# Исповедь летчика-истребителя

Владимир Евгеньевич Колышкин

Мой "Мессершмитт 109" подбили в небе над Англией...

(с) Владимир КОЛЫШКИН. "Исповедь летчика-истребителя". Повесть. 1999.       Впервые напечатана в февральском номере журнала "Навигатор игрового мира", Москва, 2000 года.    Повторная публикация - в журнале "Лавка Фантастики", Пермь, 2000. Иллюстрация Олега Иванова

.............................................


Владимир КОЛЫШКИН


Исповедь летчика-истребителя,


или


"Что наша жизнь?.."


Настоящий мужчина любит две вещи -

опасность и игру...

Фридрих Ницше.


1


Мой "Мессершмитт 109" подбили в небе над Англией. Я слишком увлекся, гоняясь за одним вертким английским парнем. Но когда я все-таки его достал, и он, объятый пламенем, рухнул на землю, меня догнали его товарищи. Смертельный крупнокалиберный град забарабанил по обшивке моего самолета, и меня обдало жаром. Два "Харийера" со снижением пронеслись надо мной и красиво разошлись веером, сделав свою работу. Однако, двое на одного. Это как-то не по-джентльменски. А где же мой напарник? Наверное, дерется в самой гуще врагов. Я огляделся. Но ничего не увидел. В кабину пробрался удушливый дым. Поврежденный мотор отказывался набирать обороты. Я откинул фонарь кокпита и вывалился за борт в голубовато-зеленую бездну.

Самолет облегченно вздохнул и ушел по пологой кривой навстречу своей гибели. Распустив купол, покачиваясь на стропах, я парил в знойном воздухе, подобно неудачливой птице-аутсайдеру, и с завистью смотрел, как далеко в небе идет воздушный бой, из которого я так не кстати выбыл.

Прошлый раз, когда над Ла-Маншем меня подстрелил корабль береговой охраны и мне пришлось покинуть кабину, я упал в море вблизи неприятельского берега. Думал, что меня захватят английские корабли. Но, к счастью, меня подобрала немецкая подводная лодка "U-25", дежурившая у берегов Англии. Наши подлодки часто крутятся вблизи мест крупных воздушных боев, чтобы подбирать подбитых летчиков.

Однако на этот раз мне не повезло. Я сел на сушу, а это верный плен. Содрав с себя летный комбинезон с опознавательными знаками Люфтваффе и сложив парашют, я отнес в кусты уличающий меня тюк, как мог, присыпал его землей, забросал ветками и оглядел местность. Кругом расстилалась ширь фермерских полей. Сверху я привык видеть их маленькими зелено-желто-коричневыми квадратиками, быстро проносящимися под крыльями. Теперь, находясь на земле, я мог по-настоящему оценить их размеры. Меня охватило отчаяние: куда идти?! Кругом враги!

В милях двух от меня, на северо-западе, в небо поднимался маслянистый черный дым, словно кто-то зажег сигнальный костер. Это горел мой самолет. Значит, идти нужно в противоположную сторону, как можно дальше от такой улики. Не торчать же здесь посреди поля, как огородное пугало. И я пошел, куда направляла меня интуиция. Я шел вброд через колосящееся море ржи. Кузнечики стрекотали как безумные. На небе не было ни облачка, и солнце вовсю припекало. Вот тебе и Англия - страна дождей и туманов, подумал я, обливаясь потом.

Домик появился как-то внезапно, укрытый в куще деревьев. Красная черепичная крыша теперь уже явственно виднелась. Аккуратный белый заборчик окружал маленькую усадьбу. В противоположном ее конце возвышалась силосная башня. Три сарая барачного типа составляли хозяйственные постройки. В общем, стандартный малый фермерский набор. Куры с довоенным спокойствием клевали что-то на лужайке. Я обошел домик стороной, перепрыгнул через низенький штакетник и, как вор, прокрался к дальнему сараю с распахнутыми дверями. Здесь можно было отлежаться до сумерек и подумать, как выбраться из страны. Я заглянул в манящую темноту сарая. Пахло сеном, молоком, ну и, разумеется, навозом. Но мне эти запахи говорили о безопасности, еде и отдыхе.

Вдруг из дальнего угла вышла женщина. На ней было платье, какие моя мама носила в моем далеком-предалеком детстве. У женщины были чудесные рыжие волосы и грустные глаза. Она держала в руке молоток, а во рту гвоздь. Если женщина занималась далеко не женским делом, значит, в доме не было мужчины. Конечно, а как же иначе. Всех мужчин призвали на фронт. Ну, если не всех, то, по крайней мере, молодых и сильных. На вид женщина была еще сравнительно молода, но острые морщинки возле уголков губ, говорили, что она много повидала и многое испытала в этой жизни, и, быть может, многое ужу потеряла. Эти тонкие морщинки и сильное гибкое тело делали ее похожей на актрису Джейн Фонда. Я так про себя ее и назвал.

- Кто вы такой и что вам нужно? - поинтересовалась она, вытащив гвоздь изо рта. Молоток женщина на всякий случай взяла покрепче. Разумеется, она говорила по-английски.

- Айм сори, простите, - сказал я, облизывая пересохшие губы и показывая на них пальцем, - не найдется ли у вас чего-нибудь попить?

Женщина недоуменно оглядывала меня с ног до головы. Я испугался, не оставил ли я на себе каких-нибудь улик и тоже осмотрел себя. На мне были домашние тапочки, спортивные штаны "Адидас" и обычная майка. Тривиально одетый гражданин, ничего подозрительного.

- Кам ин, - сказала женщина и поманила меня за собой, - плиз...

Мы вошли в дом. Стандартный двухэтажный английский домик. Внизу две небольшие комнаты. Одна из которых служит и прихожей и кухней. Наверху, очевидно, две крохотные спаленки. Скромная довоенная обстановка: комод, кружева, портреты в рамках. Обыкновенный диван. Застелен очень аккуратно. В доме витал дух одинокой женщины, может быть, тоскливый, но не сломленный. Скромную обстановку согревал теплом лакированного дерева музыкальный инструмент, по-видимому, виолончель, которая висела на стене, на почетном месте. Интересно, кто на ней играет? Или играл?..

- Сит даун плиз, - хозяйка указала на один из стульев, хороводом собравшихся вокруг застеленного скатертью стола.

Я с наслаждением опустился на вогнутое сидение стула и откинулся на спинку. Боже, как я устал! Хозяйка вернулась на кухню, зажгла керосиновую плитку, поставила на нее кофейник. Потом открыла окно и кого-то позвала, судя по всему, дочку. Я сидел в гостиной, отдыхал и разглядывал многочисленные фотографии. Фотографии много скажут наблюдательному человеку, даже если вам ничего не известно о семье, в которую вы случайно попали. У женщины, хлопотавшей сейчас на кухне, был муж - красивый высокий парень - и двое детей: маленький мальчик и довольно большая девочка. Со старомодными, прошлого века усами папа или это, быть может, дед? Фотография родителей висела чуть дальше. Плохо было видно, но вставать не хотелось, да и зачем без причины тревожить хозяйку. Единственно, что меня серьезно взволновало и на что я хотел бы взглянуть поближе, это настенный отрывной календарь. Похудевший более чем наполовину, висел он над громоздкой коробкой радиолы. На листочке значилась дата моего боевого вылета: 26 августа 1940 года. С трудом я удержал себя на месте.

Умопомрачительно запахло свежесваренным кофе. Я обернулся. В дверях, ведущих на улицу, стояла девочка с фотографии, вернее, она уже была девушкой с довольно развитыми формами, хотя вряд ли ей исполнилось 16 лет. Деревенский воздух способствует не только быстрому созреванию сельскохозяйственных культур... Девушка исподлобья глядела на меня уже знакомым, маминым взглядом, настороженно-стеснительно покусывая белыми зубками снятый с головы платок.

- Хай! - сказал и помахал ей рукой, подражая чистеньким героям американских фильмов и помня, что Англия - страна хороших манер.

Девушка молча развернулась, как флюгер при резкой смене направления ветра, и выскочила из дверей. Только ноги мелькнули, стройные, оголенные. Может, я чем-то ее обидел? Возможно, они здороваются как-то иначе. Употребляют другие слова, потому что это "хай" слишком напоминает немецкое "Хайль!". А все немецкое они теперь должны ненавидеть.

- Коффи, - сказала хозяйка, ставя передо мной чашку дымящегося черного напитка. Я обжег желудок большим глотком. На вкус кофе был превосходен, а может, я просто отвык от настоящего кофе. Как мог, я выразил хозяйке свое восхищение. Осторожно, она начала расспрашивать меня. Когда я стажировался в английской эскадрилье, я успел порядочно изучить язык, чтобы свободно общаться на бытовом уровне.

- Как ваше имя? - спросил я, чтобы перехватить инициативу и увести в сторону ее любопытство.

- Джейн, - ответила она.

- Фонда? - машинально пошутил я.

- Почему Фонда? Маккелли. Джейн Маккелли. Я - ирландка... А вы? Вы, как я поняла, не из наших краев? Из далека?

- Да, - вздохнув, кивнул я, - меня зовут Мартин... и я издалека. - Вы даже представить не можете, из какого я далекого далека...

- И вы всю дорогу шли в тапочках?

- Как вам сказать... - я поджал пальцы ног, словно они зябли, хотя пот с меня катился градом.

- Ладно, пейте кофе, а меня ждет хозяйство, мне сидеть некогда...

- Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, я скоро уйду, вот только допью...

Делая торопливые глотки, я глядел в открытое окно, на зеленую долину, залитую ярким полуденным светом, на далекие холмы с редкими низкорослыми сосенками. Теплый ветерок шевелил легкую занавеску. Где-то заливался трелью жаворонок. Шелестели листвой деревья, стоящие по ту сторону палисадника. А по эту сторону росли желтые и красные цветы, роскошные бутоны которых инспектировали тяжело гудящие шмели. Невероятно, подумал я, с какой тщательностью выписан каждый штрих этого мира! Вплоть до трещинки на подоконнике. Как бы я хотел поселиться в этом тихом уголке...

Тут вдруг идиллия кончилась, и я ощутил, что к моему затылку приставили что-то холодное, я бы даже сказал, леденящее. Судя по ощущению, это были два ствола, расположенные горизонтально. Значит - охотничье ружье.

- Стань на колени, - сломавшимся голосом произнесла Джейн, стоя у меня за спиной.

- Спасибо, я уже сегодня молился, - ответил я, чувствуя, как шею сводит судорога.

- Не шути со смертью, парень, выполняй! - Ее голос окреп, в нем послышались нотки жестокой решимости.

Я сполз со стула и стал в позу кающегося грешника.

- А теперь ляг на пол фашистской мордой вниз, - скомандовала эта ирландская амазонка. - Руки за спину!

- Мне неудобно, - пожаловался я, уткнувшись носом в пол.

- Зато мне удобно пристрелить тебя, если пошевелишься... Алиса!

Дочка влетела в комнату тотчас же, словно давно ждала сигнала. Алиса из Страны Чудес, подумал я, какие странные совпадения... Голые ноги замаячили в поле моего зрения.

- Закрой глаза! - приказала мать девочки, придавив к полу мой затылок колечками ружейных дул. - Чуть-чуть дернешься - разнесу башку из двух стволов!

- Вы бы посмотрели, заряжено ли ружье, - сказал я миролюбиво, - женщины в этом отношении так беспечны.

- Хотите, чтобы я проверила на вас? - судорожный смешок сотряс женщину, но я явственно услышал, как она только теперь взвела курки. Значит, кое в чем я оказался прав. И она это поняла и разозлилась.

- Алиса, возьми в шкафу веревку и свяжи руки этому шутнику, - сделала распоряжение мать, еще сильнее вдавливая мою голову в пол. - Посмотрим, будет ли он веселиться, когда его возьмет в оборот служба безопасности.

С предосторожностями, достойными дикого зверя, девушка связала мне руки, неумело и совсем не туго. При желании я мог сбросить путы в два счета. Но у меня не было желания сопротивляться, потому что ни в чем и никогда нельзя быть уверенным до конца. Но даже не в этом дело. Просто мне нравились эти люди, и я не желал причинять им боль и страдания. И так им не сладко живется без мужа и отца.

Когда процедура пленения врага была закончена, все расслабились. Хозяева расселись по углам на безопасном расстоянии, а я остался лежать бревном на полу. Я уже приспособился к неудобному положению, повернув голову, отдыхал.

- Алиса, дочка, - сказала Джейн, - Беги к мистеру Сполдингу - либо в полицейский участок, либо к нему домой, - скажи, что задержали подозрительного человека...

