самого горизонта поля уже покрытые молодой сочной зеленью, а небо к этому времени было освещено весенним ранним солнышком, которое как будто радовалось со всеми, что, наконец-то ушла зима. Воздух был так чист и прохладен, наполненный немыслимыми запахами природы, что Фрося, закрыв глаза, стала глубоко их вдыхать, как будто в последний раз. А в это время они свернули с главной дороги на поле, где уже была наезженно от телег.

- Скоро уже будем, девушки,- произнес молодой парень, - Смотрите вперед.

Сначала Фрося ничего не видела, кроме самого поля, она прищурила глаза, всматривалась. Но скоро вдалеке она заметила, какие-то точки, которые по приближению оказались палатками, и было их там видимо-невидимо. Возле палаток копошилось много женщин и мужчин, а впереди было расчищенное место с величину в ипподром, где лежало множество бревен и кирпичей.

- Вот он ваш, будущий завод!- воскликнул постарше парень. - Работы тут на всю вашу молодость!

На месте Фросю и Дусю встретил мужчина средних лет и с маленькими усиками. Он потащил девушек, в какую-то палатку, что-то спрашивал, записывал, а потом передал их женщине в кожаной облезлой куртке и с короткими волосами под мальчика. Она быстро представилась:

- Василиса Даниловна Артемина, - протянула каждой руку, пожала и куда-то пошла.

Девушки бодро зашагали за ней до самой крайней палатки. Вошли внутрь и увидели, что тут располагалась спальня: шесть двухъярусных кровати, у каждой кровати по тумбочке, два стола, соединенных в один, два сундука и одна буржуйка, в которой сейчас тлел огонь.

- Это палатка номер пять, я тут главная, отвечаю за порядок, - начала гордо Артемина, - У нас не курят в палатке, не пьют водку, едим мы в столовой, а тут пьем только чай. Уборка каждый день по очереди, график я с вашими фамилиями перепишу и повешу вот здесь,- она указала на небольшой стенд, - Воровать у нас тоже запрещено, поймаем - вышвырнем без оклада, если повезет, а то и в милицию сдадим. Вот два сундука, одна в один кладет свои вещи, другая в другой. Мест других нет. В каждом сундуке вещи шести человек, своё с чужим уж не перепутайте. Накажу. Свободные койки тут и тут. Больше нет. У нас все под завязку. Встаем в пять, умываемся, одеваемся и идем в столовую к половине шестого, работа начинается в семь десять. В семь десять вы должны уже построиться на площадке и ждать пока вам раздадут задание. В одиннадцать у нас обед, конечно же, в столовой. Обед пятьдесят минут. В пять вечера окончание смены. Пока работает в одну смену, а там как скажут. Домой можно уходить только в субботу после четырех вечера, а в воскресенье в девять вечера быть тут. В десять у нас отбой. Кстати каждую субботу в шесть у нас танцы. Располагайтесь, девушки. Будьте как дома.

Артемина резко развернулась на каблуках мужских сапог и уверенным шагом вышла из палатки. Фрося и Дуся же робко прошли к своим кроватям. Фросе досталась нижняя крайняя у входа, и она вздохнула, представив, как будет тут дуть по ночам и сев, с отчаянием бросила рядом узелок с бельем. Рядом с ней неожиданно присела рыжая девушка с веснушками на лице. Она, улыбаясь, протянула ей руку:

- Маша Лещева, будем знакомы, - она пожала ей руку и продолжила, - Да вы не пугайтесь раньше времени. Тут пока такой бардак. Видишь, уже на часах половина седьмого, а мы все еще в палатке. Это потому что завтрак из города все еще не привезли, а местная кухня у нас почти и не работает. Все пока только обещают. Тебя как зовут то?

- Фрося, - неуверенно ответила та.

- Ну вот, теперь у нас три Фроськи. Давай, чтобы вас не путать, как-нибудь по-другому тебя назовем? Фамилия у тебя, какая?

- Маслова.

- Хм...- девушка задумалась.- А ну его, Фрося так Фрося. Умывальники у нас снаружи, можешь с дороги умыться там. А узелок в сундук то положи, у нас воров нет.

