# Не пахнут больше пальцы ладаном

Светлана Валентиновна Корзун

"Не пахнут больше пальцы ладаном..."


Не пахнут? В оригинале, кажется, пахнут. Ладно. Проехали.


Пальцы... Ладан... Ересь какая-то. Где только подцепил?


Строчка из стихотворения капнула мне в темечко сегодня утром, когда никаких предпосылок к встрече с прекрасным не было, ибо сидел я в...


Чёрт! Как называется деревенский сортир на улице? Никак не выясню. Впрочем, дауншифтер я начинающий - без стажа, а потому мне простительно. Слово с составляющей "даун" мне не нравится, но сознаваться, что ты слабак, вынесенный центробежной силой столичных скоростей на обочину, ещё противнее.


И тогда я придумал отмазу.


- Анька, рад тебя слышать! Как что?! Вчера обживался, сегодня уже пишу! Алё? Связь плохая. Какие девочки?! Тут край! Глухомань! Анька, ты мне деньжат подкинешь? Я адрес потом...


Ту... ту... ту...


- Анька, не кидай трубу! Ну, не могу я каждый день в этот долбаный офис таскаться. И потом, ты же знаешь - мне надо роман закончить! Иначе...


Ту... ту... ту...


Собственно, а что иначе?


Ну, не напишу я этот роман - так я его и так не напишу. Зато, какая здесь природа! И начальник-мозгоклюй в мозжечок не долбит. А тишина... Невероятная. До головокружения. До глюков.


Я подоткнул ватное одеяло, чтобы холодный воздух не морозил зад через полотно просиженного шезлонга. Одному Богу известно, каким ветром занесло этот интеллигентный дачный атрибут на участок, прилагавшийся к полуразвалившейся халупе. Приобретённый мной за кровно-занятые пятьдесят тысяч, дом выглядел... на пятьдесят тысяч и выглядел.


- Не пахнут больше пальцы ладаном, и... где-то там-сям спит печаль, - пропел я, лениво разглядывая покосившийся деревянный дворец. - Тьфу ты! Вот привязались, эти печальные пальцы!


На третий день шезлонг не выдержал моей писательской мощи и, едва не покалечив хозяина, развалился.


Впрочем, погода испортилась, и мне с ноутом всё равно пришлось перебираться в дом.


***


Я ещё не писал про самогон? О! Сей напиток в деревне знатный!


По наводке местного бомонда, дом, где можно было разжиться продуктом "от производителя", я разыскал на третий день отшельничества.


- Сколько "вискаса" возьмёшь? - спросил Клещ, выглядывая из подполья только головой.


- Не понял. Какого вискаса?


- Тю! Совсем там - в столицах - от корней оторвались. Вискаря моего, говорю, сколько возьмёшь?


И заключили мы с производителем сделку. На всю оставшуюся от дома наличность. Хлеб Клещ давал страждущим в придачу:


- Закуска за счёт фирмы! Вы меня Клещём кличете, а я, если что, гуманист!


И принялся я с того вечера летать.


Судя по тому, как укачивало - летал далеко и подолгу.


Сюжеты метеоритным дождём секли голову, но для романа не годились - скоропортящиеся, до утра не доживали. Ну, не помнил я их, хоть тресни! Был у Клещовского напитка такой побочный эффект.


Подъёмы тоже помнил не очень, хоть и начинались они все одинаково - с умывания ледяной водой из допотопного умывальника и идентификации личности путём разглядывания отражения в узкой полоске зеркала. Заканчивались клятвой "сегодня ни капли".


Кстати, деревенский умывальник мне понравился сразу, как только родственница прежних хозяев забрала мой полтак и, оформив документ - "получила пийсят тыщ за дом Нюра Суровцева" - отдала ключи от навесного замка.


Алюминиевый раритет представлял собой большую набухшую титьку с длинным соском - похожие показывают в самых недетских фильмах. В комплект к умывальнику прилагалось то самое узкое зеркало, подёрнутое сеткой жёлтых трещин, и полочка с доисторическим бритвенным помазком в жестянке.


***


Время потеряло конкретику и потекло протокольно-лениво: встал-попИсал-поел-пописАл-уснул . Всё плавно. Без реверсов.