Девочка сорвалась с места, мать поймала ее за подол.

- Не туда!.. Возле него не ходи. Через окно...

Дочка, со всей радостью молодости, любящей все нестандартное, сиганула в окно, только платьице раздулось парашютиком.

- И пусть он сразу свяжется с военными! - крикнула мать вдогонку.

- Миссис Маккели, Джейн... разрешите мне вас так называть? - Я повернулся на бок и поглядел на женщину, сидящую на стуле.

Она встрепенулась, навела на меня ружье.

- Не бойтесь, я не проявлю агрессивности, - сказал я проникновенно, решая сделать все для того, чтобы во мне увидели человека, а не просто обезличенного врага. Для этого нужно кое-что рассказать о себе. Но чтобы тебя хоть немного зауважали, надо для начала занять подобающую позу. Такова психология человека. Вряд ли кто-нибудь сможет проникнуться симпатией к валяющемуся в ногах врагу.

- Позвольте мне сесть.

- Туда, - указала она ружьем на дальнюю стену, где стоял диван.

Уткнувшись лбом в пол и став на карачки, я поднялся, шагнул к дивану.

- На пол! - приказали мне.

Я послушно опустился возле дивана, опершись спиной о его мягкое сидение. Руки мешали сидеть нормально, но я счел это неудобство временным. Почему-то мне казалось, что эта умная женщина поверит моей истории... в которую я сам не верю. Нонсенс! Но это так.

- Я сказал вам, что меня зовут Мартин... - начал я свою исповедь. - Мартин Фердинанд фон Грос. Из моего полного имени явствует, что я немец. И как вы, наверное, догадались - летчик... Но это не так. На самом деле я русский...

- И что это меняет? - сарказм исказил ее лицо. - Ничего хорошего от вашего Сталина мы и не ждали.

- Не торопитесь, мадам, делать поспешные выводы. Ничего нет опаснее предвзятого мнения.

Итак, я русский и вовсе никакой не летчик... Я художник, живу в городе... впрочем, это совсем не важно... Нет, это очень важно... но сейчас не имеет значения... Господи, мои объяснения покажутся вам бредом сумасшедшего!

- А вы говорите правду, и все сложится само собой, - посоветовала Джейн Маккели, миролюбиво опуская грозные стволы вниз. Ружье улеглось между ее слегка расставленными ногами как символ чего-то грубого, сугубо мужского, которое так не вяжется с женским образом, которое женщине всегда чуждо. Ее красивые руки покоились на полированном дереве приклада. Длинные пальцы, еще не обезображенные тяжелой крестьянской работой, привлекли мой взор. Миссис Маккели смутилась и машинально проверила, в порядке ли ее прическа. Женщина всегда женщина. И это вселяло надежду.

- Понимаете, - сказал я, настойчиво глядя ей в глаза и этим еще больше ее смущая, - Я даже не из вашего времени. И вообще не из вашего мира.

- Откуда же вы, с Марса? - уже доброжелательно улыбнулась моя слушательница, и я вздохнул с облегчением. Любопытство - прелюдия к пониманию.

- О! Если бы это так было... - рассмеялся я так же открыто, но потом сдвинул брови, настраиваясь на серьезный лад. На слишком серьезный, быть может, даже трагический. - Ничего нет проще объяснить человеку двадцатого века межпланетный перелет. Но все гораздо сложней. Я попал к вам сюда из Большого Мира, назовем его так... Этот мир непредставимо далек... и вместе с тем так близок... Меня зовут Андрей Колосов. Я живу в России, в Уральском городе... В 1999 году.

- В каком-каком году?! - Она подалась вперед, опираясь о ружье как на палку.

- В 1999 году. Но и временное перемещение легко объяснимо, понятно человеку, тем более англичанину, читавшему романы знаменитого Герберта Уэллса.

- Вы имеете в виду его "Машину времени"? Я читала... Так вы хотите сказать...

- Не торопитесь, ради Бога! Я же предупреждал о преждевременных выводах... Вы все-таки позволите мне сесть... - Я покосился на диван.

Она молча кивнула. Я осторожно поднялся, чтобы резким движением не разрушить то хрупкое доверие, которое, как мне казалось, на время установилось между нами. Я повалился в мягкие объятия дивана.

- Можете лечь, - расщедрилась хозяйка.

- О! Боже, как хорошо! - я вытянул ноги, предварительно сбросив тапочки. - Благодарю вас, вы так любезны.

- Не обольщайтесь. Так мне удобнее вас контролировать, - сказала она, напоминая мне о раскладе наших ролей.

Я окончательно понял, что даже если она мне поверит, все равно ей придется до конца выполнить свой гражданский долг. Объяснений с военными властями мне не избежать. Вряд ли я там найду доброжелательных слушателей. Я и решил пронаблюдать за реакцией Джейн, насколько правдивой покажется ей моя повесть.

- Знаете ли вы, что такое компьютер? - спросил я ее тоном школьного учителя. - Нет? Так я и думал. В сороковом году и в нашем мире о них ничего не ведали. Вот, кстати, вам одно доказательство в копилку моей невиновности. Компьютер! Это вычислительная машина. Но не просто какой-нибудь там арифмометр, действия которого основаны на механическом принципе... Это качественно новый принцип - электроника!

Я проглотил колючий комок воздуха, ощущая сухость языка. Мне показалось, что я стою над бездной. Предстояла нелегкая задача: объяснить человеку первой половины ХХ-го века, да еще женщине, принцип работы компьютера. Тут мой блуждающий взгляд наткнулся на радиоприемник. И вот от этого радио-мастодонта, прикрытого вязаной салфеточкой, как от печки, я начал свой словесный танец. Коротенько поведал об эволюции электроники: радиолампы - транзисторы - микросхемы. Электронно-вычислительные машины, вещал я, занимавшие раньше своим объемом целые комнаты, стали умещаться в ящики, размером с кухонный шкаф, а с внедрением микросхем, и того меньше. Вот тогда, собственно, и появился компьютер. Теперь уже ЭВМ не была шкафом, а помещалась на столе, занимая на нем место не больше, чем ваша радиола. Небольшой ящичек и экран. В некоторых моделях система бывает и того компактнее, но это уже не суть важно...

Джейн смотрела на меня, как человек смотрит на фокусника, пытаясь понять, где скрыт обман. Что ж, не удивительно. Я сам, рассказывая свою истории, одновременно пытаюсь понять со мной произошедшее. Я продолжал:

- Современный компьютер это не только электронный вычислитель, но и пишущая машинка, и альбом для рисования, и многое, многое другое... Компьютер проник во все сферы деятельности человека. Теперь невозможно даже представить себе жизнь без этого чертова ящика. Японцы, как наиболее продвинутая в этом отношении раса, не могут обойтись без него даже в туалете.

Джейн смотрела на меня, и в ее глазах читалось понимание. Понимание того, что я и мои современники - конченые люди, если они даже в сортир не могут сходить по-человечески. Еще немного, думал я, и у меня появится союзница. И вот я подобрался к самому главному:

- Наконец, на компьютере можно играть. Представьте себе пластинку, наподобие граммофонной, только небольшого размера. На ней особым образом записана информация о некоем условном мире. Вы вставляете эту пластинку, мы его называем диском, в компьютер и... начинаете играть. На экране, как в кино, появляются дома, леса, горы и вообще все что угодно. Все зависит от типа игры. В этих мирах вы можете строить, путешествовать, воевать... Однако, строительства и путешествия почему-то не популярны среди игроков. Предпочтение отдается военным играм. Такова уж природа человека. Ему больше нравится разрушать, чем созидать. Компьютерные игры настолько заразительны, что даже взрослые порой не могут оторваться от экрана, не говоря уже о подростках. Они целыми днями, а то и ночами, могут находиться в таких виртуальных мирах. Виртуальным мы называем мир, который как бы существует и не существует одновременно. Ведь он придуман и записан условными знаками, особым образом, на специальном носителе информации. Это мир-призрак. Там легко вернуться во времени и начать все сначала. Можно воскресить мертвых, и они даже не будут знать, что были убиты. Они не чувствуют боли...

- Вы в этом уверены?

Вопрос застал меня врасплох, хотя я должен был предвидеть нечто подобное. Помниться, мы с сестрой, будучи детьми, обследовали радиорепродуктор в поисках спрятавшихся там людей, которые говорили громкими голосами, но почему-то нигде не были видны. Ничего, кроме паутины и каких-то железок с проводами, мы тогда не нашли и были весьма огорчены. Кажется, Джейн понимает меня (если понимает!) буквально. Я по инерции мышления настроился со снисходительной улыбочкой объяснить, в чем она заблуждается, но с ужасом осознал: права-то как раз она! Ведь вот же он - этот виртуальный мир, во всей реальной ощутимости! Я до сих пор чувствую на своем затылке холодное и жесткое прикосновение стволов.

- Я только одного не пойму, - сказала Джейн, - как игроки попадают в эти вир... в эти миры?

- В том-то и штука, что физически попасть туда невозможно! - вскричал я, чтобы убедить самого себя. - В играх вы участвуете опосредованно, через условную фигуру, которая считается вашим представителем в электронном мире. Вы отождествляете ее с собой... Это похоже на то, как Господь Бог послал Иисуса своим представителем на Землю, поскольку Сам в мир людей явиться не может.

- Это неправда, Господь всемогущ! - На сей раз вскричала Джейн и сжала ружье крепче.

Я понял, что религиозные чувства англичан, даже виртуальных англичан, задевать не стоит. Я извинился и закончил:

- Именно невозможность лично побывать в виртуальном мире подвигло разработчиков к тому, чтобы изобрести средства, которые позволили бы создать иллюзию такого проникновения. И такие средства были созданы. Самым простейшим из них является шлем. Надев на голову такой шлем и подключив его к компьютеру, вы как бы попадаете в виртуальный мир. Конечно, это всего лишь иллюзия. Изображение транслируется непосредственно на сетчатку глаза. Чтобы потрогать предметы виртуального мира, необходим другой прибор, в виде перчатки. Однако, что бы во всей полноте ощутить виртуальный мир, необходимы дополнительные средства, как то: спец-костюм, бегущая дорожка, снаряды вращения с большой степенью свободы и многое, многое другое.

- По-моему, вы сумасшедшие... - сказала Джейн Маккели.

- Совершенно с вами согласен.

- Значит, насколько я вас поняла, мой мир... всего лишь игра? Игра, которую придумали вы, существа из Большого Мира?

- Именно это я и пытаюсь вам втолковать...

- И вы один из тех богов?.. - она с презрением оглядела меня и мой непрезентабельный наряд.

- Нет. То, что вы видите перед собой - мой компьютерный аналог в вашем мире. Физически я нахожусь у себя дома. Сижу в кресле перед компьютером или валяюсь на полу... Я не знаю, что со мной случилось! В моем распоряжении был только шлем. Мой друг, компьютерщик, решил усовершенствовать его. Что-то там добавил... схема, по-видимому, была несовершенной... И вот во время игры где-то произошло замыкание контактов или еще что-нибудь, сбой программы, может быть... И, по-видимому, мое сознание каким-то образом переместилось в моего компьютерного двойника... или в компьютер... Черт! Я не знаю! Я могу только предполагать. Я не знаю, насколько соотносится здешнее время со временем Большого Мира. Может быть, здесь пройдут века, а там всего лишь минуты... Или временные параметры совпадают... Но с уверенностью можно сказать одно: когда кто-нибудь выключит мой компьютер, я вернусь. Или...

- Или что? - спросила Джейн, кладя ружье на стол, ей надоело держать его на коленях.

Я промолчал. Я пожал плечами. Сделал вид, что не знаю. А на самом деле, разве я знаю, что произойдет, если выключить компьютер? Случится ли здесь Конец Света? Скорее всего, да. Значит, и я умру вместе со всеми. Все, что меня окружает исчезнет, как и мой двойник, который есть я сам, свернется в исходную абстрактную математическую форму. Но в равной степени можно предположить, что сознание мое вырвется из виртуального плена, как птичка из клетки, и вернется в родные пенаты, то бишь в мою голову.

Но вот во что я никак не могу врубиться: неужели ВСЕ ЭТО записано на диске? Конечно, диск у меня пиратский (а каким же он может быть при таких ценах), но всему же есть предел! А может, это проделки интеллектуального чипа, который мне Василий поставил для пробы в мой Пентиум? Возможно, беря программу за основу, он, придерживаясь общей пространственно-временной канвы, моделирует более тонкие жизненные нюансы... Ну, Васисуалий!.. доберусь я до тебя, экспериментатор хренов...