Фрося послушно положила свой узелок в сундук и вышла из палатки. Вдоль него и, правда были установлены четыре умывальника и деревянная бочка с водой и ковшом. Фрося зачерпнула воды из бочки, вылила в умывальник и с удовольствием умыла лицо. Потом, мокрая, оглянулась вокруг и подумала, что не может представить, что тут когда-нибудь будет не поле с палатками, а целый завод. Это же уму непостижимо! Целый завод! Неужели теперь они что-то не разрушают, а строят! И она, Фрося будет к этому причастна!

Какое-то время она еще разглядывала все вокруг, удивлялась, пока сзади к ней не подошла рыжая Маша и не позвала её пройти в столовую на завтрак.

9.

За двенадцать лет так многое поменялось, что не возможно было уже и представить, что было, когда то иначе. Завод на окраине построили, вырос вокруг него и поселок с новыми домами, заработали ясли и детский сад, школа, построена была своя пекарня, магазины, молодежный клуб, больница и даже парк. Уже нельзя было представить, что когда то на этом месте были поля, где росла пшеница и рожь, где ветер свободно гулял без препятствий, колыхая их колосья. Да и город сильно изменился, он вырос, вытянулся и обновился. Казалось, как будто и не было той разрухи, безнадеги как тогда. Как будто и не было той юной Фроси, что хотела перемен в своей жизни и не знавшая слово "счастье". Все было уже позади, и теперь она вместо стройплощадки видела перед собой построенные цеха, оборудованные новыми станками, за которыми работали люди. Сама она была звеньевой в бригаде и отлично справлялась с работой на станках, окончив специальные курсы, для доступа к работе. Сама с удовольствием выполняла свою работу, иногда даже чинив оборудование, если то выходило из строя. Сама она теперь жила в отдельной комнате в бараке, где её соседями была Дуся уже Старостина и Маша Лещева с трехлетним сыном Денисом. За это время Фрося так и не смогла сойтись для совместной жизни ни с одним мужчинам. И нет, они не были плохими, даже были достойные, работяги и многие непьющие, но не получалось у неё их полюбить. А в это время у её сестры Глаши родилось еще трое детей: Володя, Коля и Наташа. Лучше они с Ефимом жить от этого не стали, но у Глаши не было других путей реализоваться как другим и, выбрав этот путь, она бы еще родила, да две последних беременности закончились выкидышем и больше она не беременела. Работать Глаша снова вышла уборщицей в здание милиции и только с помощью Петра Семеновича Соловья, который стал уже там начальником отделения. Тамара же вышла замуж и теперь у неё была громкая фамилия - Самоварова! У неё были прекрасные две дочки, похожие на папу: Аня и Оля, а работала она нянечкой в саду. Илья же получил педагогическое образование и работал теперь в школе учителем истории и географии, успел тоже жениться, но, к сожалению, не по любви, а по залету, как говорил он сам "По великой половой глупости!". Со своей Мариной жили они как кошка с собакой, но было жаль в этой ситуации их сынишку Артёма.

Все вроде бы хорошо, но Степанида никак не могла уняться с холостой жизнью Фроси. Она постоянно, где то искала женихов, пыталась, как то свести дочь с ними, под различными предлогами подсылала их к ней домой. Это конечно не могло не нервировать Фросю, которая и без того тяготилась своим положением. На работе её хоть и уважали, но за спиной перемывали ей кости, шепчась, что с ней, что-то не так. Оно и понятно, ведь как только приходила на завод новая работница, она не проработав и года, уходила в декрет. Но не Фрося. А ведь в этом году ей исполнилось тридцать один год! Стараясь не думать о плохом, Фрося, как обычно, ходила на работу, общалась с людьми и, возвращаясь к себе, домой, пыталась унять дрожь от обиды.

В тот сырой июньский день она по обыкновению шла на работу через парк. Не о чем важном не думая, Фрося смотрела себе под ноги, стараясь не наступить новыми туфельками на лужи после ночного дождя. Уже почти дойдя до проходной завода, каблук туфельки вдруг надломился, и Фрося некрасиво повалилась на бок, больно ударившись об бордюр. Такая обида подскочила к горлу, что аж в глазах защипало от слез.