В первую же неделю я с удивлением обнаружил, что от прежних хозяев - сволочи, больше неоткуда - мне достался не только продуваемый всеми норд-вестами и зюйд-остами дом, с копошащимися по ночам на чердаке крысами, но и пристрастие к мелодекламации. Хотя, откуда в глуши такие выверты? Причём, музыка звучала исключительно в моей голове, а вот стихи - точнее, одно - постоянно норовило вылезти наружу.


- Не пахнут больше пальцы ладаном, - промычал я раньше, чем пришёл в сознание после муторного, отравленного присутствием тварей над головой сна. - Вот заразы - эти крысы! И стишок - та ещё дрянь. Привязался, как...


День выдался по-настоящему осенний - с моросящим перманентным дождём и провисшим грязным небом. А потому сумерки в моей хибаре наступили уже к обеду.


- И как, интересно знать, Герсейфт собирается у нас выкручиваться? - я открыл на ноуте хронически "только начатый" романа.


Попытки сосредоточиться на сюжетной линии - я не сбежал, я уехал дописывать роман - оказались безуспешными: рифмованные слова засоряли эфир, пробиваясь радиопомехами сквозь едва обозначившиеся задумки.


- Что предпримет наш герой дальше?


"Ничего теперь не надо вам, никого теперь не жаль", - пронеслось в голове вместо ответа.


- Да, блин! Сколько можно?! Задрали эти "ничего не надо - никого не жаль"! - ругнулся я. - Работать! Собраться, сосредоточиться и работать!


Я сходил на кухню, наполнил стопку и сосредоточился.


Вернувшись в комнату, прочёл последние набранные строчки, для доходчивости вслух и громко:


- Герсейфт подал знак папаше Савенье, и оба направились к ничего не подозревающей помощнице. Софи, для которой уже был подготовлен небольшой аэролёт, резко повернула голову, и рыжая прядь...


У меня почти получилось нащупать неожиданный поворот сюжета.


Чтобы не упустить детали, я схватил ручку и принялся рисовать на тетрадном листе помощницу Герсейфта - андроид Софи, упакованную в угловатую капсулу.


Дальше всё пошло, как по маслу: со скоростью солнечного зайчика я мысленно перескакивал с одного возможного варианта развития событий на другой.


- Теперь знак. Нужен символ на щит.


Я ещё рисовал андроида, а параллельно-запущенная программа уже перебирала в памяти десятки геральдических элементов, вычленяя наиболее интересные.


- Символ нужен простой и сложный одновременно, а главное, запоминающийся с первого описания.


Остановившись на единственно верном, я схематично нанёс его в центр уже нарисованного магического щита.


Работа шла отлично! Ручка практически сама добавляла и подправляла детали рисунка,а мозг работал, как новейший сервер в подвальном этаже "Москва-Трэйдинг-Сити". В какой-то момент мне даже показалось, что я близок к прорыву, к прозрению... Я почувствовал, что ещё чуть-чуть, и произойдёт подключение к бессознательному, пойдёт убойная идея! У-бой-на-я! И откроется для меня ранее непостижимое, супер важное!


И тут зазвонил мобильник.


- Мама, со мной всё хорошо. Нет. Да. Ем. Сплю. Мама, не волнуйся. Глупости - твои сны. Знаки тоже глупости. Ну, какие предчувствия?! Я точный адрес Аньке продиктую, а она тебе. Да не помню сейчас. Мама, есть телефон. Здесь даже интернет есть! Представляешь, почты нет, магазина нет, а интернет есть.


Едва отключившись, я вернулся к листку с рисунками.


И тут, совершенно неожиданно, обнаружил...


Никакого андроида Софи в моём рисунке не было и в помине! Более того: можно было не приглядываться, чтобы увидеть вместо капсулы с помощницей и щита с геральдическим символом в центре... две игральные карты!


Карты!


На тетрадном листе были нарисованы две странные, но однозначно-читаемые игральные карты! Причём, в одном прямоугольнике, задуманном как капсула, был отчётливо прорисован силуэт женщины с пером на узкополой шляпе - я такого не рисовал... или рисовал? А во втором - по моей задумке щите с листом-символом в центре - отчётливо читался винновый туз. Только сейчас я понял, что схематичный виноградный лист - не свисающий, а стоящий на толстом стебле, выбранный мной в качестве геральдического знака - это пика! Обычная пика! Символ картёжной масти.


- Чушь какая-то, - сказал я вслух и торопливо перевернул листок. - Надо отвлечься, успокоиться, а потом посмотреть на рисунок свежим взглядом.