- Но вот беда, - сказал я, садясь, - выключить мой компьютер некому. И помощь мне оказать тоже некому. Я живу один. Остается надеяться: либо сознание мое самопроизвольно вернется на место, либо компьютер отключится сам, когда произойдет случайный сбой в электросети... Пару-тройку раз в году такое случается.

- Что вы на меня так смотрите? - сказала Джейн, вставая со стула. - Ждете понимания с моей стороны, сочувствия... Не дождетесь!

Она достала из шкафчика пачку сигарет, ломая спички, закурила. Глядя на нее, мне тоже зверски захотелось курить. Интересно, подумал я, каков на вкус виртуальный табак? И вообще, почувствую ли я хоть что-нибудь? Но я отказался от эксперимента. Не люблю курить со связанными за спиной руками.

- Мой муж был летчиком... - сказала Джейн, нервно и часто затягиваясь сигаретой. - Мы хотели жить отдельно, чтобы нам никто не мешал. Родители - его и мои - были не против, более того, помогли нам... Мы купили домик, здесь, под Манстоном, завели хозяйство. Потом родились дети. Мы считали, что достигли счастья. Но война разрушила все...

- Он погиб?.. - спросил я, только потом поняв, какую допустил бестактность.

- Да, - ответила она, беря в руки с комода какую-то бумажку, судя по виду, официальную. - 13 августа... он только-только закончил летное училище, получил звание лейтенанта Королевских ВВС... Его подбили где-то над островом Уайт... Он даже не успел выпрыгнуть...

Голос Джейн сорвался, крупные слезы полились из ее глаз, словно бисеринки покатились. Она отбросила бумагу, несомненно, извещавшую о смерти мужа.

- Вы даже не представляете, каким был Говард! Он писал стихи, замечательно играл на виолончели... - она с любовь посмотрела на инструмент, висящий на стене. - Но вот какой-то негодяй убил его! Такой вот игрок, как ты! Может это и был ты!? - Джейн гневно выстрелила в меня глазами.

- 13 августа у меня не было боевого вылета, - потупив взор, ответил я, и это была правда. - Меня как раз переводили в другую эскадрилью. Перед этим я тоже попал в переделку, хлебнул водички в Ла-Манше... Так что его сбили здешние, виртуалы...

- Не произносите этого мерзкого слова - "виртуалы!" Мы такие же люди! Я признаю деление людей только на хороших и плохих. Зачем вы пришли к нам? Поразвлечься захотелось?! Игроки! Люди для вас игрушки?! Вы просто законченные подонки! - Она с размаху затушила сигарету в большой плоской перламутровой раковине, служившей пепельницей.

Я сидел в неудобной позе, не шелохнувшись, понимая, какую боль я доставляю этой женщине самим своим присутствием. Глупый, дремучий, эгоистичный кретин, ругал я себя. Ты возомнил, что очаруешь одинокую женщину, воспользуешься ее доверчивостью... А вот хлебни-ка ненависти сполна...

На дворе послышался звук приближающегося автомобиля. Наконец-то! Я вздохнул с облегчением. Я уж больше не мог видеть страдания этой женщины. Она перестала быть для меня абстрактной фигуркой виртуального мира. Джейн мне стала близкой... Она мне нравилась! Как человек, как женщина, наконец...

Они ввалились в дом с оружием наперевес. Девочка робко выглядывала из-за их грозных фигур. Впереди был толстяк с тяжелой одышкой человека, любящего хорошо и сытно поесть. Он был одет в полицейскую форму с бляхой на груди, свидетельствующей, что носитель ее - далеко не последний человек в этой компании. За ним следовали двое мужчин в штатских костюмах, но с хорошей военной выправкой. Головы их покрывали с широкими полями шляпы, образца 40-х годов. Ясно, что люди эти были агентами военной контрразведки. За спортивными плечами агентов, виднелся еще один человек. По виду - деревенский дурачок и увалень. Но форма полицейского придавала его простецкой, придурковатой физиономии некоторую строгость и вызывала невольное уважение. Он как вошел, так и застыл в дверях, подперев притолоку высоким полицейским шлемом-котелком и раскорячившись в позе наивысшей бдительности. Ему не доверили оружия, чтобы он, не дай бог, не уложил всех в комнате, но дубинка в его здоровенных ручищах выглядела весьма грозно.

- Добрый денек, Джейн! - поздоровался старший констебль с хозяйкой, снимая фуражку с лаковым козырьком и вытирая со лба пот большим носовым платком сомнительной свежести. - Ну и жарища нынче выдалась. Как раз к уборке... Э! Да ты никак плачешь? Кто посмел обидеть нашу мужественную Джейн Маккелли?..

- Добрый день, мистер Сполдинг... Нет, это я так... лук резала... - оправдала свою минутную слабость мужественная Джейн Маккелли.

- А-а... Ну, показывай, где тут у тебя немецкий шпион?..

Агенты обогнали по-деревенски медлительного шефа местной полиции и стали по бокам дивана, где я сидел, наставили на меня пистолеты.

- Ого! - воскликнул старший "бобби", увидев меня. - Ты молодец, девочка... Захватила такого матерого ганса. Ну, вставай, парень. Зачитывать твои права я тебе не стану. Нет у тебя никаких прав, потому что ты враг! А с врагами у нас разговор короткий...

Снимая с моих рук путы, этот мистер "Пудинг" многозначительно хмыкнул.

- Он чуть не освободился... - пропыхтел он, доставая из кармана наручники. - Ну-ка, приятель, примерь-ка эти браслетики. Полагаю, от них тебе будет не так легко избавиться.

Меня вывели во двор и посадили в открытый старенький автомобиль с округлыми крыльями над колесами и широкими подножками. На переднем пассажирском сидении валялся грязный тюк материи. Это был мой парашют. Значит, они уже успели побывать на месте моего приземления и отыскать обличающие меня улики. Агенты стиснули меня с двух сторон своими крепкими плечами. Мистер Сполдинг с громким сопением занял свое место за рулем, и мы поехали. Со скоростью деревенской телеги. Так что младший констебль с дубинкой легко сумел догнать машину и запрыгнуть на подножку. Он так и поехал, на подножке, поскольку переднее сидение было занято вещественными доказательствами. Насколько я успел заметить, мистер Сполдинг любил делать все не торопясь. Не торопясь он вел машину. И так же, не торопясь, разговаривал, полуобернувшись ко мне, почти не глядя на дорогу.

- Повезло тебе, ганс, что ты пожаловал в гости к Джейн. Она у нас либералка... А забрел бы ты на ферму к старому Дугласу... Я бы тебе не позавидовал.

Помощник чутко отреагировал на слова босса: осклабившись, злобно-радостно гыкнул. На секунду потеряв привычную бдительность, он чуть не свалился с подножки, когда машину тряхнуло на колдобине. Полицейский торопливо перекинул ногу через борт и уселся на грязный парашют, возвысившись над всеми нами, наподобие Вавилонской башни.

- Джери, - сказал старший констебль, обращаясь к своему помощнику, - когда будем проезжать под железнодорожным мостом - пригнешься. Да... так вот я и говорю, - Сполдинг опять обернулся ко мне, - повезло тебе. Мистер Дуглас не стал бы церемонится. Вздернул бы тебя на суку без лишних разговоров. Обозлили вы его, фашисты. Дня три тому назад какой-то ас, вроде тебя, расстрелял из самолетных пушек его домик. Хорошо, что в это время там никого не было. Но дом жалко. Хороший был дом. Сгорел дотла. Теперь старик Дуглас с семьей живет в сарае вместе с коровами и свиньями...

Помощник-башня опять гыкнул.

- Джери! - сказал Сполдинг, выворачивая баранку, чтобы вписаться в крутой поворот. - Пригнись!

Полицейский упал на шефа, мешая управлению. Машину поволокло юзом. Как-то боком мы въехали под мост. "Вот хороший случай для побега, - подумал я, косясь на агентов. - Вырубить их - и..." Но я отказался принять сомнительный подарок судьбы. Во-первых, потому что он именно сомнительный, ведь я не крутой Арнольд. Это ведь только в кино вырубают с первого раза до отключки, а в жизни... К тому же у меня скованы руки. Меня просто пристрелят, и все. И потом, Боже ты мой, куда бежать?! Это же Остров!

А во-вторых, я чувствовал свою вину. Ведь это я, да-да я, расстрелял из пушек домик старика Дугласа. Конечно, я не знал, что там живет мистер Дуглас. Разве я думал о том, что там вообще кто-то живет! Это было в один из моих боевых вылетов. Я сопровождал бомбардировщики. И когда англичане налетели на нас, я подбил целых два "Харрикейна". Одного поджег сразу в лобовой атаке, когда они еще не потеряли строй, за другим пришлось погоняться. Из боя я вышел цел и невредим, что случается не часто. На радостях, возвращаясь домой, я, озорства ради, расстрелял один из домиков, которые во множестве проносились под крыльями. Я хотел проверить, предусматривает ли программа игры поражение таких незначительных объектов, да еще гражданских? Программа оказалось на высоте. Домик запылал с первого захода. Я взглянул вниз: из окон, куда я в основном и целился, вырывались языки пламени. Довольный, я полетел дальше. На побережье случайно увидел радарную станцию. И хотя в задание не входило ее уничтожение, я разнес станцию в пух и прах. В тот раз я заработал превосходный рейтинг. На доске полетов красовались результаты моих подвигов: сбил два "Харрикейна", уничтожил радарную станцию. Про домик мистера Дугласа не упоминалось. Очевидно, уничтожение такой цели сочли не достойным упоминания. А жаль, ведь я старался...

Теперь меня охватил жгучий стыд. Боже мой, как мне было стыдно! Они в праве расстрелять меня за мои художества. Я стал думать о том, что будет, если меня убьют. Обычно, когда твой герой в компьютерной игре погибает - игра заканчивается. Закончится ли для меня игра навсегда или сознание мое вернется, куда положено? Опять все тот же вопрос сверлит мой ум, как электродрель. Однако на эксперимент я не мог отважиться. Тому, кто обвинит меня в трусости, я могу ответить: сейчас многие стали верить в Бога и в загробную жизнь, в переселение душ; даже объясняя это с чисто материалистических позиций. Но почему-то никто из них не спешит проверить, так ли это на самом деле. Как там Гамлет говорил в своем коронном монологе "Быть или не быть?":


"... Кто бы согласился

кряхтя под ношей жизненной плестись,

Когда бы неизвестность после смерти,

Боязнь страны, откуда ни один

Не возвращался..."


Единственно верный способ выйти из игры, как мне кажется, это вернуться на базу. Но для этого мне нужен самолет. Вот в этом направлении и будем планировать стратегию поведения. Но если даже каким-то чудом мне удастся захватить самолет и вернуться, а игра не закончится... Ну, тогда я не знаю... тогда я вечно обречен жить здесь...


2


Они допрашивают меня уже вторые сутки. Задают одни и те же вопросы, надеясь уличить во лжи. Измучили меня чуть ли не до смерти.

- Ваше имя? Звание? - вопрос летит из потока яркого света, на который мне больно смотреть.

- Мартин фон Грос, лейтенант, - нехотя отзываюсь я и опускаю взгляд. Я не вижу задающего вопросы, и потому мне кажется, что я беседую с говорящей пустотой.

- Что-то уж очень скромно. Вы уже далеко не мальчик, могли бы заслужить чин повыше. К тому же ваше дворянское происхождение открывает широкие перспективы для удачливой карьеры.

- Не люблю командовать. Слишком большая ответственность: одно звено надо направить туда, другое - сюда... А если ошибусь? Нет, пусть уж они сами выбирают себе цель и сами отвечают за результат. А у меня есть мой ведомый, вот я им и распоряжаюсь.

- Хм... непонятно... Скромность, возведенная в принцип, - недоумевает следователь и скрипит стулом. - Вы странный немец... О'кей, спрошу прямо: у вас есть связи в высшем командовании Люфтваффе? Может, вы даже знакомы с Боровом?

- С кем? - Я смотрю на невидимого собеседника одним глазом, второй прищуриваю.

- С Боровом, который уже не влезает ни в один самолет. Я имею ввиду толстого Геринга, - разозлился мой следователь на мою тупость.

- О нет, что вы, Боже упаси!

- Если судить по вашему имени, вы дворянин. У вас не могут не быть связей в высших кругах общества. Не так ли?

