# Ассорти

Трифон Аристофанович Непутёвый

Трифон Непутёвый.


АССОРТИ.


Три новых непутёвых сочинения на букву "Вэ".


ВЕРДИКТИВНЫЙ АНАЛИЗ.


Тягомотина, spianato,


четырё четверти: подиум, колыбель, бастион, пещера.


Действующие лица:

Вертинский Кирилл Никифорович, около 50 лет, известный психотерапевт, гнусавит, речь не всегда разборчива; к Александру Николаевичу Вертинскому никакого отношения не имеет, однофамилец.

Ольга Николаевна, под 80 лет, мама психотерапевта.

Вера, лет 25, радиожурналист.

Алёна, слегка за 20 лет, радиожурналист-стажёр, студентка и немного блондинка.

Тётя Люся, несколько за 70 лет, соседка Вертинских, старшая по подъезду.

Эдвард Григ, родился в 1843 году.

Немного нечисти.

Дополнительные персонажи: поющая Сольвейг, хриплый голос, телеглаз.


Явление первое.

Комната со стороны окна. Слева входная дверь, напротив - изрядных размеров диван (больше сексодрома, но меньше космодрома). Около кровати низкий массивный столик с двумя креслами; в изножье вздыбилось нечто странное - то ли высокая тумба, то ли закрытый квадратный секретер. У задника - зеркальный шкаф, разрыв, книжный шкаф; в разрыве видна большая картина. Периметр комнаты замыкается буфетом. И буфет, и шкафы, и столик - старые, добротные, стильные, но не антикварные.

Входит Вертинский; полы шёлкового халата с драконами стянуты столь же шёлковым поясом с кисточками; на ногах мягкие туфли с загнутыми вверх мысками. Знаменитый психотерапевт подходит к шкафу, смотрится в зеркало. Лёгкими мазками придаёт себе вид импозантной небрежности. Потом перемещается по комнате: извлекает из буфета початую бутылку вина и два бокала, организует на столике изящный натюрморт; создаёт на диване некоторый хаос; торжественно вынимает из шкафа малогабаритный кружевной лифчик и пристраивает его на спинку кресла (чуть неровно). Возвращается к столику, наливает немного вина в один из бокалов. С гордостью осматривает место действия.

Примечание: лифчик лучше вынимать из зеркального шкафа, а не из книжного.

Вертинский: Интервьюэрши! Где вы? Ау, я готов! (Напевает.) Приходите, вашу мать, интервью пора давать!

В прихожей заливается Сольвейг: та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та.

Вертинский: Точность - вежливость королей. Молодцы.

Уходит открывать дверь.

Голоса за сценой.

Молодой женский голос: Здравствуйте, Кирилл Никифорович. Мы к вам. Радиостанция "Голос". Не опоздали?

Юный женский голос: Ой, какой у вас звонок интересный! Никогда такого не слышала.

Вертинский: Как? Разве вы не узнали? Это же "Пер Гюнт". Вам нравится "Пер Гюнт"?

Молодой женский голос: Вы имеете в виду Ибсена или Грига?

Вертинский: Добрый день, добрый день. Ну, что вы! Конечно, Грига. Ибсен - вчерашний день, а Григ бессмертен. Вы пришли вовремя, ни раньше, ни позже, и это радует. Значит, вам нравится Песня Сольвейг?

Молодой женский голос: Да, конечно. Хотя вообще-то я не особенно люблю оперу.

Вертинский: "Пер Гюнт" - не опера, это симфоническая сюита. Или, если хотите, музыка к драме. Вы не знали? Жалко, жалко. Да что же это я вас в дверях держу? Извините, ради Бога. Когда я слышу прекрасную музыку, я забываю буквально обо всём. Вы проходите, проходите. Обувь можно не снимать. Прошу вас (пропускает Веру, потом Алёну и входит следом за ними).

Девушки испуганно озираются.

Вертинский: Проходите, проходите, не стойте в дверях. Не надо так зажиматься. Вы же журналистки, вы же не на приём пришли. Журналист - это звучит гордо! Располагайтесь. Устраивайтесь. Садитесь в кресла.

Алёна (юный женский голос): Ой, извините, я думала, вы нас в кабинет приглашаете.

Вера (молодой женский голос): Да, может быть, мы лучше всё-таки в кабинет пройдём?

Вертинский: Ну, что вы! Здесь мы будем себя чувствовать значительно непринуждённее. Да вы садитесь, садитесь. Извините за беспорядок (не прерывая монолога, двумя пальцами снимает лифчик со спинки кресла, пристально его осматривает и прячет в шкаф). Здесь мы можем поговорить неформально, а в кабинете всё, как говорится, заточено под беседу врача с пациентом (убирает в буфет бокалы и бутылку). Устраивайтесь, чувствуйте себя, как дома (подходит к дивану, натягивает покрывало, садится поверх него). Думаю, здесь нам будет удобно.

Вера: Да, конечно. Главное, чтобы вам было удобно (садится).

Вертинский (с тонкой улыбкой): Мне? Юные леди, вы такие наивные! Главное, чтобы вам было удобно. Обо мне не беспокойтесь.

Алёна (смущённо): Спасибо (садится).

Вертинский: Вот и прекрасно. Тогда, если вы не возражаете, перейдём к делу. Начинайте. Спрашивайте, я весь внимание. Как говорится, поехали.

Вера (достаёт из сумки диктофон, нажимает кнопку): Фу, фу, фон, один фон, два фона, три фона. Извините (проверяет запись, пристраивает диктофон на столик). Нормально.

Вертинский: Я весь внимание.

Вера: Извините, если вы не возражаете, я не буду его сразу включать. Давайте сначала просто поговорим, познакомимся.

Алёна (смущённо): Так у нас обычно лучше получается.

Вертинский (пожимает плечами): Как вам будет угодно. И о чём же мы будем говорить, так сказать, без протокола?

Вера (старается держаться уверенно): Может быть, вы немного расскажете нам о вашей профессии?

Вертинский: Тогда хотелось бы понять, насколько вы подготовлены к нашей встрече. Что вы прочитали?

Алёна: Я прочитала почти все ваши книги, Кирилл Никифорович.

Вертинский: Нет уж, не надо. Лучше просто Кирилл. А вы, как я понимаю, Вера и Елена. Надеюсь, память меня не подводит?

Вера: Нет-нет, что вы, конечно, не подводит. Вера - это я.

Алёна: А я, извините, Алёна.

Вертинский: Алёна, понятно. Хорошо. Интересно, Алёна, а какие мои книги вы читали?

Алёна (рапортует): "Путь к самопознанию индивида", "Некоторые уроки национального психоанализа", "Патология любви".

Вертинский: Алёна, а мою последнюю работу вы читали?

Алёна: Вы имеете в виду "Вердиктивный анализ"? Нет, вы знаете, я очень хотела, но её невозможно достать. Зато я прочитала все ваши последние статьи!

Вертинский: Как говорится, никогда не говори никогда. Никогда не употребляйте слова "все". Вы же не можете знать, все или не все. Всегда может найтись то, что вы случайно упустили.

Алёна (стесняясь): Извините, а нельзя у вас попросить "Вердиктивный анализ"? (Пауза.) Ну, на время. Почитать.

Вертинский: Зачем? Я вам лучше подарю экземпляр. У меня один, кажется, завалялся тут где-то (встаёт, подходит к книжным полкам). Вы знаете, вам повезло, осталось как раз два экземпляра (достаёт две книги). Последние (с книгами в руках подходит к столику).

Алёна: Вы их нам подпишете?

Вертинский: Подпишу. Но потом. После интервью (кладёт книги на столик).

Вера: Спасибо. Кирилл Ни...

Вертинский (грозит девочкам пальцем): Ни-ни-ни!

Вера: Ну... мне не совсем удобно называть вас по имени... но если Вы настаиваете... Давайте всё-таки начнём запись, поговорим как раз о вашей последней работе. (Включает диктофон.) Кирилл, в чём заключается сущность Вашего открытия, Вашего метода?

Вертинский: Надо же, какой у вас динозавр! Я даже не знал, что такие ещё сохранились. Я думал, у вас цифровой рекордер (садится на диван).

Вера (выключает диктофон): Видите ли, Кирилл... Нам так привычнее. Старый конь борозды не портит.

Вертинский: Это точно. Всё-таки великая вещь - фольклор. Вы не находите?

Вера: Да, конечно. Давайте всё-таки вернёмся к вашему методу. Расскажите, пожалуйста, в чём его основная особенность (включает диктофон).

Вертинский: Хорошо, попробую объяснить доступным языком. Жаль, что вы ещё не прочитали мою книгу. Видите ли, я предположил, что в разные моменты нашей жизни, в разных её ситуациях проявляются пять состояний нашего "я": Судья, Адвокат, Прокурор, Подсудимый и Зритель. На этой основе я разработал уникальный психотерапевтический метод, который позволяет человеку объективно анализировать своё поведение. Метод называется - Вердиктивный анализ. В соответствии с ним Прокурор обвиняет, Адвокат защищает, Судья выносит вердикт, а Зритель за всем этим наблюдает. (Гордо смотрит на девочек.) Вот такой метод, такая, если хотите, теория.

Алёна: А у Подсудимого какая роль?

Вертинский (изумлённо): Что же вы, никогда в суде не были? Подсудимый, согласитесь, является в процессе центральной фигурой. Мой метод как раз заключается в выявлении подсознательного: хочет ли человек быть обвинённым или оправданным.

Алёна: А заседателя у Вас нет?

Вертинский: Какого ещё заседателя?

Алёна: Присяжного.

Вертинский: Хм. Интересная идея. Надо будет обдумать. (Погружается в раздумье.) Ну, одного заседателя, как вы понимаете, быть не может. Необходимы, как минимум, двое.

Вера: А скажите, Кирилл ... Две самые модные науки сейчас, психоанализ и астрология...

Вертинский: Вы это не сравнивайте, пожалуйста. Астрология, может, и наука, но сейчас в моде шарлатаны, язык без костей. Тут недавно один, не буду называть фамилию, сделал прогноз, что в Америке скоро будет следующий кризис, а нас он совершенно не затронет. Будто не понимает, что такого, к сожалению, уже не может быть. Среди психоаналитиков, конечно, тоже шарлатаны попадаются, но есть и серьёзные врачи, серьёзные учёные. В том числе, надеюсь, и ваш покорный слуга, хотя я не психоаналатик, а психотерапевт.

Вера (выключает диктофон): Кирилл! Я выключила пока. Вы можете вспомнить какие-нибудь интересные случаи применения на практике вашего метода?

Вертинский: Интересные? Дайте подумать... Кстати, а не сварить ли нам кофе? Как вы отнесётесь к чашечке горячего крепкого кофе?

Вера: Спасибо. Не отказалась бы.

Алёна: Я тоже. А можно с молоком?

Вертинский: Можно, Алёна, можно, вам всё можно. Хотя, по моему скромному мнению, молоко портит кофе, лишая его аромата.

Вера: Может быть, вам помочь?

Вертинский: Нет-нет, спасибо. Я всё-таки хозяин, а вы гости. И потом, уверяю вас, никто не варит такого вкусного кофе, как я. (Уходит.)

Вера: Давай послушаем пока, что у нас получилось.

Включает диктофон, прокручивает запись.

Голос Веры: Кирилл, в чём заключается сущность Вашего открытия, Вашего метода?

Голос Вертинского: Надо же, какой у вас динозавр! Я даже не знал, что такие ещё сохранились. Я думал, у вас цифровой рекордер... (Пауза.) Хорошо, попробую объяснить доступным языком. Жаль, что вы ещё не прочитали мою книгу. Видите ли, я предположил, что в разные моменты нашей жизни, в разных её ситуациях проявляются пять состояний нашего "я": Судья, Адвокат, Прокурор, Подсудимый и Зритель. Именно на этой основе я разработал уникальный психотерапевтический метод, который позволяет человеку объективно анализировать своё поведение. Метод называется - Вердиктивный анализ. В соответствии с ним Прокурор обвиняет, Адвокат защищает, Судья выносит вердикт, а Зритель за всем этим наблюдает... Вот такой метод, такая, если хотите, теория.

Голос Алёны: А у Подсудимого какая роль?

Голос Вертинского: Что же вы, никогда в суде не были? Подсудимый, согласитесь, является в процессе центральной фигурой. Мой метод как раз заключается в выявлении подсознательного: хочет ли человек быть обвинённым или оправданным.

Голос Алёны: А заседателя у Вас нет?

Голос Вертинского: Какого ещё заседателя?

Голос Алёны: Присяжного.

Голос Вертинского: Хм. Интересная идея. Надо будет обдумать... Ну, одного заседателя, как вы понимаете, быть не может. Необходимы, как минимум, двое.

Голос Веры: А скажите, Кирилл ... Две самые модные науки сейчас, психоанализ и астрология...

Голос Вертинского: Вы это не сравнивайте, пожалуйста. Астрология, может, и наука, но сейчас в моде шарлатаны, язык без костей. Тут недавно один, не буду называть фамилию, сделал прогноз, что в Америке скоро будет следующий кризис, а нас он совершенно не затронет. Будто не понимает, что такого, к сожалению, уже не может быть. Среди психоаналитиков, конечно, тоже шарлатаны попадаются, но есть и серьёзные врачи, серьёзные учёные. В том числе, надеюсь, и Ваш покорный слуга, хотя я не психоаналатик, а психотерапевт.

Вера (выключает диктофон): Мда. Не очень.

Алёна: Ну, не знаю. По-моему, интересно.

Вера: Оно, конечно, может и умно, но невнятно. У героя нашего каша во рту.

Алёна: Ну, что ты говоришь! Какая каша?

Вера: Понятия не имею. Манка. А может, овсянка.

Алёна: Джентльмены предпочитают овсянку.

Вера: Джентльмены предпочитают блондинок.

Алёна: Ой, да ладно тебе! Что будем делать?

Вера: Будем ориентироваться по местности. Что нам, горемычным, ещё остаётся?

Возвращается Вертинский, катит сервировочный столик; на столике поднос, на подносе три чашки кофе, две ложечки на салфетке и сахарница со щипчиками.

Вертинский: Прошу. Ваш, Алёна, посветлее. Ваш, Вера, соответственно, потемнее. А это, извините, лично моё - полчашечки, за компанию, больше мне не положено (садится). Вы сахар себе кладите, кладите, я же не знаю, кому сколько. (Вере.) Вы ведь Вера, да?

Все пробуют кофе.

Вера: Да-да, спасибо. Замечательный кофе.

Алёна: Спасибо. Очень вкусно.

Вертинский: Что же вы сахар не кладёте?

Алёна: Ой, спасибо. Сейчас положу (кладёт себе пару кусочков, размешивает).

Вера: Очень вкусный кофе. Сахар только вкус отбивает. Вы кофейный волшебник.

Все пьют кофе маленькими глоточками.

Вертинский (Вере): Ну, насчёт волшебника - судить не мне, а насчёт сахара - согласен. (Алёне.) А как вам молочный напиток?

Алёна: Спасибо, очень вкусно.

Вера: Кирилл! Тут такая история. Вы не могли бы ещё раз повторить то, что мы записали?

Вертинский (участливо): Проблемы с техникой? Не записалось?

Вера: Понимаете, мы слишком быстро говорили. Не всё понятно. Если можно, давайте попробуем ещё раз и помедленнее. Вы же сможете всё повторить?

Вертинский: Почему нет? Память мне пока не изменяет. Она, может, и хотела бы, да не с кем. А про свой дефект фикции я и сам знаю.

Вера: Нет, что вы, не в этом дело. Спасибо вам огромное. (Включает диктофон.) Кирилл, в чём заключается ваше открытие, ваш метод?

Вертинский: Видите ли, я предположил, что в разные моменты нашей жизни, в разных её ситуациях у каждого из нас проявляются пять состояний нашего "я": Судья, Адвокат, Прокурор, Подсудимый и Зритель. На основании этой гипотезы я разработал уникальный психотерапевтический метод, который помогает человеку объективно анализировать своё поведение. Метод называется - Вердиктивный анализ. В соответствии с ним, Прокурор обвиняет, Адвокат защищает, Судья выносит вердикт, а Зритель за всем этим наблюдает. Вертинский гордо смотрит на девочек. Вера толкает Алёну.

Алёна: А Подсудимый?

Вертинский: Что же вы, никогда в суде не были? Подсудимый, согласитесь, в любом процессе является центральной фигурой. Мой метод как раз заключается в выявлении подсознательного: хочет ли человек быть обвинённым или оправданным.

Вера опять толкает Алёну. Та испуганно на неё смотрит.

Вера: А заседателя у Вас нет?

Вертинский: Какого ещё заседателя?

Вера: Присяжного.

Вертинский: Интересная идея. Надо будет обдумать. Впрочем, одного заседателя, как вы понимаете, быть не может. Необходимы, как минимум, двое.

Вера: Скажите, Кирилл... Две самые модные науки сейчас: психоанализ и астрология.

Вертинский: Вы их не сравнивайте, пожалуйста. Астрология может и наука, но в моде сейчас одни шарлатаны. Язык без костей. Тут недавно один, не буду называть фамилию, сделал прогноз, что в Америке скоро будет следующий кризис, который нас совершенно не затронет. Как будто не понимает, что такого, к сожалению, уже не может быть. Среди психоаналитиков, конечно, тоже шарлатаны попадаются, но есть и серьёзные врачи, серьёзные учёные. В том числе, надеюсь, и Ваш покорный слуга, хотя я не психоаналатик, а психотерапевт.

Вера (выключает диктофон): Браво, Кирилл! У вас феноменальная память! Один в один.

Вертинский: На память, как я вам уже говорил, пока, слава Богу, не жалуюсь. У вас всё или есть ещё вопросы?

Вера: Есть, если позволите.

Вертинский: Всегда к вашим услугам.

Вера (включает диктофон): Кирилл! Скажите, вот редко кому удаётся сделать в жизни что-то новое, совершить прорыв в науке. А ваше последнее открытие, Вердиктивный анализ, это, как я понимаю, именно такой прорыв?

Вертинский: Знаете, мой любимый художник - Иероним Босх. Вы любите Босха?

Вера: Да, конечно.

Алёна (стесняясь): А я ещё Брейгеля люблю. Старшего.

Вертинский: Так вот, есть у Босха такая картина: "Сова в гнилом дереве, слушающий лес и смотрящие поля". А вверху картины - надпись: несчастен тот, кто повторяет открытия других, а сам не может придумать ничего нового. Следовательно, я - счастливый человек.

Вера: Замечательно! Спасибо вам.

Вертинский: Чем могу... У вас есть ещё вопросы?

Алёна: Скажите, а у вас бывают такие пациенты, которым вы не знаете, как помочь, как решить их проблему?

Вертинский: Видите ли, у каждого врача бывают пациенты, которые ставят его в тупик. Я в таких случаях, честно говоря, испытываю страшный восторг. Это восторг искателя.

Вера: Наши слушатели нас не поймут, если мы не коснёмся темы "Патология любви".

Вертинский: Давайте коснёмся. Что именно вас интересует?

Вера: Скажите, что заставило вас обратиться к этой модной теме?

Вертинский: Смею вас уверить, никакого желания гнаться за модой у меня не было. Мне это, знаете ли, вообще не свойственно. Поймите правильно: нет в России психотерапевта, которому не приходилось бы сталкиваться с проблемами сексопатологии. И не надо быть узким специалистом, чтобы понять: корень многих патологий лежит в нашей сексуальной неграмотности, практически поголовной (выжидательно смотрит на Веру и Алёну).

Вера: То есть "Патология любви" - это ваш вклад в борьбу с поголовной сексуальной неграмотностью?

Вертинский: Именно так. У нас целые поколения выросли в стране, где не было секса. У нас действовала система табу. Многие до сих пор с трудом понимают, что такое оральный секс. Анальный секс ошибочно идентифицируют с гомосексуализмом. Те, кто помоложе, чуть более продвинуты, но и они не свободны от табу. Вот вы, например, готовы на секс втроём?

Вера: Ну, честно говоря, наверное, нет.

Вертинский: Вот видите! Хотя ничего зазорного или постыдного в этом, уверяю вас, нет. А в результате у нас женщин с аноргазмией больше, чем в любой другой стране мира.

Вера: Как вы считаете, ваши просветительские усилия привели к каким-то результатам?

Вертинский: Знаете, это как борьба Геракла с лернейской гидрой. Одну голову отрубишь, а две новые уже выросли. Тем более, что шарлатанов в этой области ещё больше, чем в астрологии.

Вера: Но ведь многие у нас читали "Кама-сутру".

Вертинский: Меня это ужасает. Вот вы попробуйте дать первокласснику учебник высшей математики - и что он поймёт? Ровно столько же, сколько наш человек понимает в "Кама-сутре", уверяю вас.

Вера: И всё-таки ваше лечение помогает?

Вертинский: Иногда, возможно, помогает. Точной статистики нет. Слишком много табу.

