# Театрал

Михаил Вячеславович Каратаев

Девятиклассник Ваня Щеглов не любил театр, пока не стал участником забавного инцидента на одном из спектаклей.

Девятиклассник Щеглов никогда не слыл заядлым театралом...

Обычно быт его занимали либо прогулки с такими же праздными товарищами, как и он сам, либо заковавшие его график в кандалы компьютерные игры, в коих он жил больше, чем в жизни. Мальчик мечтал стать геймером - ведь кто в наше время откажется от платы за безделье, - и так упорно и аскетично шёл к своей мечте, что порой даже забывал про пищу и сон (в высших целях, как заявлял он).

Предоставленный сам себе, Щеглов наслаждался юностью. Не было на свете никого счастливее Щеглова с его немытыми, почти чёрствыми волосами, усыпанным прыщами лицом и вечно мутными очками, которые он никогда не протирал. Сквозь толстые линзы периодически пробивался чопорный, устремлённый вдаль взгляд, в котором не читалось ровным счëтом ничего; стеклянные глаза Вани точно были зеркалом его души, ведь они были соразмерно пусты. Жизнь мальчика протекала подобно музыкальному мотиву - в соответствии с человеческой гармонией, чему он был... (Надобно бы сказать "несметно рад", да только сам он оценки своей судьбе не давал никогда за ненадобностью)

Хвала тому мудрому ветру, который однажды надул в голову матери Щеглова Алевтине Альбертовне, за то, что та решила впервые проявить меры законного принуждения и отправить своего крамольного сына в театр. Услышав эту новость, Ваня стоял, как громом поражëнный, словно осуждëнный преступник на допросе, насупившись и готовясь вступить в конфронтацию с сотрудником полиции. После нескольких минут жарких споров и угрозы лишения нарушителя привилегированного права (на пользование компьютером, очевидно) Щеглов сдал позиции и предпочёл примириться с волей буквы закона. Несмотря на то, что у матери уже откуда-то были припасены билеты на завтрашнее число, приготовления шли долго, и в основном приготовления моральные. Заставить современного мальчишку пойти в театр равносильно помещению рыбки-гуппи под палящую лампу - и то, и другое может привести к гибели. К счастью, стремление Вани отстоять свою независимость оказалось сильнее физиологического аспекта, и на следующий день выдвинулся он в дальний поход.

Алевтина Альбертовна была непреклонна и гордо рассекала столичные улочки носами сияющих туфель, яростно приминающих бывшую когда-то на месте асфальта траву, не выдержавшую силу давления катков. Ваня шёл рядом, понурый. За все путешествие не проронил он ни единого слова, лелея в мыслях одну лишь свою сокровенную мечту - "пикнуть нужного перса и затащить катку". Это желание было настолько сильным, что он был готов, наверное, даже убить за него..! В игре, разумеется. Автобус довёз унылых пассажиров до пункта их назначения и бросил на произвол судьбы в октябрьской тьме, помчавшись обратно в свой безумный общественно-транспортный цикл.

Хоть билеты и были куплены заранее чьей-то невидимой рукой, расположение указанных в них мест было весьма плачевным: матери нужно было уйти в толкучий партер, а сыну предстояло отправиться на верхотуру балкона - его сиденье находилось прямо рядом с гигантской свисающей с потолка люстрой, так и норовящей упасть и покончить со всей пошлостью бренного мира сего, но, к сожалению, вовремя осознающей, что хитрый мастеровой приделал её на чересчур крепкие саморезы.

- Только не балуйся, - произнесла Алевтина Альбертовна, прежде чем выпустить птенца из гнезда. - Досмотрим - и домой.

Отсутствие сказуемого в последнем произнесëнном предложении воодушевило спешившего поскорее покинуть ещё не начавшийся спектакль Ваню. Он был так счастлив не столько тому, что знал, что его пребывание в стенах театра не вечно, сколько осознанию наличия выхода из ситуации: его верный друг телефон. Подобный старшему брату компьютеру, был он невероятно практичен и юрок, совсем как маленькая белка. Пользоваться им удобно и просто, мозг не поломаешь, самое главное - палец не сломать. Щеглов знал, что как только прозвучат три трагичных звонка и зал окутает кровожадная тьма, он мигом вытащит из кармана своего дружка и начнёт яростно им пользоваться на радость клиповому мышлению и мелкой моторике. Мысль о возможности поиграть даже в столь сковывающей для геймера обстановке будоражила мальчика и вселяла в него уверенность в завтрашнем дне.