Я стал выкручиваться, как мог и, конечно, разозлил следователя еще больше. Я понимаю их интерес. Через меня и мои мифические связи с высшим руководством Люфтваффе они хотят узнать планы немецкого командования относительно Англии. Но что ж я ему мог ответить, этому человеку-невидимке? Что я немец скромных запросов? Но я не знал, бывают ли немцы со скромными запросами. Или сказать правду?.. Но я счел за лучшее закрыть эту тему. И вести себя так, словно я нахожусь в нормальном мире. Так, как это воспринимают люди, его населяющие. Тем более, что как я ни вглядываюсь в окружающие меня предметы, совершенно не могу их отличить от предметов так называемого Большого Мира. Моего мира. Даже я сомневаюсь, что же говорить о них, виртуалах... Они, пожалуй, сочтут меня сумасшедшим. А я еще не решил, что лучше: дом умалишенных или лагерь для военнопленных, куда меня, несомненно, отправят. Если, конечно не расстреляют.

- Ладно, оставим это пока... - разочарованным тоном сказал следователь, видя бесперспективность жилы, которую он пытался разработать. - Продолжим: тип самолета, на котором вы летали?

- Истребитель "Мессершмитт 109", или как его еще именуют - Бф 109 Е-4. Эскадрилья "Дагдешвадер 2".

- Эта та, что передислоцирована из Испании?

- Да. Но я в ней недавно...

- Где находится ваша база?

- В Аудемберте. Франция.

- Цель последней миссии?

- Город Манстон. "Юнкерсы" бомбили военные объекты, а мы их прикрывали.

Неожиданно следователь вышел из-за стола и выставил себя на обозрение. Это был сурового вида человек средних лет, с крепким подбородком и волевым взглядом. Удлиненный нос говорил о развитом интеллекте. Но на этом достоинства контрразведчика не заканчивались. Когда он сгибал руку, даже толстая ткань его твидового пиджака не могла скрыть, как перекатываются его бицепсы. Я знал, что если он меня ударит, я испытаю далеко не виртуальную боль. Он подошел ко мне и стал за спиной.

- Ваш шеф, эта немецкая свинья, приказывает бомбить все подряд, невзирая - гражданский это объект или военный. Вы понимаете, что вы мерзавцы? - довольно громко и прямо мне в ухо прокричал следователь.

Он сделал резкое движение рукой - я дернулся. Но допрашивавший меня контрразведчик всего лишь полез к себе в карман.

- Не бойтесь, вы не в гестапо, - усмехнулся он, закуривая сигарету. - Мы не избиваем пленных. Ваши права будут соблюдены. У нас демократия. Но это не значит, что демократия не сможет себя защитить. Наш лидер, Уинстон Черчилль, сказал: "Мы будем защищать наш Остров, чего бы это нам ни стоило!"

И он указал на плакат, висевший на стене, на коем был изображен полукарикатурный премьер-министр с неизменной сигарой, носком добротного английского ботинка наступивший на горло фашисткой гадине с одиозными усикам щеточкой.

- Вот увидите, мы обломаем вам рога. А вашего Гитлера - повесим.

- Слушайте, - сказал я, сопровождая взглядом ходившего кругами следователя, - Что вы от меня хотите? Я простой летчик. Все, что знаю, я вам сказал... Простите, вы не дадите мне закурить?

Следователь протянул мне пачку американских сигарет "Кемэл" и щелкнул бензиновой зажигалкой. Сигарета была без фильтра. Это естественно, ведь сейчас 1940-й год. Я затянулся крепким дымом. У меня закружилась голова. Еще бы, не курил с самого утра.

- Ну как, нравятся... сигареты? - сказал следователь, боком садясь передо мной на стол, опершись на одну ногу, а другой покачивая. - Или вы предпочитаете папиросы? Ведь вы русский, а они все курят папиросы... Или я не прав?

Он сверлил меня хитрым взглядом, наблюдая, как я стану выкручиваться из весьма щекотливого положения. Я машинально закусил кончик сигареты, словно это был фильтр, к которому я привык, или бумажный мундштук папиросы. Табак обжег кончик языка. Я выплюнул его и неловко продолжал курить.

- Да, - сказал мой мучитель, - к ним надо привыкнуть. Но это лишь вопрос времени... Если бы вы согласились с нами сотрудничать, у вас было бы много хороших сигарет, хорошей выпивки...

- ... и много хороших баб, - докончил его мысль я. - Слышали не раз... Дешево покупаете.

- Вы же не дали мне договорить. И много настоящих денег, так я хотел закончить.

- Настоящих - это каких, долларов, что ли?

Он хмыкнул, соскользнул со стола и опять растворился в слепящем свете.

- Ну, если вас не устраивают фунты, можно и в долларах... Или вы все-таки предпочитаете в рублях?

- Боже упаси! - сказал я и раздавил в пепельнице окурок, как мерзкое насекомое.

- Ну вот и договорились. - Он пошуршал бумагами, словно крыса, устраивающая себе гнездо.

- Я Родину не продаю, - ответил я и пояснил: - Именно это я имел в виду, когда сказал: "Боже упаси".

- Ах, так! О'кей. Вы сами напросились на жесткие действия.

Следователь снова встал со своего места и опять стал кружить по комнате, словно ястреб, высматривающий добычу. Впрочем, добыча давно была у него в когтях. Теперь он примерялся, чтобы ударить клювом побольнее.

- Скажите, Андрэй... не будем играть в прятки, ведь вы Андрэй?.. Почему вы, русский, воюете на стороне немцев? Ведь ни СССР, ни Великобритания не объявляли войну друг другу. Более того, насколько нам это известно, ваши довольно активно воевали в Испании против фашистов. Так в чем же дело? Кто вы такой? Отпрыск белогвардейского офицера? Но по логике вещей, вам следовало бы воевать против красных, а не против англичан.

Разумеется, думал я, Джейн сообщила им, мое подлинное имя и что я русский, но, по-видимому, этим и исчерпывается информация обо мне. Ахинею про Большой и малый миры она им наверняка не передала и правильно сделала со всех точек зрения. Теперь разозлился я и решил ударить ему поддых:

- Я ведь не спрашиваю вас, почему вы, американец, работаете у англичан. Только не пытайтесь возражать. В спецслужбах США всегда работали дяденьки с длинными любопытными носами. Прибавьте сюда ваш американский одеколон, которым вы надушились, сигареты "Кемэл", это ваше "о'кей", когда англичане обычно говорят "олл райт"...

Я брал его на крутой понт, но это сработало. Следователь был ошеломлен моей проницательностью. Он гордился своим профессиональным мастерством, но никак не мог предположить аналогичных способностей у русского ивана. И это неудивительно. Откуда он мог знать, кто я на самом деле. За плечами у него был только личный опыт, а у меня - книжная и кинематографическая культура всего ХХ-го века. По крайней мере та ее часть, которую я усвоил. По сравнению со мной в некоторых аспектах он был сущим ребенком.

- Вы, я вижу, птичка непростая... - сказал он, приспуская узел галстука. - Но это для вас же хуже. Если вы русский шпион, то мы возьмем вас в такой оборот, что не обрадуетесь...

- А как же Женевская конвенция о военнопленных, в соблюдении которой вы клялись?

- Вы не военнопленный, вы шпион. На вас Конвенция не распространяется. Единственный у вас выход - сотрудничать с нами. А будете упрямиться, выдадим вас Берии с таким рекомендательным письмом, что вам не позавидует самый распоследний враг народа. Вы хоть и русский, но Сибирские лагеря вряд ли вам придутся по вкусу. Как у вас говорят, укатают сивку крутые горки.

Я испугался. Он не шутил. В этом простом мире, все было просто. И жестоко. Если сказано, что выдадут, то обязательно сделают это. Сгинуть в виртуальных Сибирских лагерях, наверняка еще более гротескных, чем реальные, мне совсем не улыбалось.

- Никакой я не шпион, - вымученно улыбнулся я. - Просто доброволец. И даже не доброволец, а как бы это сказать... вольный стрелок. Если уж на то пошло, я стажировался в английской эскадрильи. Летал на американских и на английских истребителях. Но немецкие машины мне нравятся больше. Скоростные, маневренные. Ваши самолеты не идут ни в какое сравнение. Неповоротливы, скорость маленькая. Чуть возьмешь вверх покруче - мотор глохнет... нет, это не работа... И летчики грубияны. Если случайно их обстреляешь, обругают тебя последними словами. А немцы всегда вежливы. Грубого слова от них не услышишь. Они никогда не орут в эфире: "Куда стреляете, идиоты!", они кричат: "Не стреляй, это друг!" Чувствуете разницу?

- Так-так-так... - словно заевшая пластинка бормотал следователь.

- Нет, конечно, по большому счету все это несерьезно, я понимаю, - сказал я оправдывающимся тоном. - Я ненавидел фашизм не меньше вашего и сейчас ненавижу... Но последней каплей, переполнившей мое терпение, - продолжал я, распаляясь, - стали бомбардировки НАТО Югославии. Как славянин, я не мог этого простить американцам и англичанам. Немцы тоже принимали участие, но были не так наглы...

- Позвольте, но не англичане, ни тем боле американцы не бомбили Югославию!

Ну вот, я вляпался! Все-таки он подловил меня. Я готов был откусить себе язык, если бы обладал стойкостью индейца. Что случилось с моей головой!? Я заметил, что иногда теряю над собой контроль. Подобно тому, как во сне легко рвется нить осознания, и вы забываете, кто вы и что вы, и начинаете жить алогичной жизнью персонажа сновидения. Только в моем случае все наоборот. Я забываю, что нахожусь в чужом мире. Особенно когда волнуюсь. Но, может, это и хорошо. Может быть, это своеобразная защитная реакция моего сознания или подсознания. Потому что, если я вдруг начну забывать, откуда явился в этот мир... Мне даже страшно представить себя вечным пленником компьютера! Впрочем, вечным ли?..

- Видите ли, - сказал я, уставясь горящими глазами в одну точку и начиная раскачиваться из стороны в сторону, симулируя шизофреника, - речь идет не о теперешних временах, а о будущих... Для человека, который прозревает Будущее так же легко, как вы наблюдаете горизонт...

- Слушай, - сказал следователь, становясь передо мной в позу санитара. - Ты мне тут придурка из себя не строй. Тоже мне, Эдгар Кейс выискался... Ладно, с недельку побудешь в лагере... не бойся, не бойся, не в сибирском - нашем лагере, а там видно будет. Мы еще с тобой поработаем, парень. Что-то в тебе не стыкуется...

Контрразведчик вызвал конвой, и меня отвели обратно в одиночную камеру.


3


Меня отправили в лагерь для пленных немецких летчиков, расположенный вблизи города Рединг. Собственно это был аэродром. Немцы изрядно разбомбили его, сожгли постройки, повредили взлетное поле. Тут мы жили и тут же работали. Строили себе жилье, восстанавливали взлетно-посадочные полосы для тяжелых бомбардировщиков. Нас было немного. Это и понятно - война только началась, сухопутного десанта не было (и как знаю только я один, не будет). Те, которым не повезло, кого сбили и захватили в плен, как меня, и составляли зэковский контингент лагеря.

В свое время папаня мой, бывший в плену у немцев, прекрасно выучившийся там говорить по-немецки, причем с берлинским акцентам, приложил немало усилий, чтобы я так же сносно изъяснялся на немецком. Так что с самого начала в общении с немцами у меня не было проблем.

Едва я ступил на территорию лагеря, как военнопленные побросали работу и прибежали знакомится со мной. Я понимал мотивы их интереса. Ими двигала надежда узнать хоть что-нибудь о положении на фронте, а если повезет, то и получить весточку от семьи. Но кроме факта своего присутствия, я ничем особенным порадовать их не смог. Сказал только, что пока наши дела в воздушной войне с Англией идут блестяще. Правда, теряем мы значительно больше самолетов, чем противник, который, надо отдать должное, сопротивляется отчаянно. Но скоро, и это обещал сам маршал авиации, господин Геринг, новая Люфтваффе усилит массированные воздушные удары, с тем чтобы окончательно сломить сопротивление врага. Так что держитесь ребятки, освобождение ваше близко, как никогда. Они, расстроенно-веселые, по одиночке отходили от меня и нехотя принимались за работу.

Англичане, сидевшие на вышке за проволокой, снисходительно наблюдали за нами. В общем-то, они не вмешивались в нашу лагерную жизнь. Командовал нами в основном менеджер в форме капитана инженерных войск. Он приходил, давал задание, проверял сделанное, иногда бранил, но редко. Иногда посылал вместо себя помощника, смуглолицего парня в очках, очевидно, выходца из колоний, робкого, но, по-видимому, грамотного специалиста. Мусульманского вероисповедания, он любил здороваться с нами на арабском и научил нас, как надо отвечать. "Салям-алейкум!" - махал он смуглой рукой, и немецкие асы так же дружелюбно отвечали ему: "Алейкум-салям!". Иногда, в часы досуга, он даже играл с нами в волейбол.

