# Прощай, Анна

Ксения Кошникова

о прощании и прощении

Прощай, Анна


Никакой необходимости не было идти там. Все пути до бывшей квартиры куда более комфортные и короткие знал до автоматизма, прошел бы с закрытыми глазами, но все равно зачем-то потащился через поле.

Поле -- одно слово. Поросший бурьяном пустырь, сбегающий к новостройкам. Зимой и осенью -- болотце жижи из размякшей земли и подтаявшего снега, летом -- пустое мертвое суходолье -- чего потащился? То и дело цеплялся ногами за высохшие белесые стебли, отрывал льнувший к джемперу чертополох да махнул рукой: здесь он рос повсеместно в человеческий рост, и надеяться выбраться отсюда чистым мог только безумец, который верил, что можно выйти сухим из воды.

Солнце садилось, в воздухе плыла приятная и ленивая вечерняя тишина середины лета, и вокруг не было видно ни души. Странно, думал он, обычно о таких местах, как говорится, дурная слава впереди бежит, а ведь ни разу не слышал, чтобы что-то нехорошее случилось на пустыре. Хотя следов пребывания человеческого вида здесь было предостаточно. Выпутываясь из цепких стеблей, разглядывал окурки, смятые сигаретные пачки, бутылочные крышки, осколки, пакеты, сплющенные жестяные банки, грязные обрывки салфеток. Где все эти люди, думал он, неужели приходят по выходным, но место-то не рублевое, огонь не разведешь, всюду колючки, сухая трава, куда быстрее и приятнее перейти дорогу да накрыть поляну в парке. Чертыхнулся, в очередной раз запутавшись в сплетении стеблей, наклонился распутать клубок вокруг щиколотки, заметил в жухлой траве тусклый блеск и машинально протянул руку. Оказалось -- девичья сережка. Вроде бы безделица, на пустырях еще и не то найдешь, но такая же точно, один в один, была у Аньки: золотая капелька, будто стекающая с мочки.

Сердце екнуло неожиданно больно, колко. Надо же. А ведь времени уже сколько прошло: года два, не меньше.

Аня.

Ничего особенного у них так и не было, на посторонний взгляд. Познакомились лет пять назад на первой в жизни обоих серьезной работе. Его только приняли после короткого испытательного срока, она и вовсе пришла стажером: оба новенькие, с обоими никто особенно не хотел возиться и никто не церемонился. Принеси кофе, сделай копии, сбегай в магазин, проверь негативы, собери файлы в папку. Так и получилось: друг у друга на подхвате. Вместе обедали, зимой специально уходили в кафе на углу, летом -- в парк, вместе придумывали прозвища "взрослым" коллегам, оставляли стикеры с надписями, понятными только им. Все было: и взгляды, и шутки, и печали на двоих, даже одна бессонная ночь под пледом с открытым в темноте окном, с горячими боками керамических чашек, обманчивым июньским теплом так легко переходящим в промозглую сырость и затопляющими нежностью предрассветными разговорами.

А все равно почему-то не получилось, не срослось.

После работы за редким исключением оба отправлялись по своим делам, расходились в разные стороны, говорили друг другу "пока", махали руками, как будто это растянется на целую вечность. А потом, как водится, потерялись. У Ани закончилась стажировка, а его назначили на должность внезапно уволившегося коллеги, так что следующие три месяца домой приходил только спать. Никто никуда не уезжал, так и жили в одном городе, а как будто в разных. Она то и дело мелькала то в разговорах, то в сети, и он, видя ее он-лайн, между делом думал, что у нее все хорошо и каждый раз будто сердце оборачивали шелком -- даже улыбался, вспоминая. Потом и не до того стало, сменил работу, дом, даже друзей, но все равно продолжал мельком ловить новости ее жизни от бывших коллег, с которыми неожиданно для себя сохранил какую-то призрачную связь.

И так же, от общих знакомых, узнал, что Аня умерла.

После этого уже не вслушивался. Даже если бы и хотел, не смог.


Все время думал: ну как же. Как же это возможно?

Куда-то поехала отдыхать, лето, море. Какой-то автобус с туристами, какая-то авария. Ты же знаешь: так бывает, ты же сам слышишь об этом в новостях, -- с холодной ехидцей шептал внутренний голос. Неужели ты до сих пор думал, что все, что показывают по телевизору -- не настоящее?