"Ты разговариваешь сам с собой", - пронеслось в голове.


- Не смотреть! - скомандовал я себе вслух, когда рука снова потянулась к листу.


"Ну, вот! Опять".


Стало неуютно. И холодно. Впрочем, холодно было постоянно.


"Отшельничество, конечно, хорошо, но... мне бы с ума тут не сойти. И не замёрзнуть", - подумал я и отправился на кухню. Греться.


Сразу согреться не получилось. Клещовский вискас был такой ледяной, что царапал горло. Пришлось через минуту повторить процедуру и для верности завернуться в оставленную на вешалке хозяйскую шаль.


"А что?! Может так всё и начинается? С разговоров с собой... Никто же не может рассказать, как сходят с ума?! Что, если так? Ты ещё думаешь, что думаешь, а за тебя думает уже кто-то другой..."


Наконец, согревшись, я отправился бродить по дому, прислушиваясь к его автономной жизни. Автономной от меня. Бесцельно слоняясь по разорённым комнатам, я убедился в догадке, что у дома есть звучание: что-то гулко ухнуло в сенях, на чердаке послышались уже привычные звуки.


Мне вдруг показалось, что я такой же старый, как этот дом, и наш конец близок. Как ни странно, мысли о старости меня не напугали - скорее, порадовала: покой, безмятежное существование, никуда не надо бежать, никому ничего не надо доказывать. В таком случае смерть - апогей покоя? И какой смысл её бояться?


"Ничего теперь не надо вам", - эхом отозвалась знакомая строчка.


Фу ты! Опять эти стихи. Что происходит?


Я пошёл на кухню и налил.


Побродив по дому ещё немного, вернулся в комнату.


- О! Рисовашки... Уже забыл! Интересно, что Клещ в самогон подмешивает? Посмотрим, как там Софи в капсуле...


Ничего не изменилось.


Перевернув тетрадный лист, я обнаружил всё ту же даму с виноградным листом в углу прямоугольника и туз виней.


***


- Не пахнут больше пальцы ладаном... - привычно нудел я под нос. - Даже красиво. Ла-да-ном...


Привязавшаяся пару недель назад строчка, похоже, навечно прописалась в мозгу.


- Ничего уже не жаль, - привычно осыпались с пересохших губ прежде чужие и чуждые, а с некоторых пор почти собственные стихи.


- Пальцы, пальцы! Кто же про них пел? Если вспомню - отвяжутся. Хотя... Не мешают. Туман - мешает. Холод - мешает. А стихи что - они же стихи.


Я отодвинул ноутбук, выполз из-за стола, поправил шарф, шаль, натянул до бровей шапку и как сомнамбула, потащился к умывальнику.


Вода обжигала, но ясность не приходила. Уже несколько дней я пытался вспомнить, с чего начинались межгалактические приключения Герсейфта... и не мог.


- Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи...


Я уставился на своё отражение.


- И показывает сейчас мне это зеркальце... Ого! "Неладное", как выражается моя Анька, показывает! - сказал я, пока не очень пугаясь.


Протерев полотенцем очки и обросшую чёрным по-кругу физиономию, я ещё раз всмотрелся в отражение, списав увиденное на излишки потреблённого.


- Ну, вот! Другое дело! А то мерещатся тут всякие... В шляпках. И главное, с чего бы? Утром принял ровно столько, сколько требуется для вхождения. Всё этот роман - чёрт его дери. Никак не пишется. Да стишки ещё эти.


Я действительно стал привыкать к незатейливым, преследовавшим меня куплетам, но тут случилось необъяснимое: однажды утром, едва проснувшись и ещё толком не продрав глаза, я увидел! Именно увидел ставшие привычными слова. "Пальцы с ладаном" материализовались! Стихи были выведены золотой краской на чёрной сатиновой ленте, причём шрифтом, явно заимствованным из революционных агиток образца года так семнадцатого.


Возможно, я не испугался бы до истерики, хотя дамой с тузом порядком расшатали без того разболтанную самогоном и лишениями психику. Но эта траурная лента, более уместная на кладбищенском венке, накручивала размашистые эллипсы вокруг моей головы.


И тут я увидел своё лицо!


Со стороны. Точно во сне... Или на экране.


Лицо было... женское!


Выскочив из-под одеяла, и, сбивая стулья, я метнулся в кухню, к единственному зеркалу.


- Чёрт! Чёрт! Чёрт!