Дни проходили за днями в мужском труде и в мужском же отдыхе. К сентябрю мы уже переселились в барак, возведенный нами у края летного поля. Когда нас перебросят на другой объект, здесь будет казарма для английских летчиков. Так что постройка имела все удобства, как то: спальни, душевые, теплые сортиры, комнаты отдыха. У нас был даже патефон с кучей заезженных пластинок. И по вечерам, когда мужское сердце неизвестно отчего томится, мы устраивали танцы или просто слушали запрещенный в фатерлянде американский джаз.

Нам даже разрешалось читать книги. Правда, были они на английском языке и пользовались ими считанные единицы. Я очень страдал от того, что не владел великим английским в достаточной степени, чтобы читать художественную литературу. Скучал я и по Русской литературе, по своим любимым книгам, оставленным дома. Поскольку по профессии я художник (не помню, говорил ли я вам об этом?.. Ну так знайте), вечерами я рисовал для ребят комиксы на темы из лагерной жизни. Это чтиво ребята обожали до визга, жадно смотрели, узнавали друг друга и ржали как жеребцы. И с нетерпением ждали продолжения, так же, как наши домохозяйки ждут продолжения любимых своих сериалов.

Так что, в общем-то, все у нас было. Не было у нас только радио, и потому все мы страдали от недостатка информации. Впрочем, от этого больше страдали мои ребята, чем я сам. Как вещая Касандра, в политическом аспекте я знал все наперед. Поскольку все здесь сделано по образу и подобию Большого мира, сомневаться в ходе исторических событий не приходилось. Все железно детерминировано. Все будет так, как записано в скрижалях Великого Лазерного Диска.

Однажды, в теплый погожий денек, когда я лежал на травке и смолил удушающую английскую сигарету - а делать это разрешалось через каждые два часа работы, - в лагерь пришло очередное пополнение. В последнее время неофиты-зэка поступали партиями. Англичане стали сбивать наши самолеты пачками. Массированные воздушные атаки железных ястребов Геринга слабели с каждым днем войны. Люфтваффе выдыхалась.

Ребята, как всегда, окружили новичков с горящими от нетерпения глазами. Единственными, кто остался равнодушным к встречи земляков, это были охранники-солдаты туманного Альбиона и я, ваш покорный слуга. Мне не откуда ждать вестей. Окруженный людьми, я был среди них Робинзоном. Робинзону-то, поди, легче было. Он хоть и был одинок, зато жил в своем родном мире. А где живу я? Я даже этого не знал. Самое тяжелое здесь, это сознание того факта, что нет рядом с тобой ни одного настоящего человека. Из Большого мира. Это страшно угнетает. Ей-богу, клянусь моим тридцатидвух-скоростным СД-РОМом, отдал бы годовой табачный и шнапсовый паек за одного, пусть самого завалящего, русского паренька. На худой конец, сошел бы и иностранец. Все равно мы здесь были бы земляками. Но увы!

Я выбросил окурок, кинул на плечо лопату и отправился к объекту своего общественно-полезного труда. Мы рыли котлован для фундамента под офицерский клуб. Тут меня окликнули. Я давно привык к своему местному имени. Оборачиваюсь - Грушницкий! Шутка. Оборачиваюсь - на меня смотрит какой-то парень: симпатичный, высокий и светловолосый, как и полагается арийскому асу. Форма на нем была без знаков различия, но видно, что воздушных сил. Крылышки Люфтваффе сорваны, но темный след, невыгоревшего в этом месте материала, отчетливо выделялся.

- Мартин! - Голос до боли знаком, но узнать его не могу.

- Кто ты? - сказал я, втыкая лопату в землю.

- Разве ты меня не узнаешь, Мартин?!

Видя мою мучительную гримасу, он сжалился надо мной и подсказал:

- Ведь я же твой ведомый, второй номер. Людвиг Бауэр!

- А-а-а... Людвиг! Mein Gott!

Мы крепко обнялись, заимообразно выколачивая пыль из наших потрепанных форменок широкими ладонями. От него еще пахло душистым мылом, которым он умывался перед вылетом. Так вот он каков, мой ведомый. Это его бодрый голос я слышал, когда связывался с ним по рации. Всегда отзывчивый, исполнительный, летящий к тебе по первому зову; как мать родная, всегда готовый тебя защитить, как бы самому трудно не приходилось. Вежливый. Когда его сбивали, он искренне огорчался, что ничем больше не может быть полезен, сообщал: "Извините, я выпрыгиваю".

- Ну-ка, дай я на тебя посмотрю, - сказал я, вглядываясь в его искрящиеся радостью голубые глаза.

- Ну слава Богу, ты вспомнил меня! А то уж я было подумал, что эти чертовы томми выбили из тебя всю память. Как здесь, бьют?

- Мы здесь живем, как у Христа за пазухой! - я покровительственно потрепал его по плечу. - Идем, покажу твое место. Разумеется, оно будет рядом с моим. Я даже уступлю тебе свое... Тебе нравится у окна? Оттуда хорошо видны зеленые холмы и лес. Этот пейзаж напоминает мне мою родную землю... Саксонию.

- Ты же говорил, что родился в Баварии. Помнишь? Ты еще отказался от отца, за то, что он помогал коммунистам и даже чуть было не стал членом ЦК Баварской Социалистической республики. Ты поклялся кровью смыть позорное пятно с твоей дворянской фамилии. Своей кровью и чужой. Помнишь?

- Конечно. Меня хоть и контузило малость, но у нас, у арийцев, память от природы крепкая. В Баварии-то я был несмышленышем, а потом мы переехали в Саксонию, вот ее-то я и считаю своей настоящей родиной.

- Настоящая наша родина - Единая Германия! Никаких отдельно - Австрия, Судеты... Только единая Германия!

- Но только сегодня, мой друг, - возразил я. - Сегодня Германия, завтра - весь мир!

- Хайль Гитлер! - вскричал мой друг, распаляясь.

- Гитлер хайль, - ответил я по арабскому обычаю.

С вышки загрохотала пулеметная очередь. Пули с визгом пропороли воздух над нашими головами. Охранник показал нам кулак.

- Извини, приятель, - сказал я, - единственно, чего мы лишены, так это возможности приветствовать нашего фюрера Адольфа. Это запрещено.


4


Как-то раз лагерное начальство объявило о том, что нас повезут в город на экскурсию. Все запрыгали от радости, как истомившиеся скучными занятиями школяры. Хоть какое-то развлечение в тягучем однообразии плена. Мы много-много дней не видели ни одного гражданского лица, ни одной женщины не лицезрели мы. Они являлись к нам лишь в сновидениях, да и то образы эти были капризно-изменчивые, ускользающие.

Повезли нас на двух грузовиках. Охраны было мало, но никто и не помышлял о побеге. С Острова не убежишь. У них объявлена всеобщая, поголовная мобилизация. Каждый британский гражданин, каждая гражданка стали бойцами. Вас просто пристрелят, и все.

- А пивком нас угостят? - спросил Гельмут Бройлер, большой любитель пожрать и выпить кружек пять пива для разгона.

- Да, да! - заволновались ребята. - Программа экскурсии предусматривает посещение английского паба?

- Программа все предусматривает, - отвечала охрана, беспечно держа винтовки между коленями, словно это было не оружие, а простые палки.

- Вот здорово! Может девочек встретим! - кричали мы радостно, хотя задницы нам отбивали жесткие деревянные лавки; дорога была еще та... это вам не автобан. Но какой дурак ее бомбил, эту второстепенную дорогу?

Вообще, эти томми были неплохими ребятами. Неуклюжие в своей грубоватой форме и смешных плоских касках, которые мы называли шляпами или тарелками, они делились с нами сигаретами, с кормежкой не жульничали, хотя продовольствия на Острове стало явно не хватать. Правда, кое-кто из них бывал излишне высокомерен. Но ведь это присуще и другим нациям.

Мы проезжали через вересковые пустоши, через меловые холмы, заросшие изумрудной травой, с редко расставленными деревьями. Это были типично английские пейзажи, которые кому-то из иноземцев покажутся скучными, но истинный англичанин не променяют их ни на что другое. Впрочем, душевная привязанность к родным местам характерна и немцам, и русским, и всем, всем, всем. За некоторыми исключениями.

Когда мы въехали в город, то сразу поняли, что пабы нам улыбнулись. Кварталы стояли в развалинах. Там и сям торчали, опаленные страшным огнем, зубчатые остатки каменных стен, словно их грыз огнедышащий дракон и, позабавившись, бросил. Улицы сплошь были заваленным битым кирпичом, осколками стекла и прочим мусором, в который превратились вещи, бывшие еще недавно символом прогресса, а теперь ставшие всего лишь чадящим хламом. Кое-где еще горели дома. Пожарные не успевали гасить все очаги пожаров. Сил и техники не хватало. Поэтому, едва сбив большое пламя, профессиональные команды спешили к новым объектам, а гражданские ополченцы добивали огонь подручными средствами: водой, землей, песком. Им активно помогали подростки: мальчики-скауты и девочки из организации "Герл-гайдов". Но и подавленные очаги еще долго чадили, душили людей своими ядовитыми белым, сизым, черными дымами.

Это был Дантов ад. И мы шли растрепанной колонной через него как грешники. Люди смотрели на нас, кто с ненавистью, кто безразлично как на пустое место. Но каждый из нас, наверное, понимал, что вина наша безмерна, и нет нам прощения. Мы видели убитых, искалеченных людей, вернее, то, что от них осталось. Ровными рядами лежали они на очищенных местах, прикрытые брезентом. Стоптанные башмаки рабочего, щегольские ботинки богача, женские туфли, детские сандалии торчали из под грубого савана в братском единении смерти.

Нам выдели участок улицы и велели расчищать завалы. Никто не возражал. В тот день мы досыта насмотрелись на женщин, вытаскивая части их тел из-под завалов. Большинство убитых были как раз женщины. И дети. Окоченевшее, присыпанное серой пылью загубленное Будущее. "Пивка не желаешь, мистер Бройлер?" - сказал охранник, работавший наравне с нами, с винтовкой через плечо. Гельмут Бройлер сел на битые кирпичи и заплакал. Рожа у него от пыли была красновато-серой. Размазывая кулачищами слезы по щекам, он превратил ее в черную маску.

И все-таки нас угостили пивом. Принесли несколько котелков, и каждому досталось почти по полному стакану. Поздно вечером, когда мы возвращались на базу, то бишь в лагерь, я спросил Людвига:

- Отчего ты огорчился и не поднимаешь лица?

Мой товарищ молчал, тогда я обратился ко всем:

- Ну что, соколы Геринга, так и будем кричать "Хайль Гитлер!" или придумаем что-нибудь по оригинальнее?

- Слушай, - вскричал мой напарник, выскакивая из угрюмого состояния погруженности в себя на поверхность бытия, - зачем они нам это показали!? Ведь у нас есть работа и на месте. Аэродром все еще не готов к приему самолетов, а они отвлекают нас... Они ударили в самую душу, словно штыком пропороли!.. Я всегда гордился, что я летчик, не какая-нибудь сволочь из СС, а что получается? Выходит, что мы ни чем не лучше гестаповца, а может, даже хуже, убивая людей массами... Тебе хорошо, ты сын либерал-демократа, чуть ли не коммуниста, тебе легко перемениться!.. А как быть мне? Сыну рабочего? Национал-социалистическая программа у меня сидит в голове, как гвоздь, забитый по самую шляпку. Если его выдернуть, я останусь с дырой в черепе!

Я не знал, чем утешить товарища, потому что сам был в смятении. Как тут не вспомнить о старинном учении альбигойцев о двойственности души. Я чувствовал, как существо мое раскалывается на две половинки, как полено, разрубленное топором. Одна половина меня жаждала творческого созидания, другая половина стремилась все разрушить. Если я найду в себе силы и отброшу эту вторую половину, чем мне заполнить пустоту?


5


В октябре месяце кончилось наше беззаботное существование. Продолжающаяся воздушная война принимала все более бесчеловечный и бессмысленный характер. Тотальные бомбардировки Южной, Восточной и Средней Англии, обстрелы из тяжелых орудий и ракетные удары ожесточили ее население. Отношение к нам переменилось. Дружественные шутки кончились, осталась одна ненависть. Как мы не оттягивали сроки сдачи аэродрома в эксплуатацию, вечно это продолжаться не могло. От нас взяли в заложники несколько человек и сообщили, что если мы к такому то числу не закончим работу, заложников расстреляют как саботажников на основании закона о военном положении. Мы выполнили условия, после чего весь пленный контингент отправили в специально отстроенный концентрационный лагерь.