Очень даже настоящее.

Господи помилуй, думал он, ну почему смерть не может быть подделкой, если моя жизнь ею стала?

Cказать, что новость выбила его из колеи -- , это скинуло с орбиты и отбросило на самую периферию существования, о которой он до этого и не подозревал. Нет, коллеги и друзья не спрашивали, почему на нем нет лица и где он его потерял, клиенты были довольны, начальство -- тоже, жизнь шла, мир продолжал крутиться, но как будто вхолостую. Что бы он ни делал: стоял ли в очереди за жетонами метро или расплачивался на бензоколонке, варил ли кофе, безотчетно стуча ложечкой по жестяному дну потемневшей турки, или сминал пластиковый стаканчик перед утром -- мысль о том, что Ани больше нет ни в этом городе, ни на этой планете транслировалась бегущей строкой, будто Аид выкупил рекламное место в его голове. Поприветствуем новоприбывших. Они разместились с комфортом.

Долго не мог поверить, обижался сразу на всех, особенно на себя: поначалу все пытался вспомнить ее: тело, голос, лицо, смех, но почему-то не мог. То, что делали и как проводили время -- мог, а саму ее -- не мог. Как будто кто-то стер файлы из папки с фотографиями "Аня". Вместо цельного образа в памяти мелькали какие-то детали, кусочки человека.

А вот теперь поднял из сорной травы сережку, и вспыхнуло: так же летом шел на работу, и солнце еще не разогрело асфальт, и сыро пахло ветром с реки, а Аня стояла на мосту в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, в длинной узкой зеленой юбке, в плетеных сандалиях, из которых трогательно торчали маленькие детские пальцы, восточный, почти монголоидных разрез светлых глаз, уже выгоревшие, как сухая трава, пряди волос, заговорщическую улыбку, которой они всегда улыбались друг другу при встрече -- ту самую, которая роднит и связывает прочнее клятв. И, когда она обернулась, солнце блеснуло на золотой капельке в волосах, точно сейчас в траве.

Вспомнил, спустя два года, стоя на пустыре перед многоэтажками, -- и с ужасом понял, что сейчас расплачется. Уже машинально прижал ладонь к лицу, ощущая, как затягивается на горле невидимый крепкий ремень, и вдруг услышал:

-- Нет, серьезно? Ты собрался реветь?

Обернулся. Увидел ее такой, какой вспомнил: зеленая юбка туго обхватывает узкие мальчишечьи бедра, из-под подола выглядывают маленькие запыленные ступни, загорелые руки с золотистым пушком, подсвеченные пряди спутанных ветром волос, веселые, почти смеющиеся глаза.

-- Кинь! -- она протянула руку. Белизна рубашки оттеняла загар. Египетский - передернуло его.

Не сразу понял, что еще держит в ладони маленькую золотую капельку, растерянно покрутил ее в пальцах.

-- Я не стала вот так сразу... Бросила как мальчик-с-пальчик крошки, -- она усмехнулась озорной, легкой улыбкой.

-- Аня, -- выдохнул он, каким-то чутьем понимая, что вопросов задавать не нужно, да и не важны они.

Она поймала сережку, приладила ее на место, наклонив голову, кивнула.

-- Я столько сказать хотел... -- и замер на полуслове. Вдруг понял, что все это время, все эти два года, говорил что-то. Думал -- кому-то, думал -- себе, а все было ей, Анне. Зачем ты умерла? Но не спросишь же вот так прямо, и много-много других слов, которые сейчас казались ненужными и карикатурными, точно из строчки романов на газетной бумаге.

-- Ничего, -- снова кивнула она. -- Нормально. Знаешь, так всегда кажется. Кажется, столько должен был сказать человеку, что-то, что все бы переменило, а на самом деле ничего бы и не было. Иди все своим чередом, так бы и жили дальше -- каждый сам по себе -- не страшно, оно так и бывает. И ты бы даже не скучал по мне. Не возражай, -- мягко улыбнулась она, видя его лицо.

Хотел возразить -- и не смог. Ведь правда, вертелась мысль: надо написать, надо позвонить, надо узнать, а всегда довольствовался какими-то новостями, переданными через десятые руки. И скучать, тосковать по-настоящему начал уже потом, когда понял -- новостей больше не будет. Никогда.

-- И нет никаких особенных слов, и не было их. Чего не смог сказать, того и не нужно после, -- она вдруг отвернулась и неспешно пошла вперед.