Я кричал и крестился, крестился и снова чертыхался, а она смотрела на меня с той надеждой, с которой смотрит мать на тяжелобольного ребёнка.


- Чего... уставилась?! Не пил я сегодня! Вот те крест!


И впервые в жизни я перекрестился.


Грустная молодая женщина, соглашаясь, кивнула.


Неестественно кивнула. Медленно и - как это объяснить?! - утрированно. Точно в немом кино.


- Поверила? То есть... поверили? - зачем-то спросил я. И добавил. - Зря. Моя Анька...


И тут я понял, что разговариваю с зеркалом.


- Всё! Допился!


***


Два дня я не брал в рот ни капли. Впрочем, и ни крошки.


Выданные Клещом, хлеб и самогон закончились: остались сухари, крупы и банки с огурцами, брошенные в подполье прежними хозяевами.


Я перемыл всю накопившуюся посуду, смёл паутину с потолка, разложил на чердаке найденный в буфете крысиный яд и даже помыл пол, оказавшийся светло-коричневым, а не чёрным, как мне думалось второй месяц.


Но видение в зеркале не исчезло.


Я не мог понять, каким образом они связаны, но пальцы-ладан-женщина-виновые туз с дамой - все они были из одной цепочки.


- Господи! За что?! Сначала стихи, рисунки, а теперь ещё и вы в зеркале. Да что вам от меня надо?!


Этот вопрос я задавал отражению уже раз двадцатый, хотя, с первой минуты было ясно - ждать ответа бесполезно. И, слава Богу! Говорящее зеркало я бы уже не вынес.


- Я два дня не пью! Почему вы не уберётесь?! Кто вы, в конце концов?!


Женщина в зеркале - к слову, очень красивая, хотя и явно не нашей эпохи - лишь сжимала ладони у груди и умоляюще смотрела из-под узкополой шляпы с небольшим, похожим на фазанье, пером.


Через какое-то время - не помню, сколько прошло - я осмелел и перестал убегать от зеркала, едва отражение шевельнётся.


- Вы красивая, - сказал я, разглядывая непрошенную гостью в один из дней, когда окончательно смирился с необратимостью случившегося. - Только... Красота, как бы выразиться... Несовременная. Анька из офиса тоже красивая, но... стандартно. Как все. А у вас красота... Какая-то... Холодная.


И в тот же момент она словно очнулась от оцепенения, в котором пребывала последние дни.


Молодая женщина - в сущности, если присмотреться, девушка, - неестественно всплеснула руками и радостно закивала.


Я догадался: её обрадовало что-то случайно мной угаданное.


- Услышали важное?


Она кивнула.


- Слова? Нет? А, понял: слово. Одно слово. Оно имеет особое значение?


И она вновь торопливо закивала.


- Что же я там бормотал? Вспомнить бы. У меня, понимаете, с памятью...


Я заспешил к покрытому клеёнкой столу, но, увидев пустую бутылку и сиротливую сушку, вспомнил, что который день не пью. И не ем. Интересно, Клещ придёт? Больше про меня здесь никто не знаю.


И я вернулся к зеркалу.


Она смотрела с надеждой.


- Так. Слова. Помню. Я говорил... Я говорил... Красивая! Да! Красивая! - припомнил я.


Нет. Не то. Руки безвольно опустила, на лице гримаса отчаяния.


- Что же я ещё говорил? Дай, Бог, памяти. Несовременная? Это слово? Несовременная?


Она слегка кивнула, даже улыбнулась чуть-чуть и замерла выжидающе.


- Несовременная... Ближе, но не то. Что же ещё я плёл? Слово... слово... Было ещё одно слово. Кажется... Холодная! Вспомнил! Холодная?!


Как она радовалась! Мне даже показалось, что слеза, невесть откуда взявшаяся, скользнула на меховое манто.


Я выдохнул "yes!" Мы смогли. Не знаю что, но смогли.


- Мадам, - начал я и осёкся.


С какого перепугу "мадам"? Прежде за мной такого не водилось. А тут "мадам", да ещё вдогонку к свербевшим в мозгу "манто" и "ладану"!


- Ваши пальцы пахли ладаном! - вдруг выкрикнул я строчку, преследовавшую меня всё последнее время. - Это же Вертинский! Я вспомнил! Правильно "ваши пальцы пахнут ладаном"! Вертинский? Ведь да?