- Телефон отдашь мне! - звонко обрубила мать. - Тебе он всë равно не понадобится, в театре им пользоваться нельзя.

Второй раз поразило школьника метафорическим громом. Все его столь возвышенные и достойные лиры Орфея мечты пошли прахом: Ваня был убит. Мать, подобно беспощадному палачу, только что лишила его самого ценного в его жизни и осталась довольна собой. Как же обижен был наш герой, как оскорблëн бесчинным фатумом, как снег, свалившимся на голову! Он был вне себя от ярости! - но, не в силах противостоять всë той же букве закона, Щеглов отправился наверх. Сел - и заскучал.

- Это будут самые скучные три часа в моей жизни... - последняя мысль промелькнула в его пустой голове и испарилась, уступив место зияющей тьме.

Спектакль начался, и зрительный зал затих. На сцену попеременно выходили то гусары в нелепых и смешных одеждах, то драгуны со ржавыми эполетами, то озарённый светом прожектора император, при виде которого все недостойные падали на пол и кланялись. Он отдавал приказы подчинённым, которые те беспрекословно выполняли, бегая по сцене и с отторжением произнося заранее заученный и отложившийся в памяти текст. Для них это была работа - деньги, приносящие хлеб. Их ремесло - притворяться, и притворяются они на "ура". Толпа охает и ахает, зрители гогочут в смешные моменты действия и плачут в трагичные, даже дети, оторванные от материнской груди, время от времени тихо повизгивают - это ли не эмоции?

Высшая награда для всех этих императоров, гусаров и драгунов - аплодисменты. Удары одной ладони о другую, сопровождаемые гулом восторженных голосов людей, олицетворяют истинную оценку происходящего. Любой актёр, выходящий на прощальный поклон, будет рад парочке даже самых негромких, жидких оваций, ведь что, кроме них, в лучшей мере может доказать, что все эти долгие часы он выплëвывал свои реплики из-под усов не зря: он творил искусство, получившее отклик у масс, а значит заслужил любовь публики и рюмочку спиртного на выходных.

Но как же зрители, вся эта отара разночинных джентльменов и леди, дяденек и тëтенек в деловых костюмах, понимают, когда им хлопать, дабы ублажить ушные перепонки исполнителей ролей, а когда смирно молчать, дожидаясь антракта? Как толпа может единовременно выполнять одно и то же действие столь организованно, чтобы оно не привело к дебошу? Ответ прост - под воздействием одного. Любые рукоплескания всегда имеют свой эпицентр: какой-то чудак вдруг ни с того ни с сего решает выразить своё отношение к происходящему на сцене жестом щедрой души - и так рождаются аплодисменты. Цепная реакция, подобно атомной, разносит звуки шлепков по залу: каждый считает своим долгом поддержать того первого выскочку и продолжить его дело, в свою очередь передав его потомкам. Со временем стук сухих ручек становится настолько невыносимо притягательным и патетическим, что вызывает некое чувство патриотизма у оставшихся равнодушными - и они тоже встают и продлевают овациям жизнь бурным тремоло литавр. Вскоре ходуном ходит всë: стены, актëры с их смешными костюмами, тоскливо лицезревший пьесу режиссёр в амфитеатре, строптивая люстра, норовящая заглушить толпу, и, казалось бы, весь мир содрогается в минуту общего восторга народа.

Ваня всегда присоединялся к торжеству в самую последнюю очередь. Прежде чем поддержать аплодисменты, он извечно смерял своим пустым взглядом воодушевлëнный люд и недоумевал: "чë это они все хлопают? Интересно им что ли?" Плеск его рук, хоть и был произведён явно не по доброй воле, был звонкой ре первой октавы, дополняющей театральную рукавную сонату и совершенно не звучащей отдельно от неё.