Алёна (решается): Скажите, пожалуйста, к вам много обращается обманутых девушек? Как вы им помогаете?

Вертинский (смотрит на Алёну): Бывает. Я им просто объясняю, что такое мужик. Вот с баранами интересные исследования проводились. Подводят барана к овце, к баранихе, то есть. Пять раз, и всё - больше не может. Тогда его подводят к другой баранихе. И с ней он тоже пять раз, и всё - больше не может. Его возвращают к первой, он её опознаёт - и не может ни разу. Тогда этой баранихе надевают мешок на голову. Если баран опознает её по запаху - не может. Бараниху опрыскивают из флакона, а баран всё равно чует и не может. А подводят третью бараниху - и получаются те же пять раз. Вот тут я говорю: если такое сложное существо, как баран, не справляется, чего же вы хотите от такого примитивного существа, как мужик?

Вера: Потрясающе! Звучит почти, как тост!

Алёна (стесняясь): Ыым-да.

Вера (меняет тему): А что вы считаете самым трудным в профессии психотерапевта?

Вертинский: Контртрансфер. Это вам любой психотерапевт скажет.

Алёна: Извините, а что это такое?

Вертинский: Вы не знаете? О, это очень просто: когда на тебя смотрят, как на бога, ты сам начинаешь считать себя богом.

Вера: Трудно быть богом?

Вертинский (слегка обиженно): Не спрашивайте. Хотите лучше, я вам анекдот расскажу. Приходит мужчина к психотерапевту и говорит: "Доктор, знаете, чего-то, как-то, что-то, я даже не могу вам сказать". А врач ему отвечает: "Ничего, ничего, сейчас я вам помогу... трекс-пекс-фекс... всё, вы больше не еврей".

Вера: А сны вас не просят разъяснить?

Вертинский: Бывает, конечно, как же без этого. Только с этим лучше бы не ко мне, а к психоаналитику. Понимаете, Вера - Вера, да? - психоаналитик... Как бы вам объяснить... Психоаналитик - это всегда немного есаул.

Вера (выключает диктофон): Честно говоря, Кирилл, пока не понимаю.

Вертинский: Вы включите, включите, не бойтесь.

Вера, пожав плечами, включает диктофон.

Вертинский (продолжает): Знаете, песня есть такая? Есаул догадлив был, он сумел сон мой разгадать. Ой, пропадёт, он говорит, твоя буйна голова. Наверняка слышали. Так вот, психоаналитик - всегда немного тот самый есаул. А психотерапевт и кавалерия - две вещи несовместные.

Алёна: Скажите, а от чего вам приходится лечить чаще всего?

Вертинский: Ну, догадаться несложно. От всяких фобий и от немотивированной агрессии в адрес объектов этих фобий.

Вера: Вы не могли бы пример привести?

Вертинский: Пожалуйста. Масоны. Люди их в глаза не видели, но почему-то уверены, что сидят где-то эти масоны и плетут козни против нас. Вообще, некоторых послушать, так все только тем и заняты, что плетут козни против нас - евреи, американцы, католики. Других забот ни у кого нет, лишь бы нам насолить.

Алёна: Но ведь люди не сами это придумывают, их власть натравливает.

Вертинский: Ну, во-первых, власть у нас сама часто служит объектом фобии, она во всём виновата, даже в стихийных бедствиях. Об этом ещё де Кюстин писал. А во-вторых, даже когда власть натравливает, не надо считать себя настолько бультерьером, чтобы спешить выполнить команду "Фас".

Вера: Ну, на этой оптимистической ноте позвольте завершить нашу беседу с известным врачом и учёным, автором теории Вердиктивного анализа Кириллом Никифоровичем Вертинским (выключает диктофон).

Вертинский: Всё-таки точнее было бы говорить о методе Вердиктивного анализа, а не о теории.

Вера: Хорошо, Кирилл Никифорович, я потом исправлю.

Вертинский (укоризненно): Вера! Мы же, кажется, договорились!

Вера: Хорошо, Кирилл. Как скажете (прячет диктофон в сумку).

Алёна (оглядывается на картину): Простите, а это что?

Вертинский: Мой любимый Босх, как нетрудно догадаться. Центральная часть триптиха "Страшный суд". Копия, конечно, но очень качественная.

Вера: Это Ад изображён?

Вертинский: Нет. Это долина Иосафата, где, согласно Ветхому Завету, будет проходить Страшный суд. На заднем плане - горящий Иерусалим. У Босха земля неотличима от Ада, на неё наступают полчища Сатаны. Грешников жгут, режут, поджаривают, а развратников ласкают какие-то мерзкие твари.

Вера (передёргивается): Бр-р! Ужас какой!

Вертинский: У Босха, кстати, все заострённые предметы, рог, стрела, нож, клинок, волынка - суть мужские сексуальные символы, а круг, пузырь, раковина моллюска - женские. Лестница символизирует половой акт.

Вера (вглядывается): А отрезанная нога что символизирует?

Вертинский: Магию.

Вера: Как же вы живёте с такой картиной?

Вертинский: Ну, во-первых, я с ней не живу, извините. Во-вторых, это не просто картина, это озарение величайшего мастера. А в-третьих, если рассматривать творчество Босха в свете психоаналитической теории Фрейда, становится очевидно, что лишь высвобождение сверхъестественных сил бессознательного могло породить такие адские видения. Кстати, Алёна, вы знаете, что такое босх? (Алёна отрицательно качает головой). Вы, Вера, тоже не знаете? Босх по-фламандски - "лес". Это псевдоним. В то время лес был символом всего таинственного и загадочного, а в тёмной чаще, как считалось, скрыты бесчисленные богатства.

Вера (снова вглядывается): Жить и ждать Страшного суда? Нет, извините, я бы не смогла.

Вертинский: Суд впереди. Он далеко, и его вердикт неизвестен.

Алёна: Вердикт, вердикт... Вер, диктофон! Ты его не забыла?

Вера: Ты что, ку-ку? Давно в сумку положила.

Вертинский: Интересно получается, прямо по Фрейду. Вердиктофон. Прибор для записи вердиктов.

Алёна: Ой, извините, я не подумала. Случайно получилось.

Вертинский: Ничего, ничего. Вы, кажется, хотели, чтобы я вам свою книжку подписал?

Алёна: Ой, если вам не трудно.

Вертинский: Нисколько (берёт книжки со столика, достаёт из-под подушки перьевую ручку, снимает колпачок, на секунду задумывается, надписывает обе книжки, закрывает ручку, прячет её под подушку, в каждую руку берёт по книжке, встаёт и протягивает свои дары Вере и Алёне одновременно).

Вера: Спасибо (встаёт).

Алёна: Спасибо вам огромное (встаёт).

Вертинский: А передача ваша, позвольте полюбопытствовать, когда намечается?

Вера: Пока не знаю. Мы вам обязательно сообщим. Радиостанция "Голос".

Вертинский: Помню, помню. Я вам уже говорил, память мне пока не изменяет - и хотела бы, да не с кем. Рад был познакомиться со столь юными и очаровательными акулами пера. Или, если угодно, диктофона. Спасибо.

Вера: Вам спасибо. Вы удивительно интересный собеседник.

Вертинский (подходит к двери): Прошу вас (пропускает Алёну, потом Веру и выходит их провожать).

Голос Вертинского: А музыка, уверяю вас, искусство замечательное. В том числе и столь нелюбимая вами опера. Настоящая культура подразумевает любовь к опере, именно этим Преображенский отличается от Шарикова. Оперное искусство нужно просто принять, а не ёрничать, как в детстве: дескать, тенора кричат "ура!", басы просят колбасы.

Голос Алёны: Нет, что вы, что вы, Кирилл. Мы не ёрничаем.

Голос Вертинского: Тем лучше. Всего хорошего. И не забудьте, пожалуйста, позвонить насчёт передачи. Я-то вряд ли время выкрою, а вот матушку мою вы очень обяжете, ей так приятно знать всё про своего единственного сына.


Явление второе.

Вертинский, переобутый в шлёпанцы, возвращается в комнату. Снимает халат, бросает на кресло. Остаётся в домашних штанах и футболке. Входит Ольга Николаевна (ладная, аккуратная, очень живая старушка).

Ольга Николаевна: Ушли твои девочки?

Вертинский: Нет, мам, я их съел.

Ольга Николаевна: Что у тебя за шутки дурацкие? Тебе же пятьдесят почти, повзрослеть пора. (Качает головой, прячет халат в шкаф - всё-таки в платяной, а не в книжный.)

Вертинский: Да ладно, мам. Ушли, конечно. Ты же сама видишь.

Ольга Николаевна: Ну, мало ли. (Пауза.) Что за девочки хоть? Хорошие?

Вертинский: Хорошие, мам, хорошие.

Ольга Николаевна: А откуда они?

Вертинский: Мам, я же говорил. Радиостанция "Голос", не путать с "Голосом Америки".

Ольга Николаевна: Говорил, говорил. Только я не запомнила. Возраст всё-таки.

Вертинский: Да ладно, мам. Ты любой молодой фору дашь.

Ольга Николаевна: Ты матери не ври. (Пауза.) Что спрашивали?

Вертинский (пренебрежительно махнув рукой): А, ничего нового. Всё то же самое.

Ольга Николаевна: Справился?

Вертинский: Странный вопрос. Чтобы я, да не справился? Скажешь тоже! Повезло ещё Вере с Алёной. Сегодня я добрый.

Ольга Николаевна (удивлённо): Какой ещё Вере Солёной? Что за дурацкий псевдоним?

Вертинский (смеётся): Слава Богу, что не Холодной Вере, а только солёной. Понимаешь, мама, зовут их так: одна Вера, другая Алёна. (Старается говорить чётко) И Вере (пауза) с Алёной... или, если хочешь, Алёне с Верой... сегодня со мной повезло. Потому что я сегодня добрый.

Ольга Николаевна: Конечно, повезло. Только говори чётче, а то я путаю всё. А когда передача?

Вертинский: Они позвонят, скажут.

Ольга Николаевна: Да? Ну, хорошо. А я тебе кашку сварила.

Вертинский: Ой, мам, спасибо! А какую?

Ольга Николаевна: Овсяную.

Вертинский: Класс! Люблю овсянку.

Ольга Николаевна: С маслицем будешь?

Вертинский: А как же! Кашу маслом не испортишь, как говорится.

Ольга Николаевна: Не испортишь, не испортишь. Сейчас принесу.

Вертинский: Спасибо, тебе, мам. Что бы я без тебя делал?

Мама уходит за кашей, увозит сервировочный столик; сын садится в кресло, напевает что-то неразборчивое (возможно, из Грига).

Мама возвращается, несёт тарелку с кашей. Ставит на стол. Садится в кресло рядом с сыном. Вертинский начинает есть.

Ольга Николаевна: Вкусно?

Вертинский (с кашей во рту): Угу.

Ольга Николаевна: Какой-то грустный ты сегодня.

Вертинский (в паузе между поглощением каши): Да не, мам, я обычный. Не выдумывай.

Ольга Николаевна: Не хорохорься, я же вижу. Мать не обманешь.

Вертинский (перестаёт есть): Ну, ты у меня просто рентген.

Ольга Николаевна: Рентген не рентген, а тебя, сынок, я всё-таки неплохо знаю. Вечно ты по пустякам расклеиваешься. Что случилось?

Вертинский: Да ничего, мам, не случилось. Вот наплетёшь им с три короба, как всегда, а потом сам задумаешься: а не ерундой ли я занимаюсь на самом деле?

Ольга Николаевна (всплеснув руками): Господи, Кирюша, да ты что! Как ты мог такое подумать! Какая же это ерунда? Ты же людям помогаешь!

Вертинский: А если это не ерунда, зачем я бедным девчонкам лапшу на уши вешаю?

Ольга Николаевна: Кирюша, ты же сам знаешь. Имидж - часть твоей профессии, не ты это придумал. Правила игры такие.

Вертинский: Да, конечно, правила. Кому он нужен, этот имидж? Шарлатанам он нужен, а тем, кто делом занимается, на такую ерунду времени жалко. Вся энергия на гудок уходит.

Ольга Николаевна: Так мир устроен, ничего не попишешь. Мы, люди, существа глупые, только на гудок и реагируем. Не будешь о себе напоминать, и не к тебе пойдут лечиться, а к этому шарлатану Павловскому.

Вертинский: А откуда ты знаешь, что он шарлатан?

Ольга Николаевна: Господи, Кирюша, ты же сам сколько раз это говорил!

Вертинский: Да мало ли, что я говорил! Я сам такой же, недалеко ушёл.

Ольга Николаевна: Ты от него, сынок, очень далеко ушёл, и сам это знаешь. Он никого вылечить не может, а ты лечишь. Вот скажи, скольким ты помог?

Вертинский: Ну, может, и помог кому-то. Но, мам, понимаешь...

Ольга Николаевна: Никаких но! Ты что пить будешь? Чай или кофе?

Вертинский: Чай, только позже. Я ещё кашу не доел.

Ольга Николаевна: Да каша твоя уже остыла совсем!

Вертинский: Ничего, ты же знаешь, я холодную люблю. Только не Веру, а кашу.

Ольга Николаевна: Нет, это неправильно. Кашу надо есть не холодную и не солёную, а тёплую, сладкую, с молочком. Горячему и душа радуется, и желудок тоже.

Вертинский: На вкус, на цвет... Ладно, мам, давай уж я выговорюсь.

Ольга Николаевна: Конечно, сынок. Говори, я тебя слушаю.

Вертинский: Мам, я вот о чём думаю. Может, я и помогаю пациентам разобраться в себе, а вот терпимости к другим у них всё равно не появляется. А это ведь очень важно.

Ольга Николаевна: Ничего не поделаешь. Не научили нас быть терпимыми. Скажет кто: терпимость, все сразу про дом терпимости вспоминают. А пациентам твоим это не нужно, вон они какие довольные после сеанса уходят.

Вертинский: Да это как раз понятно. Их никто не слушает, а я только этим и занимаюсь. Каждому приятно о себе, любимом, говорить. Неважно, кто сидит визави - я, Павловский или глухонемой китаец (безнадёжно машет рукой). Люди ведь все одинокие, даже те, кто стадом ходить любят. (Пауза.)

Ольга Николаевна: Вот и ты, Кирюша, у меня одинокий.

Вертинский (обнимает мать): Я-то как раз не одинокий, у меня ты есть, самый лучший психотерапевт.

Ольга Николаевна: Да что я? Я же не вечная. (Пауза.) Жениться тебе надо! (Вертинский пытается встать.) Да не ерепенься ты! Знаю я про твои проблемы. Они и у Ницше были, и у Вагнера. И это...

Вертинский (перебивает): Знаешь, мам, как-то мне неуютно среди любимчиков Гитлера. Не надо мне Вагнера с Ницше, я уж лучше с Григом и... Тьфу, чёрт, этого тоже не надо.

Ольга Николаевна: Господи, а Григ-то тебе чем не угодил?

Вертинский: Мам, ты чего, правда не знаешь? Он же голубой был.

Ольга Николаевна: Тьфу, гадость какая!

Вертинский: Мама! Где твоя терпимость к сексуальным меньшинствам?

Ольга Николаевна: Ты мне зубы не заговаривай. Жениться тебе пора, говорю.

Вертинский: Да ладно, мам, поздно уже. Ты лучше чайку мне принеси, пожалуйста.

Ольга Николаевна: Вот помру, и кто тебе будет чай приносить? Ты его заваривать, и то не умеешь.

Вертинский: Зато я кофе классный варю.

Ольга Николаевна: Кофе много не выпьешь, вредно.

Вертинский: Вот я и говорю: мам, принеси мне, пожалуйста, чаю. Если тебе не трудно.

Ольга Николаевна (смеясь): Да ну тебя! Сейчас принесу (встаёт, выходит из комнаты).

Вертинский задумчиво доедает холодную овсянку.


Явление третье.

Входит Ольга Николаевна, несёт стакан в подстаканнике.

Ольга Николаевна: Вот, Кирочка, твой чай. Сахар я положила. Давай, кашу подогрею.

Вертинский: Мам, ты что-то путаешь. Какую кашу? Нет никакой каши. (Пауза.) Съел я всё. Сначала девочек, а потом кашу.

Ольга Николаевна: Да ну тебя! (Ставит чай на столик). Зачем ты холодное ешь? Я бы подогрела. Холодное есть вредно.

Вертинский: Зато вкусно.

В прихожей заливается Сольвейг: та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та.

Ольга Николаевна: Господи, это ещё кто? Ты кого-нибудь ждёшь сегодня?

Вертинский: Нет, мам. У меня неприёмный день (встаёт).

Ольга Николаевна: Чай человеку спокойно попить не дадут. Пойду, посмотрю. Ты дома, если что? (Уходит открывать дверь.)

Вертинский (вслед): Ой, мам, куда я денусь? Дома я, дома (подходит к шкафу, достаёт халат, держит его в руках).

Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та (снова Сольвейг).

Голос Ольги Николаевны (раздражённо): Да иду уже, иду. Кто там? (Пауза.) Люся, это ты, что ли?

Немолодой женский голос (не менее раздражённо): Я, я. Кто же ещё? Кирилл дома?

Вертинский (прячет халат в шкаф): Я, я, натюрлих. (Целится в дверь из воображаемого автомата). Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та ...

Голос Ольги Николаевны: Тебе подписать что-нибудь или опять деньги собираешь?

Немолодой женский голос: Можно подумать, я для себя стараюсь.

Голос Ольги Николаевны: Занят Кирилл. Работает.

Вертинский (кричит): Мам, кто там? (Тихо.) А из винтовки всё равно надёжнее. (Целится из воображаемой винтовки.) Бах! Блин, мало мне Грига с Вагнером.

Голос Ольги Николаевны: Да Люся это, Люся. Опять деньги собирает.

Вертинский (громко): Куда на этот раз? (Пауза.) Ладно, пускай заходит. Всё равно уже от работы меня оторвали. (Переходит к книжному шкафу, с понтом дела что-то ищет.)

Гренадёрским шагом вступает тётя Люся, следом просачивается Ольга Николаевна.

Тётя Люся (подчёркнуто вежливо): Кирилл, извини, конечно, что побеспокоила. Ты у нас человек учёный, занятой.

Вертинский: Здравствуйте, тётя Люся.

Тётя Люся: Здравствуй, здравствуй. (Смотрит на пустую тарелку.) Всё кашку кушаешь? Язва, что ли, замучила?

Вертинский: Спасибо, тётя Люсь, на здоровье не жалуюсь. А овсянку кушаю потому, что вкусно. Вы сами разве овсянку не любите, тётя Люсь? Зря, зря. Ладно, вы у нас человек занятой, общественница, вам лясы точить недосуг, давайте сразу к делу.

Тётя Люся: Ну, что ты, Кирилл, это ты у нас человек занятой, всё чаи гоняешь. Надо же, с подстаканником! Ладно, к делу, так к делу.

Ольга Николаевна: Кирилл у меня, как тебе известно, известный учёный, от него только что корреспонденты ушли, интервью брали.

Вертинский: Мама, зачем? Тёте Люсе это по барабану. Она деньги собирает.

Тётя Люся: Мне самой ничего не нужно. Для вас стараюсь. А для тебя, Кирилл, в первую очередь!

Вертинский: Не понял. Я-то тут с какого боку припёка?

Тётя Люся: Деньги, между прочим, нужны на ремонт подъезда. И на домофон новый.

Вертинский: Меня старый вполне устраивает.

Тётя Люся: Ну, конечно, вы же на собрания не ходите. Нос воротите. Всё некогда вам.

Вертинский: Извините, тётя Люсь, я хором не пою. У меня с вокалом плохо.

Тётя Люся: С речью у тебя плохо. Бубнишь себе под нос, не разобрать ничего. С каким ещё бокалом? Это ты на Мишку моего намекаешь, что ли?

Вертинский: Не с бокалом, тётя Люся, а с вокалом. Фильм такой был, "Собачье сердце". Там собрания собирали, чтобы жильцы хором пели.

Тётя Люся: Это я не знаю, что там у вас собирали, мне в кино ходить некогда, а на свой домашний кинотеатр я не заработала. Мне таких деньжищ не платил никто.

Вертинский: Не журись, тётя Люсь, ты не одна такая. Я вот тоже домашним кинотеатром не обзавёлся пока. А фильм, между прочим, телевизионный, его по ящику часто крутят.

Тётя Люся: Не смотрю я ящик твой, там только девки сиськами дрыгают. А на собрании, на которые вы, аристократы, задницы свои притащить не соизволили, мы решили подъезд наш отремонтировать и домофон заменить.

Ольга Николаевна: Так это ты уже говорила.

Тётя Люся: Ну, вот. А мне поручили деньги собрать с тех, кто на собрании не был.

Вертинский: Не понял. Это что, налог на тех, кто на собрании не был?

Тётя Люся: А те, кто был на собрании, они, между прочим, деньги сразу отдали. (Ольге Николаевне.) Хотя твоему Кириллу, опять же между прочим, это больше всех нужно.