- Девушка, держите руку, - прям над ухом прогудел мужской голос.

Фрося подняла голову, увидела руку и схватилась за неё:

- Каблук сломался, а я ведь их только купила, - зачем то сказала она.

- Ничего не вечно. Нога не болит?

Фрося пошевелила ногой, но вроде ничего сильно не болело, как её ушибленный бок. Она отрицательно замотала головой, а мужчина, усмехнувшись, попрощался:

- Хорошего вам дня.

Фрося стояла и смотрела ему вслед. Интересно, кем он у них работает? Мужчина был высокий, в костюме, с короткими каштановыми волосами, а главное с сильной хваткой. Фрося, отпустив свои мысли, сняла вторую туфлю, и решила, что дальше пойдет босиком, а после смены как-нибудь решит эту проблему. Добравшись до раздевалки, она невзначай попыталась спросить, про незнакомца у соседки по шкафчику, Олеси. Та загадочно улыбнулась и почему то сразу поняла про кого спрашивают:

- Ну, Фроська! Ну, ты даешь! Тут за ним пол завода баб охотиться, а она с козырей пошла! Это же заместитель начальника участка из третьего цеха. Наш Макар Романыч. Ну, ты даешь!- она рассмеялась и, развернувшись, пошла из раздевалки, не прекращая смеяться.

Фрося немного смутилась, поглядела вокруг, не смеется ли кто еще, но многие сделали вид, что не слышали. Надев свой рабочий халат, косынку и рабочую обувь, она гордо пошла через галерею в свой цех. Шум рабочих станков, запах горячего металла и масла, и люди, суетящиеся вокруг, сразу окунули её в рабочую атмосферу. Как же ей это нравилось! Вот они - строители нового мира и она одна из них!

Отработав без происшествий свою смену, Фрося решила без промедлений зайти в ремонт обуви, где работал старенький Ахмет. Кем он был по национальности никто точно не нал, но по-русски он говорил давно без акцента. Если бы не его имя, то Ахмета можно было принять за простого русского старичка. Он как обычно покачал головой, поцыкал, но принялся тут же ремонтировать. Фрося все это время стояла у его будки на одной обутой ноге и старалась не смотреть на людей.

- Значит нога все-таки в порядке? Вы удачливы.

Фрося чуть не упала, оборачиваясь на голос. Позади неё стоял тот самый Макар Романович.

- Нет, все в порядке. Не подвернула, только юбку испачкала.- Фрося тут же покраснела, от того что много говорит.

- Вы из второго цеха? - неожиданно спросил мужчина.

- Да, из второго..., - удивленно ответила Фрося, цепляясь пальцами рук за будку, чтобы не упасть.

- Вот значит, где я вас видел. Будем знакомы,- он подошел ближе, - Макар. А вы Фрося?

- Да, Фрося...,- все так же удивленно ответила она.

- Я о вас слышал. Вы звеньевая в бригаде Малова. Но так и не понял, почему вы отказались быть бригадиром в своей бригаде.

- Вот оно что. Отказалась, потому что не люблю командовать.

- Вы меня удивили.

- Ничего удивительного.

Макар, конечно же, слышал о ссоре мастера и Фроси, из-за того, что она защищала другую работницу, но говорить об этом не стал. Они какое-то время молча стояли, пока Ахмет не протянул готовую туфлю Фросе. Та быстро одела её, расплатилась, и хотела было пойти прочь, как Макар Романович вдруг обратился с просьбой:

- Я могу вас проводить?

- Зачем?- машинально спросила Фрося и тут же пожалела об этом.

- Мне будет лестно проводить такую принципиальную женщину. Вы меня удивили.

- Не вижу ничего лестного. Ну, как хотите...

Макар взял её под локоть, и они пошли через парк, где росли молодые клены и дубы. Шли, молча, не спеша, как будто делали это уже в сотый раз. Фрося смотрела себе под ноги, то украдкой на него. " А у него серые глаза!": заметила она и, как девчонка, засмущалась. Уже у подъезда дома она робко попрощалась и почти взлетела на крыльях по ступенькам на свой этаж. В комнате Фрося сбросила свои туфельки и села на кровать, где пыталась придти в себя от странного дня, совсем не похожего на другие. Она загадочно сама себе улыбнулась, понимая, что в её жизни снова, что-то меняется, что уже не будет как прежде. С этими мыслями она пошла на кухню, приготовить себе яичницу, чтобы перекусить после работы. Видимо на её лице отражалось такое счастье, что это не смогла не заметить Дуся:

- Да ты сияешь, Фрося!- хрустя листом капусты, отметила она.