Она закивала так, что перо шляпы мелко задрожало.


- Вертинский! Точно! У него ещё есть про негра... Лиловый негр вам подавал манто! Я всё помню! Я не сумасшедший!


И с криками "нормальный, всё помню" я закружил по крохотной полутёмной кухне.


Когда мой взгляд упал на узкую полоску зеркала над умывальником, она плакала.


- Простите... Я... Просто обрадовался. Понимаете, уже мерещилось, что схожу с ума. Извините меня. И... не плачьте. Я могу вам чем-то помочь?


Кивок...


И в тот же миг в зеркале отразились глаза человека, не понимающего ни про себя, ни про жизнь ни-че-го. Мои глаза.


***


Спросите, осень или весна на дворе, и какой год - не знаю.


На моём календаре февраль девятнадцатого, а на уме и в сердце Вера Холодная.


То, что именно её вижу вместо своего отражения, догадался, едва открыл в поисковике фотографию. Если бы не единственное напоминание о двухтысячных - ноутбук...


С некоторых пор над письменным - ещё фанерным - столом, рядом с загадочным рисунком дамы и туза, появился ещё один. Приколотые к выцветшим обоям, на тетрадном листе теснились и набегали друг на друга странные стихотворные строчки.


"Не пахнут больше пальцы ладаном".


Зачёркнуто. Рядом "Вы мне пели: "Пальцы пахнут ладаном".


"Не посвящайте мне тех строк". В скобках "похоже на название".


"От испанки в стылый вечер сгину я".


Подчёркнуто: в половине восьмого вечера, шестнадцатого февраля.


"Вам сиротством долгим отомстив".


В скобках: Вертинский умер через тридцать восемь лет после Веры.


***


Неделю, или две, а может три...


Всё последние дни я пытаюсь собрать воедино обрывки стихотворных фраз. Они приходят в голову готовыми законченными строчками, но вот порядок... Где начало стихотворения, где конец - разобрать совершенно невозможно. То, что это стихотворение, очевидно, как и то, что написала его Вера.


Сколько не всматриваюсь в полоску зеркала над умывальником, Вера больше не приходит. Строчка про пальцы и ладан тоже перестали меня преследовать, из чего я сделал вывод: собирая в целое её стихотворение, поступаю единственно возможно, а потому - правильно.


Не понял как, но, похоже, я втянулся.


***


- Ты чего печи не топишь, придурошный?


Я вздрогнул и обернулся.


Клещ стоял за спиной в линялой фуфайке - такой же, как на мне.


- Всё-таки пришёл? Стучать надо.


- Так стучал. Ты шапку-то ватную с башки сними - может, и слышать начнёшь.


Краем глаза увидел: из одного кармана у Клеща торчало горлышко бутылки, заткнутое скрученной салфеткой, из другого - буханка чёрного хлеба.


- Замёрзнешь ведь, утырок городской! Ноябрь на дворе. Смотрю, у тебя который день из трубы ни дымочка. Я вот... Согреться... Принёс!


И Клещ затрясся в смехе, показывая обрубки сгнивших зубов.


- Не надо, - ответил я и отвернулся к едва фурычившему окну в мир.


- Оху... фигел, что ли, интеллигент?


- Больше не приноси. Не буду.


Клещ обошёл стол и уставился на меня из-под сосулистой шапки-ушанки.


Мне было не до разговоров, да и возвращаться в холодный дом из театральной и киношной дореволюционной России категорически не хотелось. Я уже пристрастился в мечтах смотреть фильмы под аккомпанемент симфонического оркестра в киевском театре Шанцера, вместе с Верой участвовал в популярных в ту пору домашних шарадах и "живых картинках"...


- Точно не будешь?


Я вздрогнул, потому как успел забыть о госте.


- Точно.


Клещ постоял в растерянности, переминаясь с ноги на ногу, и достал бутылку.


- Как хочешь. Было бы предложено! Но если решил переметнуться...


Он не договорил: откупорил бутылку и отхлебнул прямо из горлышка. А когда вытер губы рукавом, добавил:


- А у Семёновны самогон говно. Так и знай. Я профессионал! За базар отвечаю. А вообще-то... шут с тобой! Смотри только не околей. Печи топи - в дровенике немного дров от прежних осталось. Я проверял.


И Клещ шагнул к двери.


- Хлеб оставь, - сказал я, не оборачиваясь.