Теснота, холод, голод, безысходная тоска обрушились на бедные, тупые наши головы. Два ряда колючей проволоки, злая охрана с собаками, за малейшую провинность - карцер. Тут уж было не до любования пейзажами. Мы не жили, мы выживали.

Впрочем, было бы грех нам стенать и жаловаться. Многие британцы существовали в куда более тяжелых условиях, ютясь в подвалах разрушенных домов, в землянках, в палатках, а то и вовсе под открытым небом. У нас хоть бараки были. И уж конечно ни в какое сравнение не может идти наша лагерная жизнь с тем адом, который устроят фашисты через год-полтора на захваченной территории Великобритании, на островах Джерси и Олдерни. Концлагеря на островах Ла-Манша примут в свои колючие объятия сначала французов, поляков, чехов, испанских республиканцев, потом настанет черед русских. Ужасные казни, которыми особенно отличится лагерь "Силт", охраняемый исключительно эсэсовцами, превзойдут по жестокости зверства древних ассирийцев над своими пленными. Будут здесь и новшества, как то: удушение колючей проволокой, утопление в жидком бетоне... Срок "годности" измученного непосильной работой заключенного равен будет шести месяцам. Так что, все познается в сравнении. И все же, и все же... Страдали и мы.


Как-то раз бессонной ночью, лежа на нарах и думая о своем нелепом положении, меня вдруг кипятком ошпарила мысль, которая почему-то до сих пор не приходила мне в голову. Было холодно, я поднял воротник своей форменки, и тогда меня долбануло: а откуда, собственно, взялась на мне эта одежда, подумал я, и куда подевались мои адидасовские штаны и тапочки? Майка, положим, осталась на мне, под форменкой. Но откуда взялась форменная одежда? И сапоги?.. Так бывает только во сне. Идешь, одетый в одно, потом без перехода оказываешься в другой ситуации, часто вообще без одежды. Но все эти трюки понятны - ты находишься в сновидении. Так может, это мне все снится? Удручало, что сон слишком длинен и последователен. Но я все-таки попробовал применить способ, какой я всегда применяю, чтобы выйти из кошмара. Способ помогает безотказно, при условии, что вы четко осознаете себя во сне. Надо закрыть глаза, там во сне, сильно сощуриться, так, чтобы явственно ощутить свои веки, потом резко открыть глаза. Если не с первого раза, то со второго или третьего обязательно проснешься. Проверено.

Я немедленно проверил. Ни хрена! Эксперимент дал отрицательный результат. Да и на что я надеялся, сотню раз уж щипал я себя до этого. Эффект был одинаков: боль, сопровождаемая душевными муками, покраснение ущемленной плоти - и все та же мерзкая реальность. Я забросил опыты. Пассивно поплыл к пропасти забвения по воле злого рока. И вот оно! В один из таких темных моментов, кажется уже в лагере, будучи окруженным людьми в одинаковой одежде, разделяя их судьбу, я полностью отождествил себя с ними. Тогда-то, должно быть, на мне и появилась форменная одежда люфтваффе, а моя домашняя исчезла, как дым. За ненадобностью. Кроме майки. Она спасала меня от холода.

Как же это понимать? Рассуждал теперь я, лежа на нарах. Будь я компьютерным аналогом игрока, я ведь и одет был бы соответственно... в летную форму... Но явился я сюда, в чем сидел за компьютером. Но материально войти в компьютер невозможно! Значит, я вошел не материально. Ну, положим, это я уже объяснял себе и другим, но это не объясняет метаморфозы с одеждой. Единственное, что объединяет оба момента без противоречий - это концепция души. Ибо только она может легко меня видимую оболочку. Почему приведения часто и наблюдают в той одежде, в какой человек был перед смертью.

Вот когда меня прихватило по-настоящему! Вот когда барачная сумрачная и дымная синь стала черною. Когда осознал я, наконец, что УМЕР! Не сознание, не какая-то там дурацкая порция информации, называемая нашими интеллектуалами личностью, а ДУША! вот что вошло в компьютер. Моя душа. Отделенная от тела.

Значит, когда меня огрело током, я умер, и душа, отделившись от тела, перешла во временное хранилище. Это мне еще повезло, что я сыграл не в тот ящик... выходит, там, в Большом мире лежит на полу хладный труп?! А мои злоключения здесь - всего лишь... загробные странствия души! Странствия эти бывают разными. У меня вот такие... Теперь мне стало понятно в полное мере Евангельское выражение, сказанное Христом: "В доме Отца моего обителей много".

Слезы полились из моих глаз. На меня сошло Откровение. Конечно, разве может страдать порция информации? Страдать может только душа! А я страдаю, это очевидно.

- За что, Господи! караешь ты меня такой обителью?! - вскричал я во весь голос.

- Эй, вы! - заорал кто-то, - хватит причитать! Уснуть не даете, доннерветтер!

Разбуженные моим воплем обитатели барака зашевелились, как потревоженные собачьими клыками блохи. Людвиг вступился за меня, сказав: "Может же человеку приснится кошмар". А я лежал, охваченный ужасом, и не помышлял о сне. Какой тут сон, когда ты умер!

Мало-помалу я все же успокоился, вытер слезы и сопли и лег недвижно, таращась в темноту аидова царства. Но мысль моя по инерции катилась все в одном направлении, как дрезина по рельсам. У меня даже обнаружилось любопытство: а может, среди моих товарищей тоже обретается заблудшая душа? Впрочем, откуда здесь взяться чужой душе, в моем компьютере... Они, виртуалы, по своему даже счастливы.

- Людвиг! - позвал я друга шепотом. - Скажи мне... У тебя есть душа?

- Спрашиваешь, - отозвался мой товарищ полусонно. - Я же не турок какой-нибудь. Христианин. Лютеранской веры я, опять что ли забыл?.. Спи, камрад... Эх, маму видел во сне...

Он тихо захрапел, и я опять остался в своем одиночестве, сплетать бесконечную нить мысли. Утром - утро вечера мудренее! - ко мне пришла надежда. Нет, сказал я себе, не мог я умереть окончательно. Если душа ушла недалеко, значит, она может вернуться обратно. Лишь бы не оборвалась какая-то там серебряная нить, связывающая душу с телом. И мне кажется, я чувствую эту связь. В конце концов, йоги и шаманы по собственному желанию отделяют душу от тела и могут совершать неглубокие вылазки в загробный мир. А потом благополучно возвращаются. Стало быть, и я могу вернуться! Но если шаман возвращается своей волей, то меня может вернуть только Игра. Вернее, ее окончание. Ну и, разумеется, моя вера. Главное, ребята, верить. Я теперь верю.


6


Однажды, в один препакостный голодный вечерок, когда шедший целую неделю подряд моросящий дождь готов был свести нас с ума, меня неожиданно вызвали к коменданту лагеря. Я вспомнил американского агента, допрашивавшего меня. Конечно, ведь меня поместили в лагерь временно. Он так и сказал. А я-то, по своей русской привычке, думал, что обо мне забыли. Ан нет! Спецслужбы ничего никогда не забывают. Несомненно, они почувствовали, что я скрываю какую-то очень важную тайну. Что я сам являюсь тайной. И поэтому, ради ее раскрытия они выпотрошат меня как курицу.

Начальник лагеря полковник Лоренс Нобл встретил меня, сидя в кресле за своим столом и занимаясь какими-то бумагами. Я доложил по форме о своем прибытии и застыл в ожидании. Полковник еще до войны ушел в отставку, но долг позвал его вернуться в ряды Королевских вооруженных сил. Это был грузный, под прессом прожитых лет слегка обрюзгший человек, чем-то напоминавший мне французского артиста Жана Габена. Может быть, неторопливостью своей или твердостью характера.

Лоренс Нобл предложил мне сесть, что меня удивило. Потом он предложил мне закурить, что удивило меня еще больше. Я с жадностью затянулся хорошей сигаретой. Последнее время мы курили исключительно чинарики, милостиво брошенные охраной.

- Вот что, Мартин, - сказал полковник, подняв тяжелые веки и уставясь на меня мутноватым взором, - Тут к тебе пришли на свидание.

В лагере все меня знали как Мартина фон и так далее. Подлинное мое имя, как я понимаю, было известно только американским спецслужбам. Ну и, конечно, Джейн. Ее образ как-то стерся в моей памяти, потускнел, как старинный дагерротип. Я не ждал ни от кого тепла, я был готов к сражению за свою жизнь. Я не хотел сгинуть в каком-то дурацком компьютере, пусть даже и в своем.

- Вообще-то, я никого не жду, - ответил я, стараясь растянуть удовольствие, получаемое от сигареты как можно дольше. - Я уже все сказал и повторяться не намерен. Так и передайте ИМ.

- Зайди в ту комнату, - сказал начальник лагеря приказным тоном и указал на дверь, ведущую в смежное помещение.

Я подчинился. В небольшой комнате сидел человек в черном клеенчатом дождевике с капюшоном, надвинутом на лоб. Я сразу узнал его, то есть ее руки. Это была женщина. Она сбросила с головы капюшон, знакомым движением поправила свои роскошные рыжие волосы. Эта была Джейн.

- Здравствуй, - сказала она, вставая, в смущении стискивая пальцы рук.- Вот, пришла навестить тебя... Садись... Хочешь кофе?

Сначала я поздоровался довольно холодно, но потом какая-то теплая волна нежности поднялась на поверхность моего сознания. Спрессованные льды обиды раскололись, рассыпались, растаяли. Знакомые фразы! Конечно, я хотел кофе, еще бы! Но еще больше мне хотелось видеть Джейн Маккели! Нет, просто Джейн.

Она подняла с пола дорожную сумку, раскрыла ее и стала выкладывать на стол пакеты и пакетики, несомненно с едой. Я знал, что продукты она, как и все, получает по карточкам. Я знал, что ей надо кормить себя и детей. Право же, летчик-преступник, какой бы он национальности ни был, не достоин таких жертв.

Джейн отвинтила крышку небольшого металлического термоса и налила мне в специально привезенную чашку дымящийся черный напиток.

- Пей, он еще не успел остыть...

Она села рядом. Капли дождя блестели у нее на ресницах, щеках, плащ вообще весь был мокрый. Она дрожала: и от волнения, но больше от холода. Губы у нее посинели. Но она улыбалась, подкладывая мне маленькие сухие печенья и сэндвичи с домашней ветчиной. Пища богов!

- Один я есть и пить не стану, - сказал я. - Давай вместе...

Это был первый совместный наш ужин. Джейн сказала, что Алиса передает мне привет. Сынишка, которого я не видел, живет у ее родителей в Дублине. Туда, в Ирландию, слава Богу, ни снаряды, ни ракеты фау не долетают. Рассказала она и о том, как ее хотели мобилизовать на авиационный завод, куда призвали очень многих женщин, но потом разумно решили, что она будет полезнее на своем месте.

Однако скоро все темы, хоть как-то связывавшие нас, иссякли и наступило тягостное молчание. Мы еще недостаточно были знакомы, чтобы вместе молчать. И тогда я стал рассказывать разные смешные случаи из нашей лагерной жизни, из той поры, когда мы жили на аэродроме. В теперешней лагерной жизни смешных случаев я что-то не припомнил.

Так мы просидели до позднего вечера. Мне нужно было идти на вечернюю поверку. Она оставалась ночевать здесь. В гостиницах и мотелях мест не было, их реквизировали под госпитали, и там лежали раненые. И только теперь она показала мне бумагу. Это было ее заявление к лагерному начальству, в котором она просила выделить ей двух-трех человек для работ на ферме, в связи с тем, что сама она не справляется с хозяйством, а на зиму еще не заготовлен корм для скота, не посеяны озимые. В стране не хватает продовольствия, не хватает рабочих рук, в то время как сотни и сотни крепких мужчин бездельничают за колючей проволокой. Это ходатайство было одобрено, да, собственно, подсказано местным муниципальным советом.

- Я тебя не принуждаю, можешь отказаться... - сказала она, опустив глаза.

- Разве я ненормальный, чтобы отказываться от жизни на ферме! Конечно, я согласен. Разреши мне взять с собой моего товарища. Хороший парень - Людвиг Бауэр. Третьего возьмешь по своему усмотрению.

- Да не нужен мне третий... - ответила она, смеясь, потом сказала серьезным тоном: - Но день-два придется вам потерпеть. Наши бюрократы ни чуть не лучше немецких или русских. Тем более война... Нужно время, чтобы собрать на вас характеристики от лагерного начальства, согласовать вопрос с контрразведкой... Но я надеюсь на благоприятный исход для всех нас.

Прощаясь, мы пожали друг другу руки, задержав их единение на несколько большее время, чем требовалось для такой процедуры.


