# Рубаийят

Омар Хайям

Статья из журнала "Литературное наследие" ОМАР ХАЙЯМ Рубаийят Перевод с фарси ГЕРМАНА ПЛИСЕЦКОГО Вступительное слово М.ЗАНД

Литературное наследие


ОМАР ХАЙЯМ


Рубаийят

Перевод с фарси ГЕРМАНА ПЛИСЕЦКОГО


В цепи парадоксов, протянутой сквозь историю человеческой цивилизации, парадокс Омара Хайяма, быть может, один из самых часто объясняемых и самых необъяснимых.

Мы великолепно знаем сейчас детали и вехи биографии Гияс ад-дина Абу-л-Фатха Омара Хайяма Нишапури (так звучит его полное имя): родился 18 мая 1048 года в Нишапуре; умер 4 декабря 1131 года там же (о многих ли из его современников, на Востоке ли они жили или на Западе, известны нам столь точные данные?), около 1069 года в Самарканде написал "Трактат об основах алгебры и мукабалы" и до этого - еще два математических трактата; в 1074 году, то есть в возрасте 25 лет, возглавил астрономическую обсерваторию в Исфахане, одну из крупнейших тогда; в 1077 завершил работу над "Трактатом об истолковании трудных положений. Евклида"; 16 марта 1079 года вместе со своими сотрудниками ввел в действие календарь, превосходящий по точности наш, одновременно продолжая работу над его дальнейшим совершенствованием; в 1080 написал (на арабском, как почти все свои научные работы) "Трактат о бытии и существовании" в духе восточного перипатетизма, а вскоре еще два философских трактата; в середине 90-х годов XI в., после закрытия обсерватории, вызванного сменой правителей, совершил паломничества в Мекку ("испугавшись пролития своей крови и придержав поводья своего языка и пера, из страха, а не из благочестия", как саркастично заметит через несколько десятилетий один из самых ранних его биографов Ибн ал-Кифти); около 1097 года - врач при наместнике Хорасана; очевидно, в это же время написал единственный философский трактат на фарси - "О всеобщности бытия"; последние десять-пятнадцать лет провел уединенно в Нишапуре, "имел скверный характер...", "был скуп в сочинении книг и преподавании", как пишет еще один его ранний биограф ал-Бейхаки. Биография Хайяма - это типичная биография ученого, стремительно поднятого на верхнюю ступень служебно-научной лестницы интересом правителей к его области знаний и терпящего тяготы, когда на смену правителям интересующимся приходят правители не интересующиеся.

И здесь начинается парадокс Омара Хайяма.

Биографы, достаточно близкие к нему по времени, в один голос говорят о нем лишь как об ученом. Только саркастичный Ибн ал-Кифти бросает замечание, что "сокровенное его стихов - жалящие змеи для мусульманского законоположения". Однако Ибн ал-Кифти имеет, очевидно, в виду не прославившие Хайяма рубаи (этот арабский историк науки не владел языком фарси, на котором они слагались), а арабские стихи Хайяма, частично дошедшие до нашего времени.

Видно, ни сам Хайям, ни его биографы вслед за ним не считали сложение им рубаи чем-то существенным: ведь сложить - это очень просто, это может каждый. Действительно, эта форма весьма широко распространена как в письменной поэзии, так и в фольклоре, из которого она вошла в литературу. Существует два вида рубаи: со сплошной рифмовкой всех четырех строк (аааа) или, что встречается сравнительно чаще, с незарифмованной третьей строкой (ааба). Как и во всех других жанровых формах, в рубаи может быть и редиф - слово или группа слов, следующие за рифмой. Обычно рубаи строится со строгостью логического силлогизма: в первом двустишии заключены посылки, в третьей строке, значительность которой так часто подчеркивается настораживающим, задерживающим внимание отсутствием рифмы, - вывод, который закрепляется завершающей сентенцией или ассоциацией в четвертой строке. Однако такое построение не является обязательным: теснейшая связь рубаи с народной поэтической стихией позволила ему счастливо избегнуть той беспрекословной кодификации структуры, на которую были обречены средневековой схоластической поэтикой все остальные жанры и жанровые формы.