- А вот хрен тебе! - процедил вконец разобидевшийся гость. - Это закуска. Тебе теперь не полагается. Хлеб у нас в автолавке по пятницам. И я тебе не "булочница" - по домам караваи разносить.


- Я деньги давал. Забыл?! Самогон не надо. А хлеб и пожрать по двойной цене возьму. И сегодня и потом.


Пауза затянулась, и мне, хоть и через "не хочу", пришлось оторваться от экрана.


Прищурив глаз, Клещ стоял в раздумьях. Через мгновение, в два шага, он домахнул до стола:


- На, блокадный, жри!


И Клещ бухнул рядом с ноутом банку с нарисованной на этикетке рыбиной. Повозившись, он бросил на стол буханку и два продавленных яйца, выуженные, как и всё остальное, из протёртых карманов.


- Думал, как люди посидим. Второй месяц живёшь, а всё, как... Все вы - столичные - утырки. Гонор один! И говорите-то с народом через губу! Как с пенька посераете. Тьфу. Понаехали...


Он резко развернулся и пошлёпал к выходу заляпанными грязью керзачами.


"Значит, не врёт - ноябрь".


- И это... Слышь? Заезжий! Я мужик конкретный! Или по двойному тарифу, или...


- Договорились.


***


"Разлеглись на бархате туз с дамою...". Зачёркнуто. "Разлеглись на бархате... как жаль". Рядом крупно: "туз пик и пиковая дамы - смерть, иногда непереносимая разлука".


***


Устал. Этот стихотворный ребус... Вопросов больше, чем ответов.


Одно знаю точно: близких отношений между Верой и Александром не было. Я это понял, едва собрал вместе несколько четверостиший, витавших в эфире: мало того, что Вера, обращаясь в своём стихотворении к Александру, держится отстранённо и не выказывает ни малейшей влюблённости - она явно напугана. "Ваши пальцы пахнут ладаном". Кто бы ни испугался?!


Отсюда и её строчка "Александр, снимите посвящение".


- Точно! Как же я разу-то не догадался! - выкрикнул я.


И побежал в кухню к зеркалу.


- Вера, я понял! "Александр, снимите посвящение" - это первая строчка. Первая и главная! Ваше стихотворение - попытка предупредить, предотвратить! Вы испугались! Это же ясно! Глупо было посвящать кому-либо эти стихи, а тем более молодой впечатлительной девушке. Глупо! Нечутко! Жестоко! Паяц. Вы обижены на Вертинского! Я догадался сразу, как только пришла строчка "как у вас там? "Ничего не жаль?" - укоряющая, упрекающая...


Я говорил... говорил...


Я видел в зеркале своё отражение, но знал, что Вера слышит.


Вообще последнее время постоянно чувствовал её присутствие.


***


Чем дольше разгадываю Верины стихи, тем сильнее во мне просыпается привязанность к ней - нежной, утончённой, такой изысканной и отличной от сыгранных образов. И обида. Граничащая с ненавистью обида на злого паяца - баловня судьбы.


- Как ты мог?! - сегодня кричал Вертинскому. - Сам послушай, можно было посвящать ей? "Ничего теперь не надо Вам, ничего теперь не жаль". Нельзя! Нельзя было! Вслух - нельзя!


***


На кухне что-то упало.


Я встал из-за стола и, не поднимая ног, чтобы найденные на печке большие валенки не свалились, прошаркал в кухню.


На клеёнке со скрученными в рулончик краями, лежали сваленные в кучу пакет с рожками, спички, мыло и пачка риса. Рядом с буханкой чёрного хлеба бутылка постного масла и блюдце, с прилипшими к жирным краям хлебными крошками.


На полу валялся разодранный полиэтиленовый пакет с погрызенными сухарями.


Крысы тащили всё, что я не успевал убрать в большую кастрюлю.


Шёлкнув чайником, я убрал мыло и спички на полку и переложил принесённую Клещём провизию в эмалированную посудину. На крышку положил гнёт - два увесистых камня.


"Как человеку, в сущности, мало надо", - подумал я.


Или сказал.


***


Сколько времени живу в этом доме, ответить невозможно.


Небольшая поленница дров, действительно найденная в дровеняке, почти закончилась. Материальные запасы, для надёжности переданные "поставщику его императорского двора - Клещу", судя по урезанной пайке, тоже.


Но это уже не важно.


Стихотворение записано и почти разгадано.


Лишь последнее четверостишие никак не даётся.