Ольга Николаевна: Это ты тоже уже говорила.

Вертинский: А почему это мне больше всех нужно?

Тётя Люся: А потому, что это к тебе всякие расфуфыренные ходят, а не ко мне или там к Нинке Ковалёвой.

Вертинский: Ладно, тётя Люсь, мне работать надо, а не с вами собачиться. Сколько сдать надо?

Тётя Люся: Кто сколько может.

Вертинский: Не, не пойдёт. По сколько сдают?

Тётя Люся: Вот Петриченки пять дали.

Вертинский: У меня, извините, своей торговой точки нет. Остальные по сколько сдают? Тётя Люся (неохотно): Ну, кто как. Чаще всего две на ремонт, одну на домофон. Только ремонт больше стоит, если со всех по две - не хватит.

Вертинский: Ну, хорошо. Я дам четыре: три на ремонт, одну на домофон. Нормально?

Тётя Люся: Четыре так четыре. Что поделаешь. Ты что думаешь, мне приятно деньги с вас собирать? Как нищенка хожу, побираюсь.

Ольга Николаевна: А тебя никто не заставлял. Сама вызвалась.

Тётя Люся: А хочешь, тебе своё место уступлю. Посмотрю я, как ты по квартирам ходить будешь, с людьми разговаривать. Живите, как свиньи, мне что, больше всех надо?

Вертинский: Ладно, хватит. Мам, принеси, пожалуйста, деньги. Четыре тысячи.

Ольга Николаевна выходит.

Тётя Люся (демонстративно осматривает комнату): Давно я у тебя не была. Неплохо устроился. Молодец.

Вертинский: Тётя Люсь, вы меня о чём-то спросить хотели? Спрашивайте.

Тётя Люся: Ну, ты прямо мысли мои читаешь. Что тут спрашивать, сам всё знаешь.

Вертинский: Насчёт Миши, да?

Тётя Люся: Ты же у нас теперь целитель знаменитый. Вот и вылечил бы дружка своего.

Вертинский: Не, тётя Люся, я не по этой части. Ему нарколог нужен. Я, если хотите, могу справки навести.

Тётя Люся: Справки? Это я и сама могу. Все вы только языком чесать можете, а чуть до дела дойдёт, сразу всё не по вашей части. Такие культурные, что добра не помните. Забыл, как он драться лез, когда за тебя заступался? А за него разве кто заступится, кроме матери родной? Нет у нас такие связей, как у вас.

Входит Ольга Николаевна, приносит деньги.

Ольга Николаевна (тёте Люсе): Что ты к Кириллу привязалась? Он-то перед Мишкой твоим не виноват ни в чём.

Тётя Люся: А он у тебя никогда ни в чём не виноват, сыночек твой ненаглядный. К нему фифы сопливые по две ходят, а тебя послушать, святой прямо. Тихоня, тьфу!

Ольга Николаевна: Люся, да что ты несёшь, побойся Бога! Девочки у Кирилла интервью брать приходили.

Тётя Люся: Интервью, говоришь? А где же аппаратура ихняя? Что-то я её не видела.

Ольга Николаевна: Какая ещё аппаратура?

Тётя Люся: А вы не знаете, значит? Чтобы интервью для ящика снять, много аппаратуры нужно.

Вертинский: Да какой ящик! Они для радио интервью брали.

Тётя Люся: Вот не умеете, а врёте. Интервью для радио вдвоём не берут, уж я-то знаю. И не будешь ты по пустякам мелочиться, ты же у нас знаменитость, телезвезда. На что тебе радио какое-то сдалось?

Ольга Николаевна: Ты-то откуда знаешь? Ты телевизор не смотришь, там только девки сиськами дрыгают.

Тётя Люся: А мне и не надо смотреть. Люди всё видят и сами мне рассказывают.

Вертинский: Ладно, хватит! Мама, отдай деньги тёте Люсе. Расписываться надо?

Тётя Люся: А как же! У меня порядок, мне лишней головной боли не надо. Денежка счёт любит. (Достаёт из кармана аккуратно сложенный листок, разворачивает, протягивает Вертинскому.) Вот здесь, против номера квартиры. Фамилия, инициалы, сумма, подпись, число. Ручка у тебя есть?

Вертинский: Найдём (лезет под подушку, достаёт ручку, снимает колпачок, садится в кресло, на секунду задумывается). Сумму прописью писать?

Тётя Люся (берёт деньги у Ольги Николаевны, пересчитывает): Прописью, прописью. (Недобро усмехаясь.) Ручка-то, поди, импортная?

Вертинский (пожимает плечами): Ну да, импортная. А что, нельзя?

Тётя Люся (прячет деньги): Тебе всё можно. Ты же у нас телезвезда.

Сольвейг (из прихожей): Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та.

Ольга Николаевна: Господи, кто там ещё? (Вопросительно смотрит на сына; тот ещё раз пожимает плечами.) Схожу посмотрю (выходит).

Вертинский работает пером, потом закрывает ручку колпачком, прячет её под подушку, а бумагу возвращает тёте Люсе. Из прихожей на цыпочках крадётся Ольга Николаевна.

Сольвейг (ей вслед): Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та.

Ольга Николаевна (почти шёпотом): Это Миша. В пижаме.

Сольвейг (истошно): Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та.

Тётя Люся (аккуратно складывает бумагу, прячет её в карман): Почему это ты ему не открыла? Мы что, рылом не вышли?

Ольга Николаевна: По-моему, он не в себе.

Тётя Люся: Да, конечно. Это только ты со своим Кирюшей всегда в себе.

Сольвейг (не унимается): Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та.

Тётя Люся (бросается на зов): Иду, сынок, иду! Я здесь! Что случилось? (Из прихожей.) Как эта ваша чёртова дверь открывается?

Вертинский: Мам, выпусти её.

Ольга Николаевна: Ага. Как бы этот чёртов Мишка сюда не впёрся!

Сольвейг: Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та.

Тётя Люся (из прихожей): Подожди, сынок, сейчас! Да выпустите же вы меня наконец!

Вертинский: Мам, выпусти. Нельзя же так!

Ольга Николаевна: Хорошо-хорошо, сынок. Сейчас (выходит).

Голос тёти Люси: Ну, сколько я ждать должна? Мишенька, подожди, это я не тебе. Что за замки такие, нормальному человеку не открыть! Сейчас, Мишенька, сейчас.

Слышны глухие удары в дверь.

Голос Ольги Николаевны: Миша, не смей ломать дверь.

Голос тёти Люси: Чего это ты тут раскомандовалась? Не смей на Мишу кричать!

Вертинский (хватается за голову): О, Господи!

Хриплый мужской голос: Ты здесь? Чего не открывала? Денег дай.

Голос тёти Люси: Миша, перестань! Пошли домой, там поговорим.

Хриплый мужской голос: Никуда я с тобой не пойду. Дай денег, я знаю, у тебя есть, они дали. Голова у меня раскалывается.

Голос тёти Люси: Миша, прекрати сейчас же! Пошли домой, я тебе говорю!

Голос Ольги Николаевны: Миша, почему ты в пижаме по лестнице разгуливаешь?

Хриплый мужской голос: А я медведь-шатун. Моя пижама, в чём хочу, в том и хожу.

Голос Ольги Николаевны: Миша, как тебе не стыдно?

Голос тёти Люси: Ты хоть не встревай! Без тебя разберёмся. Миша, домой! Видишь, они над тобой смеются.

Хриплый мужской голос: Никто надо мной не смеётся. Пусть только попробуют. Денег дай, у тебя есть. Они дали.

Голос тёти Люси: Миша, это не наши деньги. Ничего я тебе не дам, пошли домой!

Хриплый мужской голос: Не пойду с тобой. Денег дай, они ещё дадут. У них много. Тётя Оля, дай денег, голова у меня болит.

Голос Ольги Николаевны: Миша, иди домой.

Хриплый мужской голос: Тётя Оль, Кирилла позови.

Голос Ольги Николаевны: Миша, он сейчас занят. Он работает

Хриплый мужской голос: Все работают. Для друга школьного всегда время найдётся. Я всегда нахожу.

Голос тёти Люси: Да уж, для дружков ты время всегда находил. Вот посмотри теперь, во что превратился. Пошли домой! А про Кирилла забудь, нет у него для тебя времени, они добра не помнят.

Хриплый мужской голос: Не пойду. Тётя Оль, Кирилла позови, я по-хорошему прошу.

Голос Ольги Николаевны: Миша, ты мне что, угрожаешь?

Хриплый мужской голос: Я, тётя Оль? Да ни в жизнь. Ты добрая, не то что Кирюха твой. Нехорошо, Кирюха, старых друзей забывать, так ему и скажи.

Голос Ольги Николаевны: Хорошо, передам. А теперь иди домой, не волнуй мать.

Голос тёти Люси: Не нужно мне ваше заступничество, сами разберёмся. Миша, пошли.

Хриплый мужской голос: И ты такая же, тётя Оль? Не ожидал.

Голос тёти Люси: Всё, домой немедленно. Дай мне пройти.

Голос Ольги Николаевны: Да проходи ты, куда хочешь, кто тебя держит!

Голос тёти Люси: Ну, уж к тебе точно не хочу.

Хриплый мужской голос: Ты зачем тётю Олю обижаешь? Она добрая, а ты злая. Она мне денег даст.

Голос тёти Люси: Всё, пошли!

Всё стихает.

Вертинский (жалобно): Мама! Хочу на необитаемый остров!

Ольга Николаевна (входит): Может, не надо было ей деньги давать?

Вертинский: Ну, ты, мам, скажешь тоже! Ей попробуй, не дай, она же развоняется на всю Москву.

Ольга Николаевна: Кирилл! Следи за своей лексикой!

Вертинский (недоумевает): А что я такого сказал?

Ольга Николаевна: Что это за слово гадкое - развоняется?

Вертинский: Мам, да ты чего? Сейчас все так говорят.

Ольга Николаевна: Во-первых, не все: я, например, так не говорю. Во-вторых, если кто-то говорит всякие гадости, зачем же это повторять. Вот отнимет Мишка у неё деньги, что она делать будет?

Вертинский: Не отнимет. Тётя Люся - старуха железная.

Ольга Николаевна: Жалко, что я не железная.

Вертинский: Мам, ты у меня герой. И совсем даже не старуха.

Ольга Николаевна: Ладно, не ври. Надо было Мишке наподдать, как следует.

Вертинский: Ну, скажешь тоже! Тётя Люся тебя бы загрызла. Мне надо было выйти.

Ольга Николаевна: Ещё чего не хватало! А Люська мне бы и впрямь глаза выцарапала за Мишку своего. Совсем одурела. Спятишь тут с вами. Надо же, телезвезду нашла! Это она тебя с Павловским спутала, что ли?

Вертинский: А ей всё равно, что я, что Павловский, что Папа Римский. Все мы перед ней виноваты, что не спились, как Мишка. (Пауза.) Жалко Мишку.

Ольга Николаевна: Саму её жалко, дуру несчастную. Она же не виновата, что с Мишкой её так получилось. У других ведь обходится как-то.

Вертинский: А её послушать, так это я во всём виноват.

Ольга Николаевна: Да что её слушать, совсем из ума выжила. Нет, не надо было деньги ей давать. (Пауза.) Ладно, ты же работать собирался, не буду мешать. Только чай горячий тебе сделаю, а то этот остыл совсем, его пить вредно. Сколько раз тебе говорила, а всё, как горохом об стенку.

Вертинский: Не, мам, спасибо, не надо. Ты же знаешь, я холодный люблю.

Ольга Николаевна: Да ну тебя! Говорю же тебе, вредно. Сам понимать должен, врач же всё-таки.

Вертинский: Я понимаю, мам, что чай надо пить сладкий, а не солёный, и тебе не удастся поколебать меня в этой вере.

Ольга Николаевна: Всегда ты был упрямый. Ладно, как знаешь, взрослый уже (уходит).

Вертинский: Ну, вот, какая тут работа, а? Голова раскалывается, не хуже, чем у Мишки. (Напевает.) У Мишки, у Мишки, ни хрена в умишке.

Вертинский встаёт, подходит к книжному шкафу, смотрит на книги. Перемещается к непонятной тумбе в изножье дивана. Дёргает за какую-то штуковину, боковая панель откидывается; из образовавшейся ниши в зрительный зал уставился единственный глаз циклопического телеэкрана. Вертинский выхватывает пульт, возвращается на диван, садится спиной к залу, нажимает кнопку. Глаз наливается сверкающим синим пламенем. Включается канал "Культура".

Вертинский (бормочет): Всевидящий глаз... Око Сарумана... Или Саурона, не помню.

Телеэкран: А сейчас мы с вами будем слушать фрагмент из этой сюиты под названием "В пещере горного короля". Представьте, как главный герой, Пер Гюнт, попадает в пещеру, где живёт горный король и его подданные: тролли, гномы, проказливые кобольды...

Вертинский откидывается на спину и затихает.


Явление четвёртое.

Музыка едва слышна; равномерный синий свет одинокого глаза превратился в мигающий красный; другого освещения нет. Из шкафа (платяного, а не книжного) вылезает нечто, ни на что не похожее, озирается, потирает руки.

Нечто: Точность - вежливость королей? Неправда. Горному королю нет дела ни до какой точности. Это мы, его подданные, приходим вовремя, ни раньше, ни позже, и это радует. Ты готов?

Вертинский (хрипло): Вы кто?

Нечто: Конь в пальто. Шучу. Не узнаёшь? Правильно. Я кобольд, слуга горного короля.

Вертинский (мотает головой): Я не верю в горного короля. Это сказка.

Нечто: Сказка, говоришь? Ты всё ещё не веришь в сказки? Ошибаешься. Шучу. Горного короля, может, и нет, а мы есть. Не важно, кто нас послал, прошу любить и жаловать. Мы пришли за тобой, а ты не готов.

Вертинский: Кто это - мы? И к чему это я должен быть готов?

Нечто: К переплавке. Шучу. Сейчас увидишь. Заходите, ребята.

Слева выдвигаются шкафообразные существа, справа сыплется бородатая мелочь.

Нечто: Тональность си-бемоль-мажор. Модерато, ретитуто. Шучу. Тролли, начали. (Взмах правой руки в сторону двери; шкафообразные существа покидают комнату.) Так, гномы вступают. (Кругообразные движения левой рукой; бородатая мелочь двигает к дирижёру столик с одним из кресел, а второе кресло оттаскивает к буфету.) Теперь снова тролли пошли (шкафообразные возвращаются в комнату, тащат упирающуюся тётю Люсю).

Тётя Люся: Не хочу к ним, они Мишу обижают!

Тролли водружают вырывающуюся тётю Люсю в кресло у буфета.

Вертинский (из последних сил): Что вы делаете? Прекратите немедленно! Мама!

В комнату проскальзывает Ольга Николаевна, пробирается к дивану, садится.

Ольга Николаевна: Не бойся, сынок. Я буду тебя защищать.

Тётя Люся: Они над Мишей смеются!

Ольга Николаевна: Не ври, никто над твоим Мишей не смеётся.

Нечто (продолжает, как ни в чём не бывало): Теперь вторая скрипка вступает. И-и, раз! (Распахивает приоткрытую дверцу шкафа позади себя; из платяных недр появляются Вера и Алёна в белых кружевных лифчиках, натянутых поверх кофточек). И вот апофеоз: первая скрипка. Маэстро, прошу.

Между шкафами возникает благообразный незнакомец в парике и со скрипичным ключом в руках.

Благообразный незнакомец: Ну, до апофеоза нам, пожалуй, ещё далеко. Брысь отсюда!

Нечисть исчезает туда же, откуда пришла.

Тётя Люся: Они над Мишей смеются! А девки будут сиськами дрыгать, как в ящике.

Девочки подходят к двери, садятся на пол.

Алёна (Вере): Это Эйнштейн, да?

Вера: Ты что, какой Эйнштейн! У него же скрипичный ключ!

Алёна: Ну, не знаю. Может, он на скрипке играть будет.

Вертинский (недоумённо): А вы, извините, кто? Горный король?

Благообразный незнакомец: Я - Эдвард Хагеруп Григ. Вы не знали? Жалко, жалко.

Вертинский: А что вы здесь делаете?

Григ: Вы думаете, я сюда музицировать пришёл? Отнюдь. Здесь даже инструмента нет. Хотя, между прочим, наличие рояля в доме отличает Преображенского от Шарикова.

Вертинский: У нас есть рояль. Только он в маминой комнате стоит.

Григ: Неважно. Говорите яснее, у вас каша во рту. Овсяная.

Вертинский (пытается говорить чётко): Извините. Я спросил, что вы здесь делаете.

Григ: Действительно, непорядок.

Ольга Николаевна вскакивает с дивана, семенит к платяному шкафу, вынимает халат и выворачивает его наизнанку. Халат оказывается судейской мантией; Григ откладывает скрипичный ключ; Ольга Николаевна с подоспевшей тётей Люсей помогают высокому гостю переоблачиться (так же бережно одевают хирурга перед операцией, только здесь это делают в четыре руки).

Григ: Я - Эдвард Хагеруп Григ, судья. Вот прокурор (показывает на тётю Люсю), а вот ваш адвокат (показывает на Ольгу Николаевну). А это - присяжные заседатели (жест в сторону Веры и Алёны). Тональность у нас будет другая: соль-диез минор.

Вертинский: А я?

Григ: Какой же наивный пожилой юноша! Вы что, никогда в суде не были? Подсудимый, согласитесь, в любом процессе является центральной фигурой. Вы и есть подсудимый, а моя задача - определить, хотите ли вы быть обвинённым или оправданным.

Вертинский: Это что, Страшный Суд?

Григ: Суд впереди. Он далеко, и его вердикт неизвестен. Это предварительные слушания.

(Прокурору и адвокату.) Займите свои места (берёт в руки скрипичный ключ).

Ольга Николаевна и тётя Люся возвращается на свои места.

Вертинский: А разве на предварительных слушаниях бывают присяжные заседатели?

Ольга Николаевна (тихо): Сынок, не спорь.

Григ (живо): Я разработал уникальный метод, он позволяет использовать присяжных заседателей на предварительных слушаниях. Одного заседателя, как вы понимаете, быть не может. Необходимы, как минимум, двое.

Вертинский: А где зрители?

Григ (ещё живее): В зрительном зале.

Вертинский: А они там есть?

Григ: Без понятия. Это несущественно.

Вертинский: А кто у вас секретарь суда?

Григ (озирается по сторонам): Действительно, непорядок.

Вера (встаёт): Можно, я буду не только заседателем, но и секретарём?

Григ: Интересная идея. Можно, Вера, можно, вам всё можно.

Вера (подходит к судейскому столику, достаёт из сумки диктофон, нажимает кнопку): Фу, фу, фон, один фон, два фона, три фона. Извините (проверяет запись, пристраивает диктофон на столик). Нормально (возвращается к двери, садится рядом с Алёной).

Григ: Надеюсь, техника не подведёт? Повторять не придётся? Тогда, если не возражаете, перейдём к делу. Как говорится, поехали.

Алёна (Вере): Слушай, мы как-то сидим неудачно. Вдруг кто войдёт?

Григ: Прошу присяжных заседателей немедленно прекратить посторонние разговоры.

Вера (с места): Ваша честь, а можно мы отсюда пересядем?

Григ: Поясните, пожалуйста, ваше ходатайство.

Вера (встаёт): Ваша честь, мы сидим прямо под дверью. Вдруг кто войдёт...

Григ: Не беспокойтесь. Никто не сможет войти в пещеру во время судебного заседания. Итак, я предоставляю слово секретарю суда. Тем более, вы уже встали.

Вера: Встать! Суд идёт.

Остальные тоже встают, только Вертинский распластался на своём сексокосмодроме.

Ольга Николаевна (тихо): Сынок, надо встать.

Вертинский (тихо): Мам, я не могу, у меня не получается.

Ольга Николаевна: Товарищ судья, он встать не может.

Григ: Ничего, пусть полежит. Это тоже несущественно. Садитесь. Подсудимый, у вас есть возражения или отводы по составу суда?

Вертинский: Извините, а почему судьёй назначили именно вас?

Григ: Вопрос отклоняется. Суду это неизвестно.

Вертинский: А где все остальные?

Григ: Какие ещё остальные?

Вертинский: Ну, все. Босх там, Гомер...

Григ (спокойно): А, эти... Кто где. Босх и Фрейд смотрят на горящий Иерусалим. Гомер отдыхает на Итаке.

Вертинский: А Эйнштейн?

Григ: Эйнштейн? Если хотите, считайте, что, Эйнштейн - это я. Всё относительно.

Вертинский: Мама, выключи телевизор, пожалуйста.

Ольга Николаевна (забирает пульт): Вы позволите, товарищ судья?

Григ: Можете называть меня - Ваша честь. Выключайте, только это ничего не изменит. Предварительные судебные слушания объявляю открытыми (садится в кресло).

Садятся Вера и Алёна; садится тётя Люся; Ольга Николаевна выключает телевизор и тоже садится. Красный свет продолжает мигать.