Он пошел следом, нагнал ее, но коснуться не посмел, боялся, что растает, исчезнет, только косился на мягкий профиль. Солнце теперь било в глаза, и воздух, как патиной, был подернут плотной пыльно-золотистой дымкой, будто он смотрел на ее профиль сквозь тюль.

-- Прощание, -- сказала Аня, -- прощание важно. Оно ставит точку, определяет границу. Оно нужно вам. Прощание нужно тому, кто остается, а не тому, кто уходит. Для того, кто уходит, прощание -- поворот ключа в замке. Хлопанье двери за спиной. А за порогом он весь уже принадлежит новой жизни, где все другое. А тот, кто остается, возвращается в старую, где все будто бы по-прежнему, а чего-то не хватает, что-то не так...

-- В аду для перфекционистов нет ни серы, ни огня, и лишь слегка несимметрично стоят щербатые котлы, -- мрачно вспомнил он где-то давно виденную затасканную в сети штуку.

-- Да-да, что-то вроде того, -- Анна рассмеялась. -- И ты все время ищешь взглядом этот щербатый котел, этот подвох, потому что все осталось по-старому, и возникает противное чувство, будто тебя надули. Помнишь, как в этих играх "Что перепутал художник" -- привычный взгляду пейзаж, и одна деталь -- маленькое, но чудовищное несоответствие нормальному ходу вещей. От этого берет жуть. Потому что когда все не так и все по-новому -- тут более ли менее ясно, а когда-то все по-прежнему, за исключением одной мелочи, детали, которой не было раньше или которая исчезла. Но именно она не дает тебе забыть, что теперь все по-другому, уже не так, как было, проще говоря, вообще другой мир.

Тихо и хрустко шуршала трава. Небо остывало неохотно.

-- Так ты действительно умерла? -- прикусил язык. Зачем было уточнять очевидное.

Но Аня не удивилась, кивнула спокойно.

-- И как там?

-- Ну, это сам узнаешь когда-нибудь.

Она засмеялась, взглянула на него, потом на небо. Больше всего хотелось дотронуться, подержать ее за руку, провести ладонью по золотистой щеке, чего ни разу не делал при жизни, но откуда-то знал -- нельзя.

Они шли дальше молча, еще больше замедлив шаг. Хотелось, чтобы правильные скалы многоэтажек не приближались никогда, но, как ни плетись, край шуршащего мертвыми волнами моря подбегал к щебенке и разбитому асфальту.

Не сговариваясь, остановились в двух шагах от берега с разбитым асфальтом и щебнем.

-- Все нормально, -- повторила Анна.

-- Спасибо, -- искренне сказал он. -- Я был рад тебя видеть. И ты даже не представляешь, насколько.

-- Могу вообразить, -- серьезно ответила она.

Он все не решался задать вопрос, который так и вертелся на языке с момента, как ее увидел.

-- А как, почему тебя отпустили?

-- Для тебя, -- глаза ее темнели вместе с небом. В них плыли облака, он видел свое крошечное отражение, растерянное грустное лицо.

Обводил глазами ее фигуру, точно карандашом, каждую черточку лица, изгиб губ, бровей, стараясь запомнить ее такой, впечатать в память картинкой, фотографией, улыбающейся, счастливой.

Она ждала, пока он насмотрится вдоволь. Не было смысла спрашивать, увидимся ли еще, и так знал -- нет, ключ повернут, давно уже щелкнули все замки.

-- Знаешь теперь, что хотел сказать мне? -- серьезно спросила Анна.

-- Знаю.

Она ждала, пока он вдохнет и, вложив в это слово всю свою тоску, печаль, обиду, кипевшую смолой в щербатых котлах, в которой он увязал глубже и глубже, выдохнет:

-- Прощай, Анна.

Сказал -- и сам удивился, как легко стало на сердце.

-- Прощай, -- тихо улыбнулась Анна.

Он повернулся, сделал два шага, выбираясь на асфальт, и шел некоторое время, разрываясь между желанием заплакать и рассмеяться в голос, запрокинув лицо к похолодевшему латунному небу, свободным беззаботным смехом, а может быть, и то и другое сразу, одновременно, но так и не определившись, обернулся.

За спиной шелестело сухое, мертвое море белой травы, пустырь, погост памяти, над которым садилось солнце.