7


Как это ни странно, но нас с Людвигом выпустили на поруки. За нас ручалась Джейн Маккели. Ручалась своим честным именем. Мы поклялись на Библии, что оставим всякие попытки к побегу. Я уточнил: побега с фермы. Если меня переведут в другое место, клятва теряет силу. "Олл райт, - сказал старший констебль Сполдинг. - Но все равно, парни, я за вами буду внимательно наблюдать, уж не взыщите. Война!"

Мои отношения с Джейн носили довольно двусмысленный характер. И мы оба это понимали. Где-то, может быть, в подсознании ей хотелось более тесного сближения со мной. То есть того, что англичане называют "To sleep together" ("спать вместе") - этот эвфемизм означает - заниматься любовью, причем более-менее регулярно. Мне, и без всякого "может быть", тоже хотелось этого. Но я отчетливо представлял себе, как она отреагирует на попытку такого сближение на уровне сознания. Даже без скидки на то, что женщина, с точки зрения мужчины, - существо противоречивое, алогичное. Лучше сказать, импульсивное. Причем, никогда не скажешь наверное, с какой стороны придет этот импульс. Так вот. При такой попытке с моей стороны, она может закричать, ударить меня, даже убить. Все это заставит ее делать заложенная с детства программа "порядочного поведения", где уважение к памяти покойному мужу стоит не на последнем месте. Такая же этическая программа работала и в моем мозгу. Чтобы исчезли все препятствия с нашей дороги к друг другу, нужно время. Время, чтобы я перестал быть здесь чужаком, более того - врагом. Время, чтобы в душе Джейн закрылась рана от потери мужа. Всему свое время. Коротко говоря, время объятий еще не наступило.

- Ты бы хотел здесь остаться? - сказала Джейн и торопливо поправилась: - У нас в стране...

Был чудесный теплый день, может быть, из последних в этом году. Мы отдыхали на сене, сметанном в стог наполовину. Я кусал горьковатый кончик травинки, глядел в синее-синее небо. Я промолчал.

- Ты тоскуешь? Хочешь летать? - она провожала глазами маленькое облачко, ползущее на запад. - Говорят, летчик не может не летать. Иначе он затоскует и умрет, как птица в клетке. Это правда?

- У тебя бывает такое чувство, будто ты разрываешься на части? - спросил я. - Одна половинка души хочет одно, другая...

- Конечно. У меня теперь всегда такое состояние. Раньше я точно знала, чего хочу, раньше так все было просто, то есть, разумеется, не просто... но понятно. А теперь... Эта проклятая война когда-нибудь всех нас погубит... Скажи, как все сложится? Ведь ты все знаешь наперед.

- Будет большая война. Все страны втянутся в нее... И когда покажется, что спасения уже нет, наступит перелом. Фашистов разобьют, наступит мир. Страны запада восстанут из пепла как птица Феникс, обретут небывалое могущество... А та страна, чей вклад в войну будет едва ли не решающим, начнет потихоньку разлагаться, прогнивать, распадаться на части, чтобы в конце концов части эти обратились в прах...

- Судя по тону твоему, ты имеешь в виду свою страну?

- Я все пытаюсь понять, чем вы таким особенным отличаетесь от нас?

- Чтобы это понять, надо стать британцем.

- Ты хорошая женщина. Но я хочу домой.

- Я понимаю твои чувства и кое-что сделала для тебя в этом направлении... Я связалась с сослуживцем мужа Конрадом Чеширом, полковником авиации. У них не хватает пилотов, а ты хочешь летать... Ты осознал, что фашизм - зло...

- Глупенькая, я всегда это знал. Просто у меня были свои мотивы.

- А теперь?

- И теперь я за вас не буду воевать.

- Почему?

- Не знаю. То есть я, безусловно, за демократию, но это не значит, что я за вас буду воевать. Видишь ли, из правого легко сделаться неправым. А вот обратная дорога - ох, как трудна. Вы будите гордится своими успехами, и не без основания... Вам покажется, что вы всегда правы... И тогда вы понесете людям зло, даже сами того не замечая. Вот я против чего. Если мне предложат место пилота в английской эскадрильи, я приму предложение. Но вылет мой будет без возврата.

Она очень долго молчала. В душе ее происходила жестокая борьба, это отражалось на ее лице. Из битвы она вышла тяжело травмированной морально.

- Хорошо, я помогу тебе, - сказала Джейн, не до конца веря своим словам. - Хотя мне не легко будет лгать. Если бы ты знал, какая для нас это мука. Извини, - спохватилась она, - для вас, разумеется, тоже... Просто ты поставлен в такие условия, что иначе нельзя...

- У нас сейчас уже, наверное, снег выпал... Знаешь, почему еще я хочу вернуться? Потому что я попал сюда не по своей воле. Человек не любит насилия. Вот если нам удастся усовершенствовать виртуальный шлем... Примешь гостя?

- Я буду ждать тебя... - ответила Джейн.


8


Я уже говорил о том, что этот маленький мир в чем-то очень прост. Люди жили просто и просто умирали. И вопросы решали просто. Вся эта глупая и, возможно, кровавая пачкотня со снятием часовых и героическим захватом самолета для побега, поначалу рисовавшаяся в моем воображении, слава Богу, не реализовалась. Меня приписали к эскадрильи, которой командовал Конрад Чешир. За глаза его называли Чеширским котом. В основном звали его так из-за фамилии и каждому англичанину понятную ассоциацию, а еще за мягкую походку и добродушную физиономию с небольшими усиками шнурочком. Впрочем, тонкие усы в ту пору носили многие. Чешир проявлял самостоятельность, порой излишнюю, но всегда был готов ответить за свои поступки. Того же он требовал от своих подчиненных. Несколько групп этой эскадрильи были укомплектованы американскими летчиками-добровольцами. К одной из таких групп причислили и меня как иностранного добровольца.

Мир этот хоть и прост, но будь я подлинным немцем, меня вряд ли бы приняли. Пришлось сказать Чеширу о том, что я русский. Доказать сие, как вы понимаете, было не трудно: язык мой всегда при мне. И все же я не берусь обсуждать, как командование авиаполка решила этот сложный вопрос - в обход контрразведки или с ее согласия. Не исключено, что Чеширский кот, выпустив свои коготки, в очередной раз проявил самостоятельность, которая порой доставляла его начальству немалую головную боль. Как бы там ни было, но я сказал ему большое русское спасибо.

Американцы сразу прозвали меня Чкаловым. "О! Чкалофф! - говорили они. - О'кей!" Ну что же, сказал я себе, если я Чкалов, то ждите с моей стороны фортеля. И да простит меня отзывчивый и мужественный Конрад Чешир.

Мне предоставили самолет, прозванный американцами "Кувшином". Внешним видом он напоминал русские "Яки". Но по маневренности "кувшины" и "яки" можно сравнить как неповоротливую черепаху и юркую ящерицу. Кое что о летных характеристиках английских и американских самолетов я уже говорил и повторяться не буду. Позже только добавлю несколько положительных штрихов. Нам определили задачу - перехватить вражеские бомбардировщики, следующие в район Карадифф-Ньюпорт. Это два крупнейших морских порта Англии, где базировалась часть кораблей Королевских ВМС. Там же разгружались американские суда, привозившие продовольствие и боевую технику британцам в качестве братской помощи в деле разгрома общемирового врага - фашизма. Естественно, все крупные порты Англии, особенно на юге, были чрезвычайно притягательны для немецкой бомбардировочной авиации.

- Ну, друг, прощай, - сказал я Людвигу в день, когда покидал ферму навсегда. - Помогай Джейн, веди себя достойно. Для тебя война кончилась, постарайся это понять. Если не наделаешь глупостей, вернешься домой цел и невредим. Работы дома будет много, уж это я тебе обещаю.

- Verstanden, kette Fuhrer! - как всегда четко отрапортовал лейтенант Бауэр.

- Я тебе больше не командир. И вообще, Людвиг... выкинь из своего лексикона слово фюрер.

- Gut. Мартин, у нас с Алисой возникла взаимная симпатия...

- Совета хочешь? Я уже тебе ответил: постарайся не наделать глупостей, и все будет хоккей.

- Как ты сказал?

- О'кей, говорю! Вживаюсь в образ американского аса, - засмеялся я.

- Ты смотри с ними поосторожнее...

Мы снова обнялись, как тогда в лагере, на этот раз расставаясь. Глаза друга повлажнели. Блеснула слеза. Не виртуальная, а самая настоящая.

- Auf Wiedersehen, Людвиг!

- Glucklihe Fluge, Chef! - ответил он. - Счастливого полета, шеф!

Я подошел к Джейн и Алисе, стоявшим у калитки палисадника.

- Гут бай, девочка! - сказал я Алисе. - Желаю тебе счастья.

- Бай-бай, мистер Грос! - Скромная, она оставила нас наедине.

- До свидания, Джейн... Может, еще встретимся когда-нибудь...

- Я буду ждать... - снова повторила Джейн Маккели.

Неожиданно для самого себя я поцеловал ее в губы. Она ответила взаимностью.


10


В 9-15 по Лондонскому времени мы начали взлетать с прибрежного аэродрома Гастингса с тем, чтобы взять курс на Ньюпорт. Воздушная наша эскадра состояла из тридцати английских "Спитфайров", двадцати шести "Харрикейнов", десяти американских самолетов "Тайфун" и примерно столько же "Кувшинов". Я стартовал одним из последних, и поэтому справедливо предполагал, что легко оторвусь от основной группы. Однако волнение меня не покидало и за сутки до вылета, и когда я сидел уже в кабине. Меня сотрясало как в лихорадке. Мы стояли на взлетной полосе, выстроившись в двухрядную, гудящую колонну. Уверенность в том, что мне позволят ускользнуть, не окрепла во мне даже когда я запустил двигатель и перестал вообще что-либо слышать. Головные самолеты попарно отделялись от колонны и шли на разгон, когда их колеса отрывались от земли, с места срывалась очередная двойка. Взлетный конвейер работал слаженно и быстро, но мне казалось, что все это происходит несносно долго. Я часто оборачивался на контрольную вышку, боясь, что в последний момент они получат приказ схватить меня. Мне казалось, что там вот-вот откроется дверь, выскочит человек и, махая руками, станет призывать охрану. Машинально я проверил вооружение. Боекомплекты были набиты под завязку. Но стволы невозможно повернуть куда-либо в сторону. Конечно, если потребуется, я могу выкатится из строя и устроить на летном поле грандиозное шоу... но вряд ли я стану это делать. Я не смогу стрелять в них. Я слишком долго находился среди них.

Напряжение мое достигло кульминации, когда оглянувшись в очередной раз, я увидел, как по дороге, спускавшейся с холма и ведущей к аэродрому, неслась маленькая колонна штабных машин, состоящая из четырех "лендроверов". Сжав зубы, я схватился за рукоять тормоза, двигатель давно набрал максимальные обороты, и самолет мой дрожал, как до предела сжатая пружина.

Последняя пара сорвалась с места и понеслась вперед. Они вспорхнули в небо легко на своих широких и округлых крыльях с сине-красными, как у бабочек, пятнами. Только "бабочки" эти, разрисованные полосами камуфляжной окраски, умели пребольно кусаться. Я резко сбросил тормоза, - и воздушная машина рванулась с места в карьер, словно подхваченная могучей рукой. Но радостная мысль моя летела быстрей, придавленного тяжестью тела, душа моя воспарила, сбросив оковы ожидания. Теперь я точно знал, что вырвался!

На скорости 90 миль в час самолет уже поднялся в воздух. Удивительно! Скорость отрыва у американского самолета раза в полтора ниже, чем у немецкого. Значит, и посадка обещает быть комфортной. Не то что на немецком истребителе, когда на полосу заходишь как сумасшедший. (Зато в бою скорость - самое главное.)

После набора минимально необходимой высоты, самолеты группы легли на правое крыло, совершая разворот на 75 градусов, и, взяв нужный курс, пошли на цель. Я же, как и задумал, отклонился влево и стал удалятся от группы все дальше и дальше. Технически сделать это было просто, но в душе пришлось порвать какие-то болью отозвавшиеся нити. Тяжело это - отбиться от стаи и уйти в свой собственный полет!

Я огляделся по сторонам. Против обыкновения, меня сопровождали целых два истребителя. А на поле я этого и не заметил. В прочем, до того ли мне было. На старте мысли мои занимали совсем другие проблемы. Зловещий эскорт, подумал я. Интересно, чем вызвана столь чрезмерная опека. Ну да ладно, как-нибудь мы от него избавимся.