И, конечно, не слагание рубаи было для Хайяма делом жизни, а его наука; рубаи же были чем-то вроде хобби, тем, что срывалось с губ в минуты отдыха, в кругу друзей, которых с годами становилось все меньше, в горестных уединенных размышлениях о смысле жизни и тяготах ее... Бессмертие Эйнштейну принесло дело его жизни, его теория относительности, а что до его скрипки - ну что же, хобби гения. Бессмертие Хайяму принесло его хобби, а что до дела его жизни, ну что же, он действительно был великим математиком, он первым нашел общее правило для извлечения из числа целых положительных корней, в его трудах содержатся начатки неэвклидовой геометрии... - но кто знает об этом, кроме историков науки? Неблагодарность человечества? Или, наоборот, его духовная отзывчивость, берущая верх над сухим ratio?

И другая сторона парадокса Хайяма. Около пяти тысяч рубаи известно сейчас под его именем, но лишь несколько больше сорока из них могут с достаточной степенью уверенности считаться несомненно принадлежащими ему. Что до остальных, то различные аналитические и статистические методы определения атрибуции четверостиший, выработанные интернационалом хайямоведов, в который входят ученые различных стран, от Дании до Индии, позволяют - хотя и с гораздо меньшей долей уверенности - считать принадлежащими Хайяму еще от полутора до двух с половиной сотен рубаи. Уверенность в истинности атрибуции могли бы дать достаточно древние рукописи его рубаийята (собрания рубаи). Такие рукописи время от времени обнаруживаются - и оказываются фальшивками, сработанными подпольными мастерами наших дней. Исследователи оказываются в замкнутом круге - как можно исследовать Хайяма, не будучи уверенным в принадлежности ему исследуемых рубаи? С другой стороны, число рубаи, несомненно хайямовских, слишком мало, чтобы на основе только им присущих лингвостилистических признаков (метод, с успехом применяемый сейчас в различных областях текстологии - от Ветхого Завета до писателей нового времени) отнести к Хайяму и другие рубаи. Где выход из тупика? Предложений и разъяснений, как его найти, немало - выхода же пока нет.

И, наконец, еще одна сторона парадокса. Хайям не был включен в канон великих, сложившийся в традиции поэзии на фарси уже к рубежу XV-XVI веков. Более того, рукописей его рубаийята значительно меньше, чем рукописей стихов других гениев поэзии на фарси. Вот простой подсчет по одному из лучших в СССР и хорошо знакомому мне хранилищу рукописей Академии наук Таджикистана: 35 рукописей Хусрава Дехлеви, 28 - Хафиза, 37 - Низами, 26 - Саади, 25 - Руми и только 6 - Хайяма. Такие же подсчеты можно провести и по другим хранилищам рукописей. Почему же столь холодна была средневековая литература на фарси к тому, кого Европа во второй половине XIX в., с появлением английского перевода Е. Фицджеральда (я не рассматриваю сейчас адекватности этого перевода подлиннику, это вопрос другой), а затем и весь мир единодушно признали одним из немногих истинно всечеловеческих поэтов? Только ли в созвучии хайямовского взгляда на мир мировосприятию современного человека здесь дело? И на этот вопрос много ответов, и не в этой короткой заметке перечислять их, а тем более предлагать свой - он будет тороплив и потому голословен.