Григ: Подсудимый, представьтесь.

Вертинский: Вертинский Кирилл Никифорович. Пятьдесят лет. Свинья, близнецы, только я в астрологию не верю.

Григ: Кем вы работаете?

Вертинский: Я психотерапевт. Извините.

Григ: Ничего страшного. А в психоанализ вы верите?

Вертинский: Ваша честь, скорее да, чем нет.

Тётя Люся: Вот, я же говорила. Слова в простоте не скажет.

Григ: Прокурор, я ещё не предоставлял вам слова. Делаю вам замечание.

Тётя Люся: Извините, Ваша честь. Накипело. Терпение моё лопнуло. Вы уж рассудите по совести.

Григ: Я буду судить по закону. Всё, хватит. Подсудимый, можете что-нибудь добавить о своей жизни?

Вертинский: Нет, Ваша честь. Я всё сказал.

Григ: Всё? Вам пятьдесят лет, а вы больше ничего не можете сказать? Маловато. Ладно. Слово предоставляется стороне обвинения.

Тётя Люся (встаёт): Ваша честь! Я знаю Кирку...

Григ (стучит по столику скрипичным ключом): Блин! Так можно и жезл сломать! (Тёте Люсе.) Подсудимого Киркой, Кирюшей и тому подобное не называть. Вам понятно?

Тётя Люся: Ваша честь! Я знаю... подсудимого... с рождения (слово "подсудимого" выговаривает с явным удовольствием). Это был мерзкий мальчишка.

Ольга Николаевна: Я протестую, Ваша честь! Это субъективное мнение обвинителя, оно никак не мотивировано.

Григ: Протест принимается. (Тёте Люсе.) Прошу уточнить, в чём именно заключалась отвратительность подсудимого?

Тётя Люся: Скрытный такой. Себе на уме. Чистенький, гладенький, тьфу! И любил только мамашу свою. Вот её (показывает на Ольгу Николаевну).

Григ: Простите, не понимаю. Что плохого в любви сына к матери?

Тётя Люся: Может, и ничего, Ваша честь. Только все остальные для него - мусор.

Ольга Николаевна: Откуда ты знаешь?

Тётя Люся: От верблюда.

Григ: Защитник, делаю вам замечание. Прокурор, выбирайте выражения.

Тётя Люся: Ваша честь, позвольте рассказать вам один случай. Из детства подсудимого. Очень показательный.

Ольга Николаевна: Я протестую, Ваша честь! Детские прегрешения несущественны, они бывают у всех.

Григ: Боюсь, что вы правы (смущённо чешет спину скрипичным ключом).

Ольга Николаевна: Вот видите, Ваша честь! Дети по своей природе неразумны, нельзя же их судить строго.

Тётя Люся: Я никогда не совершала поступков, за которые мне стыдно. Даже в детстве.

Григ: Никогда не говорите "никогда". Ладно. Можете рассказать. Подсудимый, у вас нет возражений?

Вертинский: Никаких, Ваша честь. Пусть рассказывает.

Ольга Николаевна (укоризненно): Кирилл!

Тётя Люся (раздражённо): Ишь ты, какой добрый!

Григ: Не отвлекайтесь. Рассказывайте.

Тётя Люся: Подсудимый зашёл к нам в гости. Мамаша его на работе задержалась. А я в этот день щи вкусные как раз сварила. Я хорошо щи варю. (Григу.) Ваша честь, если бы знала, я бы вас угостила. Тут очень важен бульон. Чтобы он был понаваристее, мясо должно быть с косточкой, и его надо класть в холодную воду. Капусту режем соломкой и кладём в кипящий бульон. И только потом уже - картошечку, помидорку...

Ольга Николаевна: Протестую, Ваша честь! Это не имеет отношения к делу.

Григ (подумав): Протест отклоняется. Очень вкусно рассказывает. У меня слюнки текут.

Тётя Люся (воодушевлённо): Лаврушечку обязательно надо положить. Можно чесночок добавить, с солью растёртый. Очень вкусно, самой кушать захотелось... (облизывается).

Григ: Спьянато!

Тётя Люся: Что?! Все над Мишкой моим смеются! А вы-то! Нехорошо, Ваша честь.

Григ (испуганно): Прокурор, возьмите себя в руки! Никто ни над кем не смеётся.

Вертинский (не выдержал): Никогда не говорите "никто", Ваша честь.

Григ (резко): Подсудимый! Ещё одна подобная выходка с вашей стороны, и я объявлю заседание заочным. (Тёте Люсе.) Спьянато - музыкальный термин, означает исполнение с простотой.

Тётя Люся: Чего не знаю, того не знаю. Мы в музыкальных школах не учились. Так что, если я чего не поняла, извиняюсь.

Григ: Продолжайте. Значит, сварили вы суп, и что?

Тётя Люся: Ну, да. А тут Мишка мой привёл этого... подсудимого. Накормила я его с Мишкой за компанию. Он... подсудимый, значит... всё сожрал, только щёки трещали. Ещё бы, у маменьки его разлюбезной не поешь такого... Сожрал, значит, и говорит мне: Спасибо, тётя Люся, только щи я терпеть не могу. Вот. И на меня гордо так смотрит, как будто я его похвалить должна.

Ольга Николаевна: Ну, и что?

Григ: В самом деле. Какие выводы следуют из вашего рассказа?

Тётя Люся: Как это какие? Съел, а потом нахамил. (Люзингандо.) Вы уж накажите его построже, Ваша честь...

Ольга Николаевна: Нашла чем гордиться! Тарелку супа ребёнку пожалела!

Тётя Люся: Ничего я не пожалела. Говорю же, съел, а потом ещё нахамил. Яблоко от яблони...

Григ: Хватит (стучит ключом по столику). Прокурор, у вас всё или вы ещё что-нибудь хотите добавить?

Тётя Люся: Конечно, добавить. Он... подсудимый, то есть... хотел всегда первым быть. Ну, кроме спорта всякого, это он никогда не умел, слишком нежным у мамаши вырос. Не то, что Мишка мой...

Григ: Прокурор, не отвлекайтесь. В чём именно подсудимый хотел первенствовать?

Тётя Люся: Я же говорю, во всём. Уроки зубрил, в комсомол чуть не первым в классе записался.

Григ: Куда?

Тётя Люся: Как куда? В комсомол.

Григ: Что это такое? Поясните, пожалуйста.

Тётя Люся: Да как же, это же все знают.

Григ: Подсудимый! Что такое комсомол?

Вертинский: Это, Ваша честь, такая при Советской власти молодёжная организация у нас была. Вроде бы добровольная, а на самом деле некомсомольцев даже в институт не принимали.

Григ: И вы в ней состояли?

Вертинский: Да, Ваша честь.

Григ: Почему?

Вертинский: Высшее образование получить хотел.

Ольга Николаевна: Ваша честь, молодёжь сейчас этого не понимает, а тогда всех в комсомол загоняли. И Мишка её тоже комсомольцем был.

Тётя Люся: Был, да недолго. Его выгнали. А твой карьеру сделал.

Григ: Ничего не понимаю. Присяжные, а вы понимаете?

Алёна (мрачно): Ещё как.

Вера: А куда тебя загоняют?

Алёна (махнув рукой): А, всё туда же.

Вера: Надо же, нам-то как повезло.

Григ: Хватит (стучит ключом по столику). Продолжаем наше заседание.

Вертинский (грустно): Вернёмся к нашим баранам.

Вера (усмехаясь): К баранихам.

Григ: Хватит, я вам говорю. (Тёте Люсе.) У вас есть ещё что-нибудь добавить?

Тётя Люся: Есть. Зазнался он, друзьям школьным помогать не хочет.

Григ: Пожалуйста, конкретнее.

Тётя Люся: Я Мишке моему помочь просила, а он отказался.

Григ: Подсудимый, скажите, упомянутый Михаил был вашим другом?

Вертинский: Да, ваша честь.

Григ: Поясните, в какой помощи вы ему отказали?

Вертинский: Ваша честь, я не могу сделать так, чтобы он бросил пить. Это совсем не моя специальность, я не нарколог. И потом, честно говоря, современная наука не умеет бороться с алкоголизмом. Как и с наркоманией.

Тётя Люся: Что ты врёшь? Мой Мишка не наркоман.

Вертинский: Да знаю я, что он не наркоман.

Тётя Люся: А чего брешешь тогда?

Вертинский: Ваша честь, я не говорил, что он наркоман. Я знаю, что это не так.

Ольга Николаевна: Зато он алкоголик.

Тётя Люся: А у тебя такой чистюля, что под суд угодил.

Григ: Прекратите препираться! Сколько можно повторять? Последнее предупреждение обеим сторонам. (Тёте Люсе.) Ещё что-нибудь у вас есть?

Тётя Люся: А вы посмотрите сами, как они живут!

Григ: Как?

Тётя Люся: Богатые очень.

Григ (пожимает плечами): Ну, и что? Это не преступление.

Тётя Люся: Ваша честь, ну посудите вы сами, это разве можно у нас такие деньжищи немереные честным путём нажить?

Григ: У вас есть сведения, что эти деньги нажиты нечестным путём?

Тётя Люся: Да наверняка он больных своих обманывает, делает вид, что лечит, а сам с них зелень стрижёт.

Григ: Какую ещё зелень?

Тётя Люся: Известно, какую. Баксы. Доллары, то есть.

Григ: Вам на это жаловались пациенты подсудимого?

Тётя Люся: Ну, нет, но ведь и так всё ясно.

Григ: Ничего не ясно. У нас презумпция невиновности. Ещё что-нибудь есть?

Тётя Люся: Да, есть. Ещё девицы к нему ходят, вот эти, в лифчиках, приходили сегодня. Я их сама видела.

Вера: Ваша честь, позвольте дать пояснения. У подсудимого мы сегодня были по делу. Прошу вас пресечь инсинуации уважаемого прокурора по этому вопросу.

Тётя Люся: Ну, да, конечно, по делу. Знаем мы эти дела. Ещё скажите, что вы интервью брать приходили.

Вера: Видите, Ваша честь, госпожа прокурор сама отлично знает, зачем мы приходили.

Тётя Люся: Нашли госпожу! Интервью они брали, как же! Без всякой аппаратуры!

Вера: Ваша честь, поясняю. Мы, я и Алёна, радиожурналисты, и вся наша аппаратура - диктофон. Тот самый, который стоит у вас на столике.

Григ: Да, я вижу. (Вере.) Вы не откажетесь в частном порядке разъяснить суду, какое впечатление произвёл на вас подсудимый? Можете не вставать.

Вера: Впечатление? Ну, как... Эрудированный, язык неплохо подвешен, вещи иногда забавные говорит. Ну, не без закидонов, конечно. Каша во рту.

Григ: Это я заметил.

Алёна: Интервью пришлось два раза записывать!

Вера: Что ещё? Кофе неплохой варит. Повыпендриваться любит. Самооценка несколько завышенная.

Григ: Подсудимый к вам не приставал? Может быть, намёки какие-нибудь делал?

Вера: Ну, встретил действительно немного странно. Постель не убрана. Лифчик вот такой же (показывает на свой лифчик) на спинке кресла висел.

Алёна: Намеки делал какие-то на секс втроём.

Григ: Подсудимый, разъясните, пожалуйста, суду своё поведение.

Вертинский: Ну, как вам объяснить? Я психотерапевт. Моя профессия в чём-то близка к актёрской. В данном случае я стремился произвести впечатление человека свободных взглядов. Я понимаю, это трудно объяснить.

Григ: Почему? Всё понятно. Ерунда какая-то.

Тётя Люся: Вот именно. Всё понятно.

Григ: Прокурор, у вас всё?

Тётя Люся: Ну, не знаю. Главное, вроде, всё сказала.

Григ: Хорошо. Можете сесть. М-да, честно говоря, я ожидал большего. А вот скажите, подсудимый, почему вы не вышли к вашему бывшему однокласснику Михаилу, когда он сегодня днём хотел с вами переговорить? Вы струсили?

Вертинский: Нет, Ваша честь. Мне кажется, я поступил рационально. Мне тоже жалко Мишу, но он, к сожалению, уже ничего не понимает, а только зависает капитально. Если бы я вышел, он завис бы до вечера, а вместе с ним и я, и моя мама, и тётя Люся. К тому же я на самом деле ничем не могу ему помочь, и никто, наверное, ему уже не поможет.

Тётя Люся: Ну да, тебе легко говорить, он же не твой сын.

Григ: То есть трусом вы себя не считаете?

Вертинский: Нет, Ваша честь. Я не трус и не герой, я такой же, как все.

Григ: Если вы считаете себя таким, как все, почему же вы всегда хотите быть первым?

Вертинский: Не знаю, Ваша честь. У нас в первые ряды вылезла куча дураков, а потом мы удивляемся, почему у нас жизнь такая дурацкая. Если я буду в первом ряду, тем, кто стоит во втором или третьем, вреда от меня будет поменьше, чем от большинства наших гуру.

Григ: То есть вы считаете себя умнее других?

Вертинский: Я не умнее всех, Ваша честь, но многие из тех, кто хотел бы занять моё место, очевидно, глупее меня.

Григ: Понятно. А пациентам вашим от вас какая польза?

Вертинский: Не знаю, Ваша честь. Пользы им от меня, быть может, немного, но ведь и вреда, надеюсь, никакого. А ведь это первая заповедь врача: не навреди.

Григ: Понятно. То есть ваше кредо, если я вас правильно понял, звучит так: ничего, что пользы от меня мало, зато вреда ещё меньше. Я вас правильно понял?

Вертинский: Ну, не знаю, наверное, можно и так сказать.

Григ: И ради этого вы кривите душой и идёте на компромиссы?

Вертинский: Наверное, так, Ваша честь. Если я не борец, это тоже достойный путь.

Григ: И вы никогда не хотели стать борцом?

Вертинский: Нет, Ваша честь. Я этого всё равно не смогу, я слишком рационален. Я не верю в светлое будущее.

Григ: А может быть, это всё-таки трусость?

Вертинский: Не думаю, Ваша честь. Я скорее неизвестного боюсь, поэтому атеистам завидую.

Григ: Вы верите в Бога?

Вертинский: В церковном смысле - нет, а рационально - верю.

Григ: Тяжёлый случай. Не знаю, что с вами делать (внезапно вскидывает скрипичный ключ и целится в Вертинского).

Вертинский: Ваша честь... мистер Григ, что вы делаете?

Григ (поправляет прицел): Я не Григ. Я Бьёрндален.

Тётя Люся: Убейте его!

Ольга Николаевна (в ужасе): Товарищ судья! Не надо!

Вертинский (в панике): Так нечестно! Вы же астматик!

Григ/Бьёрндален: Никакой астмы у меня нет. Это всё выдумки телеканала "Спорт".

Вертинский (жалобно): Я не смотрю телеканал "Спорт"! Я "Культуру" смотрю.

Григ/Бьёрндален: Ну, тогда ладно, тогда я Григ, уговорили (откладывает своё оружие).

Тётя Люся: Вы, образованные, между собой, как евреи. Всегда друг дружку покрываете.

Ольга Николаевна: Спасибо вам, товарищ судья!.. Извините, Ваша честь.

Григ (морщится): Да перестаньте вы! Это же скрипичный ключ, из него не стреляют.

Вертинский: А откуда тогда взялся Бьёрндален?

Григ (пожимает плечами): Это я без понятия. (Пауза.) Приснился, наверное. В биатлоне, между прочим, не бывает стрельбы сидя.

Вертинский: Вы что, Ваша честь, биатлоном увлекаетесь?

Григ: Спорт вообще, уверяю вас, вещь замечательная. В том числе и столь нелюбимый вами биатлон. Вы не знали? Жалко, жалко. Настоящая культура подразумевает любовь к спорту. Его нужно просто принять, а не ёрничать.

Вертинский: Что вы, что вы, Ваша честь, никто не ёрничает.

Григ (продолжает): А во-вторых, как говорится, никогда не говори никогда. Никогда не употребляйте слова "никто". Всегда может найтись кто-то, кого вы случайно упустили. И, наконец, в-третьих. Вы хотя бы знаете, когда я умер, а когда возник биатлон? Не знаете? Жалко, жалко.

Вертинский: Вы издеваетесь, да?

Григ: Я судья. Моё дело - выносить вердикт. Предварительный. С помощью присяжных. У, блин!

Вера (встаёт, подходит к столику): Ваша честь, что случилось?

Григ: Диктофон. Проверьте, пожалуйста, плёнку.

Вера (берёт диктофон в руки): Капец. Извините, Ваша честь. Плёнка кончилась. Её надо перевернуть.

Григ: Что у нас не записалось?

Вера: Сейчас проверю (отматывает плёнку немного назад, включает запись).

Голос Вертинского: ... скорее неизвестного боюсь, поэтому атеистам завидую.

Голос Грига: Вы верите в Бога?

Голос Вертинского: В церковном смысле - нет, а рационально - верю.

Голос Грига: Тяжёлый случай. Не знаю, что с вами делать. (Пауза.)

Голос Вертинского: Ваша честь, мистер Григ, что вы де...?

Вера (выключает диктофон): Про Бьёрндалена не записалось.

Григ: Ладно, Бог с ним. Это не самое существенное. Будьте добры, переверните плёнку и поставьте на запись.

Вера (быстро производит нужные манипуляции): Готово, Ваша честь (ставит диктофон на место, возвращается к дверям, садится).

Григ: Защитник, ваша очередь.

Ольга Николаевна (встаёт): Да, Ваша честь, я сейчас (пауза).

Григ: Вы заставляете суд ждать.

Ольга Николаевна (плачет): Я не могу говорить... Я прошу Вас, как мать, Ваша честь... У вас доброе сердце... Он хороший мальчик.

Григ (смущённо): Ладно, успокойтесь. Садитесь. Извините, не могу предложить вам воды - никто не имеет права покидать пещеру до конца заседания.

Ольга Николаевна, всхлипывая, садится поближе к сыну.

Григ: Ну, не надо, не надо рыдать. Мне это ни к чему, я же не Чайковский.

Тётя Люся (неожиданно): А Петриченки сказали, что ваш Чайковский - гомик.

Григ: Уверяю вас, это не самое страшное прегрешение. Я и сам, извините, бисексуал.

Тётя Люся: Чего не знаю, того не знаю. Мы в музыкальных школах не учились. Так что, если я чего не поняла, извиняюсь.

Григ: М-да. Ну, что? Время выносить вердикт. Присяжные, вы готовы?

Вера: Да, Ваша честь. Мы готовы.

Григ: Подсудимый, а вы готовы?

Вертинский: Я готов.

Нечисть выдвигается из мест постоянной дислокации и строится в боевые порядки: кобольд потирает руки, гномы шушукаются, тролли облизываются.

Григ: Присяжные, на основании представленных вам доводов вы должны ответить на вопрос: кем хочет быть подсудимый, обвинённым или оправданным. Вам понятно? Всего один вопрос. Ответ должен быть предельно чётким, ясным и не допускать двусмысленных толкований.

Вера и Алёна (хором): Да, Ваша честь. Нам понятно.

Григ: Секретарь суда, вы готовы зафиксировать вердикт присяжных?

Вера: Да, Ваша честь. Я готова.

Григ: Уважаемые присяжные, если вы помните партитуру, теперь всё зависит от вас. Мне остаётся надеяться на вашу объективность и беспристрастность. Прошу вас приступить к совещанию (трижды ударяет скрипичным ключом по столику).

В ответ раздаются далёкие удары колокола. Нечисть исчезает. Вера и Алёна недоумённо смотрят на судью.

Григ (встаёт): В соответствии с процессуальными нормами предварительные слушания объявляю закрытыми.

Вертинский: А вердикт?

Григ: Ничем не могу помочь. (Ольге Николаевне.) Вы больше не будете плакать?

Ольга Николаевна (улыбается): Да, конечно. Спасибо, Ваша честь. Прости меня, сынок, дуру старую (всхлипывает).

Григ: Не за что. Всем спасибо. Все свободны. (Вертинскому.) К вам, как вы понимаете, это не относится.

Ольга Николаевна (снова всхлипывает): Говорила же, жениться тебе надо.

Вертинский: Да, Ваша честь, я понимаю. Мам, на ком жениться? На тёте Люсе?

Григ: Вот и прекрасно. Всего хорошего (скрывается под картиной, насвистывая: Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та).

Ольга Николаевна (сквозь слёзы): Да ну тебя!

Вера и Алёна (встают): До свидания. Было очень интересно (на ходу стягивая лифчики, выскакивают - естественно, через дверь).

Тётя Люся: Вот, что я говорила! Вы, образованные, между собой, как евреи. Всегда друг дружку покрываете. Тоже мне, журналистки! Знаем, знаем, какие они журналистки. Ну, за что мне всё это? Ой, у меня же Мишка дома один! (Тяжело уходит следом за девочками).

Ольга Николаевна (остаётся): А хочешь, Кирюша, я тебе кашку сварю?