" ... за оградой шавка беспородная,


Бродит нищий меж чужих гробов".


***


- Меж чужих гробов...


Я с трудом проворачивал слова одними губами в сотый раз пытаясь разгадать непонятную строчку.


Странно... всё это странно. Ощущение, что Вера покоится на чужом кладбище - не с родными. Но этого не должно быть. Она перед смертью была достаточно обеспечена. А тут...Чужие гробы... Шавка беспородная... Почему всё вокруг чужое?


Давно - пока ещё был интернет - я успел прочесть, что единственный любимый мужчина Веры Холодной - муж Владимир - умер вскоре после её кончины, в том же девятнадцатом году. И мама после Веры прожила только месяц. Откуда же эта строчка о сиротстве после смерти? Они похоронены не вместе? Что-то здесь не так... Не так.


***


Сначала в доме стало невыносимо холодно. Потом жарко.


Клещ, похоже, не приходит уже давно. Правда, и есть не хочется. Только пить.


До кухни далеко.


Вчера переносил чайник и воду в комнату.


Устал. Очень.


Жаль, что "голая дунька" закончилась. Клещ приучил.


***


Мама у меня мастерица разгадывать сны, и загадки, и киношные недосказанности. Позвонить бы ей. Она про серебряный век может часами рассказывать. Зарядник. Китайский, наверное. В столице верой и правдой... А тут не захотел. Оставил меня один на один с Верочкой. И простудой. Или кто-то натопил дом?


***


- Я в пятницу ему продукты принёс, как обычно. Деньги-то давно кончились, но я не зверь какой, хоть они и кличут меня Клещом. Не каждую, но через неделю-то в пятницу исправно ходил. Да он всё равно плохо ел- на кроватях в последнее время всё лежал. А разговаривать со мной ещё в ноябре перестал - обиделся, видно, на что-то. Только однажды спросил, мол, покойники к тебе приходят? Я сказал, что дядька, в войну без вести пропавший, снится - просит могилу ему состряпать на местном кладбище.


- А Владислав?


- Какой Владислав? А... вы про приезжего-то? Сказал, что теперь ему всё стало понятно. А что понятно? Отвернулся, не сказал. Теперь вот тоже на нашем кладбище. Но это не от моего самогона. Он вначале-то капитально подсел. А потом отказался. Не буду, говорит. И к Семёновне не ходил - точно говорю. Я проверял. Да он вообще ни к кому не ходил. Писал всё. Сначала, пока свет не отключили - в свой экран смотрел. А потом в тетрадку какую-то писал. Ни с кем не знался. Потому крысы уши и отъели - дён пять, похоже, в морозильнике своём пролежал. А я что?! Я не подряжался.


ПС:


"Ваши пальцы пахнут ладаном,


И в ресницах спит печаль.


Ничего теперь не надо Вам,


Ничего теперь не жаль".


А.Вертинский. Посвящается "Вере Холодной, королеве экрана".


ПС2:


- Александр, снимите посвящение.


Впрочем... поздно. На дворе февраль.


Туз и дама пик в совокуплении


Разлеглись на бархате. Как жаль.


Вы мне пели: "Пальцы пахнут ладаном".


А они горчили - не отмыть:


Приворотным к жизни - терпким снадобьем -


От судьбы лечилась - лишь бы жить.


Но, увы... Обронено пророчество:


"Ничего теперь не надо вам".


Туз и дама - смерть, её Высочество.


Как у вас там... "никого не жаль"?


Ни стереть, ни выкинуть. Не кинуть бы


Горсть проклятий в спину - был бы жив.


От испанки в стылый вечер сгину я,


Вам сиротством долгим отомстив.


... за оградой шавка беспородная,


Бродит нищий меж чужих гробов.


- Вера! Ве-ра!!!


- Тише. Я холодная.


Вы пророк, Вертинский.


Вы... злой... Бог.


ПС3: "В 1931 году Первое христианское кладбище (в Одессе), на котором была похоронена Вера Холодная, по решению местных властей было разрушено, а территория, на которой находились захоронения, была превращена в парк отдыха. Склеп актрисы был так же разрушен, и ее сестра просила у одесских чиновников разрешения перевезти гроб с телом Веры Холодной на кладбище, где была похоронена их мать, для повторного захоронения. Гроб с телом Веры Холодной был направлен в Москву, но к месту назначения так и не прибыл..." (с).