Встреча с настоящей поэзией - всегда трепетное, глубоко личное переживание. И мне кажется, оскорбительно объяснять читателю, что и как он должен переживать. Я не знаю - какой он, Хайям. Для меня он всегда разный. Не буду навязывать и предлагать свое мнение. И все же я чувствую в нем то, что назвал бы этико-эстетической доминантой. Это - его трагизм. Каков он, безысходный ли это трагизм человека, разорвавшего расписную завесу сказки о вечной жизни и увидевшего за ней черную бездну вечной смерти, или просветленный, по-аристотелевски очищающий трагизм человека, которого познание неотвратимости смерти заставляет еще сильнее, с еще большей страстью любить жизнь? Думается, скорее второе. Чем яснее неотвратимость смерти, тем обостреннее чувство жизни, тем неукротимее жажда счастья - счастья человеку в этой единственной и быстротекущей жизни, - не это ли чувство в подоснове всех рубаи Хайяма, от самых гедонических до самых мрачных?

В заключение - два слова о переводе. Хайяму везло в русской поэзии - его переводили многие, и многие переводили его хорошо.

Два года назад Главная редакция восточной литературы издательства "Наука" объявила конкурс на новый перевод четверостиший Омара Хайяма. В конкурсе приняли участие многие: и маститые, и молодые. Первую премию получил поэт-переводчик Герман Плисецкий, имевший до этого за плечами всего одну книгу - "Персидские народные четверостишия". Думается, что работа его, которая должна выйти через несколько месяцев в издательстве "Наука", действительно новое слово в области русского поэтического истолкования средневековой поэзии Ближнего и Среднего Востока, и читатели по достоинству оценят свежесть, смелость и современность его переводов.

М.ЗАНД


***

Много лет размышлял я над жизнью земной.

Непонятного нет для меня под луной.

Мне известно, что мне ничего не известно, -

Вот последняя правда, открытая мной.


***

Я школяр в этом лучшем из лучших миров.

Труд мой тяжек: учитель уж больно суров!

До седин я у жизни хожу в подмастерьях,

Все еще не зачислен в разряд мастеров.


***

Жизнь моя тяжела: в беспорядке дела,

Ни покоя в душе, ни двора, ни кола.

Только горестей вдоволь судьба мне дала,

Что ж, Хайям, хоть за это Аллаху хвала!


***

Всяк усердствует слишком, кричит: "Это я!"

В кошельке золотишком бренчит: "Это я!"

Но едва лишь успеет наладить делишки -

Смерть в окно к хвастунишке стучит: "Это я!"


***

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое!

Нет из мрака возврата, о сердце мое!

И не надо надеяться, о мое сердце!

И бояться не надо, о сердце мое!


***

Тот, кто следует разуму, - доит быка.

Умник будет в убытке наверняка.

В наше время доходней валять дурака,

Ибо разум сегодня в цене чеснока.


***

Здесь владыки блистали в парче и в шелку,

К ним гонцы подлетали на полном скаку.

Где все это? В зубчатых развалинах башен

Сиротливо кукушка кукует: "Ку-ку".


***

Вижу: птица сидит на стене городской,

Держит череп в когтях, повторяет с тоской:

"Шах великий! Где войск твоих трубные клики?

Где твоих барабанов торжественный бой?"


***

Поглядите на мастера глиняных дел:

Месит глину прилежно, умен и умел.

Приглядитесь внимательней: мастер безумен,

Ибо это не глина, а месиво тел!


***

На зеленых коврах хорасанских полей

Вырастают тюльпаны из крови царей,

Вырастают фиалки из праха красавиц.

Из пленительных родинок между бровей...


***

Книга жизни моей перелистана - жаль!

От весны, от веселья осталась печаль.

Юность - птица: не помню, когда прилетела

И когда унеслась, легкокрылая, вдаль.


***

От безбожья до бога - мгновенье одно.

От нуля до итога - мгновенье одно.

Береги драгоценное это мгновенье:

Жизнь - ни мало, ни много - мгновенье одно!


***

Некто мудрый внушал задремавшему мне:

"Просыпайся! Счастливым не станешь во сне.

Брось ты это занятье, подобное смерти,

После смерти, Хайям, отоспишься вполне".


***

Долго ль будешь, мудрец, у рассудка в плену?