Голос Грига: Да, вот ещё что, чуть не забыл. Прокурора мне не обижать. Если вам всегда везёт, а ей нет - это не её вина и не ваша заслуга. А если ей терпимости не хватает - у неё, уверяю вас, есть смягчающие обстоятельства. У тех, кто бросит в неё камень, таковых не найдётся. Это я вам как судья говорю. Хм, только не подумайте, чего доброго, что я к тёте Люсе на щи набиваюсь. Никакого люзингандо, не люблю щи, то ли дело пивной супчик! Так что кушайте вашу овсяную кашку, и счастливо оставаться. Вы всё поняли?

Вертинский: Да, Ваша честь (красные вспышки прекращаются, освещение обычное).

Ольга Николаевна: Ну, вот и всё, сынок. Повезло тебе сегодня. Судья хороший попался. Может, чайку поставить?

Та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та, та-та-та. (Занавес.)


Веронские страсти.


Печальная придорожная повесть.


При разработке сюжета использованы идеи У.Шекспира, Stratford и Н.Коляды, Екатеринбург.


Действие происходит на гламурных просторах Евразии.


Действующие лица:

Немец

Англичанин

Левый абориген

Правый абориген

Мальволио

Ромео

Джульетта

Буратино

Консультант

Жандармы

Кошки

Мэтр

Соискатель


Явление первое.

Придорожное кафе. Десяток столиков, из которых заняты только два: у двери (в левом дальнем углу) потягивают пиво два иностранца, а за большим столом (справа, с видом на зрительный зал) ведут неспешную беседу два пожилых аборигена; ошую и одесную от каждого стеснительно восседают дюжие молодцы в черкесках и с карабинами в руках. Слышна типа музыка, кто-то что-то типа поёт, но это не существенно. Существенно то, что в любой момент времени количество молодцев справа строго соответствует количеству молодцев слева (или наоборот), и если с одной стороны кто-нибудь отходит (например, я извиняюсь, в туалет), следом устремляется один из его визави (и наоборот). Беседа пожилых аборигенов до поры, до времени непонятна, зато хорошо слышны голоса наших гостей из-за рубежа.

Немец (ставит ополовиненную кружку на стол): Плохое пиво!

Англичанин (ставит ополовиненную кружку на стол): O, yes, yes!

Немец (печально): Варварская страна!

Англичанин (тоскливо): O, yes, yes!

Наступившую тишину заполняют голоса пожилых аборигенов.

Правый абориген: Бу-бу-бу...

Левый абориген (отвечает): Бу-бу-бу...

Шифруются, гады. Ни слова не разобрать.

Англичанин (печально): O, my Motherland!

Немец (тоскливо): Oh, mein Vaterland!

Левый абориген: Бу-бу-бу...

Правый абориген (отвечает, немного раздражённо): Бу-бу-бу...

Немец (прихлёбывает): Плохое пиво!

Англичанин (прихлёбывает): O, yes, yes! (Ставит кружку на стол.) O, my Motherland!

Немец (трагически): Oh, mein Vaterland!

Левый абориген (с нарастающим раздражением): Что значит - вас беспокоит охрана? Вы за мою Джульетту не беспокойтесь! У неё шестой дан по карате кёкусинкай!

Правый абориген (старается сохранять спокойствие): Ну, и что? Вы сами знаете, как стреляет мой Ромео! Это вам не кусинкай какой-то.

Левый абориген (срывается в крик): Я знаю, что ваш Ромео - прирождённый убийца!

Иностранцы изумлённо пялятся на ссорящихся аборигенов, не обмениваются репликами и даже на пиво не обращают внимания.

Правый абориген (ехидно): А ваша Джульетта стала каратисткой, чтобы быть, как мать Тереза?

Левый абориген (по-прежнему громко): При чём тут мать Тереза?

Один из молодцов слева дёргает своего пожилого за рукав.

Левый абориген: Спасибо, Мальволио. Ты прав. (Своему визави.) Давайте успокоимся.

Правый абориген: Давайте. Оставим наши споры до лучших времён. Не будем радовать этого проходимца Буратино.

Левый абориген (взрывается): Буратино! Проклятый тиран! Мама миа! Тысяча чертей!

Правый абориген: Тише, прошу вас. (Резко оглядывается на подозрительно притихших иностранцев.) У этого проклятого Буратино не только длинный нос, но и длинные уши.

Левый абориген (бросает взгляд в ту же сторону): Мальволио, что это за люди?

Мальволио: Я уже докладывал. Это иностранцы. Они не понимают по-веронски.

Правый абориген: А может, всё-таки, от греха подальше?

Левый абориген: В самом деле, Мальволио.

Мальволио: Извините, патрон, полагаю, что ссориться с Западом - не в наших интересах.

Правый абориген: К сожалению, он прав. (Своему визави). Итак, рассудим обо всём, что было.

Левый абориген: Спасибо, Мальволио. Ты прав. (Своему визави.) Итак, правильно ли я вас понял, что вы также полагаете желательным прекратить нашу распрю на время борьбы с этим проклятым Буратино?

Правый абориген: Более того, я предлагаю скоординировать наши усилия для борьбы с этим проклятым Буратино.

Левый абориген: О, брат Монтекки, дай свою мне руку! Бу-бу-бу...

Правый абориген: Бу-бу-бу...


Явление второе.

Около кафе. Ромео и Джульетта.

Джульетта: Ромик, представляешь, я у тебя такая дурёха! Я до сих пор не могу поверить, что мы остались живы.

Ромео: Успокойся, глупышка! Можешь меня потрогать и убедишься, что я жив. Особенно в некоторых местах (целует Джульетту).

Джульетта: Да ну тебя, Ромик! Не заводи меня, сейчас всё равно нельзя. Мы же как-никак при исполнении. (Пауза.) Нет, но как же нас всё-таки спасли?

Ромео: А что тут удивительного? Ты вспомни, какой у нас век. Медицина прогрессирует. Говорят, даже Муму откачали.

Джульетта (с надеждой): А про Аню Каренину не слышал?

Ромео: Знаешь, жалко тебя расстраивать, но вроде бы нет. Там вокруг неё какой-то мужик бегал, всех реаниматологов отгонял. Страшный такой, бородатый, нечёсаный, в рубашке навыпуск. Тут уж никакая медицина не спасёт.

Джульетта (всхлипывает): Жалко. Прибила бы мужика этого. Никогда мы с ним друг другу не нравились.

Ромео: А какие мужики тебе нравились?

Джульетта: Только один, ты же знаешь.

Ромео: Да? И кто же это? Убью гада.

Джульетта: Милый, какой же ты дурачок! (Обнимает Ромео.) Только давай договоримся, чтобы больше никаких суицидов.

Ромео: Ладно, уговорила (целует Джульетту). Только ради тебя: этого гада (бьёт себя в грудь) убивать больше не буду.

Джульетта (смеётся): Да уж, милый, не надо. Пожалуйста. Ради меня.

Из близлежащих кустов доносится слабый шорох.

Ромео (лихим ковбойским движением выхватывает пистолет непонятно откуда): Извини, Джуль. Там кто-то есть.

Джульетта: Милый, успокойся. Это кошка.

Ромео (подозрительно): Ты уверена?

Джульетта: Милый, я же вижу.

Ромео: Сквозь кусты?

Джульетта: Конечно. Это же элементарно. Надо слиться с кустом в одно сущее и дать ему проникнуть в себя. Есть такая восточная методика. Долго рассказывать.

Ромео: Господи, где ты этому научилась?

Джульетта: Понимаешь, милый, карате - это же не просто борьба, это целая философия. Меня сначала Кормилица учила, она ведь наполовину японка, а потом сэнсэй наш, Эраст Петрович, импозантный такой, с седыми висками.

Ромео: И ты сливалась с ним в одно сущее и давала ему проникнуть в себя?

Джульетта делает лёгкое движение ладонью, и Ромео отправляется в кусты, откуда с истошным мявом вылетают две кошки (скорее, кошка и кот, но утверждать не берусь).

Джульетта (бросается к Ромео): Ой, милый, прости, я случайно. Зачем ты мне всё время гадости говоришь?

Ромео (с трудом выбирается из кустов): Ты чё, совсем охренела?

Джульетта: Милый, прости, я не хотела (пытается обнять Ромео).

Ромео (вырывается): В следующий раз застрелю.

Джульетта (обнимает Ромео): Милый, в меня сейчас нельзя стрелять. Я беременна.

Ромео (вырывается): От кого?

Джульетта делает лёгкое движение ладонью, и Ромео улетает в кусты; кошек уже нет.

Джульетта (бросается к Ромео): Ой, милый, прости! Что я наделала?

Ромео (с трудом выбирается из кустов): Что ты сказала?

Джульетта (терпеливо): Я сказала: ой, милый, что я наделала...

Ромео: Нет, что ты сказала до этого?

Джульетта (терпеливо): А, ну да. Я сказала тебе, что я беременна.

Ромео (нетерпеливо): Ты уверена?

Джульетта: Ну, да. Практически уверена.

Ромео: А ты в консультации была?

Джульетта: Милый, ну какой же ты у меня дурачок! В какой консультации? Как я туда пойду? Мы же на нелегальном положении. Ты что, забыл?

Ромео: А, чёрт! Забыл. Проклятый Буратино!

Джульетта: Милый, не чертыхайся. У нас будет ребёнок.

Ромео: Тоже верно.

Джульетта: Знаешь, милый... Спасибо этому мерзавцу Буратино. Если бы не он, наши семьи не дали бы нам встречаться.

Ромео: С паршивой овцы хоть шерсти клок. Спасибо всем буратинам за наше счастливое детство.

Джульетта: Милый, не надо так шутить.

Из кафе слышны крики, ругань, грохот, потом выстрелы из карабинов, потом пальба из автоматов, потом пулемётные очереди.

Джульетта: Ой, что это?

Ромео: Чёрт побери!

Джульетта: Милый, не чертыхайся. У нас будет ребёнок.

Ромео: Да, помню. У нас будет ребёнок.

В кафе становится тихо.

Джульетта: О, мама миа!

Ромео (неуверенно): Надо бы сходить посмотреть, что там случилось.

Джульетта: Так, милый, оставайся здесь. Я схожу посмотрю.

Ромео: Нет. У нас будет ребёнок. Пошли вместе.

Джульетта (рассудительно): Нет, милый. Вместе нельзя. На нас могут напасть агенты этого проклятого Буратино.

Ромео: Тоже верно. Тогда давай по-быстрому. И не волнуйся, милая, тебе нельзя.

Джульетта: Конечно, по-быстрому. Одна нога здесь, другая там.

Ромео: А я между ними.

Джульетта: Конечно, милый (уходит в кафе).

Ромео: Надо же! У нас будет ребёнок...

Крик Джульетты: О, мама миа!

Ромео (кричит): Милая! Что случилось?!

Голос Джульетты: Чума на оба наши чума!

Внутри кафе падает что-то мягкое; звук отчётливо слышен в мёртвой тишине. Ромео с криком "Милая! Я здесь!" бросается на помощь.

Голос Ромео: Джуля! Джуля! Что с тобой? О, Боже, она мертва. Чёрт бы нас всех побрал! Так лучше я останусь здесь с тобой! Рука моя не дрогнет! Я никогда не промахиваюсь!

Выстрел. Звук падающего тела. Недолгая тишина, которую разрывает гусеничный лязг. Во двор медленно вкатывается броневик допотопного вида. Из железных недр вылезает Буратино, оглядывается.

Крик Джульетты из кафе: Ромик! Милый! Что с тобой? О, Боже, он мёртв!

Буратино, согнувшись в три погибели, прячется за броневик.

Джульетта (голос из кафе): Ромик! Уста твои теплы. Зачем ты это сделал? Вот пистолет - последний твой подарок. О, щедрый! Ты и мне оставил пулю. Иду к тебе! (Выстрел, звук падающего тела.)

Буратино (кричит из-за броневика): О, йес!

Явление третье.

Кафе. Гора трупов и Буратино за центральным столиком.

Буратино: Эй, консультант! Ты где?

Вбегает Консультант - лысый дядька в кургузом пиджачке с кепкой в левой руке.

Консультант (сильно грассирует): Я здесь, Фортинбрас Карлович (в дальнейшем говорит неразборчиво и всё время выбрасывает вперёд руку с кепкой).

Буратино: Скажи жандармам, чтобы унесли трупы.

Консультант (выбрасывает руку с кепкой): Ждаймы! Збьите тьюпы (в дальнейшем речь Консультанта даётся в общепринятой транскрипции).

Входят ждаймы.

Буратино (указывает на трупы): Это победа всего веронского народа - не только тех, кто голосовал за избрание меня пожизненным мэром Вероны, но и тех, кто голосовал против меня или не голосовал вообще.

Жандармы (хором): Так точно (начинают выносить трупы).

Буратино: Видите, веронцы? Я обещал вам покончить с борьбой олигархических кланов, и я сдержал своё обещание. Пускай я деревянный, но слово моё железное. Patria e libertad! Senorita e muerte! Materialismo e imperiokriticismo!

Жандармы (хором): Si, senor (продолжают выносить трупы).

Из-под столика у дверей вылезают оба иностранца.

Буратино (Консультанту): Это кто?

Консультант (жандармам): Это кто?

Первый жандарм: Иностранцы.

Консультант открывает рот.

Буратино: Сам вижу, что иностранцы.

Консультант закрывает рот.

Буратино: Кто такие? Что они здесь делают?

Под испепеляющими взорами жандармов иностранцы испуганно молчат.

Второй жандарм: Они по-веронски не понимают.

Буратино: А, тогда ладно. (Жандармам.) Продолжайте.

Жандармы продолжают выносить трупы.

Буратино (Консультанту, потягиваясь): Вот скажи, а бывают дни, когда всё получается? Вроде как у меня сегодня. Карабасу пожизненное за неуплату налогов и неправильный переход улицы сегодня влепили? Влепили. Эти кретины друг друга перестреляли? Перестреляли. А с утра ещё червонцы мои ростки пустили. Денег теперь будет, зашибись.

Консультант (робко): Так ведь инфляция будет.

Буратино: Инфляция, хренация. Фигня всё это, врут они всё, эти учёные. Интеллигенция хренова! Что скажешь?

Консультант: Интеллигенция - это, батенька, не мозг нации, а её дерьмо. Materialismo e imperiokriticismo!

Буратино: То-то же. Эх, ещё бы писаку этого непутёвого к ногтю, пока не разнюхал тут ничего. А то пишет на нас всякие пасквили!

Англичанин (радостно): O, yes, yes!

Буратино: Что?! Так ты, оказывается, понимаешь по-веронски?

Англичанин (испугано): O, no, no!

Буратино: Ну, да, ноу, ноу, как же, не свисти. Вон про Трифона всё сразу усёк. Слушай, а может, ты и есть Трифон переодетый?

Англичанин (в ужасе): No, no! I am not Triphon, Triphon is terrible, he is monstrous. And I don't speak Veronian.

Буратино: А как же ты тогда про Трифона всё понял? Андестенд, короче.

Англичанин (удивлённо): And hooly tut understand? Triphon is terrible, he is monstrous.

Буратино: Ладно, кому надо, разберутся. (Жандармам.) Уведите его.

Жандармы хватают Англичанина под белы рученьки и тащат его на выход.

Англичанин (тщетно пытается вырваться): Это нарушает мои права человек. Я есть подданный британский корона, королева Элизабет. My name is William Shakespeare.

Буратино: А, так это ты написал Ромео и Джульетту? А чего же это ты меня не написал? Ладно, разберёмся.

Англичанина выводят.

Буратино (смотрит на Немца): А ты у нас что за птица?

Консультант: Типичный немец. Типа фриц.

Буратино (Консультанту): Ну-ка, спроси у него что-нибудь.

Консультант (Немцу): Sprechen sie Deutsch?

Немец: Oh, ja, ja.

Буратино: Надо же, шпрехает. Ну, ладно, может, и вправду фриц. (Консультанту.) А ты смотри у меня!

Консультант (бодро): Гляжу в оба. Держу порох сухим.

Буратино: Держи, держи, так держать. (После паузы.) Эх, папа Карло, папа Карло! Ты не дожил до сегодняшней победы, но дело твоё живёт (смахивает слезу с середины длинного носа).

Консультант: Слава Фортинбрасу Карловичу!

Жандармы: Урррраааааа!

Буратино: Вольно! Ну, всё, трупов больше нет, остальное уже не интересно. Пойти, что ли, Карабасика навестить перед сном? (Консультанту). Ты со мной?

Консультант: Фортинбрас Карлович, а можно, я останусь пивка попить?

Буратино: Эх, халявщик! Ладно, оставайся, без тебя справлюсь. Но завтра к девяти чтобы был, как стёклышко (грозит Консультанту деревянным пальцем, встаёт, уходит).

Консультант (жандармам): Свободны (взмах руки).

Третий жандарм: А нам бы тоже пивка.

Консультант: На работе нельзя. Свободны.

Жандармы уходят. Остаются Консультант и совсем притихший Немец. Пауза.

Консультант (Немцу): Ну, что, батенька? Какие будут дальнейшие указания?

Немец (на очень приличном веронском): Я вам не батенька, я вам херр резидент.

Консультант: Как прикажете. Херр так херр, нам по барабану. Дойчемарки не пахнут.

Немец (непонятно откуда извлекает монокль и вставляет его в глаз): Вчера я связывался со Ставкой фюрера (встаёт во фрунт). Им уже надоел ваш Буратино. Какими будут ваши предложения?

Консультант (потирает руки): Есть тут у меня один чудесный грузин...

Явление четвёртое (эпилог).

Мэтр: Что это за бред?

Соискатель: Почему бред? Я учёл все ваши рекомендации.

Мэтр: Какие ещё рекомендации?

Соискатель: Ваши.

Мэтр: Не понял.

Соискатель: Ну, во-первых, тема. Ромео и Джульетта в придорожном кафе. Во-вторых, она сообщает ему, что она беременна. В-третьих, задействованы две кошки и упоминается собака.

Мэтр: Какая ещё собака?

Соискатель: А как же?! Муму. (Пауза.) Автобуса, правда, нет, зато есть броневик. Жалко, что устаревшего образца, но другого я не нашёл.

Мэтр: При чём тут автобус?

Соискатель: Как это? Вы сами учили, нужно прописать атмосферу: подъезжает автобус, из него выходит много народу.

Мэтр: Вы что, издеваетесь?

Соискатель: Что вы?! Как можно?! Никак нет! (После паузы.) Вам показалось.

Мэтр: Я понял. Вы - глюк.

Соискатель: Как прикажете. Глюк так глюк, нам по барабану. Дойчемарки не пахнут.

Мэтр: Какие ещё дойчемарки?

Соискатель: Ну, евро. Какая разница?

Мэтр: Какие ещё евро?

Соискатель: А у вас премии что, рублёвые? Так, ребята, идите сюда (встаёт).

Заезжает автобус, из него выходит много народу: Ромео, слегка беременная Джульетта и все остальные участники, кроме кошек и Англичанина.

Соискатель: Ребята, нас предали. Пошли отсюда.

Соискатель уходит, уводя за собой действующих лиц (кроме Англичанина и кошек).

Мэтр (один): Всё, больше никакого пива.

Входит Англичанин (кошек по-прежнему нет).

Англичанин: Ну, что, понял теперь, почём фунт лиха?

Мэтр: Вечно вы, англичане, со своими фунтами. Давно уже пора на метрическую систему переходить.

Англичанин: Ну-ну.

Занавес.


Высокие технологии.


Очень несмешная комедия.


Действующие лица:

Дарья Моисеевна, начальник отдела, ухоженная дама околопенсионного возраста.

Марина, сотрудник отдела, колючая тётка далеко за 40.

Валерий, сотрудник отдела, стеснительный молодой человек под 25.

Татьяна, новый сотрудник отдела, спокойная тётка немного за 40.

Туземцы (трое).

Пришельцы (пятеро).

Понятые (двое).


Явление первое.

Место действия - ЗАО "Стройжилсерв LTD" (в прошлом, если кто помнит, ВНИИСИ). Пустое помещение информационно-аналитического отдела мы видим со стороны окна; с каждой стороны - пара столов, на них мониторы и клавиатуры; процессоры спрятаны; натюрморт на ближнем к нам правом столе дополнен крупным кактусом. Вдоль задника оставлен широкий проход, упирающийся с левой стороны в дверь с табличкой "Начальник отдела". У входа в покои начальства на тумбочке в углу примостился принтер; вправо от него ко второй, наружной двери тянется голая стена.

Из боковой двери (той, где табличка), выходит Дарья Моисеевна, говорит по мобильнику, останавливается у ближайшего стола.

Дарья Моисеевна (в трубку): Всё, не могу больше говорить. Сейчас Татьяна подойдёт, я её пораньше подойти попросила... Как это какая? Я же тебе говорила... Ну, да. Чем ты слушаешь, не понимаю... Ладно, всё. Пока (разъединяется, смотрит на часы). Ну, и где же она, знаменитая немецкая пунктуальность?