Фрося покраснела:

- Ну и что? Имею право!

- Конечно, имеешь, подруга. Ох, ну и пинается...,- Дуся приложила свою ладонь к своему большому животу, - Ты, Фрось, не обижайся. Я ведь только рада. Я вон тоже не думала, что Старостина найду, а нашла! И где? В очереди за хлебом! Разговорил меня, чертяка.

Она искренне улыбалась Фросе:

- Нам, может, и квартирку скоро дадут, если Старостин подсуетиться. В этих новых домах. Видела их? Там и своя кухня и даже ванная будет, - мечтательно рассказывала Дуся.

- Я за вас буду очень рада, Дусь. Вас ведь теперь будет трое.

Дуся задумалась, потом снова стала жевать капусту и подошла к окну:

- Ну, где его носит то? Попросила за картошкой сходить и пропал.

Каждый день теперь Макар провожал Фросю до дома под завистливые взгляды других женщин. Он рассказывал ей о своей жизни, о забавных случаях на работе и о своем детстве. А как-то раз в начале июля предложил ночью залезть на крышу их клуба. Это показалось Фросе таким странным предложением, но она согласилась. Оказывается, Макар хорошо знал охранника клуба, который совершенно спокойно пропустил их ночью в здание и дал ключи от чердака. Когда они залезли на крышу, у Фроси от высоты закружилась голова. Она хотела было уйти обратно, но Макар схватил крепко её за руку:

- Тут не упадешь. Не бойся.

И Фрося поверила. Они сидели на крыше как два подростка, смотрели на ночной поселок и на яркие летние звезды в небе. Никогда, кроме как в детстве, Фрося не смотрела больше на звезды.

- Ты когда-нибудь видела падающую звезду?- неожиданно спросил Макар.

- Нет, никогда не видела. Разве так бывает?- удивилась Фрося.

- Бывает. Смотри внимательно в небо и как увидишь, сразу загадывай желание.

Фрося сосредоточенно стала рассматривать небосвод в поисках падающей звезды, и когда, совсем отчаявшись её увидеть, неожиданно в небе стрелой пролетела святящая точка и исчезла:

- Вон там! Вон там она! Ты видишь?- как ребенок воскликнула Фрося, показывая рукой в сторону исчезнувшей звезды.

Она повернулась к нему и увидела, что тот улыбается:

- Конечно, видел и даже загадал желание.

Время шло уже к осени, когда к Фросе пришла в гости мать. Она как обычно ворчала и отчитывала дочь, пыталась рассказать то, про какого-то Петю, то про какого-то отличного Лёшу, попутно хваля каких-то дочек соседок, что вот они и замужем и двоих-троих успели родить. Фрося слушала её в пол уха, стараясь не разозлиться на мать. Она разлила чай, пододвинула блюдечко с сушками и старалась не вслушиваться в речи Степаниды.

- Мама, - вдруг заговорила Фрося, - меня назначили бригадиром в своей бригаде.

- И что? - с удивлением спросила мать,- Это разве то, чем нужно гордиться женщине?

Фрося серьезно посмотрела на мать:

- Все успехи, по вашему мнению, у женщин сводиться к репродуктивным достижениям, как у скотины?

Степанида от неожиданного ответа дочери открыла рот, но та продолжила:

- Не стоит людей сравнивать с коровами или овцами. Это мерзко, мама. Но если вы согласны сравнивать себя с ними, то это ваше дело. Я же, никогда такой не была. Я имею право быть счастливой и вы, кстати, мама, тоже.

Степанида хлопала глазами, пытаясь подобрать слова в ответ на дерзость дочери:

- Ты не имеешь право меня оскорблять!

- Успокойтесь, мама, я вас не оскорбляла.