Мы прошли береговую линию, миновали линию противовоздушной обороны. Под крыльями неторопливо проползали свинцово-синие воды Английского канала. Пролив Па-де-Кале, разделяющий Англию от Франции, в узкой своей части имеет ширину 30 километров. Самый тихоходный "Юнкерс-87" покрывает это расстояние за 8 минут. Но если лететь от Гастингса, расстояние увеличивается более чем вдвое.

На своем истребителе я долетел бы за 10-15 минут. На этой каракатице я буду ползти чуть дольше. Прибавим сюда несколько минут на поиски аэродрома... Значит, минут этак через двадцать пять я буду дома. Дома? Господи! Сделай так, как я предполагаю... Верни меня обратно!

На правах командира звена я связался со своими ведомыми по рации и отдал распоряжение: "Спасибо, ребята, за сопровождение. Объявляю отбой. Можете возвращаться". - "Это желтый два, - ответили мне. - Вас понял, отбой". Сейчас же ответил другой: "Это желтый три. Понял. Отбой".

Я посмотрел по сторонам. Покачиваясь вверх-вниз, они летели рядом, держа строй, по левому и правому борту от меня, отстав на полкорпуса. Они и не думали выполнять указание. Я повторил попытку вразумить их. Результат был тот же. Ну как знаете, решил я, выключая связь. Я не стал делать маневров отрыва и прочих глупостей, решил спокойно продолжать полет в выбранном мною направлении на запад. Я не опасался, что они меня собьют при попытке сесть на вражескую территорию. (Если только они не получили специального задания относительно меня.) Скорее, я опасался за них. Летя со мной, они сильно рисковали. Я честно отсылал их домой, но они не послушались. Тем хуже для них.

Моя уверенность в их лояльности по отношению ко мне базировалась на опыте. Летая с Людвигом, еще тогда плохо его зная, или с другими ведомыми, я, забавы ради, иногда выискивал и расстреливал поезда. Причем, делал это на своей территории. Поезда были немецкими. Было интересно гоняться за маленькими паровозиками. Отчаянно дымя своими трубами, они шустро тащили за собой вагончики, цистерны с горючим и платформы, на которых стояли танки, укрытые брезентом. Все это игрушечное хозяйство от ударов моих пулеметов и пушек хорошо горело, взрывалось, переворачивалось. Упавшие с платформ танки, валялись кверху гусеницами. Мой ведомый равнодушно следовал за мной, не вмешиваясь в мои действия, хотя я бил своих. Таких тонкостей поведения, как патриотические чувства ведомого, программа игры не предусматривала. Но все имело предел. Когда я зеленым пилотом, только-только учился летать и стрелять, и, никак не попадая в чужой истребитель, решил потренироваться на своих, которые летели спокойно, никуда не сворачивали и довольно близко - меня постигла быстрая кара.

Бесстрашно вползая в мой прицел, они как бы провоцировали меня открыть по ним огонь. Соблазн был очень велик, и однажды я нажал гашетку пулемета. За одно решил проверить их реакцию. Предательски обстрелянный летчик завопил в эфире, предупреждая меня, что я ошибся. Чувствуя себя не в своей тарелке, я превозмог смущение и ударил снова. Тогда они, те, кто летели впереди, развернулись, разлетелись веером и, зайдя сзади, в один момент сбили меня.

Я уже признался, что даже в игре, стреляя по своим, чувствуешь себя довольно паршиво. Тебя гложет чувство вины. Это работает заложенная в тебя программа лояльного отношения к своим. Ведь я, в конце концов, не преступник. Вот если бы мы чувствовали то же самое, стреляя по чужим. Не было бы войн.

Ладно, кончаю болтологию, перехожу к делу. Мы подлетали к берегам Нормандии. Я в последний раз попытался вразумить своих ведомых. Хорошо видимый в своей стеклянной кабине, я помахал им рукой и большим пальцем показал назад: возвращайтесь! Их головы в мягких черных шлемах не шевельнулись. Упрямо они продолжали смотреть и лететь только вперед. В них работала программа сопровождения, и они были ее рабами. Ну и черт с вами!

Я уже вижу аэродром в двадцати градусах справа. Сбрасываю газ, иду на малых оборотах, помаленьку гася скорость, маневрирую, чтобы точно выйти на полосу без отклонения. Скорость быстро падает, даже закрылки выпускать не надо. Машина на низкой скорости ведет себя блестяще: ни рысканий, ни раскачки. Посадка, действительно, комфортная, без нервов. Чувствую, что спокойно дотяну до полосы, не прибавляя газа. Наоборот, сбрасываю его до минимума. Выпускаю шасси, слышу, как запела работающая гидравлика, колеса заняли рабочее положение. Иду на полосу под углом в тридцать градусов, легко иду, плавно. 50 метров, 30. Тяну ручку на себя, поднимая нос. 10 метров! Вдруг по нам открывают перекрестный огонь аэродромные средства ПВО. Трассирующие строчки прошивают воздух над полем. Огонь этот для меня почему-то явился полной неожиданностью. Конечно, ведь я шел на СВОЙ аэродром! Вот только забыл, что лечу-то я на ЧУЖОМ самолете. Стереотип мышления. Едва не стоивший мне жизни. Касание! Самолет бежит по дорожке, и хрен вы меня возьмете, у вас есть воздушные цели. Меня не сбили только потому, что немцы не ожидали от англичан такой наглости. Чтобы среди бела дня садиться на вражеский аэродром! Потому я и успел прорваться. Моим ведомым повезло меньше. Они не собирались совершать посадку, но, сопровождая меня, вышли на бреющий полет. Одного подбили сразу. Находясь буквально в десятке метрах от земли, он все-таки успел выпустить шасси и сразу сел, покатил по полю, дымя мотором. Другого, летевшего чуть выше, подбили мгновением позже. Он вспыхнул, как спичка, и воткнулся носом в землю за кромкой летного поля. Летчик умер мгновенно, не успев ни сесть, ни выпрыгнуть с парашютом.

Болью сжалось мое сердце. Еще один парень погиб из-за меня! Опять какие-нибудь Джейн и Алиса обольются слезами. Утешало, что второй пилот остался в живых. О том, что его ждет концлагерь, я старался не думать. Главное, мы выжили! Выключаю мотор, на остатках хода, по привычке, выруливаю к ангару, освобождая полосу. Смотрю на показатель скорости - 13, 10... Сейчас это произойдет!!! Или... НЕ произойдет... Оглядываю небо. Никаких изменений. Сердце остановилось. Еще немного и я задохнусь!.. И вот - Господи помоги! - белый свет померк, и все погрузилось во тьму. Игра закончилась.


11


Долго и безуспешно я пытался отойти от стены. Она была мягкой и пахла синтетикой. Я даже руками отталкивался - ничего не помогало. Наконец до меня дошло, что это не стена. Я стянул с головы шлем, который из мягкого летного превратился в тяжелый и жесткий, наподобие мотоциклетного, полностью закрывающего глаза, - и чуть не ослеп от яркого света. Я лежал на полу, отбросив тапочки. Мое любимое мягкое вращающееся кресло отъехало в другой конец комнаты. Как я из него выпал, ума не приложу, наверное, когда дергался, испытывая страдания в виртуальном мире. Мне было жутко как плохо. Меня колотила дрожь. Вряд ли я замерз, лежа на полу, пол у меня деревянный, а сверху - палас, и на улице тепло. Но меня трясло, как от холода, а пот катил градом. И со зрением творилось что-то неладное. Реальность дрожала, искажаясь и дробясь, как отражение в потревоженной воде. Наверное, возвратившаяся душа укладывалась в теле на старое место да все никак не могла улечься. Видно, ей здорово досталось. На четвереньках я дополз до дивана и рухнул на него, аж пружины взвизгнули. Мой старинный дедовский диван не любил такого фамильярного к себе отношения.

Постепенно зрение более или менее восстановилось. Часы на стене показывали полдень. Я умудрился сделать логический вывод в том смысле, что часы назад идти не могут, значит, сейчас полдень другого дня. Какого числа? - это был большой вопрос. За компьютер я сел работать часов в пять вечера, в 20 часов решил поиграть, когда вырубился, не знаю, но сейчас полдень... Выходит, что в виртуальном мире я провел часов 15-16. Это по времени нашего мира. А по времени того мира?.. Я прожил там два с половиной месяца! Сколько же это будет в соотношении... Три дня за час? Нет, мозги у меня сейчас не работали. Я только понял, что сознание мое подвергалось чудовищной компрессии времени. Вот причина моего недомогания! Я прохожу сейчас временную декомпрессию! Декомпрессия времени, как и любая декомпрессия похожа на своеобразный замедленный взрыв, от которого кровь вскипает в жилах. И отголоски этого взрыва все еще грохочут в моей бедной голове. Похоже на состояние, которое у профессиональных наркоманов называется мерзким словечком - отходняк. Конечно, я табуретки не грыз, но мой отходняк был не менее мучительным. Меня колотило и ломало, и острые невидимые когти рвали мою плоть.

Спустя какое-то время ломка пошла на убыль. Но еще раза два я на карачках бегал в туалет и, сунув голову в унитаз, блевал дальше, чем видел. Видел же я в это время не далее кончика собственного носа. Потом я согрел чайник и, отбивая чечетку зубами о край чашки, выпил горячего крепкого чая. Колотун отпустил меня, и я испытал блаженное чувство расслабленности, точно деревяшка, плывущая по воле волн. Когда мне стало определенно лучше, я вернулся в комнату, подтянул кресло к столу и сел за компьютер. Он все еще работал, экран монитора светился, показывая заставку игры "Воздушная война в Европе". Из динамиков негромко лилась бравурная мелодия. Я щелкнул "EXIT", вышел на "рабочий стол". Сделал я это машинально. Когда спохватился, было поздно. Бездушная дробилка уже включилась. Паралич запоздалых сожалений сковал меня, и так сидел я пока уничтожался виртуальный мир, временно записанный на винчестере. Когда возня и скрежетание в "башне" прекратилась и наступила МЕРТВАЯ тишина, нарушаемая лишь гулом работающего вентилятора охлаждения, и погас зловещий красный огонек на лицевой панели - я достал из СD-RОМа CD-диск. Я держал в руке мир Джейн, сверкавший всеми цветами радуги, но богом себя не чувствовал. Чувствовал я себя преступником, уничтожившим все следы своих преступлений. И еще... Нет, лучше вам не знать, что ощущал я в те минуты.

Я вложил диск в плоскую пластмассовую коробочку, вырубил компьютер, коробку поставил на полку, рядом с другими мирами. Виртуальный шлем, вонявший жженой изоляцией, я водрузил на центральную опорную "ногу" мольберта, стоявшего у стены за моим компьютерным столом. Мольберт стал походить на огородное пугало.

Несмотря на душевную боль, я все-таки испытывал несказанную радость, от того, что вырвался из электронного мирка, как из дурного, кошмарного сна и снова нахожусь в своей полупустой комнате, где мне все мило и знакомо.

Я вышел на балкон покурить и хлебнуть свежего воздуха Большого мира. Мир мой кипел жизнью. Птицы заливались веселыми трелями, мокрые тротуары дымились под жаркими лучами солнца. Промытое дождем небо было каким-то особенно синим и глубоким. Воздух был сладок от переполнявшего его озона. Вдали над лесом медленно проплывало некое тело, похожее на неопознанный летающий объект. Зрение мое еще не полностью восстановилось, поэтому мне мерещилось, будто летящее тело проделывает не совсем обычные эволюции в воздухе. То ли воздушный поток играл с ним, то ли тело играло с воздушным потоком. Впрочем, возможно, это был самолет, совершающий вираж, перед тем как пойти на посадку в Большое Савино. Покурив, я почувствовал зверский голод.

Дома никакой жратвы не было, и я пошел в магазин. Шагая по тротуару в потоке прохожих, я вглядывался в их лица и решительно не мог найти никакого различие с теми людьми, из мира которых я недавно вернулся. "Что наша жизнь?.." - подумал я. Ответить себе на свой же вопрос мне помешал какой-то нерасторопный гражданин. Он, как и я, замечтался, разинул хлебало, неудивительно, что мы столкнулись. Мы отскочили друг от друга, как два резиновых мяча. Я устоял на ногах, а гражданин свалился и угодил в лужу. Было очень смешно, но я совладал с животными чувствами, извинился и предложил помощь. Гражданин отказался принять мою протянутую руку. Выбравшись из лужи, он пошел дальше, оставляя за собой мокрые следы. Удаляясь, он бросил через плечо злобную фразу, смысл которой дошел до меня с опозданием.

Я остановился, как громом пораженный. Тот человек сказал: "ВИРТУАЛ ПРОКЛЯТЫЙ!"


============ THE END ============


Сентябрь 1999 г.