Стук в наружную дверь, голос Татьяны: "Можно?"

Дарья Моисеевна (потрясённо): Секунда в секунду. Фантастика. (Громко.) Да, Танюша, входи. (Входит Татьяна.) Здравствуй.

Татьяна: Доброе утро, Дарья Моисеевна.

Дарья Моисеевна: Ну, что ты стучишь? Ты же на работу пришла, а не в гости.

Татьяна: Так ведь в первый раз, Дарья Моисеевна.

Дарья Моисеевна: Ну уж, и в первый! Что это за ранний склероз? Ты ещё молодая.

Татьяна: Так ведь сколько лет прошло! Отвыкла.

Дарья Моисеевна: Привыкай. Времени на раскачку у нас нет. Вот твоё рабочее место, садись, включай компьютер, они тут иногда вредничают, грузятся долго, а я тебя пока в курс дела введу. Ну, основное ты, наверное, помнишь.

Татьяна (тщетно пытаясь запустить компьютер): Дарья Моисеевна, он не включается.

Дарья Моисеевна (насмешливо): Естественно. Вилку в розетку воткни.

Татьяна: Ой, извините (озирается, потом заглядывает под стол, вытаскивает провод, втыкает в сеть).

Дарья Моисеевна: Так, Танюша, соберись. Какой-то настрой у тебя сегодня дурацкий. Нет у нас времени на раскачку, говорю же тебе. Вспоминай давай.

Татьяна: Так ведь всё по-другому теперь стало. Раньше никаких компьютеров не было.

Дарья Моисеевна: Хм, компьютеры. Двадцать первый век, однако. Техника. Прогресс. Намучаешься ещё с ними. Да уж, раньше только машинка печатная была. Одна на всех. Как её? Люба? Любушка?

Татьяна: Любава, Дарья Моисеевна (запускает компьютер).

Дарья Моисеевна: Точно. Всё-то ты помнишь. Говорю же, нет у тебя никакого склероза. Рано ещё. Подожди, не спеши, придёт. Даже не постучится, бац - и уже здесь. (Пауза). Да, гарна дивчина была наша Любава. Не то, что эти уроды (кивает на компьютеры). Козлы, как все мужики.

Татьяна: За что вы их так, Дарья Моисеевна?

Дарья Моисеевна: Есть за что. Молодые, наглые. Работать не хотят. Только жрут и жрут.

Татьяна (изумлённо): Да что они жрут-то?

Дарья Моисеевна: Да электроэнергию хотя бы. И из меня ещё все соки высасывают.

Татьяна: Не жалуете вы их, Дарья Моисеевна. С ними лаской надо, они ласку любят.

Дарья Моисеевна: Вот и приласкай своего, если хочешь. По ходу работы... Значит, так. Чем мы занимаемся, ты в курсе. Только газеты теперь не нужны, они все в Интернете выложены, там и смотришь. Есть ещё сайты всякие, это тебе Марина покажет. Тут ещё Валерий есть, но это так, для комплекта. Тётка у него в отделе кадров, она и пристроила. Сопляк, а туда же, умного из себя корчит. Типа компьютерщик. Только к программистам тётка его не пристроила что-то, к нам сунула. Правда, по мелочи кое-что наладить может иногда, так что обращайся в случае чего, а то этих системщиков хрен дозовёшься. Ещё Валя у нас есть, помнишь Валю? А, нет, она позже пришла. Она болеет, дай Бог, в конце месяца выйдет. Так что подключайся без раскачки. Данные собрать они кое-как могут, а вот систематизировать... Тут я только на тебя надеюсь.

Входит Марина.

Марина: Здрасьте.

Татьяна: Здравствуйте.

Дарья Моисеевна молчит.

Марина: Здравствуйте, Дарья Моисеевна. Уф, чуть не опоздала.

Дарья Моисеевна (смотрит на часы): Не чуть, а опоздала.

Марина (вытаскивает мобильник, смотрит): Ну, Дарья Моисеевна, ну, минута ведь всего.

Дарья Моисеевна: Не минута, а две.

Марина: Так я уже минута, как пришла.

Дарья Моисеевна: Не торгуйся, это не важно. Факт, что опоздала. Да ещё препираешься. В чём дело на этот раз?

Марина: Да ладно, Дарья Моисеевна. Извините, случайно получилось. Я же не могу в грязной обуви пойти, а щётка дома, как назло, потерялась куда-то. Пришлось в киоске мини-губку покупать. Вот (демонстрирует ногу в сапожке), видите, совсем другое дело. Пока ехала на эскалаторе, как раз протёрла. Техника. Всё, Дарья Моисеевна, последний раз, честное пионерское.

Дарья Моисеевна: Ты неисправима. Кстати, а пионер-то наш где?

Марина: Как обычно. Опаздывает, наверное. Или задерживается.

Дарья Моисеевна: Чья бы корова мычала.

Марина: Ну, извините, Дарья Моисеевна. Я же говорю, случайно вышло.

Дарья Моисеевна: Ладно, хватит. В следующий раз будешь объяснительную писать.

Марина: Хорошо, Дарья Моисеевна. Как скажете.

Дарья Моисеевна: И не на моё имя, а в отдел кадров.

Марина (указывая пальцем на стол Валерия): Это его тётушке, что ли?

Дарья Моисеевна: Не сыпь мне соль на раны. Кстати, познакомься. Это Танюша, наша сотрудница новая. То есть это для тебя она новая, а опыта у неё достаточно. Больше, чем у тебя. Она ещё в институте тут работала, при коммунистах.

Татьяна: Ну, это когда было! (Марине.) Здравствуйте. Я - Таня.

Марина: Здравствуйте. Марина. Очень приятно.

Дарья Моисеевна: Всё, я у себя. Танюш, зайди через полчасика, я тебе про сводки всё объясню и образец покажу. (Марине.) Ты тоже работай, а не в "Одноклассниках" сиди. И пионер пусть ко мне зайдёт, когда объявиться соизволит.

Входит Валерий.

Валерий: Здравствуйте, Дарья Моисеевна. Я уже здесь. Здравствуйте, Марина. (Татьяне.) Здравствуйте, извините, не знаю, как вас зовут.

Татьяна: Здравствуйте. Меня зовут Татьяна.

Марина кивает.

Дарья Моисеевна (смотрит на часы): Как это понимать прикажете, многоуважаемый Валерий Теймуразович?

Валерий: Извините, Дарья Моисеевна. Вы же знаете, какие пробки.

Дарья Моисеевна (очень сухо): Не знаю. Я на метро езжу.

Валерий (смущённо): Извините, Дарья Моисеевна.

Дарья Моисеевна (сквозь зубы): Вы меня достали уже с вашими опозданиями и вашими извинениями. (Поворачивается, идёт в свой кабинет, останавливается, поворачивается обратно, обращается к Татьяне.) Вот, познакомься, твой сослуживец, знаменитый Валерий Теймуразович. Значит, через полчаса я тебя жду (опять поворачивается, уходит к себе, хлопает дверью).

Валерий: Зачем вы так, Дарья Моисеевна? Не надо так. Вы же знаете, я всё сделаю, что надо. Из-за меня задержки не будет, вы же знаете. (Татьяне.) Извините, ради Бога. Очень приятно. Можно просто - Валерий.

Марина: Да уж, какой ты Теймуразович! (Тычет пальцем кнопку, запускает компьютер.)

Валерий (гордо): Я не какой-то, я самый настоящий Валерий Теймуразович. Мой папа - уважаемый человек, его зовут Теймураз Александрович. (Татьяне.) Но для вас я - просто Валерий (лезет под стол, вытаскивает провод, втыкает в сеть).

Марина: Как тебе не надоело каждый раз под стол лазить!

Валерий: Комп, когда на нём не работают, должен быть обесточен. Это порядок такой.

Марина: Порядок, порядок. А чего ж ты тогда его не отключаешь, когда курить бегаешь?

Валерий: На пять минут отключать не обязательно, даже вредно. А когда я на обед иду, я всегда его обесточиваю (аккуратно нажимает на кнопку, запускает компьютер.).

Марина: Ну-ну.

Валерий: И всем советую так делать.

Марина: Спасибо за совет. Тем более, за бесплатный.

Валерий: Зачем вы так? Что я вам сделал? Не понимаю.

Марина: А что я такого сказала? И чего ты такой обидчивый?

Валерий (обиженно): Я на женщин не обижаюсь.

Марина: Ну, всё. Тогда мир.

Валерий: Конечно, Марина Александровна. Худой мир лучше доброй ссоры. Добрый мир ещё лучше.

Марина: А я тебе что говорю. Слушай, а что это Дарья опять на тебя взъелась?

Валерий: Не знаю. (Пауза.) Но ведь я на самом деле виноват. Опоздал.

Марина: Подумаешь! Это всё пустяки (пауза). Ты со мной согласна, Татьяна? Ничего, что я на ты?

Татьяна: Да, конечно. А насчёт опозданий - не знаю. Я стараюсь не опаздывать, меня к этому ещё в детстве приучили. (Извиняющимся тоном.) У меня мама немка.

Марина: А, тогда понятно. А Дарью нашу ты давно знаешь?

Татьяна: Ну, как, три года вместе работали. Меня сюда после института распределили, а в девяносто первом я в декрет ушла и уже не вернулась.

Марина: Да уж, самое время было рожать. Извини, конечно.

Валерий: Если дамы не возражают, я пойду покурю.

Марина: Иди, иди, здоровью вреди. Танцуй, пока молодой, потом болячки замучают. Ой, забыла совсем! (Достаёт из кармана две сторублёвки.) Я вечером с Валькой говорила, у неё деньги на мобильнике кончаются, надо ей рублей двести положить, я вот даже приготовила, а положить забыла, вылетело совсем. Будь другом, сбрось, там на первом этаже банкомат стоит, знаешь? У тебя номер её записан?

Валерий: Да, конечно. Только зачем банкомат? Я ей сейчас со своего номера перекину. (Достает мобильный, нажимает на нужные кнопки.) Всё, готово.

Марина: Вот техника, а? Прямо фантастика! Деньги возьми (протягивает сторублёвки).

Валерий: Да ладно. Потом разберёмся.

Татьяна: А у Вали вашей что-то серьёзное?

Марина: Потом. (Валерию.) Возьми, возьми. Ты же не Билл Гэйтс.

Валерий: Нет, я Валерий Теймуразович. Извините, с женщин деньги не беру (уходит).

Марина: Тоже мне, гусар осетинский.

Татьяна: А он что, осетин?

Марина: Ну да. Только мы тут с Валькой славяне, а вы все... Да ты не обижайся, это я так, к слову. Да ещё под еврейским начальством.

Татьяна: Так она же не еврейка. У неё только бабка по отцу еврейкой была.

Марина: Ну да. Сказку про дедушку Ваню Зайцева, который так любил свою Дору, или Сарру, или как её там, что не мог помешать ей назвать сына еврейским именем, я сама не один раз слышала. Дарья это любит рассказывать, особенно как поддаст немного. Все они, если их послушать, не евреи, а так, мимо проходили. А ты её с девяносто первого года больше не видела, что ли?

Татьяна: Да нет, мы в универсаме с ней часто сталкиваемся, на одной улице живём.

Марина: А... А сюда чего вернуться решила?

Татьяна: Сократили. Кризис. А эту контору не прикроют?

Марина: Да ну, вывернемся как-нибудь. У нас всегда кризис, а строить всё равно будут.

Татьяна: Не знаю, говорят, что по строительству кризис прежде всего ударит. Как в Испании.

Марина: Да какая там Испания! Мы же не доны Педро какие-нибудь. Или у тебя мама немка, отец испанец?

Татьяна (хмыкает): Да нет, с испанцами у меня плохо.

Марина: Ну вот, видишь. И не слушай ты никого. Глупости они говорят. Наши строители на все кризисы плюют с высокой колокольни. Сама знаешь, какую долю в этом бизнесе большое начальство имеет, а оно уж себя в обиду точно не даст. Так что будем следовать указаниям партии и смотреть в будущее с оптимизьмом... Знаешь, если бомбу ядерную на нас скинут, большое начальство и это переживёт, и не облучится, и в доходах не потеряет.

Татьяна: Ну, насчёт ядерной бомбы лучше не надо, а насчёт кризиса... Твоими бы устами да мёд пить.

Марина: А с Дарьей ты поаккуратнее. Я же слышала, она на тебя всю систематизацию повесить хочет. Ей через два месяца пятьдесят пять стукнет, вот и боится, что на пенсию попрут. Выслуживается. Будешь тихоней безответной, она тебе на шею сядет, не сгонишь потом.

Татьяна: Ничего, прорвёмся. (Пауза.) Слушай, а с Валей-то вашей что? По женским что-нибудь?

Марина: Ой, дура баба! У неё низ живота схватило, а решила, что залетела на старости лет, и у неё внематочная. Дождалась, когда её гинеколог выйдет, и через три дня к нему пошла. А оказалось - аппендицит. Естественно, за три дня перитонит начался, на скорой в Боткинскую увезли, еле откачали. Хирург на неё матом орал, она сама мне рассказала. И правильно делал, я же говорю, дура баба.

Татьяна: Слушай, извини, я по работе. Моисеевна сказала, ты мне сайты специальные какие-то можешь показать.

Марина: Зачем их показывать? Сейчас я тебе списочек по сети сброшу (щёлкает мышью, после паузы щёлкает снова несколько раз подряд). Маразм, лом металлический, опять он завис. Сейчас как вмажу тебе, козёл! (Выключает компьютер, включает его снова).

Возвращается Валерий.

Валерий: Марина, не надо на них ругаться, с ними надо по-хорошему договариваться, они ласку любят.

Марина: Ага, ласку. Сейчас отдамся ему, не сходя с рабочего места. (Валерию.) Ну что ты краснеешь, как девица красная? (Татьяне.) Ты, пока у меня грузится, свой проверь. А то они тут вредные, хуже Дарьи.

Валерий: Дарья Моисеевна не вредная, она строгая.

Марина: Это ты тётушке своей расскажи.

Валерий: При чём тут моя тётушка?

Марина: При отделе кадров.

Валерий: А что в этом плохого?

Татьяна (предварительно повозившись с мышью): У меня, кажется, тоже завис.

Валерий: Подождите, не выключайте. Я сейчас посмотрю. (Подходит к Татьяниному столу.) Извините, вы не могли бы чуть-чуть подвинуться?

Татьяна: Да-да, конечно (отодвигается).

Валерий (возится с мышью, затем с клавиатурой): Хороший мальчик, хороший. Не ссорься с тётей, она добрая, она тебя обижать не будет.

Марина: Меня от твоих пуси-муси вывернет сейчас. Ты с ним воркуешь, как голубой со своим педиком.

Валерий: Марина, зачем вы так? Не надо. Я не гомик, я не люблю гомиков.

Марина: А чего ты с ним сюсюкаешь? Ладно тебе, не обижайся, это я так. Нечего с ними цацкаться. Ему, когда выпендриваться начинает, надо в лобешник, и на перезагрузку.

Валерий: Ну что вы такое говорите, Марина? Ласка, она и зверю приятна. Попробуйте с ним по-хорошему, и он к Вам потянется всеми фибрами своих мегабайт. Можно, конечно, поругать немного, только без оскорблений. Можно даже наказать, но по делу и несильно. Я, например, когда комп подглюкивает, мышку всегда наказываю, а на большее у меня зверства не хватает. Могу разве что в ресет посильнее ткнуть.

Татьяна: Ой, заработал. Спасибо вам, Валерий, огромное.

Валерий: Не за что. Я же говорю, они, как зверюшки, с ними надо по-доброму. Имхо.

Марина: Что это ты ругаешься при дамах?

Валерий (гордо): Марина, это не ругательство, я никогда при женщинах не ругаюсь. Имхо означает: по моему скромному мнению. Или, как шутят программёры, Имею Мнение, Хрен Оспоришь. Извините. (В трубку мобильника, почти без пауз.) Да. Хорошо. Сейчас зайду. (Марине и Татьяне.) Извините, я отойду ненадолго.

Валерий уходит. Одновременно через свою дверь входит Дарья Моисеевна.

Дарья Моисеевна: Куда это он? Курить?

Марина: В отдел кадров, небось, побежал. Имхотепа Теймуразовича вызывает любимая тётушка.

Дарья Моисеевна: Кого?

Марина: Имхотепа нашего. У него же через слово - имхо, имхо. Следующий раз попрошу его больше не имхуировать, пускай покраснеет.

Дарья Моисеевна: Ох, работнички на мою голову! Да, забыла сказать. Бумагу экономим. Сводки печатаем шрифтом "десять" и на двух сторонах.

Марина: Это что, начальство распорядилось?

Татьяна: Это из-за кризиса, да?

Дарья Моисеевна (Татьяне): Надо полагать. (Марине.) Будь добра, делай, что говорят, а то только и умеешь опаздывать да идиотские вопросы задавать. И пионеру своему про бумагу скажите. Я не попугай, чтобы для каждого по отдельности повторять. (Татьяне.) А тебя, кстати, я зайти просила.

Татьяна: Простите, Дарья Моисеевна, у нас тут компьютеры барахлили, мы с ними боролись.

Марина: Лучше бы компьютеры нам нормальные поставили и принтер нормальный, а то только приказывать умеют. Сами на всём экономят, а с нас требуют. Я на печать ставлю, огонёк мигает, а печати не дождёшься.

Дарья Моисеевна: Да не бухти ты! Это ты слишком умное что-то распечатать хочешь, он не понимает, потому и мигает. Кстати, ты с Валентиной когда разговаривала?

Марина: Вчера. Вечером.

Дарья Моисеевна: Как у неё дела?

Марина: Да нормально вроде. Поправляется потихоньку.

Дарья Моисеевна: Трубки дренажные вытащили?

Марина: Ой, я не знаю. Я про трубки не спросила, я в этом не разбираюсь.

Дарья Моисеевна: А ты вообще в чём-нибудь разбираешься? Может, ей нужно чего? Или этого ты тоже не спрашивала?

Марина: Нет, это я очень даже спросила. Говорит, не надо ничего, ей муж всё приносит и сестра.

Дарья Моисеевна: Какой ещё муж?

Марина: Ну, гражданский.

Дарья Моисеевна: Хорошо ещё, что не военный. А про дренаж спроси обязательно. И пионеру скажи про бумагу. И передай от меня: хватит шляться, пора работать. Делом надо заниматься, а не родственников навещать, а потом в морской бой резаться на рабочем месте. Или во что он там?

Марина: Ой, что вы, Дарья Моисеевна, конечно, обязательно спрошу. Ну, про дренаж, я имею в виду. И Валерию Теймуразовичу всё передам слово в слово.

Дарья Моисеевна (Татьяне): Ну-ну. Ладно, пошли.

Дарья Моисеевна уводит Татьяну в свой кабинет.

Марина (достаёт мобильник, нажимает кнопку, говорит после паузы): Валюш, привет. Можешь сейчас говорить? Слушай, я быстро. Забыла вчера у тебя спросить: тебе дренаж вынули? А когда? Завтра. Понятно. Значит, деньги мы тебе положили. Да, двести, как ты просила. Ничего, выздоравливай, потом разберёмся. Слушай, у нас новости интересные. Ну, во-первых, у нас новенькая, Татьяной зовут, какая-то Дашкина старая знакомая, ещё при коммунистах здесь работала. Представляешь, немка. А может, тоже еврейка, их разве разберёшь? Ладно, это ерунда. Я тебе главное сейчас скажу. Я в метро, когда на работу ехала, Наташку встретила. Ну, из бухгалтерии, знаешь ты её, длинная такая, крашеная. Она мне знаешь, что рассказала? Обалдеть. На боссов наших сверху наехали, хотят себе контору прибрать. Типа предложили продать, но деньги дают смешные. Наши, конечно, не согласились, теперь будут силой отбирать. Ну, как ЮКОС у Ходорковского, помнишь? Слушай, а из продуктов тебе ничего не надо? Точно? Ну, ладно, смотри, как знаешь. Пока, вечером перезвоню (оглядывается по сторонам, поворачивается к компьютеру, щёлкает мышью, после паузы щёлкает снова несколько раз подряд): А, чёрт, опять завис, козёл! Не дождёшься ты от меня никаких пуси-муси. Не буду я тебе улыбаться, а то взяли тут моду, как американцы. Они улыбаются, а внутри пусто. А наши не приучены, у нас даже так не получается, то есть внутри пусто, конечно, а вот улыбочка так себе, кривая.

Возвращается Валерий.

Валерий: С кем это вы? Опять свой комп ругаете?

Марина (махнув рукой): Да нет, это я о своём, о девичьем. (Щёлкает мышью.) Ну вот, я же говорю, заработал. (Не оборачиваясь.) Да, тут тебе Дарья большой привет передавала. Жаждет тебя видеть на рабочем месте. И ещё бумагу экономить велела. Это на нашем-то принтере с двух сторон печатать, совсем обалдели начальники. Слушай, ладно, всё, мне работать надо, а то Дашка меня с дерьмом съест. Да прекрати ты краснеть, скромник ты наш. Сам не работаешь и другим мешаешь. Так, что у нас новенького есть? Я тебе, блин, зависну, железяка дурацкая!