После пары залпов аплодисментов Щеглов подумал: "а что, если я хочу хлопать сейчас, а не потом? Какая вообще разница, когда это делать, если толку всë равно нет?" Недолго думая, мальчик начал яростно колотить в ладоши, стараясь привлечь как можно больше внимания к своей особе - ради шутки, само собой. Он не рассчитывал на успех, его желание провести эксперимент было удовлетворено одним этим выступлением, коим он остался доволен. Но каково же было его удивление, когда люди - все эти взрослые дяденьки и тëтеньки с их фраками, брюками и платьями, вдруг ни с того ни с сего поддержали его юмореску и разнесли по залу бурную волну оваций, сопровождаемых восторженным гвалтом, местами переходящим в свист. Невольно для себя, Щеглов стал тем самым эпицентром, породившим рукоплескательную бурю - толпа не просто смиренно прислушалась к нему, но и осталась довольна этим своим решением, поставив вступивших в диалог господ-актеров, не ожидавших похвалы своему творчеству именно в этом месте, в неудобное положение. Один из них (исполнитель роли императора) подбежал к другому (драгуну) за кулисой и шепнул на ухо:

- Ай да Семён Владимирович! Так вжился в роль, что мама не горюй! Небось, Шишкин премию потом выпишет! Ну, Семён, ну, молодец! Кто ж тебя поймëт, актëрище!

На что драгун робко отвечал:

- Да я, то есть, даже не хотел...

Зал потонул в аплодисментах; дамы визжали, господа топали ногами и дули в усы, режиссёр в амфитеатре, довольный своей работой, блистал от восхищения - все были счастливы. Даже сами актëры, опешив от внезапного успеха, тут же бросили свои мгновенно потерявшие смысл действия и явления и пустились хлопать в такт, стирая руки в порошок. Толпа смеялась, веселилась и пьянела от всеобщей атмосферы тупой преданности единому идеалу - хлопкам. Ничего не было в тот момент в театре, кроме хлопков: хлопки декламировали со сцены, хлопки сидели в зале, хлопки мыли полы в буфете и сидели за стойкой в гардеробе, хлопки хлопали, хлопки хлопотали, хлопки, хлопки, хлопки...

И только один человек во всëм этом безумии не давал волю ладоням - Ваня Щеглов. Испугавшись столь бурной реакции на свой невинный розыгрыш, он мигом одумался и остановился, и первое время сидел в преддверии наказания, крепко вцепившись в кресло, думая, что к нему вот-вот подойдёт капельдинер и ка-а-ак треснет по рукам! Но этого не происходило: люди аплодировали и были счастливы своим аплодисментам. Посчастливел и Ваня. В нём что-то изменилось: пропали прежние робость с сестрицею скукою и братом унынием; на смену им пришли жадность и жажда власти. Мальчик больше не дрожал от ужаса и не стеснялся содеянного; напротив, - он гордился этим. Гордился тем, что именно он дал стаду импульс и побудил его к благому действию, заставил кучку трудяг, сидящих без дела, обрести работу - можно сказать, даже помог им, направил их хиреющую зря энергию в нужное русло. Даже взгляд его изменился: сквозь мутные очки на мгновение промелькнула яркая искра, со временем разгоревшаяся в полноценное пламя, уже не угасавшее. Осознав весь героизм своего подвига, Ваня претенциозно наблюдал за его последствиями с высоты птичьего полëта и торжествовал в душе.

- Нет, я теперь не просто Ваня Щеглов: я же Великий, Величайший! Они слушаются меня, они все подвластны моей воле! С этих пор Я больше не собираюсь пресмыкаться перед мамой и её жалкими прихотями! Никто Мне не указ! Закон с этих пор составляю Я и только Я: до государственных дел не допущу никого! А тот, кто осмелится перечить Величайшему, будет немедленно казнён, а после чего повешен на городской площади на потеху зевакам! Мы заново отстроим города, покрыв все дома белоснежными баннерами с Моим лицом! Мы отловим всех инакомыслящих и заставим их работать в карьерах на благо нашей общей цели - почитания Моего величия и благоговения перед ним!

Все эти мысли так быстро проносились в голове Вани, что он сам не успевал следить за ходом их протекания. В те роковые секунды он подумал о многом, разнообразные вещи наполнили его извечно пустую голову, но главными из них точно были две: первая: что компьютер теперь навеки в его пользовании, и вторая: теперь он будет намного чаще посещать театр!