Век наш краток - не больше аршина в длину.

Скоро станешь ты глиняным винным кувшином.

Так что пей - привыкай постепенно к вину!


***

В жизни трезвым я не был. И к богу на суд

В Судный день меня пьяного принесут.

До зари я лобзаю заздравную чашу,

Обнимаю за шею любезный сосуд.


***

Луноликая! Чашу вина и греха

Пей сегодня - на завтра надежда плоха.

Завтра, глядя на землю, луна молодая

Не отыщет ни славы моей, ни стиха.


***

Рыба утку спросила: "Вернется ль вода,

Что вчера утекла? Если да - то когда?"

Утка ей отвечала: "Когда нас поджарят -

Разрешит все вопросы сковорода!"


***

Не пекись о грядущем. Страданье - удел

Дальновидных вершителей завтрашних дел.

Этот мир и сегодня для сердца не тесен -

Лишь бы долю свою отыскать ты сумел.


***

Вереницею дни-скороходы идут.

Друг за другом закаты, восходы идут.

Виночерпий, не надо скорбеть о минувшем,

Дай скорее вина, ибо годы идут!


***

Что меня ожидает - неведомо мне.

Скорбь рождает раздумье о завтрашнем дне.

Пей, Хайям! Не пролей ни глотка этой влаги,

Этой жизни, которой все меньше на дне.


***

Если есть у тебя для жилья закуток -

В наше подлое время - и хлеба кусок,

Если ты никому не слуга, не хозяин -

Счастлив ты и воистину духом высок!


***

Трезвый, я замыкаюсь, как в панцире краб.

Напиваясь, я делаюсь разумом слаб.

Есть мгновенье меж трезвостью и опьяненьем...

Это - высшая правда, и я - ее раб!


***

Если все государства, вблизи и вдали,

Покоренные, будут валяться в пыли -

Ты не станешь, великий владыка, бессмертным,

Твой удел невелик: три аршина земли.


***

Не осталось мужей, коих мог уважать.

Лишь вино продолжает меня ублажать.

Не отдергивай руку от ручки кувшинной,

Если в старости некому руку пожать.


***

Шейх блудницу стыдил: "Ты, беспутная, пьешь,

Всем желающим тело свое продаешь!"

"Я, - сказала блудница, - и вправду такая.

Тот ли ты, за кого мне себя выдаешь?"


***

Не у тех, кто во прах государства поверг, -

Лишь у пьяных душа устремляется вверх!

Надо пить: в понедельник, во вторник, в субботу,

В воскресение, в пятницу, в среду, в четверг.


***

Из сиреневой тучи на зелень равнин

Целый день осыпается белый жасмин.

Наполняю подобную лилии чашу

Очистительным пламенем розовых вин.


***

Вы, злодейству которых не видно конца,

В Судный день не надейтесь на милость творца!

Бог, простивший не сделавших доброго дела,

Не простит сотворившего зло подлеца.


***

Согрешив, ни к чему себя адом стращать,

Стать безгрешным не надо, Хайям, обещать.

Для чего милосердному богу безгрешный?

Грешник нужен всевышнему - чтобы прощать!


***

В мире временном, сущность которого - тлен,

Не сдавайся вещам несущественным в плен.

Сущим в мире считай только дух вездесущий,

Чуждый всяких вещественных перемен.


***

В этом мире враждебном не будь дураком:

Полагаться не вздумай на тех, кто кругом.

Трезвым оком взгляни на ближайшего друга -

Друг, возможно, окажется злейшим врагом.


***

Те, что ищут забвения в чистом вине,

Те, что молятся богу в ночной тишине, -

Все они как во сне над разверзнутой бездной,

На земле. А Единый не спит в вышине!


***

Смерти я не страшусь, на судьбу не ропщу.

Утешенья в надежде на рай не ищу,

Душу вечную, данную мне ненадолго,

Я без жалоб в положенный срок возвращу.