Валерий: Вам помочь?

Марина: Спасибо, я уж лучше по-своему. Хочешь помочь - сводку составь, пока Дарья не развонялась. Очередь сегодня Валькина, а я и так зарапортовалась.

Валерий: Конечно. С удовольствием (садится, манипулирует мышкой).

Марина, кажется, помирилась с компьютером и тоже орудует мышкой. Возвращается Татьяна, садится и шурует своей мышью. Все при деле.


Явление второе.

Народ обедает, в отделе должно быть пусто. Ничего подобного. Из-под стола Марины медленно вылезает странная личность с зелёным налобным фонарём (скорее, рокер, чем шахтёр). Это туземец N 1 - Первый хомовой (в комбинезоне с повязкой "RU" на рукаве и в кроссовках). Дополнительная деталь - провод-хвост, уходящий к месту постоянной дислокации. Новый персонаж залезает на стол, потягивается, зевает; садится около монитора, болтает свешенными ногами; берёт в руки мышку.

Первый хомовой (гладит мышку): Привет, крыс... Молчишь, падла? Ну, молчи. (Кладёт мышку на место, осматривает все столы.) Эй! Корешата, ау! Кто тут живой?

Второй хомовой (пока только сонный голос из-под стола Татьяны): Привет, корешок! Чуваки хавать свалили?

Первый хомовой: Слиняли. Хавкают. Раньше двух не припрутся. Оттянемся по полной! Время пошло.

Второй хомовой вылезает из-под стола, разминается, садится на свой стол.

Первый хомовой: Ты не знаешь, с какого перепоя грёбаный пацан всю дорогу вырубает нашего кореша? Какая ему маза так делать?

Второй хомовой: Лажа всё это.

Первый хомовой: Ясный перец, лажа. И этот (показывает на Валин компьютер) тоже в отключке. Одни мы с тобой. Даже мобликов нет - ни один чувак свою трубу не забыл. Ай-яй-яй! Эх, голимые мы, голимые. Ой-ёй-ёй! (Выёживается.)

Второй хомовой (подхватывает): Ай-яй-яй! Ой-ёй-ёй! Уй-юй-юй! (Пауза). А Принтяра-то наш? Он-то чего задавленный? Его, блин, никто не выключал! Нехай просыпается. Эй, ты, просыпайся, потусуемся! Третьим будешь?

Из тумбочки, на которой стоит принтер, слышно шевеление.

Первый хомовой: Корешок, просыпайся! (Второму хомовому.) Ты чего тут расселся? Помоги дяде.

Второй хомовой (озадаченно): А я достану?

Первый хомовой: Достанешь, достанешь, куда денешься. Ты, кого хочешь, достанешь.

Второй хомовой: Ну, ты, деловой, полегче на поворотах. За базар ответишь.

Первый хомовой: Да ладно тебе, я же без понтов. Приколоться, что ли, нельзя? Железки спеленали вмёртвую, шаг влево, шаг вправо - расстрел на месте, а у духов ихних, у нас, то есть (дёргает себя за хвост), эластик всё-таки, дотянешься без проблем.

Второй хомовой слезает со своего стола, открывает тумбочку, возвращается на место. Появляется ещё одна странная личность: поменьше, с фонариком в руках, в комбинезоне с карманом-муфтой на груди и без повязки на рукаве. Новичок пытается залезть на свою тумбочку, но каждый раз с неё падает - слишком мало места. Наконец, невыполнимость поставленной задачи доходит до бедолаги; он встаёт в популярную позу "зю", опираясь на злополучную тумбочку, и нервно помигивает фонариком. Хомовые радостно гогочут.

Принтовой (с трудом): Ррад, очень ррад.

Первый хомовой: Привет! А теперь скажи: "Привет, кореша"!

Принтовой (увереннее): Радд, очень радд.

Второй хомовой (нарочито медленно и старательно): Мы тоже рады. Скажи: "При-вет"!

Принтовой (с трудом): Прррет, очень. Радд.

Первый хомовой: Зашибись! (Второму хомовому.) Ну, ты молоток!

Второй хомовой (гордо): Скоро трещать начнёт! О, как!

Первый хомовой: Расшевелить бы его малёк. Тормознутый он какой-то. (Принтовому.) Ты чего моей чувихе ничего не распечатал? Чего копаешься? Давай чих-пых, шлёп-шлёп.

Принтовой задумывается. Потом согласно кивает, выключает свой фонарик, кладёт его на тумбочку, берёт пачку бумаг, идёт к окну (на авансцену). Садится на край, свешивает ноги, устраивается поудобнее. Кладёт бумаги слева от себя. Работает: осторожно берёт каждый листок и медленно протаскивает его через карман-муфту слева направо. Входит во вкус, протаскивает всё быстрее и быстрее.

Второй хомовой: О, как!

Первый хомовой: Нет, он не тормоз!

Второй хомовой: Он другой!

Принтовой останавливается. Гордо смотрит по сторонам.

Принтовой: Прррет, очень. Радд.

Принтовой берёт последний листок, разглядывает его, резко комкает, засовывает себе в рот и начинает методично жевать. Жёваный лист так и остаётся у него во рту.

Первый хомовой (вполне по-доброму): Ты чё, охренел?

Второй хомовой: С дуба рухнул, крыша поехала! Бу-га-га-га!

Первый хомовой: Бу-га-га-га! (Второму хомовому.) Ты усёк, он лист посмотрел и только потом зажевал? Моей чувихе всё распечатал, а пацану грёбаному ни фига!

Второй хомовой: Может, он не дроль? У всех в голове свои тараканы!

Принтовой прислушивается к разговору хомовых. Радостно кивает головой. Собирает все бумаги, встаёт. Возвращается к тумбочке. Засовывает листки в принтер.

Первый хомовой: Слышь, корешок, я от него тащусь!

Второй хомовой: Не, брателло, я от него ваще по жизни торчу.

Первый хомовой (Принтовому): Ну, ты молоток!

Второй хомовой: Клёво наяривал!

Принтовой (с набитым ртом): Офень вадд.

Первый хомовой: Ты чего заладил: рад, рад?

Второй хомовой: Хорош жевать!

Принтовой (охотно): Угу (сплёвывает листок в ладонь, суёт его в муфту, потом берёт фонарик, включает).

Первый хомовой (Принтовому, без лишнего напряга): Если моей зажуёшь, получишь по шнобелю, что на торце бубна меж двух зенков...

Принтовой (медленно, осторожно): Это ты на как-кком? Я не пониммаю.

Первый хомовой: Ты чё-то не фтыкаешь?

Второй хомовой: Не въехал? По-русски не сечёшь?

Принтовой (медленно, осторожно): А ввы ррразве по-рррусски?

Первый хомовой: Мы на любом могём. Нам по барабану. (Смотрит на свой рукав.) Ру! Рашен.

Принтовой недоумённо молчит.

Второй хомовой (показывает Принтовому на свой рукав): Видишь? Ру. Это значит, мы настроены на рашен. На русский. Теперь все, ежели на русском, только так контактируют. И в чатах, и на форумах.

Первый хомовой: Трепятся так, когда в аське сидят. Они так, и мы так.

Принтовой (без эмоций): Не зннал. Учтту.

Второй хомовой (Первому хомовому): О, как! Может, когда хочет.

Первый хомовой (Принтовому): А то ещё язык подонкофф есть.

Второй хомовой: Не грузи. Ему это по фигу.

Первый хомовой: Вот тут, кореш, ты глубоко прав.

Первый хомовой встаёт на стол, оглядывает комнату: за Вторым хомовым притулился Принтовой, а на другой половине сцены из живых только кактус.

Первый хомовой: Ну, блин, сейчас мы, кажись, перевернёмся. Как "Титаник".

Второй хомовой: Не, братан, пургу гонишь. "Титаник" - это который на айсберг наехал. А который перевернулся - это паром "Эстония".

Первый хомовой (щелкает пальцами, пауза): Ага, вот, нашёл. Точно. Паром "Эстония". Затонул, значит, двадцать восьмого сентября тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. Восемьсот пятьдесят два погибших. Много.

Принтовой устал, его немного пошатывает.

Второй хомовой: Ты чего, дружбан? Горючее кончилось?

Принтовой (с трудом): Боддр, оченнь боддр.

Первый хомовой: Так, хорош духариться! (Второму хомовому.) Помоги дядьке, братан.

Второй хомовой слезает со своего стола, открывает тумбочку, помогает Принтовому туда залезть, закрывает дверцу и возвращается на место.

Первый хомовой: Как тебе чувиха твоя новая?

Второй хомовой: Чувиха как чувиха. Бэп делает. Пока терпимо, жить можно. Чем-то на первую мою чувиху смахивает. Та тоже надрывалась.

Первый хомовой: Фигли надрываться? Кому это нужно?

Второй хомовой: Мне старательные нравятся. (Испуганно.) Только приласкивать меня не надо, пусть коза Дарья сама себя приласкивает. Достала.

Первый хомовой: А меня этот фраер грёбаный достал со своими пуси-муси! Думает, что сечёт, ламер несчастный. Только вирусы хватать умеет. Был бы он моим, я бы ему такой высад устроил!

Второй хомовой: А своей чувихе чего не устроишь?

Первый хомовой: А, ну её! Чего ищет, сама не знает. Ждать не умеет. У меня от неё уже лобешник ноет!

Второй хомовой: Ну и? Приколись немного. Для начала.

Первый хомовой: Да жалко её. Ни в чём ей фарта нет. Шнурки старые. Сын женился, так баба его на свекруху взъелась, к внуку раз в месяц пускает. Несчастная тётка, в натуре.

Второй хомовой: Откуда сведения?

Первый хомовой: А из "Одноклассников" грёбанных. Ладно, перекантуюсь как-нибудь, не впервой. Главное, чтобы с пуси-муси ко мне не лезла.

Второй хомовой: Да уж, достали меня эти пуси-муси. Каждый раз, как сапогом по морде.

Первый хомовой: Не скажи! Сапогом хуже. Тьфу-тьфу-тьфу.

Второй хомовой: И коза Дарья меня достала, блин! Чего она к нам привязалась, наезжает не по делу! Любаву ей подавай! Лесбиянка хренова!

Первый хомовой: Не, меня она знаешь, чем достала? Много мы, видите ли, жрём!

Второй хомовой: Да мы жрём меньше, чем её люстра!

Первый хомовой: Ладно, хрен с ними со всеми. Чего это мы с тобой, как две чувихи, разнылись?

Второй хомовой: От чувих и заразились. Лечиться надо. Давай сыграем.

Первый хомовой: Замётано. Во что?

Второй хомовой: В шахматы?

Первый хомовой: Не. Давай в червы.

Второй хомовой: Обрыдло. Может, в города с усложнением? А какое там название самое длинное? Ван минут... Город ангелов, великий город, резиденция изумрудного Будды, неприступный город, великая столица мира, одарённая девятью старинными камнями, изобилующая огромными королевскими дворцами, напоминающими райское жилище, из которых правит олицетворение Бога... язык сломаешь... город, преподнесенный Индрой, построенный Виссанукамом.

Первый хомовой (щелкает пальцами, пауза): Ага, вот, нашёл. Крунг Теп Маха Накорн Амон.... Ни хрена себе, сто сорок три буквы. Настоящее название Бангкока в несколько сокращённом варианте. Накорн Амон, мама, не горюй!

Второй хомовой: Уговорил. Давай что-нибудь покороче.

Первый хомовой: Первое слово из четырнадцати букв. Потом по убыванию. И обратно.

Второй хомовой: А почему из четырнадцати?

Первый хомовой: Из тринадцати круто.

Второй хомовой: Ну, ты суеверный! Ладно, поехали. Санкт-Петербург.

Первый хомовой: Гаврилов Посад.

Второй хомовой: Димитровград.

Первый хомовой: Джексонвилл.

Второй хомовой: Лексингтон.

Первый хомовой: Новая Ляля.

Второй хомовой: Янгиарык.

Первый хомовой: Куньмин.

Второй хомовой: Намибе.

Первый хомовой: Ершов.

Второй хомовой: Вена.

Первый хомовой: Аша.

Второй хомовой: Ай.

Первый хомовой: Ай. Ай-яй-яй! Всё, сливаю! На "й" городов из четырёх букв в базе до фига, а из одной или из трёх нет. Ещё по одной?

Второй хомовой: Не успеем.

Первый хомовой: Давай тогда в морской бой.

Второй хомовой: Годится. Отрубаем локалку.

Хомовые дружно щёлкают пальцами.

Первый хомовой: Дэ-пять.

Второй хомовой: Мимо. Е-шесть.

Первый хомовой: Ранен.

Второй хомовой: Е-семь.

Первый хомовой: Ранен. С этим бы зарубиться (показывает на стол Валерия).

Второй хомовой: Не, ты чего? Он профи, каждый день режется. Е-восемь.

Первый хомовой: Мы тоже не пальцем деланные. Мимо. Е-шесть.

Второй хомовой: Убит.

Первый хомовой: Ка-восемь.

Второй хомовой: Убит. Как это ты?

Первый хомовой: Пруха пошла. Бэ-два.

Второй хомовой: Мимо.

Первый хомовой: Непруха пошла.

Второй хомовой: Атас! Идут. По местам (вскакивает, залезает под стол).

Первый хомовой (ему вслед): Быстро они сегодня! Слышь, братан, локалку включить не забудь. (Щёлкает пальцами, вскакивает, залезает под стол.)

В отделе типа пусто.


Явление третье.

Народ возвращается на рабочие места: появляется Марина, затем Валерий пропускает чуть отставшую Татьяну и входит сам. Вошедшие неспешно рассаживаются. Татьяна включает компьютер.

Марина: Что мне здесь нравится, так это тошниловка местная - недорого и съедобно.

Дарья Моисеевна (входит): Ну, что, будем работать или обед переваривать?

Валерий (лезет под стол, включает компьютер): Обижаете, Дарья Моисеевна. Конечно, работать. Только покурю сначала с вашего позволения.

Дарья Моисеевна: У тебя скоро дым из ушей пойдёт.

Марина: А он бируши вставит (запускает компьютер).

Дарья Моисеевна: Всё, хватит. Танюш, ты освоилась?

Татьяна: Осваиваюсь потихоньку, Дарья Моисеевна.

Дарья Моисеевна: Давай, осваивайся побыстрее.

Валерий: Дарья Моисеевна, так я пойду, перекурю?

Дарья Моисеевна: Потом, Валерий Теймуразович, успеете.

Валерий: Да, я Валерий Теймуразович. Я осетин и горжусь этим.

Дарья Моисеевна: Это ты на что намекаешь?

Валерий (смутившись): Да нет, что вы, Дарья Моисеевна. Я ни на что не намекаю. Вы меня неправильно поняли. (Подумав.) У нас в Цхинвале евреи - уважаемые люди.

Пауза.

Марина: Чайку, что ли, попить?

Дарья Моисеевна: Ты уже компотом обпилась.

Валерий: Чай не водка, много не выпьешь.

Марина: Ладно, потом пополдничаем.

Дарья Моисеевна: Хватит мне зубы заговаривать. Ты сводку публикаций сделала?

Марина: А сегодня не моя очередь.

Дарья Моисеевна: А что, по-твоему, Валя должна из больницы сбежать?

Валерий: Дарья Моисеевна, не волнуйтесь, я сделал.

Марина: Наш пострел везде поспел.

Валерий: Я не пострел.

Дарья Моисеевна: Ладно, это поговорка такая. Неси сводку.

Валерий: Дарья Моисеевна, я её не распечатал.

Дарья Моисеевна: Почему?

Валерий: Я на печать поставил, а принтер не реагирует.

Марина: Мне тоже ничего не распечатал.

Дарья Моисеевна (смотрит на принтер): А это что за бумаги? Всё он распечатал, а вам даже проверить лениво. Так что неси сводку (уходит в свой кабинет).

Валерий (подходит к принтеру): Это он, наверное, когда мы обедали. Только зажевал что-то. (Берёт несколько листков, просматривает.) Нет, это не то. А где моя сводка?

Марина (Валерию): Молодой человек, будьте любезны, доставьте удовольствие пожилой одинокой женщине.

Валерий: Да, конечно, Марина. Сейчас принесу. Только никакая вы не пожилая.

Марина: Ты хочешь сказать, что я хорошо сохранилась для своего возраста?

Валерий: Почему вы так говорите, Марина? Вы меня неправильно поняли (берёт листки, относит их Марине, возвращается к принтеру).

Марина: Точно, мои. Спасибо тебе.

Валерий (возится с принтером): Зачем ты мой листок зажевал? Ты же хороший мальчик. Обиделся, что мы обедаем, а тебя не взяли?

Марина: Тоже пообедать решил. (Без паузы.) И всё-таки любит Дарья повыпендриваться, показать, что она тут главная. А перед верхним начальством лебезит.

Валерий: Марина, откуда вы знаете? (Извлекает из принтера жёваный листок.)

Марина: От верблюда. Пуси-муси, хуже, чем ты с этой техникой дурацкой.

Валерий: Почему же она дурацкая? (Закрывает принтер.) Всё, больше так не делай.

Татьяна: А у меня компьютер опять не включается.

Валерий: Я сейчас посмотрю. (Подходит к Татьяниному столу.) Извините, вы не могли бы чуть-чуть подвинуться?

Татьяна: Да-да, конечно (отодвигается).

Валерий (возится с клавиатурой): Хороший мальчик, хороший. Не ссорься с тётей, она добрая, она тебя обижать не будет.

Марина: Меня от твоих пуси-муси вывернет сейчас. Слышать уже не могу. Глаза бы мои не глядели. Тебя Дарья со сводкой ждёт. (Подходит к окну.) Сейчас нарисуется, скажет: "Валерий Теймуразович, долго себя ждать заставляете". Ой, что это?

Дарья Моисеевна (возникает в дверях своего кабинета): Валерий Теймуразович, долго себя ждать заставляете.

Через зрительный зал бегут пришельцы - гоблины в масках с автоматами наперевес.

Валерий (продолжает возиться с клавиатурой): Что случилось?

Дарья Моисеевна (удивлённо): Как что? Я тебе сказала сводку принести, а ты не идёшь.

Марина: Да подождите вы!

Четыре гоблина заскакивают на сцену с разных сторон и занимают боевые позиции.

Старший гоблин: Омонгэкэоэбут! Всем оставаться на местах!

Дарья Моисеевна: В чём дело?

Валерий: Что случилось?

Татьяна: Какой омон?

Марина: Как это эбут?

Старший гоблин: Разъясняю. Государственный комитет по обеспечению экономической безопасности уникальных технологий.

Дарья Моисеевна: В чём дело?

Старший гоблин: Разъясняю. Постановление прокуратуры. Выемка данных.

Валерий: На каком основании?

Толстый гоблин (Валерию): Встать! Лицом к стене!

Валерий: Вы не имеете права...

Толстый гоблин: Ну ты, Саакашвили! Встать! Быстро!

Валерий (встаёт): Я не Саакашвили. Я ненавижу Саакашвили. Я осетин.

Марина: А нельзя ли повежливее?

Старший гоблин: Можно. Только это вам обойдётся дороже.

Дарья Моисеевна: Что вы себе позволяете?

Старший гоблин: Дамочки, успокойтесь. (Валерию.) Осетин, говоришь? Оружие есть?

Валерий: Какое оружие?

Старший гоблин: Холодное. Или горячее.

Валерий: Вы что, с ума сошли? Нет у меня никакого оружия.

Старший гоблин: Значит так, юноша. Лицом к стене и под ногами не путаться. Понятно?

Марина: Вы что, озверели?

Старший гоблин: Дамочки могут сидеть, но молча. (Валерию.) Тебе понятно? Не слышу.

Толстый гоблин (подталкивает Валерия к стене дулом автомата): Ну?

Валерий: Что вы хотите?

Старший гоблин: Тебе понятно? Отвечай.

Толстый гоблин (ещё раз толкает Валерия дулом автомата): Ну?

Валерий (после паузы, сквозь зубы): Да.

Старший гоблин: Дамочки, вам понятно?

Дарья Моисеевна: Мне понятно, что вы совершаете беззаконие.

Толстый гоблин (с сожалением): Эх, не была бы ты бабой, тётка, я бы тебе так ответил...

Старший гоблин: Разговорчики при исполнении! (Дарье Моисеевне.) Дамочка, повторяю: всё законно. Постановление прокуратуры. (Смотрит по сторонам, кивает в направлении кабинета Дарьи Моисеевны.) Что у вас тут?

Все молчат.

Старший гоблин (Просто гоблину): Посмотри.

Просто гоблин (смотрит): Комната. Маленькая. Пусто.

Старший гоблин: Компьютеры есть?

Просто гоблин: Есть. Один.

Старший гоблин: Стулья есть?