Степанида резко встала со стула и пошла в сторону двери, но остановившись около неё, она вдруг тихо произнесла:

- А раньше ты звала меня матушкой.

С этими словами она вышла из комнаты, захлопнув за собой громко дверь. Фрося, оставшись одна, бросила со злостью чайную ложку на стол, и та, отскочив, с грохотом упала на пол.

- Боже, как же это надоело,- вслух сама себе сказала Фрося.

Она встала из-за стола, прошла к окну и смотрела, как фигура матери исчезает среди кленов и дубов. Ей стало, так жаль её, что хотелось бежать за ней и просить прощения. Но она стояла и смотрела, пока та не исчезла вовсе.

Осенью, когда все деревья окрасились в различные яркие оттенки желтого и красного, в парке у скамейки Макар сделал Фросе предложение. Это был конец сентября. Фрося расплакалась и даже не сразу ответила, заикаясь, вытирая попутно слезы с лица. Ей, казалось, что это не с ней происходит, не может быть так хорошо!

На совместные выходные они с Макаром решили пойти к её матери. В тот самый дом её детства, в котором она родилась, в котором росла, в котором столько было пережито. Фрося с трудом перешагнула порог и вошла в сени, где так знакомо пахло травами, сыростью и квашеной капустой. Она глубоко вдохнула этот аромат и вошла в саму избу. Степанида уже стояла на пороге, скрестив руки на груди.

- Здравствуй, мама, - робко поздоровалась Фрося, - Это Макар.

Макар нерешительно прошел вперед, видя грозный взгляд женщины.

- Степанида Афанасьевна, - наконец-то ответила та, немного смягчив взгляд, - Нечего на пороге стоять. Проходите.

Они сидели за столом и, молча, пили чай, пока тишину все-таки не прервала снова Степанида:

- Так вы жених или так?

- Жених, - ответил Макар, поставив на стол обжигающую кружку.

- Женат, небось, был?- с любопытством спросила Степанида.

- Не пришлось.

- А детей то прижить, небось, успел?- иронично спросила она.

- Как то не случилось.

- Плохо, - задумчиво подытожила Степанида,- Сам-то не местный. Откуда приехал?

- Из под Тулы.

- Вот как. А чего сюды-то приехал? Мест что ли мало? Или погнали?

- Нет, никто меня не гнал, я сам приехал по желанию на новый завод.

- А обратно-то не уедешь? Вы ведь сейчас птицы вольные, куда хотите туда и летите.

- Если и уеду то не один. С женой.

- Вот как. И когда же свадьба?- она украдкой посмотрела на дочь.

- Вот как согласие сейчас нам дадите, так сразу и в загс пойдем.

Степанида опешила от ответа. Она задумалась, постучала пальцем об стол и ответила:

- Да вот сейчас и бегите, если открыт. Чего ждать то. У вас сейчас все на ходу, не как раньше. Это у нас все с церемониями да с традициями было. Так вам оно сейчас такое и не нужно. Но вот стол для гостей сделать все равно придется. Не по-людски уж совсем будет.

Фрося вскочила со своего места к матери и стала её целовать в щеки:

- Спасибо, матушка, спасибо!

По щекам Степаниды потекли слезы, она махнула на молодых рукой:

- Идите, идите, пока не передумала. А ты, Макар, крепче её за руку держи, чтобы не сбежала.

Макар вскочил тоже с места, взял Степаниду за руку и поцеловал:

- Спасибо.

Играли свадьбу уже в конце октября, позвав многочисленную родню в родительский дом Фроси. Даже старая Пелагея пришла, опираясь на внуков, и Кривая Дарья со своей сестрой, которая все-таки выкарабкалась тогда из болезни. Справляли громко, звонко с размахом, разбив не одну тарелку и стакана под тосты. А сколько раз кричали "Горько!" и считать замучились.

После свадьбы Фрося переехала в комнату Макара. Она была больше, светлее и выходила окнами на новую школу. Каждый день они выходили из дома вместе на работу, оглядываясь на детей, бегущих на занятия и, каждый думал о том, что когда-нибудь вот так же побежит и их ребенок на занятия, с таким же смехом, размахивая портфелем в воздухе.