***

Отчего всемогущий творец наших тел

Даровать нам бессмертие не захотел?

Если мы совершенны - зачем умираем?

Если несовершенны - то кто бракодел?


***

Если я напиваюсь и падаю с ног -

Это богу служение, а не порок.

Не могу же нарушить я замысел божий.

Если пьяницей быть предназначил мне бог!


***

Весь Коран, к сожаленью, не каждый прочтет,

Лишь томимый духовною жаждой прочтет,

А пресветлый аят*, опоясавший чашу.

Каждый пьющий не раз и не дважды прочтет.


* Стих Корана.


***

Ты задался вопросом: что есть Человек?

Образ божий. Но логикой бог пренебрег:

Он его извлекает на миг из пучины -

И обратно в пучину швыряет навек.


***

Чистый дух, заключенный в нечистый сосуд,

После смерти на небо тебя вознесут.

Там - ты дома, а здесь - ты в неволе у тела,

Ты стыдишься того, что находишься тут.


***

Пощади меня, боже, избавь от оков,

Их достойны святые, а я не таков:

Я - подлец, если ты не жесток с подлецами,

Я - глупец, если жалуешь ты дураков!


***

Веселись! Невеселые сходят с ума.

Светит вечцыми звездами вечная тьма.

Как привыкнуть к тому, что из мыслящей плоти

Кирпичи изготовят и сложат дома?


***

Знайся только с достойными дружбы людьми,

С подлецами не знайся, себя не срами,

Если подлый лекарство нальет тебе - вылей,

Если мудрый подаст тебе яду - прими!


***

В этом мире глупцов, подлецов, торгашей

Уши, мудрый, заткни, рот надежно зашей,

Веки плотно зажмурь - хоть немного подумай

О сохранности глаз, языка и ушей.


***

Я спросил у мудрейшего: "Что ты извлек

Из своих манускриптов?" Мудрейший изрек:

"Счастлив тот, кто в объятьях красавицы нежной

По ночам от премудрости книжной далек!"


***

Я, шатаясь, спускался вчера в погребок.

Пьяный старец оттуда подняться не мог.

"И не стыдно тебе, старику, напиваться?" -

Я спросил. Он ответил: "Помилует бог!"


***

Скоро праздник великий, Аллаху хвала!

Скоро все это стадо пропьется дотла.

Воздержанья узду и намордник намаза

Светлый праздник господень снимает с осла.


***

Миром правят насилие, злоба и месть.

Что еще на земле достоверного есть?

Где счастливые люди в озлобленном мире?

Если есть - их по пальцам легко перечесть.


***

Сад цветущий, подруга и чаша с вином -

Вот мой рай. Не хочу очутиться в ином.

Да никто и не видел небесного рая.

Так что будем пока утешаться в земном!


***

О прославленном скажут: "Спесивая знать!"

О смиренном святом: "Притворяется, знать..."

"Хорошо бы прожить никому не известным,

Хорошо самому никого бы не знать.


***

Жизнь моя - не запойное чтение книг.

Я с хвалебной молитвою к чаше приник.

Если трезвый рассудок - твой строгий учитель,

Ты рассудка не слушай - он мой ученик.


***

О вино! Замени мне любовь и Коран.

О духан! Я - из верных твоих прихожан.

Выпью столько, что каждый идущий навстречу

Сразу спросит: "Откуда бредет этот жбан?"


***

Мне, господь, надоела моя нищета,

Надоела надежд и желаний тщета.

Дай мне новую жизнь, если ты всемогущий!

Может, лучше, чем эта, окажется та.


***

Дураки мудрецом почитают меня.

Видит бог: я не тот, кем считают меня.

О себе и о мире я знаю не больше

Тех глупцов, что усердно читают меня.


***

Я познание сделал своим ремеслом.

Я знаком с высшей правдой и с низменным злом.

Все тугие узлы я распутал на свете,

Кроме смерти, завязанной мертвым узлом.