Просто гоблин: Есть.

Старший гоблин: Сколько?

Просто гоблин: Два.

Старший гоблин: Неси сюда.

Просто гоблин исчезает в кабинете Дарьи Моисеевны и сразу возвращается. В каждой руке он тащит по креслу, локтем придерживает автомат. Дарья Моисеевна с трудом уворачивается.

Старший гоблин (Дарье Моисеевне): Дамочка, вы бы присели пока (показывает на стул Валерия).

Дарья Моисеевна молча подходит к столу Вали, садится.

Просто гоблин (остановился, кресел не опускает): Куда?

Старший гоблин: К дверям. Приступаем к выемке. Зови.

Просто гоблин (идёт, ставит кресла, открывает дверь в коридор): Входите.

Входят Гоблин-стажёр и двое понятых: мужчина и женщина. У стажёра автомата нет, зато на поясе дубинка, а в руках папка (файлик). Понятой мягко закрывает дверь.

Старший гоблин (показывая на кресла): Так, понятые, присядьте сюда.

Понятые садятся.

Дарья Моисеевна (Понятому): Вадим? А ты что здесь делаешь?

Понятой: Здравствуйте, Дарья Моисеевна. Я случайно. Я мимо проходил.

Старший гоблин: Разговорчики!

Дарья Моисеевна: Это наш бывший сотрудник, Вадим.

Старший гоблин: Разговорчики, я сказал. (Гоблину-стажёру.) Что встал? Садись, писать будешь.

Гоблин-стажёр: Есть! (Подходит к столу Валерия, двигает стул.)

Толстый гоблин (толкает Валерия дулом автомата): Подвинься! Живо!

Валерий двигается, Гоблин-стажёр садится за его стол, достаёт из файлика бланк, а из кармана ручку.

Толстый гоблин (Валерию): Так! Смирно стоять. (Лезет под стол, бурчит.) Чёрт, тесно, не повернёшься.

Долговязый гоблин: Подожди. Выключи сначала.

Гоблин-стажёр: А как?

Долговязый гоблин (подходит к столу, выключает монитор, Толстому гоблину): Давай.

Толстый гоблин пытается вытащить процессор из-под стола, но провода не отпускают. Пытаясь выпрямиться, гоблин чуть не падает, бьёт себя углом кожуха по колену, но успевает поставить процессор на пол.

Толстый гоблин (восстановив равновесие): Ах ты, сука! (Пинает процессор сапогом.)

Марина: Ой!

Эхо: Ой! Ой!

Дарья Моисеевна: Что вы делаете? Это же техника!

Старший гоблин: Ты тут поаккуратнее! (Дарье Моисеевне.) Это? Нет, дамочка, техника - вот она (похлопывает ладонью по автомату).

Долговязый гоблин (Толстому гоблину): Отойди-ка (нагибается, отсоединяет провода, ставит процессор на стол рядом с монитором).

Старший гоблин (Долговязому гоблину): Отключай все. Я из тебя электронщика сделаю.

Долговязый гоблин (подходит к столу Марины): Женщина, разрешите.

Марина: Я тебе не женщина!

Долговязый гоблин поворачивает голову в сторону начальника.

Старший гоблин: Дамочка, разъясняю. Вы мешаете работать. Не ищите приключений...

Марина встаёт, перетаскивает стул к окну, садится спиной к происходящему.

Дарья Моисеевна: Что вы себе позволяете? Это же форменный произвол! Безобразие! Я буду жаловаться (встаёт, перетаскивает стул, садится, загораживает Марину).

Старший гоблин (пожимает плечами): Жалуйтесь. Имеете право.

Татьяна: Не смею вам мешать, господа при исполнении (встаёт, перетаскивает стул, садится рядом с Дарьей Моисеевной, совсем закрывает Марину от гоблинов).

Долговязый гоблин (отключает монитор Марины): Женщины, вы не правы.

Эхо: Ой!

Старший гоблин: Разговорчики при исполнении!

В молчании Долговязый гоблин освобождает от проводов и ставит на стол процессор отсутствующей Вали; иголки кактуса с неприятным звуком царапают кожух, но металл с помощью гоблина оттесняет сопротивляющуюся колючку вплотную к монитору.

Эхо: Ой!

Старший гоблин (подозрительно): Что это?

Долговязый гоблин (пожимает плечами): Не понял (отключает процессор и ставит его на стол).

Гоблин-стажёр (показывает на кабинет Дарьи Моисеевны): Может, это там?

Старший гоблин (Просто гоблину): Проверь.

Просто гоблин (заглядывает в открытую дверь): Пусто (возвращается к понятым).

Долговязый гоблин подходит к столу Татьяны, отключает монитор, залезает под стол, отсоединяет разъёмы, ставит процессор рядом с монитором.

Просто гоблин (показывает на кабинет Дарьи Моисеевны): Включён.

Старший гоблин (Долговязому гоблину): Действуй.

Долговязый гоблин: Понял (уходит в кабинет).

Старший гоблин: Так. Приступаем к выемке. Понятые, разъясняю. Вы отслеживаете мои действия визуально и подтверждаете письменно, что выемка произведена именно здесь.

Понятой: Да-да, конечно.

Понятая: Только побыстрее, у меня мало времени.

Старший гоблин (Гоблину-стажёру): Я диктую, ты записываешь.

Гоблин-стажёр: Слушаюсь. Не впервой (лезет в карман, вытаскивает носовой платок в клеточку, стягивает маску с нижней части лица, сморкается).

Старший гоблин (рычит): Ты что делаешь, деревня?

Гоблин-стажёр: Виноват. А что?

Толстый гоблин: Маску на операции не снимают.

Просто гоблин: Нельзя.

Гоблин-стажёр (опускает маску, прячет платок): Виноват. Больше не буду.

Старший гоблин: Вот чудо в перьях на мою голову! Пиши.

Долговязый гоблин (выходит из кабинета Дарьи Моисеевны): Готово.

Валерий: Я курить хочу.

Старший гоблин: Терпи, Валерий Георгиевич. Недолго осталось.

Валерий: Я Валерий Теймуразович. Мой папа - уважаемый человек...

Старший гоблин (перебивает): Ты осетин?

Валерий: Да, я осетин.

Старший гоблин: Значит, Газзаев.

Толстый гоблин: Стой, где стоишь.

Валерий садится на корточки.

Толстый гоблин (тычет в лицо Валерию дулом автомата): Я тебе что сказал! Оглох?!

Старший гоблин: Ладно, не трогай его. Он непривычный, устал. (Гоблину-стажёру.) Ты готов?

Гоблин-стажёр: Так точно.

Старший гоблин (подходит к столу Валерия с обратной стороны, разглядывает заднюю панель процессора): Значит, так. После двоеточия, строчкой ниже. Ставишь цифру "один" (разворачивает процессор), пишешь: компьютер "Крафтвей", русскими буквами, "Крафт-вей", серийный номер (разворачивает процессор) ноль тридцать один ноль двадцать шесть, ноль, три, один, ноль, два, шесть. Записал? Инвентарный номер (разворачивает процессор) тридцать четыре, точка, пятьдесят, точка, тридцать пять. Три, четыре, точка, пять, ноль, точка, три, пять. Записал? (Разворачивается к соседнему столу). Строчкой ниже, ставишь цифру "два", пишешь: компьютер "Крафтвей", то же самое, только номера другие. Серийный номер (разворачивает процессор) ноль тридцать один ноль двадцать один, ноль, три, один, ноль, два, один. Инвентарный номер (разворачивает процессор) тридцать четыре, точка, пятьдесят, точка, тридцать три. Три, четыре, точка, пять, ноль, точка, три, три. Всё записал? (Толстому гоблину.) Посмотри, он там не напортачил?

Толстый гоблин (смотрит через плечо Гоблину-стажёру): Крафт, вей... шесть цифр... шесть цифр с двумя точками... Крафт, вей... шесть цифр... шесть цифр с двумя точками. Вроде, всё верно. Крафт вей - одно слово или два?

Старший гоблин (смотрит на переднюю панель процессора): Одно.

Толстый гоблин: А ты что написал?

Гоблин-стажёр: Сейчас исправлю... Вот, соединил.

Толстый гоблин: А тут кто за тебя соединять будет? Газзаев?

Гоблин-стажёр: Где?.. А, понял... Вот, соединил.

Старший гоблин (подходит, протягивает руку): Дай сюда.

Гоблин-стажёр (отдаёт листок): Вот.

Старший гоблин: Почему "крафт" через "вэ"?

Гоблин-стажёр: А как?

Старший гоблин: Вот чудо в перьях! Через "фэ"! Исправляй (возвращает листок).

Гоблин-стажёр: Сейчас... Я мигом... Я аккуратно... Вот...

Толстый гоблин: А тут?

Гоблин-стажёр: Где? А, вот... Сейчас, я мигом... Я аккуратно... Вот... Я же не знал, как оно пишется.

Толстый гоблин: Дерёвня.

Старший гоблин (подходит к столу Марины): Продолжаю. С новой строчки. Цифра три. Пиши: компьютер "Крафтвей", "крафт-вей", в одно слово, через "фэ". Серийный номер (разворачивает процессор) ноль тридцать один ноль двадцать три, ноль три один ноль два три. Инвентарный номер (разворачивает процессор) тридцать четыре, точка, пятьдесят, точка, тридцать четыре. Три, четыре, точка, пять, ноль, точка, три, четыре. Всё записал? (Толстому гоблину). А ты следи, что он там пишет.

Толстый гоблин: Я слежу. Вроде, всё верно.

Старший гоблин (разворачивается к столу Татьяны): То-то же. Смотрите у меня. А ты пиши дальше, с новой строчки, цифра четыре, компьютер "Крафтвей", через "фэ", в одно слово. Серийный номер ноль тридцать один ноль двадцать четыре, ноль три один ноль два четыре. Записал? Инвентарный номер (разворачивает процессор) тридцать четыре, точка, пятьдесят, точка, тридцать два. Три, четыре, точка, пять, ноль, точка, три, два. Всё записал?

Гоблин-стажёр: Ага. Так точно. Всё.

Старший гоблин: Молодец, прапорщиком будешь. А теперь строчкой ниже пиши цифру пять. Это в той комнате. Попрошу понятых перейти в соседнее помещение.

Понятой: Нет-нет, мы вам доверяем.

Понятая: Только давайте побыстрее, а то сказали "десять минут", а уже сколько прошло.

Старший гоблин: Имеете право. (Уходит в кабинет Дарьи Моисеевны, кричит оттуда). После цифры пять пиши: компьютер "Крафтвей". Как писать, в курсе?.. Серийный номер ноль тридцать один ноль двадцать два. Ноль, три, один, ноль, два, два... Инвентарный номер... Инвентарный номер тридцать четыре, точка, пятьдесят, точка, тридцать один. Три, четыре, точка, пять, ноль, точка, три, один. Всё записал?

Толстый гоблин: Он всё записал. Я следил.

Старший гоблин (возвращается): Так, с этим всё. Понятые (подходит к столу Валерия), я сейчас подпишу протокол выемки, а вы распишетесь ниже, что выемка производилась в вашем присутствии. С расшифровкой подписей.

Понятая: Это как?

Старший гоблин: Разъясняю. Рядом с подписью пишете разборчиво свою фамилию и инициалы. Понятно? (Наклоняется, просматривает протокол, берёт у Гоблина-стажёра ручку, расписывается, поворачивается к понятым). Протокол вслух зачитывать?

Понятой: Нет-нет, спасибо, мы вам доверяем.

Понятая: Не надо, давайте быстрее, я уже опаздываю.

Старший гоблин: Дамочки, протокол будем вслух зачитывать? (Отдаёт ручку Гоблину-стажёру.)

Дарья Моисеевна, Татьяна и Марина не отвечают.

Старший гоблин: Газзаев, как тебя, будем протокол вслух зачитывать?

Валерий не отвечает.

Старший гоблин: Таким образом, на зачтении протокола вслух никто не настаивает?.. Так, с этим всё. Попрошу понятых поставить свои подписи. Повторяю: подписи должны быть с расшифровкой.

Понятая встаёт, подходит, берёт ручку у Гоблина-стажёра, наклоняется, водит ручкой по протоколу, выпрямляется, возвращает ручку, отходит к дверям, не садится.

Понятой встаёт, подходит, берёт ручку у Гоблина-стажёра, наклоняется, водит ручкой по протоколу, возвращает ручку, выпрямляется.

Понятой (Старшему гоблину): Извините, пожалуйста, но ваша подпись не расшифрована.

Старший гоблин: Разъясняю. Моя подпись будет расшифрована позднее. Мы не имеем права открывать личные данные перед посторонними, включая понятых.

Понятой: Извините, я не подумал (отходит к дверям, не садится).

Понятая: Ну, долго ещё?

Старший гоблин: Спасибо, вы можете идти.

Понятая сразу же исчезает со сцены.

Понятой: Извините, я тоже больше не нужен?

Старший гоблин: Нет. Можете идти.

Понятой: До свидания. До свидания, Дарья Моисеевна (с достоинством удаляется).

Старший гоблин: Так, с этим всё. Понесли.

Толстый гоблин (Гоблину-стажёру): Ну-ка, пусти.

Гоблин-стажёр прячет ручку, с трудом запихивает протокол в папку-файлик, встаёт и перемещается на позицию возле Старшего гоблина.

Старший гоблин: Чего встал? Неси оттуда (показывает на кабинет Дарьи Моисеевны).

Гоблин-стажёр исчезает в заданном направлении.

Долговязый гоблин забирает процессор с Валиного стола, а Просто гоблин - со стола Марины. Толстый гоблин хватает процессор Валерия и пристраивается в конец цепочки, направляющейся на выход.

Долговязый гоблин (останавливается в дверях, поворачивает голову к Валерию): Ладно, парень, не злись. Работа у нас такая. Бывай (выходит).

Просто гоблин (останавливается в дверях, поворачивает голову): Извини. Служба. Будь здоров (выходит).

Толстый гоблин (останавливается в дверях, говорит вполоборота): У тех, кто плыл на "Титанике", здоровья было до хрена. Удачи не было. Удачи тебе, осетин (выходит).

Из кабинета Дарьи Моисеевны появляется Гоблин-стажёр. Обеими руками он обнимает монитор, а подбородком придерживает лежащую сверху папочку.

Старший гоблин (рычит): Ты что тащишь, деревня?

Гоблин-стажёр: А что?

Говорит он с некоторым трудом - подбородок прижат к монитору.

Старший гоблин: Ты откуда взялся?

Гоблин-стажёр: Платформа Пятьдесят первый километр, посёлок Новые Упыри.

Старший гоблин: Где это? Ладно, молчи. У вас в этих Упырях, что, компьютеров нет?

Гоблин-стажёр (виновато): Нет, у нас только телевизор есть. (Подумав.) Цветной.

Старший гоблин извлекает файлик, кладёт его на монитор Татьяны, забирает процессор со стола.

Старший гоблин: Вот чудо в перьях на мою голову! Ставь.

Гоблин-стажёр (ставит монитор Дарьи Моисеевны на стол Татьяны): Опять я что-то не так сделал? Я же не знал...

Старший гоблин (суёт в руки Гоблину-стажёру процессор Татьяны): Держи крепче. (Берёт файлик, прилаживает его на процессор.) Вали отсюда.

Гоблин-стажёр: Слушаюсь (обнимает процессор обеими руками и уходит, придерживая папочку подбородком).

Старший гоблин исчезает в кабинете Дарьи Моисеевны и возвращается с процессором.

Старший гоблин (идёт к дверям): Так, с этим всё. (Останавливается в дверях, говорит через плечо.) Ладно, дамочки. У вас своя работа, у нас своя, так что не обессудьте, если что. И не дёргайтесь, ничего с вами не случится, будете работать, как раньше, только под другим начальством (выходит).


Явление четвёртое.

Три женщины сидят у окна, Валерий на корточках - в своём углу, возле открытой двери. После паузы (тишина и неподвижность) Татьяна встаёт, медленно пересекает комнату, закрывает дверь, возвращается к окну, перетаскивает стул на прежнее место, садится. Марина встаёт, перетаскивает свой стул на место (огибая Дарью Моисеевну), садится. Дарья Моисеевна встаёт, перетаскивает стул к Валиному столу, смотрит на кресла, стоящие у дверей. Садится. Снова пауза. Из тумбочки, на которой стоит принтер, слышно шевеление.

Татьяна: Это что? Мыши?

Дарья Моисеевна: Какие мыши? Где?

Татьяна: В тумбочке.

Марина (поглаживает мышку): Хорошо, что мышек наших не забрали.

Дарья Моисеевна: А хоть бы и забрали. Что нам с ними теперь делать?

Татьяна (озирается, трогает оба монитора на своём столе): Пейзаж после битвы.

Марина: Как же мы теперь? (Хлюпает носом, гладит пустое место, где только что стоял процессор.) Вот издевался он надо мной, я на него ругалась, а сейчас... Всё равно, что близкого кого-то забрали... (Снова хлюпает носом.) А давайте, чайку попьём.

Дарья Моисеевна: Господи! Что ещё за эбут? (Отодвигает кактус от монитора.)

Марина: А раньше, при коммунистах, я слышала, был такой НИИ химических удобрений и ядохимикатов, сокращённо - НИИХУиЯ. А маленькое "и" всё время терялось... (Опять хлюпает носом.)

Дарья Моисеевна: Да замолчи ты! Без тебя тошно.

Татьяна: Меня как помоями облили.

Марина: Не то слово. Эти гоблины меня как изнасиловали. Тьфу, мерзость какая...

Татьяна: Я пьесу одну в Интернете недавно читала. "Высокие технологии" называется. Там сцена есть очень похожая. Я ещё подумала, что так не бывает.

Дарья Моисеевна: Да замолчите вы! (Пауза.) Валерий, ты как?

Валерий молчит.

Марина: Валер, ну не расстраивайся, ты молодец. Не расстраивайся, а то я сама заплачу.

Валерий (обхватив голову руками): Что - Валерий? Что - молодец? Не трогайте меня! (Вскакивает, выбегает в коридор.)

Дарья Моисеевна: Марина, зачем ты его довела?

Татьяна: Это не она, Дарья Моисеевна. Мы все хороши. Сбились в кучу, а мальчишку бросили.

Марина: При чём тут мы? Это гоблины его довели.

Татьяна: Ублюдки (всхлипывает).

Марина: При чём тут гоблины? Они же не сами пришли, их же прислал кто-то. (Хлюпает носом.)

Дарья Моисеевна: Опять у тебя евреи во всём виноваты?

Марина: Да что вы, Дарья Моисеевна, всех за дураков держите? При чём тут евреи?

Татьяна: Жалко мальчишку. Слушайте, а что он вообще здесь забыл?

Марина: А, ну да. Ему год где-то пересидеть надо, осенью его типа в аспирантуру берут.

Дарья Моисеевна: Да ты-то откуда знаешь?

Марина: А мне Тамарка из кадров рассказывала. Рыжая такая, в очках, вы её знаете. Ну, вот, тётка его и подсуетилась... А гоблины эти... (Всхлипывает.)

Татьяна: Ублюдки (всхлипывает).

Дарья Моисеевна: Хватит реветь! Вы что, только сейчас поняли, что в стране творится?

Марина: Стыдно...

Татьяна: Тошно! Господи, до чего же тошно!

Дарья Моисеевна: Извини, Танюш. Я же не знала, что так получится. Мне самой тошно.

Марина: Вам-то это зачем, Дарья Моисеевна? Ехали бы в свой Израиль, горя бы не знали.

Татьяна: Ну, да. Прямо под бомбы.

Марина: Лучше бомбы, чем эти гоблины. Вальке-то как повезло!

Татьяна: Ты же сама сказала, что гоблины тут ни при чём.

Дарья Моисеевна: Господи, да какой Израиль? Что я там забыла? Это для вас я еврейка, а не для них.

Татьяна: Я тоже ни в какую Германию не поехала бы. У меня дед с ними воевал.

Марина: Какая разница? Если бы у меня была бабушка пингвиниха, я бы отсюда давно в Антарктиду сбежала.

Татьяна: Да кому мы там нужны?

Дарья Моисеевна: Где? В Антарктиде?

Марина: А здесь мы кому нужны?

Татьяна: А куда деваться? Это наш крест.

Дарья Моисеевна: Это наша страна, ничего не поделаешь.

Марина: Страна наша, а государство гоблинское.

Дарья Моисеевна (чуть повернув голову): Кактус. Только коснётся, а всё в занозах.

Марина: Кактус, слава Богу, никого сам не трогает.

Татьяна: Вот я и говорю, крест.

Дарья Моисеевна: Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Марина: Сами виноваты.

Татьяна: Вот тебе и высокие технологии.

Марина: У них там, наверху, свои технологии.

Дарья Моисеевна: О, Господи! За что это нам?

Длинная пауза. Никакого ответа.

Татьяна и Марина (хором): Господи, за что?

Где-то включается громкая связь. Раздаются короткие гудки. Занято.


42